В-а-у-у…

Я подскочила, ещё не вполне понимая, в какой реальности нахожусь. Звук был далёким, резким и тревожным. Сигнал охотничьего рога, знакомого мне только по историческим фильмам, в которых какие-нибудь знатные рыцари выезжали на охоту.

Просторная комната, чистая и светлая, с окнами на двух стенах. Ветка мандаринового дерева прошелестела уже осенними листьями по стеклу. Деревня за окном спала темно и совершенно беззвучно.

Пробуждение было слишком резким, чтобы сразу мыслить здраво. Только через минуту вспомнила, что я в Аштараке, успокоилась и снова собралась заснуть. Но всё тот же резкий вскрик опять донёсся с вершины. Вслед за ним пронзительно завыли шакалы, прятавшиеся в густых лесах, покрывавших эти горы, и сразу странно запели петухи — почти без паузы, но в порядке очерёдности.

«Почему петухи закричали задом наперёд?», — успела глупо подумать я, снова проваливаясь в тяжёлый сон.

Потому что сразу после этого переполоха наступила обволакивающая негой тишина.

— Ты слышала, как странно ночью кричали петухи? — спросила я Тею, намазывая масло на хрустящую корочку.

— Петухи не кричат по ночам, — как-то даже стесняясь таких очевидных вещей, ответила она.

Тея — девушка не просто научных, а энциклопедических знаний, так что сразу последовало уточнение:

— И они всегда кричат в строго определённое время. Первый крик — в предрассветную рань, второй — перед зарёй. Третий — когда уже рассвело. Все дело в звезде Канопус.

— В чём? — меня озадачила изящная непредсказуемость Теиной мысли.

— Когда люди попытались связать петушиный крик с определённым расположением звёзд на небе, то выяснилось, что петухи даже в беспросветно тёмном курятнике кричат, когда Канопус встаёт над горизонтом. Это самая яркая звезда в созвездии Киля. И вообще вторая по яркости после Сириуса. Именно на неё ориентировалась американская автоматическая станция, когда летела к Марсу. В древности скопление Киля было лишь частью огромного созвездия Корабль Арго.

— А сейчас?

— Сейчас Арго в том виде уже не существует. Распался на четыре отдельных созвездия. Киль — одно из них. Так вот, «вторые петухи» кукарекают в те минуты, когда Канопус уходит с небосклона. Причём в наших широтах эту звезду не видно.

— А где её видно? — заинтересовалась я.

Тея задумалась только на секунду:

— В южном полушарии. Чаще всего упоминание о Канопусе встречается в ранних египетских и индийских текстах. Кстати, Канопус — это ещё и исчезнувший город-порт в Египте. Давно. Даже Геродот упоминал о нём, как о чём-то очень древнем.

Услышав слово «Египет», я испугалась, что Тея сейчас подсядет на свою любимую тему. Она историк, причём — наследственный. И имя ей родители дали подходящее, словно догадывались, что большую часть своей жизни подруга посвятит диссертации по Древнему Египту. В отличие от меня, Тея с детства мечтала не о платьях принцессы и неземной любви, а попасть на раскопки в знаменитую «Долину царей». Это же просто невозможно остановить Тею, как только произносится кодовое слово. Египет. В ней сразу же включается непрошибаемая зануда.

— А третий раз, по-твоему мнению, когда кричат петухи? — я постаралась, чтобы голос звучал не слишком уныло.

— Это пока не выяснено. Так же остаётся тайной, каким образом петухи «видят» незримую звезду. Например, здесь, в Аштараке.

— Очень интересно, — задумалась я, — и что, никак не могут они закричать ночью? Испугавшись, например?

— Не могут, — Тея повернула ко мне своё прекрасное, хотя и немного уставшее лицо. — Тебе показалось. Это случилось, наверное, перед рассветом.

На этот раз я промолчала. Пусть будет Канопус. Что-то ещё в этой ночи, кроме обалдевших петухов, беспокоило меня, но тревога оставалась какой-то смутной, размытой, и я решила не обращать на неё внимания. Реальных поводов для напряжения и без того больше чем достаточно.

— Но в одном ты права, — вдруг задумалась Тея, — что-то странное происходило этой ночью. Я сейчас вспомнила, что проснулась ближе к утру, хотя обычно дрыхну как убитая. Но может это всего лишь перепады давления.

Я прыснула со смеху. Она, сдерживая улыбку, повернулась ко мне, стараясь говорить серьёзно:

— Вот смеёшься, а в нашем возрасте уже пора задумываться о таких вещах, как давление…

— Ти, — я продолжала смеяться, — у нас нет давления. Мы эфемерные существа, помнишь? Время не властно над нами, и у нас никогда не будет возраста.

— Не издевайся, и не кощунствуй, — Тея бросила в меня скомканной салфеткой. — Не девочка уже, поди, чтобы так легкомысленно говорить о возрасте.

— Ага. Только с придыханием, — я бросила салфетку обратно, но не попала.

Тем не менее Тея театрально схватилась за поясницу и охнула.

— Прекрати, — я внезапно испугалась. — Нам нет ещё и тридцати. У нас всё впереди.

Подруга, зеркальное отражение моих лет, не имела права даже в шутку хвататься за поясницу, стонать и болеть. Если бы могла, я бы запретила ей и взрослеть тоже. За время, что Теи не было рядом, в уголках её таких знакомых глаз уже прорезались две морщины. Едва заметные, но всё же…

Мы не виделись несколько лет. Как-то неожиданно обе вышли замуж, разъехались и долгое время занимались устройством настоящей взрослой жизни, в которую вдруг попали. Теина взрослая жизнь в виде Алекса в данный момент пребывала на работе, а моя…

Рано или поздно придётся признать, что моя жизнь дала трещину. Иначе зачем бы я внезапно ввалилась позавчера ночью к Тее и Алексу? Люди, у которых все в порядке, так не поступают. Они договариваются заблаговременно и приезжают в гости с мужем, кучей детей и вещей на все случаи жизни. Иногда они привозят с собой ещё и любимую собаку. Но последнее — это если личная жизнь удалась без всяких сомнений. У них есть билеты на обратную дорогу, и все чётко знают, когда придёт пора душевно прощаться.

Я же просто приехала. С билетом в одну сторону. Пока автобус петлял по ночному серпантину, меня немного укачало (или даже не немного), и я не успела толком ничего рассмотреть. Только ощутить, что оказалась на краю света (или в самом его центре, это зависит от точки зрения).

Сюда мои друзья переехали совсем недавно из большого города, где было множество заводов, торговых центров и веток метро. Поменяли его на горный воздух, фруктовые деревья и отсутствие суеты. Видимо, у всех наступает момент, когда хочется тепла и тишины.

Я сутки отсыпалась после дороги, а теперь сидела на утренней кухне. Горячий ароматный кофе, свежий хлеб и деревенское масло казались незаслуженной наградой за бегство. И всё же правило «маленьких шагов» прекрасно. Быть счастливой от того, что имеешь в данный момент. Всегда есть, чему порадоваться.

— Помнишь, как мы строили шалаши за сараями? — вдруг спросила я.

Тея поняла с полуслова. Это одно из самых замечательных преимуществ друзей детства. Им не нужно долго объяснять, почему резко перескакиваешь с одной темы на другую. Так как мысли у вас текут в одном направлении, и любую из них можно внезапно вытащить за хвост на свет божий, попав в момент, когда друг детства думает о том же самом.

— Мы хотели построить за этими ветхими сараями целый город и населить его воображаемым народом. Ещё спорили, как он будет называться, — вспомнила Тея. — Так ни к чему и не пришли. Город остался безымянным.

— И мы выдохлись на втором шалаше, — засмеялась я. — Получился город полутора домов. Будь ты тогда такая же умная, как сейчас, мы могли бы назвать его Канопусом. По-моему, замечательное имя для города. Сказочное.

— Нет, милая, — улыбнулась Тея. — Сказки — это твоё. Я предпочитаю научные факты, подкреплённые опытным путём. Для меня Канопус вовсе не полтора шалаша за сараями на нашем старом дворе, а древний город в западной дельте Нила. До основания Александрии являлся главным центром торговли египтян с греками. Сейчас на его месте расположен Абукир — восточный пригород Александрии. Археологи предполагают, что большая часть древнего Канопуса была затоплена морем и лежит примерно в двух километрах к востоку от нынешней гавани. Так что, милая моя, только факты. Никаких фантазий и домыслов.

На мгновение я затихла, переваривая новое чудесное название. Абукир… Но тут же столкнулась с насмешливым взглядом подруги, которая, казалась, видела насквозь, как я пытаюсь новое название пристроить к какой-нибудь необыкновенной истории. Научная Тея всегда подсмеивалась над фантазиями. Она считала, что я не хочу уходить из детства. Застряла в чудесном времени, как Алиса в кроличьей норе, и не собираюсь выбраться. Живу в своих придуманных мирах.

Я не спорю. В конце концов, доля истины в этом есть. При любой проблеме я верю: случится какое-то чудо. Оно и спасёт от неприятностей, в которые с настойчивостью, достойной лучшего применения, сама же и влипаю из-за неуёмной тяги к чему-нибудь необычному. Только редко необычное оказывается прекрасным дворцом в волшебной стране. Чаще всего судьба приводит меня в заросли колючек.

Не действую и решаю, а верю. Может, поэтому я пишу сказки для детей? О добрых Подушечках и капризных Иголочках. О гордых принцессах и самоотверженных принцах. О таинственных городах и невероятных полётах в небесах. Мы с детьми вместе ждём добрых волшебников. Крестных фей с палочками-выручалочками, старых бородачей, закутанных в плащи-невидимки, восточных чернооких Алладинов на коврах-самолётах.

Но что-то явно идёт не так. Большинство тщательно выстроенных волшебностей так и остаётся только в папке «Мои документы». Образно говоря, мой ноутбук — это кладбище сказок.

— Лиза, милая, только не это! — Тея посмотрела на меня с гротескной тревогой. — Умоляю, никаких приключений принцессы Иголочки в Абукире!

— И чем тебе моя прекрасная Иголочка не угодила?

Меня раскусили. Это было немного обидно.

— Иначе я буду чувствовать себя предателем, сдавшим прекрасный город нашествию дурацких сказочных героев. Наука мне этого не простит.

— А если ты будешь подвергать своему искромётному сарказму моих прекрасных героев и называть их дурацкими, тебе этого не простит литература.

— Ну-ну, — Тея поджала губы и замолчала в знак уважения к литературе.

Но весь её вид говорил: она сомневается в моей причастности к чему-то действительно великому. Тому, что имеет право не прощать.

Ба-бах!

Дикий грохот откуда-то сверху. Животный ужас заставил съёжиться, я машинально закрыла голову руками и присела, а Тея метнулась по лестнице наверх. Через секунду послышались её весёлые ругательства:

— Арм, твою ж кошачью мать…

А ещё через секунду она появилась с большой торбой в руках.

— Коты уронили шкатулку с иголками и ножницами, — смеясь, доложила она.

И тут же осеклась, увидев моё бледное лицо в испарине.

— Лиз, ты чего? — испуганно спросила она.

Я проглотила уже такой привычный, невидимый комок и с трудом пропихнула слова через сжатое спазмом горло:

— Нервы…

Глубоко вдохнула и выдохнула, как меня научил один мой знакомый букинист, и повторила:

— Реакция на шум, только и всего.

Тея внимательно посмотрела на меня. Подруга была великолепной жилеткой для всех желающих поплакать. Это повелось ещё с «доисторических», «доаштараковских» времён. И не успели они с Алексом переехать в деревню Аштарак, как толпы страждущих поддержки и утешения ломанулись на самолёты и паровозы, чтобы добраться и получить свою порцию жизненной энергии. Может, у неё самой и появлялись какие-то проблемы, только об этом никто не догадывался. Такая она была всегда — ровная, ироничная, участливая. Я понимала, что долго не смогу водить её за нос. Хотя попытаться стоило.

— Почему ты так неадекватно реагируешь на простой шум? Раньше ты вполне комфортно чувствовала себя в нашем балагане.

Признаться сейчас о случившемся — значило прекратить это чудесное утро. Не болтать беззаботно ни о чём, поддразнивая друг друга, а долго и утомительно решать, что делать и как быть дальше. Я ещё не готова была признать, что потерпела крах, и теперь требовались гигантские усилия, чтобы как-то выправить давший крен курс моего корабля. Конечно, всё решу, но чуть позже. Чуть позже.

— Просто устала, нервы расшатались.

Я подошла к окну, где в неразберихе зелёных мясистых листьев яркими пятнами мелькали маленькие шарики мандаринов. Мандариновое дерево было совершенно не похоже на новогоднюю ёлку. Но лучи ещё тёплого солнца искрами прыгали по пышной зелени, и сердце вдруг неистово захотело праздника и сюрпризов.

Тея сдула сбившуюся на глаза чёлку:

— Две недели назад заезжала Хана. Ты не представляешь, какое она ходячее сборище фобий. Боится собак, коров, хулиганов, высоты, пауков… И я ей сказала: «Может, ты не боишься на самом деле, а просто привыкла бояться?». Она подумала, и поняла, что часть страхов действительно живёт в ней по инерции. Может, и ты просто привыкла тревожиться?

Я упрямо произнесла.

— Нет, не привыкла.

И бросила тихий взгляд на свои руки. Только я знала, что на предплечьях, под мягким, уютным свитером дозревали, наливаясь жёлтым, большие синяки. И ещё знал он. Мой муж.

В моём муже жили демоны.

«Бред ревности, отягощённый алкоголизмом», — так сказал знакомый психиатр. «И, очевидно, психопатия».

А другие, не очень знакомые психиатры, сказали то же самое.

Но я точно знала, что внутри моего мужа живут демоны, потому что, по крайней мере, с тремя из них была даже лично знакома.

Вообще-то, большую часть времени они спали. И всё было просто прекрасно до тех пор, пока их не начинал мучить голод. Это происходило не сразу, не вдруг. Просто тихие, спокойные будни вдруг начинали постепенно наливаться чем-то тревожным, ещё не осознанным. А потом словно из переполненной накренившейся шкатулки вдруг с ненавязчивым звоном выскальзывало то одно, то другое. Сначала — странный взгляд. Затем — жёсткие слова. А потом…

Чем дальше, тем наглее и безобразнее они себя вели.

И как мне сказать об этом Тее? Вот так взять и ляпнуть: «Привет! Оказалось, в моём муже живут демоны, погощу у вас немного, пока они не найдут мой след»

Разве я могла?

— Лиза, — потянувшись, сказал Влад. — А почему бы нам не смотаться на два дня, например, в дивный древний город? Впереди долгие выходные, мы же не хотим пролежать их на диване?

Я с обожанием посмотрела на мужа. Мы были женаты несколько месяцев, и меня всё ещё удивляло, насколько жизнь с Владом превратилась в чудесную повесть, полную замечательных путешествий и милых приключений. Судьба словно решила наградить меня за все годы одиночества и теперь восполняла волшебные мечты. Даже принцессе Иголочке не снилась такая сказочная жизнь.

— А ты не устал? — под конец рабочей недели Влад бывал очень вымотан, хотя и тщательно скрывал от меня это. — Только честно?

Он, тихо улыбаясь, покачал головой.

— А куда?

— Сюрприз, — засмеялся Влад, поднимаясь с кресла. — Я уже забронировал отель на ночь. Беги, собирайся.

— Что брать? — спросила я, прежде чем от избытка чувств полезла обниматься.

— Погода так себе, поэтому возьми тёплые вещи на два дня, мы будем много гулять.

Я просто обожала эти наши внезапные решения: куда-нибудь выехать. Словно запылившийся плед мы перетряхивали этими поездками будни. Разгадывали чужие города, как ребусы. Как будто рисовали свою карту, но наносили не улицы и достопримечательности, а истории. Иногда загадочные, иногда просто интересные, иногда — смешные.

Как-то Влад решил примерить кольцо у торговца, предлагавшего «ручную эксклюзивную работу» под стенами древнего Кремля, а оно намертво застряло на пальце. Не помогло ни обильное поливание пальца водой, ни крепкие зубы Влада, которыми он неистово вцепился в «эксклюзив», пытаясь избавиться от намертво окольцевавшего перстня. Торговец — розовощёкий парень с льняными кудрями, перехваченными головной повязкой, и в псевдорусской, но колоритной косоворотке — морщился: «Вы же уже товар обслюнявили», и кольцо пришлось купить, несмотря на то что ни мне, ни самому Владу, оно совсем не нравилось. Кольцо соскользнуло с пальца через несколько дней, когда мы уже вернулись домой, легко и непринуждённо. Даже как-то немного виновато соскользнуло. Мы заподозрили кремлёвского коробейника в мошенническом волшебстве, словно он заколдовывал «товар» на застревание, что вело к неминуемой продаже. Но кольцо осталось у нас, оно и сейчас лежало в шкатулке, как память о солнечном осеннем дне, белых в трещинах стенах небольшого Кремля и запаха земляничного мыла, которым мы безуспешно мылили палец Влада вечером в гостинице.

Так же, как осталось послевкусие неприметной кафешки, где нас волшебно накормили. Больше нигде и никогда я не испытывала такого восторга от еды, и поняла именно там, что пища телесная может быть незабываемой божественной мелодией, память о которой ты ощущаешь и через много-много лет. Что именно мы ели? Не помню. Но ощущение счастья осталось на языке.

Так же, как навсегда впечатался в память и восторг от вдруг упавшего на обочину дороги ярко-розового заката. И очень интимные моменты: обои с нежными цветами в гостиничном номере, пёстрое лоскутное покрывало и непонятный медовый запах, просачивающийся с улицы даже сквозь плотно закрытое окно. Словно эта пыльца незримо окутывала всё, и кожа Влада пахла цветочным мёдом: сначала чуть слышно, а затем, наливаясь страстью, все полнее, безоговорочней, требовательней.

Словно первые люди на Земле — Адам и Ева, — мы собирали из этих моментов наш собственный мир, и клянусь, ни с кем и никогда на нашей планете не случалось ничего подобного. По крайней мере, я думала так, и это было совершенно нормально, потому что так думают все влюблённые. А я была влюблена во Влада. Как кошка.

Середина марта была странной в этом году. Тепло солнечных дней, квасившее слежавшийся снег, резко сменялось суровыми морозами. Поэтому я сгрузила в нашу старенькую, но ещё очень бодренькую машину всё тёплое, что попалось под руку. Наполнила термос свежесваренным кофе. Пара бутербродов на случай, если в дороге прихватит резкий голод, и мы были готовы отправляться.

Выехали ещё затемно, и печальные голые мартовские берёзки на обочине шоссе не один раз сменились густым лесом, прежде чем мы добрались до сюрприза, который подготовил мне Влад. Небо, нависшее над дорогой, только к позднему утру сменило мрачную тьму на стальной серый цвет. Но наше хорошее настроение оно не портило, как и не удручало однообразие ландшафта. В такую раскисшую погоду грядущее приключение пробуждает в душе личное солнце. И Влад придумал замечательно: выбраться из унылой столицы на выходные.

Даже самые ухоженные города в марте становятся зачуханными, как беспризорники. Из-под начавшего таять снега вылезают все грехи, скрытые до поры до времени белым покрывалом. Окурки, банки, клочки разлагающейся бумаги и прочие прелести человеческой жизнедеятельности.

Серое тоскливое небо, расквашенная и снова подмёрзшая корявыми глыбами земля… Единственное, что греет душу, так это осознание того, что надежда нас не обманет, и скоро будет лето. Будет лето? Опыт прожитых лет и пробивающееся через хмарь робкое, ещё холодное солнце обещают, что будет.

В конце концов, свернув с главного шоссе, мы затряслись по сельской дороге, следуя указателю «Тленово», и минули небольшую деревушку. Когда на околице крупно замаячила стрелка «Историко-архитектурный комплекс 'Лашкино. Усадьба Менишевых», я затаила дыхание.

— Это то, о чём я думаю? — с благодарностью посмотрела на Влада.

Во все окна автомобиля вдруг разом ударило ослепительное солнце. Забитая радость тихонько начала подниматься из глубины моего существа. Муж, очень довольный собой, кивнул. И не смог удержать улыбку. Сюрприз получился.

Я выскочила из машины, как только Влад остановил авто, и оглянулась. Муж неторопливо снимал навигатор и улыбался отражением в мутных от дорожной грязи окнах:

— Да беги уже, беги! Знаю, как тебе не терпится.

Такие места для меня — сакральны. Влад и в самом понимал, как для меня это важно, и всегда старался найти в путеводителях старинные уголки, пропитанные легендами. Несмотря на то, что мои сочинения не приносили никакого существенного дохода, он поддерживал мою особенность: напитываться концентрированным волшебством. Потом эта энергетика, переработанная где-то в глубинах того, что называется мной, превращается в сказки.

Тишина. Слепящее, но холодное солнце. Я замерла у холма, на котором необычной луковкой расположился Храм Святого духа. Облачко пара от моего дыхания смешалось с невольным возгласом удивления. Лик Спасителя с западного фасада церкви взирал на меня выпуклой мозаикой рериховского взгляда, усиленный пустыми глазницами окон. Со Спасом нерукотворным хотелось говорить наедине, в пустоте и тишине. Выбитые фрагменты потрясающего геометрического оконного переплёта словно приближали небо к земле, храм не был чем-то помпезным и карающим. Он был своим, человеческим, так как познал страдание, унижение и насилие.

За спиной послышались шаги мужа.

— Он может понять человека, — сказала я Владу, кивая на это ни на что не похожее сооружение, которое одновременно напоминало и египетскую пирамиду, и буддистскую пагоду.

Влад кивнул.

— Ты знаешь, что храм так и не был освящён? — тихо спросил он, приобнимая меня за уже озябшие плечи.

Почему-то подумалось, что останки стен торчат из ослепительно белого снега надгробными плитами.

— Читала, — ответила я. — Княгиня Ольга Менишева и художники, поддерживающие идеи Лашкино, мечтали создать памятник, в котором бы имели место все религии. Не мудрено, что они нарушили каноны ортодоксальной церкви. Из-за этого храм и не был освящён.

Под ногами сразу заскрипел загородный нетронутый снег, мы поднялись на холм вместе. Смальтовая мозаика Спаса с каждым шагом становилась все уязвимей, лик расплывался, увеличиваясь и надвигаясь, накрепко заколоченное здание храма веяло запустением. Из стены выпали кирпичи, и на их месте теперь зияли дыры.

Я хотела было заглянуть в одно из выбитых окошек внутрь, но поняла: уже знаю, что увижу там. То же, что во всех заброшенных творениях рук человека. Горькую пустоту. Ветхость и убожество.

— «Русские Афины», — произнёс как-то горько Влад.

— Когда-то были, — мне тоже было ужасно жалко эту усадьбу, в которой сто лет назад кипела творческая жизнь и искрила надежда на прекрасное будущее.

«Холмы, белые берёзы, золотые кувшинки, белые лотосы, подобные чашам жизни Индии, напоминали нам о вечном пастухе Леле и Купаве, или, как бы сказал Индус, о Кришне и Гопи».

— Тут есть музей, — сказал муж. — Кажется, он у подножья холма, и называется «Теремок». Мило, да? Ты пойдёшь?

— А ты — нет? — спросила я, уже предугадывая ответ.

— Нет, — опустил глаза Влад. — Я лучше у Храма ещё немного поброжу. Тянет он меня чем-то. Хочу посмотреть, где тут могла быть усыпальница князя Менишева.

Влада почему-то всегда тянуло к погостам. Он любил бродить по Новодевичьему кладбищу, в Троице-Сергеевой лавре его влекли усыпальницы, в Новоспасском монастыре — места захоронения династии Романовых. Тащил меня от надгробия к надгробию, вслух зачитывая имена и даты, а я всегда покорно плелась за ним. Что поделать, Влада интересовала смерть, а меня — жизнь. В конце концов, утешала я себя, это две стороны одной медали под названием «сущее».

Оставив мужа искать предполагаемую усыпальницу князя Менишева, я спустилась с холма к «Теремку». Его главный фасад с наличниками, пылающими всеми цветами радуги, был виден издалека. На ставнях улыбалось солнце, неслись куда-то вдаль сказочные морские коньки, шумели завитки трав, спутанные ветром и дождём, и горделиво высилась любимый малютинский символ: жар-птица с красным гребешком.

Посетителей, как таковых, в музее не было, несмотря на многолюдие. Я поняла, что приехала какая-то комиссия, поэтому ходила по дому в синих шуршащих бахилах тихо, стараясь не мешать работающим людям. Было даже как-то стыдно за свою праздность.

— Драконы на навесе… — донёсся деловитый женский голос из толпы «проверяющих», — Откуда они? В нашем реестре навес выглядит иначе…

— Мы буквально вчера закончили реставрацию, — тихо пояснило мягкое контральто, явно принадлежащее одной из сотрудниц музея. — Сняли верхний слой, под грубой лепниной скрывались истинные фигуры. Вы сами можете увидеть, какие грандиозные.

Слово «грандиозные» прозвучало грустной насмешкой в этом зале. Обломки бывшего великолепия вызывали почти такую же грусть, как и храм с уникальной мозаикой и выбитыми стёклами. Драгоценные коллекции Менишевой были национализированы. То есть пропали. Всё, что осталось целым после варварского разграбления усадьбы, кусками и фрагментами перенесли в небольшой «Теремок». Спасённые обломки мира, так много обещавшего грядущим поколениям, но так и не принятого ими. Потомкам хотелось жрать, лениться и совокупляться. Весельем они считали разрушение «культурного наследия» и пьяные танцы на обломках великой империи.

Сиротливые фрагменты красноречиво повествовали об этой отдельно взятой трагедии. Балалайки, расписанные самим Врубелем, посуда в «русском стиле», печки с керамическими образцами, балконная дверь с медведем, цветами и рыбками, панно с изображением Садко, несущегося по воле белых птиц…

Обход небольшого помещения музея занял не более получаса. Дольше всего я задержалась перед порталом двери с Георгием Победоносцем в воинских доспехах и на белом коне. У ног героя извивался пронзённый и поверженный дракон с обиженным детским удивлением на морде. У Георгия же вид был, как и положено, победоносный.

Я вышла из музея с ощущением потери, которым очень хотелось поделиться с Владом. Думаю, он бы понял меня. Но его нигде не было.

Оглянулась на крылечко, навес над которым поддерживали витые звери, чтобы издалека оценить реставрацию. То, что дама из комиссии назвала драконами, больше напоминало саламандр. Длинные и узкие пронырливые тела, несколько пар толстеньких лапок, плоские мордочки. Крыша «Теремка» покоилась на их спинах, а по центру драконо-саламандры с двух сторон держали круглый овал, похожий на зеркало. Кажется, это были огненные существа, хотя точно утверждать я бы не стала: навес ещё не прокрасили, свежая резьба тускло отсвечивала на солнце бледно-жёлтым деревом.

Сухой морозный воздух вдруг прорезал крик. Кричали со стороны храма, но настолько глухо и издалека, что не разобрать: вопль мужской, женский или вообще — стонет птица? Я резко оглянулась, но всё тот же белый снег слепил глаза, а из приоткрытой двери музея раздавалось многоголосое бормотание.

— Спокойно, — сказала сама себе. — Если ещё больше проникнешься этим местом, то будут мерещится наяву целые мистические сцены. Оставь фантазии для своих сказок.

Я всегда себе это повторяла, когда чудилось что-то странное. Например, что в темноте кто-то стоит за занавеской. Или прячется в шкафу среди моих платьев. Как правило, вся мистика оборачивалась шуршащим пакетом, залетевшим в балконную дверь, или шелестом футболок, скользящих с прогнувшейся полки. Сейчас до меня вполне могли донестись… Например, обрывки радиопередачи.

Тем не менее Влада уже найти мне бы не помешало. Стоило вернуться к храму. Но странности ещё не закончились. Как только я сделала пару шагов к холму, за спиной чей-то шипяще-свистящий голос долго, но явно протянул:

— Беги, дево-ч-ч-ч-ка, беги. Проссс-нул-ссс-яяя. Мы его задерж-ж-жим… С-с-спасайся…

Я обернулась, но, как и следовало ожидать, никого там не было. Кто-то плотно притворил дверь «Теремка», и даже гул голосов из него иссяк. Только драконы-саламандры в тишине равнодушно смотрели мимо меня круглыми глазами, искусно вырезанными из дерева.

— Радио, — зачем-то сказала им строго. — Это было радио… Из какой-то машины. Стоянка — недалеко.

Более настойчивый глухой, протяжный стон ухнул с холма. Казалось, что земля под ногами содрогнулась. И опять — ничего. Мгновение назад казалось, что от звукового толчка храм опрокинется с горы, а теперь опять — снег, солнце, безмолвие. И как это всё нужно понимать, скажите?

Я сунулась в сумочку за мобильником, но тут же вспомнила, что Влад до сих пор не отдал мне телефон. В поисках мужа обошла несколько раз вокруг неосвящённого Храма. Вышла к машине за ворота заповедника, она оказалась наглухо закрытой. Попробовала посмотреть сквозь окна: не заснул ли он, но стёкла были мутные, и салон просматривался неважно.

Кричать здесь было как-то неудобно, и я решила подождать Влада на том, месте, где мы расстались. К этому времени продрогла и устала. Поэтому начинала уже одновременно злиться на мужа и бояться, что с ним что-либо случилось. А потом… Потом мне почему-то пришла мысль все-таки заглянуть в одно из разбитых окон храма. Я неуклюже вскарабкалась по строительному мусору, засыпавшему бетонный приступок, немного подтянулась на сразу мелко задрожавших руках.

И сразу его увидела. Влад сидел на полу в круге пыльного света, спрятав лицо в колени. Мне опять стало страшно. Во рту резко стало сухо и нечего глотать, как всегда бывает накануне беды. Я почему-то целую минуту не могла сказать ни слова, зависая в полном оцепенении на стене храма, расписанного Рерихом. В себя меня привели ломившие в плечах руки, которые тут же онемели и грозили больше не слушаться меня. Тогда я закричала прямо в немой провал окошка.

— Влад! Влад! Ты как там⁈

Удивительно, но вопреки моим опасениям, Влад тут же вскинулся, и, щурясь от солнечного луча, залившего глаза, обрадовано крикнул в ответ.

— Лиза! Лизонька!

Когда я поняла, что висеть таким образом больше не в силах, то рухнула вниз, сообразив на лету сгруппироваться, чтобы не попасть на подозрительную кучу мусора, мимо которой взбиралась наверх. Приземлилась вполне удачно и пока отряхивалась, из того же окна вывалился Влад, чуть не сбив меня с ног.

— Зачем ты полез туда? — удивлённо спросила я, убедившись, что он цел и невредим. — А главное: почему сидел там всё это время?

— Драконы, — вдруг выдохнул Влад. — Они загнали меня.

— Какие драконы?

С перекосившимся лицом он махнул рукой в сторону «Теремка».

— Те самые резные фигуры, напоминающие саламандр? — когда поняла, удивилась я.

— Они сказали, что больше ни один храм меня не примет. Место князя Менишева свободно, сказали они.

— Тело князя Менишева выбросили из усыпальницы сразу после революции, когда народ пришёл грабить усадьбу, — сказала я. — Ходят слухи, что крестьяне тайком перехоронили его где-то в лесу. Под берёзками. Влад, если на то пошло, то место князя свободно уже много десятилетий как. Сто лет, как свободно!

— Знаю. — согласно и уже немного раздражённо кивнул муж. — Всё это лишено какого-либо смысла…

— Ты заснул, Влад. Полез искать место усыпальницы и устал. Тебе приснилось.

— Приснилось? — муж посмотрел, как на внезапно спятившую. — Как вообще в таком месте можно было заснуть и как такое вообще могло присниться?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Но другого объяснения у меня нет. Ты как себя чувствуешь?

— Да вообще-то удивительно нормально для всего этого.

Влад описал в воздухе неопределённый круг рукой

— Машину вести сможешь? Далеко до отеля, который ты забронировал? Лучше добраться туда, пока не стемнело.

Это место мне уже не казалось таким уж замечательным. Честно говоря, единственное, чего сейчас хотелось: оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Он прислушался к тому, что, очевидно, происходило у него в голове, и уже уверенно ответил:

— Да, судя по всему, смогу.

Вскоре вдоль шоссе потянулись редкие деревья, постепенно переходящие в густой и довольно мрачный лес. Темнота за окнами авто становилась непроницаемой, радио, попытавшись выдать несколько прерывающихся случайных аккордов, замолчало окончательно.

В лобовое стекло нашего автомобиля густо повалил снег. Влад с трудом держал машину на скользком шоссе. Нас мотало из стороны в сторону, и в какой-то момент занесло вбок, потащило, резко развернуло. Взвизгнули тормоза, Влад включил аварийку, выскочил из машины, громко и напряженно стукнув дверью. Затем сел на корточки под густо валившим снегопадом и нервно закурил.

Я вышла за ним.

— Влад, — тихо позвала мужа и опустила руку на белые хлопья, тут же покрывшие его тёмную макушку. — Хоть капюшон-то накинь.

На меня снизу вверх глянули два зелёных, пронзительных до густой бирюзы глаза. Я отшатнулась и убрала руку. Глаза мужа были серыми, и это я знала наверняка. Незнакомец с лицом Влада, но абсолютно чужими глазами, смотрел внимательно и зло. Разглядывая, как будто видит впервые, и приходя в ярость, узнавая.

После я много раз в своей памяти возвращалась к этому моменту и никак не могла найти ответа: почему всё началось именно тогда? Что послужило «спусковым крючком» для того, чтобы появился первый демон. Пустая усыпальница князя? Тёмный лес и затерявшаяся в густых снежных хлопьях дорога? Радио, хрюкнувшее напоследок что-то вроде: «А теперь мы послушаем…»? Резкий рывок развернувшейся на скользкой шоссе машины? Страх? Отчаянье? Усталость? Всё вместе?

Искала и не находила ответа. Это просто случилось. Без всяких тревожных звонков и предпосылок. Как расплата за несколько самых счастливых месяцев моей жизни.

— Отстань! — непривычно резко сказал Зеленоглазый. — Ты совсем дура? Не понимаешь, что мы могли погибнуть?

В его голосе появились истеричные ноты. Во время наших путешествий мы не раз попадали в сложные ситуации, но муж оставался хладнокровен и относился ко всему со спокойным юмором. «Ничего страшного не случилось», — показывал всем своим видом.

Влад выбросил сигарету, которую он уже докурил до основания, но остался сидеть на корточках, теперь уже уронив лицо в колени. Его голос доносился глухо, и я едва различала, что он говорит.

— Не могу сесть за руль. Я не справлюсь.

Захотелось его обнять, но зеленоглазая тень застыла между нами.

— Владушка, — мой голос чуть дрожал. — Ты же не раз водил машину на экстриме. И всегда оставался большим молодцом. Мы не можем сидеть на обочине и ждать, когда нас засыплет снегом. Мне холодно. Замёрзнем.

— Это всё из-за тебя! — он приподнял голову и снова сверкнул на меня бирюзовым огнём. — Какого лешего тебе понадобилась эта поездка? Я устал, я целую неделю работал. И теперь, вместо того чтобы спокойно смотреть на диване в тепле какой-нибудь фильм, должен с риском для жизни тащиться в твой дурацкий город.

— Но ты сам предложил, — удивлению моему не было предела.

— Потому что ты захотела, — заорал на меня незнакомец с зелёными глазами.

Мне показалось в темноте, что от его рта в разные стороны полетели слюни. Это было и страшно, и омерзительно.

— Хочешь ехать, веди машину сама. Больше не могу.

— Я не умею.

У меня, действительно, не было ни прав, ни желания их получить.

— Ты же знаешь, что боюсь водить.

— А я, значит, должен⁈ Принцесса какая нашлась! Иголочка! Я тебе, кто? Личный водитель? По первому желанию должен срываться и везти? Выкуси!

Перед моим лицом возникла большая, искусно скрученная фига. Над указательным пальцем торчали вздыбленные волосины. Я посмотрела на фигу, но решила пока не обижаться. Тем более что ситуация казалась какой-то ненастоящей.

— Какая муха тебя укусила? Что с тобой?

Зубы начали отбивать барабанную дробь.

— Пойдём хотя бы в машину. Там всё-таки печка.

Фига убралась от моего лица. Жить стало немного легче. По крайней мере, не так обидно.

— Иди, иди, грейся! — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказал Влад. — Принцессы должны жить в тепле, так ведь? А я не пойду. Не могу.

В интонации явно прочитывалось капризное «Замёрзну тут, назло тебе». Я заскочила в машину. Когда зубы перестали отстукивать навязчивый ритм, чуть приоткрыла дверь и сделала ещё одну попытку образумить мужа, вдруг ставшего не похожим на самого себя.

— Влад! Хватит там сидеть! Давай выпьем горячего кофе с бутербродами! У меня же есть! — радостно вспомнила я.

И полезла за термосом.

— Пей свой кофе сама, — откуда-то из холода и темноты рявкнул Влад. — Я не буду.

Открыла термос, чтобы соблазнить мужа запахом кофе. Он все так же сидел на корточках, вслушиваясь в происходящее внутри него. Когда около лица оказался открытый сосуд, из которого соблазнительным горячим паром вырывался густой кофейный аромат, он словно озверел. Внезапно ударил по термосу, и кожу на моих ладонях ошпарило пролившимся чёрным кипятком.

От неожиданности я закричала, а Влад в уже каком-то диком остервенении жахнул по термосу ещё раз, чтобы выбить его окончательно. Кофе, радостно паря, впитался в быстро таящий снег. Почему-то было очень больно смотреть, как чёрное и горячее смешивается с белым и холодным. Больно и физически, и морально.

Но Влад внезапно пришёл в себя. Всё ещё нервно, но все-таки поднялся. Хлопнул дверцей и включил зажигание. Не говоря ни слова. Машина стояла и фырчала на обочине внезапно вымершего шоссе. Я подула на обожжённые руки и подняла со снежного крошева термос. Он показался обидно лёгким. Всё в той же оглушительной тишине боком протиснулась на своё место.

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. Влад тронул авто с места. Я неудобно сжимала коленями термос, боясь пошевелиться, чтобы снова не навлечь на себя гнев незнакомого зеленоглазого существа, которое расположилось вдруг в моём муже.

Мы въехали в город. Сначала замелькали домишки частного сектора, потом вдруг из утреннего тумана величественно выплыл огромный храм, вкусно высившийся на горе. Как вишня на торте.

— Я хочу есть, — наконец-то прервал затянувшиеся молчание Влад. — Кажется, вон там есть магазин.

В ночном минимаркете, кроме нас, не было посетителей. Мы набрали в корзинку пышного хлеба, копчёной колбасы, немного белого сыра, и, подумав секунду, взяли ещё окорочка-гриль — уж очень румяная, по-хорошему прожаренная корочка светились сквозь покрывавшую их прозрачную плёнку. На кассе сидел симпатичный и сонный парень. Он посчитал наши покупки и назвал цену. Влад протянул ему пятитысячную бумажку.

— Извините, у меня нет сдачи, — устало, но вполне доброжелательно сказал кассир. — Может, есть деньги мельче?

У меня были купюры помельче, и я полезла за кошельком. И чуть не выронила его, потому что раздался резкий крик Влада. Я сначала даже не поняла, что так истерично визжит мой муж. Зелёный огонь в его глазах вместе с криком отскакивал от полок и поднимался к потолку маркета. Словно крик баньши уничтожал вокруг всё живое.

Что именно кричал Влад, я потом так и не могла вспомнить. Что-то вроде: жулики так и норовят обмануть и обругать, кассиру не стоило хамить ему, Владу, потому что он, Влад, сейчас вызовет полицию, чтобы зарегистрировать мошенничество и оскорбление. Всё это он перемежал через слово матерщиной с. доселе не замеченным мной удовольствием. Словно освобождался от чего-то тяжёлого, изнутри давящего на него, переваливая груз на тех, кто находился рядом.

Ещё одна, теперь уже совершенно необоснованная истерика? Может, муж заболел?

— Влад, — я тронула за рукав куртки, он грубо дёрнул рукой:

— Ну, что ты владкаешь? Иди ты со своим владканьем, знаешь куда⁈

Под этим криком кассир судорожно достал, очевидно, личное портмоне и торопливо отсчитал сдачу. Муж удовлетворённо хмыкнул, собирая мелочь, подхватил покупки и пошёл к машине. Я все ещё в шоке поплелась за ним. Просто представления не имела, о чём можно говорить в такой ситуации. Если бы я попала под шквал неистовых ругательств постороннего человека, просто навсегда исчезла бы из радиуса его воздействия. Как быть в подобной ситуации с собственным мужем, представления не имела. Было стыдно перед доброжелательным парнем.

Навигатор, направляя наше авто по извилистым закоулкам, вывел к двухэтажному коттеджу. Светом от фар высветило адрес на высоком заборе: тот самый дом, который нам был нужен.

— Посмотришь? — даже слегка весёлым голосом, словно ничего не произошло, спросил меня Влад.

Вылезать из тёплого салона не очень хотелось, но я кивнула. Ещё день назад могла покапризничать и попытаться выменять эту вылазку на поцелуй, но сейчас во мне расползался липкий страх. Не знала, какие слова могут вызвать очередной взрыв истерики.

После тщетных попыток вызвонить кого-нибудь в пимпочку звонка на воротах, я тронула створку. Ворота отворились, явив тщательно расчищенную от снега дорожку. Дверь в коттедж оказалась такой же, как всё здание: узорчатой и новой. Во влажной набухлости воздуха витал запах свежевыструганного дерева.

Но заходить в этот с любовью обустроенный дом я вовсе не спешила. Что-то удерживало меня на пороге, наверное, странная тишина, которая ощущалась даже через стены. Я собиралась позвать Влада, но удержалась. «Опять орать начнёт», — промелькнуло на периферии сознания.

Оказалось, что неожиданные истерики мужа пугают меня сейчас больше, чем мёртвая тишина в окнах чужого дома. Я толкнула дверь, и она отворилась сама собой, так же, как и ворота до этого. Теплом полыхнуло из просторного холла.

Мягкий свет от множества электрических лампочек, глазеющих из-под потолка, обтекал несколько пузатых диванов и большой стол — непременные атрибуты любого холла, так же, как и распластавшийся по стене телевизор. Экран безмолвно мелькал картинками, кажется, при выключенном звуке шли какие-то новости. Вещи выдвинулись вперёд, заслоняя почти потайную лестницу, ведущую наверх, очевидно, в спальные номера.

— Привет! Есть кто здесь⁈ — наконец-то догадалась крикнуть я.

Ответом была всё та же тишина. Я ещё немного потопталась на пороге, заглянула в просторную кухню, за которой угадывалась прачечная, и даже слышалось тихое, мерное гудение стиральной машинки. Настолько монотонное, что сливалось с тишиной. Чайник на кухонном столе был горячий. Тут же маячили банка с растворимым кофе и сахарница, словно специально выставленные для нас. И две чистые кружки с весёлыми красными пятнами на белом фоне, и две чайные ложечки.

Я вернулась в холл и ещё несколько раз послала в никуда свой беспомощный «Привет!». Тишина, преследующая меня всю дорогу, в этом доме уже конкретно угнетала.

Кто-то сзади положил мне руку на плечо, и я непроизвольно вскрикнула. Влад поморщился:

— Да я это, я, перестань вопить.

— Влад, — пролепетала я, — тут, кажется, совсем никого нет. Мы одни в этом отеле.

— Замечательно! — серые глаза моего мужа опять внезапно полыхнули зелёным огнём. — Никто не будет нам мешать, а за номер мы все равно заплатили. Пойдём выбирать тот, что нам больше понравится.

Он весело, но как-то совершенно не похоже на себя, подмигнул мне. Как-то… Похабно. Не игриво, не интимно, как раньше. Именно похабно, как пьяный матрос уличной девке. Словно мы были совсем незнакомы.

На втором этаже оказалось пять небольших, подготовленных к приезду постояльцев номеров. Все комнаты были гостеприимно распахнуты, все кровати застелены свежим бельём. В душевых комнатах стопками лежали свежие полотенца всех размеров и предназначений.

— Вот видишь, — сказал Влад, бухнувшись на кровать в угловом номере. — Нас здесь ждали.

Я немного помялась:

— Мне как-то не по себе.

— Почему? — спросил муж, уже прикрыв глаза.

Чувствовалось, что он действительно вымотан и от дороги, и от чего-то, не дающего ему покоя изнутри.

— Где хозяин? Где остальные постояльцы? Почему здесь все нараспашку?

Влад недовольно сел на кровати:

— Ты предлагаешь ночевать в машине?

Я отрицательно покачала головой. Ночевать в машине было выше и моих сил.

— Ну, тогда — всё. Располагайся, пока машину во двор загоню. Там ворота тоже не закрыты на замок. Я проверил.

Влад нехотя поднялся и вышел, а через несколько минут со двора послышался скрип ворот, а затем урчание мотора. Я скинула свою бежевую пуховую куртку, объёмный шерстяной шарф крупной вязки, затолкала в рукав шапочку с помпончиком. Разворошила пакет, который захватил с собой Влад, выложила на журнальный столик и колбасу, и хлеб, и окорочка. Обрадовалась, когда обнаружила, что мы купили ещё и печенье, о котором я забыла.

Лучше поужинать с горячим чаем или кофе, но тащить вниз всю эту снедь… Не то, чтобы я устала, хотя и это тоже. Честно говоря, становилось неуютно от мысли, что придётся пить из чайника, который неизвестно кто подогрел перед самым нашим приходом. Под беззвучное мелькание картинок телевизора, который тоже был включён непонятно кем. Не нашлось бы такой силы, которая заставила бы меня протянуть руку к пульту и погасить экран.

Чувствовала я себя, как Машенька, зашедшая в пустой домик трех медведей. С одной лишь разницей в том, что я испугалась заранее, не дожидаясь призрачного хозяина. Который, кстати, с такой же вероятностью мог оказаться и медведем.

— Вот дерьмо! — на пороге стоял Влад, обжигая меня бирюзовым взглядом.

У него был вид глубоко пьяного человека. Ещё сутки назад я бы посмотрела на эту картину маслом с удивлением, но теперь только вжала голову в плечи.

— Дерьмо! — смачно и с удовольствием повторил Влад, и стукнул кулаком по столу. Все наши припасы, которые я выложила на этот стол, разлетелись в разные стороны.

— Зачем ты так? — все-таки пискнула я.

— Не делай всё мне назло!

На самом деле, мой муж употребил гораздо более грубое слово.

— Ты в магазине кинулась на защиту поддонка, который нахамил мне и пытался обмануть!

— Он не сказал ни единого грубого слова! Это ты кричал, как сумасшедший. Мне было стыдно! Первый раз в жизни мне за тебя было стыдно, — я тоже сорвалась на крик, потому что не поддаться этому безумию было невозможно.

— Ты… — мне показалось, что от Влада вязко и тошнотворно потянуло перегаром.

«Где бы он успел выпить? Он же весь день и весь вечер за рулём. Он только что был абсолютно трезвый!». Пьяное безумие из глаз Влада тут же исчезло.

— Ты только и ждёшь, чтобы унизить меня. Я кажусь тебе жалким?

Он схватил меня за руку.

— Скажи, падла, я — жалкий?

— Это сон, — пробормотала я ему в лицо, — это просто дурной сон.

Не слушая моих лепетаний, Влад потащил меня к двери, распахнул её и сунул мне в руки мою куртку и сумочку.

— Убирайся с глаз моих, дрянь!

Мне действительно захотелось немедленно убежать отсюда. Куда угодно, только бы не видеть и не слышать бреда, который наращивал обороты. Доберусь до автобусной станции на такси, вернусь домой. А там, в привычной обстановке, кошмар рассеется. Но я почувствовала, что сумочка гораздо легче, чем обычно, и уже скорее по многолетней привычке раскрыла её.

— Влад, — сказала я растеряно, — а где мой кошелёк, ключ от дома и телефон?

— Фигу тебе! — заржал зеленоглазый незнакомец с лицом Влада похабным смехом. — Добирайся, как хочешь, а я посмотрю. Увидим, кто кого не достоин. Узнаем, кто за кого теперь будет заступаться в маркетах.

Я начала говорить, как с тяжелобольным или маленьким ребёнком, тщательно и ласково выговаривая каждое слово:

— Но на улице ночь, как же я пойду и куда? Без денег, телефона и ключей от дома?

— Вот-вот, — опять раздался гогот, в котором явно ощущалась некая смесь лошадиного и трактирного. — Валяй, топай отсюда.

И муж двинулся в моём направлении, а так как его намерения были непонятны, но не сулили ничего хорошего, я выскочила в коридор. Тут же нырнула в ближайшую открытую комнату. Слава богу, она закрывалась изнутри. Влад (или то, что жило в этот момент в моём ироничном, светлом, интеллигентном Владе) несколько раз бухнулся всем телом в закрытую дверь и успокоился. Из коридора раздались удаляющиеся шаги, и стало пронзительно тихо.

Сердце колотилось так, что казалось: уж точно в эту ночь не усну. Но стоило коснуться головой подушки, как сразу провалилась в тяжёлый сон. Одетая, с курткой и сумочкой, которые так и не выпустила из рук, я уснула на кровати в отеле призрачного хозяина. Одна, больше всего на свете боящаяся и ненавидящая любимого мужа.

Проснулась через несколько часов, в окне всё ещё стояла темень. Прислушалась к тишине в коридоре, встала и подошла к двери. Чуть приоткрыла её, стараясь не издать ни шороха, коридор был тёмен и пустынен. Только откуда-то снизу доносились невнятным гудением голоса. У меня возникло ощущение, что собеседника два.

На цыпочках прошла к лестнице, в любой момент готовая опять ускользнуть в комнату, которую про себя уже называла «своей». Чуть свесилась вниз, прислушалась.

Разговаривали, действительно, двое. Я узнала голос Влада, обычный, только напряженный, второй напоминал юношеский. Он словно ломался, срывался то в хрипотцу, то в визгливые нотки.

— Оставь её в покое. — Настойчиво сказал голос Влада. — Тебе не хватило в прошлый раз?

Юнец похабно заржал, и, клянусь, этот смех я уже слышала сегодня. Только смеялся так непривычно мой муж.

— Да ладно, ты че⁈ Тут же как специально пусто сегодня! Отчего бы нам не оторваться по полной⁈ Можно и Генриха позвать, он такое ситуации очень любит. И благодарен тебе будет, сам знаешь как. А быть кредитором Генриха — это спасает от множества неприятностей, так ведь⁈ Та-та-да-дам! Бонус!

— Это ты всё подстроил? — все так же тихо, но твёрдо спросил Влад.

— О чём ты? Меня здесь не было, и ты это прекрасно знаешь, — юноша перестал ржать, но теперь уже мерзко хихикал.

По этому хихиканью я живо представила, какая у него прыщавая, нечистая физиономия и блудливый взгляд.

— Где хозяин? — мой муж прервал хихиканье мальчишки.

— У хозяина появились срочные дела! — судя по всему, юнец совершенно не боялся Влада, хотя в голосе мужа появилась угроза.

— Какие дела?

— Тебе-то что? Какие-то важные. Главное, отель-то — пуст! Можно делать всё, что угодно, никто её не услышит. Обещаю, что после того, как мне будет достаточно, я оставлю тебя в покое. Ненадолго, но оставлю. А если мы ещё и Генриха позовём! Только без Берты, ладно?

«Почему Влад просто не пошлёт пацана подальше?» — подумала я. — «Ему же явно не нравится этот разговор».

— В общем…

Я чувствовала, как муж выпятил вперёд челюсть и говорит сквозь плотно сжатые зубы:

— Ты. Сейчас. Уходишь. Мы. Не. Будем. Отрываться. Ни по полной, никак вообще. Хватит с тебя на сегодня.

Я почувствовала, что муж поднимается с места, и шмыгнула вглубь коридора к комнате.

— Пожалеешь же! — теперь отчётливо весёлый, хоть и чуть обиженный голос мальчишки был слышен и отсюда. — Тебя же самого на куски рвать начнёт!

— Перетерплю! — крикнул ему на ходу, уже поднимаясь по лестнице, Влад.

Затем я все-таки шмыгнула в комнату и опять плотно затворила за собой дверь, уже не беспокоясь, что меня кто-нибудь услышит. К моему убежищу подошёл Влад.

— Лиза! — позвал он тихонько, и я затаилась, чуть дыша. — Ты спишь?

Конечно, промолчала. Он потоптался немного под дверью, затем с каким-то полным вселенской скорби вздохом произнёс: «Родная моя, любимая!». Через минуту в конце коридора захлопнулась дверь.

А я опять упала на кровать, и — верите или нет, — но проспала без всяких снов теперь уже до самого утра.

Когда, проснувшись, я вышла в коридор, первое, что увидела — это серые весёлые глаза Влада.

— Соня засоня, — пропел он совершенно обычным голосом и улыбнулся самой широкой своей улыбкой. — А ты чего в другом номере ночевала?

— Как? — удивилась я, каким-то седьмым чувством понимая, что сейчас можно не бояться. — А ты… Не помнишь?

— Да я свалился как подкошенный, даже перекусить не успел. Голодный, аки стая аллигаторов. Проснулся — тебя нет. Думал, уже кофе внизу пьёшь. А ты тоже только встала!

— Влад! Притворяешься? Думаешь, я забыла, как ты вчера себя вёл? И на дороге, и в магазине, где ты обругал кассира.

При упоминании о кассире глаза Влада вдруг стали наливаться опасной бирюзой, и я, наученная горьким опытом, вдруг отбросила мысль говорить сейчас о том, что не давало мне покоя.

Быстро сказала:

— Я пошутила. Ты храпел. Просто невыносимо храпел. Пойдём пить кофе.

И мы спустились вниз, прихватив с собой разбросанные по комнате печенюшки и окорочка. Влад вёл себя как ни в чём не бывало, ну и я тоже сделала вид, что ничего особенного не происходит. Включилось чувство самосохранения.

Хотя бы потому, что у него до сих пор были все мои деньги, ключи от дома и телефон.

На кухне было всё так же пустынно, но чайник был горячим, а к кофе и сахарнице прибавились тарелки с маленькими круассанами и маслёнка. В дневном свете жуть прошедшей ночи исчезла, остался только лёгкий привкус недоумения. Мы даже с удовольствием позавтракали. И Влад стал самим собой, как прежде, с ним было весело и приятно до головокружения.

Я протянула ладонь через стол, дотронулась до его лба.

— Ты чего?

— Прохладный, — пожала я плечами. — Мне показалось ночью, что у тебя поднялась температура. Как будто ты не в себе…

— И в самом деле чувствовал себя неважно, — признался Влад. — Не хотел говорить, но мне было паршиво. Сейчас всё в порядке.

Я помыла чашки, пока он грузил наши вещи в машину. Притормозила на пороге, натягивая шапку, когда в дом вошёл плечистый высокий мужчина в куртке защитного цвета. На куртке красовался знак «МЧС».

— Здравствуйте, — улыбнулась я. — Вы…

— Я хозяин отеля, — виновато произнёс он, — извините, что не смог встретить. Срочно вызвали по службе. Жуткая авария, всю ночь дыры латали.

— Ничего страшного, — вежливо ответила я. — Кстати, спасибо за круассаны.

— Какие круассаны? — взгляд человека, который не спал сутки.

— Утром. Свежая выпечка. Очень вкусно.

— Я только что пришёл, — опять же устало произнёс хозяин. — И ничего не знаю про круассаны. Если хотите, я верну часть денег за несостоявшийся завтрак…

— Не стоит, — обречённо ответила я. — Всё в порядке.

И в самом деле — по факту мы съели обещанный в прейскуранте завтрак…

Влад закрыл широкие ворота и вернулся в машину.

— Итак, куда мы отправимся сегодня? Кроме усадьбы, тут ещё есть…

Я тихо ответила:

— Мне хочется домой. Поедем домой?

Машина тронулась. Влад пребывал в прекрасном расположении духа. Шутил, как обычно, мурлыкал обрывки каких-то песенок, иногда взглядом приглашая меня присоединиться к своему вокалу. Я молчала, хотя сидеть такой надутой мне самой не доставляло ни малейшего удовольствия. Но как-то не веселилось. Обидно, что после вчерашней истерики муж весело крутит руль и мурлычет себе под нос какую-то песенку. Влад собирался получить удовольствие от путешествия, отравив мне желание радоваться и воздух, который теперь вызывал тошноту. Это было слишком.

Дорога вывела за околицу. Храм, высившийся над городом массивными куполами, остался за спиной, и я почему-то обрадовалась, когда он скрылся из вида. Отныне этот ни в чём не повинный храм останется у меня в памяти, как точка невозвращения.

Всю долгую и тихую дорогу домой я незаметно разглядывала Влада, ставшего вдруг кем-то незнакомым. До сих пор, стоит мне закрыть глаза, я вижу его именно такого, и пульс учащается.

На его лице — мягкое спокойствие, отсвет розоватого заката от серых снежных заносов по обочине шоссе. На правой щеке, обращённой ко мне, откуда-то появилась ямочка, которая делает его похожим на мальчишку. Припухлые губы и взъерошенные волосы — если бы не двухдневная небритость, я бы дала ему в тот момент лет пятнадцать.

— Вот каким ты был, — мои слова тонут в мерном гудении мотора, настолько тихо, одними губами они произнесены. — В пятнадцать…

— Что? — он немного развернулся ко мне. — Ты что-то сказала? Я не расслышал.

— Сбавь скорость, — торопливо произнесла я. — Ты опять попадёшь на камеры. После прошлой поездки штрафы пришли огромные.

Почему-то я стеснялась признать, что разглядывала его. И… Мой пульс при этом учащался, а дыхание перехватывало. После его вчерашних истерик это казалось чем-то диким и несвоевременным.

— Да плевать на их штрафы, — даже в его голосе чувствовалась подростковая безбашенная дурость.

Он улыбнулся, глядя перед собой:

— Скорость, детка, вот что важно…

Тупая фраза. Влад никогда не говорил мне это пошлое до тошноты «детка». И всё-таки моё сердце опять замерло. На мгновение показалось, что мы оба — и в самом деле дети, тайком взявшие у родителей машину покататься. Когда главное «скорость, детка», а на всё остальное и в самом деле плевать.

Он вдруг повернулся, чтобы, чуть наклонившись, поцеловать меня в щёку.

— Дорога, Влад! — мне стало страшно.

— Остановимся? — хрипло предложил он, и авто и в самом деле резко затормозило.

Влад, торопясь, отстегнул свой ремень безопасности, который словно змея с тихим шипением исчез под креслом. Я хотела возразить, но он не дал мне сказать ни слова. Одной рукой ещё плотнее прижал ремень на моей груди, не давая пошевелиться, другой схватил за шею. Очарование, убыстряющее мой пульс ещё несколько минут назад, резко пропало.

— Мне больно, — выдохнула я прямо в его губы, перекрывшие возможность дышать.

Поцелуй был чужим, незнакомым. Неопытным, а от этого — болезненным, сорвавшимся с катушек, словно мстящим за долгое воздержание. Тридцатилетний мужик, которым и был мой муж, не мог в одно мгновение стать таким угловатым и неопытным.

— Что за чёрт? — выкрикнула я, отчаянно уворачиваясь от зубов, больно царапающих мою щёку.

Он замер на мгновение и вдруг с каким-то хлюпающим стоном отпрянул:

— Ты любишь меня, Лиза?

Тон его голоса изменился. Это опять говорил мой муж со знакомыми интонациями, только словно откуда-то издалека, со стоном выдыхая звуки. И тело среагировало на голос, произносящий моё имя. На то, КАК он его произнёс. Перехватило горло, и я, забыв про всё и вся, просто кивнула. Это была правдой. Я любила Влада. С самого первого мгновения. И мимолётная истерика не могла так просто перечеркнуть необъятную, как море, и высокую, как небо, любовь. Так же, как и странный разговор, который я слышала ночью. И нелепое падение в неосвящённый храм. Конечно же, такие мелочи не могли перечеркнуть то, что я к нему чувствовала. Поэтому лучшее — просто забыть, как ночной кошмар.

Влад наклонил голову и улыбнулся, словно прочитал мои мысли. Натяжение ремня, пережавшего кислород, ослабло. Его рука проникла под шарф и осторожно заскользила по открывшейся шее. Двинулась ниже и замерла, сжав грудь, сквозь которую колотилось сердце. Кончик носа коснулся моей щеки.

— Если любишь, то не сдавайся…

Всех аштаракских детей по утрам «спускали с горы». Тех, что постарше, собирал школьный автобус, а малышей сами родители отвозили в детский сад. Это казалось неудобным: то, что и сад, и школа, и вообще все культурные и не очень учреждения находились в городишке у подножья горы. Но сами аштаракцы даже гордились отдалённостью их домов от цивилизации и сопутствующих ей издержек.

— Для наркоманов или воров наша деревня слишком труднодоступна, — в первый же день пояснила Тея, просто подпирая камнем дверь, чтобы та случайно не распахнулась от сквозняка.

В доме никого не оставалось, а Тея даже не удосужилась повернуть ключ в замочной скважине.

— Мало кто заберётся так высоко на гору, — засмеялась она, увидев мой недоумённый взгляд. — А я всё равно уже и не помню, где ключ…

Я не поверила ей, думала — шутит, пока не убедилась, что в Аштараке и в самом деле никто не запирает дверь. Мама рассказывала, как в её социалистическом детстве ключи оставляли под ковриками у входа, но с тех беззаботных, по её воспоминаниям, дней сменилось уже не одно десятилетие. Подъезды за это время затянулись бронёй и обросли домофонами, а такое понятие, как деревянные двери, кануло во тьму веков.

Поэтому Аштарак сразу показался мне островком безмятежности вне времени и — немного — пространства. Я не ошиблась, когда, повинуясь неясному зову интуиции, выбрала именно его своим убежищем. Даже ничего не зная об этом месте, кроме того, что здесь живут Тея и Алекс.

Аштаракские дети уезжали рано утром, я ещё крепко спала. Поэтому открыла глаза, только когда услышала крик с первого этажа:

— Лиза, я ушла. Завтрак на столе, кофе я намолола, сама сваришь.

Соскочив с кровати, я босиком и в пижаме кинулась к лестнице и прокричала, перегнувшись через перила:

— Ты куда-то уходишь?

— Спущусь в город за продуктами. Тебе что-нибудь нужно?

— Я пойду с тобой.

Тея улыбнулась:

— Отдыхай пока. Не успеешь собраться, автобус будет через пять минут. В следующий раз поедем вместе. Так тебе что-нибудь купить?

Я на секунду задумалась.

— Купи мне…

Мне очень захотелось, чтобы Тея мне чего-нибудь купила. На самом деле я жаждала внимания и заботы.

— Кондиционер для волос. А то я просто шампунем голову мыть не могу. Мне обязательно нужен кондиционер.

Тея кивнула в знак согласия и тихо выскользнула за дверь. Через несколько минут просвистело чихание пригородного автобуса, и всё опять погрузилось в самую тишайшую тишину. Даже кошки, обычно топающие по дому как стадо бизонов, затихли, развалившись на половицах веранды в пятнах солнечных лучей.

Я осталась одна в доме, если не считать задремавших кошаков — Армстронга и Джаз. И поняла, что пришло время представиться по всей форме. Дом наблюдал за мной, пока отсыпалась и приходила в себя. А теперь требует отчёта, кто я такая.

Как была — в пижаме, только надев пушистые розовые тапочки, — пошла обходить старое пространство, дотрагиваясь руками до стен, поглаживая кончиками пальцев перила и впуская его внимательный взгляд в душу.

Дом был двухэтажным, большим, покосившимся от старости. Ноздреватые, пенящиеся лопнувшей штукатуркой трещины прорезали могучее здание. Время, дожди и ветра скомкали его оболочку, набросали едкие зелёные пятна мха и плесени на стены, перекосили оконные рамы и дверные проёмы. Но дом не сдавался. Это был могучий, всё ещё надёжный старик, утопающий в заросшем саду, который он вырастил и за которым внимательно приглядывал. Словно напоминал деревьям: «Я же помню, как вы пешком под стол ходили!».

Держал древней силой и перекошенную литую калитку, и навес, обвитый трепетной лозой, и каменные глыбы, что крепили ползущий овраг. Раскинулся в ложбине со всеми постройками и садом, растрескавшимися ступенями, которые уводили вниз к ярко разрисованному входу.

У Теи и Алекса гостила недавно Хана, знакомая художница, приезжавшая в Аштарак, чтобы «вдохнуть заряженной на добро атмосферы». Всё, до чего она смогла дотянуться, Хана украсила картинами — яркими и странными на фоне обветшавших стен. Дом позволил ей это сделать. Как дедушка, снисходительно разрешивший внучке нацепить бантик на свою всклокоченную бороду.

На входной двери, придавленной камнем, большие оранжевые ящерицы настороженно выглядывали из зарослей невиданных растений, распластавшихся по створкам. Растения, кстати, тоже были оранжевыми, и чёрные глаза пятнистых гекконов казались особенно пронзительными на бурном рыжем фоне.

Я подмигнула нарисованным ящерицам:

— Перезимуем здесь, верно?

Они молчали, не отрывая от меня круглых строгих глаз.

— Вы не можете убежать, а потому так печальны? — спросила я, немного подлизываясь к картине.

Привычка извиняться, казалось, уже навсегда окрасила мой голос виноватым тоном. Несмотря на все усилия не упасть в ощущение беды, я снова и снова скатывалась туда. Всё моё существо стремилось вновь радоваться любым проявлениям жизни. Но слишком долго я пребывала в засасывающем безвременье чужой душевной болезни. Выход из этого состояния был тяжёл и мрачен.

— Я, в отличие от вас, могу убежать, куда угодно, но не в состоянии избавиться от боли, которая впилась в меня стойкими красками, — я выбрала одну из ящериц, и обращалась к ней.

Так было… Душевнее, что ли…

— Дьявольское тавро, которое Влад выжег в моей душе. Знак принадлежности к тьме. Я не люблю себя такую. И так больно от этой нелюбви…

Ящерица словно передёрнулась от моего трагического пафоса. Хотя, конечно, это просто сквозняком колыхнуло непрочную дверь. Честно говоря, мне самой было противно от стенаний. В мире столько же радости, сколько и горя. Когда что-то одно перевешивает в человеке, он становится невыносимым.

Но в тот момент, когда дёрнулось юркое туловище рыжего геккона, я вдруг вспомнила маленьких драконов на навесе «Теремка». Нет, они не были так уж сильно похожи, но что-то…

Брось! Даже если Хава собиралась изобразить саламандр, чего бы огненные духи забыли в густых зарослях травы? А я уже явно слышала приглушенный шелест диковинных листьев, словно картина незнакомой мне художницы потянулась ко мне, желая утешить и помочь.

— Посмотри на этот Дом, — пронеслось у меня в голове. — Этому Дому — с большой буквы — больше ста лет. Он стар, он болен, он разрушается. Но этот Дом могуч какой-то внутренней силой, и все слушают его. За что он держится? За небо. Учись держаться за небо, за горы, за море, за воздух, за огонь. Сначала это очень трудно, но ничего не даётся без труда. Смотри на открытый огонь, когда станет совсем невыносимо. Хватайся за воздух. Когда научишься, поймёшь, что огонь не ранит, а греет. Воздух не давит, а сгущается, помогая держать груз проблем. Станет легче. Учись держаться за огонь и воздух. Хотя бы потому, что тебе просто больше не за что держаться.

Я не успела удивиться странным мыслям.

Старый Дом вдруг замер, словно призывая услышать что-то важное. С улицы донеслись взволнованные голоса. Звуки катились с вершины оврага, кажется, с автобусной остановки, отгороженной высокими деревьями с густой листвой. Двор и меня в нём говорящие не видели, я же прекрасно слышала каждое слово. Хотя не всё понимала.

— Шу сар? Инч патаэц? — спрашивала женщина. — Почему это произошло сейчас? Сатанан тани! Андак майя?

— Ле. Но Ануш сказала, что не стоит волноваться. Куллю тамам. Это ненадолго.

— Ян не сможет сегодня отправиться в горы. Он сломал ногу, и сразу вся деревня проснулась ночью от зова. Ты думаешь — простое совпадение? И сколько нам сидеть без воды? Ма нэфгэмш…

Да, кстати. Воды в доме не было, я поняла это, когда попыталась умыться.

Женские голоса вдруг убавили громкость.

— Всё случилось сразу после зова. Зачем Ануш говорит, что это не связанные между собой вещи?

— Затем, что нам давно уже обещают централизованное водоснабжение, — язвительно произнёс голос более благоразумный. — И именно потому, что мы часто остаёмся без воды. Зависим от настроения гор.

— Этот случай не имеет ничего общего с настроением гор. Так или иначе, он пришёл. И Ануш связана с зовом, и ты это знаешь.

— Нет, чэ гитэм! Я вообще не хочу вмешиваться в дела Ануш. Если она сказала, не волноваться, чем узум хоранам. Чем узум кез лъсэл!

— А я — да. И очень боюсь того, что может произойти. Тебе легко говорить — с двумя маленькими сыновьями. Миш айза… У меня все-таки дочь, и Дадик с раннего утра до позднего вечера крутится на рынке…

Голоса разом умолкли. Вслед за резко наступившим молчанием раздалось фырчание подходящего к остановке автобуса, взвизг тормозов, Теино звонкое «Здравствуйте», и опять затихающее в конце улицы «фыр-фыр-фыр».

Я побежала к калитке встречать подругу. Тея на ходу достала кондиционер для волос и весело-дразняще покрутила яркой баночкой перед моим носом.

— Не забыла, не забыла, — пропела она.

Я выхватила у неё из рук баночку и тут же печально вздохнула.

— Воды нет. И тётки на улице говорили: что-то случилось в горах, и какая-то Ануш сказала, что воды долго не будет, но волноваться не стоит. И не смотри на меня так, да, я подслушивала. Лучше объясни, почему из-за того, что ночью кто-то дул в охотничий рог, у нас теперь нет воды. И при чем тут горные обвалы?

— Вот же суеверные! — засмеялась Тея. — Не при чем тут никакой звук рога. А вот обвалы…

Мы вошли в Дом, и Тея продолжала рассказывать, уже разбирая покупки на кухне:

— Во время ливня дождевые воды в горах собираются в специальный резервуар, а потом оттуда по самодельным трубам идут в деревню и распределяются по домам. Очевидно, где-то произошёл то ли обвал, то ли камнепад, который повредил эту систему. Такое редко, но случается. Чтобы найти повреждённый участок, нужно идти по всей трубе в гору. Это далеко и трудно. А наш главный «специалист по проверке» сломал ногу, поэтому всем придётся сидеть без воды и ждать, пока Ян поправится.

Тея хлопнула дверцей холодильника.

— Алекс уже порывался проверить, — продолжала она, — но местные сказали, что он не сможет дойти. Заблудится. Уж не знаю, почему так сказали. Он, вроде, не такой уж бестолковый. Может, конечно, я ослеплена любовью и вижу его в исключительно сияющем свете, но…

— Нет, нет, — успокоила я её. — Он совсем не бестолковый, а даже наоборот… Только…

Мысли настойчиво возвращались к подслушанному разговору.

— Только почему они с таким придыханием говорили про эту Ануш?

— Это как раз совсем не удивительно, — засмеялась Тея. — Ануш — сердце и кровь деревни. К ней стекается вся информации, и она распределяет жизненные потоки. Скрывает в себе деревенские тайны, и знает всё обо всех. Мне кажется иногда, что она — нечто большее, чем местная аборигенка. И что она просто включает дуру, когда притворяется бестолковой сплетницей. Что-то в ней есть такое… Иногда жутковатое. Но я просто её не очень хорошо знаю.

— А сколько ей лет? — спросила я.

— Это тоже сложно сказать. Думаю, за сорок. Или даже больше. У неё есть маленькие внуки, это точно. А иногда мне кажется, что не больше тридцати…

— Как так? — я впервые слышала про женщину, которая может выглядеть с разбросом в двадцать лет.

Нет, конечно, некоторые женщины говорят такое про себя, но это они сами так думают.

— А вот так, — улыбнулась Тея и полезла в шкаф за влажными салфетками. — Тебе просто нужно самой увидеть. Тогда поймёшь.

— Может, она действительно какое-то ирреальное существо? — я ухватилась с удовольствием за новую страшилку, которая могла бы превратиться в сказку, — если даже возраст невозможно определить? Может, она что-то вечное?

— Опять выдумываешь. Семья Ануш живёт здесь с начала времён. Они очень уважаемые старожилы. Какое существо? Её тут с пелёнок знают. В отличие, кстати, от нас. Это мы тут не совсем опознанные существа. Наверное, очень для всех таинственные. Или даже жуткие и ужасные.

Тея сделала страшные глаза.

— Впрочем, — она рассмеялась, и страшные глаза исчезли, — думаю, что жители Аштарака уже все знали даже про тебя, ещё три дня назад, как только твоя усталая нога переступила незримую границу их владений.

— Откуда? — удивилась я.

— Представления не имею, — Тея пожала плечами. — Только с нами так и было. Не успели мы переехать, как поняли, что от Аштарака у нас секретов нет.

— А как вы вообще сюда забрались?

— Сюда сначала семья Джен выдвинулась. Корни у её бабушки здесь какие-то давние. А мы приехали в гости, ну и чтобы помочь Джен с Эриком, который готовился родиться. Сразу и влюбились в это место. Алекс работу быстро нашёл, а Ануш…

— Опять Ануш⁈

Эта женщина получалась всегда замешанной во всём.

— Да, представь себе. Именно Ануш сорвала наше объявление на стене магазина и позвонила. Сказала, что у её родственника пустует дом. Родственник новый построил, этот-то совсем на ладан дышит, ну ты видишь, а нам, пока на своё жилье не заработали, сгодится. И аренду мы не платим, просто присматриваем, чтобы совсем не развалился. Ты же знаешь мою детскую мечту: большой уютный дом, где могли бы собираться наши друзья, и всем бы хватило места. Если не считать того, что дом осыпается, мечта практически осуществилась.

В большом промышленном городе Алекс с Лией ютились на двенадцати метрах коммунальной квартиры.

— Дом этот живой, — сказала я тихо. — Просто стар. Но ещё крепок.

Тея просто кивнула.

— Я надеюсь, тебе здесь будет хорошо…

Она внимательно посмотрела на меня:

— Лиз, я больше не могу молчать. Ты приехала в ужасном состоянии. Вся в холодном поту, глаза воспалённые, ввалившиеся. Такие тени под ними, черные-черные. Мы тебя сразу положили спать, и ты спала сутки. Ночью кричала жутко, я тебя будила, поила водой с валосердином, ты пила, засыпала и опять кричала. О каких-то чудовищах, которые преследуют. О том, чтобы Генрих оставил тебя в покое. Кстати, кто такой этот ужасный Генрих?

— Уже никто, — махнула я рукой. — Очень надеюсь, что уже никто.

— Ладно, допустим… Ты потеряла телефон и попросила никому, даже твоему папе и мужу не сообщать, что ты у нас. Вздрагиваешь и боишься чужих людей. Забиваешься в самый дальний угол, когда соседи заходят в наш двор. Лиза⁈

— Это социофобия, — пролепетала я. — Просто такая болезнь. Нервы. Несколько дней в тишине и спокойствии — всё пройдёт.

Я не хотела ничего скрывать от Теи. Просто… Просто всё ещё не хотела перекладывать на неё груз своих проблем. Мне хватит нескольких дней. Я никогда не говорила Владу о Тее и Алексе. А если он не найдёт мои следы, то даже смогу перезимовать тут. Тогда всё и расскажу. Позже.

— Понимаешь, — я пыталась быть убедительной. — Когда ко мне подходит незнакомый человек, меня охватывает страх: он не настоящий. Что это какое-то чудовище, которое влезло в симпатичную оболочку. Особенно я боюсь незнакомых мужчин. Когда ко мне обращается кто-то чужой, меня пробивает холодный пот, руки и ноги становятся ватными, горло перехватывает спазм. Да не смотри на меня так! Сама понимаю, что это полная чушь, с чудовищем. Глупость полная. Но что я могу с этим поделать?

— А как ты вообще сюда добралась? В таком-то состоянии…

Билет я брала по интернету. Один раз, не помню, где именно, мне стало очень плохо. Может, в самолёте, может, на улице. Даже, кажется, потеряла сознание. Кто-то сунул мне под нос ватку с нашатырём, я очнулась. Но лица вокруг сливались в одно серое пятно, не знаю, кто это был. В смысле, кто привёл меня в чувство. Я просто шла, шла, шла дальше. Куда-то садилась, кому-то показывала билеты, паспорт. На каком-то автомате. Вообще плохо помню, как добралась.

Только как забилась в самый дальний угол электрички. После мучительного шума аэропорта наслаждалась пустотой: два или три человека сидели где-то очень далеко, на другом конце вагона. Натянутые нервы, видимо, расслабились, стало болезненно сонно. И, засыпая, я смотрела в окно сквозь ослепительное солнце. На непривычные взгляду пальмы, ютившиеся по склонам гор городки, белые арки и мосты, на голубую полосу уже осеннего моря. А в голове как заезженная пластинка крутилось:

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в провинции, у моря…

Ком давил. Давил, давил горло…

И я всматривалась в эту прекрасную солнечную даль, все ещё надеясь, что он не послал своих демонов вслед за мной…

Тея вздохнула:

— Ладно, не буду пытать. Приходи в себя…

И принялась звонить Алексу, чтобы он не забыл купить большие баллоны с водой.

Выпалив необходимые распоряжения, Тея замолчала, набирая воздуха для новой тирады, и вдруг как-то странно застыла. Очевидно, Алекс, воспользовавшись паузой, сказал нечто необычное. И голову даю на отсечение: новость не была приятной. Уголки рта подруги поползли вниз, меж бровей треснула складка.

— Да как же… Вот же… Мы можем… Ладно, пока. До вечера.

— Что там случилось? — испуганно спросила я, когда Тея закончила хватать ртом воздух.

— Наш квартирант, — вздохнула она.

Краска возвращалась на лицо Теи.

— Студент, что снимает нашу комнату…

Речь шла о комнате в городе, который они оставили ради Аштарака.

— Что с ним⁈

Я не знала, конечно, этого студента, в глаза никогда не видела, но сердце сжалось от непонятной ещё тревоги.

— Отравился газом, — Тея приходила в себя. — Сейчас в больнице. Алексу звонила девушка квартиранта.

— Утечка? Он живой?

— Кажется, живой. И нет, не утечка. Алекс говорит, конфорка была включена. Пустая, без огня.

— То есть он — сам?

Тея покачала головой:

— Не верится. Не похож он на суицидника. Вообще не похож. Ладно, главное, чтобы выкарабкался без последствий. А месяц-другой без его платы за аренду мы как-нибудь проживём.

Вечером на Аштарак упал ливень. Мощный, безжалостный и беспощадный. Вместе с ним пришёл не менее мощный ветер. Его порывы бухали в стёкла, струи ливня выгибали раму, а потом во всей деревне сразу и внезапно погас свет. Наступила кромешная тьма.

Я закрыла ноутбук, потянулась и сказала:

— Это что значит?

— Это значит, что света нет, — глубокомысленно ответил Алекс.

Его стрелялки на экране компьютера предательски дрогнули, мигнули и тут же пропали. Он с обиженным недоумением уставился на абсолютно тёмный монитор. Тея сладко спала в спальне наверху, скорее всего, даже и не заметила упавшей вдруг на дом тьмы.

— Ну, теперь уже точно, спокойной ночи, — я восприняла наступление кромешного мрака, как перст судьбы.

Он указывал, что работать на сегодня хватит.

— Я тоже иду спать, — обиженно сказал Алекс. — Что мне теперь тут делать?

Я поднималась в кромешной тьме на второй этаж, нащупывая лестничные перила — упругие, гладкие и как никогда спасительные. Потом, скинув тёплый халат, нырнула под два одеяла, немного поворочалась, согревая собой свой уютный сонный мир, и, наверное, заснула.

Но буря продолжала громыхать вокруг и во мне. Сквозь сон я слышала и завывания ветра, и грохот далёких громов, и стук каждой ветки, бившейся о стекло. Казалось, что кто-то чужой и страшный ищет меня в темноте комнаты.

С одной стороны, это было словно погрузиться в детство — бояться не безработицы, безденежья и приступов безумия у близкого человека, а чего-то, таинственно бродящего в ночи. С другой…

— Ой, мамочки, — прошептала я, натягивая одеяло до подбородка.

С той стороны окна прямо на меня в упор уставился пронзительный взгляд чужого лика. Размытого дождём, но с горящими глазами. И самая жуть — это был второй этаж, в окно которого невозможно заглянуть мимоходом.

Размытый лик дёрнулся, и его не стало. Только что прожигал неистовым взглядом — и исчез. Словно не был. Словно растворился в ливне. Словно ветер отнёс клочками в неведомые выси и дали, словно вместе со струями впитался в рыхлую влажную землю. Осталось только ощущение пронзительно тоскливого взгляда. Такого одинокого, какого не бывает у детей Божьих.

Остановка, на которую мы неизбежно натыкались, когда поднимались из оврага-«гнезда» Старого Дома, была чем-то вроде клуба по интересам, светским салоном и культурным центром одновременно. За час до «полуденного» автобуса здесь собиралось полдеревни. Некоторые дамы приходили с детьми. Но сам рейс ждали только два-три человека из компании. Остальные появлялись, чтобы обменяться полезной информацией. Почему-то ни перед «девятичасовым», ни перед «полтретьего», ни перед последним. Именно в полдень.

Но сейчас день давно перевалил на вторую половину, а остановка бурлила, как перед «полуденным».

— Странно, — сказала Тея, когда мы подошли поближе. — С чего это так много народа?

Оказалось, что обсуждали исчезновение осликов. Предысторию Тея мне рассказала чуть позже. Кто-то купил ослика в соседнем селе, рассчитывая организовать аттракцион для отдыхающих — катать ребятишек. Ослик оказался ослицей, причём, чересчур упрямой даже для своего племени. То есть детишек катать она категорически отказалась. Кормить бездельницу было накладно, и хозяин выпустил её на вольные хлеба, в чисто поле. К уже свободно шляющимся по весям коровам, лошадям и поросятам.

Маленькая ослица оказалась очень компанейской девицей. Как там сложилось — тайна, покрытая мраком, только ослики, гуляющие по полям, стали умножаться. Через год их было уже два, а через два года — три. Они приспособились скакать по горам, обрели поступь ланей, и появился целый новый вид — вольные горные ослы.

Так вот, ослиная троица уже несколько дней не появлялась в окрестностях деревни. Это взволновало жителей: ослики уже стали привычным атрибутом, чуть ли не эмблемой Аштарака. Про них собирались сочинить легенду, а тут они вот так взяли и пропали.

— Наверное, их кто-то съел? — как можно тише шепнула я Тее, когда поняла, что говорят о пропавших осликах.

Но меня услышали, несмотря на все предосторожности.

— Вот ещё, — фыркнула молодая, но уже начинающая полнеть селянка с толстой и, кажется, натуральной русой косой. — Несколько лет не ели, а тут взяли и съели? Миш макуля!

Народ зашелестел.

— Да анхнарина! — фыркнула её подруга с пышными губами «уточкой». — Никто их не трогал, попробовали бы только! Эти ослы были очень даже себе боевые.

Остановка загудела одобрительно.

— А может… Кто-то приспособил в хозяйстве? — выдвинула я другую гипотезу.

Уже немного громче, так как всё равно попала под перекрёстные взгляды.

— Этих⁈ В хозяйстве⁈ Так они тебе и побежали работать!

Это прозвучало уже с неподдельной гордостью. И гул превратился в высокомерно презрительный. Остановка от всей души радовалась за тех, кто упорством выбил себе право жить так, как считает нужным.

— Ну, тогда я не знаю, — пискнула я и спряталась за Тею.

Испугалась, что заподозрят в плохом отношении к ослам. На самом деле у меня с этими животными связаны очень тёплые детские воспоминания. Мама рассказывала, что когда-то давно по дворам городка, где она родилась, ездил старьёвщик на тележке, запряжённой маленьким осликом с большими глазами. Неопределённого возраста дядечка, казавшийся маме в то время безнадёжно пожилым, принимал на вес груду тряпок — старую, вышедшую из употребления одежду, а взамен давал настоящее счастье: яркий шарик, покрытый разноцветной, блестящей фольгой. Шарик пружинил на резиночке — и вниз, и вверх, и в разные стороны. От взгляда на это разноцветное, прыгающее чудо у мамы просто захватывало дух.

Ей очень, просто невероятно хотелось этот шарик. Поэтому в очередной заезд ослика во двор она со всех ног кинулась домой в поисках ненужного тряпья. Родителей не было, поэтому мама собрала всё, что попалось под руку, и совершенно запыхавшаяся, но счастливая, вывалила груду вещей на тележку старьёвщика. Глаза с волнением следили за делением безмена, которое, сводя своей медлительностью с ума, приближалось к заветной черте, где маячило счастье.

Стрелка ещё качалась, но уже останавливалась выше необходимой отметки. Мама замерла от несправедливости судьбы, и тут заметила внимательный, хитрый и добрый взгляд ослика. Он подмигнул, и стрелка тут же подпрыгнула вверх. Заветный шарик оказался у мамы в руках. Он прыгал на резиночке вверх-вниз, и в разные стороны, он даже крутился, пружиня, кругами, и мама ни на секунду не выпускала из рук это чудо.

А ещё спустя часа два её папа, мой дедушка, бегал по дворам нашего городка, пытаясь догнать старьёвщика, увозившего его новый пиджачный костюм, который мама обменяла на заветный прыгучий шарик из фольги с кучей других тряпок.

Эта история была со мной всё детство, волшебная и удивительная, определившая отношение к осликам на всю оставшуюся жизнь. Я не могла позволить кому-то усомниться в своей любви к этим животным и хотела рассказать этот случай всей остановке, но пока собиралась с духом, подошёл автобус. Толпа рассосалась, а мы отправились по своим делам.

— Мама часто вспоминала ослика из своего детства, — сказала я Тее. — Говорила про него… Очень хорошо. Я много лет сочиняла, как мы с ним подружились. Мечтала в детстве встретить волшебного ослика. Жалко, если с местными что-то случилось.

— Да уж, — задумчиво ответила Тея. — Мы к ним привыкли.

Тея и Джен пили чай за большим дубовым столом. Эрик, годовалый сынишка Джен, устав елозить по ковровому покрытию гостиной, карабкался на колени то к одной, то к другой. Иногда он принимался хныкать, но очень проверочно и недолго. Эрик был на редкость покладистый и доброжелательный мальчик. Из тех, что сразу улыбаются даже незнакомым людям.

— Ослики пропали, — рассказывала Тея. — Мы слышали об этом на остановке. Те самые, горные…

— Ночью перед ливнем, — голос Джен плыл по комнате в ароматах мяты, сопровождающих это чаепитие, — люди слышали звук охотничьего рога в горах.

Я смотрела сквозь верандное стекло, как две розовые полоски прочерчивают небо, опрокидывая его на величественные в своём равнодушии горы. Беседу не хотелось поддерживать даже из вежливости. Голоса доносились словно не сразу, а с опозданием. Как свет какой-нибудь далёкой звезды до Земли. Свет Канопуса.

Тея откликнулась на новость:

— И все переполошились после исчезновения осликов. Это из-за той старинной легенды?

Вопрос повис в сгущённом мятном воздухе. Я поняла, что Джен кивнула, так как после небольшой паузы Тея рассмеялась.

— Ох уж мне эти деревенские страшилки, — сказала она. — Уверена, сейчас пойдёт слух, что Шакал вернулся. Может, хоть теперь люди перестанут выпускать скотину безнадзорно бродить по окрестностям.

Надо сказать, что даже я — без году неделя в Аштараке — уже прониклась масштабом этой проблемы. Коровы чувствовали себя здесь хозяевами. Ходили по деревне абсолютно свободно, забредая в самые невероятные дебри. Нежились на солнышке, развалившись прямо на шоссе и задумчиво взирая на машины, напряженно маневрировавшие между ними. Как-то одно из этих созданий, священных в Индии, проломило забор в недрах заброшенного сада, и с тех пор жизнь в доме Теи и Алекса напоминала западный вестерн. Сначала прямо под окнами вдруг раздавался жуткий треск и тоскливо-торжествующее «му-у-у», затем Тея кричала «Пристрелю, скотина», заряжала самодельный пугач пульками, которыми стреляют в тире, и выскакивала во двор. Туда, где рыжая рогатая красавица нагло и неторопливо обгладывала кусты и деревья с задумчиво-философским выражением на морде.

Вслед за Теей выскакивала Джаз, чёрная кошка с белыми лапками, а беспросветно смоляной кот Армстронг устраивался на подоконнике с видом киномана, опускающегося в мягкое кресло перед огромным экраном. Только без попкорна и кока-колы.

Я мостилась рядом с Армом, и мы — щекой к морде — наблюдали за разворачивающейся сценой. Взъерошенная Тея вскидывала ружье, раздавался сухой треск, презрительное «вяк» отскочившей от плотной шкуры пульки, и корова, медленно поводя бёдрами, с достоинством удалялась со двора. И она сама, и все мы, включая кошек, знали: коровы вернутся при первом же удобном случае.

Так что я прекрасно понимаю Тею, когда она с затаённой надеждой в глазах говорит:

— Люди перестанут выпускать скотину безнадзорно бродить по окрестностям. И все из-за того, что кому-то пригрезился звук охотничьего рога в ночи…

Джен кивнула:

— Вообще-то власти объявили, что скоро беспризорно болтающихся коров начнут свозить на штрафстоянку… А ещё люди видели на днях, как из трубы Дома Невесты валил дым. Кто-то топил печку в заброшенном доме.

Беседа, свернув с темы воспитания детей, становилась интересней. Я не заметила, что уже вовсю прислушиваюсь.

Тея сладко потянулась:

— Понятно, сейчас они найдут все признаки… Как ты думаешь, сколько лет прошло с последнего появления Шакала?

— Наверное, лет сто, — не очень уверенно произнесла Джен. — По крайней мере, очевидцев последней трагедии я не встречала.

— Теперь в Аштараке будет, о чем рассказывать детям на ночь…

Я повернулась к девушкам.

— А что за легенда?

Принцесса Иголочка в моих мыслях стремительно приближалась к неизвестному Дому Невесты.

— Ну, местные тебе лучше расскажут, — Тея насмешливо прищурилась, словно знала, что творится сейчас в моей голове.

Запах мяты усилился. Или мне показалось?

— Ти! — я даже сделала шаг в сторону стола. — Ты же знаешь, как мне трудно расспрашивать незнакомых людей. Поэтому, будьте добры, расскажите об этом Шакале.

И пояснила уже для Джен:

— Я собираю всякие такие легенды для своих сказок.

Тея прекрасно знала, что вступить в беседу с незнакомцем требовало от меня определённых душевных усилий.

— А ты будешь после этого спокойно спать по ночам?

— Ну, ты… — прошипела я.

Из чего следовало, что мне не терпится послушать эту легенду.

— Когда-то, давным-давно, — начала Джен «особым» таинственным голосом, явно подражая кому-то.

Она подняла Эрика с пола, не замолкая, устроила на коленях.

— Люди умели понимать язык птиц и зверей, длина жизни измерялась не годами, а столетиями, а звёзды, видевшие те события, поседели от времени.

Джен сунула сыну в руку песочную печенюшку. Эрик тут же, покряхтывая от удовольствия, принялся мусолить курабье.

— Красиво! — одобрила вступление Тея. — Но, по-моему, это плагиат и вовсе не из этой оперы. Ты где-то вычитала. Слишком литературно для деревенской страшилки.

Джен загадочно улыбнулась.

— Так вот, — продолжила она. — В эти чудесные времена люди часто охотились в горах. И вот однажды охотники вышли на след старого белого волка. А это был как бы ни совсем и волк. Скорее… Такое… Существо. То ли полубог, то ли дух, охранявший мудрость древних. А, может, последний представитель некогда жившего в горах народа. Ещё с тех времён, когда мир густо населяли эльфы, тролли и прочие гоблины. Почему бы в этих горах не могли жить предки, скажем, современных оборотней?

— Тут мы не совсем разобрались, — призналась Тея. — Так как озвучивается сразу несколько мнений.

Джен глотнула чаю и стряхнула крошки печенья, которыми её щедро осыпал Эрик:

— В общем, шли они, шли по следу и, наконец, окружили существо, которое было совсем старым и уставшим. Обессиленный мудрый полубог-полузверь упал на землю, и сказал, что даст себя убить. Потому что всё изменилось, и он не хочет больше жить в чужом для него мире. Охотники, наверное, заржали… Ну, это я так себе представляю… А старый «волк» посмотрел на них странно и добавил: «Тот, кто выпьет моей крови, получит мою душу. Последний дар и проклятье этому миру. Умение видеть то, что незримо для остальных — дар власти. Но у него есть оборотная сторона. Непохожесть на других, добровольное изгнание из общества и одиночество для него и его потомков. Ну, кто из вас будет настолько смел, что обагрит руки моей кровью?».

— Это о том, что все гении невыразимо одиноки, — скорее подчеркнула, чем спросила я.

— Может быть, — пожала плечами Джен. — В общем, он пообещал, что они станут волками во владениях шакалов.

— И все, конечно, испугались?

— Нет, они были первобытными и тупыми, — сказала Джен, пытаясь освободиться от всё прибавляющихся крошек.

Эрик под шумок схватил уже третью печенюшку.

— Эти аборигены захохотали над мудрыми речами и просто убили волка. А один — то ли самый наглый, то ли самый бестолковый, — всё-таки испил по древнему обычаю крови жертвы.

Вообще-то история на первый взгляд казалась немудрёной, но что-то в ней было… Этакое. Даже немного сложнее, чем требовалось для приключений моей принцессы Иголочки.

— А когда он повернулся к своим соратникам по охоте, то увидел, что на него скалятся шакальи морды. Вот так-то!

— Они превратились в шакалов? — переспросила я.

— Да нет же, — фыркнула Джен, — все остались прежними. Это он стал мудрым волком в среде шакалов. Конечно, ему пришлось уйти из деревни и жить в горах в одиночестве. Это же с ума сойти, если каждый день, вместо соседей, видеть чудовищ с шакальими головами. Ну и скучно ему с ними, наверняка, стало. О чём с шакалами волку говорить? Говорят, где-то в горах, куда нет прохода, до сих пор спрятан его чудесный дом с прекрасным садом.

— Никогда не поверю, что никто не пытался найти это место! — удивилась я.

— Конечно, пытались. Это же было очень давно, думаю, ещё за много тысячелетий до рождества Христова, — сказала Тея. — Точной даты никто не говорит, конечно, но, когда ещё жизнь измерялась не годами, а столетиями?

Она посмотрела на Джен.

— Наверняка в изначальном рассказе всё звучало по-другому. Это уже ты выдумала. И про поседевшие звезды. И про язык птиц и зверей. Но права в том, что было несколько экспедиций по поиску этого места, я читала отчёты. Правда, экспедиции все — любительские. Собирались энтузиасты и обыскивали территорию. Ведь это, можно сказать, фишка Аштарака. Но не для туристов, для внутреннего потребления. Местные жители гордятся, между прочим, этой историей. И если кто-нибудь из деревни выбивается «в большие люди», про него так и говорят: «потомок шакала Аштарака».

— А при чем тут звук рога и дым из трубы заброшенного дома? — вспомнила я.

— Это уже продолжение истории, — сказала Тея. — Просто раз в несколько столетий, а, может, и раз в сто лет, потомок Шакала спускается с гор, чтобы найти себе жену.

— Так он до сих пор там живёт? — обрадовалась я.

— Не то, чтобы он. Наверное, его потомок. Раз в сто лет Волк Аштарака (как его называют одни) или Шакал (как его называют другие) спускается с гор. Он трубит в рог, возвещая округу, что идёт за невестой, а в заброшенном доме за деревней появляются признаки жизни.

— А, — догадалась я, — ему в жертву, как дракону, отдают самую красивую девушку деревни?

— Да, вроде, нет, — задумалась Джен. — Я поняла, что девушка должна пойти добровольно. Никто её не принуждает. И, вроде как, желающие всегда находились, если верить легенде. Наверное, девушки из многодетных бедных семей были готовы выйти замуж хоть за волка, хоть за дьявола.

Эрик захныкал, давая понять, что время девичьих вечерних посиделок вышло.

— Нам, наверное, уже пора? — спросила я, чувствуя себя немного виноватой за то, что заговорила девчонок.

Тея поднялась со стула, перехватила хнычущего Эрика у Джен.

— Ты дойдёшь домой сама? — немного виновато спросила она меня. — Я должна помочь Джен.

Я кивнула. Одной мне было даже легче. Хотя бы потому, что могла по пути хорошенько подумать о легенде. Например, как моя принцесса Иголочка стала невестой Шакала… Нет, паршиво звучит. Я уже на пороге обернулась к Тее и Джен:

— А почему легенда о Шакале? Он же — волк? Волк Аштарака.

Звание невесты Волка Иголочке подходило намного больше.

— Его полное имя в легенде — «Видящий шакалов». Просто сократили, так быстрее произносить. Получилось — Шакал. Люди же вообще любят все сокращать.

— Глупость получилась, — я даже как-то обиделась за незнакомого мне Волка. — Смысл изменился прямо на противоположный. Ох уж эти люди…

Тут же закрыла за собой дверь, чтобы уже прохладный воздух не остудил дом, где хныкал маленький Эрик.

Я свернула с центральной дороги совсем немного. Туда, где тянулись заброшенные чайные плантации. Даже издалека было видно, как лопались белые бутоны, раскрываясь в нежные цветки. Их сменили колючие заросли со спелой и уже подсохшей ежевикой, переплетённой с не менее спелым, тугим и костистым шиповником.

Мне не хотелось возвращаться сейчас в Старый Дом. Мир вокруг полнился незнакомыми звуками и запахами, пришла пора оглядеться в этом прекрасном месте.

Деревня всё не кончалась, хотя кусты стали попадаться реже, а вскоре и вообще уступили территорию могучим, выгнутым в сторону солнца деревьям. На очень длинной, петляющей улице мне иногда попадались какие-то люди, местные жители. Они были приветливы, все громко здоровались, а один седой статный аксакал даже крикнул мне: «Посмотри, есть ли грибы!».

Маленькая речушка бурлила по горному склону, и я отправилась по ней вверх. Вперёд звало внезапно охватившее ощущение волшебства, и оно, это ощущение, уверяло, что главную, лучшую свою сказку, напишу здесь. Я поднялась по обрывистому склону, хватаясь за торчащие из земли огромные корни. Под ногами мокро блестели черные гладкие валуны, на некоторых расползались синевато-серые пятна лишайника с жёлтой бахромой.

Я села на поваленное дерево прямо над водой и достала из кармана огромной и тёплой куртки Алекса, выданной мне накануне, ручку и маленький блокнот. Полная вдохновения. Но когда попыталась начать, расстроилась. Фразы получались банальными, чего-то не хватало, чтобы описать чудо, которое происходило вокруг. Поэтому вскоре сдалась, просто сидела и смотрела на воду, на обрывы, на камни и деревья.

И тогда вдруг услышала песню реки. Очень-очень тихий напев, словно кто-то осторожно дышал в бутылочное горлышко. Нежный, на одном дыхании, звук сквозь бурлящее меццо-форте реки по перекатам.

Я наклонилась чуть ниже, коснулась воды ладонью. Холодная, как и следовало ожидать. Перед глазами мелькнуло пятнышко света. Бурливая речка несла по перекатам нечто маленькое и блестящее. Оно зацепилось за острый угол камня прямо у моих ног. Небольшая хрупкая цепочка. Я потянулась в прозрачную воду и через секунду уже держала тонкую затейливую вязь. На цепочке чудом уцелел небольшой замысловатый кулончик с какими-то вензелями.

Посмотрела на солнце сквозь него. Лучи, отражаясь от неизвестного металла, рассыпались золотом на мои ресницы.

И вздрогнула от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Очень внимательно, не отрывая взгляда. Я осторожно повернула голову туда, откуда шло навязчивое чувство тревоги. Попыталась вглядеться в калейдоскоп красок и предметов. Бесполезно. Древний инстинкт охотника, умеющего различить в лесной пестроте малейшую деталь, у меня, как оказалось, напрочь отсутствовал. Я никого не заметила, но чувство тревоги всё равно не отпускало. И ощущение чьего-то взгляда — тоже.

— Эй, — крикнула я на всякий случай в это поплывшее перед моими глазами «ничто». — С вами все в порядке⁈

Послышался шум мотора, всплеск воды, и из-за поворота, прямо по мелкой речушке, выехал джип. За рулём сидел довольный жизнью парень, рядом улыбалась русоволосая девушка, а с двух сторон джипа неслись две промокшие до нитки, но счастливые собаки. Я улыбкой проводила эту живописную процессию и тут же вслед за ними отправилась назад.

Утро следующего дня началось бурно. Я проснулась от того, что Старый дом полнился радостными голосами. Он звенел предчувствием чего-то замечательного, словно в бокал со льдом хлестало золотистым вином. В этой весёлой неразберихе слышалось даже шуршание зарослей травы, нарисованной на входной двери.

Приехали Хана и Майя, это их — беззаботных художниц — встречали оранжевые ящерицы. Мелькали руки, дорожные сумки, кто-то разувался, разбрасывая белые кроссовки от нетерпения, кто-то обнимался, и все говорили разом, быстро, не слушая друг друга от полноты чувств. То тут, то там вздымались весёлые вихри, Тея уже звенела чем-то на кухне, вскоре потянуло свежесваренным кофе, плескалась вода, которую носили из бочки во дворе и грели в большом тазу огромным кипятильником. Все обитатели Старого дома оказывались сразу везде, наполнили каждый его угол, и одновременно собирались куда-то немедленно ехать, идти, что-то делать и дома, и вне его.

Размышлять о своём сложном внутреннем мире сразу стало некогда, так как я тут же попала в эту лавину активности. Неслась уже в общем стремительном потоке, не давая себе труда задуматься: зачем и почему. Смысл снова возвратился к жизни самой, а не к тому, что я о ней думаю. Словно разбитый вдребезги мир затягивал трещины радостями и проблемами других людей.

— И он мне говорит, — быстро, словно боясь не успеть выложить все, что пришло в голову, рассказывала Хана. — Говорит: «Девушка, если вы немного потянетесь, то сможете достать до неба». Я словно магнит для всяких якобы остроумных высказываний. Никто не может пройти мимо, постоянно ловлю на себе странные взгляды. Ну почему люди никогда не могут оставить меня в покое?

Я бы тоже обязательно уставилась на Хану, увидев в толпе. Не смогла бы не заметить: очень худую, чрезвычайно высокую, с горящим чёрным огнём взглядом. От Ханы летели искры даже сейчас, когда она просто впилась зубами в бутерброд с колбасой.

— Потому что ты выделяешься из толпы, — подтвердила мою мысль Майя. — Иногда, как ни старайся, она не даёт в себе раствориться, даже если человек изо всех сил пытается мимикрировать под неё. Прямо выпихивает прочь.

— Есть такие личности, — вмешалась я, — которые никогда и никак не смогут раствориться в толпе. А есть такие, что отчаянно пытаются выделиться, но все равно остаются её частью. Мне кажется, что дело в глубинной метке, которую на личность ставит кто-то свыше.

Тея прищурилась:

— О, метка крови? Мы опять возвращаемся к нашей легенде? Поздравляю Хана, ты — потомок волка Аштарака.

— Чего? — Хана недоуменно воззрилась на нас с Теей, потому что мы как раз в этот момент обменялись понимающими взглядами.

— Всё не так буквально, — произнесла я.

Мы с Теей рассказали девочкам местную легенду.

Хана верила в динозаврика Гошу и в единорогов. Гошу она сама создала и с его историями собирала кучу лайков в интернете, а единорогов никогда не видела. Волка Аштарака она тоже никогда не видела, но сразу поверила в него.

— Я вот, правда, не смейтесь, все время чувствую, что какая-то другая. С самого детства. Люди всегда как-то странно смотрели на меня. Чувствую, что им одновременно хочется ко мне прикоснуться и уйти куда-нибудь подальше.

— Ты их просто раздражаешь, — засмеялась Майя. — Потому что у тебя в голове — единороги, а не грядки с картошкой, и они чувствуют это.

— А что в этом такого? — искренне удивилась Хана.

— Про картошку можно всегда поговорить — как посадили, окучивали ли, удался ли урожай. А как обсуждать несуществующих единорогов? И главное — зачем? От этого нет никакой практической пользы. Бесполезная информация, которую никуда не применишь в жизни.

— Единороги существуют, — упрямо пробурчала Хана. — И их запросто можно применить в жизни. Только сначала их нужно встретить. А вот это уже проблема.

И вдруг, посмотрев на меня, выдала:

— А как тебе живётся с твоей меткой?

— С какой? — опешила я.

— С меткой жертвы…

— Вот что ты сейчас сказала? — сердито вмешалась Тея.

Она закончила собирать грязную посуду со стола и теперь сидела как бы погруженная в пинание каких-то птичек на планшете. Но, судя по всему, нить беседы не упускала.

— Так у неё на лбу высечено: «Жертва», — виновато оправдывалась Хана. — Я же за неё переживаю.

Я проглотила ком, опять поднимавшийся к горлу, и натянула улыбку на лицо. Улыбка, как дырявый чулок, пошла затяжками гримас, получилось что-то похожее на оскал.

— Ха-ха три раза, — сбивчиво проговорила я. — Никакая я не жертва. Тебе показалось.

Хана прищурилась, но промолчала. В эту секунду мне послышалось шуршание травы под юркими ящерицами. «Это только связь между художником и его картинами, — быстро подумала я. — Никакой метки она не видит, просто каким-то невероятным образом слышала мой разговор с её ящеркой».

— Хана, твоя непосредственность иногда граничит с идиотизмом, — Тея отложила планшет и встала.

Краем глаза я видела: она делает какие-то угрожающие знаки Хане.

— Мы собираемся спуститься в город, — немного виновато произнесла художница. — Потолкаться по сувенирным лавкам, поглазеть на осеннее море и выпить кофе в кафешке. Вы с нами?

Тея покачала головой:

— Вечером прибудет с работы голодный муж. А потом вы — тоже голодные. Так что без меня.

— Лиз, пойдём! — позвала Майя.

Уж не знаю почему, но настроение резко испортилось. Опять накрыло ощущение, что у меня какая-то заразная болезнь, которую чувствуют окружающие и сторонятся. Мне хотелось жить так, словно ничего не случилось. А эти взгляды и перемигивания…

— Я не пойду. Много работы.

— Принцесса Иголочка? — подмигнула мне Тея.

Её голос опять стал насмешливым.

— Какая принцесса? — тут же взволновалась Хана.

В данный момент она выпускала серию открыток со сказочными персонажами и её очень волновал вопрос принцесс и прочих волшебных существ. Единорогов, да.

— Потом расскажу, — пообещала я и отправилась к своему ноутбуку.

Потому что, как бы ни насмехалась надо мной научная Тея, но моя капризная принцесса Иголочка уже начинала догадываться о том, что её крестная — злая ведьма. Я действительно не могла оставить её в такой драматический момент одну на перепутье.

Подумала немного и отправила Иголочку перекрашиваться в розовый цвет. В феемахерскую к волшебным мастерам феям. Она изменилась до неузнаваемости. Мне даже показалось, что моя принцесса стала выше и худее. И ещё у неё появилась вертлявая привычка постоянно оглядываться в поисках единорога. «Вы кто?», — спросила её на входе во дворец злая ведьма, притворявшаяся доброй крестной.

— Лиза, будь прелестью, сходи за хлебом! — закричала снизу Тея, ворвавшись серой реальностью в мой сказочный мир.

Кроме обмена важными новостями, в ожидании «полуденного» аштаракские дамы воспитывали пса Мухтара, который жил напротив остановки во дворе дома с узорчатой верандой. Мухтар был овчаркой, молодой и жизнерадостной. Вчера я наблюдала, как он получает основы правил хорошего тона «Поведение с хулиганскими собаками». Необходимость обучения вызвал визит двух дворняг весьма задорной наружности. Эти разгильдяи изощрённо дразнили честно сторожившего свою территорию Мухтара. Когда же пёс ответил на их вызывающие действия громким лаем (надо сказать, делал он это с большим удовольствием), с остановки сразу раздался хор голосов:

— Фу, Мухтар!

— Нельзя, Мухтар.

— Мухтар, тихо!

Результата никакого не последовало. Галдёж продолжался, усиленный воспитательными акциями, но все получали удовольствие. Дворняги от своего хулиганства и свободы, Мухтар — от законного повода зайтись бесшабашной дурниной, а «остановочный кружок»… Наверное, от сопричастности к событию.

Сегодня перед «полуденным» было подозрительно тихо. Люди собрались, как всегда, я это видела издалека, но говорили чуть слышно, и ощущение всеобщей растерянности витало в осеннем воздухе. Я подошла ближе, выхватила глазами невысокую черноглазую женщину в светлых трикотажных бриджах до колен и просторной футболке. На макушке черноокой жительницы Аштарака торчал хохолком обесцвеченный хвост, перехваченный резинкой. Мелькали на солнце огненной рыжиной отросшие пряди. Они не были седыми, как положено. Именно такими — странно огненными. Зачем-то женщина скрывала перекисью не седину, а яркий цвет натуральных волос. Старалась приглушить огонь.

Говорили они то на своём языке, то переходили на русский. Когда я слышала разговоры местных, то всегда поражалась этой особенности: даже беседуя между собой, они чередовали фразы на разных языках.

— Ануш, — аштараканка с короткой аккуратной стрижкой обратилась к «обесцвеченному хвосту», — Ов карох ер мтацел! А ночью ничего не было слышно?

Оказывается, я безошибочно выделила из толпы легендарную, всё знающую Ануш.

— Ес шат зармацац ем, — расстроено произнесла та, словно разговаривала сама с собой. — Сроду у нас собак со дворов не сводили. Если бы кто чужой был, так Мухтар бы шум поднял.

— Может, приманили, чем вкусным? Молодой ведь, дурной. Да и добрый, надо сказать….

Я посмотрела на двор напротив остановки. Точно. Пса нигде не было видно. И его весёлого лая, который знала вся деревня, слышно тоже не было. Женщины покачали головами, развернулись и собрались расходиться. Очевидно, по домам, потому что, куда же ещё здесь расходиться?

— Ануш, а что случилось с Мухтаром⁈ — торопливо спросила я.

Женщины оглянулись с удивлением. Та, которая была Ануш, мягко и доброжелательно ответила:

— Со двора свели.

И опять что-то прибавила на своём языке. Может, по привычке перевела тут же фразу, а, может, просто выругалась.

— Ануш, — уже обнаглела я, — а кто свёл-то?

Конечно, я сразу вспомнила пропавших осликов. Но если те могли и сами уйти из Аштарака в поисках лучшей жизни, то пёс-то сидел на цепи.

— Да кто ж его знает⁈ Ворканов индз е хайтни, чужих у нас не бывает, а местные никогда так не поступят.

Я была «не местная», а, значит, попадала под подозрение. Собачьей воровкой прослыть совсем не хотелось, и я стала оправдываться:

— Да кому нужен пёс-то чужой? Это же не ведро, не кастрюля. Как его в хозяйстве приспособить?

— Вот и мы не понимаем, — пожала плечами Ануш. Скорее всего, она не склонна была подозревать меня в причастности к похищению Мухтара. — А только цепь порвана.

— Может, кстати и сам сбежал, — добавила короткостриженая. — Ов гити? Молодой, дурной, кровь взыграла. Набегается, прибежит.

И женщины, тяжело вздыхая, пошли прочь от остановки. Их словно давила мысль о воровстве в родной деревне. Пусть пропал только молодой и глупый кобель, который, возможно, сам сорвался с цепи.

Я зачем-то поплелась за Ануш и короткостриженой, держась на некотором расстоянии. Вскоре они шумно попрощались, вторая женщина скрылась за ярко-зелёной калиткой. Ануш пошла дальше.

И я, словно зачарованная, не отрывая взгляда от её огненных прядей, отправилась следом. Неудержимо тянуло: и то, что я слышала, и сам её облик, и то, как она говорила, мешая русские слова с местным наречием. Меня тянуло к ней всё. Набравшись смелости, я позвала «Ануш!». Полушёпотом, но она услышала. Остановилась, развернулась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Хотела… извините… — невнятно бормотала я, на ходу пытаясь придумать, что же именно хотела. — Я подруга подруги Джен, вы же знаете Джен, гощу у её подруги…. Меня Лизой зовут.

Ануш кивнула, не отводя внимательного тёмного взгляда:

— Ты не зря здесь гостишь, верно?

Она подождала ответа ещё немного, но на меня так невовремя напал ступор, и я не могла произнести ни слова, как ни старалась. Ануш вдруг расхохоталась:

— Заходи ко мне, поболтаем. Когда будешь в настроении.

И сказала адрес, который я сразу же запомнила. Затем Ануш пошла дальше, а я, сгорая от стыда за свой дебильный вид, постояла ещё немного и отправилась за хлебом.

Мне не хотелось об этом думать, но, по всей видимости, странные дела начали твориться в деревне с момента моего приезда. Вернее, с той самой ночи в Аштараке, когда с вершины горы докатился звук охотничьего рога. По дороге домой я думала об этом столь усиленно, что по прибытию обнаружила буханку свежего хлеба наполовину обгрызенной. Обкусала и не заметила.

Своими мыслями я поделилась с Теей в опустевшем Доме. Девчонки умчались в город.

— Наверняка ты выдумываешь всякие глупости, — ответила подруга. — С чего бы в честь твоего приезда местным мифическим существам трубить в охотничий рог и уводить псов со двора?

— А ещё — заглядывать по ночам в мои окна, — наябедничала я.

— Это вообще уже глупость. Тебе явно показалось со страху. Ливень был сильный, правда. И шумный.

— И пугающий, — поёжилась я, вспомнив минувшую ночь. — Мистический. Такой, от которого мурашки по коже.

Тея посмотрела на меня строго:

— Не выдумывай. Это был простой ливень. Только сильный и с ветром. А Мухтара жалко. Если он сорвался с цепи и убежал в горы, его могут съесть шакалы.

— Разве маленький шакал может напасть на большую овчарку?

— Вообще-то, навряд ли, — задумалась Тея. — Хотя если их много… А шакалы поодиночке и не ходят. Власть толпы. Толпа может съесть кого угодно. А ещё….

Она нахмурилась, как всегда, когда вспомнила что-то.

— Ещё они прекрасно поют, между прочим.

— Кто поёт? — удивилась я. — Шакалы?

— Да. И каждый шакал имеет индивидуальный голосовой репертуар.

— Это ты где-то прочитала?

— Я слышала, — коротко ответила Тея.

Интерес к жизни просыпался во мне медленно, но верно. Захотелось быть в курсе событий, которые происходили в деревне. Словно мало собственной истории, так желала сразу же вляпаться в чужую. Или… Или эти события все-таки каким-то совершенно непонятным образом были связаны именно со мной? Внутренний голос, который я пыталась задавить разумом, прорываясь через рацио, настаивал на этом.

— Есть что-нибудь ещё? Что я должна знать?

— Ну… Я недавно заходила в местный музей, — кивнула Тея. — Меня тоже заинтересовала страшилка о Волке Аштарака. Узнавала некоторые особенности местной истории именно в интересном для тебя мифологическом аспекте.

— Ух, ты!

— Да, ух я! — довольно сказала Тея. — Кажется, в родословной местных старожилов прослеживаются египетские корни. По общепринятому мнению, когда-то давно здесь основали поселение понтийские греки, пришедшие с северного склона Большого Кавказского Хребта.

Она открыла мобильник:

— Вот что осталось в записках какого-то путешественника об этом поселении: «Избранное ими для посёлка место отличается и удобством, и красивым видом. Отрог, при незначительной вышине и плоской вершине, удобной для построек, понижается постепенно по направлению к морю. Вверх по течению реки находятся кукурузные поля и табачные плантации, принадлежащие греческому посёлку, а также мельница». Но вот что интересно….

Тея подняла взволнованный взгляд от экрана. Её лицо резко одухотворилось, как всегда, когда она начинала говорить о страсти всей своей жизни:

— Это само по себе обычное дело. Потомки эллинов, заселявших территории вокруг Чёрного моря, составляют большинство в греческой диаспоре нашей страны. Но так как в этой местности до сих пор говорят на странном диалекте, в котором я слышу слова арабо-египетского происхождения, есть основание предполагать, что наши «греки» как-то связаны с «понтийскими греками пустыни». А в местной мифологии то здесь, то там мелькают отзвуки древнеегипетских мистерий. Скажем, почему жители путаются в своей легенде о Волке Аштарака? Он появляется то шакалом, то волком… Почему в их сознании соединились эти совершенно разные по символам звери?

— И почему?

— Анубис! — закричала Тея. — В египетской мифологии Анубис, сын Осириса и практически неизученной богини Нефтиды, появляется на изображениях с головой шакала!

Подруга смотрела на меня, торжествуя. Я пожала плечами.

— Бог мёртвых?

— И судья богов, между прочим.

— Тея, ёлки-палки, ты меня совсем запутала. То есть на самом деле в Аштараке живут потомки древних египтян? Хотя думают, что они — потомки греков?

— Это ещё не доказано… Но так считает и сотрудница музея, с которой я работаю по своей теме. Хотя мы не нашли ничего подобного в исторических документах. Всё на уровне устных сказаний, практически сплетен. То есть всё, как ты любишь.

Тея посмотрела на меня с таким выражением, словно пристрастие к сплетням должно было меня оскорбить.

— Речь идёт о неизвестной широкой общественности богине Асие. Огненной деве Гнева. Вроде, как несколько семей, скрывающиеся тут в горах, были адептами древнего культа напрочь забытой сейчас богини. Культ был уничтожен, а его последователи устранены. Причём, физически. Но, очевидно, кто-то успел скрыться. И Дева Гнева эта прямо уж очень напоминает мне одного персонажа из древнеегипетской истории. Вернее, мифологии.

При словах Дева Гнева у меня что-то щёлкнуло в глубине подсознания. Словно я уже где-то уже об этом слышала. И при довольно запоминающихся обстоятельствах.

— Она, то есть научный сотрудник, откуда об этом знает?

— А были документы, — глянула на меня загадочно Тея. — Только они сгорели. Все упоминания об этих древнегреческих мистериях во всех уголках планеты воспламенились и превратились в пепел. Воспоминания, зафиксированные на листочке, хранящемся в музее, тоже вот так просто скукожились, затлели и обуглились. Так сказала музейщица.

Тея помолчала секунду и добавила:

— Шёпотом и оглядываясь.

— Когда сгорели? — не поняла я.

— А давно уже. Но все разом.

У меня перехватило дыхание.

— Ти, это же вообще полное безумие.

— И я о том же, — торжествующе закричала Тея, сорвалась с места, роняя на пол плед, подбежала к окну и распахнула его. Промозглая комната вдруг наполнилась светом и теплом.

— Лизка, смотри, солнце! Прекрати сходить с ума и начинай уже нормально жить! Завтра мы точно едем в город. Кутить и радоваться!

— И зайти к странной сотруднице музея, — сказала я сама себе под нос, так, чтобы Тея не услышала.

Вообще-то по законам жанра триллера смотрительница должна была к нашему приходу умереть странной и внезапной смертью. Хотя, возможно, я просто в своё время пересмотрела мистических ужастиков.

— Что-то душно, тебе не кажется? — спросила я Тею.

А когда она пожала плечами, добавила:

— Словно летом перед дождём…

Я вышла уже в темноте в туалет и замерла, не дойдя до заветной будочки. В небе блестели звезды, а под ними, среди кустов и над садовой тропинкой мерцали, постоянно перемещаясь, крошечные огоньки. Сначала я хотела испугаться, но потом вспомнила, как Тея хвасталась, что у них в саду чудесно светятся маленькие светлячки. И это зрелище — росчерк блистательных точек и линий в темноте, право слово, было наградой за очередной тревожно прожитый день.

— Дева Гнева… — вдруг вспомнила я. — Точно!

Я слышала это имя два года назад. Как раз тогда, когда появилась Берта.

Тогда мне казалось не такой уж большой жертвой переехать «замуж» в другой город. Хотя я оставила всё, что было в моей жизни до встречи с Владом. Работу в небольшом местном издательстве, друзей и знакомых. Деньги от продажи старой квартиры приятно расположились на банковском счёте, изредка подвергаясь моим незначительным набегам. Работу я найти сначала не смогла, а потом уже и не захотела.

Влад заменял весь мир, нам было хорошо вдвоём. Одна моя мудрая подруга говорила: «В счастливых семьях друзей не бывает», и я в первые месяцы замужества сразу прочувствовала всю глубину этого высказывания, когда-то казавшегося мне несколько вымученным. К нам почти никто и никогда не приходил. У меня знакомых в столице не было, а Влад, очевидно, до моего появления предпочитал полное одиночество.

Вмешивался в нашу идиллию только город. Я удивительно быстро полюбила это пространство. Хотя когда-то казалась кощунственной мысль, что мне будет где-нибудь лучше, чем на родине.

Этот город предстал как Вселенная в начале создания — просто бесцветным пятном. Сначала проявились здания, окружавшие наш дом, потом — необходимые и просто любимые магазины (ибо в чужом городе важно, что тебе где-нибудь рады, а в магазинах тебе точно рады), потом места, в которых уютно и тепло.

Постепенно между этими точками прорисовывались пунктирные чёрточки, они сливались в линию, а пространство между линиями закрашивалось то в радостные тона (около этого здания сказали: «вы красивая, девушка»), то в тревожные (а тут тебя грубо толкнули). Как в детской рисовалке «соедини точки». Только в отличие от головоломок, которые в результате превращались в котёнка или лису, моя игра проявляла целый реальный город. И меня в нём.

А когда я полюбила этот город, он ответил взаимностью, открывая самые интимные свои уголки. Казалось, он никогда не кончится, и даже в уже знакомых местах щедро сыпал пригоршнями новые открытия и приключения. Водил по запутанным, непонятно куда выводящим улочкам, дразнил внезапно выскочившей из-за угла луковкой небольшой церквушки, вдруг перехватывал дыхание необъятным проспектом. В нём было всё, что нужно, и он поражал разностью своих состояний.

С бурлящей юной суетой улицы можно было сразу, без перехода, попасть в тихий переулок, по-стариковски доживающий свой век под тенью могучих деревьев. Обветшавший от времени уголок, сохранивший в себе дыхание даже уже позапрошлого века, вдруг заканчивался огромной, уходящей в белёсое небо площадью, от бескрайности которой захватывало дух. Чопорная череда офисов, отгородившаяся от всего мира рядами грозных авто, вдруг заканчивалась пёстрыми зонтиками и ажурными пластиковыми столиками легкомысленных кофеен. И эта бесконечная игра в салочки «дорого-богато» с «бедно, но весело» мне тоже очень нравилась.

Так проходили мои первые месяцы замужества. Сказки, которые я задумывала, дальние путешествия и ежедневные свидания с городом, который старался стать моим.

Было так хорошо, что казалось, это продлится вечно. Пока не прозвучал в Лашкино тот, самый первый, тревожный звоночек. Поездка не забылась, хотя мы, вернувшись, окунулись в привычную жизнь. Она затянулась новыми днями и событиями, но загнанной глубоко внутрь болевой точкой пульсировала где-то на задворках души.

Зеленоглазый незнакомец появлялся время от времени. Орал на официанток в кафе, плевался на мостовую, требовал заняться сексом в какой-нибудь грязной подворотне. Но я приспособилась к перепадам настроения Влада. И даже начала называть в такие моменты Аликом.

— Ну чего ты сегодня такой… Алик, — сказала как-то случайно, и имя закрепилось.

— И правда… Чего это я? — спохватывался муж.

С Зеленоглазым я могла справиться, слишком неуверенным в себе он появлялся. Этот закомплексованный до быдлячьего хамства подросток, в которого неожиданно превращался мой муж, распалялся от безнаказанности. Встречая отпор, он сникал и улетучивался.

Влад, которого я знала до поездки в Лашкино, был интеллигентным и даже деликатным человеком. Он никогда бы не позволил себе орать на перепуганную девочку в кафе, которая забыла принести ему ложку. И сморкаться на чистые плиты возле метрополитена… Чушь какая-то. Но так ли хорошо я его знала? Наше знакомство, а следом — свадьба произошли довольно стремительно. И большую часть времени между этими событиями мы проводили в разговорах по телефону или скайпу. Расстояние сглаживало бытовые неприятности, набрасывало на разговоры загадочность, фотошопило далёкие образы.

Я вполне могла упустить этого зеленоглазого Алика, теперь истеричными вспышками проявлявшегося в моём муже. Наверняка Влад и до последней поездки впадал в «подростковое бунтарство», только откуда мне это знать? Я никогда не видела ни родственников мужа, ни друзей. Никто не приходил в наш дом, а коллеги звонили очень-очень редко и только по делу.

И… Кстати, мы ни разу не заговорили ни о Лашкино, ни о том, что там случилось.

Почему мы старательно обходили эту тему? Теперь казалось, что ничего такого уж жуткого не произошло. Можно было посмеяться, вспоминая, как Влад свалился в руины храма и не мог выбраться. Или сладко посмаковать мистику пустынного отеля. Но мы молчали. И Влад больше не предлагал отправиться в одно из прекрасных наших путешествий.

За исключением этого странного молчания и редких «приходов Алика», всё шло своим, в общем приятным для меня чередом. Утром, даже не сразу открыв глаза, я нежилась в тёплой постели, вдыхая запах свежего сваренного кофе, который Влад оставлял на прикроватной тумбочке перед уходом на работу. Вместе с запахом кофе, я смаковала ощущение мужа, которое оставалось на подушке с минувшей ночи, и думала о том, как его люблю. В очередной раз откладывала на завтра зарядку, которую все собиралась начать делать по утрам (я даже купила себе белые кроссовки, чтобы бегать в них в сквере на соседней улице). Потягиваясь и прихлёбывая уже чуть остывший кофе, горчивший именно в той насыщенности, как люблю, включала свой ноутбук и, не торопясь, просматривала почту.

Затем переносила свои мысли, накопившиеся со вчерашнего дня, на экран и разбирала их, выстраивая в очередной сюжет. Когда фантазия иссякала, готовила обед, который мог бы плавно перейти в ужин, и отправлялась на свидание с городом.

Всё опять было прекрасно. Пока не появилась Берта.

— Ты используешь меня!

Я проснулась среди ночи от странного голоса. Мужской баритон с женскими капризными интонациями звучал в темноте дико и нереально.

— Как? — я удивилась сквозь сон, но попробовала поддержать разговор.

Голос стал ещё более капризным. До объяснений он не снисходил.

— Тебе нужно только моё тело. Ты никогда не интересовалась моей душой.

Я открыла глаза и села на кровати. Заявление о всепоглощающем желании Владового тела, мягко говоря, не очень соответствовало истине.

— Почему?

— Знаю. Не ври мне. Я ненавижу ложь, а ты мне врёшь всё время. Мне все врут. Меня все используют.

— Как? — я тупо зашла на второй круг.

Пришлось включить ночник. Влад сидел на кровати абсолютно голый, прижав волосатые ноги к груди и уронив подбородок в худые колени. Он посмотрел на меня как-то сбоку, странно выворачивая зрачки, и я с уже знакомым ирреальным ужасом увидела голубую синь в радужке его изменившихся серых глаз.

— Подумай, — незнакомка обиженно поджала губы моего мужа.

Я попыталась понять, какой из моих последних поступков можно было расценить, как вероломный. По всему выходило, что преступление я совершила неделю назад, купив дорогой крем для лица и озвучив его Владу как дешёвый. Я редко покупаю себе что-нибудь дорогое и за свои же деньги, но всегда оправдываюсь и занижаю действительную стоимость.

Этот злосчастный крем почему-то первым пришёл в мою ещё не проснувшуюся голову. Про тело, которым я «пользуюсь», сразу же забылось. Зацепилось только злобное «врёшь». Наверное, Влад узнал, сколько тот стоит на самом деле, и разозлился. Хотя… Он никогда не был ни скупым, ни мелочным.

— Всё равно мне гораздо дешевле обошёлся, — залепетала я, — у меня скидка в этой сети, целых двадцать пять…

— Ты почему сегодня не ответила на мой звонок? — перебил Влад, и что-то в его голосе заставило меня съёжиться.

— А ты звонил?

Вечером он нечего не упоминал о пропущенном звонке. Мы весело поужинали рисом с курицей, а потом валялись на диване, и я читала ему свежие отрывки из новой сказки.

Я схватила свой мобильный.

— Да, Влад. Точно, есть пропущенный, извини, я, наверное, не слышала. И ты вечером ничего…

— Ты… — Влад протяжно и со всхлипами… завыл. — Чем… чем… Чем ты была занята? Так, что некогда было на мой звонок ответить?

Он резко перестал всхлипывать и в упор посмотрел на меня. Сквозь опухшую красноту вокруг глаз пробивалась пронзительная, незнакомая синь.

— Ты хоть удовольствие получила? Шлюха…

Что-то я совершенно ничего не соображала. Поэтому решила лучше промолчать. Но это завело Влада ещё больше.

— А теперь? Тебе теперь от меня что нужно? — завизжал он голосом, уже совершенно чужим.

Голосом тётки-истерички.

— Ничего, ничего, Влад. Успокойся…

Соседи слева забарабанили в стенку. На часах светилось полтретьего ночи.

— Заткнитесь, мрази! — Влад изо всех сил бухнул кулаком в ответ.

Мне показалось, что обои вот-вот расползутся от удара.

— Вла…

Он повернулся, и разъярённый синий огонь его глаз опалил меня.

И тут я по-настоящему испугалась. Бросилась в ванную, закрылась на задвижку, пустила воду и зачем-то заплакала. Словно над потерей или перед долгой разлукой. Наконец плакать мне надоело, так же, как и сидеть в ванной комнате. Выключила воду и прислушалась. В спальне — тихо. Я вытерла глаза и вышла.

Муж всё в том же положении сидел на кровати. Только выражение его лица было уже не такое печальное. Он сверкнул на меня довольно весело голубым взглядом и произнёс:

— Ну, отрыдалась? Успокоилась?

— Почему ты так? — пролепетала я.

— Чего⁈ Чего — я?!!!

— Ну… — я тщательно подыскивала слова, — обижаешь…

— Это я тебя обижаю? — Голубоглазая истеричка цинично хмыкнула. — И ты ещё смеешь говорить, что это я тебя обижаю?

Он встал и, шлёпая босыми ногами, вышел на кухню. Тень скользнула по его худым лопаткам. Я вздрогнула. На секунду показалось, что на спине Влада пробиваются острые чёрные крылья, разрезая кожу.

Стоило ли идти за ним? Успокоить или подождать, когда сам успокоится? Из кухни послышался характерный всплеск: так из бутылки в стакан льётся вино. Мы не держали в доме ничего спиртного. Я никогда не спрашивала — почему, просто приняла как данность. Для этого явно существовали веские причины, и я догадывалась — какие. Пусть и сказочница, но не совсем оторванная от жизни.

Когда муж вернулся в спальню, от него явно распространялся аромат портвейна. Горькая полынь в густом, приторно-сладком сиропе. Он подошёл совсем близко, наклонился надо мной. Запах усилился, заставляя меня задохнуться.

— Ну что ты, родная, — жаркое горькое дыхание обожгло шею. — Я так тебя люблю… А ты не ответила на мой звонок, и я рассердился, что забыла обо мне. Ты такая… м-м-м…

Я торопливо стянула через голову пижамную футболку. Хотелось задобрить Влада, казалось: если сейчас мы будем близки, это тревожное синее сияние уйдёт из его глаз. Близостью прогнать нависшую над нами тень — вот чего я хотела, когда подстраивалась под его ускоряющийся ритм. В какой-то момент стало больно, но я сцепила зубы, стараясь перетерпеть. Только крепче обхватила его спину и, не удержавшись, вскрикнула: в ладони словно впилось лезвие. Но это были всего лишь острые лопатки Влада, которые недавно показались мне обрубками чёрных крыльев.

Впрочем, он принял мой крик за апофеоз удовольствия и тут же застонал в унисон. Скатился с меня и сразу заснул. Я полежала ещё немного, глядя на тени, которые ночник бросал на потолок. Смотрела на свои бледные ладони, словно пыталась найти на них порезы и кровь. Конечно, руки были абсолютно чисты.

Но что-то случилось не только с Владом, а изменилось и во мне. Никогда до сегодняшней ночи секс не доставлял мне боль. Всё что угодно — восторг, равнодушие, счастье, редко — разочарование, но физическую боль — никогда.

Я не знала, что делать с этими внезапными мыслями, поэтому просто постаралась заснуть. Утро вечера мудренее.

Утро наступило поздно. После бессонной ночи голова была словно окутана толстым слоем ваты — окружающая действительность проникала в неё с большим трудом. Я тупо смотрела на сковородку: там шипели, лопаясь, пузыри из белка.

— Нельзя игнорировать человека, которого ты эксплуатируешь, — Влад возник на кухне, когда два жёлтых круга на белом фоне посыпанные мелкой зеленью, уже переместились со сковородки на тарелку.

Вопреки моим надеждам густо-голубой свет не исчез из его глаз. Это была всё та же незнакомка. Нахмурив брови, она уставилась в тарелку:

— Яичница подгорела.

— Да где же? — ещё пробовала добиться справедливости я.

Незнакомка подцепила кусок на вилку и запихнула в рот.

— И пересоленная!

Она стукнула по тарелке, и всё, что было на столе, полетело под него.

— И рис вчера у тебя был пересоленный! Для такого работающего человека, как я, нужна нормальная баба, чтобы готовить нормальную еду. А не эту гадость, которой ты меня кормишь.

Ватный кокон, окутавший мою голову, не позволил словам проникнуть в моё сознание. Я вообще не приняла ничего близко к сердцу. Равнодушно и молча собрала раскиданные по полу осколки в вязких пятнах желтка. Разбила в кипящую сковородку ещё несколько яиц.

— Ты не будешь завтракать со мной? — возмущённо произнёс Влад, когда поставила перед ним новую тарелку.

— Я не хочу.

— Почему, почему, мой единственный любимый человек не хочет сделать для меня такую малость? Я не прошу чего-то особенного, просто сядь и позавтракай со мной…

Слушая капризно-истеричные интонации в голосе мужа, я надеялась только, что эта незнакомка уйдёт так же быстро, как предыдущий Алик. И мой замечательный, родной Влад вернётся ко мне.

Тогда я ещё не знала, что если Алик напитывался в течение нескольких часов, то Берта могла измываться надо мной неделю.

Он опять забрал у меня ключ и кошелёк. И паспорт забрал, а телефон оставил. И закрытой наглухо в квартире постоянно звонил, проверяя, чем занимаюсь. Я сидела и смотрела на экран телефона, боясь пропустить звонок, потому что абсолютно всё вызывало у него новый приступ истерики.

Вечером Влад приходил в игривом настроении, смотрел, зловеще улыбаясь, в мои теперь постоянно перепуганные глаза и требовал накрывать на стол. То, что мне раньше доставляло удовольствие, теперь превращалось в тягостную обязанность. Сама жизнь, кстати, тоже. По ходу мрачно тянущегося вечера глаза Влада становились все мутнее, голубой оттенок радужки, так пугавший меня, переходил в мутно-синий. А ещё он пьянел прямо на глазах, проваливался в несвязность и угрюмость, речь его становилась тягучей и выматывающей. Хотя, что, когда и как он пил? Я проверила все уголки, но никакого спиртного в доме не обнаружила.

Влад, скорчившись в тёмном углу на кухне, начинал звонить кому-то, в пьяном угаре кричал в телефон, какие все мрази, и что верить никому нельзя. Иногда принимался всхлипывать, а когда я подходила выяснить, что случилось, он смотрел на меня опухшими синими глазами с белками, налившимися кровью, и неразборчиво бормотал о всеобщем заговоре против него. Как будто разум его вдруг улетучился, оставив только тело.

Это был странный запой. Но всё же пока ещё вполне объяснимый. Ничего мистического.

Только у меня появилась куча времени, чтобы задуматься над вещами, которые раньше не приходили в голову. Например, почему у Влада нет друзей? И по какой причине он так часто меняет место работы и никогда не рассказывает о своих делах. Он был хороший профессионал, но что-то заставляло людей сторониться его, и работодатели, сначала принимающие мужа с восторгом, через несколько месяцев пытались избавиться под любым благовидным предлогом.

И ещё. Именно тогда я узнала, что Влад уже был женат. Случайно, он проговорился в очередном угаре:

— Кругом — одно предательство. И от самых близких людей — в первую очередь. Однажды я проснулся от того, что эта сука опустила со всей дури мне голову вазу с цветами, которые я ей подарил, представляешь? Разбила мне голову, дрянь…

— Кто⁈ — переспросила я.

Он никогда не рассказывал ничего подобного раньше.

— Эта тварь, моя бывшая… Берта.

— Берта?

— Да жена моя бывшая, — заорал Влад, глядя с такой ненавистью, словно это я пробила ему голову вазой с цветами. — Такая же лгунья, как и ты! Только ревнивая ещё как тысяча чертей… А, кстати, почему ты меня не ревнуешь? Никогда не ревнуешь? Ты не любишь меня?

Больше я не смогла вытянуть из него ничего о бывшей жене. Он просто не отвечал. А глаза наливались такой синей яростью, что я тут же быстро переводила разговор на другую тему. А потом и вовсе перестала пытаться узнать что-то о его прошлой жизни. По крайней мере, от него самого.

Даже когда синеглазая незнакомка, которую я почему-то отныне звала Бертой, оставила нас ненадолго в покое.

Однажды утром я проснулась от нежного поцелуя и увидела привычно серые глаза Влада.

— Вернулся? — вяло обрадовалась я.

— Ты о чём, Лиз? — засмеялся Влад. — Что приснилось? Я никуда не уходил. А вот отгадай, что у меня есть⁈

Он вытащил откуда-то из-за спины два небольших картонных четырёхугольника и торжествующе помахал ими перед носом.

— Мы идём сегодня в театр! И у меня уже есть два билета!

У Влада был вид мальчика, совершившего хороший поступок и ждавшего за это награды. Я чмокнула его в щеку, все ещё опасаясь, что синева в глазах вернётся, и робко сказала:

— Если буду вечером себя хорошо чувствовать… Ты же отдашь мне кошелёк?

Влад огорчённо нахмурился, но кричать не стал:

— Ну, вот, а я так старался! Почему ты себя плохо чувствуешь? И откуда у меня твой кошелёк?

— Посмотри в своей сумке, — устало сказала я.

За эту неделю из меня выпустили не то, чтобы кровь, а все радостные эмоции, надежды на счастье и самые сладкие мечты. Влад соскочил с кровати, подошёл к своей сумке, висящей на ремне на спинке стула, и залез внутрь.

— Слушай тут точно твой кошелёк. И паспорт тоже. А зачем ты мне отдала их? Я что-то должен был сделать? Извини, совсем забыл, ты что-то просила?

Я пробормотала:

— Положи кошелёк на стол, ладно?

И отвернулась лицом к стенке. Больше я ничего не хотела говорить.

Влад забеспокоился.

— Ты действительно выглядишь не очень хорошо. Может, к врачу?

— Оставь меня в покое, — вдруг выкрикнула я. — Просто оставь меня в покое!

И заплакала. Муж забегал вокруг в волнении:

— Лиз, Лизонька, да что случилось-то? У тебя ПМС? Скажи, живот болит опять, да? Ну, он у тебя всегда болит, ты же знаешь, что к вечеру пройдёт. Я не виноват… Не кричи на меня, разве я заслужил? Вот билеты купил, чтобы тебя порадовать. А то какая-то странная в последнее время.

Я стиснула зубы, упёршись лбом в стенку. Слёзы молча и безнадёжно текли по щекам. Он не слышал меня. И не понимал или не помнил, что происходило всю последнюю неделю.

На каком-то невидимом условном перекрёстке мы уже начали движение в разные стороны. И в глубине сознания приходило понимание: всё не так просто. И само ничего не рассосётся. «Чуть позже мы обязательно с этим разберёмся», — я отодвинула решение проблемы на неопределённое будущее. Раньше это всегда действовало. Кто-то или что-то приходило, и проблема решалась как бы сама собой.

Но сейчас это было крупной ошибкой. Чуть позже я поняла, что судьба не прощает трусости. И то, что должно быть сделано сразу, должно быть сделано сразу. Решено и сделано. Отсрочка не даёт ничего, кроме новой волны проблем.

Вечером мы все-таки поехали в театр. Это была современная комедия. На самом деле довольно весёлая, и артисты играли хорошо, и идея блистала новизной. Кофе в буфете был прекрасен, а свежее шоколадное пирожное я умяла, не заметив — как, и Влад мужественно придвинул мне половину своего. Ко второму акту настроение у меня начало выправляться, и мир снова казался не таким уж и коварным. Несмотря ни на что, в нём оставалось ещё так много прекрасных вещей, ради которых стоило жить. Хороший спектакль. Вкусное пирожное. И муж был не таким уж плохим, так что за наше совместное счастливое будущее стоило побороться.

Как он мне сказал когда-то? Если любишь — не сдавайся?

Прозвенел второй звонок, и зрители потянулись из буфета шумно рассаживаться по своим местам. В кармане у Влада завибрировал телефон. Он с досадой посмотрел на номер и, бросив мне торопливым шёпотом «Нужно ответить, это по работе», выскочил из зала.

Уже поднялся занавес, и героиня начала свой страстный монолог, когда мне, тихо булькнув в сумке, пришла смс-ка от мужа. Он извинялся. Просил добираться после спектакля одной. Его срочно вызвали на службу.

Это была проблема, испортившая мне удовольствие вечера. До конца действа я вспоминала, хватит ли мне денег на такси. Мы приехали на своём автомобиле, и одета я была исключительно для похода в театр, а не для хождения по незнакомому району в поисках станции метро. Поэтому вторая часть спектакля прошла мимо меня.

Выйдя из светлого тёплого здания, я немного постояла на крыльце с колоннами, кутаясь в очень относительную накидку и констатируя, что на улице холодно, а скоро будет ещё хуже. Перчатки и шарф, которые могли бы хоть немного спасти положение, остались в машине. С грустью я вспомнила, что где-то на заднем сидении валялись тёплый свитер и берет, которые я кинула на всякий случай. Случай теперь представился, но наше авто с моими вещами неслось где-то во мраке ночи по неведомым делам.

Глянув карту, я немного воспряла духом: дело обстояло не так страшно, как мне казалось, и метро обещалось в пешей доступности. До станции я, несомненно, дошла бы быстро, если бы не…

Как только я свернула на тихую аллею с уже голыми, жалкими деревьями, тут же поднялся ветер. Повалила острая снеговая крошка, первая в том году. Вьюга перемешала стороны света. Полуснег, полуград хлестал по лицу мелкими осколками. Я брела какое-то время, скрючившись под колючими льдинками и ветром, потеряв ориентиры. Спросить направление было не у кого.

Пустота аллеи казалась жутковатой, но вполне объяснимой. Какой ещё идиот, кроме меня, отправится на променад в такую погоду? Тем сильнее я обрадовалась, когда увидела согнувшуюся под ветром и градом фигуру, которая двигалась из тёмного пространства навстречу. По крайней мере, теперь можно было узнать, правильно ли я иду.

Мы остановились друг напротив друга. Очень живописная парочка, надо сказать. Я — в узких «лодочках» на высоких каблуках и вечернем платье с голыми плечами, которые судорожно прятала в шёлковую накидку. Он — в шортах, сандалиях на босу ногу и старом ватнике, из которого в продранных местах торчало клочьями содержимое.

Парень был лыс. Поэтому его частичная микроцефалия сразу бросалась в глаза. С чистым, как у ребёнка, взглядом, жизнерадостной улыбкой. Из уголка раскрытого рта стекала вязкая слюна.

Мгновение он с восторгом смотрел на меня, затем тягуче произнёс:

— Дай конфетку-у-у. Конфетку-у-у-у хочу-у-у.

Я вспомнила, что в сумочке и в самом деле есть конфеты, заныканные на всякий случай. Быстро достала, сколько нащупала ладонью, протянула идиоту.

— На, вот тебе конфетки.

Он с удивительной быстротой и ловкостью развернул единым махом сразу несколько бумажек и отправил горстью в рот. Я порадовалась тому, что он попросил всего лишь конфет, и они были в моей сумочке, и собралась идти дальше. И тогда вдруг городской сумасшедший схватил меня за руку и внятно, несмотря на набитый рот, произнёс:

— Подожди, я должен сказать.

Всё так же держа меня за руку, старательно прожевал и смачно проглотил выданные мной конфеты (между прочим, кажется, это были «Белочки» — шоколадные и с орешками) и довольно крякнул. Я стояла, боясь пошевелиться и напряжённо думая, что ждёт меня дальше.

— Ты хорошая, — успокоил меня идиот. — Велели передать, чтобы ты убегала. Скрывайся, где можешь.

— Почему? — зачем-то спросила я.

Кто-то уже говорил мне нечто подобное…

— Это не твоя война, — неожиданно разумно и весомо сказал парень.

Порывом ветра разорвало ночную тучу, и в прореху вывалился кусок месяца. Лицо идиота на мгновение осветилось лунным светом, и я увидела, что в глазах у парня блестит мысль, и смотрит он на меня с настороженной жалостью.

— Кто тебе сказал это?

— Она.

Идиот опять скользил по моему лицу рассеянным, блуждающим взглядом. И луна, показав на мгновение его истинную сущность, тут же скрылась за тучей.

— Дай конфетку-у-у. Конфетку-у-у хочу-у-у.

— А у тебя ничего не слипнется? Скажи, кто она, которая велела мне убегать, тогда дам тебе конфетку.

Пошарив в сумочке, я уверенно добавила:

— Две!

Идиот захихикал, словно я произнесла перед ним задорный скетч, полный гэгов и умопомрачительных приколов:

— Слипнется! Попа слипнется! Я знаю, я знаю, что слипнется! Попа!

Подождав, пока у парня пройдёт этот порыв чистой детской радости, я похлопала по сумочке рукой и повторила:

— Скажи, кто она, и я дам тебе две конфетки.

— Она — горячо, больно, жжётся!

Парень весь сжался, забыв про «конфетки», когда вспомнил что-то. Мгновение постоял неподвижно, а затем… Его перекосило, он вцепился в меня второй рукой, повис неподъёмным грузом. Забился в припадке, поднимая плоское бледное лицо к тёмному небу, с которого, не переставая, сыпалась снежная крупа. Я еле удержалась на ногах, старательно отцепляя от себя его липкие грязные руки.

— Матушка, матушка, — бормотал он сам себе, — спаси и сохрани, заступница! Демонов изгони, гони, гони демонов, назад в ад гони. Спасайся, беги, матушка придёт, никого не оставит, всех чистым огнём польёт. Освободит нас, неприкаянных, меня освободит, огнём освободит. Тебе не надо, можешь попасть, пропасть можешь. Жду твой огонь, жду огонь, жги демонов!

Бешено дёргался глаз в нервном тике, из перекошенного рта тянулась коричневая конфетная капля.

— Конфетку-у-у, конфетку-у-у, — вдруг как-то совсем по-волчьи завыл он в сторону спрятавшейся луны, и я, малодушно сунув ему в трясущееся липкие ладони остатки «Белочек», кинулась прочь по аллее, на ходу прислушиваясь, не раздаются ли сзади звуки погони.

— А-а-и-и-к хочет конфетку-у-у-у, — только это неслось мне вслед. — Конфетку-у-у

Удивительное дело, но, то ли от ужаса, то ли от чего-то свыше, направляющего меня на верный путь, я выбежала из парка прямо к станции метро. Оглянувшись, поняла, что у моего страха глаза оказались невероятно велики: непроходимые дебри теперь виделись, как несколько чахлых безлистных кустиков, коротким рядом высаженных вдоль небольшой дорожки, ведущей от театра к станции.

Влад был уже дома. Во всех комнатах и даже ванной горел свет. Муж, сидя на корточках, рылся в корзине с грязным бельём.

— Милый, ты что-то потерял? — после пережитого ужаса в театральном парке мне вовсе не хотелось ссориться.

Я жаждала тепла, уюта и понимания. Ничего особенного, просто привычных вещей.

— Ты, тварь, где шлялась? — прорычало существо, которое внешне было очень похоже на Влада. — С кем кувыркалась?

Не отрывая от меня пронзительно синего взгляда, он медленно поднялся и так же напряжённо-плавно стал наступать, что-то сжимая в кулаке. Я непроизвольно шагнула назад, почему-то с ужасом увидев в его руке свои плавки. Те, что он только что вытащил из корзины.

Я опешила:

— Ты чего? Сам же бросил меня едва одетую практически на холодной осенней улице. А я не обиделась даже, отнеслась с пониманием к твоим срочным делам…

Муж выкинул вперёд руку с плавками, пытаясь ткнуть мне в лицо. Я едва успела увернуться.

— Посмотри на эти пятна! Кто их оставил? Не я — точно. Ты при мне их вообще не надевала!

Он надвигался на меня, развернув перед собой как флаг моё исподнее.

— Почему на них такие кокетливые бантики? — неожиданно спросил Влад.

— Я-а-а-э-э, — упёрлась в стенку.

— С кем ты встречалась в этом полуголом платье, а ужин не был готов! — завопил он. — А на прошлой неделе я ждал тебя целый час, пока ты перед кем-то красовалась в трусах с бантиками! Ему понравились эти бантики?

Он вплотную приблизил своё лицо, и я опять уловила терпкий запах портвейна. Теперь молчала, просто пытаясь вывернуться из кольца его рук.

— Чего ты жмуришься? — почти ласково спросил Влад.

Эта нежность в его голосе заставила замереть.

— Я же никогда и пальцем тебя не трогал, хотя ты…

Отступать было уже некуда, я закрыла лицо руками и дёрнулась в сторону. Голова мотнулась с такой силой, что больно стукнулась виском о косяк двери.

Я вскрикнула, а Влад, услышав это, окончательно рассвирепел. Он непривычно высоко завизжал и накинул мне на шею мои плавки, которые всё ещё держал в руках. Он… Собирался меня душить⁈

Задыхаясь от ярости, муж затягивал на моей шее жуткую петлю из грязных плавок. Наверное, из-за паники, которая охватила всё моё существо, проснулся древний инстинкт самосохранения и увеличил многократно мои силы. Я даже не подозревала, что во мне столь велика жажда жизни. Благодаря ей, и удалось вырваться. Толкнув Влада так, что он не удержался на ногах и отлетел к противоположной стене, я кинулась к спасительному выходу. Оставив мужа, опешившего от внезапно проснувшихся во мне сил, сидеть на полу и таращиться на захлопнувшую дверь.

Вылетев на лестничную клетку, я поняла, что не знаю, куда теперь идти. Даже если бы у меня были знакомые в этом городе, не смогла бы признаться кому-то, что спасаюсь от разъярённого мужа. Который, кажется, ревнует меня до чёртиков, но это почему-то мне совершенно не льстит. И собственно ревностью ЭТО мне было назвать не то, что трудно, но даже невозможно. Просто безумие.

Вышла во двор на детскую площадку. Сейчас она была пустынна и тиха, только круглая карусель поскрипывала от порывов ветра. Колесо лениво и нерешительно двигалось то в одну, то в другую сторону, будто никак не могло определиться.

— Это пипец, — сказала я вслух тупую фразу, которую слышала где-то по телевизору, и села на детские качели.

— И что же мне теперь делать-то? — спросила саму себя, но моя жизнерадостная сущность вдруг опять впала в какой-то странный ступор.

Легонько толкнула носком «лодочки» землю. Качели скрипнули и тронулись с места. Это тихое покачивание оказалось очень приятным. Успокаивающим.

Тёмная фигура возникла на пороге нашего подъезда, это был Влад, я узнала его издалека. Но даже не дрогнула. В конце концов, ничего он мне не сделает тут. Стоит поднять шум во дворе, и соседи непременно вызовут полицию. Он это знает и не захочет привлекать внимания.

Влад подошёл, немного постоял возле покачивающейся качели и уже совсем нормальным голосом сказал:

— Ну, извини. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Вот и ревную. А кого я ещё должен ревновать, как не тебя?

Он принялся сильнее раскачивать качели. Как в хороших романтических фильмах поступает трепетный влюблённый. Наверное, со стороны мы так и смотрелись: красивая картинка воспаряющих на крыльях любви душ. Душ…

— Ты же меня душил, — прошептала я.

Его рука, толкающая качели, на мгновение замерла, а затем опять продолжила лёгкое движение. Как ни в чём не бывало.

— Не преувеличивай. Ну, показалось, вспылил, с кем не случается? Но чтобы душить! Это ты палку перегибаешь. Если бы собирался это сделать, тебя бы уже в живых точно не было. А ты вон — живая и здоровая. И даже ни синяка на теле! Не клевещи на меня, а?

Мне показалось, что он собирался стянуть моё горло? Так, чтобы не смогла вздохнуть? Я подняла на него взгляд. Глядя в невозмутимые глаза, которые опять были привычного серого цвета, вдруг засомневалась в том, что видела. Ломило висок. От прикосновения он заныл сильнее. Но это я сама приложилась о косяк, когда дёрнула головой. Хотя всё ещё чувствовала руки Влада на своём горле, но боли там больше не было. Неужели мне и в самом деле показалось?

— Ну ладно, хватит, — улыбнулся Влад. — Выплеснули эмоции, и будет! Возвращаемся домой. Холодно, а ты вон — в вечернем платье… Полуголая…

Показалось, что в слове «полуголая» его голос дрогнул, но муж тут же засмеялся. Так, словно ничего не было несколько минут назад между нами. Он сгрёб меня в охапку и, прижимая к своему такому тёплому и родному телу, понёс в подъезд. От него пахло Владом и хорошим одеколоном, которым он побрызгался перед походом в театр. Никакого портвейна. Никакой горечи.

Дома, повесив на плечики испорченное платье, я приняла горячую ванну, успокоившую дрожь, и улеглась в постель, натянув одеяло до самого носа. Наверное, быстро задремала, потому что как-то сразу пришёл Влад. На часах, между тем, светились уже опять те же самые роковые полтретьего ночи. Муж быстро разделся и примостился рядом. Накрыл мою ладонь своей.

— Ну, с тобой же ничего не случилось? И я извинился. Не капризничай и не дуйся, — тоном, которым говорят с избалованным ребёнком, сказал он и выключил светильник.

Немного поворочавшись, засопел ровно и спокойно. Я смотрела на сбившийся упрямый хохолок на нестриженом затылке, подмятую подушкой тёплую, чуть тронутую щетиной щеку, и ком поднимался к горлу от любви, нежности и невозможности счастья. Скорчившись в углу нашей общей кровати, я вспоминала идиота, которого встретила сегодня на аллее и давила в себе рыдания. И думала, что все равно буду бороться. Чего бы мне это ни стоило. Тогда я не подозревала, что борьба за близкого человека в некоторых случаях неминуемо переходит в борьбу с близким человеком.

Мне нужно было уйти тогда, когда он впервые протянул руки к моему горлу.

На следующий день мы Теей, как и было задумано, собирались в город. Кутить и радоваться жизни. Алекс уже уехал на работу, а девчонки-художницы, где-то интенсивно радовавшиеся жизни всю ночь, ещё спали.

Я наконец-то нашла в себе силы выползти из спортивных тёплых штанов, надеть платье и накраситься. Ворча и вздыхая: всё это совершенно ни к чему, и сидеть на мягком диване, закутавшись в плед, с ноутбуком на коленях гораздо продуктивнее, чем нестись непонятно куда и зачем для получения сомнительного удовольствия.

— Давай, давай! — стояла над моей расползающейся душой непреклонная Тея. — Мы сначала прошвырнёмся по магазинам, потом завернём на набережную в одну чудесную, знакомую мне кафешку. Только представь, как две ещё довольно юные и бесспорно прекрасные барышни ведут изящную беседу, отпивая кофе по-восточному из маленьких чашечек. При этом мы ещё можем смотреть на море…

Синяки уже почти сошли с моего тела, и что-то пробудилось в душе, когда я докрашивала левый глаз. Как бы там ни было, а у женщины всегда есть тайное средство от невзгод. Замечено, что при недомогании вымытая голова и яркий макияж приводят в здоровое состояние лучше всяких таблеток.

Я вспомнила, как мечтала в начале лета, чтобы сине-красно-жёлтые пятна на моих руках и ногах исчезли, и можно бы было ходить по распалённому городу в майке и шортах. И улыбнулась: синяки сошли, но так поздно, что в шортах уже слишком, просто невозможно холодно.

Не то чтобы я окончательно уверовала в светлое будущее, но немного воспряла духом — это точно. И мысли улеглись гораздо ровнее. Всю дорогу до города я встраивала новые вводные в уже известную информацию. И всё время возвращалась к легенде о Волке Аштарака, аналогов которой до этого нигде не слышала. Тоскливый крик рога, пропавшие ослики, сбежавший Мухтар, взгляд в окне из тёмного сада… Что-то происходило там, в горах, и моя внутренняя сказочница изо всех сил стремилась понять: что именно.

После горной деревенской тишины город показался шумным и суетливым, несмотря на то что курортный сезон давно закончился. Он развалился вальяжно вдоль побережья, и море ощущалось влажным солёным покоем во всех его даже самых глухих закоулках. Мы вышли из автобуса и прошли мимо расслабленных таксистов, которые в ожидании редких пассажиров резались в карты прямо на бетонном приступке к угловому магазину.

На набережной мы попросили по чашке кофе, как и собирались, и в ожидании заказа глазели на море. И тогда я зачем-то спросила Тею:

— Что в мужчине тебе кажется самым отвратительным? Такое, что вообще никогда не смогла ни принять, ни простить.

Тея стала говорить про жадность, прелюбодеяние…

— Нет, — прервала я её. — Это общечеловеческие, библейские грехи. А я спрашиваю о самом омерзительном качестве именно в мужчине.

— Неумение принимать ответственность, — подумав, ответила Тея. — Когда мужчина вместо того, чтобы решать проблемы, кивает на своё трудное детство, в котором были виноваты родители. Или на жену, которая поедом его ест и не даёт развернуться таланту. Или вокруг одни враги и недоброжелатели, которые из зависти к гению вставляют ему палки в колёса. Или… Ну, ты понимаешь?

Я кивнула.

— Ты имеешь в виду инфантильность? Или женоподобность?

— Можно сказать и так, — мягко проговорила Тея и осторожно поднесла к губам чашку горячего кофе.

Может, подруга собиралась сказать что-то ещё, но подошедшая с нашим заказом официантка спросила, как дела. Завязался неинтересный мне разговор об их общих знакомых, и я откинулась на спинку кресла. Маленькими глотками цедила горький напиток и смотрела на пустое, бирюзовое море, которое уже начинало сереть, словно в ожидании зимы и штормов. Море смотрело на меня печальными глазами Влада.

Когда их разговор и мой кофе одновременно подошли к логическому завершению, я уставилась на Тею красноречивым требовательным взглядом.

— Я почему-то подозревала, что не успокоишься, — вздохнула она, с сожалением поднимаясь с места, — А так хорошо было здесь сидеть…

Вопреки законам жанра, сотрудницу мы обнаружили в музее живую и невредимую. Судя по всему, она даже и не догадывалась, что я её волей или неволей уже записала в жертвы.

— Татьяна Романовна, здравствуйте! — Тея протянула руку подтянутой интеллигентной женщине чуть за пятьдесят.

Татьяна Романовна вовсе не походила на какую-нибудь детективную старушку, скорее, она напоминала актрису, только-только начинавшую переходить на роли мамы взрослых сыновей и ещё не совсем привыкшую к новому амплуа. Практически незаметно, но эффектно подкрашенная, в приталенном платье, которое сидело на ней идеально.

— Это моя подруга, Елизавета. Она очень интересуется историей Аштарака, не обессудьте, что привела её сегодня к вам и без предупреждения. Мы рядом оказались, вот и зашли.

Татьяна Романовна улыбнулась в ответ.

— Ничего страшного. У нас же все-таки музей, а не частная усадьба. Для этого мы и работаем. Но, кажется, я Тее рассказала всё, что знала. Про Аштарак не очень много сведений, это правда. Всегда была закрытая для посторонних территория.

— Прямо совсем закрытая? — удивилась я.

— Нет, конечно, шлагбаумы там не стояли на въезде, — ответила музейщица. — И местные жители к тем, кто появлялся в деревне, относились дружелюбно. Но всегда, насколько я понимаю, существовала черта, за которую новых людей не пускали. Да и кому нужно было тогда просто так прогуливаться в такую даль, в горы? Это сейчас автобус вас за полчаса поднимет, а пешком забраться не так-то просто.

Мы прошли мимо стендов со старыми фотографиями, завернули в зал с чучелами животных, которые обитали в этих местах, и вышли к небольшой комнатушке. Это был кабинет со старыми шкафами, забитыми бумагами, тут же находился стол и несколько деревянных стульев.

— Будете чай? — спросила Татьяна Романовна. — Присаживайтесь.

От чая мы вежливо отказались, но на стулья присели. Так было как-то основательнее.

— Вы упоминали про Деву Гнева, — сказала я. — Меня очень интересует эта легенда. Я слы…

Осеклась и, кажется, покраснела. Не стоило упоминать про идиота, который в припадке цеплялся за меня липкими от конфет руками.

— Дева Гнева… — Татьяна Романовна посмотрела с пониманием. — Это интересная история. Но, увы, она осталась только в виде устной легенды. Никаких документальных подтверждений о том, что когда-то существовал такой культ, не осталось. Да, было такое предание, а о чём конкретно идёт речь, ничего сказать не могу.

— Но в музее были какие-то записи, вы же говорили?

— Это тоже из разряда легенд. Мне рассказывал наш бывший директор, сейчас его уже нет в живых. Однажды кому-то понадобились эти записи, стали искать, и в папке нашли только горстку пепла. Тогда все документы хранились в таких картонных папках с верёвочными завязками, они, кстати, в некоторых учреждениях до сих пор используются. Так вот, на плотно завязанной папке и внутри неё никаких следов пожара и в помине не наблюдалось. Как я сказала, там был только пепел, немного слежавшийся от времени. Но случилось лет пятьдесят или шестьдесят назад. Сейчас это просто одна из красивых «страшилок», такие небольшие легенды имеет каждый уважающий себя музей.

— А как же все упоминания о богине Асии, которые разом исчезли на всех уголках планеты? — поинтересовалась я.

— Как исчезли? — недоуменно спросила смотрительница.

Я быстро глянула на потупившую взгляд и еле сдерживающую улыбку Тею. Татьяна Романовна тоже посмотрела на нас и всё поняла. Она засмеялась.

— Может, так оно и было. Но представьте наш маленький провинциальный музей, только начавший формироваться в то время. Нет интернета, нет цифры: откуда бы здесь взялся выход в большой мир? Как узнать что-то ещё о легенде, прорвавшейся сквозь века в нашу горную деревушку и тут же сгинувшей?

— А сейчас? — не унималась я.

— Если кто сейчас и занимается этим, то только какой-нибудь энтузиаст, у которого много свободного времени. Да и то навряд ли. Разве людям сегодня до потерявшихся во времени легенд?

— Нет, — печально сказала я. — Совсем не до них. Людям.

На входе раздался какой-то шум, и Татьяна Романовна встала и вышла за дверь.

— Тихо, тихо! Тишина! Здесь нельзя так кричать, это музей!

Детский голос, пряча стеснительность за напором, пропищал:

— Митька сказал, что у вас мамонт есть! Как в мультике! У вас есть здесь мамонт?

Татьяна Романовна виновато вздохнула:

— Нет, деточка, у нас нет мамонтов. Зато есть волки, шакал и лисицы…

— А ты говорил, говорил…

— Да, ладно, давай шакалов позырим! Они тоже в мультике были.

Татьяна Романовна заглянула к нам:

— Извините, тут у меня посетители. Подождите немного, ладно? Они хотят «позырить» шакалов и мамонтов…

Мы с Теей переглянулись и поднялись. Моё рвение узнать что-то о таинственных событиях, происходящих в Аштараке, разбилось о закрывшиеся перед носом врата истории. Что ж, не я первая, не я последняя. История часто так поступает с людьми. Закрывает какие-то свои фрагменты от посторонних глаз и всё. Хоть ты расшибись об эту преграду.

В холле музея Татьяна Романовна что-то, не торопясь, объясняла двум остроглазым мальчишкам лет восьми. Судя по всему, они собирались умчаться, но задержались, потому что им стало интересно. Мы решили не мешать акту просвещения, попрощались и направились к выходу.

— Подождите! — Татьяна Романовна догнала нас уже на крыльце музея и протянула какой-то листок.

Свежую ксерокопию ещё одной ксерокопии явно старой книги. Из-за потёртости самого оригинала линии рисунка оказались смазаны, коричневые пятна времени скрывали львиную долю изображённого на листе.

— Это всё, что у меня осталось. Я не уверена, но изображение вполне может оказаться частью интересующей вас истории.

Татьяна Романовна быстро скрылась за музейной дверью. Мы склонились над листком, чуть не стукнувшись лбами. На рисунке среди каких-то стилизованных зверей — то ли волков, то ли лисиц — кружилась фигурка в длинном платье. Лица не было видно совсем, зато ясно прорисовывались ладони неясного изображения. С них срывались всполохи огня. Звери, на которых она направляла свой огненный гнев, корчились в муках на земле, остальные преданными глазами глядели на танцующую и совсем не порывались убежать. Вдали виднелись вершины гор, которые как раз и были прорисованы тщательно.

— Это она? — Тея, заглядывающая на рисунок через плечо, подняла на меня глаза:

— Это Дева Гнева?

— Ты знаешь, — во мне поднималось какое-то странное чувство восторга. — Мне кажется, да. Тот парень… Ну, идиот в парке… Он говорил про матушку-заступницу и звал её огонь, чтобы сжечь… Демонов, кажется…

— Что⁈ — Тея явно не разделяла моего восторга. — Кто тебе говорил?

— Парень в парке, но он явно был не в себе. И он говорил про огонь. Что придёт заступница и все очистит огнём. Точно. Именно так он и сказал. И здесь точно, смотри, огонь! Дева Гнева, которая сожжёт огнём демонов.

Тея потянула меня за рукав плаща с крыльца.

— Да ладно, ладно тебе… Успокойся. Это всего-навсего ксерокопия с какой-то старой книжки. Татьяна Романовна!

Тея вдруг ринулась обратно в здание музея. Её крик показался мне слишком громким для подобных учреждений.

— А что это за книга? Не знаете? Жаль…

Подруга выскочила обратно на крыльцо и сказала печально:

— Она не знает, слышала? И ты в это поверишь?

Я возвращалась в Аштарак одна, потому что Тея решила зайти в парикмахерскую. Она звала и меня, но утреннее воодушевление к вечеру совершенно испарилось. В предзакатной грусти так и проехала нужную остановку, а когда автобус затормозил и я, одинокая, вышла из него, то оказалась на краю деревни.

Вы знаете, что путь при дневном свете несколько отличается от себя самого во тьме? Вернее, отличается кардинально. Становится непредсказуемым и пугающим.

Бесконечная ограда, виляющая вдоль дороги, скрывала огни домов, наслаждающихся сонным уютом в глубине садов. Редких уличных фонарей, половина из которых еле-еле выцеживала тусклое мерцание, могло бы хватить аборигену, знающему деревню, как свои пять пальцев, но явно было мало для меня. Дорога шла под уклон, и волей-неволей приходилось ускоряться, чего совершенно не хотелось. Хотя бы из-за луж, которые норовили вспорхнуть из-под ног словно перепуганные птицы. Потоки грязи, во время ливня спустившиеся с горы, так и не успели высохнуть на побитом, старом асфальте. Вскоре джинсы чувствительно промокли до середины колена, и, кажется, вода проникла в кроссовки.

Через несколько поворотов я с удивлением поняла, что представления не имею, в какой стороне находится дом Теи и Алекса. А как только поняла, что заблудилась, тут же каждый шорох угрожающе усилился и размножился. Они, эти непривычные деревенские звуки, теперь заползали в меня как змеи и сжимали внутренности тугими обручами ужаса. Промелькнула мысль о возвращении на остановку, чтобы подождать хоть кого-нибудь, но сразу исчезла: я не знала теперь и обратной дороги.

Тёмные грозные кусты на обочине зашевелились. И это был не ветер. Ветра не было. Совсем. Ни единого дуновения. Сквозь эти кусты кто-то большой и страшный, шумно топая и пыхтя, двигался, очевидно, прямо на меня, застывшую на дороге.

Я резко отпрянула назад, но, поторопившись, поскользнулась. Влажная почва ушла из-под ног, и я со всего маху полетела в грязь прямо на лопатки. От удара выбило воздух из лёгких, рот беззвучно разевался, я оказалась не в силах даже закричать. Тёмный силуэт, разворошив кусты, приближался ко мне, мокрой и беспомощной.

Оно остановилось над моим лицом. Из мрака смотрели два пустых глаза и блестел мокрый нос с огромными, раздувающимися крыльями. Этот гигантский нос с шумом втянул воздух…

Ко мне внезапно вернулся голос. Недолго думая, я дико заорала, подскочила и побежала… Куда-то. Не оглядываясь и теперь уже совсем не разбирая дороги.

Когда почувствовала, что бежать больше просто не могу, остановилась и тут же поняла две вещи.

Первая: меня напугала корова. Так подсказали мне логика и кое-какой опыт, стоило чуть успокоиться и включить здравый рассудок. Второе. Я стою неизвестно где, вокруг тёмные овраги и шум листвы, а деревня не светится даже жалкими призрачными огнями. Только что-то одиночно мерцает чуть в стороне.

Зрение, немного привыкнув к сумраку, обрисовало контуры небольшого домика, в окошке которого еле теплился, но все-таки имел место быть свет, а из трубы в небо с размытой неясной луной шёл хиленький дымок. Явно там топилась печка.

Может, я сошла с ума, а, может, поддавшись очарованию древней легенды, очутилась в каком-то потустороннем мире, но иначе никак не могу объяснить своего решения. Мне захотелось зайти в этот дом. Он был… Какой-то… Как будто не на самом деле.

— Когда в следующий раз будешь взывать к небесам с вопросом, почему с тобой всегда случается всякая ерунда, вспомни этот вечер, — сказала я сама себе и направилась к дому.

Тут же представляя, что там может жить злая колдунья, которая собиралась слопать Ганса и Гретель. Только домик на пряничный не тянул даже издалека. У него был вид, скорее, растительный. Он то ли ушёл наполовину под землю, то ли не успел из этой земли до конца вырасти. Удивительно, как он вообще до сих пор не развалился, никуда не провалился и выглядел даже довольно жизнерадостным.

Осторожно поднимая ноги, я просто переступила через завалившуюся калитку. По высокой траве прошла к ещё крепкому крыльцу и поднялась по трём имеющимся ступенькам. Робко стукнула в дверь, но даже от моего слабого прикосновения она с тихим скрипом отворилась.

В горнице никого не было. Горел угловой ночник под светлым абажуром, в печке потрескивали живым огнём и смоляным запахом дрова. Ещё несколько сухих поленьев аккуратно лежали возле камелька. Там же, около живого огня, стояла кресло-качалка, на которую был небрежно брошен клетчатый тёплый плед почти с такой же бахромой, как на абажуре.

Мне показалось, что старое рассыхающиеся кресло ещё покачивается, словно кто-то только что встал с него. Но тут же поняла: ощущение движения давали тени от огня сквозь неплотно прикрытую заслонку. Посередине комнаты, как и положено, находился такой же старый, как и все остальное, деревенский большой стол с двумя стульями, а на столешнице высилась пузатая супница с двумя деревянными ложками.

Никакого запустения покинутого жилища: по углам не свешивалась паутина, на мебели не наблюдалось ни пылинки, а от супницы шёл густой грибной запах.

«Со мной уже происходило такое»: память услужливо подкинула картину пустого, но не покинутого отеля, где я встретила первого демона Влада. Только сейчас мне совсем не было страшно. Наоборот, тут же захотелось жить в этом доме. Навернуть большой ложкой грибного супа, от пуза, пока не отвалишься от стола уже в сытой, сонной неге, а затем забраться с ногами на качалку, укутаться в пахнущий чужой историей плед, и смотреть, смотреть в приоткрытую створку на сполохи огня. Мне показалось, что могла бы так сидеть много часов подряд. А может, всю ночь. Или… Жизнь?

Кажется, ещё немного — и я бы, зачарованная, осталась тут навечно. Но, нарушая затягивающее волшебство странной избушки, в тишине раздался звонок, разрывая карман моих джинсов.

— Ты где⁈ Ты вообще представляешь, как мы волнуемся? — всегда спокойная Тея была просто вне себя от испуга. — Я вернулась, а Алекс говорит, что ты не приходила. И не звонишь даже. Ты заблудилась?

— Чуть-чуть, — сумела я вставить в гневный поток её слов.

Мне действительно стало стыдно, что невольно заставила их волноваться.

И почему я забыла про мобильный? Об этом стоило подумать. Чуть позже.

— А где ты? Скажи, что видишь такого приметного рядом, Алекс приедет за тобой на скутере.

Мне почему-то очень не хотелось говорить о том, что я, по сути, забралась в чужой дом. И так же не хотелось дёргать уставшего после работы Алекса, который наверняка только-только расположился на своём любимом диване с тарелкой мясной каши и уже в предвкушении вонзил ложку в горячую горку гречки.

— Кажется, где-то недалеко, — сказала я, осторожно прикрывая за собой дверь. — Думаю, что смогу дойти сама. Не волнуйтесь и не отрывай мужа от дивана и ужина. Скоро буду.

— Мы жарим мясо во дворе, так что он вовсе не на диване. А ты… Тоже мне… Самостоятельная…

Тея отключилась.

Я ещё раз оглянулась на врастающую в землю избушку. Там ничего не изменилось: в окошке загадочно светился приглушенный свет, а из трубы рваным пухом поднимался в черное небо белый дым. Наверное, к звезде Канопус, на которую так остро реагируют деревенские, с первого взгляда, совсем не романтичные, аштаракские петухи.

А ещё через секунду я услышала раздирающий рёв скутера. Судя по звуку, он наматывал круги вокруг деревни, периодически пересекая её по диагонали. И искал Алекс меня, других вариантов просто не было.

— У меня такое ощущение, что в деревне вымерли все собаки, — сказала Хана, прислушиваясь к темноте.

Компания собралась у мангала, выставленного во дворе. Я, неловко свалившись со скутера, виноватым боком протиснулась к свободному шезлонгу, который явно оставили для меня.

— Кажется, и в самом деле в Аштараке завёлся похититель собак, — кивнула Тея. — Я уже дня два как слышу: то с одного, то с другого двора свели пса. Странно это…

Поленья прогорели до углей, замаринованные куски мяса, выложенные на решётку, бередили в душе своим запахом что-то древнее, первобытное и животное. Тея и Хана с расслабленным удовольствием потягивали пиво из бутылок. Готовка мяса на огне — чисто мужское занятие, и этим вечером моя подруга могла позволить себе переложить хозяйственные хлопоты на Алекса.

— Всё началось с Мухтара, — добавила она. — Он пропал первым. Потом в соседнем дворе исчезла сука с выводком крошечных щенков. Я вспоминаю, что сегодня, кажется, не видела ни одной дворняги, которые всегда ошиваются у аштаракской хлебной лавки. Их там продавщица подкармливает.

— С осликов, — уточнила я. — Первыми пропали, насколько помню, именно ослики.

— Кому нужны эти ослы? — удивился Алекс. — Разве что на мясо… Да и мясо-то жёсткое, в шаверму или чебуреки не годится. К тому же и курортный сезон закончился. Зачем шашлычникам столько мяса не в сезон?

— Может, тоска по традиции? — вдруг спросила Майя.

— Что⁈ — мы все уставились на неё.

А Алекс застыл с занесённой над мангалом лопаткой.

— Ну, тут всегда был обычай — воровать невест, — пояснила художница. — А сейчас это, кажется, не принято. А генетическая потребность осталась.

— Ну ты даёшь! — восхитилась Тея. — То — невинные девушки, а то собаки!

— Так для инстинкта — какая разница? — пожала плечами Майя. — Ему же главное — азарт похищения.

— Кстати, — оживилась Хана. — Мне рассказывала девочка, с которой я ходила в автошколу, что обычай и сейчас существует. Только на современный лад. Парень, который хочет украсть девушку, сговаривается с её сестрой или подругой. Или с братом, но непременно — двоюродным. Родной брат на это никогда не пойдёт. Ничего не подозревающая девушка отправляется с предательницей в кафе или в гости, и тут нарисовывается этот крендель и предлагает подвести домой. Подругу доставляет по адресу, а девушку коварно привозит к себе. Её закрывают в комнате. Конечно, никто невесту и пальцем не тронет, и кормить будут, как королеву, и все прихоти выполнять. Если она провела ночь у него в доме, значит, считается украденной. Пленницу спрашивают, остаётся она или нет. Если говорит «да», то через несколько дней играют свадьбу. Если она не согласна, родители спокойно забирают её, но укравший парень считается опозоренным.

— А я ведь тоже слышала что-то подобное, — Тея очень заинтересовалась этой историей. — Там девушка была украдена в очень уважаемую семью. Не могла допустить, чтобы на этот дом легла тень позора, но и замуж очень не хотела. Тогда она утром при всём честном народе сказала «да», а на следующую ночь вместе с сестрой, которую оставили для присмотра за ней, вылезла в окно и убежала. Неудавшийся жених все равно оказался опозоренным, но на семью тень не упала.

— Точно, — подхватила Майя. — Она же дому сказала «да», а жених сам виноват, что не смог удержать.

— Вы совсем что ли? — возмутилась я. — Мы говорили о пропавших собаках и осликах! При чём тут ваши невесты?

Но меня никто не услышал.

— Что-то в этом есть… — сказал Алекс.

— Что есть? — не поняла Тея.

— В похищении что-то такое есть. Мне нравится.

— И кого ты собрался похищать? — ужаснулась Тея, а мы все рассмеялись.

— Мне жалко, что я тебя в своё время не похитил. Сейчас было бы, что вспоминать.

— И как бы ты сделал это в сибирском индустриальном городе, — засмеялась Тея, но, наверное, она осталась довольна ответом мужа.

— Не, — замотала головой Хана. — Это в тебе мужской шовинизм говорит. Ты хочешь относиться к женщине, как к жертве или добыче. Первобытный зов крови.

— Я же мужчина, — сказал Алекс. — Значит, правильно отношусь.

Мы все дружно кивнули, соглашаясь, что он правильно относится. Честно говоря, просто спорить было лень. И решётка с мясом — в руках у Алекса. В такие моменты я понимаю первобытных женщин, сдавших свою свободу мужчине, у которого в руках дымились куски мяса.

И я вдруг почувствовала на себе какой-то пронзительно осуждающий взгляд. Посмотрела вверх, на небо, и увидела только яркие звезды. Странно, но казалось, лучи негодования идут именно оттуда. Свыше. Ещё немного, и мне бы стало стыдно перед негодующими звёздами за продажные мысли, но тут раздался крик Теи.

— Единорог! — закричала она, заглядывая куда-то за спинку своего шезлонга.

— Стоп! Стоп! — страшным угрожающим голосом крикнул Алекс и даже растопырил руки, предупреждая, что никто к единорогу без его разрешения не пройдёт.

Даже Хана, всегда верившая в него. В единорога.

— Ты девственница? — строго спросил её Алекс.

Она почему-то сразу задумалась и погрустнела.

— Ты не увидишь единорога, если не девственница, — важно произнёс он. — Таковы правила.

Хана, решив положиться на волю судьбы, опустилась на колени за шезлонгом, взволнованно вглядываясь в темноту. Все замолчали. Вдруг она выдохнула в торжественной тишине.

— Это… Это он. Единорог. Жук-единорог.

— Вот видишь, — Алекс важно поднял указательный палец в небо очень довольный собой.

Словно это не он минуту назад препятствовал встрече Ханы с мечтой по нелепому, надуманному предлогу.

— Ты мечтала о встрече с единорогом, и ты его встретила. У нас в саду. Только у нас водятся единороги.

Майя и Тея тихонько подошли к сидящей на коленях девушке, чтобы рассмотреть редкостного жука. А я не пошла. Подозревала, что Хану обманули. Она увидела своего единорога, но как-то неправильно.

И мне захотелось, чтобы из-за тёмного дерева вышел настоящий единорог. Весь белый, со светящейся холкой, с рогом прозрачным, словно хрустальным. С узорами. Память услужливо подсовывала образ фужеров в серванте родителей. Рисунки с бабушкиного хрусталя перешли в моём воображении на волшебный рог. И надо сказать, что-то в этом было невероятно притягательное. Этакое домашнее волшебство.

Поэтому я нисколько не удивилась, когда в темных деревьях зашуршало, и из темноты кустов выплыла морда рыжей коровы. Она жевала что-то нужное из нашего сада.

Девчонки взвизгнули, Алекс выругался. А Тея метнулась в дом и через секунду появилась на пороге, вставляя пульки в свой знаменитый мушкет. Рыжая обиженно сказала «му-у-у», и, не дожидаясь уже привычного щелчка затвора, отправилась восвояси.

Тея в бессилии опустила руки:

— Алекс. Нам нужен новый забор. Вот делай что хочешь, но нам нужен новый забор. Она уже просто прогнившие доски рогом цепляет и проходит. Я каждый день латаю дыры, но все без толку.

— Угу, — буркнул Алекс неопределённо.

Видимо, ему не хотелось переключаться с девственниц и единорога на новый забор.

А я подумала о скупости судьбы, которая даёт мечту частями. Разделив её и смешав с реальностью. На выходе получается что-то совершенно иное: химера. Не задуманное тобой, но и не то, что имела в виду судьба. Причудливо среднее…

Утром девушки уехали, а во дворе ещё несколько дней сиротливо маячил закопчённый мангал с остатками прогоревших углей, как воспоминание о последнем безмятежном вечере в Аштараке. Казалось, он тщетно пытается сохранить головокружительные запахи, но они беспощадно уплывают, растворяются в наступившем новом дне. А ещё чуть позже Алекс куда-то его спрятал. Наверное, до лучших времён. Можно было снова погрузиться в свои страдания и размышления о тщете всего сущего.

Воды не было уже вторую неделю. Обитатели Аштарака всё чаще как бы случайно оказывались рядом с домом сломавшего ногу Яна, прогуливаясь, бросали полные безмолвной мольбы взгляды на двор, но потревожить болящего не решались.

Наши бочки, собиравшие дождевую воду, после приезда гостей быстро оскудели. Теперь приходилось ходить к далёкому роднику. Тащить полные вёдра с непривычки казалось просто невыносимо. Алекс вечером, после работы, привозил несколько больших канистр, но к обеду вода заканчивалась.

Я заглянула в пустой чайник и поскребла ногтями голову. От дождевой и родниковой воды волосы приобрели сияние и мягкость, но рано или поздно требовали мытья. Пришлось взять ведро и отправиться к роднику.

Горы меняли цвет. Кое-где семафорили зелёными пятнами, но золотой цвет теснил лето по всем фронтам, ещё немного — зальёт все рыжим, а затем и багровым. Уже сейчас лопается спелостью на осенних ветках хурма, а к январю, говорят, поспеют мандарины.

Я прошла к краю деревни, гадая, в какой же всё-таки стороне находится дом без хозяев. Мне хотелось посмотреть, что же там происходит сейчас, съеден ли суп, вернулись ли те, кто его сварил, но совершенно не понимала, куда я забрела накануне. Попыталась расспросить Тею о пустынном, но ухоженном домике, но она ничего не слышала о таком. Очевидно, покосившаяся изба за пределами деревни не входила в круг первоочередных интересов Теи и Алекса.

— Джора на твою голову!

Я вздрогнула от неожиданного крика.

А когда обернулась, то увидела Ануш. И эта самая Ануш тащила волоком по дороге огромный мешок. Чёрный и блестящий — ни что иное как мусоросборник. Ещё в таких мешках просто замечательно перетаскивать трупы, подумала я по привычке.

Но понятно: средь бела дня Ануш, несмотря на свою загадочность и непостижимость, не стала бы перетаскивать труп на глазах у всей деревни. Даже если ей невтерпёж. Так что труп я в себе подавила, но любопытство — как ни старалась — подавить не смогла.

— Что случилось? — крикнула я, поставив вёдра на землю.

И помахала рукой, чтобы привлечь внимание.

— Сын шайтана, Додик, — задыхаясь, пояснила Ануш, кивнув на мешок.

Я уставилась на чёрный мусоросборник. Неужели в нём сейчас и в самом деле — расчленённый Додик, сын шайтана?

— Он там? — робко попыталась уточнить я, не спуская глаз с мешка.

— Кто? — удивлённо вытаращилась на меня Ануш.

Она раскраснелась и даже местами побагровела, а огненные пряди волос, выбившиеся из неизменного перекрученного резинкой на макушке хвоста, приставали к влажному лицу. Ануш, отплёвывая очередную волосинку, повторила:

— Кто — там?

— Додик, — засмущалась я.

— Где?

— В мешке.

— В каком мешке Додик? — испуганно спросила Ануш.

— В… вашем? — предположила я.

— В мешке — грунт, — Ануш смотрела на меня с подозрением.

Как на ненормальную. Хотя моя логика была безупречной. Это она сама говорила непонятно.

— Додик так торопился, что выкинул мешок на краю Аштарака. И умчался дальше на своём авто. Подозреваю, он спешил к очередной пассии. Додик у нас влюбчивый. А мне теперь этот клад тащить до дома. Как назло, деревня словно вымерла.

Я дотронулась все ещё с опаской до предполагаемых останков Додика. Под ладонью сквозь нагретую поверхность мешка действительно ощущалось что-то крупно сыпучее.

— Могу помочь…

Не то, чтобы мне очень хотелось тащить этот уже изрядно пыльный мешок через всю деревню, но раз уж отозвалась на призыв Ануш, что мне ещё оставалось?

Она явно обрадовалась, хотя тут же притворилась недовольной:

— Не надорвёшься? Ты выглядишь… э-э-э… хлипкой какой-то.

Я вздохнула и изобразила из себя бурлака. Отступать было уже некуда. Через пару минут мы с Ануш, несмотря на очевидные внешние различия, стали напоминать сестёр — с красными от натуги лицами и растрепавшимися волосами. Я теперь отплёвывала пряди, лезущие в рот, точно так же как она, и, казалось, ещё немного — и стану выдавать что-нибудь вроде «Лёкунту алам ляу ариф!». Так жалобно и одновременно грозно вскрикивала Ануш. Вместе же мы — очень слаженно, с чувством и по-русски — проклинали любвеобильного Додика.

После каждого подъёма наступает спад — в конкретном случае этот закон сработал во благо. Ануш облегчённо выдохнула, указывая рукой под горку, на которую мы наконец-то взобрались. Внизу маячила ограда дома, увитая пышным и одновременно ползучим растением. Теперь тащить стало легче не только физически, но и морально. Наконец мы кинули мешок прямо у ограды.

За калиткой длинная каменная лестница уходила вниз, к дому. По обе её стороны расположились огромные горшки с белыми и красными розами. Сладкий розовый запах окутал сразу же и не отпускал, пока я тащилась вслед за Ануш по ступенькам.

Она, охнув уже вполне умиротворённо, кивнула на лавочку у крытой просторной веранды.

— Проходи, я сейчас.

И заспешила в дом.

Я присела прямо на ступеньки, смакуя прекрасную неподвижность после усиленного физического труда.

В голубом небе плыли облака. Из сада, густо разросшегося сразу за чисто выметенной площадкой двора, перебивая аромат роз, пахло мёдом. Ещё в нём пронзительно пели птицы, перечёркивая тишину. То ли от блаженного отдыха, то ли от запаха мёда и роз, но приятно закружилась голова. Сквозь это странное опьянение просочился шорох, и я, глупо улыбаясь, посмотрела вниз.

В стороне от крыльца, там, где заканчивалась бетонная площадка двора и начинался нестриженный газон, едва заметно качалась трава. Хотя никакого ветра и в помине не было. Приглядевшись, я заметила два круглых чёрно-красных глаза, пытливо уставившихся прямо на меня.

— Ты кто? — спросила я у маленького зверя, затаившегося в зарослях травы.

В зелени мелькнула оранжевая в чёрных пятнах спинка, и меня накрыло дежавю. Сразу вспомнила: видела этот момент на двери Старого дома. Оранжевая ящерица в зарослях травы, картина Ханы.

— Постой, — негромко попросила я ускользающий хвост.

Но ящерки и след простыл.

— Ты разговариваешь сама с собой?

На пороге показалась Ануш с небольшим разносом, на котором стояли два высоких запотевших стакана, светившиеся прозрачным янтарём.

— Это сок, — сказала она, присаживаясь рядом и протягивая мне один из стаканов. — Свежий виноградный сок. Сами давим. Я не предлагаю вино, тебе сейчас от него будет только хуже. Пей сок.

Я благодарно взяла стакан из её рук. Напиток оказался божественным, поэтому закончился очень быстро. Уходить мне не хотелось. И тему для разговора вот так, с налёта, придумать не могла. Вернее, мне было о чём спросить эту загадочную женщину, но я понятия не имела — с чего начать? Поэтому просто сидела на ступеньках и вертела в руках уже пустой стакан.

Разговор начала Ануш.

— Ты приехала к Тее, кажется?

Я кивнула.

— Мы встречались с вами. Я уже говорила…

— Помню. Спасибо тебе, Лиза.

Я обрадовалась, что она запомнила имя.

— Мне было нетрудно… не за что.

Соврала, конечно, но исключительно из вежливости. И Ануш понимала — неловко вру. Поэтому постаралась быстро перевести разговор на другую тему.

— А Додик… Это кто?

— Родственник, — засмеялась Ануш. — Но у нас тут, у старожилов, альумур альмуакат, все между собой родственники. Акариб. Это последние несколько лет здесь активно стали дома покупать и переезжать люди из других мест. А ещё наши родители жили очень тесно и обособленно.

Я кивнула.

— Для городских жителей это место выглядит сказочной экзотикой…

— Среди вновь прибывших тоже встречаются довольно экзотические люди, — задумчиво глядя в глубину окружающих гор, сказала Ануш. — Писатели. Или очень высокие девочки, что норовят разрисовать автобусную остановку райскими птицами…

А я всё голову ломала, почему Хана стыдливо отводит глаза, когда кто-нибудь упоминает Ануш. Так как будочка остановки осталась нетронутой «райскими птицами», я сделала вывод, что между художницей и Ануш случился когда-то конфликт интересов. И аборигенка Аштарака вышла из него победительницей.

— Вас беспокоят гости? — виновато спросила я.

— И да, и нет. Мне нравятся гости. Но иногда они появляются не очень вовремя.

Мне стало неудобно. Как будто вся деревня находилась в собственности у Ануш, а я вторглась в её владения. Но кто бы ей, например, помог сегодня, если бы не эти гости, которые не вовремя? Или она все ещё злится за пропавшего Мухтара? Но ни писателям, ни высоким девочкам-художницам совершенно ни к чему сводить чужую собаку со двора. И вообще ни к чему совершать подобные глупости. Ануш поняла моё молчание, как обиду, и почти извинилась:

— Ничего личного, Лиза. Просто посторонним сейчас действительно нечего делать в Аштараке. Такое вот время… не лучшее для гостей.

— Это связано со звуком охотничьего рога по ночам? — осмелилась спросить я.

Ануш кивнула.

— И с этим тоже.

— Старинная легенда…

— Да, легенда. — Ануш поднялась со ступеней, давая понять, что разговаривать на эту тему она не намерена. — Что-то есть в тебе, Лиза. Только очень слабое.

— Вы меня совсем не знаете, — тихо сказала я.

— Мне и не нужно долго знать. Я вижу…

Женщина неопределённо повертела рукой в уже вечернем воздухе.

— Вижу не только глазами. От тебя идёт запах страха. И пота. Как от загнанной зверушки.

Ануш принюхивалась ко мне. Старалась делать это незаметно, но я всё равно видела, как напряжённо подрагивают её ноздри. Прикрыв глаза, она втягивала мой запах словно животное. Стало не по себе. «И это она говорит, что я странная», — промелькнуло в голове.

— Вы ошибаетесь. Вы все ошибаетесь. Я справлюсь с этим. Сама.

— Нет. С ЭТИМ ты сама не справишься.

Ей ой как не хотелось вмешиваться в мои дела. Хотя… собственно… Почему она вообще решила, что обязана принять участие в моей судьбе? Я никогда не просила её об этом. Но читала решимость в её обречённо-тревожном взгляде.

— Вы меня пугаете. Зачем?

— Предупреждаю. Потому что ты мне нравишься.

Она горько вздохнула, словно только что подписалась на ненужное ей мероприятие и теперь непременно должна явиться.

— Ты славная девушка. Хоть и слабая. А у меня сейчас на это всё нет времени и сил. Будь осторожнее, Лиза, ладно?

Куда уж осторожнее?

— И, кстати, — Ануш вдруг подмигнула мне, — ты оставила свои вёдра прямо на дороге. Забыла?

Я и в самом деле забыла, что собиралась выпить наконец-то кофе и вымыть голову. От собственной никчёмности и неопределённости хотелось завыть. Всю дорогу, пока потная и пыльная плелась от дома Ануш, мне хотелось выть. И даже в Старом Доме, когда свалила у порога подобранные пустые вёдра и бросилась ничком на кровать, всё ещё хотелось выть.

Я зависла, как заражённая вирусом программа. Бежала от прошлого, пыталась переварить его в настоящем и понятия не имела, в какую сторону потянет будущее. Даже походка у меня стала тяжёлой. Шаркала ногами и сутулилась. Как такой походкой устремляться в будущее?

А, наверное, вскоре нужно будет искать земную работу и какое-то жильё. Сколько я могу ещё висеть на шее у Алекса и Теи? Деньги от продажи квартиры уже растворились в просторах бытия, как будто и не были. Какую работу я могу найти здесь? Всё, что умею: собирать фольклор и вычитывать тексты. Никому в маленьком прибрежном городке и даром не нужны мои умения. Устроиться на время летнего туристического сезона горничной в отель? Или посудомойкой в кафе? Сейчас даже эти варианты казались мне нереальными. Обратиться опять к кому-нибудь за помощью? Папа давно жил со своей семьёй в другой стране, ему было явно не до меня в борьбе за кусок места под солнцем. Мама…

Тут совсем прорвало. Я заплакала, стараясь зарыться как можно глубже в подушку на особо неистовых подвываниях. У меня никого не осталось, кроме Теи и Алекса. «Будь осторожнее», — сказала совершенно незнакомая мне женщина. Что она знает о моей жизни и необходимости быть осторожной?

— Подумаешь, в каждой семье бывают ссоры, — сказал Влад. — Я люблю тебя, поэтому ревную. Это нормально.

Его вечное и неистовое «я люблю тебя» уже застряло костью в моём горле.

— Нет, не нормально, — возразила я. — Никакой человек не может быть собственностью другого человека.

Мы сидели в одной из тех замечательных летних кафешек под навесом, где столики стоят на оживлённом тротуаре. Мне очень нравилось это спокойное поедание гамбургеров прямо в центре непрестанно бурлящей людской реки.

Единство противоположностей. Как сочетание мягкого шоколада, тающего во рту, и жёстких орехов. Тягучий блюз в стремительно несущейся машине. Нелепая смешная фраза в трагической ситуации. На стыке противоположностей жизнь чувствуется пронзительней. Наверное, из-за такого жгучего ощущения неистовой страсти и нежности на кончиках пальцев, которые вызывал во мне Влад, и влюбилась когда-то совершенно безумно.

Я лениво потягивала кисло-сладкий лимонад, мешая трубочкой тающие кубики льда в стакане. Слушала их прозрачный перезвон.

— Почему это? — Влад напрягся. — Я хочу быть твоей собственностью, и хочу, чтобы ты принадлежала только мне.

— Я не про измены, — черт меня дёрнул затеять этот разговор так не вовремя. — А про внутреннее ощущение свободы.

— Зачем тебе свобода? — Глаза Влада потемнели от нарастающей злости. — Тебе нужна свобода от меня? Ты хочешь расстаться?

Я совсем не хотела совсем говорить на эту тему, но теперь пришлось. Сама виновата. Нужно было лучше подбирать слова, чтобы случайно не поднять очередного демона из глубин мужа. Расслабляться не следовало.

— Нет, не хочу. Но у любого человека должно быть личное пространство. Иногда нужно побыть одному, подумать, — я всё ещё пыталась объяснить. — Даже сильная любовь не делает двух людей единым целым. Каждый — это отдельная личность. Со своим индивидуальным жизненным опытом и реакцией на события. Со своими вкусами и желаниями. Со своими предпочтениями. Если помнить об этом, меньше будет обид и недоразумений.

— Почему нельзя думать вместе? — недоумевал Влад.

Он спросил это и словно задохнулся.

— Потому что невозможно, — я как-то сразу устала от разговора. — Впрочем, давай не будем говорить об этом здесь.

— Почему?

— Ты повышаешь голос. Люди оборачиваются. Мне неудобно.

— Ты меня стыдишься? — взвизгнул Влад на всю улицу голосом Берты.

Я машинально закрыла своё резко покрасневшее лицо папкой меню. Прекрасный летний день пошёл коту под хвост.

Влад перегнулся через столик, схватил меня за запястье. Так сильно и больно, что я не удержала меню, и оно вылетело на тротуар, под ноги прохожих.

К чёрту всё! Я встала и пошла вдоль по улице, улыбаясь и усиленно делая вид, что летящие вслед крики не имеют ко мне никакого отношения. Ускоряя шаг, свернула на какую-то улочку, потом ещё раз и ещё раз. Знала, что дома мне придётся ответить за попытку бунта, но сейчас просто необходимо было побыть одной, не слышать этих криков. На запястьях горели красные пятна, наливаясь синяками. И впервые мне пришла в голову мысль о том, как бы хорошо было не вернуться. Просто существовать где-то отдельно от Влада.

Свернула в непроходной проулок. Крошечный дворик: две небольшие клумбы с цветами, огороженные разноцветными расписными камнями, и маленькая беседка с лавочкой, на которой мне сразу же захотелось посидеть. В глубине двора высилась большая мультяшная вывеска «Букинист».

Из-за полуоткрытой двери доносились ленивые гитарные переборы и тянуло запахом книжной пыли. Это был очень уважаемый мной запах. Родной. Из детства. Полуоткрытая дверь чуть скрипнула, когда я робко поднялась на крыльцо.

Два парня сидели в потёртых креслах среди полок, небрежно заваленными книгами. Стеллажи занимали все пространство магазина, вполне логично, судя по вывеске. В уголке с креслами так же находился миниатюрный столик, на котором стояли стаканы и чуть тронутая бутылка бордового вина. Парень, державший в руках гитару, не обратил на скрипнувшую дверь никакого внимания, второй же, кудрявый на всю голову, обернулся.

— Извините, но мы закрыты уже сегодня, — сказал он вежливо, но настойчиво.

— Просто заглянула, — оправдываясь, пробормотала я, — увидела ваш дворик, мне он очень понравился, и дверь была приоткрыта.

— А вы приходите завтра, — уже более дружелюбно улыбнулся кудрявый, — у нас есть много чего интересного.

— Обязательно, — сказала я. — А можно… Можно сейчас просто тихонько в уголке посижу, послушаю гитару?

— У вас что-то случилось? — тон кудрявого парня стал ощутимо участливее.

— С мужем поссорилась, — почему-то честно призналась я, глубоко и горестно вздохнув.

— Помиритесь, — расслабился кудрявый и улыбнулся. — Вы такая славная. С вами нельзя не помириться. Я — хозяин магазина, Олег. А это мой друг — Горислав, для друзей просто Гарик. Он музыкант.

Олег гостеприимно махнул рукой на свободное кресло и предложил мне вина. В кресло я присела, а от вина отказалась. Музыкант Гарик одним махом опустошил полстакана бордового, кажется, Каберне Совиньона, и его пальцы яростно забегали по гитарной деке. Правой рукой он то бил по струнам со всей мочи, то срывался в нежный перебор, едва касаясь ладов. Мелодия вырисовывалась странная. Затем в неё вплелись не менее странные слова.

В каждом из нас просыпается демон

Когда ему не хватает чего-то

Демоны любят ночную охоту

Каждый из них на что-то нацелен

Хлещет Петрович утром портвейн

Ему не нужно идти на службу

Петровичу больше никто не нужен

Если в нем просыпается демон

Мой демон почти готов,

И только начнётся гроза

Он пляшет на стыке миров

У него голубые глаза

Мой демон давно готов

Собирать урожай ваших грёз

Ваших комплексов, ваших понтов

Вы не думайте, это всерьёз

Эльвира любит смотреть сериалы

Ей сумасшедшей любви не хватает

Она по ночам от страсти рыдает

И выпущен демон пустых идеалов

Эльвира вечером накрасит губы

И постучится к Петровичу томно

Но демон любит крики и стоны

Он будет с Эльвирой пошлым и грубым…

Песня была длинная и несколько неуклюжая, но я слушала её, затаив дыхание. Она словно отвечала на вопросы, которые я боялась себе задать. Когда Гарик последний раз ударил боем по звенящим струнам и потянулся за стаканом, я тихо спросила его:

— А о чем ваша песня?

Гарик прикончил оставшиеся полстакана Каберне и многозначительно произнёс:

— В каждом человеке живёт демон. Метафорически говоря. Лени, грубости, чревоугодия… Если не бороться со своими пороками, он вырывается наружу. И насыщается хозяином, а когда ему не хватает человека, породившего его, то он начинает жрать окружающих.

— А может, — я замялась. — А может в человеке жить сразу несколько демонов?

— Вполне, — присоединился к нашей беседе Олег. — Только это очень тяжёлый случай. Человек, несущий в себе питомник демонов… Я бы точно сделал ноги, если бы в моём окружении оказался такой экземпляр. Он же уничтожит всё вокруг себя, как пить дать. И сам погибнет. Его разорвёт собственными демонами.

— Не скажи, — неожиданно горячо вступился Гарик, он даже чуть нервно стал постукивать кончиками пальцев по гитарной деке. — Если он просечёт, в чем дело, примется кормить своих демонов окружающими людьми. И тогда точно — или в психушку загонит, или до инфаркта доведёт, или замордует так, что мама не горюй, но финал все один — больничка, и это, если очень повезёт…

Гарик пожал плечами.

— В ином случае — смерть, и поиск новой пищи для демона.

— А чья это песня? — мне стало неуютно, и я перевела разговор на другую тему. — Та, которую вы сейчас пели?

— Наша, — с гордостью сказал Олег. — Мы сочиняем и поем. У нас ещё есть клавишник и скрипач.

— Так вы группа? — почему-то обрадовалась я.

— Ну, не скажу, что так уж прямо группа. Скорее, друзья-любители музыки. Да, у нас здесь, в магазине, по пятничным вечерам даются концерты-квартирники. Приходит узкий круг наших знакомых, и вы, Лиза, тоже приходите. Я пишу стихи, Гарик сочиняет музыку, а наш квартет всё это безобразие исполняет.

— Конечно, приду. В ближайшую пятницу же и приду. А можно… Мужа можно с собой взять?

— Если вы до пятницы помиритесь, — засмеялся Олег. — А то недовольные, поссорившиеся физиономии нам тут совершенно не нужны.

— Помиримся, — заверила я. — Куда мы денемся?

— Тогда приходите.

Я обрадовано попрощалась. И заспешила к выходу уже в совершенно радужном настроении. Букинистические музыканты подняли его до такой степени, что ссора с Владом казалась уже смешной и глупой, а важным было творчество, музыка, интересные люди, с которыми я только что познакомилась.

— Тебе же сказано — беги, — словно прошелестело у меня за спиной, когда закрывалась дверь, — два раза сказано. Почему не слушаешь? Третий раз говорю. Последний. Больше предупреждать не буду. Беги!

Мне показалось, что говорил Олег. Я опять приоткрыла дверь, заглянула в зал. Музыканты всё так же переговаривались о чем-то, уютно попивая бордовое вино. Я уставилась на Олега, а он, в свою очередь, посмотрел на меня, с недоумением отсалютовал стаканом:

— Значит, до пятницы!

— Ага, — кивнула я.

Я не попала на концерт в пятницу. В нашей маленькой семье опять случилось нечто очень неприятное.

Возвращалась я домой после «Букиниста» в прекрасном настроении. Готова была просить прощения, шутить, задабривать и даже — подлизываться.

Когда вошла в прихожую, ещё не включая свет, сразу почувствовала — кто-то шумно дышит внизу, на полу. Я успела щёлкнуть выключателем прежде, чем заорать от страха и неожиданности. На полу сидел Влад. Как наказанный ребёнок — в темноте и одиночестве.

Он даже не поднял голову, когда в прихожей резко вспыхнул свет. Только ещё плотнее прижал ладони к лицу.

— Влад… Что случилось?

Я перепугалась. Сильно. Так, что затряслись руки. Скорее рухнула, чем присела перед ним и принялась судорожно хватать ладони, которыми Влад закрывал лицо:

— Что… что…

— Ты правильно сделала, что решила бросить меня, — голос звучал глухо.

— Я… Нет… С чего ты взял? Всё совсем…

— Уходи, — выдохнул Влад.

Его дыхание обожгло мне пальцы.

— Почему? Что…

— Я не держу тебя. Можешь уходить…

— Ты нигде не ранен? Что болит?

— Уходи, — опять повторил он.

Я поднялась. Наверное, лучше его сейчас оставить на время в покое. Крови нигде не было, значит, он не ранен. Попятилась, не спуская с него глаз, раздумывая: как будет лучше? Уйти или надоедать с вопросами?

— Я тогда… пойду…

Упёрлась спиной во входную дверь. Замок, захлопываясь, щёлкнул.

— Конечно, — голос Влада стал каким-то совсем замогильным. — Иди, иди. Хорошо, что я не сказал тебя, что сегодня меня…

Я замерла. Он отнял руки от лица и посмотрел потерянным бирюзовым взглядом.

— Не сказал, что меня сегодня уволили.

Вернулся Алик. Лишь об этом я и могла думать, как только увидела бирюзовый цвет. Поэтому сначала вообще не поняла, что он сказал.

— Тебя… уволили? — до меня начало доходить.

Влад кивнул:

— А ты иди себе, иди… Зачем тебе переживать все будущие трудности со мной?

«В любви и горести». И никак иначе.

— Это правда? Тебя уволили с работы? Почему? Что ты собираешься делать?

Влад обиженно, но не очень торопливо, выдернул свою ладонь из моей.

— Сказал же, ты можешь уходить. Не буду останавливать. Зачем я тебе теперь? Когда не смогу больше соответствовать положению. Что я тебе теперь могу дать?

— Влад, зачем ты это говоришь? — я искренне не понимала, почему он пытается обидеть меня сейчас. — Ты несправедлив, и даже не даёшь себе труда понять это. Конечно, не уйду. Я и не знала, что у нас такие проблемы. И не собиралась уходить, просто ты сегодня… Вот!

Протянула ему руки, показывая уже проявившиеся на запястье синяки. Он глянул искоса, тут же отвернулся.

— Разве я мог? Это тебя кто-то хватал за руки, пока ты шлялась…

Бирюза в его глазах резко налилась синим. Неужели… Алик вместе с Бертой? Вместе?

— Ты опять за своё? — я осеклась.

У Влада — стресс. А в стрессе можно наговорить что угодно. Наверное. Я точно не знала, потому что сама даже в стрессе предпочитала сдерживаться.

— Нет, нет, — торопливо произнёс Влад. — Я не хотел, правда, не хотел. Не уходи. Я рад, что ты остаёшься.

— Ну, конечно. Я не собиралась. Всё у нас будет хорошо. Ты найдёшь другую работу. Мы можем не дёргаться, у нас есть средства от продажи моей квартиры. Если взять оттуда немного, хватит на несколько месяцев вполне безбедной жизни…

— Правда? — мне показалось, или голубой взгляд Влада налился нескрываемой жадностью? — Ты же веришь в меня? А знаешь, что…

Он приободрился, даже поднялся с пола, тяжело опираясь на мою руку.

— Меня всё равно уже тошнило от всех этих идиотов, и работа была паршивая, мне никогда не нравилась эта компания.

— Конечно, — я обрадовалась, что Влад воспрял духом. — тёмные полосы бывают у всех.

Мы пошли на кухню и заварили свежий чай, а потом открыли коробку хороших конфет. Говорили, как мы сильны вместе. Как любим друг друга, и как эта любовь поможет преодолеть все невзгоды. Спасающим светом озарит всю эту мрачную тяжёлую жизнь. Любовь озарит.

— И знаешь, что я решил, — Влад раскраснелся — и от чая, и от перспектив. — Я же могу открыть своё дело. Не ишачить больше на «дядю».

— Но… У тебя разве есть на это средства? — удивилась я. — Хотя бы на начальные вложения?

— Так у тебя есть! — беззаботно сказал Влад голосом Алика. — Лиз, ты же отдашь мне деньги ради нашего будущего? Конечно, это немного, но на начальном этапе хватит. А потом я обязательно раскручусь! Верну с огромными процентами! Дом за городом построим, весь мир объездим…

Деньги, оставшиеся от продажи квартиры, служили моей «подушкой безопасности». Я могла взять оттуда немного, но ухнуть сразу всё…

— Подумаю…

Голубой отблеск в глазах Влада прожёг меня насквозь. Кажется, Берта была не только ревнивой, но и жадной. Может, я и согласилась бы сразу помочь ему, но этот отблеск…

— Подумаю, — повторила.

Когда-то давно я ходила в музыкальную школу, это называлось «учиться по классу гитары». И воспринимала эти уроки как несправедливое наказание. Слух у меня всегда был слабенький, музыкальная память — и того хуже. Но, набив о струны мозоли на пальцах, я упорно продолжала таскаться с огромным гитарным чехлом в двухэтажное здание, вечно пахнущее свежей краской. «Школу искусств». Уже тогда верила: если очень стараться, то даже стойкие обстоятельства (в данном случае — полное отсутствие музыкальной одарённости) можно преодолеть.

Когда я всё-таки получила синюю корочку диплома о начальном музыкальном образовании, Тея сказала: «Зачем ты всё время приносишь себя в жертву?». Потом, много лет спустя, я иногда возвращалась мысленно к этой фразе. По всяким разным поводам. Я не соглашалась с ней, потому что всё ещё верила: нет неодолимых обстоятельств, есть недостаточность желания их преодолеть. Хотя гитару совершенно забросила. Жертва оказалась напрасной.

Я вспомнила о своей несостоявшейся карьере гитариста, когда первый и единственный раз услышала, как играет Олег. После той случайной встречи я заглядывала в «Букинист» при каждом удобном случае. Уже знала, когда ребята приходят сюда, потому что не раз забегала хоть на полчасика.

Олег узнавал меня, приветливо кивал и продолжал заниматься своими делами. Я же устраивалась как мышка среди старых потрёпанных книг, листала зачитанные страницы. Иногда попадались карандашные заметки на полях, и это приводило меня в восторг, словно я переговаривалась с бывшими хозяевами этих томиков через время.

Больше всего влекла, конечно, полка со сказками. Перебирая толстые томики и тоненькие тетрадки потрёпанных детских книжек, я каждый раз волновалась, когда обнаруживала любимое, но теперь забытое. Словно встречалась с добрыми друзьями, с которыми не виделась сто лет. Мне было там уютно: перебирать старые книжки, отгородившись от всего остального мира плотно заставленными стеллажами.

В тот раз на глаза мне попалась растрёпанная «Папа, мама, восемь детей и грузовик» Анне-Катрине Вестли, очередной прекрасный привет из детства. Я погрузилась в обнаруженное сокровище с головой, когда вдруг в размеренном гуле магазина услышала сначала ноющую настройку гитары, затем робкий перебор, который становился всё звонче и ярче.

Олег играл фламенко. Музыку, преодолевающую беспощадные базисные правила жизни, древнее искусство сжигания тёмного начала в себе самом через боль и страсть. Он кричал без слов, только прикосновениями пальцев к струнам, одной внутренней силой преодолевая немоту, разделяя этим бессловесным надрывом мир на две части — живое и мёртвое. Живое в его игре было безмятежным сном детства, а мёртвое — всё, что происходит при пробуждении. Любовь, движение, кровь.

Перевёрнутый мир всё теснее впутывал мои вены и сухожилия в рисунок, который гитара вытягивала из пресного фона яви. В тот момент, когда казалось, что от меня уже совсем ничего не осталось, что я вся растворилась в гитарных арпеджио, лигадо и тирандо, Букинист так же внезапно, как начал, перестал играть. Я выпала в реальный мир, когда сомкнулась граница жизни и смерти, и обнаружила, что сижу, все так же сжимая в руке детскую книгу. Тяжело дыша, словно пробежала стометровку на пределе своих сил.

С последним яростным аккордом в магазине наступила звенящая трепетная тишина.

Я выдохнула наконец-то полной грудью. И тихонько вышла из-за книжного стеллажа.

Олег сидел безвольной тряпичной куклой, свесив руки на деке гитары, склонив безжизненно голову к плечу. Я тихонько кашлянула:

— Извини. Ты прекрасно играешь. Сказочно. Волшебно. Страшно.

Он движением руки попросил, чтобы я замолчала.

— Не надо, — скривился, словно от боли. — Пожалуйста, не говори ничего больше.

— Почему? — удивилась я. — Ты действительно играешь гениально. Я не просто так говорю, чтобы сделать тебе приятное. У меня пусть и начальное, но есть музыкальное образование. Могу оценить и технику, и драйв, и внутреннее наполнение. И ещё что-то, неподдающееся определению.

— Никогда не играю на людях. А теперь практически вообще не играю. Не знаю, что на меня сегодня нашло. Не надо держать гитару рядом с собой. Это невероятное искушение.

Я и в самом деле никогда раньше не видела гитару в руках Олега. Хотя в его магазине каждую пятницу проходили квартирники. Кто угодно давал концерты, Олег всегда оставался «за кулисами».

— Но почему? Мне кажется, раз тебе дано так много, должен делиться с другими людьми. У тебя талант, нельзя его хоронить под обложками пыльных книг.

Олег вздрогнул, словно я попала в ещё кровоточащую рану.

— Ты верно подметила. Это именно то, что я сделал. Похоронил мечту под стопками пыльных книг.

— Зачем? — я не могла не спросить у него это.

— Принёс жертву. Отдал самое дорогое, что у меня есть. Лишь бы меня оставили в покое.

— Но это… Глупо? — все ещё продолжала недоумевать я. — Кому нужна такая бесполезная жертва?

— Мне. — Почему-то повысил голос Олег. — Эта жертва нужна мне.

— Но ты же, наверняка, хотел стать музыкантом? И много трудился для этого?

Олег грустно кивнул. Грусть его доходила ко мне темной и вязкой. Безнадёжной.

— Хотел. Но это было очень давно. В прошлой жизни, где ещё есть место надеждам. И желаниям.

— Что тебе помешало?

— Страсть, — просто ответил Олег. — Я испугался страсти, которая овладевала мной во время игры. Наступал какой-то момент, и во мне открывалась бездонная воронка, ведущая в бесконечность. Что-то вроде грани между жизнью и смертью. В эту воронку затягивало всё вокруг. Чем дальше, тем больше я впадал в это состояние. И не знал, какие именно силы стремятся в этот черный, закручивающийся внутрь вихрь моей души.

— Дуэндэ… — задумчиво-утверждающе сказала я. — «Таинственная сила, которую все чувствуют и ни один философ не объяснит». Тёмная сила, зреющая в недрах человеческой души, превращающая любое произведение в магию, а просто отработанную технику игры на гитаре — в истинное искусство. То, чего мне никогда не достичь, даже после многих лет занятия в музыкальной школе.

— Дуэндэ, — Олег посмотрел на меня с понимающей благодарностью. В его взгляде промелькнуло что-то вроде уважения к равному, умеющему разделить знание. — Испанцы любят игры на границе жизни и смерти.

— Но без этой страсти, без этого мятежного духа невозможно истинное творчество.

— В том-то и дело… Я боюсь этого. И не принимаю.

— Почему?

— Понимаешь, — он сделал паузу, словно раздумывая, достойна ли я его откровений, потом вздохнул и продолжил. — Понимаешь, не у всех есть прорывающее материю дуэндэ.

— А у тебя, значит, есть?

— Значит, есть. Я опасен в этом смысле, Лиза. Мой тёмный поток может вынести нечто не очень хорошее. Словно дверь с надписью «Открыто» для инферно. Поэтому держу себя закрытым для всего, что заставляет мою душу трепетать в творческом восторге.

— Но книги ведь тоже…

— Нет, книги — это другое. Творческая страсть может быть у писателей. А так я всего лишь посредник.

Мы немного помолчали, вдыхая пространство магазина, наполненное вкусным, пыльным запахом старых книг. Этот запах был надёжен, он стоял бастионом знаний и мыслей целых веков. Я думала о том, что принесла себя в жертву, убивая годы на музицирование, совершенно не доставляющее мне удовольствия. А Олег наоборот — отдал свою страсть к игре на гитаре в жертву… Чему?

— Чему? — сама того не замечая, произнесла я вслух.

Олег удивлённо приподнял бровь.

— Ты можешь ещё поиграть? Немножко? — мне действительно очень хотелось послушать.

Чем больше я думала, тем сильнее хотелось.

— Нет, Лиза, нет. — Олег смотрел на меня испуганно. — У тебя в глазах…

И пристально посмотрел на меня.

— В глазах отражается не то, что ты видишь! Кто он тебе? Друг? Отец? Брат?

Я пожала плечами:

— Что ты имеешь в виду?

— А, так ещё не догадываешься… Ничего, все нормально

Он глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.

— Только, Лиза… Смотри внимательнее на людей, которые тебя окружают. Он среди них и скрывает, кем является на самом деле.

Мне захотелось рассказать, что глаза моего мужа странно меняют цвет, а из забронированного отеля исчезают все люди. Что недавно я встретила идиота, который сказал мне: «Спасайся», а до этого тоже самое шипели саламандры на музейном навесе и шелестели страницы книг в его «Букинисте».

Но я просто взяла гитару и сыграла, запинаясь и путаясь в пальцах, «Аллегро» Джулиани. Наверное, единственный этюд, который я запомнила из музыкальной школы. Из классического, потрёпанного учебника Ларичева.

Этот день не обещал ничего необычного. Никакие предчувствия не терзали. Ни разу не ёкнуло в душе, когда я завтракала неизменным свежим хлебом с маслом и крепким кофе.

— Свояк Яна сегодня собирается подняться на гору, — сказала Тея. — Кажется, у нас к вечеру будет вода. Ура!

— Ура! — без энтузиазма повторила я, не очень-то и надеясь.

Сейчас свободно текущая из крана вода казалась нереальным чудом.

— Он несколько раз ходил с Яном, будем уповать, что у него получится, — Тея верно поняла моё не слишком вдохновлённое «ура».

— Это в той стороне, где меня нашёл Алекс? — спросила я. — Когда заблудилась? Мы потом ещё мясо на мангале жарили…

— Ага. Где-то там.

Я вспомнила про безлюдную избушку, и тут же захотелось проверить: что там происходит при свете дня.

— Я бы могла дойти со свояком Яна до поляны. А, может, и чуть дальше в гору. А потом с ним же вернуться в деревню, когда пойдёт назад. Там же есть что-то интересное?

— Там замечательный водопад, — кивнула Тея, — туристов возят к нему на джипах. Прямо по реке.

— Я видела, да. А ещё выше, что там?

— Не знаю. На моей памяти никто туда, кроме Яна, и не лазил. Что там выше делать? Посмотрят водопад, сфотографируются на его фоне и возвращаются назад. Но это летом, конечно. Сейчас там, по-моему, вообще никого не бывает. Даже на водопаде. Но тебе и в самом деле не мешало бы прогуляться…

— Кстати, — спросила я, вспомнив о своей последней «прогулке», которая привела меня к дому Ануш, — а почему Хана решила нарисовать ящериц на дверях? Не знаешь?

Тея пожала плечами:

— У неё в голове много чего непонятного. Но, кстати, да, я вспомнила. Она как раз поругалась с Ануш по поводу автобусной остановки. Хану удручал мрачный вид, она хотела расписать будочку яркими красками. А Ануш вылила на свежеокрашенные стенки несколько вёдер воды. А потом заставила Хану отмывать то, что осталось. Хана пошла к ней договориться, но вернулась какая-то ошарашенно-задумчивая. И расписала наши двери вот теми ящерицами. Про остановку больше не заикалась. А что?

— Да так, — ответила я. — Просто стало интересно. Пойдём договариваться, чтобы меня взяли на прогулку…

Свояк Яна не выказал особого восторга, когда я напросилась дойти с ним до водопада. Но и не возражал, по крайней мере, вслух. Он вообще оказался очень немногословным, этот ещё молодой мужчина с начинающими седеть висками.

Чем-то неуловимым он напомнил мне букиниста Олега. Конечно, не молчаливостью, букинист любил поговорить. Внутренней сосредоточенностью, наверное.

Я попыталась о чём-то поспрашивать свояка Яна (он так и не сказал, как его зовут, сочтя это лишним), но тот только односложно хмыкал в ответ, и попытки сами собой иссякли.

Улица вывела нас к уже знакомой речушке. Сердце дрогнуло, когда в кронах дальних деревьев мелькнула крыша. Но тут же стало ясно, что это всего лишь стоящий наособицу рыбацкий домик. К нему звала деревяшка-указатель с надписью «Рыбалка». На дощечке даже была нарисована чуть кривобокая, но симпатичная рыбка с вывернутыми губами словно после неудачного посещения пластического хирурга.

Так как мне надоело молчать, я немного приотстала от сурового свояка Яна и тихонько поздоровалась с рыбкой. Она многозначительно закосила круглым глазом в сторону сбегающей с горы шумной речки.

— Вверх идти будет труднее, — обернувшись, наконец-то выдавил из себя мой спутник.

— О, я тут ещё немного дорогу знаю! — я обогнала его и пошла рядом, заглядывая в лицо. — Как-то гуляла здесь.

Пыталась зацепиться взглядом, но безрезультатно. Он только хмыкнул на моё праздное «гуляла».

Мы продрались сквозь заросли шиповника, который заполонил тропу, идущую на подъём. Каменистый склон шёл круче, чем в прошлый раз, карабкаться было тяжелее. Казалось, что мы движемся на фоне застывшей картины, ландшафт совсем не менялся. Всё те же угрюмые ветви, нависшие над поймой, мох всевозможного вида и цвета, тёмные пещеристые скалы, тянущееся вдоль реки. Иногда тропу преграждали кучи обвалившихся камней, и тогда приходилось разуваться и переходить на другой берег. Так мы продвигались — петляя и виляя.

Свояк Яна шёл и шёл вперёд, не меняя скорости, и я выдохнула даже с облегчением, когда на одной из площадок, которые перерезала речка, он показал на широкую тропу, разбитую следами от колёс:

— Вон там водопад. Чуть повыше по реке. Если дождёшься, на обратном пути заберу тебя здесь

Я кивнула, а когда его угрюмая молчаливая спина скрылась за поворотом, с удовольствием уселась на прогретый сверху камень. Внизу на невысоких перекатах плескалась прозрачная вода, и вскоре от брызг стало неприятно прохладно.

Двигаться не хотелось, но холод заставил подняться. Зажав кроссовки под мышкой, я двинулась к указанной тропе, нащупывая скользкие камни босыми ногами. Блестящие над водой спинки булыжников на глазах вырастали в скальные куски, а река расширялась и убыстрялась. Набирала силу, уже несла бурным течением обломки веток и мусор. Грязно-жёлтая пена шипела на перекатах.

Странный грохот застал меня в очень неудачный момент: я пыталась перепрыгнуть с одного камня на другой, расстояние между ними становилось чем дальше, тем больше. От оглушительного треска я вздрогнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Но нога дёрнулась на скользком камне, и я рыбкой нырнула вниз. Грохнулась в воду, поднимая целую тучу брызг, и тут же заорала от резкой боли в лодыжке,

Ещё плохо понимая, что произошло, на одном инстинкте, который заставлял молотить руками и ногами по воде, я вытащилась на берег. Отдышалась, прогоняя остатки паники, глянула на ногу и оторопела. Вся ступня от запястья на глазах раздувалась словно поднимающееся на дрожжах тесто. Не нужно было даже сравнивать ногу с другой, чтобы понять: с ней явно не всё в порядке. А вернее, совершенно не в порядке. Абсолютно. Вторая волна паники попыталась накрыть меня…

— Стоп, — приказала я себе. — Первое: где телефон?

Телефона нигде не обнаружилось. Яснее ясного: он выскользнул из кармана куртки, и сейчас либо лежит на дне ручья, либо плывёт по направлению к морю, весело подскакивая на перекатах. В одной руке я всё ещё намертво зажала кроссовок, второго, так же, как и телефона, у меня не оказалось.

Я попробовала стронуться с места, чтобы проверить первую версию (со дном ручья), но боль в ноге опрокинула обратно. Двигаться, может, и смогу, но не прямо сейчас.

— Главное, — опять пояснила я сама себе, — не впадай в панику. Это тебя погубит. Просто дождись свояка Яна. Он тебя заберёт. Никакой паники!

— Верно, — раздалось вдруг в ответ из непроходимого месива кустов, деревьев и трав.

Я подумала, что моя привычка разговаривать с неодушевлёнными предметами даёт о себе знать. Нечто из леса уже обращается ко мне, а ведь это, как минимум, ненормально. Видимо, последнее я опять произнесла вслух, потому что голос повторил:

— Нормально!

И словно из ниоткуда передо мной появился человек. Вырос из-под земли. Сначала я увидела кеды и тёмные просторные штаны. Выше пояса он был совершенно раздетый, несмотря на ноябрь месяц. Загорелая и гладкая кожа. «Он, наверное, приятный на ощупь», почему-то совсем некстати подумала я.

Очевидно, нервы мои уже немного подлечились в тихом Аштараке. Потому что появление незнакомого человека меня, в первую очередь, обрадовало, и только чуть позже — перепугало. И страх был какой-то… ненастоящий. Навеянный легендами, клубящимися над этим местом.

— Ты… кто? Шакал-оборотень?

Парень посмотрел на меня золотисто-карими глазами, немного оттянутыми к вискам, и хрипло произнёс:

— Скорее, волк среди шакалов.

Он с невероятным усилием выпихнул из себя эту короткую фразу. Через зажатое долгим молчанием горло.

Я приподнялась на руках, стараясь не тревожить опухшую ногу. Но движение всё равно вызвало острую боль, и я унизительно, по девчачьи, взвизгнула.

— Значит, эти разговоры о тебе — правда? Ты съел осликов, а сейчас собираешься съесть меня?

Шакал отрицательно покачал головой.

— Ты имеешь в виду, что не убивал осликов, или что не тронешь меня?

Опять хриплый, отрывистый полушёпот:

— Ни это. Ни другое… Кто тебе сказал… Глупость? Про осликов.

— Люди говорят, что пропали ослики. А потом собака пропала. Мухтар. И ещё какие-то собаки, но тех я не знаю, просто слышала. Это не ты?

— Сами… — непонятно прохрипел он.

— А ты…

— Живу… тут…

Никто в Аштараке никогда не говорил мне, что в горах живут странные парни.

— Оборотень? — до меня только что дошло: он так и не ответил на мой самый первый вопрос.

Вопрос, конечно, дурацкий, как и весь этот разговор, и сама ситуация выглядела и глупой, и страшной, и нереальной одновременно.

Он хмыкнул.

— Ну, ладно, — не стоило так уж прямо, — тогда я… пойду?

Забыв от страха о повреждённой ноге, попыталась встать. Но только коротко взвизгнула и завалилась назад. Было невыносимо больно.

— Как? Ты ранена?

— Кажется, да, — сквозь непроизвольные слёзы выдавила я.

— Не сможешь… Я могу… Если…

Он протянул ко мне беззащитно растопыренную ладонь, убеждая довериться.

— Не бойся…

И в самом деле перестала его бояться. Ну какие оборотни на туристической тропе к водопаду?

Решив положиться на судьбу в лице странного незнакомца, приподнялась и неловко свалилась на него всей собой. Изобразить изнемогающую леди у меня не получилось. Скорее, напоминала куль с картошкой. Судя по тому, как перекосилось его лицо, кулём я была ещё и тяжёлым.

— Я — Лиза, — момент для знакомства явно неподходящий, но лучше поздно, чем никогда.

— Шаэль.

Имя ему и подходило, и не подходило одновременно. Если бы его звали Эль — это было бы идеально. Высокий, стройный, достаточно мускулистый, но не перекаченный. Светловолосый и золотоглазый, в нем не просматривалось ничего восточного, кроме разреза глаз. Самый настоящий Эль. А вот Ша как-то принижало его, делало уязвимым. Словно в старый добрый эль швырнули щепотку чего-нибудь низкого и недостойного. От чего старый добрый эль уже шипит, а скоро непременно скиснет.

Между тем, Шаэль, теперь уже основательно изучив масштабы бедствия, аккуратно оторвал меня от себя и осторожно посадил на мягкий мох у подножия дерева. Покачал головой:

— Как так?

— Упала, — виновато ответила я. — Я часто падаю. Вот совсем недавно со скутера свалилась. И Тея, и Хана, и Майя — все ездили, и никто не падал, а я вот…

— Я не о… Так не… Не можешь… Идти…

— А ты не сбегаешь в деревню? Рассказать, что случилось? — предложила я.

Как знать, когда вернётся свояк Яна? Мне совсем не хотелось сидеть тут с больной ногой до вечера.

— Я скажу, где живут мои друзья. Они сразу же отправятся за мной, что-нибудь придумают, и тебе не придётся самоотверженно заниматься моим спасением.

Шаэль покачал головой.

— Жди… Не бойся. Скоро…

И исчез.

— Осторожно, тут скользко, — пробормотала я едва шелохнувшимся кустам.

Наверное, парень отправился по своим делам, решив, что всё равно не сможет мне помочь. Обязательств у него, в отличие от свояка Яна перед Теей, уговорившей взять спутницу, не было.

Вдалеке громыхнуло. Небо, всё ещё безмятежное надо мной, сгустилось тёмно-серым за горизонтом. Где-то его прорвало грозой: внезапной и стремительной. Далёкий гром ударил в землю и отскочил от неё горным эхом. Звук очень похожий на тот, от которого меня подбросило на камнях перед тем, как повредила лодыжку.

Лодыжка… Чёрт… Если грозовой фронт дойдёт сюда, я, ко всему прочему, ещё и вымокну до нитки. Спрятаться — негде, спуститься в деревню сама не смогу. Ещё раз попробовав подняться, я опять упала, закусив губу, чтобы не закричать. Пусть поздно, но вспомнила, как по ночам с этой горы доносится вой шакалов. С индивидуальным голосовым репертуаром.

Всё, что оставалось — валяться на мягком ковре изо мха, подвывая от боли в распухшей ноге и ожидая свояка Яна. Часов у меня не было, мобильника, чтобы посмотреть время, тоже, и вскоре казалось, что я лежу здесь целую вечность.

Будущее сейчас предстояло в очень мрачном свете, окрашиваясь приближающейся грозой.

Река, до этого бурно катившаяся весёлым ручьём, на глазах набирала угрозу. Она расширилась, вскипая. Вода в ней теперь не играла бликами на прозрачной поверхности, а наливалась буро-коричневой глиной. Вместе с землёй, которую далёкий дождь смывал с берегов у истока, несло не просто щепочки и мелкий мусор, но уже и такие толстые ветви, что их вполне можно было назвать брёвнами.

Я, переводя дыхание, отползала всё дальше от берега, пока не упёрлась в каменистый, очень крутой склон. Потрескавшаяся скала заканчивалась где-то высоко-высоко над моей головой непроходимыми джунглями. Я не уверена, что смогла бы вскарабкаться по вертикальной стене даже в самой лучшей своей физической форме. А если бы и смогла, то сквозь дикие заросли, которые маячили наверху, точно бы не пролезла.

Гроза шла с той стороны, куда отправился свояк Яна. Значит, задерживаться ему там смысла нет. Я вздохнула. Конечно, он скоро вернётся и придумает, как спустить меня, раненую, в деревню.

В общем, опять приказала себя успокоиться, удобнее устроила распухшую ногу и принялась наблюдать за коварно вздыбившейся рекой. Спокойствия моего хватило как раз до момента, когда в бурных водах появилось нечто необычное. Разум ещё не воспринял случившееся, а инстинкт заставил замереть в глубинном ужасе.

Неприятно зазнобило, как будто резко поднималась температура. А, может, она и в самом деле поднялась, потому что всё вокруг меня противно и болезненно закачалось.

По реке в месиве из обломков деревьев и глинных смывов плыл человек. Нет, не плыл. Его несло. Он шевелился, но не потому, что прилагал усилия. Тело подбрасывала на перекатах река, словно забавляясь с неожиданной игрушкой. Лицо скрывалось в коричневой взвеси, и я видела только тёмно-синюю, с кислотно оранжевой полосой спину, но…

Я достаточно хорошо изучила эту куртку, пока плелась за свояком Яна на околицу деревни, а затем — карабкалась вслед по горному склону.

Шаэль появился за секунду до того, как я, кажется, сошла с ума. Он просто спас мой разум.

— Там-м-м-м, — сказала я, хватая ртом воздух. — Кажется, м-м-мёртвый.

Он обернулся на потемневшие перекаты реки:

— Где?

— Плыл… Кажется, труп… Свояк Яна. Не знаю, как зовут…

Я говорила теперь так же отрывисто, как Шаэль. Горло сжимало спазмами. Сожмёт — задыхаюсь, отпустить: вылетает слово.

Он помотал головой.

— Не видел… Когда?

Время я не могла сказать. Представления не имела, сколько просидела вот так: не в силах встать.

— Я шёл оттуда, — Шаэль показал на склон, по которому бежала вниз река. — Не видел. Привиделось? Тут… вот…

Только сейчас я заметила, что он приволок с собой «супермаркетную» тележку. Да, из тех самых, на трёх колёсиках, в сеточку и с удобной ручкой. Как она оказалась в горах? Непонятно. Шаэль достал из неё насквозь мокрую куртку. Ту самую, которая проплыла мимо меня на свояке Яна.

— Трупа не было, — кивнул Шаэль, заметив мой взгляд. — Показалось. Только это.

Я поняла, что он выловил куртку из реки, когда толкал по берегу тележку. Мне показалось? Но ясно же видела… Впрочем, нет, не ясно. Не помню ни ноги, ни голову. Всё, кроме куртки, кажется, скрывалось под водой. Или… Вообще не было? Я разглядела только спину. Тёмно-синюю, с кислотно оранжевой полосой. Думать, что свояк Яна случайно обронил куртку в реку, гораздо спокойнее.

— Ладно, — я выдохнула с облегчением.

Страх выходил из меня стремительно, как воздух из развязавшегося воздушного шара. Когда опять смогла свободно дышать, вернулась боль в ноге. Я схватилась лодыжку и непроизвольно заскулила.

Шаэль сделал ко мне шаг и замер в нерешительности.

— Там… — сказал он, глубоко вздохнув. — Обвал. Не пройти.

— Какой обвал? — спросила я, но тут же вспомнила далёкий, но внушительный грохот.

Два раза. Грохот звучал два раза. Когда я упала, и потом ещё — прямо перед разливом реки.

— Завалило. Не пройдёшь. И я…

— И что же теперь?

Шаэль указал на тележку.

— Со мной. Пока не разгребут.

— Куда с тобой?

В этот момент я поняла, что оказалась полностью в его руках. Незнакомого, дикого, едва говорящего парня. Это было очень неприятное чувство. Тем более что сложно определить: опаснее оставаться здесь одной или отправиться в неведомые дали с Шаэлем. Хрен редьки… О какой сладости тут вообще можно говорить?

— Повезу, — на его лице не дрогнул ни один мускул. — Там, выше, есть. Тепло. Еда. Ногу нужно зафиксировать.

И как я сама до этого не додумалась? Валялась тут, страдая и замирая от ужаса, а позаботиться о лодыжке ума не хватило. Клуша. Как есть — клуша. Принцесса Иголочка…

Я терпеливо подождала, пока Шаэль приладил к вздувшейся ноге какую-то деревяшку, найденную им, видимо, по дороге. Для этого он вытянул пояс из своих штанов, и меня обеспокоило, что эти штаны могут свалиться с него в любой момент. Почему-то больше, чем всё прочее, неприятно волновала возможность увидеть своего спасителя без одежды. Бельё-то хоть, это дитя гор носит?

Но штаны продолжали держаться на крепких бёдрах, и это меня в конце концов успокоило. С помощью Шаэля я перекинулась на тележку. В глазах плясали зелёные пятна, и я чуть не потеряла сознание, когда вынужденно потревожила вытянутую на деревяшке ногу.

— Нужно… быстро, — он с тревогой смотрел на линию надвигающегося грозового фронта. — Если ливень… Быстро уходить.

— А как же мои? Они с ума сойдут, — когда волна дурноты прошла, я вспомнила про Алекса и Тею. — У тебя есть мобильный, чтобы позвонить?

Шаэль напрягся в раздумье. Я прикусила язык, потому что с самого начала было ясно: откуда у него телефон? Глупо спрашивать.

— А ты… писать… умеешь? — вдруг улыбнулся он.

Улыбка оказалась просто замечательная, белозубая и открытая. «Он пошутил?» — с удивлением подумала я. Этот парень совсем не вязался с образом весельчака и балагура.

Кивнула.

— Записку… Переброшу… Они знают… Где ты?

Опять кивнула.

— Придут сюда. Готова?

Кивнула в третий раз и крепко сжала зубы. Шаэль тронулся с места, толкая перед собой тачку, в которой болталась я. Он тянул тележку вверх по крутому склону и вскоре вышел на незаметную тропу.

Несмотря на то, что мы ехали медленно, путь оказался наполнен страданием. Тачка подпрыгивала на кочках, тут же отдаваясь в ноге резкой болью, от которой на меня наваливалась дурнота. Шаэль старался идти, толкая перед собой тележку, очень аккуратно, но это мало помогало.

Вскоре я, кажется, потеряла сознание. Вернее, то проваливалась в какой-то бред, то приходила в себя. Сквозь боль и полубред, которые заполнили все моё существо, уже плохо соображала, что вообще происходит. Несколько раз Шаэль останавливался, чтобы дать мне попить воды из родника, обмывал моё потное, грязное, перекошенное лицо. Я делала несколько глотков прозрачной вкусной воды прямо из его больших ладоней, которые он складывал лодочкой, и снова откидывалась на спину. Так продолжалось, как мне показалось, несколько часов. Лес становился все угрюмей, а пути, которые выбирал мой неоднозначный спаситель, всё извилистее. Иногда, вынырнув из забытья, я открывала глаза и видела над собой калейдоскоп густо перепутанных друг с другом веток мощных деревьев, с которых грязно-зелёными бородами свисал древний, мрачный мох. Один раз я спросила:

— Почему тут совсем не слышно, как поют птицы?

Но что ответил мне Шаэль (и ответил ли он вообще), я не помню, так как сразу снова отключилась.

Пришла ненадолго в себя, когда Шаэль наконец-то остановился:

— Мы на месте. Лиза.

Слова донеслись как сквозь сон, я ничего не смогла ответить и не смогла открыть глаз. Только почувствовала, что он подхватил меня осторожно на руки, и всё сущее опять стремительно закрутилось в воронку, унося по ту сторону сознания.

Любовь классически выскочила на нас с Владом как сумасшедший с ножом из-за угла. Не могу сказать точно, в каком именно часу, и даже не назову дату, когда я посмотрела в серые глаза и подумала, что этот взгляд будет теперь со мной, если не навсегда, то на всю оставшуюся жизнь точно.

И меня, и его в тот небольшой город занесла судьба. Вроде бы совсем случайно. Но стоило мне подумать, сколько нитей, обстоятельств и ситуаций нужно было свести в одну точку, чтобы мы в ней встретились, я удивлялась гениальности мастера судьбы, который держал в руках все эти запутанные верёвочки и не упускал ни одной детали.

Так я думала когда-то, не подозревая, что мой мастер судьбы имел демоническую сущность, а вся его виртуозность оказалась направленной просто на поиски пищи.

Влад приехал в командировку на периферийный завод по каким-то железобетонным делам, а я собирала фольклор по округе. Улыбчивая, круглая тётушка из местной администрации, сама того не подозревая, сыграла роль одной из Мойр, богинь судьбы, поселив нас независимо друг от друга в общежитие сельхозтехникума, которое в это время года пустовало. В общежитии только что сделали неприхотливый ремонт, замазав краской растрескавшиеся подоконники и побелив заплёванные будущими аграриями стены, во всём здании ещё свежо и остро пахло влажной извёсткой.

Щерились железными остовами бесприютные кровати в комнате, только одна из них прикрывала тощую наготу серым матрацем и видавшим виды одеялом. На ней спала я. Впрочем, окружающая обстановка не играла большой роли, я остановилась здесь всего на сутки в ожидание поезда. Моя экспедиция закончилась.

«Завтра домой», — лениво думала я, щурясь с общежитского подоконника на застиранное небо.

Лето плыло к закату августом, релаксирующим перед прыжком в осень. Судьба ловит тебя на живца именно в таком расслабленном состоянии: когда думаешь, что уже всё закончилось. Душа была пуста, выгрузив в прошлое хождения с диктофоном из села в село, выслушивания песен, рассказов и притч, в основном, повторяющих друг друга.

До самой главной в моей жизни встречи оставалось несколько секунд, а я ничего не подозревала.

Раздался стук в дверь. Властный, как сама судьба. На пороге стоял Влад.

Вернее, я ещё не знала, что это Влад. Не знала, как он спит, приминая в подушку щеку, как смотрит виновато и лукаво, понимая, что сделал какую-то глупость, как вертит в воздухе ладонью, когда не может подобрать правильного слова. Я не знала тогда о нём совершенно ничего, но тут же затрепыхалась рыбкой на крючке серого взгляда, заслонившего мир.

Мы заговорили сразу и вместе. Он хотел сахара к чаю, я пыталась объяснить, что завтра уезжаю, он сказал, как любит песню, ворвавшуюся внезапно в раскрытое окно, я пожаловалась: «Не успела посмотреть город». А потом вдруг поняли, что ночь уже прошла, и рассвет смеётся над нами утренней сыростью.

И только тогда он спросил, как меня зовут. И повторил за мной незнакомо «Лиза», и моё имя вдруг обрело смысл. И он, этот смысл, повис в густом, горьковатом воздухе, когда Влад крикнул на железнодорожном перроне «Лиза!» и добавил ещё что-то. Я не разобрала, так как поезд уже уносил меня вдаль, согласно купленному билету, и пристанционные развалюхи потянулись вдоль путей, затем всё стремительнее замелькали в окошке, а вскоре и вовсе исчезли, уступив место лесному пейзажу. А я пыталась не вспомнить, нет, а прочувствовать, что же он крикнул тогда, швыряя важную фразу в последний вагон уходящего поезда.

Конечно, я узнала это несколько позже, когда Влад приехал в мой город. Была совершенно нереальная радость встречи, а потом горечь, что всё прошло так быстро. Мы лежали на надувном матраце, который кинули прямо на лоджии: в комнате было душно, а на балконе свежо и прохладно. Среди цветов казалось, что мы лежим в райском саду.

— Что ты сказал тогда на вокзале? — спросила я, разглядывая упавшую на щеку тонкую, длинную ресницу.

— Когда? — Влад явно дразнил меня.

— Когда провожал. Там, на вокзале…

— Я сказал, что приеду к тебе. И, видишь, сдержал обещание.

Он перевернулся с живота на спину, и я уютно поднырнула головой на его плечо. Было немножко жаль, что тайна раскрылась, оказалась понятной и доступной. И зачем я так хотела узнать ответ на этот вопрос? В жизни должны оставаться непрочитанные письма и недосказанные фразы. Они придают горькое очарование происходящему с нами изо дня в день. Сожаления и вариативность: а что, если бы…

Влад уехал, и мы знали с самого начала, что он уедет, его внезапное появление и так было актом сумасшествия. Теперь нас разделяли тысячи километров, и ночью я просыпалась от того, что Влада не было рядом.

«Скоро всё пройдёт. Нельзя за неделю привыкнуть к человеку настолько», — опять убеждала я себя.

И рыдала в подушку, из которой уже выветрился запах его волос. Подушка пахла моим кондиционером для белья и слезами вчерашней ночи.

Влад звонил утром, днём, ночью. Кричал в телефон: «Бросай всё и приезжай скорее!», но почему-то не становилось легче от того, что он страдает не меньше меня. Привычное одиночество с появлением Влада усилилось многократно, вернее, я только теперь поняла, что очень одинока, а раньше это меня нисколько не тяготило. Общение с разъехавшимися в разные города и страны родными и друзьями свелось к виртуальному, оно вполне давало ощущение близости. Но Влад… Только тогда я поняла, как важно чувствовать рядом запах другого человека.

А потом случилась сама собой свадьба, и безнадёжность опустошённости отпустила. Казалось, теперь никогда больше не будет тоскливо и безнадёжно. Словно Влад одарил меня бессрочными крыльями, которые поднимали над суетой всякий раз, когда становилось грустно.

Я почему-то забыла тот его звонок. Буквально перед моим рейсом, когда прощалась с уже проданной квартирой, в которой прожила с рождения и до свадьбы. Ночевала в ней последний раз, грустила, конечно, даже всплакнула. Но новая жизнь мерцала на расстоянии вытянутой руки, прогоняя печать. Счастливая, полная любви и прекрасных открытий.

Звонок раздался в два часа ночи. Как раз я только-только смогла задремать перед утренним рейсом.

— Лиза, не приезжай, — глухо сказал Влад без всяких предисловий.

— Что⁈ — показалось, что я не расслышала спросонья.

— Не садись на этот самолёт. Вообще не садись. Пожалуйста…

Его голос звучал то пьяно, то умоляюще.

— Ты пил? — спросила я логично.

Протрезвеет ли к утру? Ему же машину в аэропорт вести.

Он хихикнул. Нехорошо так хихикнул, это я сейчас понимаю, а тогда списала на помехи связи, исказившие звук.

— Отвяжись, — сказал Влад в сторону. — Не получишь…

Кому-то рядом.

— Ты не один? — как-то мне стало нехорошо.

— Почему не один? — переспросил Влад.

И отключился. Его номер больше не отвечал. А к утру, когда я опухшими от бессонной ночи глазами пялилась в предрассветный сумрак за окном, Влад перезвонил сам:

— Не проспала, соня? — голос ласковый и бодрый. — Решил подстраховать, чтобы точно на рейс не опоздала. Я уже выезжаю, не могу дождаться…

Да, тот странный звонок забылся. Когда огромный город вынырнул из-под крыла самолёта, раскрылся из облачной дали, осветился всей своей безбрежностью чем-то неземным.

Я навсегда летела к Владу, уже к мужу, и до приземления оставалось каких-то несколько минут. И он ждал в аэропорту, взволнованный, чтобы теперь вместе и навсегда.

Два человека в моём сознании расходились всё дальше и дальше друг от друга, когда глаза Влада меняли цвет, и он начинал говорить чужими голосами и творить какую-то дичь. Я начала скучать по своему Владу, и всё чаще мне хотелось убежать к нему от этого незнакомого мужчины, только внешне похожего на моего раз и навсегда любимого.

Теперь, когда он потерял работу, как-то совсем сник. Что там случилось, я не поняла, но его начальник не отвечал на звонки, а бывшие коллеги говорили что-то растерянно, путано и спешили закончить разговор, произнося дежурные фразы, типа «Со всеми случается, ты там держись, если что, то, конечно, сразу же». Потом они вовсе перестали отвечать.

Влад целыми днями играл в какую-то мелькающую на мониторе стрелялку. Он мог сидеть так сутками, ни на что не обращая внимания, перестал принимать душ и, кажется, совсем не спал. По крайней мере, в спальню на ночь он не приходил. Последнее как раз меня вполне устраивало, но остальное категорически не нравилось и пугало. Я сначала пыталась придумывать какие-то прогулки и развлечения, но потом, не чувствуя никакого движения навстречу, решила оставить его в покое. Может, так будет и лучше, пусть придёт в себя.

Один раз у него случилось что-то вроде момента просветления. Влад оторвался от монитора и обратился ко мне, ушедшую с головой в мрачный замок чёрного принца, где уже несколько месяцев пребывала в заточении принцесса Иголочка.

— Ты думаешь, у нас с тобой ничего не получается? — грустно, но светло спросил он. — Я опять все испортил?

Его интонация возвращала в те времена, когда нам было так ненасытно разговаривать друг с другом хоть ночи напролёт.

— Почему опять? — насторожилась я.

— Знаю, у меня сложный характер. Люди уходят.

— Ты говоришь про бывшую жену?

Он кивнул.

— Да… Тоже…

Я ухватилась за это «тоже».

— Честно говоря, мне кажется странным, что у тебя нет друзей. Или что ты не хочешь знакомить меня с ними?

Влад вдруг опять резко помрачнел.

— Друзей не бывает много… А у меня… Был один друг.

— Он уехал? — я обрадовалась, узнав ещё хоть что-то о его прошлом.

Влад покачал головой:

— Можно сказать и так… Уехал… Поехал… В общем, оказался трусливым размазнёй и предателем. Я не хочу говорить об этом… Давай вернёмся к нам. Всё плохо? Как исправить? Можно что-то ещё наладить?

Не знаю, откуда возникла во мне эта фраза. Ещё секунду назад я и понятия не имела, что скажу её сейчас, и у меня побежали мурашки по коже, как только произнесла:

— Всё наладится, если ты перестанешь кормить мной своих демонов.

В комнате нависла напряжённая пауза. Она зрела, спела, наливалась густым тягучим соком, чтобы прорваться вскриком Влада. Он побледнел, откинулся на спинку компьютерного кресла, которое тут же стремительно завертелось. Словно кто-то мощный вдруг толкнул кресло со всей силы.

Я поднялась, подошла к Владу, испуганно схватила его за плечо, останавливая вращение. Он открыл глаза, и тёмный огонь промелькнул в них. Отблеск чернее самой ночи, незнакомый, но страшный.

— О чём ты говоришь? — прозвучало вкрадчиво и угрожающе. Словно он имел в виду ещё что-то, кроме сказанного.

— Тебе плохо?

— Я потерял работу и теряю жену. Как мне может быть хорошо? — Влад наклонил голову в сторону, резко, словно дёрнулся, и я поспешно убрала свою руку с его плеча.

— Всё, чего я хочу: жить как раньше.

Это истинная правда.

Влад с усилием подавил в себе разгорающийся тёмный огонь. Даже дышал теперь тяжело, словно только что пробежал стометровку:

— Ты прости, Лиз, ладно? Очень трудно, но я стараюсь.

Меня опять захлестнула волна нежности. Захотелось заплакать.

— А давай… Давай сходим куда-нибудь?

Очень хотелось сделать для Влада что-то хорошее, и я выпалила первое, пришедшее в голову.

— Мы же должны экономить, нет? — Влад посмотрел беспомощно и виновато.

— Ладно, один раз же можно? — я подмигнула. — Откуда же брать силы и энергию, если все время сидеть за стрелялками?

Влад явно хотел что-то сказать в защиту стрелялок, но рассмеялся:

— Наверное, мне нужно принять душ, как думаешь?

Я поцеловала его в радостном настроении:

— Да уж, не помешает…

И мы отправились в одно из наших чудесных пеших путешествий, хотя Влад выразительно несколько раз кинул взгляд на машину, стоявшую у подъезда. Я смеялась и тянула его в сторону от такого удобного авто:

— Давай, давай, ножками… Совсем засиделся, разомни старые косточки.

На самом деле мне захотелось познакомить Влада с букинистами-музыкантами. В этой книжно-пыльной, творческой атмосфере ему станет гораздо легче. Наверняка, истерзанная непонятными мне страстями душа отдохнёт, и всё будет, как прежде. Обязательно будет, нужно только постараться.

Я с хитрым видом тянула мужа в знакомый переулок.

— Оп-ля!

Перед нашими глазами неожиданно распахнулся уютный дворик с беседкой. Дверь в магазинчик была, как и всегда, чуть приоткрыта.

К моему удивлению, Влад не выказал ни малейшего умиления. Он с настороженным подозрением глянул на вывеску и как-то не очень хорошо сказал:

— Это что?

— Это магазин. Но не совсем обычный. Я тебя познакомлю с хозяином и его другом. Увидишь, это классные ребята.

Влад зашёл в «Букинист» осторожно, как-то боком, и ладони его непроизвольно сжимались в кулаки, словно он чувствовал опасность.

Странно, но обычно приветливый и добродушный Олег тоже напрягся, ещё даже не видя моего мужа. Вот только что он улыбался двум тонким девушкам у полки с женскими детективами в мягких обложках и явно кокетничал с потенциальными покупательницами, как вдруг резко выключил улыбку. Быстро обернулся к входу, и выражение его лица, когда он увидел нас, совсем не радовало.

— Олег, привет! — я махнула ему рукой, — это Влад, мой муж, я тебе рассказывала.

Влад что-то буркнул и уставился на девушек, роющихся в розово-пурпурном женском чтиве. Олег, воспользовавшись тем, что он отвернулся, как-то вопросительно-выразительно посмотрел на меня. Я в ответ недоуменно округлила глаза. Происходило что-то совершенно непонятное. Потянуло сквозняком, и тут же дверь захлопнулась с раздражённым стуком. Словно магазин стремительно покинула обиженная тётушка.

Несмотря на солнце, которое до этого момента вовсю било в окна, в зале заметно потемнело. Мне показалось, что в напряжённой тишине резко и разом зашуршали страницы книг. Щёку обожгло ледяным дыханием, воздух сгустился во что-то невидимое, но липкое и грязное. Стало трудно дышать. Кажется, это происходило не только в моём воображении, потому что девушки, недоуменно оглядываясь по сторонам, заторопились к выходу.

Когда за ними захлопнулась дверь, отрезая магазинчик от реального мира, я словно оказалась в сырой мрачной пещере.

— Олег, что-то происходит?

Букинист смотрел на замороженного, неподвижного Влада.

Я повторила вопрос.

— Происходит? — словно очнувшись, переспросил Олег. — Наверное, происходит.

Мой муж неестественно вывернул голову на его голос. Как будто кто-то внутри него помимо воли заставил это сделать. И глаза… Они меняли цвет. Вспыхивали из серого в голубое, затем — в зелёное, после их заливало чернотой, и все начиналось заново. Я попятилась. В сторону Олега.

Солнце, прощально мигнув в окне, тут же погасло. Резко упали сумерки. Шелест страниц становился все громче.

— Ты зачем привела меня к Букинистам? — вдруг чужим утробным голосом спросил Влад. — Уничтожить решила?

Я вздрогнула, а затем пролепетала:

— Так это мой сюрприз… Классные ребята, у них музыка…

Вдруг стало стыдно, словно зайти с мужем в общедоступный магазин было чем-то очень неприличным.

— Привет, демон! — прервал меня Букинист. — Со свиданьицем. Что привело тебя на мою территорию? А это ведь моя территория, ты же в курсе?

Сердце бухнуло с небывалой силой о грудную клетку и свалилось в живот. Разом и стремительно покинули все чувства, кроме одного. Мне стало невероятно, нечеловечески тоскливо.

— Ы-ы-ы, — голос Влада прозвучал утробным воем. — Т-ы-ы…

Синий-зелёный-чёрный.

Взгляды этих двух — плотные и острые одновременно — столкнулись на середине зала. Превратились в щиты и мечи. Стали и обороной, и защитой.

— Ы-ы-ы…

Синий-зелёный-чёрный…

Влад протянул ко мне руки, всё ещё отгораживаясь от Олега запредельной ненавистью. Пытался схватить меня, словно мучался жаждой, а я была запотевшей бутылкой с прохладной водой.

Олег, очнувшись от ступора, превратился в стрелу. Он кинулся к старому столу. С угрожающим скрипом вылетел ящик, Букинист, не глядя, нашарил в нём. И зажав что-то в руке, двинулся на Влада, отсекая меня от скрюченных рук мужа.

Резко запахло пряно-горьким и ещё — металлическим. Стало трудно дышать. Сквозь слёзы, тут же навернувшиеся на глаза от несуществующего дыма, я видела, как Влад закрутился на месте. «Ы-ы-ы» становилось всё тише, пока в нём не прорезалось уже почти человеческое:

— Ты-ы-ы… Брось…

Синий цвет задержался в его глазах.

— Ну чего же ты такой жестокий? — капризно сказала Берта. — Разве я сделал тебе что-нибудь плохое?

Олег тяжело сглотнул:

— О, да ты не один? Как, кстати, тебя называть? Говори!

Запах травы, горящей на металле, усилился.

— Ге-генрих, — вдруг сипло выдохнул мой муж.

— Не скажу, что очень приятно познакомиться, — прозвучало почти ласково. — И кто тут у нас ещё?

Шумели встревоженные страницы книг. Влад завертелся на месте, закрывая лицо руками, Олег двинулся на него, вытянув перед собой плотно сжатый кулак и приговаривая странные слова ласковым до ужаса голосом. Я стояла, вцепившись в край прилавка, острый угол больно давил в ладонь, но не могла ни пошевелиться, ни оторвать глаз от происходящего. Хотя мне очень хотелось не видеть этого.

Влад все-таки сумел заскочить за ближайший к входной двери стеллаж с книгами. Из-за стеллажа наконец-то раздался его голос. Хотя голос был совсем не его.

— Оставь меня в покое, Букинист. Я попал сюда случайно. Из-за этой тупой курицы. Сейчас уйду. Дай мне просто уйти.

Я поняла, что Влад имеет в виду меня, но эта «тупая курица» даже не задела. Олег осторожно двинулся в сторону стеллажа, за которым пряталось то, что совсем не напоминало моего мужа.

— Так уходи, Генрих. Совсем уходи. Оставь нас всех в покое.

За стеллажом задвигалось, завыло, заухало, словно тёмный вихрь пронеслось к выходу. Дверь отворилась и снова захлопнулась с рассерженным скрипом. Тишина углубилась, расширилась и приобрела особое значение.

Нечеловеческая, обездвиживающая тоска ушла вслед за ним. Снова стало просто страшно и печально.

— Что это было? — наконец-то произнесла я.

Олег задвинул ящик на место и вытер ладонь листом бумаги из стопки на столе. Затем повернулся ко мне:

— А ты не догадываешься? Сколько времени ты знаешь своего мужа?

Я смотрела на его ладони, пытаясь понять, откуда появился тот самый полынный дым. Спрашивать бесполезно, я чувствовала: о ТАКОМ не рассказывают случайным знакомым.

— Года три, — пожала плечами. — Да, были какие-то моменты… Странные… Но они проходили. Нервные срывы у всех бывают.

— Нервные срывы? ЭТО ты называешь нервными срывами?

Олег достал из другого ящика стола бутылку все того же бордового вина, прошёл в гостевой уголок и сел на кресло. Показал мне на другое, разлил вино на два бокала:

— Садись.

Я села.

— Вино не буду пить. Мне нужно найти Влада. Ты прав. Для нервного срыва это слишком…

Олег пригубил, отставил бокал:

— Как знаешь… Иногда вино помогает, иногда усугубляет ситуацию.

— Что это было?

— Твой муж одержим. Давно и прочно. В нем живёт целый клубок пороков.

— Хочешь сказать, в нём живёт демон? — наконец-то я смогла это проговорить.

— Несколько, — уточнил Олег. — И я даже не знаю, осталось ли в этом рассаднике хоть что-то от твоего мужа.

— А ты… Ты экзорцист? Ты сможешь помочь? Я же видела, как…

Олег покачал головой.

— Я просто Букинист. Храню старые знания. Сам ничего не могу.

— Но кто-то может? Ты знаешь кого-нибудь? Церковь? Шаманы?

Олег опять покачал головой.

— Навряд ли. Мой единственный совет: беги, пока не поздно. Они проросли в твоём муже корнями и дали всходы. Их теперь можно уничтожить только вместе с ним. Ты сможешь убить… Влада? Или смотреть, как его убивают?

Во рту сразу пересохло. Я схватила бокал, в котором плескалось вино, и выпила его залпом.

— Нет.

Сказочницы не вызывают экзорцистов с острыми ритуальными кинжалами. Они ждут, когда придёт добрый волшебник или самоотверженный герой и всё поправит. Самым сказочным образом. Батюшка привезёт красавице аленький цветочек, и чудовище опять станет принцем.

Вино прогнало холод. Я с надеждой посмотрела на Олега.

— Наверное, я должен посоветовать бороться за Влада до конца. Но — увы! — это будет твой конец.

Букинист не был ни волшебником, ни героем. Батюшкой — тем более.

— Это очень жестоко…

— Нет, это жёстко, а не жестоко. Но это правда. Ты попала не в свою игру. Не знаешь правил и уже не успеешь их выучить. Игра идёт к концу, ты при любом раскладе проиграешь.

— А все-таки попробую, — твёрдо сказала я, — когда мы встретились, в нём не было абсолютно ничего демонического. Это, может, длится не так долго, как ты думаешь.

— Демоны очень хорошо маскируются. И входят в доверие. Главный демон твоего мужа — Генрих. Остальные так, прибившаяся мелюзга. Чьи-то выпитые души. Когда-то Генрих вошёл в доверие к Владу. Не знаю, на что он его поймал. Обычно они ищут уже существующую трещину в душе. И заселяются в неё, постепенно занимая все больше и больше места. Трещина становится гротом, затем — пещерой. Для расширения своего пространства им нужна пища. Сейчас они подманили тебя, как зайца. Морковками и печенюшками. Дай-ка подумаю… Тебя поймали на наивную, всепоглощающую любовь?

Мне на секунду стало безнадёжно. Потом отступило. Говорить больше не о чем. Я попрощалась и с сожалением покинула этот магазинчик, который стал для меня тихой гаванью, где всегда можно было расслабиться и отдохнуть.

— Прости, — сказала я на прощание Олегу.

Он грустно и понимающе улыбнулся:

— Ничего. С кем не бывает… Ты тоже меня прости. Я слаб и боюсь.

Если бы я не открыла сейчас глаза в абсолютно незнакомой комнате, то подумала, что лучше бы никогда ко мне во сне не приходили такие кошмары. Грохот далёкой грозы, то ли куртка, то ли труп, несущийся в водовороте взбесившейся реки, жутковатый парень с тележкой из супермаркета, боль в ноге… Стоп!

Боль была. При попытке пошевелить ногой, она впилась в лодыжку острыми зубами. Их у неё, наверное, как у тигровой акулы, имелось пять-шесть рядов, не меньше. Я застонала и открыла глаза, надеясь увидеть ветку мандаринового дерева в окне.

Сначала всё просто заливалось сплошным коричневым пятном. Затем оно стало распадаться на фрагменты помельче, всё ещё зыбкие и плывущие, постепенно приобретали конкретные формы. И эти формы точно не являлись обстановкой Старого Дома.

Никакого мандаринового дерева. Прямо перед моими глазами на тоненькой паутинке спускался маленький паучок. Паутинка то серебрилась, то пропадала в луче, падающем наискосок. Я повернула голову вслед за лучом и увидела в окне кусок серого бесприютного неба.

Я лежала на чём-то среднем между диваном и кушеткой. Белье было чистым, но старинным, ветхим от долгих стирок. Кажется, у моей мамы хранились подобные простыни в мелкий ситцевый цветочек. Из-под столь же древней ночной сорочки, неожиданно оказавшейся на мне, торчала плотно перебинтованная нога. Очевидно, разодранными на полоски простынями из той же «коллекции».

Сквозь тупую, навязчивую боль, я почувствовала, что в комнате странно пахнет камнем и дровами. Древняя промозглость, согретая живым огнём.

«Наверное, это старинный замок с камином», — подумала почему-то я.

Только застиранные, но всё ещё весёленькие цветочки, усыпавшие постель, никак не вязались с представлением о средневековой крепости.

А через секунду я поняла: в комнате, которая сначала показалась мне пустой, явно кто-то есть. К моему лежбищу неслышно подошёл странный спаситель, и глазом моргнуть не успела, как он присел рядом с большой кружкой, от которой медленно поднимался горячий пар. Резко запахло травами, горькими и неизбежными.

Шаэль заметил, что я открыла глаза, и изобразил улыбку:

— Пей.

Протянул кружку.

— Осторожно. Она тяжёлая, ты слабая.

Я попыталась взять её, но даже просто движение далось с трудом. Откуда такая слабость?

Шаэль наклонил кружку к моим губам.

— Помогу, ладно? Должна пить. Необходимо.

Я честно постаралась отхлебнуть горячее горькое пойло, но тут же подавилась, закашлялась. Шаэль поддержал меня.

— Чуть позже ещё немного, ладно?

— Что это?

— Чтобы не болело. Убирает боль. Трава.

— Нога… Что с ней?

— Ничего страшного. Ушиб. Но сильный, ладно?

— Почему мне так плохо?

— Лихорадка. Простыла, наверное. — Шаэль пожал плечами, демонстрируя свою полную непричастность к моей лихорадке. — И ушиб. Сильный. Как сказал.

— Где я?

Этот вопрос в романах обычно задают самым первым, очнувшись в незнакомом месте. Как-то я растерялась, но лучше поздно, чем никогда.

— В моём… Доме.

— В Аштараке? — обрадовалась я.

— Нет. В горах. Мой дом — в горах.

— А сколько времени я спала? И что творится в мире? Завал разобрали? Меня ищут? Имей в виду, они обязательно будут искать.

Шаэль помолчал немного, затем неожиданно зевнул.

— Спала долго. Завал — ещё нет. Про тебя — предупредил.

Конечно, я хотела спросить ещё много чего, но вдруг боль, терзающая лодыжку, отступила. Навалилась блаженная истома, говорить расхотелось.

— Ты что-то подсы…

Это было всё, что я успела произнести, прежде чем и кружка, и Шаэль, и комната поплыли перед глазами, и они, эти глаза, предательски закрылись сами собой. Он точно что-то подсыпал в эти «травки», горько исходящие паром. Боль ушла совсем, как и отчаянье, и страх, тело стало лёгким-лёгким, а мысли — безмятежными, но я не могла даже пошевелиться.

Душа, освободившись от грязного, потного и больного тела, сжигаемого лихорадкой, воспарила в недоступные для плоти веси, и окружающий мир воспринимался теперь издалека.

Неслышные простому уху шаги Шаэля доносились в иное состояние, где я сейчас пребывала, шёпотом волн — приливом и отливом. Негромкой музыкой слышалось потрескивание огня в невидимом камине. Паучок, спрятавшийся от Шаэля, шуршал многочисленными лапками по серебряной ниточке-паутинке.

Мир, полный музыкальных звуков, слившихся в естественную гармонию, качался словно колыбель.

Только на краткое мгновение в это прекрасное состояние стукнулось нечто тревожное: многоголосый вой нарушил гармонию, ворвавшись из-за каменных стен горной крепости.

— «Шакалы», — подумала я. — «Вокруг дома Шаэля воют шакалы»…

И заснула.

Во сне ко мне пришли саламандры, нарисованные на двери старого дома. Они смотрели круглыми глазами и понимающе кивали.

«Учись держаться за огонь и воздух», — словно повторяли они, и я опять хотела спросить, как это возможно, но постеснялась даже во сне. Только и осмелилась, что предположить: «Этот странный Шаэль… Неужели он — мой огонь или воздух сейчас?», но ящерицы недоуменно прикрывали глаза.

— Какой Шаэль? Мы не знаем никакого Шаэля. Оставь его. Держись за огонь и воздух.

Но я почему-то была уверена: саламандры врут. Они прекрасно знают Шаэля.

Снова я проснулась от всё того же горького травяного запаха. Голова была чистая и ясная, но вместе с реальностью вернулась боль. На табуретке около моей кровати стояла железная кружка. Очевидно, колдовской отвар уже остыл, пар не вился над питьём, но запах остался. Вернее, сейчас мне казалось, что он насквозь пропитал и постель, и мою ночную рубашку.

Только теперь к нему примешалась ещё и вонь какой-то мази. После недолгих манипуляций я обнаружила, что она идёт от тугой повязки на ноге. С лекарственным смрадом мешался запах пота от ночной рубашки. Меня, наверное, лихорадило во сне, волосы, прилипшие ко лбу, казались влажными.

Прислушалась к комнате. Шагов Шаэля не слышно. Послушала себя. Боль в ноге ещё свербила, но лихорадка явно прошла. Я попробовала сесть на постели и оглядеться, и у меня это получилось. Теперь комната была вся, как на ладони. Обмазанные чем-то стены, пёстрые занавески на высоком и небольшом окне, какое-то количество старой, разномастной мебели совершенно разных стилей и времён, в углу, как и подозревала — самый настоящий камин.

Осторожно встала и, стараясь не ступать на ногу, прошлась. На столе обнаружила эмалевую кастрюльку с остывшей варёной картошкой, большой пузатый чайник и огарок толстой свечи в гранёном стакане. Ещё пачка свечей лежала на полке, занавешенной весёленькой тряпкой в красный горох. Там же стояли большие банки с какими-то крупами и валялись коробки со спичками.

Собрав в кулак все оставшиеся силы, я подошла к окну, отдёрнула занавеску.

Голова закружилась сразу, как только я глянула вниз. Дом стоял на вертикальном горном склоне. Сразу вспомнились традиционные китайские деревни хмонг, где дома вот так же лепились в горе, как ласточкины гнезда. Только здесь я не увидела других жилищ. Вообще никаких.

Подо мной простиралось жёлто-красно-зелёное море вековых деревьев, чуть подсохшего после долгих дождей неба и рваной ваты облаков. Я даже приблизительно не могла определить, в какой стороне может находиться Аштарак. Вид был красивый, но угрожающий. Абсолютным безлюдьем.

До этого момента я и не подозревала, что так люблю человечество. Мне всегда казалось, что в толпе тесно и душно, а отдалённость от цивилизации несёт покой и умиротворение. Очевидно, когда грезила о небольшом домике на лоне природы, имела в виду нечто совсем другое. Сейчас я бы не отказалась от толпы.

В небе крошечными самолётиками реяли какие-то огромные птицы: слишком далеко, чтобы слышать их крики. Тишина стояла вековечная. Под окном проходил широкий каменный карниз, весь в трещинах, проросших чахлой травой. У неё хватило сил только на то, чтобы пробиться сквозь скальные разломы, верхушки пожелтели и истончились. Вид этих печальных растений сломил мой и без того не очень боевой дух окончательно.

Я устала и вернулась в кровать. Подумаю о том, как жить дальше, когда вернутся силы.

Шаэль появился неслышно. Как всегда. Не хлопнула дверь, не скрипнула половица. Только что в комнате была одна я, а через мгновение: он вываливал на стол магазинные пакеты. Сквозь прищуренный глаз я заметила круглую коробку, в которой явно проглядывался большой и, кажется, шоколадный торт.

— Не притворяйся. Ты не спишь. — Он стоял ко мне полубоком, и вроде как увлечённый разбором принесённой еды, всё же знал, что наблюдаю.

— Да, я не сплю, — согласилась послушно.

— Хочешь есть? Будем пить чай. Знаю, что ты любишь. Принёс.

Он достал из пакета и продемонстрировал мне пачку чая. Даже издалека я поняла, что чай — с бергамотом, и сразу же почувствовала его запах и вкус. Очень захотелось этого чая, а всё остальное стало неважно. Удивительно, но это так.

— Хорошо.

Шаэль подвинул к моей кровати табуретку, а через десять минут мы пили чай с бергамотом и ели шоколадный торт. Всё было очень странно. И то, что он принёс мне после лихорадки не какой-нибудь куриный бульон или молочную кашу, а истекающий шоколадом бисквит. И то, что мы сидели вот так, на кровати, совершенно незнакомые, притянутые друг к другу странными обстоятельствами, в каком-то диком доме, построенном прямо в горе, и с удовольствием пили чай с бергамотом.

Кстати… Откуда он мог знать про чай с бергамотом, который я люблю? Вот что не давало покоя. То, как Шаль появился в самый тяжёлый момент, когда я повредила ногу, и то, как уверенно сказал про мой любимый чай. По отдельности это можно списать на случайность. Но вместе?

Я посмотрела на Шаэля, подхватывающего с тарелки второй кусок. Человек, с удовольствием поедающий шоколадный тортик, не может сделать ничего плохого, так ведь?

— Шаэль… Скажи честно, ты следил за мной?

Шаэль неожиданно сразу и миролюбиво кивнул.

— Зачем?

— У тебя… моя вещь. Важная.

Я удивилась. Стала перебирать в уме, какая такая вещь, но ничего подходящего вспомнить не смогла.

Он доел свой кусок и вытер руки о полотенце. Тоже непонятной давности, с явно ручной вышивкой крестиком каких-то хвостатых животных по краям. Я ожидала продолжения.

— Важная вещь, — повторил Шаэль. — Очень.

— И что это за вещь? Не понимаю. Совсем не понимаю.

— Важная. Обыскал одежду. Её нет.

Я задохнулась от возмущения:

— Какое право…

— Не мог тебя… Мокрую. Жар.

Шаэль неожиданно хитро подмигнул мне и выдал целую фразу:

— Вот заодно и получилось.

Я была благоразумной. Руки чужого парня, снимающего с тебя одежду, пока валяешься в беспамятстве — это не то, о чём будешь рассказывать внукам. Но он и в самом деле не мог оставить меня в мокром тряпье.

— А эти вещи, которые на мне, они чьи?

— Мамины, — как-то особенно нежно протянул Шаэль. — Мамины…

Повторил он. Внутреннее чувство подсказало мне, что о маме лучше не спрашивать.

— А ты живёшь здесь? Давно? Один?

— Хватит, — следуя моим предчувствиям, отрезал твёрдо Шаэль. — Вопросов сегодня.

Может, я бы и остановилась, но тут взгляд упал на коробку с остатками торта и свежераспечатанную пачку чая. Как я сразу не догадалась? Это же на поверхности!

— А как ты попал в магазин, если там завал? Ты явно только что оттуда. Значит, можно завал как-то обойти? Может, я сейчас смогу? Нога-то болит гораздо меньше.

Словно в доказательство этому, я повертела ступней, с которой уже начал спадать отёк. Больно, конечно, но я мужественно улыбалась, стараясь показать, что всё в порядке.

— Нет, — сказал Шаэль, чуть запнувшись. — Ты не сможешь. Никто не сможет.

— Почему?

В комнате нависла неловкая пауза.

— Никто не должен знать, — он осёкся, словно выдал страшную государственную тайну.

Помолчал немного и повторил:

— Никто не должен знать.

Ночью разразилась гроза. Гремел гром. Не где-то в отдалении, а прямо над головой. Дом содрогался от раскатов грома. Я жмурилась при каждом таком ударе, вцепившись мёртвой хваткой в одеяло. Если это убежище рухнет со скалы и грохнется где-то там, глубоко внизу, у меня останется, по крайней мере, мягкое и тёплое одеяло. Если я сама останусь в живых.

Домик трясся, звенел посудой и оконными стёклами, но держался. Вернее, его что-то держало. Как будто он был маленькой частью чего-то большего, спрятанного в самой скале. Выставленный напоказ фрагмент скрытой картины. Отвлекающий внимание от более важного.

Я попыталась представить, как принцесса Иголочка в бурную грозовую ночь попала в таинственный замок, заплутав среди скал. Но ничего не выходило. Принцессе Иголочке нечего было одной делать в горах глубокой грозовой ночью. Даже для сказки это оказалось слишком. Разве что, покинув замок Чёрного принца, но она же не идиотка — бежать в жуткий незнакомый лес в самую грозу.

А потом стало вообще не до неё, потому что после очередного удара вдруг раздался многоголосый вой. И это не шакалы с индивидуальным голосовым репертуаром кричали где-то далеко в горах. Вой — незнакомый, вразнобой, свора неведомых зверей хрипела простуженными глотками, подхватывая друг друга, когда часть стаи выдыхалась. И выли они очень близко. Буквально за стенами, взяв дом в полукольцо.

— Шаэль, — тихо позвала я, боясь привлечь внимание воющей своры.

Может, они ещё не почуяли моего присутствия? Надежды на это было мало, но вдруг…

Я не знала, здесь ли Шаэль сейчас. Он ушёл сразу, как доел торт, ничего, конечно, не объясняя, и вечером передо мной не появлялся.

На угловой полке за подставкой с крупами и солью обнаружилась небольшая стопка бумажных книг, из которой я выудила какой-то боевик, изданный ещё в прошлом веке, и, кажется, на самой заре постсоветского капитализма. Больше меня ничего не заинтересовало: остальные книги, изрядно потрёпанные, касались исключительно медицинской тематики. Впрочем, детективный боевик оказался неплох, и я погрузилась в него, чтобы отвлечься, до самой темноты. А потом зажгла свечу: при её свете с трудом, но всё ещё можно было читать.

Так что про Шаэля я вообще ничего не знала. Он мог быть в доме, а мог шляться где-то по своим делам.

Но он сразу возник на пороге, как только почти беззвучно позвала. Тень, озарённая вспышками молний, глухо мерцающих сквозь окно. Услышал мой шёпот, несмотря на вой, вплетающийся в раскаты грома.

— Что? — спросил Шаэль.

— Страшно, — призналась я.

Он подошёл к кровати и сел на край. Я, всё ещё вцепившись в одеяло до судорог в пальцах, прошептала:

— Там… Воют… Это шакалы?

Он покачал головой, и я скорее почувствовала это, чем увидела.

— Собаки.

Он тоже почему-то шептал, и от этого голос его казался более плавным. Как будто то, что мешало ему говорить, растворилось в всепоглощающем ливне за окном.

— Собаки?

— Они приходят сюда, — Шаэль кивнул. — На некоторых — оборванные цепи. Что-то гонит из деревни.

Это и хорошо, и плохо одновременно. Две новости в одной. Заряженной на два полюса: положительный и отрицательный. Если это и в самом деле пропавшие деревенские собаки (и Мухтар среди них), то хорошо, что они живы. Но почему они сбежали и так жутко воют за стенами дома Шаэля в грозу? Это был второй, отрицательный, заряд.

Мне показалось, что в окне блеснули злые глаза, горящие жёлтым огнём.

— Что гонит?

— Не знаю, — он ответил чуть громче. — Они не войдут сюда. Не бойся. Спи.

Шаэль поднялся, а я испугалась, что он сейчас уйдёт, оставив меня дрожать от страха. Я успела схватить его за руку:

— Не уходи…

— Тебе что-то нужно? Болит?

— Останься тут, — попросила я. — Со мной.

Шаэль удивился:

— Зачем?

— Неуютно одной. Холодно.

Меня вдруг и в самом деле начала бить дрожь. Как раз в тот момент, когда он освободил пальцы из моего захвата. Если бы не охватила паника, то можно было посмеяться над ситуацией, которая вдруг напомнила анекдот про ковбоя Джо и прекрасную Мэри. Тот самый, где Мэри, несмотря на одеяла, которыми он её укутывает в одинокой хижине, намекает: «Ковбой Джо, мне холодно», а он отворачивается к стенке и цедит сквозь зубы: «Не будь я ковбой Джо, если через месяц эта женщина не станет моей».

Ни о чём таком я не думала. Просто вспомнила. Только смеяться вот вообще сейчас не хотелось.

— Где ты спал сегодня? Наверное, я заняла твою кровать.

Он точно был где-то рядом, раз так быстро явился на мой тихий зов.

— Ты вся дрожишь, — не ответил на мой вопрос. — Холодно?

— Не совсем, — призналась я. — Страшно.

— Свечку?

Шаэль озирался в поисках свечи. Её я взяла со стола, но так и не вернула. Наверное, она, погаснув, закатилась куда-то под кровать, когда я задремала.

— Не нужно, — опять схватила его за руку. — Просто останься. Подыши немного в этой страшной темноте.

Он остановился и опустился на пол, навалившись спиной на кровать.

— Засыпай, — сказал. — Подожду.

— Ковбой Джо, мне холодно — невпопад вспомнила я, а Шаэль удивился:

— Что⁈

— Ничего, — мне стало стыдно. — Просто так…

— Завал почти разобрали, — вдруг сказал он. — Утром пойдём. Ты сможешь? Я повезу.

Я пошевелила ногой.

— Наверное, да…

В тележке ехать не хотелось. Я чувствовала себя в ней униженно. Как упаковка с картошкой, транспортируемая на кассу. Причём сейчас — картошка немытая. Но нога вопила о том, что совсем недавно подверглась тяжким испытаниям, а вернуться в Аштарак очень хотелось. И поскорее.

— Хорошо, — Шаэль обрадовался.

Кажется, ему тоже хотелось поскорее избавиться от меня.

— Только… Извини, должен буду завязать тебе глаза.

— Что⁈ — я, конечно, читала во всяких триллерах, как потенциальной жертве завязывают глаза, но наяву сталкивалась впервые. — Это ещё зачем?

— Тайна не моя. Лиза… Ты должна пообещать, что никому не расскажешь об этом доме. И обо мне.

— Хорошо, я разрешу завязать глаза и дам клятву, что никому не скажу, если…

Последовала многозначительная пауза.

— Если ты скажешь наконец-то, что за вещь искал в моей одежде!

Не ожидала, что Шаэль в этот раз соизволит ответить на вопрос, но он вдруг спокойно произнёс:

— Кулон. Кулон невесты.

— Что⁈ Я представления не имею ни о каком кулоне.

Это правда.

— Маленький кулончик с вензелями. На тоненькой цепочке.

Нечто маленькое и блестящее промелькнуло в памяти. Кулон… Луч солнца сквозь золотые вензеля. Нет, кажется, не золотые… Блестящие и пронзительно жёлтые, но из какого-то неизвестного металла. Прохладные капли ручья…

И тут я вспомнила! С трудом, но вспомнила безделушку, которую, действительно, нашла в реке. И которую тут же благополучно и забыла в кармане Алексовой куртки. Мы купили с Теей в городе новую и наконец-то по размеру. А куда Тея дела ту самую, мужнину, поношенную куртку?

— Точно, — нехотя призналась я. — Ты прав. Я нашла в речке какой-то кулон. Только… Давно уже. Это же твой, такой замысловатый, с витыми вензелями? На цепочке?

Он кивнул.

— Мамин. Я видел, как ты нашла. Был неосторожен и уронил. Поэтому всё стало сложно.

Шаэль вдруг поднялся, подошёл к окну. И тут я поняла, что и гроза, и вой уже прекратились.

— Мамин кулон. Я должен отдать той, что придёт ко мне. Но цепочка порвалась у меня на шее и упала в реку. Ты подобрала. Это неправильно. Как ты можешь? Моя… невеста?

Я удивилась. Шаэль впервые за эти два дня выдал столь длинную тираду. И зажим… В его голосе пропал зажим. Он оказался довольно приятным: с хрипотцой, но не резкой, а какой-то даже… Бархатной.

И только потом до меня дошёл сам смысл его слов.

— Я не могу быть твоей невестой, Шаэль, — уточнила на всякий случай.

— Знаю, — ответил он. — Говорю же, что всё неправильно.

— Я замужем, — зачем-то продолжила оправдываться.

— Ну, да, и это тоже. И ещё то, что ты не полюбила меня. А просто взяла кулон.

— Ну, я найду и отдам тебе кулон, и всё вернётся на круги своя, — я надеялась, что Тея не выбросила куртку Алекса. — Дел-то! Мы сделаем вид, что ничего не случилось. Так иногда можно сделать, не расстраивайся.

Парень покачал головой.

— Нет, ты не понимаешь. Ты дотронулась до него. После мамы может только одна женщина — невеста. Она отдаст сыну, а сын — своей невесте. Так было всегда.

Он и в самом деле очень странный. И такой правильный… ковбой Джо. Дикой правильностью, которую не коснулась цивилизация. Словно из позапрошлого века. Обещал маме, единственная женщина — невеста… Брутальность, ореолом таинственности овевавшая Шаэля, как-то поблекла.

— Разочек, а? — я чувствовала себя змеем-искусителем, не меньше. — Только разочек сделаем так, словно ничего не было? Мы же не виноваты — ни ты, ни я, в том, что кулон сорвался и приплыл по речке ко мне. Это не наша вина. А ты найдёшь девушку, которая тебя полюбит. Хорошую, красивую, добрую. Будет вам счастье. И дети, много детей. Ты же этого хочешь?

— Я вернулся, чтобы сделать круг, — вздохнул Шаэль горестно. И от огорчения, наверное, опять заговорил рублеными фразами. — Этот путь. Сложный. Я бы мог проще. Не возвращаться. Хотел, как положено. Мама говорила, так положено. Идти в Аштарак. Пешком. По горам.

— Но я…

Он перебил меня, заговорил уже со злостью и гораздо быстрее и легче. Очевидно, от ярости, что съедала его изнутри и наконец-то стала вырываться наружу. В смысле, на меня.

— Мама сказала растопить печь в доме за деревней и ждать невесту. Почему ты схватила то, что не твоё?

— Он блестел…

— Ты — сорока? Головой думаешь? Хватаешь всё, что блестит. Теперь никто не придёт ко мне.

Шаэль сразу стал похож на обиженного мальчишку.

— А если придёт, то мне нечего будет дать. Ты забрала моё будущее.

Он весь поник, словно неземная грусть мгновенно пропитала его с головы до ног.

— Ладно. Ладно. Случилось. Извини. Пусть пока кулон у тебя. Я решу, что делать.

— А кстати, — я спохватилась, когда он уже почти скрылся за порогом. — Почему ты теперь говоришь… Ну… Нормально?

— Горло у меня болело, — недоумённо оглянулся он. — Больно было говорить.

В свете луны, которая показалась из-за резко отчаливших в иные дали туч, я разглядела разложенный в прихожей матрасик и почувствовала укол совести.

Утром мы вышли из дома. Голова кружилась: я много времени провела в кровати, а ещё боялась собак, которые выли накануне в блеске молний. Поэтому жалась к Шаэлю, повиснув на его плече.

Но при свете дня, как ни банально это звучит, всё выглядело совсем иначе. Только лужи напоминали о грозной ночи, да ещё прохладные капли, которые сыпались с листьев за шиворот при малейшем сквозняке.

А дом в горах… Подумаешь, невидаль. Почему бы какому-нибудь мизантропу и не построить жилище подальше от ненавистных ему людей?

А собаки… Ой!

Нас окружили псы. Может, их было не так много, как мне показалось, когда лохматая куча с громким лаем бросилась к крыльцу. Но сначала я пришла в ужас. Несколько из них, отделившись от общей массы, запрыгали перед Шаэлем, норовя то ли съесть, то ли облизать ему лицо. Парень сосредоточенно уворачивался, но так как на нём висела вопящая я, это получалось неважно. Пара языков прошлась по его щекам.

— Фу, — наконец-то закричал он, отмахиваясь от агрессивного обожания. — Идите вы отсюда!

Я перестала орать, увидев, улыбающиеся пасти и ходящие ходуном хвосты. Собаки оказались настроены очень дружелюбно, даже не верилось, что это они, сбившись в свору, жутко выли этой ночью. В скачущей толпе я заметила Мухтара, обрывок цепи, свисающий с ошейника, молотился по воздуху. Были здесь и незнакомые мне взрослые собаки, и маленькие щенки.

Когда Шаэль прикрикнул на них, псы, нисколько не расстроившись, подпрыгнули ещё пару раз, и слаженно устремились со двора.

— Куда же они? — уже почти весело спросила я.

— По своим делам. Надоели.

Шаэль достал из кармана платок и, как предупреждал, завязал мне глаза. Затем я взлетела над землёй, это он подхватил меня на руки и понёс вниз по ступенькам.

От рубашки Шаэля едва уловимо пахло какими-то лекарствами. Не тем въедливым отваром, пропитавшим весь дом, а именно чем-то медицинским. Как в больницах.

«Ковбой Джо… — подумала неожиданно, — А ведь он молодой симпатичный мужчина, а я хоть и очевидно старше него, но всё-таки ещё не старая женщина».

Впервые за долгое время я вдруг подумала не «человек», не «демон», а — «мужчина». Засохшая ветвь древа жизни потихоньку оживала.

Всю обратную дорогу мы молчали. О чём думал Шаэль, я не знаю, в моей же голове крутилась уйма всяких идей, но ни одной полезной или запоминающейся. Всякая ерунда.

Очевидно, я всё-таки устала от бестолковости своего мыслительного процесса, а глаза были самым нелепым образом выключены из реальности, так что, в конце концов, задремала. Убаюканная мерным покачиванием тележки, очнулась только когда остановились.

— Снимай, — послышался голос Шаэля, и я тут же поняла, что он имеет в виду повязку.

Яркий непривычный свет резанул мне глаза, а потом я увидела перед собой едва заметную тропку. Вернее, даже не тропку, а направление. По примятым кустам и обломанным веткам. В стороне ясно слышался шум реки и тянуло влагой.

— Иди туда, — кивнул Шаэль. — Всего несколько шагов, и окажешься на месте.

— На каком? — уточнила я на всякий случай.

Но тут всё поняла. Вместе с шумом реки сквозь утоптанные заросли доносились вполне человеческие голоса. Иногда что-то плюхалось: как камни, падающие в воду.

— До встречи! Я обязательно верну тебе кулон.

— До встречи! — эхом повторил Шаэль.

Он протянул мне руку, я пожала её.

Жест выглядел смешно, так же, как и напыщенная серьёзность Шаэля. Я кивнула напоследок, и, приволакивая ногу, полезла сквозь заросли.

Шагов оказалось не так, чтобы уж несколько. Объективно пришлось идти минут пять, а субъективно с моей травмой они растянулись, пожалуй, почти на час. Так мне показалось.

Подбадривало только то, что шум воды и голосов становился всё ближе, и наконец я выдохнула с облегчением, когда перед глазами блеснуло серебро ручья. Он ощутимо расширился у высокой стены из груды булыжников и земли, превратился в запруду. Растолстевшая речка недовольно билась о преграду, медленно просачиваясь сквозь щебень и глину.

Разлетевшийся на осколки кусок скалы вмял в землю кусты по её берегам, засыпал поднявшейся от удара пылью траву и деревья. Но часть перекрывшего и речку, и тропу барьера уже просела, зияла просветами и дырами. Слышалось урчание моторов, и маленькие издалека фигурки людей облепили обвал, как муравьи. Растаскивали мелкие булыжники, на тросах цепляли к вездеходным джипам камни покрупнее. Щебень, въевшийся в застывшую глину, цепляли большими лопатами.

Я осторожно спустилась со склона, обдирая руки колючими кустами, за которые хваталась для устойчивости.

— Эй! — крикнула спасателям, когда оказалась почти внизу и они уже могли меня услышать. — Я! Это я! Я — здесь!

Тоненькая фигурка в прозрачном дождевике обернулась на мой крик первой, бросилась через перевал со всех ног, размахивая руками.

— Лизка! — кричала Тея, вне себя от радости, — Где ты была⁈ Мы с ума сходили, хотя Ануш сказала нам, что с тобой все в порядке.

Подруга подбежала ко мне, схватила за руки, осторожно прикоснулась к перебинтованной ноге, гладила волосы, трепала одежду — и всё это сразу. Она не могла остановиться, радость и пережитая тревога заставляли суетиться, искать выхода в ненужных движениях, от которых мне было немного неловко. За ней подбежал Алекс, следом мчались ещё какие-то люди — и в форме и просто в камуфляжных костюмах.

— Ты ранена? Нужно сейчас же в больницу!

— Нет, нет, — горячо заверила я, — просто ушиб. А… Свояк Яна? Его нашли?

Я надеялась, что по реке плыла и в самом деле только куртка.

— Нашли, — кивнула Тея. — Не волнуйся. Его выбросило на берег ручья прямо перед завалом. Вчера пришёл в себя. Странно всё как-то получилось. Вы же находились далеко от обвала, а он говорит, что словно кто-то по затылку со спины камнем огрел. И больше ничего не помнит.

Тея отстранилась, внимательно и уже деловито оглядывая меня с ног до головы.

— Выглядишь ты неплохо. Только осунулась и…

— Я не мылась эту неделю, Тея, — вздохнула я. — Так что можешь называть вещи своими именами. То есть просто грязная и вонючая. Как вокзальный беспризорник.

Люди, спешившие мне помощь, увидев, что не собираюсь умирать сию же секунду, замедлились. К нам, уже не торопясь, приближался только Алекс.

— О, — сказала Тея, — а вода есть, представляешь? Фима-то дошёл до перебитой трубы…

— Кто? — удивилась я.

— Свояк Яна, — ответила Тея. — Он нашёл дыру, залатал, а только потом его по затылку… того…

И мы засмеялись, наверное, просто от счастья, что все страшное осталось позади.

— А где? Где ты была? — Тея отпустила мои руки.

— Там есть старая охотничья сторожка, — соврала я. — Глубоко в лесу.

— И как ты туда попала? — Алекс напрягся. — В эту никому не ведомую сторожку?

— Алекс, Тея, давайте позже, ладно? Умираю, хочу чистой горячей воды и гель для душа. О, ещё кондиционер. Тот, который ты мне купила недавно. Он так чудесно пахнет. Я всё вам расскажу, только потом…

Через час, нежась под тёплыми струями рассыпающейся воды, я усиленно думала: стоит ли говорить друзьям о доме в горах? О собаках, прибившихся к нему? О…

И пришла к выводу, что выдать Шаэля не могу ни в коем случае.

После чудесного возвращения деревня приняла меня под своё крыло. Теперь мою сконфуженную физиономию узнавали на улице абсолютно все, включая младенцев, которые принимались радостно гукать и тянуть ручонки. Аштаракцы искали меня в горах несколько дней, и каждый из них за это время проникся переживаниями. Стал другом и близким родственником.

Очевидно, мне грозило прослыть ещё одним символом Аштарака. Вместо пропавших осликов. Пройдёт много-много лет, а дети нынешних детей будут вспоминать «Это произошло в ту осень, когда бестолковая сказочница Лиза осталась в горах на несколько дней». Отмерять мной время. Не скажу, что такая перспектива как-то льстила. Но от меня уже ничего не зависело: спасители очень любят спасённых.

Стоило мне выйти за ограду Старого дома, опираясь на трость, все встречные с истинным добродушием бросались ко мне, чтобы выразить свою радость и сопереживание. Трость мне выдала Тея, повозившись полчаса на чердаке среди старых вещей. Я сначала собиралась отказаться, но посмотрев в зеркало на своё отображение с этим атрибутом, решила оставить. Трость придавала моему облику налёт элегантного страдания. Прибавляла одухотворённости.

С ней я уже не просто ковыляла, подволакивая ушибленную ногу, а изысканно прихрамывала. По крайней мере, так себя ощущала, раздавая царственные кивки направо и налево. Здороваясь со всеми встречными аштаракцами.

Как только я смогла более-менее ходить, отправилась к Ануш. Во-первых, она же приглашала… когда-то. А в самых главных: я прекрасно помнила, как Тея произнесла: «хотя Ануш сказала нам, что с тобой все в порядке». То есть… Может ли быть, что Шаэль каким-то образом предупредил об обвале именно её? Между ними есть связь?

Не попробуешь — не узнаешь. Разве не так?

Обесцвеченный хвост с огненными прядями прыгал поверх белья, развешанного на туго натянутой верёвке. Кроме хвоста, над свежей стиркой быстро мелькали руки. Как будто во дворе Ануш развернулся кукольный театр, где главные действующие лица — собранный на затылке пучок и ладони.

— Мархаба! — я громко поздоровалась единственным местным словом, которое сумела выучить.

На секунду из-за мокрой ткани сверкнули тёмные глаза и широкая улыбка.

— И тебе привет, катиба! С чудесным спасением! Мы волновались.

Я осторожно примерила свою элегантную трость к уходящим вниз ступеням. Прекрасные розовые кусты и большие горшки с последними осенними цветами делали путь ещё более опасным. Не хватало свалиться и переломать всё это великолепие.

— У меня просьба. Вы… Можете рассказать мне одну местную легенду?

После некоторых раздумий я решила пойти «ва-банк». Лучше, если Ануш выгонит меня сейчас, пока не пришлось спускаться по этим крутым ступеням.

— Халлини райида, — отвечает она — Не видишь, я занята. Хима дра жаманакы че! И не «выкай» мне. Теперь ты наша, так что нечего разводить китайские церемонии…

Это «наша» прошлось неожиданной тёплой волной по моей душе.

— Ануш, но рот-то у тебя свободен, — я сразу переключилась на дружеский тон.

И как-то получилось само собой, без всякого напряжения. Эта Ануш… Воистину: удивительная женщина.

Белая простынь, которую она только что пришпилила деревянной прищепкой, надулась на верёвке, как большой парус. Я вздрогнула: показалось, что сейчас ветер подхватит и унесёт Ануш вместе с парусом, как Ремедиос Прекрасную из «Ста лет одиночества».

— Тебя унесёт ветер, — тревожно закричала я ей, а она опять засмеялась и показала рукой на прищепку, а затем на веранду дома, откуда слышалась детская возня.

Наверное, там топали и визжали её внуки. Хотя… Никто никогда не говорил, что у Ануш есть семья: муж или дети. Откуда тогда внуки?

— Я слишком тяжёлая для ветра, — кивнула Ануш. — Много якорей.

Она подхватила подмышку уже пустой пластиковый тазик ярко-красного цвета и махнула мне рукой:

— Ладно, заходи.

Пока я осторожно спускалась, стуча тростью по каменным ступенькам, Ануш успела присесть на низкую скамеечку возле веранды и достать из кармана неизменных трикотажных бриджей пачку сигарет.

— Будешь?

Она протянула открытую пачку. Я покачала головой и с трудом взгромоздилась рядом с ней на перевёрнутое ведро.

Ануш с удовольствием закурила:

— И что тебе рассказать?

— Что-нибудь такое, чего не найдёшь в книгах, — моей главной тактикой было «подобраться постепенно».

— Ага, — обвиняюще произнесла Ануш, — фольклор, значит, собираешь? Я сразу поняла. И кто тебя направил ко мне?

— Так… Все говорят, что ты хранишь местные сказания. Даже те, которые никто не знает.

— Н-да?

Сигарета у Ануш закончилась удивительно быстро, она с сожалением кинула фильтр в жестяную банку из-под зелёного горошка. Банку задвинула под низкую скамейку. Все в деревне знали о курении Ануш, но делали вид, что не замечают. Она, в свою очередь, делала вид, что не замечает, как другие не замечают.

— И какие сказания я таю? О страшных змеях-вишапах? Рассказать? Или про человека, у которого от грехов лицо стало чёрное, как дёготь? Или историю о том, как поп Слик в рай ходил?

— Ануш! Мне не нужны истории, которые я на любом сайте найду! Расскажи мне о Деве Гнева.

Внезапно спину словно опалило жаром. Я оглянулась. Топот и визги за чуть приоткрытой дверью резко смолкли. Из щели и окна полыхнуло чем-то очень ярким, словно на веранде взметнулось от сквозняка пламя костра.

— Тише вы там, — прикрикнула Ануш.

Я протёрла глаза. Сияние погасло. Но и детское веселье не возобновилось.

— Там… кто? — спросила я испуганно.

Она с досадой махнула рукой:

— Балбесы… Озорничают.

— А они… Кажется, пахнет дымом… Не подожгли чего?

Ануш принюхалась. Но слишком нарочито. Я поняла, что она это сделала исключительно для меня, а на самом деле совсем не беспокоилась.

— Не подожгли… Так откуда ты знаешь о Деве Гнева?

Я тоже могла притворяться загадочной. Поэтому не ответила на её вопрос, а долго смотрела, как ветер надувал паруса из простыней и пододеяльников. А потом сказала:

— Ветер унесёт твой дом вместе с тазиками и деть… Теми, кто бегает по твоей веранде.

Подчеркнула интонацией: понимаю, что никакие это не внуки. Шлепки звучали слишком глухо и протяжно для детских босых ног. Казалось, что по веранде Ануш снуют юркие ящерицы. Причём достаточно большие, чтобы так ощутимо топать.

— И ещё расскажи мне историю о Невесте Шакала.

— Хорошо, — вдруг согласилась Ануш. — Раз ты всё равно знаешь, расскажу о Деве Гнева. Пока машинка докрутит ещё одну порцию белья, у меня есть время.

Я вся обратилась во внимание.

— Самые младшие из пятерых детей, — неожиданно начинает Ануш. — Рождённые не в один из трёхсот шестидесяти дней древнего календаря, а в пять дополнительных, которые бог времени хитростью выиграл у Луны в нарды. Две сестры их было. Две сестры, рождённые от одного отца и разных матерей. Одна светлая, как день, другая тёмная, как ночь. И повелось с тех пор: когда сталкиваются свет и тьма, жди беды, так и случилось. Тасия, Дева Надежды, рождённая от Солнца, и Асия, Дева Обречённости, рождённая от Ночи, не поделили брата своего — солнцеокого Рикуса. Он был мужем обеих, но только светлая Тасия родила от него сына. Так свет победил в нашем мире.

— Ты уверена? — я помнила демонов, которые так легко сожрали моего мужа, — как же свет победил в нашем мире? Посмотри, сколько гадких людей живёт припеваючи, сколько убийств, предательств, грязи и порока нас окружает?

— Э-э-э нет, — протянула Ануш. — Порок на фоне света просто ярче. Разве видит кто-нибудь, сколько матерей склоняется над колыбельками с отблеском неба в глазах, сколько жён с искренней любовью и ужином ждут своих мужчин вечерами, сколько людей каждый день тихо и незаметно доказывают свою дружбу делами, а не громыханием слов?

— Ладно, допустим, — подумаю об этом позже. — И что тогда Асия?

— Ей оставалось только спуститься на обратную сторону мира, стать женой повелителя Теней. Но жила в её душе любовь к солнцеликому Рикусу, и возревновал муж её, и убил соперника, расчленил его тело, и разбросал куски по свету. Асия покинула своего супруга и вместе с сестрой пустилась на поиски тела.

— Что-то мне очень напоминает, — перебиваю я Ануш. — Прямо очень напоминает. А именно…

— Ты хочешь слушать легенду или показать, какая ты умная? — возмутилась Ануш.

— Легенду! — быстро заверила я.

«Сестра моя, это наш брат», — проносится в моей голове, — «Пойдём же и поднимем его голову. Пойдём же и соберём его кости! Пойдём же и соберём в нужном порядке все части его тела! Пойдём же и построим дамбу рядом с ним. Да не останется он безжизненным под нашим присмотром! Теки же, лимфа, исходящая из этого блаженного! Наполни каналы, создай имена рек!».

Общение с Теей не прошло для меня даром. Шакалоголовый Анубис — сын Нефтиды, египетской богини, у которой была сестра Исида и братья — Осирис и Сет. Последний также приходился ей мужем. Нефтида полюбила Осириса и, приняв облик его жены Исиды, зачала от него сына. Сет убил Осириса, разрубил тело брата на четырнадцать частей и разбросал их по Дельте, а безутешные сёстры отправились искать останки возлюбленного.

— Тогда сиди и слушай. — Ануш прицокнула языком. — Они собрали все части тела, кроме одного…

— О, я догадываюсь, о чём идёт речь, — я опять вмешалась в разговор, но Ануш вполне миролюбиво кивнула.

— Не смог воскреснуть Рикус. И не будет продолжения его. Он остался в загробном царстве судить мёртвых, куда Тасия, страдающая в разлуке с любимым, не может спуститься. Свет в нашем мире стал горький. Но и Асия осталась одинокой. Разозлившись на весь род мужской, она нашла себе место на небесах, среди звёзд.

— А не связана она со звездой Канопус? — вдруг пришло мне в голову. — С той самой звездой, с появлением которой петухи начинают петь задом наперёд?

— Не знаю, — пожала плечами Ануш. — Я не астроном. И никогда не слышала, чтобы петухи пели задом наперёд. Но я знаю про Каноп, город древних, где когда-то находился самый большой храм Асии.

— Конечно, Каноп — Канопус. А почему её зовут Дева Гнева? Это же она, правда, Ануш?

— Эту сложную историю не понять тому, кто постоянно отвлекается. Тасия, получившая сына от любимого мужа, была сама любовь. Асия возненавидела все мужское, что есть на земле. Первую славили и прославляли, Асию старались лишний раз не упоминать. Тасие строили храмы и поклонялись, имя Асии скрывалось под мраком запрета. Но когда гневная Асия скрылась на небе, демоны вышли из преисподней и стали овладевать душами. Оказалось, что их нельзя сдержать любовью, с ними можно бороться только тем же — ненавистью. Земля погрузилась во мрак. Запылали костры, на которых вошедшие во вкус демоны сжигали женщин. Сотни тысяч наших сестёр стали жертвами их ненасытности, а демоны набирали силу от их страданий. И тогда Тасия призвала сестру.

— Есть такой ритуал, чтобы призвать богиню с неба?

— Есть. Она может переродиться. Если найдёт подходящий сосуд.

— В тело человека?

— В особенное тело. Такой сосуд не одно поколение посвящённых должны взрастить и подготовить. Потому что гнев возрождённой Асии не знает предела. Чистым холодным огнём своей звезды она выжигает мужские страсти, вырвавшиеся наружу. Все, без разбора. Оказалось, что ослеплённая гневом Асия не видит золотой середины. Любое проявление мужской силы, страсти или твёрдости, она уничтожает на корню. Женщин, которые в слабости своей потакают этим проявлениям, она уничтожает тоже. Как отступниц.

— Опять насилие, уничтожение… — вздохнула я. — В общем, получается все то же самое.

— На мир нельзя смотреть так однозначно, — Ануш покачала головой. — Он обманчив, и все наши суждения о Свете и Тьме заведомо ложны. Человеческий мозг придаёт всему эмоциональную окраску. Хорошее — плохое, белое — чёрное, злое — доброе… Этого всего вообще не существует. Природа сама по себе не добра, и не зла, мораль — это чисто человеческое изобретение. А мир хитрее, чем мы думаем, и там, где ты видишь Асию, на самом деле стоит нечто противоположное. И наоборот. Люди не видят оборотную сторону любой вещи. Когда сошла воплощённая богиня, обещая изгнать чёрный гнев из душ, они строили ей капища и приносили жертвы. Когда изгоняли Асию, пылали её храмы и в муках умирали жрецы, служившие темной богине. Но некоторым из них удалось спастись. Род гонимых жрецов сохранил искру древних мистерий и в чужом краю, на земле, освящённой кровью древнего мудрого зверя. Издревле раз в несколько десятилетий в роду рождались девочки-двойняшки — свет и мрак. И если раньше, боясь большой беды, их убивали в младенчестве, то теперь — посвящали древнему существу, живущему недалеко от места уединения общины. У одной из сестёр и зверя рождался сын, семя которого возрождало темноликую богиню. Мудрость древних и невинность ныне живущих создаёт идеальные условия для её появления. Когда соединяются эти два элемента, богиня освобождается от слепой ярости. Мир уравновешивается светом и тьмой. Тогда на земле пусть недолго, но наступает благоденствие. Вот и всё.

Неожиданно оборвала Ануш, прислушиваясь к тишине, воцарившейся за дверью веранды.

— Как всё⁈

— А так. Лав ераз кез ев бари гишер. Хороших снов и спокойной ночи.

— Тебе тоже хороших снов, — пробормотала я ошарашенно.

Аудиенция закончена. Этого бы не понял только… тот самый идиот из театрального парка. Я поднялась, совсем не элегантно опираясь о свою трость и опрокидывая ведро, когда Ануш вдруг быстро произнесла:

— Айлевс айт масин ербек чарцнес, вортегиц гитем миевнуйн э чем аси. Айт гахтник э, ес гитем гахтник паеел,

Повернулась ко мне спиной и исчезла за верандной дверью. Только лёгкая занавеска, служащая, очевидно в большей степени для красоты, приподнялась и опустилась.

Я постояла ещё немного, надеясь, что Ануш вернётся. Но с веранды уже доносились радостная возня и фразы на незнакомом языке, которые звучали мягким укором. Теперь я была почти уверена: за дверью бегают, скорее всего, оранжевые ящерицы, одна из которых вовсе не пригрезилась мне в прошлый раз в этом дворе.

Подсмотреть за происходящим мне помешали только трость и временная неловкость. С больной ногой я не смогу сделать это незаметно. И думать не хочу, что будет, если Ануш поймает меня за подглядыванием.

Поэтому, тяжело вздохнув, я принялась карабкаться вверх по ступеням к выходу. Раздумывала: начало легенды Ануш совпадает с египетским мифом почти дословно. А вот потом…

Я собиралась выведать у Ануш, кто такой Шаэль и почему молодой парень живёт один в горах. Так и не спросила, но была уверена: она ответила на мой незаданный вопрос. Рассказала о Волке Аштарака. Если эта тайная секта жрецов Асии до сих пор существует, Шаэль точно — сын одной из «сестёр», собирающихся возродить древнюю богиню. Кулон, который он должен подарить своей «невесте». Собаки, стянувшиеся к странному дому, кажется, со всей округи. Его слова: «мама говорила, так положено: идти в Аштарак».

Всё в голове путалось от невероятного количества нитей, но я мужественно пыталась связать их в единое целое. А что, если здесь какая-то незаконная секта?

Но… В безмятежном, чистом Аштараке и чёрная община? Нет, не может быть…

Тея стояла у ограды, словно поджидая меня. Выражение у неё на лице было очень странное. Настолько, что сердце моё тут же ухнуло в живот и уже там противно заныло.

В тот вечер, когда появился Генрих, я, покинув «Букинист», отправилась искать Влада. И нашла — в ближайшем к дому кабаке. Он грузно навалился на стойку и что-то кричал бесстрастному, не обращающему на него внимания бармену.

Хотя в зале томно кружился полумрак, я с порога поняла, услышав гневный, залитый алкоголем голос: Влад — здесь. В небольшом баре, который даже в полутьме не выглядел элитным. Стойка, несколько столиков перед ней и бильярдные столы по углам. Два долговязых парня в косухах с шипами собирались играть, но замерли с киями на излёт. Вся обстановка вообще напоминала поставленный на паузу кадр из фильма.

Срывающийся голос Влада придавал объём этой застывшей картинке. Игроки даже забыли про своё пиво: кружки стояли на выступе стены рядом с бильярдом и были полны, а пена безнадёжно сдулась. Я их понимала: тот, кто услышит впервые многоголосую брань Влада, уже никогда её не забудет.

— Ты разве не должен долить рюмку вот до этого деления⁈ Думаешь, упырь, от того что не доливаешь, счастье тебе с богатством привалит?

Бармен лениво пересчитывал что-то на полках, уставленных бутылками. Или делал вид: даже издалека и со спины я чувствовала, как шевелятся его губы, вполне возможно, что бармен читал «Отче наш».

Я прошла мимо застывших бильярдистов, чувствуя, что вдруг оказалась единственной объёмной и живой фигурой в плоском мире кинематографа. Закрываясь, как от сильного ветра, от криков Влада, приблизилась к нему. Мягко тронула мужа за рукав.

— Влад, пожалуйста, пойдём домой.

Он вдруг резко замолчал. Черные, уже практически невменяемые глаза посмотрели на меня из-под обвисшей, словно влажной чёлки. Крылья носа трепетали, как будто демон, сидящий в нём, вдруг ослеп и нюхает воздух, чтобы понять происходящее.

— Ты кто? — спросил меня Влад.

Только что вперемешку кричали то капризная Берта, то отстаивающий свои смутные права Алик, но сейчас… Кто-то третий. Тот самый — с глазами, в которых чернота залила белки. Как его назвал Олег? Генрих?

Он не визжал истерично, и не настаивал на уважении.

Генрих был уверен в себе.

— У*вай, шлюха, я тебя не заказывал.

Наверное, вино, которое я выпила полчаса назад в «Букинисте», достигло выключателя реальности в моей голове. Вдруг стало совсем не страшно.

— Вы бы забрали этого… — бармен немного наклонился в мою сторону и, показалось, презрительно надул губу. — Кто он вам там? Я уже собирался охрану вызвать…

— Конечно, — кивнула я. — Не нужно охрану. Мы уходим. Он же ничего такого не сделал… Просто пьяная истерика. Вам впервой что ли? На институт благородных девиц ваше заведение даже приблизительно не тянет.

— А то я его не знаю, — хмыкнул бармен, и вот сейчас интонация мне вообще не понравилась. — Этот… клиент… не в первый раз тут цыганочку с выходом устраивает. Забирайте и уходите, пока не началось.

— Что началось? — тупо переспросила я.

Влад вообще никогда ничего не говорил мне ни о барах, ни о «цыганочках с выходом».

— А то… Оно самое…

— Разве прилично обсуждать присутствующего человека в третьем лице? — Генрих чуть склонил голову к плечу и смотрел то на меня, то на бармена с насмешливым презрением. — Будто его нет? Голуби мои, вас спрашиваю: при-лич-но? А? С-с-с-ки⁈

Бармен торопливо отвернулся и постарался придать спине независимо-равнодушный вид. «Он боится», — безнадёжно подумала я.

— Идём. Домой, — повторила.

— Ты стара-а-арая, — протянул Генрих, который был Владом. — Отвали от меня. Есть девочки помоложе. И поинтереснее. Свежее м-я-я-яс-о-о… А где они все, кстати?

Он метнул чёрную молнию в спину бармена. Мне показалось, что запахло палёным.

— Где девочки?

— Разбежались, как только ты вошёл, — тихо прошипел бармен, уже не в силах держать покер-фейс.

— Видишь, — торопливо заглушила я его слова. — девочек всё равно нет. Что тебе тут делать? Пойдём…

— Домой! — рявкнул Генрих, заваливаясь набок. — Тогда — домой.

Он чуть не упал, грузно сползая с высокого барного табурета. Удержался на ногах, но стул перевернулся и остался лежать, задрав к потолку единственную тонкую ногу.

— Конечно, конечно, — убедительно сказала я, — сейчас пойдём домой. Прямо сейчас…

Взгляд бармена неожиданно до краёв налился таким сочувствием ко мне, что захотелось тут же всё бросить и бежать, куда глаза глядят. Навсегда забыть и этот бар, который каждым своим углом знал и ненавидел моего мужа, и прокисшую нашими скандалами квартиру, и сам запах Влада, который сейчас тяжело и горячо дышал мне перегаром в плечо.

Мы пошли. Я старалась удержать его, но Влад был тяжёлый и неустойчивый. Несколько раз он валился прямо на асфальт, но всегда поднимался, цепляясь за мои руки. А у самого подъезда, когда я уже вздохнула с облегчением, вдруг совершенно трезвым голосом сказал:

— Прости меня за все, Лиза. И прощай. Найди мои записи — тогда поймёшь. Серая общая тетрадь в клетку. Я больше не могу…

И быстро, словно только что не был в стельку пьян, рванулся прочь. Я бросилась следом, но Влад, свернув за угол, тут же пропал из вида. Целый час я безрезультатно бродила по округе. Центральная улица, ведущая к метро, толпилась весёлой пятничной молодёжью, которая либо шла в ночные клубы, либо вышла из них же покурить. Всюду мелькали лица, лица, лица, но того, которое я искала, среди них не было.

Вернулась домой, надеясь, что Влад уже там, но квартира встретила пустотой и темнотой. Приняв горячий душ, забралась под одеяло. Всё равно меня бил озноб, и вообще было как-то нехорошо. Очевидно, я задремала, потому что очнулась только, когда почувствовала на себе чьи-то руки. Спросонья обрадовалась: Влад вернулся, но тут же ощутила нечто чужое в напряжении ладоней. А когда лунный луч отразился на его лице, вздрогнула. Это перекошенное чудовище не могло быть Владом. Совсем не могло.

Незнакомый огромный мужчина навалился на меня, забившуюся в угол кровати, шумно дышал, скручивал руки с такой силой, что запястья тут же загорелись огнём. Жарко шептал в самое ухо похабные, грязные слова. Тело не желало узнавать его, корчилось, отталкивало, отползало, и он вдруг оттолкнул меня, так что голова глухо стукнула о стену:

— Почему, сука, ты меня ненавидишь? Я же со всей душой. Противен тебе, да? Я же люблю тебя, а ты, тварь, так ко мне относишься.

Я уже ничего не понимала. Только происходило что-то страшное. Они сменяли друг друга каждое мгновение, шипели и кричали разными голосами, обжигали чёрно-сине-зелёном калейдоскопом глаз. Вместо садиста Генриха, кайфующего от сопротивления и слёз, появлялся комплексующий Алик. Затем прорывалась Берта, которая не удовлетворялась от физического насилия, она хотела проникнуть глубже: под кожу, в самый нерв.

— Ты уже с кем-то сегодня трахалась, дрянь? И я знаю даже с кем. Ты бы хоть душ приняла прежде, чем со мной ложиться…

Я молча глотала слезы, вжавшись в стену, боялась вызвать новый взрыв гнева. Хотя молчание тоже могло стать поводом для скандала.

— Молчишь? — появившийся Алик навис надо мной, голос его ломался от возбуждения, срывался в фальцет. — Я недостоин твоего внимания? Сейчас покажу, кто из нас двоих недостоин.

Уже Генрих схватил меня за руку, и, выворачивая её, поволок с кровати.

— Девочек ты всех разогнала, теперь отдувайся за них…

Я почему-то боялась только одного: что он начнёт меня бить по-настоящему. Так, как в фильмах о насилии мужчины-садисты бьют тех, кто взял на себя роль жертвы. Женщины в этих фильмах прятали сине-бордовые, опухшие лица, у кого-то были сломаны ребра или руки, пробиты головы.

«Этого я уже никогда не выдержу», — думала, закрывая лицо, — «тогда я сразу умру».

Вот это сознавала чётко: умирать вообще не хотелось. У меня были на жизнь другие планы. И, кстати, заниматься сексом вне желания в них совершенно не входило.

Внезапно злобные толчки сменили градус. Ладони Генриха уже обжигали кожу. Демон утробно урчал, одной рукой зажимая мне рот купюрой, второй спешно расстёгивал штаны. Видеть я, прижатая животом к полу, не могла, но чуть выше колен почувствовала упавший на меня брючный ремень.

— Лежи тихо, — засопел мне Генрих прямо в ухо, обдавая горячим дыханием. — Если не будешь дурой, тебе не будет больно. Ты же не будешь дурой?

Я кивнула. Генрих убрал руку от рта, сжал мою шею, и тут пронзила такая боль, что я подавилась застрявшими в горле звуками. Чтобы не кричать прикусила губу, и начала медленно отсчитывать про себя секунды. «Пять… Двадцать, двадцать один…».

Ощущала резь в глазах, которые вываливались из глазниц от напряжения, сердце панически колотилось, а разум расчётливо и методично вычислял варианты выхода из ситуации. А точнее сказать, там, на полу моей спальни, под пьяной тушей Генриха во мне начал созревать план побега. Я поняла, что утробно ухающий от удовольствия демон меня просто так не отпустит, а Влад уже ушёл навсегда и больше не вернётся. А без него мне здесь делать было нечего. Может, когда-нибудь я как принц на белом коне вернусь и спасу его. Но это будет когда-нибудь потом.

Он заснул сразу, отвалился, как насосавшийся клоп.

Влад… нет, теперь уже Генрих крепко спал. Тут же, на полу. Я выбралась из-под тяжёлой руки. Отползла от Генриха на четвереньках, пытаясь приглушать боль. Огромный раскалённый кол всё ещё терзал мои внутренности. Доползла до ванной, с наслаждением села на мраморную плитку. Холод успокаивал боль. Дверь я не закрыла, и в свете, льющемся из прихожей, увидела, как на запястьях наливаются синяки. Мелко и противно саднило порванный уголок рта. И… был порван не только рот. Чуть переместившись в сторону, я увидела на плитке тёмно-коричневую кровь.

Демон надорвал что-то внутри меня.

Боль не хотела уходить, но я встала. Ополоснулась, насколько смогла, надела чистое бельё, прикрепив гигиеническую прокладку сзади и непривычно высоко. Прислушиваясь к храпу Генриха, принялась сосредоточенно и деловито перерывать квартиру. Я должна найти бывшую жену Влада. Берту. Как единственную ниточку, которая могла прояснить — что именно происходит.

Никаких упоминаний в доме не находила. Ничего. Ни свидетельства о разводе, ни закатившейся под узкое днище ванной губной помады, ни каких-то забытых записок, смятых в дальнем углу ящика с документами. Типа «Покорми кота» или «Вернусь поздно».

Но мне необходимо было с ней встретиться, прежде чем принять окончательное решение.

Генрих выходил из дома редко. Меня он выпускал, только забрав мой паспорт и телефон. Я не могла попросить помощи, потому что сказать мне было нечего. «В моём муже поселились демоны, и теперь я вынуждена жить с посторонними сущностями, которые издеваются надо мной?». Это звучит совершенно дико, и, думаю, что подобное заявление поставило бы меня в очень невыгодное положение.

Несколько недель я не решалась навестить Олега, меня пугала наша последняя встреча, но, преодолев стыд и смущение, я все-таки отважилась отправиться в магазин.

Сказала, что пошла за хлебом. Слава Богу, накануне вернулась Берта, она тыкала меня носом в плетёную хлебницу, указывая на то, что в приличном доме должен быть хлеб, как серый, так и белый. Она давила на мой затылок, а в нос забились крошки, они щекотали ноздри, и от этого очень хотелось чихнуть. Но я сдерживалась изо всех сил, потому что чихать на хлеб, даже если тебя вдавливают в него, как-то невоспитанно. Не делают так в приличном доме.

Главное: выйти в магазин она мне позволила. А пока то ли Генрих, то ли Алик шумно плюхался в ванной, я набила свою маленькую сумочку вещами, которые могли мне понадобиться первое время, и быстро выскользнула из квартиры.

— Милый, я ушла, — крикнула уже с лестничной клетки, захлопывая дверь.

Телефон остался у Генриха, но паспорт удалось вытащить из его бумажника. Я надеялась, что Олег не откажется сохранить его некоторое время. В бумажник я подложила загранпаспорт.

На улице меня сразу проняло холодным ветром. Первый колючий снег врывался на уже остывшую после тёплого лета землю. Я спешила по знакомому пути, стараясь держаться узких переулочков. Там ветер не столь свирепо кололся смёрзшимися снежинками.

Дверь «Букиниста» привычно скрипнула, тень Олега метнулась к столу. Только убедившись, что я одна, он расслабился и даже улыбнулся. Несколько натянуто и неискренне, но все-таки…

— Ну да, я — трус, — виновато сказал он вместо приветствия.

Если я и осуждала, то только чуть-чуть, в самой глубине души.

— Я тоже, — призналась.

Мы немного помолчали, каждый сожалея о своей индивидуальной трусости.

— Что нового? — уже совсем глупо спросил меня Олег, указывая на гостевой уголок.

Магазин был пуст, и мы прошли туда и сели на кресла. Я хмыкнула неопределённо и ответила:

— Не хуже, и не лучше. Я ходила к психиатру. Сказал «бред ревности», «алкоголизм», «психопатия». Вернее, подтвердил, что Влад лечился, и ему уже ставили диагнозы. По-моему, его пыталась привести в себя бывшая жена. Я хотела встретиться с ней, хоть как-то связаться, но не могу найти. Честно говоря, знаю только имя: Берта, да и то не уверена, что это настоящее имя, а не, скажем, прозвище. Перерыла весь дом, но не нашла и клочка бумаги с упоминанием.

— Влад ни разу не проговорился?

— Никогда. Только начинал грубо ругаться, стоило мне завести разговор об этой женщине.

Олег задумался.

— Можно попробовать взять справку в Загсе. О разводе, скажем.

— Не уверена, что мне дадут. Я думала об этом. Нужна доверенность от Влада. Нотариально заверенная.

— Напиши его данные, — сказал Олег. — Попробую.

— У тебя есть знакомый в архиве? — догадалась я.

Букинист кивнул:

— Если получится помочь, буду только рад.

— Спасибо, — прозвучало суховато.

Но вся наша беседа казалась какой-то неловкой, словно через силу.

— Извини, но я бы хотела… — у меня была ещё одна просьба.

Олег напрягся. Я почувствовала себя бациллой, вторгающейся в здоровый организм.

— Нет, нет, ничего такого, — поторопилась его успокоить. — Просто подержи у себя некоторые мои вещи. Я буду приносить всего понемножку… Вдруг понадобится, чтобы… чтобы…

Я несколько мгновений не могла произнести это.

— Чтобы уйти, — выдохнула наконец. — Ты можешь подержать всякие мелочи у себя?

Мне показалось, что напряжённое лицо Букиниста расслабилось.

— Конечно, без вопросов. И куда ты?

— Не знаю ещё…

Мы замолчали. Я машинально водила глазами по корочкам книг. Очень хотелось увидеть в них какое-нибудь хорошее предзнаменование. Но глаза мои цепляли только безмятежные и нейтральные названия сказок. «Три повести о Малыше и Карлсоне», «Сказание о Ходже Насрединне», «Мафин и его весёлые друзья»… Что они могли сказать о правильности принятого мной решения? Это был совершенно иной мир, мир уже не моего детства, в котором осталось всё, что я так любила.

Можно писать сказки всю жизнь, но жить в сказках вечно ни у кого не получится.

— А ещё скажи, — я с трудом оторвала взгляд от ярких корочек, мерное созерцание которых вводило меня в некое подобие транса. — Как ты встретился с… Демонами?

Наконец-то я смогла произнести это слово. И в этот момент я упала в бездну окончательно и бесповоротно. Вернее, я наконец-то сама себе сказала, что нахожусь именно в преисподней, а все «кажется» и «не может быть» уже больше не сработают. Точки над «И» были расставлены.

— Мама…

Тихо сказал Олег после паузы. И сглотнул ком, который словно стал у него поперёк горла.

— Я знал с раннего детства. Тогда же и научился защищаться.

Мне стало очень жалко его.

— Да, только убегать и защищаться, — повторил Олег с невероятной грустью и нежностью в голосе. — Я зарывался в тонны книг, пытаясь найти объяснение, почему самый близкий человек на свете становится вдруг чужим и страшным.

— Твоя мама…

— Наркоманка. — Олег даже не запнулся на этом слове. — Была. Она давно умерла. Когда мне было четырнадцать. В ней поселилась Тайша. Блудливая тварь.

— А разве демоны поселяются в женщин?

— Гораздо реже…

Он неожиданно грязно выругался. И отвёл глаза, переживая то, что никогда не сможет забыть.

— Лиза, я не смогу помочь тебе.

— Я знаю.

— В старых книгах я нашёл главное для себя. Покой. Безразличие. Охранные грамоты. Они меня просто спасают. Демоны являются иногда сюда, потому что чувствуют меня. Я для них надкушенное, но ещё вполне съедобное яблоко.

— То есть на тебе метка жертвы? — догадалась я.

— На тебе теперь тоже.

Он поднял на меня грустный взгляд.

— Я не знаю, кто сможет противостоять демонам. Так же мне неизвестно, почему и откуда они приходят. И почему именно к тому или иному конкретному человеку. Знаю только, что рядом с ними не выжить. Демон моей матери сожрал отца, который очень её любил. Не мог сопротивляться тому, кто поселился в ней. Самое ужасное, когда демоны используют любовь, как наживку.

— Это же… — Я задохнулась от негодования. — Это подло! Это против правил!

— О каких правилах ты говоришь? — покачал головой мой мудрый и трусливый собеседник. — Человеческие и демонические правила — это совершенно разные вещи. С их точки зрения, всё очень логично. Может, даже морально, я не знаю демонического кодекса чести. Они заходят в того, кто готов их принять. Я понял одну вещь: просто так они не овладевают человеком. Не знаю, что чувствует одержимый, но больше всего страдают близкие, которые становятся пищей. Хотя они-то уж точно ни в чем не виноваты. И погибают, чаще всего так и не понимая, что случилось.

Я протянула Олегу небольшую косметичку с паспортом и запасной зубной щёткой. Сиротливо брякнул тюбик с губной помадой, которую я, сама не зная почему, кинула в сумочку в последний момент. Инстинкт, наверное. Древний женский инстинкт.

— Вот, оставь у себя, ладно?

Он кивнул. Я уже было совсем собралась уходить в свой личный, выращенный на подоконнике нашего дома ад, когда вдруг вспомнила:

— А твой компаньон? Гарик?

Олег сразу понял, что я имею в виду.

— Друг. Одержимость идеей сверхчеловека, перерастающая в фашизм. Гарик пытался спасти, но не успел. Убийство трех афроамериканцев. Пожизненное. Не пожелал бы оказаться рядом с его демоном на нарах.

— Ты же просила не говорить Владу, что живёшь у нас? — сказала Тея, как-то странно наклонив голову.

Я не могла понять, она меня осуждает или жалеет.

— Я…

Запнулась, пытаясь найти какое-то оправдание, но вместо этого тупо поинтересовалась:

— А почему ты спрашиваешь?

— Он звонил.

Небо со всех сторон обхватило меня глухой тишиной, и показалось: всё пропало.

— И… что?

— Спрашивал, как добралась и как поживаешь, но мне показалось — прощупывает почву. Не уверен, что ты здесь.

Я ощутила, как огромная холодная ладонь сдавила все органы в животе. Я так расслабилась в Аштараке всего за несколько недель. Мне казалось, что теперь самым неприятным в моей жизни будет пропажа общих осликов или страх заблудиться на сутки в горах.

Всерьёз собиралась найти какую-нибудь работу в городе внизу — пусть горничной в маленьком отеле или посудомойкой в кафе, мне бы всё подошло. Вносить свою долю в аренду Старого Дома. Записывать сказки Ануш, принимать горячее обсуждение в собраниях перед «полуденным». Пить кофе с Теей на набережной.

Ну, вот это вот всё. В сказочном мире, где нет демонов.

Глупо было надеяться. Горло сжалось спазмом.

— А ты…

— Лиза.

Тея потянула меня за руки во двор, усадила в шезлонг, и только потом произнесла, не отпуская моих ладоней.

— Лиза. Неужели думаешь, я не догадалась сказать, что тебя у нас нет?

Мир снова обрёл звуки и краски, и я смогла дышать. Сначала глубоко и прерывисто, затем — всё спокойнее и спокойнее.

— Тея, ты… Спасибо! Большое тебе спасибо! Огромное! А как он отреагировал?

— Странно. Забормотал что-то, мол, ошибся, звонил кому-то другому, назвал чужое имя. Извинился и отключился.

Тея тихонько погладила мою ладонь.

— Может, теперь расскажешь, что произошло? Я должна знать, что говорить, когда он объявится в следующий раз.

Я вздохнула.

— Конечно. А ты думаешь, он позвонит ещё?

— Лиза, ты же не маленькая. Он явно ищет, обязательно обзвонит всех, кого знает из твоего окружения, а затем вернётся на второй круг. И…

Тея немного помолчала:

— Он у тебя совсем не дурак.

С этим я вынуждена согласиться.

— Ты права, Тея. Я действительно как бы… сбежала от него, и не сказала куда. Честно говоря, сделала это тайком. И не спрашивай — почему.

Тея заглянула мне в глаза:

— Лиз, я никогда не вмешивалась в твою личную жизнь. Но, извини, Влад всегда был немного… Скажем так, немного настораживающим.

— Что ты имеешь в виду? — в полном изумлении я уставилась на подругу.

Никогда Тея ни единым словом или жестом не намекнула, что Влад не в порядке. Они и знакомы-то всего ничего, очень кратко. Подруга прилетала на нашу свадьбу.

— Не думаю, что имею на это право… В конце концов, у всякой семьи есть свои скелеты в шкафу. Но иногда то, что делал или говорил твой муж, вызывало у меня ужас.

Значит, это не плод моего воображения.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— А ты разве не замечала? — она удивилась больше, чем я. — Но, да, ты была так влюблена в него, он, кажется, в тебя, зачем мне лезть не в своё дело? Мало ли, что может не понравиться… Мне вот рыжая скотина, которая опять объедает мои плодовые деревья, совершенно не нравится. Убью, сволочь!

Из сада донёсся уже до боли знакомый нам хруст ломающихся веток, сквозь которые продиралась, пыхтя, сопя и отдуваясь, настырная и наглая Рыжуха. Тея вскочила и побежала за ружьём.

Мне нужно было подумать. Опять подумать. Очень подумать. Очень-очень… Тея права. Он вычислит, где я нахожусь, и непременно придёт за мной. Будем надеяться, что у меня осталось ещё хоть немного времени. Алик казался очень увлечённым открытием своего бизнес, чтобы бросить всё ради надкушенной жертвы, думаю, он притормозит остальных.

Как сомнамбула я зашла в дом и включила свой ноутбук, с утра брошенный на диване. Я и в самом деле собиралась открыть папку «Фольклор», но руки сами по себе почему-то набрали в поисковике слово «Букинист». Выскочил километровый список новостей. Первая же строчка хлынула горячей кровью к щекам.

«Зверское убийство в магазине 'Букинист».

Руки задрожали так, что я не могла попасть курсором в нужную точку, пока открывала страницу.

«Неизвестный зашёл в магазин, пользуясь, что в нем не было посетителей»

На меня обрушился поток даже не слов, а ощущений.

Кровь. Много. Ужас. Смерть. Гарик погиб, Олег в больнице. В коме. Правой руки, в которой он сжимал нечто, сильно пахнущее полынью, нет. Жгут перетягивает предплечье. Давит. Несуществующая рука страшно, просто невыносимо болит. Даже в той самой бездне, которую называют комой.

Я тупо смотрела на монитор. Буквы сложились в красивую рекламу «Зверская распродажа в магазине 'Улыбнись». На кроваво-красном фоне — рука, протягивающая через экран цветок.

Глупость какая: всё время ожидать беды. До такой степени, что видеть там, где её нет.

Наверное, я унесла с собой это предчувствие, когда прощалась с «Букинистом». В глазах Олега металась безнадёга. Отдавал мои вещи слишком отчаянно.

— Нашёл кое-какую информацию о бывшей жене Влада. Но тебе очень не понравится.

— Я в любом случае встречусь с ней, так что говори.

— Не встретишься, — покачал головой Олег. — Несколько лет назад она выбросилась из окна восьмого этажа.

— Но у Влада квартира на первом.

— Теперь, — нажимая на это слово, сказал он. — Теперь у него квартира на первом этаже…

— Ты имеешь в виду, чтобы я не…?

— Чтобы кто-нибудь не…

Я никогда не забывала этот разговор. И сейчас мне просто необходимо узнать хоть что-то о букинистах. Убедиться: у них всё в порядке. Просто нервы сыграли со мной злую шутку.

Много дней я не открывала ни почту, ни социальные сети, боясь, что Генрих нащупает через них ниточку, ведущую ко мне. А сейчас открыла. Среди тысячи сообщений от Влада, увидела письмо от Олега. Отправленное уже почти месяц назад, оно содержало только одну фразу: «Лиза, он знает». Никаких тебе смайликов.

Теперь это не было уже новостью. Но Влад всё ещё не появился. Сколько у меня времени? Пока никто не увидел зелёную точку моего нахождения в сети, быстро отключилась, для верности вырубив ноутбук вообще.

Все самые прекрасные вещи, которые существуют в мире, были на моей стороне. Той, куда протягивал свои загребущие руки жадный демон.

Запахи трав, цветов и моих любимых духов, дыма от костра в пламенеющих сумерках, жареных котлет, когда приходишь домой голодная после утомительного дня. Звуки — жужжания вертолёта, пролетающего над низиной гор под утро, чихание «полуденного» автобуса, рычание скутера Алекса, пение ошалелых птиц, на которых вдруг свалилось солнце и жизнь, неумолкающего водопада, громыхающих перекатов. Цвет и свет — неба, зелени, ослепительно белого платья Теи, в котором она уезжает в город, сверкание вензелей на неизвестном металле…

Кстати, о металле…

Куртка Алекса оказалась в прихожей на вешалке. Я сунула руки в карманы и нащупала кулон Шаэля. Почему бы прямо сейчас не вернуть эту вещь, которой он так дорожит? Просто отнесу в Дом Невесты, положу его там, а потом будь что будет. У меня хватает своих забот, чтобы ещё вляпываться в чужие истории, не имеющие ко мне никакого отношения.

Я вышла, сжимая в кулаке прохладную цепочку. С подозрением посмотрела на оранжевых ящериц.

— И что вы можете сказать теперь?

— Не беспокойся, — отозвалось изображение. — Живи. Пока он не появится здесь. Я предупрежу.

— Может, мне уехать?

— Куда? — удивилась ящерица. — Разве есть такое место на земле, где он не найдёт тебя? Не можешь всю жизнь бегать. Да и не получится. Когда будешь готова, просто дай ему отпор.

— И как же⁈ — одна только мысль о «дать отпор» приводила меня в ужас.

— Когда в тебе зародится гнев…

Дверь захлопнулась, и ящерица исчезла из моего поля зрения. Словно решила прекратить разговор.

Я вдруг представила, как Генрих врывается в Старый Дом. Со своей пьяной поганой улыбочкой, грязной бранью и безжалостными кулаками. Заливая этот славный мир гнилой похотью. До этого мгновения я боялась его, не хотела видеть, иногда — жалела, иногда — очень скучала по тому времени, когда всё было наполнено любовью.

И тут меня впервые охватила какая-то бешеная, ненормальная ненависть к Владу. К тому, во что он превратился.

— Почему ты позволил этим тварям распоряжаться собой⁈ Почему не защитил свою первую жену и разрешил им измываться надо мной? Как мог оказаться настолько слабым⁈

Его пронзительные серые глаза вспыхнули из темнеющего воздуха и стояли передо мной. Нигде не могла спрятаться, они преследовали повсюду.

Не сумев справиться с внезапно нахлынувшей ненавистью, я швырнула трость в бледное, призрачное лицо.

— Чтоб ты сдох, сволочь! Мучительно и медленно!

Наверное, это было слишком для меня: вот так орать на соседский забор и бросаться в него всякими предметами. Хорошие девочки никогда так не поступают: не бросаются и не кричат с перекошенным от ненависти лицом «Чтоб ты сдох!»

А я до этого момента оставалась хорошей девочкой.

Соседка, которую Тея звала «жена Аифа», показалась из-за калитки, она выглядела встревоженной.

— Подруга Теи, ты в порядке? — с опаской спросила милая кругленькая женщина.

В её волосах мельтешила крошка сухих листьев, жена Аифа подметала двор.

— Да, извините, — растерянно сказала я, поднимая свою трость. — Хотела…

Ничего не придумывалось. Что я могла хотеть, швыряясь тростью в соседский забор?

— Случайно вырвалось, — закончила совершенно глупо.

Но она удовлетворилась таким ответом, кивнула и скрылась.

Почему-то я сейчас знала, где Дом невесты. Меня направляла и несла забурлившая злость, уверенно и чётко вывела за околицу. А, может, это был кулон, который я сжимала в руке.

Изба словно выпрыгнула из потемневшего леса.

— Мир вашему дому, — зачем-то сказала торжественно и толкнула незапертую дверь.

В темноте и безжизненности комнаты я наугад прошла к столу, в прыгающем пятнышке света от телефона нашарила рукой свечу и спички. Маленький неуверенный в себе огонёк задрожал в пустой и выстуженной избе. Моя тень тут же в такт дрожанию свечного огня радостно запрыгала по стене, заколыхалась в каком-то безумном, известной только ей самой танце.

От обжитости и уютности, поразивших в прошлый визит, не осталось и следа. Словно из избы выманили душу, комната взирала на меня пустотой изо всех своих углов бесстрастно и осуждающе. Я поёжилась, потому что почувствовала свою вину перед неизвестной мне невестой, которая должна была насладиться покоем и нежностью.

И зачем я вообще вытащила этот кулон из ручья? В оправдание решила сделать что-нибудь хорошее для дома. Как минимум, наполнить его теплом.

Около печки всё ещё лежали дрова. Если месяц назад я знать не знала, как к ним подступиться, то сейчас довольно лихо управлялась с кочергой и заслонкой. Старый Дом Теи и Алекса научил меня этому.

Скоро дрова разгорелись, печка принялась умиротворённо потрескивать, а изба наполнилась запахом древесного дымка. Я нашла в углу старую тряпку и протёрла стол. Затем села в кресло-качалку, закуталась в плед, который все так же висел на его спинке.

Злость отпускала, как уходит мигрень после обезболивающей таблетки. Медленно затухала, уступая место блаженному умиротворению. Я достала кулон, решив всё-таки рассмотреть его, прежде чем оставлю хозяину.

Он лежал на ладони: осколок неизвестной мне тайны. Чужой сказки. В отблесках живого огня проявились детали, которых я не заметила при дневном свете, когда вытащила кулон из ручья. Словно тайное послание, написанное симпатическими чернилами.

Небольшую сердцевину — рогатый иероглиф — окружала тонкая, мельтешащая своим изобилием вязь. В скачущем плетении суетились странные существа со звериными головами на человеческих торсах, всполохи огня пронизывали узор стремительными стрелами, в конвульсиях рыданий корчились женские фигуры. Словно длилась и длилась чья-то бесконечная война, отражаясь застывшими фрагментами на этом кулоне.

Странные мотивы для женского украшения. Они подходили, скорее, рукояти меча или оплётке на щите.

Я, конечно, понимала, что невозможно поместить все эти сцены на маленький кулон. Игра воображения, помноженная на таинственные всполохи огня. То, что мне рассказала Ануш, плюс неожиданная ненависть к Владу, и ещё — легенда, связанная с этой избушкой.

И всё-таки… Почему-то стало больно от мысли, что я должна сейчас встать, положить кулон на стол и навсегда уйти из чужой сказки. Чем дальше, тем приятнее было держать его в руках. Он теперь словно светился изнутри, пытаясь согреть мои озябшие ладони. Теплее, теплее…

Его приятное свечение побежало по руке к локтю, охватило плечи. Мягко толкнулось под кожей: от кулона по всему телу расходилось странное волнение. Как в детстве, когда карусели под тобой начинают кружиться всё сильнее и сильнее. Сладкое предчувствие сжало сердце, томное тепло потекло по венам, нежная мелодия тихо закрутилась в голове.

Я понимала: со мной происходит что-то неправильное. Но блаженство успокаивало: что именно так — правильно, именно так — нужно, и по-другому никак быть не может. «В этом состоянии могу пережить все, что угодно», — только и подумала. Сердце накрыла очередная тёплая волна, я застонала от приятной дрожи под кожей, и в этот момент раздался раскат грома.

От бурного натиска даже не творилась, а вылетела дверь.

В дом ворвался Шаэль. Казалось, он впечатался в дверь с разгона, не заметив её на своём пути. Его глаза горели странным огнём, а руки хватались за дверные косяки, словно изо всех сил пытались удержаться на пороге. Он был очень зол и очень взволнован одновременно.

— Ты… — прохрипел он, — ты…

Я почувствовала, что кулон своими тёплыми волнами мягко, но настойчиво толкает меня к Шаэлю. И притяжение — взаимно. Мы оба не хотели этого, но нас несло, несло, несло. Я почувствовала руки на своих плечах: правильно и невыносимо приятно. Шаэль наклонился к моему лицу, кресло качнулось, перевернулось, мы оказались на твёрдом и совсем не чистом полу, но меня это совершенно не смущало. Чувствовала упругость и сочность губ, волосы Шаэля пахли травами и ветром. Мне до боли захотелось вдохнуть его всего, я рванула на нём футболку, ткань треснула, и Шаэль уже сам скинул с себя клочья того, что мгновение назад было какой-то надписью.

Это правильно, это единственное, что может быть правильного в этом мире, — несло нас тёплыми волнами все дальше, и все глубже, и уже первозданный океан смыкал над нами толщи воды, чтобы то ли обнять, то ли спрятать. Волны сносили последний барьер, когда вдруг раздался громкий и тревожный звонок моего мобильника.

Нас с треском отшвырнуло друг от друга.

— Тея? — я схватила спасительный телефон. — Да, все в порядке. Скоро. Нет, я нормально дышу. Ничего не случилось. Ладно, скоро.

Стало невыносимо стыдно. Я, опустив глаза, спешно застёгивала пуговицы на блузке. Тени плясали по стенам. Огарок свечи, уже догорая, прерывисто мерцал, от него вился тёмный, тонкий дымок. Через секунду свеча погасла совсем, погрузив комнату в абсолютную темноту. И тишину. Только треск поленьев в печи слышался в темной комнате, да наше всё ещё прерывистое дыхание.

Я вздрогнула, когда показалось, что из-за печной заслонки уставились укоризненные пламенные глаза. Как будто там притаилась осуждающая саламандра. Сморгнула, и видение, конечно, исчезло. Но оно словно пробудило от прекрасного, но немного стыдного сна.

— Я… Ты… Прости, — почему-то шёпотом произнесла я. — Хотя и не понимаю за что. Это не я. Честное слово, не хотела. У меня и в мыслях не было.

Он всё ещё сидел на полу. Некоторое время молчание сгущалось, наконец, в тишине прозвучало:

— Кулон. Это его сила. Я услышал зов.

— Тебя звал кулон?

— Кулон звал, ты звала… Какая теперь разница?

Мне стало ужасно обидно. Я — звала?

Я, действительно, не смотрела на него как на мужчину. Честно говоря, после того, как из моего мужа вырвалась стая демонов, я вообще не смотрела на мужчин как на мужчин. А о чём-то подобном…

В общем, мне стало одновременно обидно, стыдно и растерянно.

Со стороны, где чуть слышно дышал Шаэль, послышался шорох. Через секунду, я почувствовала, что он осторожно, словно боялся обжечься, взял меня за мокрую руку. Кажется, я размазывала слезы по щекам. Мы почему-то все так же сидели на грязном полу, наверное, стыд придавил нас к земле.

— Лиза, — сказал Шаэль, — я…

Он словно поперхнулся.

— Ты — дикий неотёсанный горец, — обида, как чуть раньше злость, придавила во мне хорошую девочку. Тактичную и деликатную.

— Как ты мог вообще подумать, что я…

— Лиза, — мягко, но уверенно повторил он. — Как бы нам этого ни не хотелось, мы уже никуда не денемся. Наверное.

— В смысле⁈

— В смысле, что кулон сам выбрал тебя. Впервые за столетие он сам выбрал.

— Зачем? Ты в своём уме? Я — замужем. Да, у моего мужа некоторые… неприятности, но…

Я рванула руку из его ладони и отшатнулась.

— Ты уже ушла, — устало вздохнул Шаэль. — Вернее, сбежала.

— Откуда ты знаешь? С чего взял?

— Знаю. И, кстати, я, может, и горец, но не совсем дикий. Вообще-то, у меня вполне цивилизованная специальность. Я — невропатолог.

— Трындец!

Больше я ничего сказать не могла. У меня, наверное, даже отвисла челюсть в тот момент.

— Я оканчиваю медицинский институт.

— А всё это?

У меня не хватало слов:

— Весь этот балаган… Звук охотничьего рога в ночи, избушка на скале, завязанные глаза, кулон… Это всё что за цирк тогда?

Шаэль наконец-то встал и подал мне руку. Я зацепилась за неё, но тут же зашипела, как рассерженная кошка, и гордо уселась в кресло-качалку.

— Кулон действительно мамин. Это правда. И легенда… Да всё — правда. Есть такая легенда, и для мамы было очень важно, чтобы я нашёл невесту и отдал ей кулон. Мои предки из Аштарака, просто когда-то прадеду пришлось уйти из деревни. Домик на скале — это наше своеобразное родовое гнездо. Я не мог не выполнить последнюю волю мамы.

— А почему у тебя был такой странный голос? Почему притворялся, что не можешь по-человечески говорить?

Шаэль качнул моё кресло.

— Да я же объяснил сразу. Шёл пешком, в лесу ночевал, простудился, охрип. С чего ты взяла, что притворялся?

Действительно, он же сказал мне при первой встрече, что у него болит горло. Просто я воспринимала всё в совершенно ином свете. Но это, как говорится, уже мои проблемы.

— А…

Тут мы оба как-то напряглись, потому что, очевидно, подумали об одном и том же.

— Кулон!

Сказали в один голос.

— Он упал, наверное, на пол, когда качалка опрокинулась, — виновато предположила я. — Только, знаешь, я до него больше не дотронусь. Он включает несвойственные мне эмоции. И желания.

Последнюю фразу сказала очень тихо, но, очевидно, Шаэль расслышал. Я чувствовала в темноте, что он как-то совсем не платонически улыбнулся. Но предъявить ему счёт за пошленькую улыбочку не могла за отсутствием доказательств.

Шаэль отошёл к дальней стене, немного повозился у навесной полки и зажёг ещё одну свечу. Стало светлее, и теперь я совсем не могла поднять на него глаз. Почему-то всё ещё было невыносимо стыдно. Или я… Боялась?

Боялась этого непреодолимого движения навстречу совершенно постороннему мне человеку.

Шаэль поднял с пола кулон. Держа за порванную цепочку, показал мне. Я кивнула:

— Нашёлся, ну, и хорошо. Только будь добр, убери его с глаз моих.

Он засунул кулон в карман, и в этот момент вдалеке послышался треск скутера.

— Это явно меня ищут, — махнула я рукой на окно.

Шаэль понял. Он отправился к двери, бросил на ходу:

— Всё равно у нас теперь иного выхода нет.

И вышел.

— Что ты наделала, Лиза? Что же ты наделала…

Кто-то смотрел на меня из темноты. И не просто смотрел. Не отрывал глаз, пытаясь проникнуть в комнату.

— Взгляни сюда, шлюха…

Разве такой голос мог принадлежать человеку? Это рвалась наружу бездонная, всепоглощающая чернота.

— Хорошие девочки так не поступают, не правда ли, Лиза?

Он дышал интонациями, которые я не раз слышала в фильмах ужасов. Там воплощение тьмы всегда так говорит: «Разве так поступают хорошие девочки?». Но это реально страшно!

Дыхание перехватывало. Тело окаменело. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в одеяло, пока тьма просачивалась через окно. Повеяло холодом и нечеловеческим отчаяньем. С каждым звоном стекла, в которое билось тёмное нечто, становилось всё холоднее. Я хотела сказать ему, что хорошие мальчики не издеваются над жёнами и не крадут у них деньги. Хороших мальчиков жёны не боятся до панического ужаса. Но зачем? Он и так это прекрасно знал.

— Не смотришь на меня, Лиза? И почему же, милая? Взгляни в глаза. Неужели ты боишься?

Онемение прошло, меня теперь било крупной дрожью. Я закричала, но не услышала своего голоса. Только раздирала в немом крике рот. Могла лишь дрожать — неподвижно и беспомощно.

— О, да, — тьма казалась довольной. — Ты меня боишься. Мы знаем, что случилось, так ведь? Грязная тайна, о которой хорошие девочки никому не рассказывают. Только ты и я. И… ещё кое-кто.

В голосе, проникающим в моё подсознание тьмой, послышалась неистовая злоба.

Я собрала все силы, чтобы ответить

— Не трогай его. И меня. Оставь нас всех в покое. Сгинь!

— Вот уж нет… Я никогда не оставлю в покое. Ни тебя, ни тех, кто мешает вернуть законную добычу. Разве ты можешь спрятаться от меня?

Голос пропал. За окном никого не было. Сон. Просто ужасный кошмар. Я всё ещё дрожащей рукой вытерла пот со лба. Комната выстудилась, но меня в этом жутком сне так прошибло, что теперь и лицо, и подушка, и ладони оказались влажными.

Темнота и холод врывались через отворившееся окно. Наверное, я вечером не защёлкнула до конца шпингалет, и оно распахнулось от ветра. Вместе с ним влетали очень даже реальные вопли.

Плакал ребёнок, тут же кто-то ворчал «ур-ур-ур», следом темнота и сонная истома пронизывалась пронзительным «и-у-у!!!». Я поворочалась ещё несколько минут, надеясь, что либо ситуация разрешится сама собой, либо встанет Тея: кому-то сильно достанется и наступят тишина и порядок. Но вопли то набирали обороты и децибелы, то приглушали басы, переходя в ультразвук, но не прекращались.

Я прислушалась к дыханию Дома. Странно, что он разбудил и заставил идти разбираться меня, а не Тею. Сунула ноги в выстуженные за ночь меховые тапочки и глянула на часы. Полпятого утра.

По китайскому гороскопу это час Тигра. Логично. Два недотигра вопят под окнами. Я имею в виду, конечно же, Джаз и Армстронга, а третьим, конечно, окажется Рыжий. Соседский котяра, который с переменным успехом претендует на часть территории, доставшейся по жилищному праву Джаз и Арму.

Но я ошиблась. Третьим был не Рыжий.

Серая, распластанная по земле тень метнулась за угол дома, как только я показалась на ещё заваленном спросонья горизонте. Специально неудачно бросила вслед беглецу щепку, подобранную тут же с земли. Из-за приоткрытого окна торчали четыре уха. Джаз и Арм с подоконника, почувствовав подкрепление, воспряли духом и принялись орать с новой силой.

Я укоризненно покачала головой, запихнула кошек в дом и закрыла окно с внешней стороны. Воцарилась блаженная тишина.

«А почему кошки не вышли из дома, а прогоняли незнакомца из окна? Почему они его боялись?», — подумала, опять засыпая.

За завтраком, когда я рассказала ночную историю, Тея тут же выдвинула свою версию:

— Это, наверное, енот. Он иногда приходит в наш сад, чтобы обобрать черешню. Алекс пытался охотиться на него, но этот мерзавец очень хитрый. И мы вот уже не первый год остаёмся без ягод.

— Черешня же спеет летом?

— Ну, может, он что-нибудь забыл здесь летом, а теперь вспомнил и вернулся, — засмеялась Тея.

— В час Тигра… — задумчиво произнесла я.

— Что⁈

— Время между тремя часами ночи и пяти утра называется часом Тигра.

— Ух ты! А ведь точно. Ну, такой вот тигровый енот хулиганит у нас в саду.

Тея шикнула на Джаз, которая, как всегда утром, болталась у неё под ногами, в справедливом ожидании еды:

— Идите мышей ловите, кошки! Ешьте то, что добыли, дармоеды! Тоже мне, тигры. Енота прогнать не можете.

Впрочем, Тея тут же насыпала им кошачьего корма. Она всегда так делает: сначала попрекает кошек куском хлеба, а потом всё равно кормит. Но мышей они ловят. Не от голода, а от врождённого охотничьего азарта.

Утро выдалось туманным, мелко моросящим дождём. Из окна тянуло сыростью, и я ощутила, как горы накрыла влажная взвесь из мельчайших капель, рассыпанных в тумане.

Тея вдруг спросила:

— С тобой произошло что-то хорошее?

Я удивилась, но ответить не успела, потому что Алекс закричал из коридора:

— Где мой зимний дождевик?

Мы все побежали искать его зимний дождевик, и забыли и о еноте, и о том, что случилось со мной хорошего. Когда дождевик обнаружился в коробке с тёплыми вещами, Алекс умчался на своём скутере, и суматоха улеглась, я спросила Тею:

— Ты почему вчера так поздно вернулась?

— Осталась Татьяне Романовне помочь, — ответила она, прочерчивая стрелку на правом веке.

Неужели я тоже так старательно высовываю кончик языка, когда наношу макияж?

— Что-то случилось? — меня все ещё не оставляла мысль: с музейщицой обязано произойти нечто детективное. Какое-то предчувствие, ни на чём не основанное.

— Мальчишки расписали краской стены музея. И представь: на латыни! Интеллектуальные хулиганы, — засмеялась Тея и, оставив в покое свой глаз, полезла в сумочку. — Мы с ней до ночи надписи оттирали. Сейчас покажу тебе. Порадуешься.

Подруга протянула телефон, запечатлевший уже знакомое мне небольшое здание местного музея. Всё расписанное стилизованным ярким граффити. Не рисунки, только надписи: «Angele mi, duce te, es ante me, et ego post te», «In hac spe vivo!», «Debellare superbos», «Est quaedam flere voluptas»…

— И что это значит? Эти надписи?

Тея пожала плечами:

— Я поняла только самую длинную, кажется, слова из молитвы. Что-то вроде: «Ангел мой, будь со мной, ты впереди, иду за тобой». Думаю, другие в том же духе.

— Ти, с чего бы мальчишкам писать граффити на латыни?

— Да кто их знает? Может, какая секта сатанистов? В подростковой субкультуре чего только не встречается. Не бери в голову, я хотела тебя повеселить, а вовсе не расстроить. Тем более мы хоть и намучались, но все уже смыли. Хочешь, из телефона удалю? Получится, что ничего и не было.

— Лучше перешли мне, — попросила я.

— Хорошо. Оп! Сделано.

Тея, торопливо чмокнув меня в щеку, убежала по каким-то своим делам, я осталась одна и полезла в поисковик переводить значение фраз.

«Подавляй гордыню непокорных», «В слезах есть наслаждение» и прочая нелепица в том же духе.

Какая-то подростковая глупость…

Теперь ничто не мешало мне устроиться у печки с ноутбуком. Я подумывала о том, что неплохо бы сочинить сказку про Деву Гнева, но никак не могла взяться за неё. А старая история про капризную принцессу Иголочку отодвинулась куда-то на периферию сознания, поблекла, выцвела, стала неинтересной.

Поэтому я открыла пасьянс «Косынку» и увлечённо заклацала по картам. «Косынка» не использовалась уже сто пятьсот лет, и забытый пасьянс показался мне невероятно увлекательным.

Словно толчок в затылок. И следом за взглядом, ударившим в спину, уже знакомый, сдерживаемый в горле голос:

— Это я. Не бойся.

Я медленно повернулась. Он стоял на пороге — в тёплой клетчатой рубахе, старой дублёной жилетке мехом наружу, просторных джинсах и серых, сильно замазанных землёй кроссовках. В руках он держал целый сноп каких-то странных, чуть поникших запоздалых цветов. Увидев, что я пристально уставилась на изрядно подвядший букет, Шаэль улыбнулся:

— Это тебе, — и протянул цветы.

Машинально взяла букет и молча пошла искать банку, достойную принять этот прощальный осенний подарок. Во мне боролись смятение, радость и стыд, я не могла вымолвить ни слова. А вот Шаэль был сегодня на удивление разговорчив.

— Лиза, мы не можем делать вид, будто ничего не случилось.

На самом деле, мне очень хотелось делать именно такой вид — будто ничего не случилось, но понимала: это невозможно. Ты можешь лгать сама себе, но, если в деле замешан кто-то второй, или третий, или пятый, очевидное придётся признать рано или поздно.

— Чаю? — наконец-то спросила я, поперхнулась этим коротким словом и закашлялась.

Шаэль кивнул, по-хозяйски подошёл к столу, взял чистую чашку и налил в неё горячий настой. В комнате шумно запахло мятой. Он сел на один из оранжевых диванов и блаженно зажмурился.

— Тепло.

— А как у тебя там, в горах? — начало светской беседе положено.

— Печка старая. Больше дымит, чем греет, — пожаловался Шаэль. — А Дом Невесты для любви, а не пережидания холодов.

У него был вид человека, который долго мерз и наконец-то начал отогреваться.

— А как деревенские собаки?

— А что с ними станется? — пожал плечами Шаэль.

— Шакалы не беспокоят? — я оттягивала момент, понимая, что о произошедшем всё равно придётся говорить.

Не ради же чашки чая он пришёл в Старый Дом. Ко мне.

— Тю-ю-ю…

Шаэль вдруг хвастливо, совсем по-мальчишески присвистнул и достал из-за пазухи небольшой охотничий рог.

— Почему я должен бояться? У меня есть…

— Что это за дудка? — фальшиво заинтересовалась я.

— Наследство! Как ты думаешь, я пробираюсь по горам, оставаясь цел и невредим? Это голос силы. Шакалы приходят в ужас от этих звуков. И не только шакалы… Но, Лиза…

Он спрятал обратно свою «грозу шакалов».

— Вообще-то о том…

Я перебила, беря разговор в свои руки.

— Ты же понимаешь, что мы стали просто жертвами обстоятельств? Нужно выйти из этой ситуации и никогда её больше не вспоминать.

Он понял, что имею в виду. Меня вдруг словно отшвырнуло в сторону от гневного взгляда. Шаэль больше не улыбался.

— Может, ты для разнообразия хочешь узнать, что я об этом думаю? — отставив чашку, со злым и в то же время весёлым напором проговорил он.

Я удивилась:

— И что ты думаешь?

Он встал, прошёлся по комнате туда-сюда, скрипя половицами, наконец-то остановился и, чеканя каждое слово, произнёс:

— Я разбираюсь с твоим мужем. Ты разводишься. Мы уезжаем туда, где нас никто не найдёт. И, Лиза, — он все-таки подошёл ко мне и посмотрел прямо в глаза. — Я беру ответственность на себя.

А вот и добрый волшебник пожаловал! Всё, как в моих сказках. Принц. И белый конь, очевидно, где-то недалеко припрятан.

Спохватившись, я закрыла рот.

— И ты в самом деле думаешь, что я уеду непонятно куда с незнакомым мне человеком?

Он серьёзно кивнул.

— Да.

Почему-то он нисколько не сомневался, что так и сделаю. А я промолчала. Именно в этот момент вдруг возникло напряжённое ощущение перекрёстка судьбы. Направо, налево, прямо. Голову потеряешь, коня, и… Что там ещё предлагалось на выбор в качестве потери?

Мне не хотелось терять ничего. Вообще ничего. Поэтому я стояла перед распределительным камнем и только давилась противным нервным смехом, который разобрал совсем некстати.

— Ты меня абсолютно не знаешь, — слова с трудом проталкивались сквозь истеричные смешки. — Я тебя абсолютно не знаю. Глупая легенда.

Он на удивление терпеливо слушал. Мне удалось немного успокоиться.

— Давай, ты со своим кулоном пойдёшь в одну сторону, а я со своей запутанной жизнью — в другую? И всем будет счастье.

Мне вдруг стало немного грустно. Мимо уплывала чудесная сказка. Чудесная, но чужая.

— Счастье будет, — всё ещё упрямился Шаэль, — когда вернётся правильный порядок вещей. Мужчина решает, женщина ни о чем не беспокоится.

— Ты опоздал, — сказала я ему, вздохнув. — Мне уже было больно, когда я имела наивность довериться мужчине. А тебе в жёны нужна девочка, которая ещё ходит в детский сад.

— А ты думаешь, этот выбор моей воли или желания? — оскорбительная ухмылка.

Но я сдержалась.

— В общем, я очень занята, — просто решила закончить разговор. — У меня много работы.

— Ага, «Косынка» требует полной самоотдачи…

Чёрт, я не закрыла пасьянс, и сейчас монитор предательски сиял почти проигранной партией.

Шаэль взял мышку и парой кликов закрыл незамеченные мной ходы. Карты на экране посыпались победным фейерверком.

— Ты должна быть внимательней, Лиза.

Он развернулся, и, как всегда, резко и неожиданно вышел.

— Не скучала? — Тея сняла серебристый дождевик и стряхнула с него капли. — На улице моросит и моросит. Это, наверное, ещё на месяц. Печка не остыла?

Она провела ладонью над разогревшейся печкой:

— Кайф! Лиз, да что с тобой?

Я уставилась на подругу, как на приведение, потому как не могла понять: вот только что это был Шаэль, а вот — хоп — и на его месте уже Тея.

— Ты никого сейчас не встретила?

— О, точно, откуда ты знаешь? Ануш. Да, она просила зайти. Что-то у неё есть для тебя. Я приглашала её к нам, но она торопилась. А так на наших пустых улицах стало ещё пустыннее. Аштарак впадает в зимнюю спячку. Это кажется немного грустным, но на самом деле тоже довольно неплохо. Люди ходят друг к другу в гости, коротают вечера в тёплых компаниях. Знаешь, удивительно, но в Аштараке варят изумительный глинтвейн на сухом красном вине. Для местной кухни это необычный напиток, но именно здесь сохранились старинные фамильные рецепты. Такого вкусного глинтвейна я никогда и нигде не пила. Мне кажется…

Она хитро улыбнулась:

— Мне кажется, что тебе понравится. Там, кроме традиционных корицы, гвоздики, лимона и кориандра, есть какой-то ещё ингредиент. Мне так и не открыли, что это такое, но вкус придаёт…

Тея подняла глаза к уже чуть закопчённому от печки потолку и поцокала языком.

— В общем, готовься: скоро выпадет снег.

— Снег⁈ Здесь⁈ — удивилась я.

— Да, представь себе. Ненадолго, недели на две, но мы будем отрезаны от всего цивилизованного мира. Поэтому начинается время запасов. Алекс привезёт, наверное, целый мешок всего, что нам может понадобиться. В том числе свечи, кстати. Иногда от налипшего снега рвутся провода. А ремонтники в такую погоду не добираются сюда.

— И интернет? — жалобно пискнула я.

— Будем пить глинтвейн, рассказывать страшные истории и читать бумажные книги. О, ещё вспомнила! У нас в кладовке с прошлой зимы завалялась гитара. Как-то было не до неё. Так что готовься к старинной салонной жизни, подруга. Если что-нибудь особенное нужно, можешь спуститься вниз, пока автобусы ещё ходят.

— Да, вроде ничего… — пожала я плечами. — А как же работа Алекса?

— Он будет эти две недели жить у друга внизу. Ох, и наустраиваем мы девичников за это время! — Тея, несмотря на предстоящую разлуку с мужем, явно наслаждалась грядущими событиями. — Точно! Скажу ему… Ай, нет! Я сама смотаюсь сегодня в город. Нужно набрать масок для лица, красный лак заканчивается, и ещё…

Она глянула на меня:

— И ещё нам понадобится маска для волос. Лиз, ты какая-то бледная. И волосы у тебя тусклые. Ты выглядишь несравненно лучше, чем когда только что приехала, но будем делать из тебя прежнюю красотку. «Довладовскую».

В этот момент мне ужасно захотелось, чтобы выпал снег и отрезал меня от всего мира. Такой, через который не сможет пробиться ни один демон. А я буду без всякого страха бесконечными томными вечерами пить горячий глинтвейн под гитару, читать ужастики под тёплым пледом и знать, что никто, абсолютно никто не потревожит этот полусон наяву. Мне захотелось стать красоткой, прямо вот «послевладовской» красоткой, никому не принадлежащей, сонно и нежно утопающей в мягком снежном покрывале, накрывшем все пространство вокруг меня на много километров.

Только вот… Как в горах перезимует эти две недели Шаэль?

— Тея, — вдруг спросила я подругу, — тебе не страшно?

Она поняла и сразу же отрицательно замотала головой:

— Не выдумывай, рыба моя! Твой муж никакой не Люцифер, а ты — не бедная овечка на заклание. Договорились? Вот и славно. И да, не забудь заглянуть к Ануш. Какие у вас там с ней секретные дела?

Я ничего не ответила, собралась и вышла из дома. В туманной взвеси, которая всё никак не хотела испаряться, сразу же промокла и продрогла до нитки. Выданный мне Теей дождевик, хоть и укутывал от макушки до пят, полностью не спасал.

Когда я доплелась до дома Ануш, степень моей вымоченности зашкаливала все возможные нормы. Жалобно выкрикнув несколько раз «Привет» перед калиткой, спустилась уже мимо пустых горшков под навес. Прошла летнюю веранду, непривычно тихую и поникшую, и остановилась.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Голос у Ануш был какой-то чересчур грозный, и я даже на секунду замешкалась, подумав, что ещё не очень поздно повернуть обратно. Но она тут же крикнула:

— Заходи, заходи, знаю, что ты пришла…

Я толкнула дверь…

— И чего вы с моим племянником натворили, изверги⁈ — Ануш громоподобной скалой выросла прямо передо мной.

Её невысокая фигура словно увеличилась от гнева, распиравшего изнутри.

В руках она держала оборванную цепочку с древним кулоном, а за спиной…

Это было ещё невероятнее, чем две огненные саламандры, вившиеся вокруг её ног. Я протёрла глаза.

За спиной Ануш в плетёном белом кресле, заложив ногу на ногу, сидел Шаэль.

Я не была богата, но у меня имелась солидная заначка.

Так думала до момента, когда золотоволосая девушка с фирменным бейджиком на обтянутой белой блузкой груди, растерянно подняла на меня глаза.

— Но… На вашем счёте нет такой суммы.

— Не может быть!

Она точно ошибалась. Телефон, на который приходили оповещения из банка, всё ещё оставался у Генриха, но недавно я купила новый. По карте, без всяких проблем. Телефон я прятала, номер знал только Олег, а деньги хотела снять наличными. Так всегда в романах делают те, кто собирается бежать. Чтобы не отследили передвижение.

Банкомат, немного поурчав, отказал. Я удивилась, подошла к другому, но тот тоже не желал выдавать деньги. Значит, дело не в автомате, это со счётом происходит какая-то ерунда. Такого со мной никогда не случалось, и уже у банкомата стало как-то нехорошо. Впрочем, скорее всего, машина не может выдать сразу столько наличных. Я зашла в здание.

Девушка посмотрела на меня сначала извиняющимся взглядом, потом куда-то позвонила, поклацала по клавиатуре, и в её глазах появилось удивление. А затем — непонятный страх. Даже ужас.

— Простите, но… Ваш родственник неделю назад предъявил нотариально заверенные документы. Справку о смерти, и те, по которым он вступает в права наследования.

— Какой родственник? — спросила я тупо.

Смысл ситуации ещё не полностью дошёл до моего рассудка.

— В документах значится, как ваш муж. Он снял все деньги с этого счёта.

Про мужа я ещё не поняла.

— Но я только что купила…

Смысл происходящего доходил до меня ледяной изморозью, начиная с ног.

— На этот счёт поступила недавно небольшая сумма. У вас же подключены СМС-уведомления, разве нет?

— Потеряла телефон, — быстро сказала я. — Посмотрите, пожалуйста, какие это деньги?

Она прочитала с экрана:

— Гонорар за «Принцесса Иголочка едет на бал».

Странно, но в тот момент я первым делом обрадовалась. Какое-то издание напечатало одну из моих сказок и даже выплатило гонорар. Это ли не успех⁈

— Здесь ещё осталось немного, — девушка растерялась. — Счёт он не закрыл.

Она сочувствовала, но явно не собиралась вмешиваться. Не хотела скандала. Документы были в порядке, к ней какие претензии? Нотариально заверенные справки не могут врать. А если вдруг на секунду допустить такую возможность, то разбираться с подделкой должны другие органы. Они же и должны выяснить: кто живой, а кто уже… того. Служащая сказала: «Справка о смерти». Понятно же сразу, чья смерть имелась в виду. Моя, конечно.

Но эта самая досадная «возможность» в моём лице сидела сейчас перед служащей банка. Хотя не должна.

— Я помню его, — неожиданно сказала блондинка с бейджиком. — Очень приятный человек. И документы все были в порядке. Вы…

Если она хотела как-то подбодрить меня, то у неё это не получилось. Навряд ли ограбленного утешит модельная внешность грабителя.

— Сколько там?

Девушка назвала сумму, которой мне не хватит и на неделю, если путешествовать по отелям, как я и намеревалась. Детального плана не разработала, просто хотела посмотреть несколько небольших городков, в которых ни он, ни я никогда не были. Выбрать, какой понравится. Где можно устроиться в привычное небольшое издательство. Купить маленькую квартирку…

Я всё ещё не могла поверить, что он меня обокрал. Хотя почему-то наличию у Влада справки о моей смерти не удивилась. Если у Олега есть какие-то знакомые в ЗАГСе, то почему бы Владу их не иметь? У всех есть какие-то знакомые.

Это сказал маленький загнанный зверёк, который несколько месяцев назад поселился во мне. Он говорил, что спать нужно одетой, заставил собрать сумку с вещами первой необходимости и спрятать её у Олега в «Букинисте». Скрывал паспорт и пластиковую карту под подушкой, когда ложилась спать. Зверёк не доверял моему мужу, всё время держал меня в напряжённой готовности ожидания боли.

Но такого поворота не мог предугадать даже всё время напряжённый зверёк.

— А вы случайно не помните, какие у него были глаза? — зачем-то спросила я девушку, уже приподнимаясь со стула.

— Да, — неожиданно она кивнула. — Очень заметные. Пронзительно синие. Сам светлый шатен, а глаза — синие-синие.

Её взгляд потеплел. Кажется, девушке очень понравился Влад.

Мои деньги забрала жадная Берта. Пока не появился Генрих, она ограничивалась словами. Теперь же осмелела и начала действовать.

Я вышла из банка и опустилась на ступени. Никогда не думала, что фраза «не держат ноги» не просто фигура речи. Ноги не держали. Проходили люди, гудели машины, пахло жареными пирожками из пекарни напротив. Мир продолжал своё движение, но без меня. Я словно смотрела на происходящее сквозь толстое прозрачное стекло, но не могла влиться в этот жизнеутверждающий ритм. Во мне всё застыло. Скрутилось настоящей бедой.

У меня не было родных, работы, своей жилплощади и друзей, к которым я бы могла обратиться в этом городе. Теперь исчезла последняя надежда, дававшая мне свободу. Я оказалась целиком во власти Влада. Вернее, его демонов.

Сначала Влад улыбался. Как-то подозрительно лучисто, чрезмерно искренне. Он был очень доволен в тот момент, когда я на ватных ногах перетащилась через порог дома. У Влада явно случилось что-то хорошее.

— Милая, о чём ты вообще?

— Ты меня обокрал, — даже не спрашивала, просто поставила перед фактом. — И похоронил. Вернее, сначала похоронил, а затем — обокрал.

Я сказала это спокойно, всё ещё надеясь, что это какое-то недоразумение. Хотя как может быть недоразумением справка о твоей смерти?

Глаза его сегодня отливали зелёным. Я не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, Алик казался самым человечным из этой троицы (если вообще можно сказать «человечный» про демона), а с другой, говорить с инфантилом о деньгах бесполезно.

— Ну почему обокрал-то сразу? — тут же обиделся он. — Я же для нас это всё… А не говорил, потому что сюрприз готовил. Лизка, я фирму свою открываю! Хотел сюрприз, когда всё готово будет, а ты… Эх, ты!

Алик не понимал. Вот честное слово, вообще не понимал «ачётакого».

— Ты подделал справку о моей смерти и забрал все деньги без моего ведома. Влад, ты же не маленький, это уголовка! Я уже даже не говорю о моральной стороне, это и по закону — преступление! Даже такой лох в юриспруденции, как я, понимает, насколько это серьёзно.

— Лиза! — Алик начал выходить из себя. — Какая уголовка? Мы же одна семья! Я же для нас! Для тебя!

— Блин! — я почти кричала, хотя прекрасно знала, что, если выведу его из себя, появятся Берта с Генрихом. С ними разговор примет совсем другой оборот. Или они вообще не станут меня слушать. Но сейчас так взвинтилась, что не думала ни о чём.

— Блин! Если всё так прекрасно, почему ты ничего не сказал мне? Почему всё устроил тайком⁈

— Да я же просил, а ты не дала! — заорал в ответ Алик. — Всё равно спустишь на какую-нибудь хню! А я серьёзное дело замутил, ты бы не поняла, дура, о чём с тобой говорить? Поймёшь только, когда всё раскрутится. С тобой только так и можно, иначе никак нельзя!

— Влад, — сказала я, устало прикрыв глаза. — Отдай мне деньги.

— Выкуси! — перед моим лицом появилась уже знакомая фига.

Та самая, которую я впервые увидела по дороге из Лашкино. Там, где нас опасно крутануло на шоссе.

— Нет денег у меня, нет! — торжествующе выкрикнул он. — Уже здание арендовал, оборудование купил, бумаги оформил. Знаешь, сколько этих неудачников мне на собеседовании в рот с обожанием заглядывают⁈

Глаза Алика чернели, и мне бы понять это сразу, но обида и гнев, которые выжигали меня изнутри, застили взгляд.

— Мне придётся подать заявле…

Я не договорила. Голова дёрнулась и кровь прилила к лицу. Он… Он всё-таки меня ударил? В затылке забилось молотом: «Теперь точно… Теперь точно».

Теперь точно всё кончено.

Тронула горящую от удара щеку, не сводя с него взгляда. Чернота — жуткая, нечеловеческая — заливала хищный прищур. В глазах Влада почти не осталось белка, только густая тьма, в которой разгорался огонь преисподней.

— На любимого мужа — заявление? — процедил он сквозь зубы.

Я вдруг поняла, что черты его лица изменились. Он становился другим весь последний год, но постепенно, так, что я и не замечала. И сейчас это был ещё узнаваемый Влад, но волосы его поредели и истончились, кожа на лице обвисла в самых странных местах — например, почему-то поплыли виски, а скулы — наоборот, заострились, хищно выпячивая подбородок.

Всё это вдруг бросилось в глаза, и я охнула, когда он резко ударил меня в живот. Я согнулась, мучительно пытаясь вздохнуть, а Генрих схватил за волосы и потянул вниз.

Я упала, по пути зацепив с пррикроватной тумбы две тысячные купюры, отложенные накануне на хозяйство. Генрих швырнул меня на пол и со злостью принялся засовывать купюры в мой рот. Я крепко сжимала зубы, сопротивляясь. Острый бумажный край прорезал мне уголок рта. Деньги, хоть и смятые, оказывается, могут сделать очень больно.

— Жри!

Я уже не понимала, кто из них кричал, голоса демонов слились в гулкий хор, отдающийся пронзительным эхом в затылке.

— Денег ты просила⁈

Голова стукнула о половицу от удара.

— Жри от пуза, сволочь!

Кулак со смятой бумажкой надавил на зубы.

— Не будешь больше себе искать кого-нибудь, кто накормить тебя ими досыта.

Цепкие пальцы тянули за волосы.

— Жри от горла! Или у тебя есть уже тот, кто обеспечит? Как его зовут? Как его зовут, шлюха⁈ Продажная дрянь!

Колено упёрлось в живот:

— Зачем тебе деньги? Зачем? Он вовсе не так богат, как тебе бы хотелось? Любовнику твоему нужны деньги?

«Теперь точно… Теперь точно…», — монотонно билось в голове, и только эта монотонность не позволила сойти с ума.

Обрывок фраз крутился и крутился, унося меня в какое-то странное состояние, так, наверное, действует на пациентов блестящий шарик на сеансе гипноза.

Сквозь тупое «Теперь точно…» прорвался рингтон звонка. Генрих не услышал его сначала, поглощённый хрустом купюр, которые не желали лезть в мой плотно сжатый рот. Но, кажется, Алик, счастливый тем, что открывает своё дело, потянул Генриха к телефону.

Он отпустил меня и, глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы успокоить дыхание, взял мобильный, который вывалился из кармана его джинсов.

— Да, — сказал он коротко, но Алик в нём прорывался торжествующей снисходительностью, — это я. Да. Сейчас буду.

Генрих медленно поднялся, стряхивая невидимые крошки с расхриставшейся во время нашей борьбы рубашки. Поднял купюры, расправил и аккуратно положил в карман.

— Меня ждут соискатели, — сказал он деловито, словно не валял меня по полу. — Буду поздно.

Оставалось только чмокнуть в носик на пороге. Как положено нежному мужу перед уходом на работу.

— Отдай мои деньги, Влад, — прошипела я ему в спину, выплёвывая слова сквозь разбитую губу.

Хлопнула дверь. Я лежала на полу, не в силах подняться. Дышать было тяжело, лицо заливало тёплым — кровь шла то ли из опухающей прямо сейчас губы, то ли из носа.

Оно случилось. Он не переступал раньше черту. Издевался, да, мог сгоряча толкнуть, но вот так, осознанно никогда не поднимал на меня руку. Теперь его демоны совсем осмелели. Расправили крылья.

Я повернулась набок и застонала. И от душевной боли, и от физической.

И в этот момент увидела её. Старую серую тетрадку. Она выпала из прикроватной тумбочки. Стенка, которую кто-то из нас задел в пылу сражения, треснула и отошла, обнажив щель. Она оказалась двойной, и между перегородками кто-то скрыл эту тетрадку.

Зачем? Я потянулась к свёрнутому в несколько раз листку, выпавшему из неё. Это оказался газетный разворот. Моя сказка, самая первая, которую напечатали когда-то давно в местной газете. Там же было и блеклое от времени фото. Совсем юной меня. Кажется, первый курс, самое начало. Когда до нашей случайной встречи оставалось ещё несколько лет. Или… Не случайной?

Я открыла тетрадку.

Может, это не самое подходящее время, чтобы узнать, какие тайны Влад прятал в прикроватной тумбе. А может, и самое подходящее. Не раньше, не позже. Всё приходит вовремя.

Что чувствует одержимый, когда в него вселяются демоны?

'…Мне всегда казалось, что любое событие можно обратить себе на пользу, даже самые безвыходные ситуации. И у меня же это получалось! Но только не сейчас. Осталась ли во мне жизнь? Только подобие. Исчезли краски, запахи, ощущения. Абсолютно все события, попадая в меня, становятся одним единственным липким комком грязного пластилина.

С тех пор, как эти твари выпили мою удачу, я чаще всего молчу, хотя Элик все время пытается разговорить меня. Он чувствует себя предателем и думает, что я злюсь. Только это не совсем так. Часть меня, как и прежде, считает его своим лучшим другом, часть — презирает за предательство, а ещё что-то во мне получает удовольствие от его мучений. Когда Элик начинает оправдываться, становится легче. Мне явно нравится, когда он такой подавленный, и в меня из него, словно песок в настольных часах пересыпается ощущение жизни.

Я хожу на занятия, не пропустил с тех пор ни одной лекции, что само по себе уже странно. Ловлю себя на том, что словно принюхиваюсь к окружающим людям, меня тянет ощущение страха, горя или неуверенности, которое исходит от них. Иногда кажется, что у меня появились какие-то сверхспособности. Явно после той ужасной ночи. В больнице мне было не того, но когда я вышел из неё, то понял сразу — мой мир стал другим.

А вчера меня окончательно прорвало. Кричал на Элика, и словно несло на волне этих криков, не мог остановиться, и снова и снова возвращался к тому тёмному переулку и одному из гопников — с лихорадочно блестящими глазами и зловонным запахом изо рта. Тому, которому нужны были не наши деньги и мобильники, а другое, то, что я никогда не отдал бы добровольно.

Я ни на секунду не могу забыть, как Элик, мой самый лучший и единственный друг, трусливо выворачивал карманы и, сверкая белыми подошвами своих кроссовок, метнулся прочь от этого места, где моё лицо и внутренности превращали в фарш. И собирались превратить в фарш душу, стягивая с меня джинсы.

— Этот годится только для еды, — произнёс вслед Элику каким-то утробным голосом один из этой своры, и я явно услышал каждое слово, и они впечатались в сознание, кажется, навечно.

Я вспоминал всё это и орал на Элика, который съёжился в углу нашей общежитской комнаты, потускнел, а мне стало невероятно радостно. Опять увидел мир в красках, сердце моё выстукивало победный марш, качало кровь по венам, и я ощущал это бурление и движение крови.

Это единственное, что меня заставляет чувствовать себя живым. Впрочем, есть ещё кое-что, дающее мне успокоение. Это воспоминание о том, как нож входил в живот зловонного гопника, его же собственный нож. Не знаю, выжил ли он, но мне очень хочется думать, что эта тварь сдохла. И я.…'

'… сказала мама. Мне очень жалко её, но я уже ничего не могу сделать. И ещё я очень зол на Элика, который сообщил ей о том, что случилось. Зачем он это сделал именно сейчас, когда все позади? Я уже в порядке, рука срослась, головные боли почти прекратились. Зачем этому идиоту понадобилось вызывать сюда мою маму, спустя несколько месяцев после той драки? Она остановилась в гостинице, но каждый день таскается к нам в общагу, и прёт на себе какие-то банки, склянки, коробки с едой. Словно успокаивает своё чувство ответственности за сына, напихав в него жратвы до отвращения. Меня это злит, вся фальшь и неправда ситуации. Может, поэтому я начинаю ломаться и капризничать, как прыщавый подросток в пубертатный период? Вчера я кинул в неё куском пиццы, и, с одной стороны, сам испугался тому, что сделал, а с другой, видя, как она побледнела и расстроилась, опять ощутил это живое бурление крови.

— Я не люблю пиццу с грибами, — закричало что-то чужеродное во мне, и оно же преисполнилось ликования, — идите в задницу со своей пиццей!

Элик с мамой переглянулись и почему-то оба промолчали. Ни увещеваний вести себя прилично, ни нудных нотаций. И это очень странно…'

«После поездки в Лашкино мне приснился кто-то по имени Генрих. Но я никакого Генриха не знаю. И никогда не встречал раньше. Во сне я не видел лица, но этот Генрих сказал, что теперь он мой самый лучший друг. После того, как „выручил“ в том тёмном закоулке, когда ни одна живая тварь не пришла мне на помощь. „Теперь ты понял, кто твой лучший друг?“, — спросил он меня. „Теперь вместе мы горы свернём“, — так сказал. Мы сидели с этим Генрихом без лица на голом холме, и вокруг расстилалась пустота. Мне стало страшно и очень одиноко, но Генрих заверил, что я скоро привыкну и буду получать удовольствие от этого состояния. Я спросил его про Элика, Генрих захохотал и сказал, что Элик нам пригодится. „Этот А-а-алик“, — пренебрежительно протянул он. — „Трусливая сволочь“. Что-то во мне хотело послать этого безликого куда подальше. Я сказал ему, что хочу вернуться к своей прежней жизни, но Генрих ответил, что это невозможно. Так как я убил того вонючего парня, и после убийства прежней жизни не бывает. Почему так вышло? Такой вот переплёт: в случившемся никто не виноват и ни у кого не оставалось выбора. Либо тот поддонок меня, либо я его. А если не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, я должен слушаться Генриха. Потому что он…»

'— Зачем ты записываешь всю эту шнягу? — раздалось у меня в голове, когда я открыл тетрадь. — Да ещё и вручную, на бумаге? Ты же не дряхлый пердун, чтобы кропать свои старческие мемуары?

Генрих злится, когда я пишу от руки на бумаге, и это даёт мне надежду, что он не может прочитать рукописный текст. Кажется, он безграмотный. СМС-ки и вообще все электронные сообщения как-то поглощает из воздуха, а вот рукописи — не умеет. Поэтому я записываю всё, что происходит, именно так — по старинке.

Эти записи мне нужны для того, чтобы дать мыслям хоть какое-то подобие порядка. А я так быстро устаю и забываю. Всё забываю, голова стала дырявая. Мне необходим порядок, потому что после больницы я очень отстал, и теперь моя участь — куча хвостовок и пересдач в каникулы. Диплом. Впереди — диплом, осталось совсем чуть-чуть, и я должен все-таки дотянуть до него. Мама говорит, что нужно отдохнуть, но я знаю, что тогда эти голоса примутся за меня с утроенной силой. Я не смогу отдохнуть даже на необитаемом острове, голоса будут со мной. Они мешают, невероятно мешают мне. Но, кажется, я нашёл хоть какой-то выход. Алкоголь. Он помогает мне отключиться'

'…они спорили сегодня всю ночь, разрывая мою голову на множество частей. Мне казалось, что у меня не осталось уже ни одной моей мысли, они вытесняли даже малейший проблеск сознания своими визгами, стенаниями и криками. Они словно сцепились в драке в один комок, не давали мне ни минуты покоя, устанавливая очерёдность владения моим телом. Ощущение проститутки под клиентом было настолько невыносимым, что я отправился в ночной ларёк, купил бутылку водки и выпил её прямо там, на тротуаре. Водка оказалась палёная, потому что очнулся я только утром на своей кровати, и мне было очень плохо, но зато я больше не слышал этих ужасных голосов. На кровати передо мной сидела мама, Элика в комнате не было.

— Владик, — мама, кажется, плакала, — ведь ты же был таким чудесным мальчиком. Что эти ублюдки с тобой сделали?

Я посмотрел в мамины заплаканные глаза, и меня вытошнило прямо на пол…'

«… сегодня Генрих хохотал и, кривляясь, показывал, какое лицо было у Элика, когда его увозили в дурку. Мне хотелось выть — и от понимания того, что это я так поступил со своим единственным другом, и от бессилия. „Он — уже переваренный продукт“, — закончил ржать Генрих. — „Ищи другой, иначе мы долго не протянем“. Я бы хотел „долго не протянуть“, но эта тварь не даст мне спокойствия даже на том свете. Так он сказал, и я ему верю. Я вообще ему во всём верю, хотя ненавижу до спазмов…»

«… она визжит так противно, что мне хочется заткнуть её подушкой, лишь бы не слышать этих визгов. Она орёт о каких-то шлюхах, с которыми меня видели то там, то тут, но я не знаю никаких шлюх. Либо у неё патологическая ревность, либо у меня провалы в памяти. Но если, как она утверждает, я бухаю и отрываюсь с девочками всю ночь, то почему после этого чувствую себя свежим и полным сил? И даже если это так, мне кажется, она не переживает за меня, ей просто жалко денег. То, что Берта жадновата, я заметил только после свадьбы…»

«…уже не помню, что делал и что говорил во время этих провалов. Берта смотрит на меня как-то странно, я замечаю в её глазах тот же ужас, что появлялся на лице мамы и Элика после того, как снова ощущал себя живым и настоящим. Страшно ещё и то, что, очнувшись, я чувствую себя полным сил. Словно беру их у близких мне людей. Хотя этот подъем совсем ненадолго, и я опять…»

«… на кладбище. Нужно было принести белые цветы, она любила каллы, но из какой-то вредности я взял красные гвоздики. Вернее, кто-то заставил взять гвоздики, вопреки моему сопротивлению. Впрочем, к этому чувству, когда кто-то словно руководит тобой, мне уже не привыкать…»

«… этой старой газетой мама переложила конфеты… Глупость, конечно, к чему в столицу посылать какие-то конфеты, разве здесь нельзя купить всё, что угодно? Но она передавала и посылала эти коробки, говорила: „подарочки, это же так интересно“, и сейчас мне хотелось плакать от её нерациональной заботы. Я перебирал всё, что напоминало мне о ней, скучаю очень. И из коробки с конфетами и всякой прочей ерундой, которые она мне присылала, выпала эта газета. Я перечитал сказку несколько раз. Такая чистая и прозрачная, как горный родник. Мне казалось, что долго страдал от жажды и наконец-то напился. Я знаю, кто может меня спасти»

«…она такая тонкая, как веточка, и такая же трепетная. Сказка. Мне хочется укрыть её от ветра, и я слышу музыку в её присутствии. Это такое блаженство и отдохновение — слышать только эту нежную мелодию, и вдыхать её запах, который тоже — музыка…»

«Такая же тварь, как все…»

Несколько несуразно мятых, драных листов. Я тупо смотрела на то, что когда-то было тетрадью, про которую мне говорил перед тем, как попрощаться, Влад. Кто-то из них, и я думаю — хитроумная и подозрительная Берта, уже нашёл его записи, и глумливо оставил мне только загадочные обрывки. Может, Берта наделала из остальных бумажных голубей, может, пустила на самокрутки — с неё станется, но факт остаётся фактом — здесь больше ничего не узнаю.

Я сунула тощую тетрадь в сумку и пошла умываться.

Когда привела себя в порядок, стараясь не замечать боль, открыла ноутбук.

Быстро пролистала свою френд-ленту. Посмотрела на красивые горно-водопадные виды, которые на зависть всем публиковала Тея, и написала ей в личке свой новый номер телефона. Мы не виделись очень давно и практически не общались, если не считать общением дежурные поздравления с праздниками.

Тея позвонила через минуту.

— У тебя что-то случилось? — спросила она сразу.

Я закрыла глаза, слушая родной с детства голос. Она всё так же нежно начинала фразу и жёстко обрывала её.

— Что-то вроде отпуска…

— И ты хочешь приехать… Мы будем просто безумно рады, — интонация была нейтральной, но это ничего не значило.

Я знала, что Тея действительно рада.

— Да. Очень хочу приехать. Уже выезжаю.

Тея наверняка заподозрила что-то неладное, но не стала выяснять это по телефону. Я подробно выслушала, как добраться до Аштарака и где найти Тею и Алекса, затем забронировала билет до ближайшего к ним аэропорта. Слава богу, оставшихся от гонорара денег на это хватило. Поздней осенью билеты на курорты очень дешевеют.

Зашла в «Букинист», чтобы забрать вещи и попрощаться.

А потом сознание то выныривало в реальный мир, то снова проваливалось в глухое беспамятство. Наверное, я всё-таки сильно тогда приложилась головой. Или Генрих перестарался, пытаясь накормить меня деньгами.

Следующее, что помню: как стояла под мокрым снегом на привокзальной площади около высокого бордюра с небольшой заплечной сумкой и рюкзаком с ноутбуком. В рюкзак я напихала как можно больше вещей, поэтому он сильно оттягивал мне плечи.

Два смешных карапуза врассыпную убегали от нагруженной сумками молодой женщины, которая пыталась их поймать. Она была измучена и еле сдерживалась от гневных криков, а малыши веселились от души.

Я вытащила симку и бросила её в уже заледеневший привокзальный фонтан. Так делали в романах и фильмах избитые женщины, когда сбегали от мужей. Моя карта полетела в замёрзшую кучу мусора. Карапузы остановились, заворожённо глядя на эпохальное расставание с симкой. Женщина, воспользовавшись моментом, тут же схватила их за капюшоны курточек, кинув на меня благодарный взгляд.

Мне стало как-то не очень хорошо, голову, словно резко сдавил тугой железный обруч, и я подумала, что до аэроэкспресса ещё есть время, и не помешает перекусить. На всякий случай постаралась вспомнить, когда ела в последний раз. Получалось, что это было не сегодня, и, кажется, даже не вчера. А мне так не хватает сил.

Тут же на глаза попалась столовая самообслуживания, где не нужно ни с кем разговаривать. Я поставила на разнос греческий салат и стакан с вишнёвым компотом, протянула на кассе двести рублей, и поняла, что у меня кружится голова. Стало страшно, что упаду прямо здесь. Стараясь не выглядеть пьяной, я мужественно дорулила с разносом до столика в углу. А когда села, то поняла, что не могу съесть ни крошки.

Потемнело в глазах, замутило сразу все и везде: в солнечном сплетении, у горла, в висках. Невыносимо больно было смотреть на светлые стены и столы столовой. Эти разводы то дробились на отдельные фрагменты, то сливались в одно большое пятно, вызывая у меня новые приступы головокружения и тошноты.

Мне показалось, что умираю. Какой-то силой воли я заставила себя не упасть на этот грязный пол в разводах только что выпавшего и уже стаявшего снега, который принесли на башмаках многочисленные посетители. Кругом копошились люди, они торопливо что-то жевали, чем-то запивали прожёванное, и никому не было дела, что во мне открывался космос — тянущей воронкой в районе солнечного сплетения, и всё засасывалось в неё со страшной силой. Голова упала на сложенные на столе руки.

Пробил пот. Я чувствовала, как со лба катятся крупные капли больной испарины, и с затылка тоже — чуть щекоча шею — под капюшон куртки. А ещё очень боялась, что сейчас кто-нибудь подойдёт и заговорит со мной. Спросит: «Девушка, вам плохо?».

В тот момент я поняла: это демоны мужа пожевали меня. Уже до физического истощения. И если оставались ещё хоть маленькие тени сомнения в правильности побега, сейчас как раз я прошла точку невозвращения.

Постепенно дурнота отступала. Мне даже не поверилось, что смогла поднять голову и, вытирая крупные капли пота, катившееся по моему лицу, оглядеть зал столовой.

На салат, который я выбрала перед приступом, даже смотреть было тошно. И до слез жалко впустую потраченных денег, их у меня оставалось совсем немного. Но пришлось бросить еду на столе. Кому-нибудь она нужна больше, чем мне.

Прислушалась к себе. Кажется, идти могу.

Всё, что происходило после этой столовой, я плохо помню. Люди пугали меня, казались одним темным угрожающим роем, и я стремилась затиснуться куда-нибудь подальше от этого гудящего монстра. В таком состоянии я зашла в самолёт и пристегнула ремень. На секунду в толпе пассажиров мне почудилось искажённое лицо Влада, и опять пробил холодный пот, но, к счастью, мне показалось. Потом ещё не раз казалось, что вижу это лицо, и шарахало от любого, кто пытался заговорить со мной во время пути.

Я стремилась к друзьям, как раненый человек держится в машине скорой помощи из последних сил, чувствуя, что ему скоро помогут. Приглушат боль, промоют рану и наложат на неё повязку. Он не умрёт, этот раненый человек, ни от болевого шока, ни от заражения крови, ни от потери, потому что уже воет над ним сирена, и машина с красным крестом мчит в ночи. Исправить ошибку судьбы, которая решила, что сейчас человеку самое время умереть. Но нет, эта пляска жизни ещё продолжится. По крайней мере, для меня — точно.

Это действительно была финишная прямая. Солнце хлынуло всё и сразу сквозь прозрачную крышу южного аэропорта. В глазах заплясала зелень, такая неожиданная после хмурых заморозков столицы. Я забилась в самый дальний угол электрички. Космический голос что-то пробормотал с потолка вагона, двери закрылись и поезд тронулся. Стало болезненно сонно. И, вытаскивая себя из затягивающего сна, я смотрела в окно сквозь ослепительное солнце. На непривычные взгляду пальмы, ютившиеся по склонам гор домики, белые арки и мосты, на бесконечно голубую полосу моря. На всё это смотрела я, а в голове заезженной пластинкой крутилось:

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в провинции, у моря…

Я всматривалась в эту прекрасную солнечную даль, всё ещё надеясь, что он не послал своих демонов вслед за мной….

На меня смотрели две пары очень похожих глаз. И как я сразу не заметила сходства? Этот странный, немного хищный разрез, не характерный для здешней повсеместной волоокости. Меня оправдывает только недавнее и, честно сказать, непродолжительное знакомство. Впрочем, рассуждать о генетических особенностях строения очей, передающихся по наследству, было особо некогда.

Ануш пылала нешуточным гневом. Он перекрывал даже жар, исходивший от сказочных ящериц, вертевшихся у её ног. Шаэля же, кажется, забавляла ситуация, хотя виновато-скорбный вид он держал стойко.

— Инч! — коротко произнесла аштараканка.

Непонятное слово вылетело резко и убийственно. Как выстрел. Я, защищаясь, непроизвольно вытянула руки перед собой.

— Я ни в чем не виновата, — это прозвучало нагло.

Саламандры замерли, выразительно вытаращив круглые чёрные глаза.

— Так уж? — Ануш прищурилась обманчиво-доброжелательно.

— Да!

Насколько хватит моей устойчивости перед её гневом?

И тут Ануш прорвало. Слова теперь били мелкой шрапнелью, от которой невозможно увернуться, и, кажется, лицо моё раскраснелось под этим шквалом.

— Десятки лет ожидания, когда сойдутся все знаки для пророчества! Сотни бессонных ночей, несколько поколений, хранящих сакральные знания, ждущих, чтобы звезды стали так, как необходимо! Эл аселу бан чунем… И всё псу под хвост…

— Шакалу, — зачем-то вмешался Шаэль.

— Молчи уже! — Ануш замахнулась него попавшим под горячую руку пёстрым полотенцем. — Тоже мне, неудавшийся волк Аштарака! Жаманакы ыспарвец… Ты кулон удержать не мог?

— Я не заметил, — огрызнулся её племянничек.

Будничная реальность перемешивалась с невероятным, вводя в ступор. Чужой жених, оправдывающийся перед рыжей тёткой, которая явно нечто большее, чем просто деревенская староста. Эти саламандры, пылающие огнём, в них не верится, но они тут есть. Чёртов кулон…

С одной стороны, меня затянули в чужую историю, которая казалась глупой, допотопной и неуместной. С другой, пробивало прикосновением к старинной тайне. Заныло в области солнечного сплетения: там открывалась воронка, засасывающая в древний космос. Очень неприятное ощущение.

— Моя сестра, упокой Господь её душу…

Хозяйка Аштарака вдруг попятилась, опустилась в другое плетёное кресло и закрыла лицо руками. Она не рыдала, нет, просто как-то резко и смертельно устала. А когда Ануш отняла руки от лица, я заметила, что под её глазами легли тёмные тени, которых ещё минуту назад не было. Теперь она казалась совсем пожилой, но не милой бабушкой, а старухой — вечной и древней, как сама жизнь.

Ануш вытащила из кармана пачку сигарет и закурила. Саламандры жадно принюхивались к дыму.

На секунду мы все, включая ящериц, зависли в неподвижном молчании.

— Что теперь делать? — спросила Ануш растерянно.

Вопрос прозвучал не для нас, а куда-то в пространство. Сигарета полетела в печку. Саламандры кинулись за ней: мелькнули огненными всполохами и исчезли за печной заслонкой.

— Получается, что ничего, — ответил Шаэль, проводив ящериц осуждающим взглядом. — Будем ждать. Может, через несколько поколений…

— Род угасает, — уже совсем буднично вздохнула Ануш. — Мельчает. Ты был нашей последней надеждой. Хамайн изур.

— Но почему бы нам не довериться выбору куладатана? — Шаэль посмотрел на меня. — Лиза тоже ничего себе, крепкая девушка. Нервная только немножко. Но это мы поправим.

— И думать не смей, — закричала на него Ануш. — Чи карели! Аид масин хоск, ангам линел чи карох! У неё свой путь. У нас — свой. Анун анцялин! Её история не лишена драматизма, но к нашему делу не имеет никакого отношения. Мне тут ещё мусора, который тянется за ней, не хватало! Чистить, кто будет? Ты? Или опять «тётя Ануш»?

Она повернулась в сторону печки:

— И всё эти бози тха! Только глаз с них спустишь, тут же какую-нибудь несчастную сиротку приволокут в дом… Больше не в жизнь не отпущу от себя!

— Кулон выбрал, — напомнил Шаэль. — Тётя Ануш, кулон выбрал… Я за Лизу теперь в ответе, что бы там ни было. Насколько я понимаю существующий закон Кулона, это сила взаимодействия между неподвижными точечными электрическими зарядами. Это один из базисных законов физики, тётя Ануш. Я могу ещё сопротивляться магии, но кто будет настолько глуп, чтобы идти против физики?

— Да знаю я!

В Шаэля все-таки полетело пёстрое полотенце, но свалилось у ножки кресла.

— И мы обязаны пожениться. Так ведь? — теперь понятно, к чему вёл племянник Ануш.

Я вскинулась, но ничего не успела сказать, потому что Ануш среагировала на его слова быстрее.

— Вы можете делать всё, что захотите. Если ты решил… Но от меня ничего не жди. И кулон… Я не знаю, кому теперь передать кулон. Индз са дур чи галис.

— Да, ладно, — Шаэль состроил умильную физиономию, — так уж совсем ничего от тебя не ждать?

— Я замужем, — настало время и мне воспользоваться правом голоса. — А даже если и нет… Не собираюсь связывать свою жизнь с малоизвестным мне человеком. По крайней мере, пока.

— А чего ещё ты не хочешь? — Ануш смотрела на меня исподлобья.

Я явно не нравилась ей в качестве родственницы, но и моё нежелание брачных уз с драгоценным Шаэлем ей было неприятно.

— Ты вообще по жизни не хочешь ничего. Ждёшь, когда кто-нибудь придёт и всё сделает за тебя. Или убегаешь. Только и можешь, что убегать и прятаться.

— Тётя, не злись, — улыбнулся Шаэль. — Лиза ещё сама не поняла, во что она попала.

— Ни во что хорошее? — я могла бы и не уточнять.

Шаэль кивнул.

— Амен бан ир техн уни, — как-то очень уж ехидно произнесла Ануш и повторила по-русски:

— Всему своё место!

И тут мне всё резко надоело.

От безнадёжности этого спора заныло под ложечкой. Я подумала, что ещё мгновение — и начну орать на этих странных людей, и даже, может, на огненных ящериц, шмыгнувших в печь за недокуренной сигаретой. Поступлю так, как хорошие девочки делают только, когда их никто не видит. Совсем никто. Орут и ругаются матом.

— В общем, пока, — сказала я этим неожиданным родственникам.

И вышла, давя себе крик. Как сдерживают рвоту, когда укачало, и машина уже тормозит, чтобы выпустить на свежий воздух. Мне необходим свежий воздух. Если они собрались решать мою судьбу, не интересуясь, что я думаю по этому поводу, ничего хорошего здесь не ожидает.

Уже на веранде нагнал настороженный голос Ануш.

— Шаэль, что с тобой происходит, помимо Лизы?

— Ты просто меня давно не видела, тётя…

Ветер унёс вторую часть ответа Шаэля.

Что с нами происходит? Со всеми? Когда тобой начинают играть неведомые силы, трудно отделаться от ощущения игрушки в равнодушных руках.

Что происходит?

Шаэль догнал меня уже почти возле дома.

— Лиза!

Он совсем не запыхался, хотя явно долго бежал без передышки.

— Подожди, давай поговорим… Ты же хочешь узнать об Ануш?

На улице холодно и пронзительно влажно, но я всё же притормозила. Любопытство. Оно сгубило кошку, а теперь, несомненно, сгубит и меня.

— Давай, — я ответила почти приветливо. — Поговорим.

Автобусная остановка была пуста, и мы, не сговариваясь, направились к ней. Навес защищал от взвеси, уже собирающейся в крупные капли дождя, а лавочка оказалась даже почти сухой.

— Ануш рассказала тебе легенду, я знаю, — Шаэль набросил дутую куртку поверх моего промокшего дождевика.

Стало немного теплее.

— Наш род очень древний, это я слышал с самого детства, сколько помню себя. Потомки жрецов запретного культа, рассеянные после изгнания по миру. Может, где-то сохранились и другие общины, я не знаю, потому что все мы живём внешне обычной жизнью, не открывая своих корней. Единственное, что можно заметить, это особое почитание женщины в таких семьях. Женское священно в нашем культе. Так вот, моя мама и тётя Ануш — сестры. Это особый знак, который не проявлялся уже… Много лет, короче. Когда-то в одной семье рождались две девочки, близняшки. Похожие, как две капли воды, но одна тёмная, другая светлая. Есть ещё несколько примет, но я и сам всего не знаю. Так вот моя мама родилась светлой, тётя Ануш — рыжее огня. Странно да? Всё, как в легенде, только когда-то давно рождались светлая и тёмная, а тут — блондинка и ярко рыжая.

— А отец?

— Я его никогда не видел. С самых первых своих дней я помню только тётю Ануш и маму. Вообще-то, в нашем роду отец не очень важен, честно говоря.

— А кто муж Ануш? Сколько я помню, у неё часто гостит целая куча внуков. Откуда-то они взялись, верно?

Шаэль вздохнул:

— Это не её внуки. У Ануш никогда не было ни мужа, ни детей.

— Так я и знала! А чьи?

— Ей при каждом удобном случае родственники и знакомые подбрасывают своих ребятишек. Ануш очень любит детей. А ещё вокруг неё всегда вьются ящерицы. Ты же видела ручных саламандр в её доме? Огненные ящерицы. Они часто возятся на веранде, топают, шумят. Как дети малые.

— Их не существует, — упрямо сказала я.

— Существуют, — не согласился Шаэль. — Посмотри в любом справочнике.

— Это простые ящерицы. А говоришь про огненных — духов огня. Они есть только в мифологии.

— Их просто не все видят. А ты — видела. Я прочитал по глазам, как только ты вошла в дом. Они у тебя стали… такими… Круглыми, как у самих саламандр.

Я оставила перевариваться эту информацию на потом.

— Но неужели ты никогда не спрашивал, кто твой отец?

— Спрашивал, конечно. Но мама выдавала мне классический рассказ про погибшего лётчика. А иногда говорила, что я — сын шакала, превратившегося в волка.

— Легенда о волке Аштарака. Ты знаешь, как она связана с вашим культом? Ануш говорила…

Он пожал плечами.

— Я рассказываю тебе то, что знаю. Меня с младенчества готовили к какой-то важной миссии, но в день десятилетия прошёл обряд забвения. Мне разрешили жить обычной жизнью. Тётя Ануш вернулась в Аштарак, а я окончил школу, уехал в город учиться. Двенадцать лет я ничего не слышал и не помнил ни о каких обрядах и древних культах. А три месяца назад во мне словно включилась программа. Мама звала меня вернуться в деревню, хотя ни разу по телефону не сказала мне об этом. Я просто почувствовал. Когда приехал, она умирала. Причём дома, не разрешая ни соседям, ни мне вызвать врача. Я понял, что это была онкология, но без обследований ничего не мог точно определить, и предпринять тоже ничего не мог.

— Как⁈ Твоя мама умирала, а ты сидел, сложа руки? Ты, врач⁈

— Лиза, я не могу прекословить женщине. Особенно маме. Это тоже входит в часть программы, внедрённой в меня очень глубоко.

— Говоришь так, словно ты — робот…

— Может быть, — он довольно равнодушно пожал плечами. — Я думаю, что в той или иной мере мы все подчиняемся программам, которые в нас закладывают в детстве. Это называется воспитанием. В любом случае — настолько древнее, что мне спорить с этой установкой страшно. Проще говоря, я не могу это делать. Мама умирала, сказав, что теперь пришло моё время. Дальнейшее ты знаешь. Мне кажется, мама тоже выполнила какую-то свою программу и самоуничтожилась. Думаю, что тётя Ануш, дождавшись рождения моей дочери, тоже бы умерла.

— А почему именно дочери?

— Именно дочери. Они… — Шаэль понизил почему-то голос, хотя вокруг не было ни души. — Лиза, они совершенно серьёзно ждали рождения своей богини. А кулон — кстати, это очень древний амулет, — спутал им все планы. И наши с тобой тоже.

— По крайней мере, он спас тебя от унизительной роли быка-производителя. Твоё драгоценное семя…

— Если ты хочешь таким образом уязвить меня или оскорбить, ничего не получится. — рассмеялся Шаэль. — У каждого своя роль в этом мире, и бык-производитель, между прочим, очень грозное и значимое существо. Можно сказать, он просто символ мужской силы и плодородия.

— Тупой мужской силы, — зачем-то продолжала упорствовать я.

— Но если отец — волк, то, может, мой символ плодородия не так уж и туп?

Фраза прозвучала несколько скользко, не без налёта клубнички, но, кажется, Шаэль этого не заметил. Он действительно был горд своим предполагаемым волчьим происхождением. Хотя и тщательно скрывал это за усмешками. Я в тот момент точно уверилась, что ему известно гораздо больше, чем даже он сам подозревает. Словно кто-то запечатал его подсознание и распорядился выпускать информацию небольшими порциями.

При нашей первой встрече он показался таким диким. Необузданным. И говорил-то совсем по-другому. Словно совершенно иное существо. Сейчас же Шаэль выглядел обыкновенным парнем. Студентом последнего курса или свежим выпускником университета. Я быстренько подсчитала в уме его возраст, исходя из только что поступивших данных. Двенадцать лет назад ему было десять. Значит, он младше меня на пять лет.

— Твоя заложенная программа… Ты и сам не знаешь, что она может выдать в следующий момент?

— Лиза, никакой человек на самом деле не знает, на что он способен и как себя поведёт в той или иной ситуации. Я уже говорил, что в любом из нас заложен алгоритм действий. Только во мне она рукотворная, и как раз-таки человеческая.

— Это бессмысленный разговор. Кто-то же изначально дал шифр к программе твоим родственникам. Это нескончаемая философская загадка: что случилось раньше — курица или яйцо… А мне пора… Много дел.

Дел у меня не было, но говорить дальше расхотелось. И холод проникал к телу всё настойчивее, несмотря на тёплую куртку. Она, кстати, тоже напиталась влагой и теперь давила на плечи мокрой тяжёлой тряпкой.

Я сняла куртку и сунула в руки этому неудавшемуся Волку Аштарака.

— Лиза, — неожиданно сказал Шаэль уже в спину. — Я решу твою проблему. Ту, от которой ты бежишь. Не бойся. Я всё решу.

Это было глупо. Что он мог знать об Алике, Берте и Генрихе? Но я промолчала.

Саламандры на входной двери спрятались в ожидании неизбежных холодов. И холода не замедлили наступить.

Снег пошёл через несколько дней. Он начал валить во второй половине дня, ближе к вечеру. Словно на деревню накинули перьевое душное одеяло.

Кое-где, на особо оптимистичных деревьях, листья так и не облетели, на них комками застревал инистый колючий налёт. Вскоре вся улица приняла вид таинственный и незнакомый. За три часа мы переместились в иное измерение. В этом загадочном мире, словно в вате, тонули слова и мысли, а двигаться стало невыносимо лень.

Шаэль больше не заходил, а я его и не искала. Немного побаивалась, что явится Ануш на разборки с Теей, ведь все мы жили в её доме, и она имела полное право потребовать объяснений, что за змею пригрели на её груди. Хотя, подумала я, её груди не привыкать к жару огненных саламандр.

Но об Ануш тоже ничего не было слышно.

— Нас уже пригласили на глинтвейн, — как-то слишком жизнерадостно произнесла Тея, — соседи, которые через два дома от нас.

— Это в доме с острой, почти готической крышей? У них ещё была собака такая мелкая, но очень брехливая, — лениво прореагировала из-под пледа я. — Пока все собаки Аштарака не сбежали в горы.

Чашка горячего чая приятно грела руки, которые постоянно зябли.

— Да, — Тею обрадовала моя осведомлённость. — Они самые. Я думаю, мы будем востребованными девушками на этом глинтвейновом балу. Доставайте ваши танцевальные книжечки, барышни!

Я вздохнула.

— Сомневаюсь. Я… Кажется, поссорилась с Ануш. Меня навряд ли теперь куда-нибудь пригласят. Так что доставай свою танцевальную книжечку сама. А мне и здесь хорошо. Нет у меня никакой книжечки. Ничего у меня нет…

— Бедная ты моя, несчастная, — запела Тея. — Но что ты такого могла ей сделать? Розы её знаменитые обломала?

— Можно сказать и так, — я подумала, что с точки зрения Ануш совращение Шаэля, наверное, выглядит, как покушение на розы.

Ну, как там говорят в романе: «сорвал цветок моей девственности». Мне стало смешно, я даже хрюкнула и высунула нос из пледа.

— Не валяй дурака, — Тея кинула в меня тапком, которым она всегда швыряла в разошедшихся Джаз и Арма. — Опыт пития аштаракского глинтвейна ты можешь получить только в Аштараке во время пришествия снега. И нигде больше. Даже если придётся сразиться с Ануш за право участвовать в этом событии, ты сделаешь это! Иначе никогда себе не простишь.

Я поймала тапок на лету и кинула его обратно в подругу, стараясь, между прочим, не попасть. В Тею я, как и было задумано, не попала, зато на пол с радостным звоном свалился стакан с недопитым томатным соком, тут же окрашивая половицы в густой кровавый цвет.

— Можно сказать, что мы повеселились? — жалобно спросила я, выражая всем своим видом готовность вернуться к исходной точке. То есть сбегать за тряпкой и вытереть кровавую лужу.

— В общем, завтра мы идём к готическим соседям, — тоном, не допускающим возражения, произнесла Тея. — И точка.

— А ты знакома с Шаэлем, с племянником Ануш?

Спросить про Шаэля хотелось давно, но случай выдался только сейчас. Если о таинственном спасителе я рассказать не могла, то по поводу племянника Ануш обет молчания не давала.

Тея наморщила лоб.

— Может, и знакома. У Ануш много родственников.

— Шаэля бы ты запомнила, — стало почему-то обидно.

Тея быстро произвела нехитрые расчёты.

— Ануш — раз. Ты боишься, что деревня тебя подвергнет остракизму — два. Племянник, если я его должна была запомнить, явно не пятилетний… Лиза! Ты положила глаз на племянника Ануш⁈

— Нет, нет, — заторопилась я, — скорее, он… Да, это он…

— Ой, — Тея покачала головой. — Не выйдет. Это очень закрытая система. Тебя не примут.

— Знаю, — почему-то расстроилась я, а подруга тут же поймала меня на слове.

— Значит, правда⁈ И Ануш… Ух, ты! Я запасаюсь поп-корном. Моя ж ты скромница и мужененавистница…

Тея продолжала хохотать в совершенном одиночестве ещё несколько секунд, потом затихла и уже серьёзно сказала:

— Милая. Я очень хочу, чтобы ты опять стала такой же кокеткой, как прежде. Только… Странная эта семейка, поверь мне. Боюсь, что там проблем будет не меньше, чем с Владом.

Я промолчала.

Ночь была странной. Даже сквозь сон я ощущала, как давит на деревню снежное покрывало, какое оно тяжёлое и душное. И странно засыпать под ним, под небом, под звёздами, чувствуя, как неотвратимо и равнодушно пялится на тебя звезда Канопус. Пёстрое одеяло, выполненное в стиле пэчворк, совсем не укрывало от взгляда беспристрастного снежного неба. И потолок казался жалкой человеческой попыткой спрятаться от чего-то огромного, истинного, безжалостного.

Я ворочалась и всхлипывала, сжималась в эмбриональный комок, металась по кровати. И чувствовала все это даже сквозь сон. Словно было две меня. Две. Как, когда пишешь книгу, одновременно действуешь и наблюдаешь со стороны. И кто-то явно писал мою историю в этот момент. Или заканчивал, раздумывая: убить или все-таки допустить счастливое завершение сказки?

— Милый, — сказала я кому-то во сне, — милый мой, эта история получается чересчур печальной. Мы должны что-то в ней поправить, и, скорее всего, давай поищем огрехи в самом начале.

Ответила мне звезда Конопус:

— Дело ведь не в том, что всё случилось. Оно должно было случиться — так или иначе. Потому что предначертано, и этой встречи нельзя было избежать. Всё дело в последствиях. Ты выбрала неправильный вариант. И подвела всех тех, кто оказался включён в эти последствия.

— Разве не изначально вложенная программа заставила меня выбрать именно этот вариант?

На этот раз никто мне не ответил.

А к утру изба выстудилась, и Тея вытащила тёплые ватные ботинки. Тапочки не грели.

— Связь ещё есть, — Тея переворачивала на сковородке уже подрумяненные оладушки, стараясь добиться того изумительного золотистого цвета, который нужно поймать в какую-то долю секунды. — Алекс звонил, спрашивал, как у нас дела. Говорит дорогу, ещё завалило не сильно, он может приехать. Только это опасно, я ему сказала, чтобы он не рисковал.

Мне показалось, что глаза у неё немного припухшие, словно она недавно плакала.

— Тея, что-то случилось?

— А… — она резко убрала сковородку с огня, — Ты всё равно узнаешь… Он говорит… В общем, Татьяна Романовна умерла.

Я сначала даже не поняла, о ком это она. Тея увидела мой недоумевающий взгляд:

— Музейщица. Сотрудница музея.

— Как так⁈

— Алекс подробно расписывать по телефону не стал. Говорят, что маньяк какой-то. Там, правда, странная история. Возвращалась поздно вечером домой, на неё в переулке напали.

Накрыло чувство вины. Ведь это у меня в голове возникла завязка триллера: в музее погибает сотрудник, хранитель тайных знаний. А мысль иногда так материальна!

— Тут никогда таких ужасов не случалось, — продолжила Тея. — А главное, вроде, и не взяли ничего. По крайней мере, сумочка и кошелёк с какой-то мелочью так и остались около её тела.

Я знала: по улицам могут ходить убийцы, но в голове не умещалось, что их жертвой может стать кто-то из знакомых. Пусть даже очень шапочно, как Татьяна Романовна.

Это невыносимо странно прозвучало в мире, где люди не закрывают на ключ двери дома, когда уходят. Самой большой преступницей здесь числилась Тея, помимо коров, как-то расстрелявшая из травматического пистолета соседских поросят, шкодивших в саду. Ещё был вороватый енот, который тырил поспевшую черешню под покровом ночи. Оказалось, что даже похищенные собаки сами убежали в горы, и, как я могла убедиться, жили там припеваючи. Хотя, скорее, привывающе…

Всего лишь месяца мне вполне хватило, чтобы всем своим существом впитать ощущение безмятежности и безопасности. Известие о смерти Татьяны Романовны прозвучало совершенно нереально. Словно привет из ада. Замысловатый такой приветик. Меня передёрнуло.

— И что теперь делать? — сказала я вслух.

— Пить чай с оладушками, — вздохнула Тея. — Просто пить чай. Иногда это помогает. Мы всё равно уже не можем ничего сделать.

Чай с оладушками, если и помог, то не всеобъемлюще.

Я думала об этом убийстве весь день и весь вечер. Если бы не вырубился так некстати интернет, то бы могла узнать, наверное, больше. Или нет, я так и не проверила. Он вырубился. Мне оставалось только прокручивать в голове схему событий, чтобы убедиться: он приблизился, оставляя за собой кровавый след. Пока как бы случайный. Из людей, которые не успели стать друзьями, и ненароком встреченных собеседников. Но это только пока…

Когда трагедия Татьяны Романовны немного приглушилась временем, мы с Теей отправились на вечеринку в честь начала большого снега в Аштараке.

Я всё ещё побаивалась встречи с огненной тёткой Шаэля.

— На самом деле, оказывается, это именно Ануш настояла, чтобы тебя, случайную гостью здесь, пригласили на закрытую вечеринку, — сказала мне Тея.

— Она на меня не будет злиться?

— Ну, может, подуется чуть-чуть, — ответила подруга, немного подумав. — Всё-таки…

«Подуется чуть-чуть» меня вполне устраивало. Я старалась не думать о «всё-таки».

Мы немного опоздали, так как решили собраться по всем правилам. Они подразумевали обязательное мытьё головы. Вода в трубе перемёрзла, и мы оттаивали снег, а потом грели большим кипятильником. Это и так заняло уйму времени, а мытая голова влечёт за собой желание хотя бы немного подкраситься. В общем… Мы всё-таки опоздали.

Раф, сосед, в доме которого затевалась вечеринка, был человеком совсем неприветливым. Я часто сталкивалась с ним на улице, но никогда не видела, чтобы он улыбался или хотя бы первым здоровался. Раф вообще производил впечатление какой-то настороженной кустистости. Словно домовой-переросток, от времени и сырости покрывшийся взъерошенными пятнами мха. Жёсткие тёмные волосы на его голове росли клочьями, так же группками поменьше — торчали из носа. Глаза прятались под раскидистыми кустами бровей, а руки, как правило, открытые до предплечий (даже в прохладную погоду Раф носил белоснежные классические футболки), сплошь поросли тёмной шёрсткой, кое-где разбавляемой загорелыми проплешинами.

В ответ на моё робкое «Здрасьте», он, не выходя из замкнуто-кустистого образа, сосредоточенно-угрюмо кивал и шёл дальше по своим многочисленным делам.

Тея говорила, что Раф такой даже с клиентами. Его отцу удалось отхватить самый живописный кусок на побережье, где он и открыл белоснежную кофейню. Неприветливость хозяина полностью окупалась изумительной панорамой синего моря и белых теплоходов. Прекраснее этого уголка во всей округе не наблюдалось. И кофе он варил самый вкусный на побережье. Впрочем, сам Раф не так уж часто стоял за стойкой бара. Но мне всегда «везло»: вместо улыбки официантки я постоянно сталкивалась с философским хмыканьем хозяина.

В просторном холле готического замка уже собрался весь цвет аштаракского общества. В основном — женщины, потому что почти все мужчины работали на побережье и во время большого снега оставались внизу, в городе. Владельцы пустующих домашних отелей с удовольствием предоставляли им комнаты, все состояли, так или иначе, в родстве или тесной дружбе. Алекса тоже селили за символическую плату, хотя он не был никому родственником. Просто, благодаря лёгкому характеру, он всюду заводил массу приятных и полезных знакомств.

Раф же закрывал свою летнюю кофейню на зиму и оставался в Аштараке. Занимался хозяйственными делами, до которых не доходили руки во время горячего сезона.

Мне сразу понравился его дом. Во-первых, потому что очень тёплый: обогрев шёл от пола, а печка, которая призывалась на службу в случае отключения электричества, была замаскирована под красивый, якобы декоративный камин. Пахло специями — острыми и пряными. На кухне варился глинтвейн. Сразу с порога я принюхалась к аромату, уловила знакомые нотки: корица, имбирь, гвоздика, лавровый лист, бадьян, душистый перец, немного цитрусовых… И что-то ещё, непривычное, но вызывающее особое, праздничное, настроение. Такое… Такое… Бодрящее, манящее и горьковато-сладкое.

Голова приятно закружилась, но тут же вернулась в реальность: вместе с терпким ароматом из кухни пробивался незабываемый голос Ануш. Захотелось малодушно ретироваться, но навстречу нам уже улыбалась хозяйка дома, и путь к отступлению оказался отрезан. Я вдруг поняла, что не помню, как её зовут, стало совсем неудобно.

Жена Рафа была совершенной ему противоположностью. Вся маленькая, плавная, гладкая и круглая, с подобранными под тугую косынку волосами, она, то сновала деловито между гостями, поддерживая светские беседы о сваренных компотах и чьей-то надвигающейся свадьбе, то быстро, грациозно и незаметно удалялась на кухню, где происходило священное действо. Хозяйка собиралась, видимо, о чём-то спросить меня, но её тут же отвлекли, и она заскользила на зов о помощи.

Тея тоже сразу затерялась среди гостей, краем глаза я выловила Джен в окружении незнакомых мне женщин. Она о чём-то горячо спорила с молодой девушкой и казалась глубоко занятой. Что ж, я решила полагаться на себя.

Но как только нашла тихий уголок для созерцания обстановки, все разом замолчали. Из кухни вышли две женщины, они несли большой красивый чан, от которого даже на расстоянии шёл медово-пряный одуряющий запах. За женщинами и чаном плыла Ануш: в длинном красивом платье она выглядела очень непривычно и торжественно. Сразу стало понятно, тётка Шаэля здесь главная.

Когда женщины поставили праздничный чан на специально подготовленный в центре зала стол, маленькая жена Рафа вынесла большой разнос с разрисованными керамическими пиалами.

Я вдруг осознала, что в комнате совсем не было мужчин. Даже тех, что не спускались в город. А присутствующие женщины стали подходить к столу по одной, каждой Ануш большой поварёшкой наливала в пиалу исходящий горячий паром напиток, и, подавая его, что-то тихо приговаривала на ухо подошедшей. Когда дошла очередь до меня, почему-то затряслись руки. Охватило необыкновенное волнение.

«Это просто глинтвейн», — пыталась образумить себя, но несколько шагов к столу показались вечностью. Словно вот-вот случится что-то очень важное и значительное в моей жизни, так ощущала я в этот момент.

Увидела, как в красном коралловом вине плавают кусочки фруктов. А ещё — честное слово — показалось, что глинтвейн ровно и мягко светится.

Ануш внимательно посмотрела мне в глаза, но в её взгляде не осталось и капли осуждения. Совсем другая Ануш, не та, что кричала на меня недавно из-за кулона и Шаэля. Этот взгляд полнился нездешней мудростью и отрешённостью. Ануш подала пиалу.

— Возьми силу, свет и ярость её, — тихо, но уверенно шепнула она, придвинувшись совсем близко. — Воспользуйся с умом и отвагой.

Я думала, что сейчас обожгу руки об исходящую горячим паром посуду, но керамика совершенно чудесным образом сдерживала жар в себе, и сама пиала оказалась приятно прохладной. Руки шершаво ощущали набитые фигурки. Я опустила взгляд. Да, эти картины были на кулоне. Та же техника исполнения, и сюжет повторялся в пиале, как зеркальное отражение. Ануш загадочно улыбнулась мне и молча кивнула.

Я осторожно пригубила, и тут же целая симфония вкусов взорвалась на языке и хлынула звучанием слаженного оркестра в голову, а оттуда тёплой, все согревающей и укрывающей волной — к сердцу.

Открылась дверь в другое измерение. Все главные понятия, такие как «рождение», «смерть» и «жизнь», приобрели противоположное значение. Словно кто-то сильный, с совершенно иной точкой зрения на всё окружающее, открыл во мне глаза и смотрел сейчас с умилением и на эту комнату, и на большой чан, и на женщин, тихонько пьющих глинтвейн. Кажется, все присутствующие чувствовали то же самое.

Ануш сделала едва заметный знак рукой, и уже пустые пиалы с негромким стуком стали возвращаться на место. Торжественная тишина прервалась, но чувство чего-то необычного, объединяющего всех этих людей и выделяющего каждого, как особую ценность мироздания, не прошло.

Под мягкий стук пиал в комнату вошли пятеро мужчин, и каждый из них нёс необычный и, очевидно, очень старый музыкальный инструмент.

Оказавшаяся вдруг совсем рядом со мной Тея шепнула: «Это гариби, сейчас будет музыка». Впрочем, об этом я догадалась и без неё.

— Что такое гариби?

— Музыканты. Они поют и играют только раз в год. В сезон большого снега. Слушай, это просто замечательно, — успела шепнуть мне Тея, и сразу по комнате поплыли зовущие за собой, печальные звуки.

Они мягко огибали всё, что встречалось на их пути, но проникали прямо в сердце, заставляя его стучать в унисон со своими кудрявыми переливами и перекатами. Бурлила горная река, то стремительно несущаяся по камням, то падающая водопадом с отвесной скалы. Щебетали птиц, а сквозь кроны древних кряжистых деревьев струилось флажолетами солнце.

Я снова сидела на прогретом камне, и то ли в музыке самой, то ли перед моими глазами блеснула искорка, и поняла, что это река сама принесла дары свои — кулон и… Шаэля? Музыка объясняла все, что происходило со мной, как только могла она. Не словами, а образами, которыми она щедро делилась, пытаясь открыть то, что таилось в самом сердце. Словно вытягивала истинные чувства и желания из самой глубокой глубины, не заставляла, а предлагала принять верное решение.

Это была очень древняя, очень странная и очень опасная музыка. Она откатывалась к прошлому, соединяя его с настоящим. И намекала на будущее, но лишь намекала.

Её слышали стены старинного храма, это она сопровождала сакральные служения прошлым богам. А затем, изгнанная из порушенных капищ, стала уделом бездомных скитальцев, не находящих дома и покоя. И служила, может быть, единственным утешением гонимых адептов уничтожаемой веры.

Я стояла сейчас перед музыкой совсем голая. На мне не было ни одежды, ни кожи, ни сухожилий, ни костей. Обнажённая душа с непривычки обжигалась о музыку, одновременно болезненно и сладостно. «Да» — подумала я, отвечая на вопрос, который мне никто не задавал. Собственно, в этот момент вообще не знала, чему сказала «да».

В тёмном окне, по ту сторону бытия, отделённой всего-навсего куском хрупкого стекла, на меня из ночи смотрели глаза. И я знала, чьи это глаза. А через мгновение уже не чувствовала ни холодный морозный воздух, ни порывы колкого ветра, ни режущего света хрустальных звёзд с бездонности небес.

Меня вынесло и музыкой, и зовущей силой, которой невозможно было сопротивляться, и бездной, только что открывшейся во мне. Мгновение назад я стояла у окна, обняв себя за плечи, чтобы защититься от потока, в который увлекают музыка и глинтвейн. А теперь оказалась на улице, в беседке, заметаемой снегом.

«Это аштаракский глинтвейн», — спасительно подумала я сквозь невыносимо томительное и приятное головокружение, чувствуя мягкие прохладные губы сразу всюду — на щеках, в уголках рта, шее, тёплой ключице.

А сквозь эту истому очень приблизительно доносилась трезвая мысль: «Хватит пенять то на кулон, то на глинтвейн. Тебе просто этого хочется. Вот и все». Я зацепилась за это уничижительное «вот и всё» и с трудом, но отстранилась. Уперлась руками в его грудь, отталкивая от границы, за которой заканчивается один человек и начинается другой. Попыталась заглянуть в его душу, но взгляд Шаэля был рассеянным, блуждающим. Кроме того, у меня самой все плыло перед глазами.

— Это аштаракский глинтвейн, — повторила я свои мысли вслух.

— Не пей больше эту отраву. На самом деле, это все — наша тяга друг к другу, — строптивым эхом отозвался Шаэль.

— Может, кулон? — я посмотрела в его глаза.

И только сейчас заметила, какого они стали золотистого, необычного цвета. Взгляд Шаэля светился в темноте, как прищур хищного зверя.

— Ануш забрала, — покачал головой он.

— Всё равно мы не будем этого делать…

— Обязательно будем. Жду тебя в доме невесты. Ты скоро придёшь.

Шаэль опять перешёл на отрывистый, какой-то недоразвитый стиль изложения своих мыслей. Я помотала головой: не приду. Никогда и ни за что.

— Сегодня. Ночью. Просто не будет выбора. Время пришло, Лиза…

Шаэль внезапно растворился во тьме, окружающей беседку, и тут же поднялась низовая вьюга, запорошившая и следы, и вообще сам факт его появления. Осталось ощущение, что все это мне привиделось. Или… Намечталось?

Он показался мне таким странным сегодня. Впрочем, странным Шаэль был всегда, но сегодня — особенно. Почему он не вошёл в дом, где его тётя заправляла праздником? Что означало его зловещее «Время пришло»?

— Лиза!

На пороге дома возникла хрупкая фигурка Теи, она отважно шагнула в завывающую пургу.

— Лиза! — опять закричала против ветра, и он тут же отнёс её зов обратно в дом. Но я услышала, и изо всех сил начала махать ей руками.

— Что ты тут делаешь? — удивлённо спросила Тея. — Холодно.

— Думаю, — неопределённо ответила я. — Ты чего выскочила? Что-то случилось?

— Просто спать хочу. Может, нам уже пора?

Я согласилась.

Идти было недалеко, но трудно. Потому что разыгралась самая настоящая вьюга. Таинственные тени метались в низких порывах ветра. Он бил куда-то довольно подло под коленки, и наши, и так ненадёжные ноги, подгибались от каждого натиска. Но мы веселились.

— Тея, а ты не заметила ничего необычного? Не почувствовала?

— Разве что мы все-таки сильно напробовались аштаракского глинтвейна, и теперь — совершенно пьяные, — Тея захохотала, вспоминая явно удавшийся вечер, и тут же, не удержавшись на ногах, упала, увлекая меня за собой.

Мы покатились, как две снежные бабы вниз по намороженной улице, идущей под уклон, прямо к нашему дому. У меня промелькнула мысль, что и я, и Тея прекрасно вписываемся в снежную композицию «Зимнее возвращение двух подгулявших ведьм домой из гостей». Я немедленно поделилась этой мыслью с Теей, и мы опять захохотали.

От смеха мы потеряли последние силы и никак не могли подняться. И мне так хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался!

Но он закончился. Всё прекрасное и безмятежное пропало, как только мы, гонимые метелью, скатились по намороженным ступеням ко входу. Первое, что я увидела — ящерицы на двери изменились. Да, я была пьяной, и мне могло примерещится, что нарисованная трава сгибается под ветром, а маленькие огненные хвосты тревожно дёргаются от порывов вьюги.

Но саламандры выскочили на передний план, обрисовались в полный рост — мультяшные джунгли их совсем не скрывали, и они тянулись ко мне, расправив огненные крылья.

И даже в самом пьяном угаре мне не могло померещиться:

— Беги, спасайся! Он совсем близко…

Я собиралась нервно и стремительно. Тея, вжавшаяся в угол дивана, следила за мной взглядом, преисполненным страдания и жалости. Всё очарование аштаракского глинтвейна моментально выветрилось из нас, и реальность смотрела прямо в лицо, щеря в издевательской улыбке жёлтые зубы.

— Ну, с чего ты вообще решила, что твой психопат нашёл, где прячешься? Ты же первый раз приехала к нам сюда, да и мы сами переехали совсем недавно…

Не было времени и желания объяснять, что меня предупредили ящерицы. Кстати, я понимала, что такое объяснение выглядит не очень убедительным. Но саламандрам, которые всегда оказывались правыми, верила. В этот раз — точно.

— Тея, ты должна пойти со мной, — повторяла я. — Не знаешь, на что он способен. Забирай Джаз и Армстронга, мы уйдём в горы.

— Нет, — в очередной раз твёрдо и терпеливо отрезала подруга. — Мы дождёмся Алекса. Я и кошки. Моего мужчину должен кто-то ждать в семейном гнезде. Это незыблемое правило. Иначе наш мир рухнет.

— Но как ты…

— У меня есть Дом, — сказала Тея.

И в тот же момент Старый Дом застонал скрипучими сквозняками, захлопал дверьми и завыл щелями в окнах. Словно клялся, что не оставит Тею.

— Я больше волнуюсь за тебя, — сказала она, успокаивающе поглаживая рукой стену над спинкой дивана. По стене метались всполохи-тени от живого огня, пляшущего за печной заслонкой. — Лиза, ты не можешь вечно убегать и прятаться.

Это я уже слышала. И не один раз.

— Здесь люди вокруг, — продолжала она спокойно. — Появление чужака, особенно в сезон большого снега, не останется незамеченным. А вот что ты будешь делать одна в горах? Пусть даже в устроенной охотничьей избушке. Как вообще туда дойдёшь по снегу?

— Я буду не одна, — рассеянно сказала я и тут, опомнившись, прикусила язык.

— Да? — со значением посмотрела Тея. — Интересное заявление…

— Не смей превращать все в шутку, — я разозлилась, — понимаю, что подставила тебя под удар, и это мне невыносимо тяжело сознавать. И не знаю, как с наименьшими потерями исправить ситуацию. Никогда не думала, что он найдёт меня здесь.

— Успокойся, — сказала Тея. — Просто успокойся.

Я почему-то вспомнила бедного Олега, который научился убегать от демонов вместо того, чтобы с ними бороться. Пришло ясное и беспощадное осознание: пока я не встречусь со своим демоном лицом к лицу и не дам ему отпор, всю жизнь придётся прятаться. А того, кто убегает, его собственные страхи, в конце концов, все-таки настигают. Тут я поняла это ясно и пронзительно.

Совместными усилиями мы упаковали меня в тёплые вещи, стараясь предусмотреть все случаи жизни. Тея напоследок сунула мне в руки маленький серебряный крестик. Он был ещё тёплый, видимо, она только что сняла крестик с себя.

Я побрела прочь со двора сквозь метель, которая все ещё сбивала с ног. Вслед мне уперся жёсткий взгляд жёлтых египетских глаз. Только Джаз больше не осуждала меня. Она понимала, что на этот раз я не убегаю, а словно птица, притворившись раненой, увожу от гнезда опасность. И Дом, готовый предоставить мне убежище, тоже понимал, что мной руководит уже не трусость. Он провожал меня с грустью и тревогой, но и с уважением тоже. Схватке, так или иначе, быть. Но пусть там, где не пострадают те, кого я люблю. Может, во мне все ещё бурлил аштаракский глинтвейн, может, просто пришло время.

Когда закончился пусть и тусклый, но все же такой обжитой свет деревенских фонарей, я включила фонарик и обернулась.

Деревня светилась в белом мареве уютным светом окошек и пахла свежим дровяным дымом. Запах вьюга относила в сторону, но я настолько вжилась в этот мир, что чувствовала отдушку свежей щепы на уровне подсознания. Сейчас она казалась мне ароматнее и желаннее любых, пусть и самым дорогих духов.

Но ветер хныкал мне в спину чьим-то навязчивым голосом: «Ангел мой, иду за тобой…».

В жизни иногда случаются моменты, когда понимаешь: всё, что собираешь долгими годами вокруг себя, вовсе не нужно. А нужно только, чтобы ничего не болело, не мерзло, не выворачивало душу одиночеством. Ну, может, ещё к этому хлеба с вареньем. Мандариновым.

Я люблю мандариновое варенье. Наверное, именно из-за его нелогичности. В смысле, с точки зрения логики не очень понятно, зачем в горькое добавлять сахар? Можно есть просто горькое или просто сладкое. Это же проще простого…

Но на кой я в тот трагический момент думала про мандариновое варенье? Наверное, ужасно хотелось горячего чая, и мысль о том, что совсем скоро могу получить его и что-то ещё сверху, приглушила кислый привкус очередного расставания. Я зашагала туда, где всё ещё светилось одиноким огоньком окошко в ночи, и топилась печь.

Горькое в сладком — вот мой любимый вкус.

На пороге, словно почувствовал моё приближение, замаячил Шаэль. Красивым и стройным силуэтом, обрисованным сиянием свечи, что сочился из комнаты.

— Закрой дверь, избу выстудишь! — крикнула я ему издалека, и ветер унёс мои слова в неизвестном направлении так быстро, что сама не успела услышать их.

— Волновался, — сказал Шаэль, как-то внезапно оказавшись совсем рядом.

Вьюга опять несла нас, вдруг резко переменив направление, уже не била колючими крошками в лица, а подталкивала в спину, призывая поторопиться.

В доме, едва успев отогреться, я быстро рассказала Шаэлю всё, что произошло со мной. Про Алика, Берту, Генриха, букинистов, Татьяну Романовну…

— Ты можешь оставить меня прямо сейчас, — объяснила ему. — Я пойму.

Хотелось, чтобы он сказал, как тогда: «Я всё решу». Но ни требовать, ни просить подобного акта самопожертвования не имела права. Лицо Шаэля перекосилось в растерянной, бессильной злобе. Я ждала бесконечную минуту, не понимая: он злиться на то, что втянула его в этот ужас, или вне себя от ненависти к демону. Наконец Шаэль выдохнул:

— Ну, конечно, я тебя не оставлю, — лицо опять засияло бесподобной улыбкой, когда он взял себя в руки. — Ни прямо сейчас, ни после. Есть план?

— Мне нужно уйти туда, где он не сможет меня найти. Нас найти…

Шаэль согласно кивнул.

— Я подумала о твоём охотничьем домике в горах. Понимаю, что о нем никто не должен знать, но это как раз и хорошо. Никто не знает, значит, никто не сможет рассказать Генриху, где я.

— Конечно, — ответил Шаэль.

Он задумался, щуря золотые глаза на темноту за окном, и вдруг как будто в никуда произнёс:

— Любопытно, что ты уже не зовёшь его Владом. Генрих… Надо же! Сама придумала?

— Вообще-то мне Букинист подсказал. До этого я звала его просто «садист-извращенец». Так же, как Берту сначала — «ревнивая истеричка». Алика…

— «Закомплексованный озабоченный подросток»? — почему-то засмеялся Шаэль.

— Да. А ты откуда знаешь?

— Догадался.

Тут же поднялся и мягкими шагами подошёл к стулу, где расположился объёмный, плотно набитый рюкзак.

— Наверное, нам нужно уходить немедленно…

— Да, но я очень волнуюсь за Тею.

— Не стоит, — уверенно сказал Шаэль. — Её не дадут в обиду.

— А Ануш?

— И её тоже. Я думаю, если он взял твой след, ему некогда размениваться на кого-то другого.

— Но я тебе говорила о странных убийствах моих знакомых.

— Лиза. Если демон, который тебя «надкусил», рядом, то он уже чует свою метку. Ему теперь не нужна дополнительная энергия. Он не убивает просто так. В поступках демона всегда есть смысл, даже если другие этот смысл не видят.

— Ты много знаешь, — сказала я.

Стало неуютно. Но Шаэль принялся проверять, всё ли у нас есть для безвылазной зимовки в горах, и я, включившись в процесс, потеряла источник этой тревоги.

— Ты готова? — спросил Шаэль. Он стоял на выходе в толстом сером свитере крупной вязки, поверх свитера — тёплый дублёный жилет мехом внутрь. За плечами у Шаэля высился все тот же громадный рюкзак. — Тогда пойдём.

— Конечно, не готова. Но пойдём.

Мы поднимались по скользкому, то подмерзающему, то подтаявшему склону очень осторожно уже несколько часов. Всю дорогу молчали, берегли силы. Я с ужасом вспоминала, что Шаэль говорил о чадящей печке, и предчувствовала промёрзшую избушку после долгого и трудного пути.

В зимних сумерках я не узнавала даже знакомые места. Не видно было ни камня, с которого ловила злополучный кулон, ни переката, где повредила ногу. Всё кругом тонуло в белом плотном мареве, а вскоре мы свернули на другую дорогу, и потянулась совершенно незнакомая местность. Тело противно и мокро ныло, я уже собиралась объявить сидячую забастовку, когда Шаэль резко остановился. Позади сомкнулся густыми соснами лес, тут же скрыв тайный путь, по которому мы забирались на этот край света. С обрыва из тумана проявилась наша цель: на крошечном плато крепилось родовое гнездо моего спутника.

— Уф, — всё, что я смогла сказать.

— Ох! — передразнил меня Шаэль.

Спуск был даже более трудным и опасным, чем вся предыдущая дорога, но дом, маячивший впереди, подбадривал лучше любых кричалок болельщиков на спортивных матчах. Он уже погружался в обступившие сумерки, только над самой крышей два квадратных окошка блестели угрожающе красным, отражая далёкую полосу заката. Где-то вершины гор прорвали тучи, и в прореху вывалился кусок неба.

Меня поразила гнетущая тишина, окружавшая дом. В прошлый раз при кажущемся безмолвии этот мир был насквозь пропитан природными звуками. Шелестом листвы, пением ветра, вознёй собак…

— А где собаки?

Шаэль как-то невнятно буркнул себе под нос, я смогла разобрать только «Надоели».

Мы поднялись по ступеням, с которых ветер тут же сдувал снег, и очутились в доме. Здесь ничего не изменилось со времени моего первого и последнего визита. Я бухнулась, не раздеваясь, на табурет у стола, Шаэль, так же, не снимая верхней одежды, завозился у печки.

— Усилил тягу, — сообщил он мне через плечо, так и не повернув головы. — Сейчас согреемся.

Я вскочила и принялась рьяно помогать Шаэлю растапливать печь. Соприкасались наши пальцы, грязные с дороги и ободранные щепой, которую мы отдирали от раскудрявившихся поленьев. Казалось, что играем на инструменте стихий в четыре руки, извлекая из немого доселе пространства музыку огня. Вскоре уже вовсю трещали поленья, и все те же грязные ладони мы прислонили к стенке печи. Когда тепло проникло внутрь, нестерпимо потянуло в сон.

Перед глазами, путая сон и явь, бликами пламени замельтешили оранжевые ящерицы, засуетились огненными гибкими хвостами, зашуршали проворными лапками. Их беготня вызывала треск и жар, они плясали в красном мареве, превращались уже совсем в духов огня. Это сон уносил меня из трудного и опасного мира, и маленькая огненная саламандра, выпрыгнув из печки, уставилась на меня круглым зрачком.

— Ты что тут делаешь? — строго спросила я её. — Ну-ка немедленно возвращайся на своё место! Ты путаешь порядок вещей в моём мире, поэтому иди обратно.

Саламандра распрямила невесть откуда взявшиеся крылья и тоненько, но внятно прошипела:

— Олег…

— Он жив? — обрадовалась я, но саламандра тут же строго перебила.

— Велел передать, что совсем рядом…

На ящерицу опустился тяжёлый мужской ботинок. Я вздрогнула и проснулась. Подняла на Шаэля глаза, он стоял рядом, непривычно криво улыбаясь.

— Зачем ты наступил… — все ещё сонно пробормотала я.

Он, увидев, что не сплю, свернул свою странную гримасу и улыбнулся уже широко и привычно:

— Чуть заслонку приоткрыл, вылетела горящая щепка. А ты совсем спишь уже. И разговариваешь во сне. Смешная. Пойдём на кровать.

— Пойдём. — послушно согласилась я.

И вдруг предложила:

— А хочешь, я расскажу тебе сказку? Ты же ни одной моей сказки не слышал никогда…

— Давай, — отозвался несколько растерянно Шаэль.

Честно говоря, у меня имелись корыстные мотивы устроить вечер сказок вместо того, чтобы тут же провалиться в долгожданный сон. Сказка на ходу рождалась в моей голове. Словно кто-то диктовал целыми предложениями, а записать мне было негде и нечем. Поэтому я воспользовалась Шаэлем как диктофоном: две головы лучше запомнят, чем одна.

— Жил когда-то в одном роду сильный и свободный человек, умнее и величественнее людей из своего племени, поэтому его уважали, боялись и не любили. А потом и вовсе вынудили уйти в горы и жить совершенно одному. Впрочем, может, он и сам пришёл к такому решению. Это очень тяжело, когда ты видишь то, что другим недоступно. Все гении очень одиноки, Шаэль, потому что они заглянули за грань человеческого понимания. Так и наш одинокий герой жил себе и жил один, когда понял, что век его, хотя и очень долгий по сравнению со средним человеческим, но все же когда-нибудь кончится. Он уже смирился с тем, что не оставит после себя никого на земле, когда вдруг в горы пришла группа людей, не похожих на тех, кого Одинокий знал раньше. Пришельцы смотрели на звёзды и пели волшебные песни, от которых душа воспаряла в небо. Что-то особенное светилось в этих замечательных людях. Они стали строить храм недалеко от его убежища. Одинокий видел, что странники пришли издалека, обессилены и нуждаются в отдыхе, но первым делом возвели не жилые дома и загоны для скота, а святилище. Это удивляло и восхищало. А ещё особенно часто стучало сердце, когда он видел двух сестёр, сидящих вечерами у костра. Черную и светлую. Он смотрел на них, притаившись за большим камнем или толстым стволом дерева, не смея показаться на глаза. Одинокий понимал, что это неправильно, когда сердце его ускоряло ход при взгляде и на одну, и на другую.

— Тёмную и светлую… — задумчиво повторил Шаэль, глядя в огонь.

— Да, замирало его сердце от их смеха, словно колокольчики сразу на всех лугах и полянах наливались звоном, неслось сердце вскачь, когда они соприкасались головами, делясь чем-то друг с другом по секрету. Так бы и продолжалось это молчаливое созерцание вечно, но случилось что-то такое, что заставило Одинокого однажды выйти из укрытия и предстать перед пришельцами. И посмотрела на него древняя седая старуха слезящимися глазами и воскликнула, вознеся руки к небу: «Слава тебе, Дева! Вижу того, кто достоин явить твоё возрождение!»…

Я перевела дух и посмотрела на Шаэля. Он сидел заворожённый, казалось, даже рот приоткрыл от страха пропустить хоть слово. Шаэль был так похож на зачарованного ребёнка в этот момент, что мне захотелось потрепать его по затылку — одобрительно и покровительственно.

— Слушай, — удивлённо сказал он, когда пауза уже затянулась настолько, что настало время прийти в себя. — А у меня такое ощущение, что ты рассказываешь не сказку, а реальную историю. То, о чём я знал ребёнком, но волей моей тётки позабыл. Ты молодчина, Лиза!

Он вскочил, но вдруг резко побледнел и схватился за голову.

— Что с тобой? — я даже испугалась.

— Что-то странное… Не очень хорошо.

Шаэль подошёл к дивану и прилёг. Вернее, практически свалился как подкошенный. Увидев мой испуг, он, ещё бледный, постарался улыбнуться:

— Лиз, не беспокойся. Пройдёт сейчас. Видимо, зря я решил вспомнить что-то из пока запретного. Словно кто-то другой во мне открывает глаза и с удивлением пытается понять, где он находится…

Я присела на край дивана и положила ему на лоб ладонь. Лоб был в испарине, но не горячий.

— Температуры нет. Ты просто переутомился.

— Не может быть! Я же не барышня какая-нибудь сверхчувствительная. У меня, между прочим, физическая подготовка на высоте…

— Ладно, ты полежи все равно пока, — сказала я ему. — Хочешь, кашу подогрею?

Он кивнул, и я отошла от дивана, чтобы заняться ужином, а заодно и подумать над тем, сколько нитей сплеталось здесь, в Аштараке! Сколько легенд и таинственных историй, начинавшихся совершенно самостоятельно, завязывались здесь в единый узел? Беглые адепты, ведомые духом своей Богини к месту силы, кровь Волка Аштарака, пробудившая, эти самые силы на этом месте…

И это только то, о чём я могу прямо или косвенно догадываться.

Тея и Алекс приехали сюда жить пару лет назад. Наверное, через несколько месяцев после нашей поездки в Лашкино, где я столкнулась с первым демоном Влада и саламандрами. Были ли это ящерицы Ануш, а если и они, то, что делали в усадьбе? Караулили Влада или, случайно пробегая по своим делам, вмешались в нашу историю? И как мне это выяснить?

— Асия тебя возьми! — тихо выругалась я, но Шаэль услышал, встрепенулся:

— Ты что-то сказала?

И этот дом, в котором мы готовились к длинной ночи: маленькая и незначительная часть чего-то несравнимо большего. А если… Если здесь когда-то находился храм, который беглые жрецы возвели своей Асие? А избушка — только некая горница, где жил, скажем, сторож или смотритель? Почему бы и нет? Она упирается одной стеной в гору, но такое ощущение, что не очень плотно, словно там скрыт буфер.

— Нет, нет… Сейчас хлеба нарежу.

Принесла к дивану поднос с едой, и Шаэль благодарно поднял на меня глаза:

— Утром я постараюсь прочистить дорожку, насколько могу.

— Мне срочно нужно проверить ещё одну свою мысль, поэтому возможность выйти из дома будет весьма кстати. Хочу внимательней осмотреть дом снаружи. Только не спрашивай пока ничего, ладно?

Шаэль кивнул:

— Но ты же расскажешь мне утром?

Я проснулась среди ночи от того, что петухи бешено закричали задом-наперёд. Ощущала сквозь сон: вокруг — глухие леса и неприступные горы, откуда здесь петухи?

Но крики разрезали ночь так пронзительно реально, и я тут же поняла: что-то произошло. В остывающей печке шумели саламандры: топали по углям юркими огненными лапками, суетливо натыкались на стенки горячими спинами, бились и падали. И посылали умоляющими круглыми взглядами всё тот же, уже надоевший мне сигнал «Держись за огонь и воздух».

Я открыла глаза и почувствовала, как переваливается с боку на бок где-то очень далеко и глубоко встревоженная звезда Канопус. Она сердито задела меня острым углом под левое ребро. Вот-вот что-то случится. И, кажется, я совершенно точно знала — что.

В навалившейся тревожной тишине вдруг опять закричал последний, самый стойкий петух, и тут же его крик сорвался в кваканье. В этом одиноком клокочущем звуке раздался ещё один — скрип двери в сенях, и в комнату танцующей походкой вошёл Влад. Хотя… Нет, это был уже совсем не Влад.

— Привет, Генрих, — обречённо сказала я и откатилась в угол кровати.

Не собиралась бежать — это бессмысленно. Не с моей отвратительной даже для человека подготовкой карабкаться по отвесным скалам. А демон, кажется, совсем не запыхался, проделав такой длинный и тяжёлый путь.

— Неужели не узнаешь своего мужа? — Генрих говорил как-то странно, словно рот у него набит вязкой жвачкой. — Ах, ты, моя ветреница! Полтора месяца не виделись, и уже своего любимого чужим именем называешь… Ну, теперь мы снова вместе, и, будь уверена, я-то уж напомню, как меня зовут.

— Я не буду называть тебя Владом, — зачем-то пояснила я. — Никогда больше не буду называть тебя Владом.

— И почему это? — Генрих остановился на пороге и умильно склонил голову к плечу. — Чем тебе, моя красавица, не угодило это имя? Как сказал классик «Что в имени тебе моём»! Зови меня Владечкой. Или Владюшечкой.

— Это ты… — я не спрашивала, потому что знала. — Ты убил ребят-букинистов и Татьяну Романовну! Зачем⁈ Издевался надо мной, да, но никогда не переходил последнюю черту. Почему ты превратился в абсолютное чудовище?

— Милая моя, требовалось много энергии, чтобы до тебя дойти. Ты же сбежала и оставила меня просто ни с чем. Опустошённого, безутешного и разбитого. А эти… букинисты задолбали сверх всякой меры, и библиотекарша…

— Музейщица, — скорее, по инерции поправила я.

— Да фиг с ней, главное, что я попутно ещё одно доброе дело сделал. Закрыл источник ненужной информации.

— Если ты хочешь убить меня, то убивай. И прямо сейчас, — меня охватило какое-то сонное безразличие. Наверное, он уже начал тянуть на себя мои эмоции.

Генрих искренне удивился:

— Зачем мне убивать тебя, дорогая? Я пришёл, чтобы вернуть и жить в любви и счастье. До конца, так сказать… Умерли в один день, и всё такое.

— Тея… — произнесла я еле слышно, но он понял.

— Не тронул твою Тею…

Мне очень хотелось в это поверить, и я поверила.

— Видишь ведь, люблю тебя? Знал, как она тебе дорога, поэтому не тронул. Хотя сдержаться было трудно. В ней столько…

Генрих плотоядно облизнулся. Или мне это показалось?

— Так что теперь? Чего хочешь от меня?

— Для начала… — похотливый огонь, загоревшийся в чёрно-малиновых глазах, сказал мне всё о его желаниях. — Так как я люблю, а ты — терпеть не можешь… Больно, говоришь?

Он сладострастно хлюпнул горлом и похлопал себя по карману:

— Я запасся детским кремом. Всё для тебя, любимая…

Генрих приближался вкрадчиво, пританцовывая. До соприкосновения с ненавистным мне существом оставалось несколько мгновений. Просто выворачивало наизнанку от мысли, что эта тварь сейчас дотронется.

На меня смотрели отёкшие, резко постаревшие глаза, черноту на месте белков прорезали красные жилки, нос растёкся у основания и почему-то заострился хищно к кончику, губы, раззявленными бесформенными лепёшками, обнажали неровные, торчащие в разные стороны зубы, видны были так же воспалённые десны. Изо рта вываливался распухший язык, и я поняла, почему он говорит так странно. По брезгливости на моём лице Генрих отразил, что я увидела всё это, и зло хмыкнул:

— Видишь, как без тебя я теряю человеческий облик? И ещё сомневаешься, что нужна мне как воздух?

Он вдруг жалобно посмотрел на меня, чуть наклонив к плечу голову:

— Как не поняла до сих пор, что любовь требует жертв? Разве ты можешь быть настоящей женщиной, если не готова к терпению и жертвенности?

Он мог выглядеть даже трогательно, если бы тут же не осклабился:

— Я помогу тебе стать настоящей женщиной. Кстати, у меня есть прекрасный сюрприз. Это будет совсем новая семья. Тебе понравится. Увидишь, как я постарался, чтобы тебе было приятно, хотя это из-за тебя…

Он опять печально закатил жуткие глаза. Если Генрих хотел вызвать у меня сочувствие, то не преуспел.

— Кто это тебя так? — я отбросила чувство вины, и оно отлетело, как мячик.

Генрих понял, что игра на жалость, действующая до сих пор безотказно, дала трещину. Правила изменились, и это понимание скрутило уже почти не человеческое лицо Генриха в ещё более отвратительную гримасу.

— Старый маразматик, — прошипел он куда-то в сторону.

И я поняла, что Старый Дом сумел дать отпор демону. Не Генрих из любви ко мне благородно не тронул Тею, это его приложили по полной программе. С благодарностью подумала о надёжных, хоть и потрескавшихся стенах, и ящерицах-оберегах, нарисованных на входной двери.

Раздался громкий треск, и в комнату ворвался взъерошенный и раскрасневшийся Шаэль. С одной стороны меня охватила жуткая радость, что я теперь не один на один с явившимся за мной чудовищем, с другой, очень испугалась за Шаэля.

— Ты… — задыхаясь, проговорил Шаэль, и я вдруг не поняла, к кому он обращается.

— Привет! — как-то уж слишком радостно сказал Генрих, и, опять склонив голову к плечу, с бесстрашным любопытством начал наблюдать происходящее.

— Шаэль, — крикнула я, — осторожнее…

— Да, да, — глумливо передразнил меня еле ворочающимся языком Генрих, — ты уж как-нибудь поосторожнее, Шаэль.

Я вдруг поняла, что Шаэль остановился у порога и странно молчит. А ещё через мгновение вздрогнула: он стоял не против Генриха, а как-то рядом с ним.

— Почему ты? — еле смогла выговорить я, в глубине подсознания уже понимая, что происходит на самом деле.

— Потому что!!! — громогласно и издевательски захохотал Генрих.

— Потому что он — мой новый демон. Познакомься, Лиза! Скажи: «Привет, демон бессилия!». Твоего, Лиза, бессилия!

Ощущение безнадёжности и обиды плюхнуло горечью в затылок.

— Привет! — равнодушно сказала я. — А где остальные?

— Далеко, — ухмыльнулся Генрих. — Бесполезные ошмётки.

Он опять захохотал и снисходительно потрепал Шаэля по затылку.

— Ещё новенький, но ничего, скоро пообтешется… И очень годится для моего нового пристанища. Вместо этого… отребья…

Генрих брезгливо повёл сутулыми плечами Влада. И сладострастно уставился на Шаэля.

— Смотри, какое выносливое и тренированное тело. Нам будет очень ХО-РО-ШО. Тебе же он нравится, сука блудливая⁈

Демон вдруг резко разозлился, глаза его, чёрные как ночь, наливались нереальным малиновым оттенком. Нечеловеческие впадины, в которых плескались все ужасы ада.

— И как тебе с ним покувыркалось, тварь⁈

Я так и сидела, обхватив колени руками и не двигаясь. Шаэль молчал, только все сильнее наваливался на косяк, медленно сползая вниз по дверному проёму. Казалось, силы оставляют его.

Моё сознание словно разделилось. Причём сразу на несколько фрагментов. Один фрагмент вжался в кровать вне себя от ужаса. Второй чётко и со стороны наблюдал ситуацию. А третий… Третий напряженно выискивал варианты спасения, и лучшим из них казался тот, где я до упора тяну время. Дело за малым: заставить болтуна Генриха отсрочить свои намерения.

Демон никуда и не торопился, судя по всему. И поговорить ему очень хотелось. Как хозяину положения, в котором всё сошлось к его пользе и удовольствию. Или ещё надеялся разжалобить меня своими пережитыми страданиями.

— Хочешь, чтобы я попросила у тебя прощения? — собственный голос слышался как бы со стороны, и сама удивилась его кажущемуся спокойствию.

— А на фиг это мне? — Генрих говорил теперь намного лучше, словно распухший язык ему больше не мешал.

Его облик становился всё привычнее прямо на глазах. Черты лица возвращались в человеческую форму. Если бы не два малиновых ада, которыми он то обжигал меня, то поглядывал на смертельно бледного демона бессилия, Генрих опять выглядел почти как Влад.

— Какого ляда я могу хотеть твоих извинений?

Я пожала плечами, бросая короткие взгляды на Шаэля. Но, казалось, он уже уходил за грань безумия. Глаза закатились, рот открылся. Ещё немного, и изо рта закапает вязкая слюна. Мне вспомнился безумец в парке, которого я угощала конфетами. Алик… Элик, единственный друг Влада, он пробовал бороться с демоном.

Генрих все-таки перехватил мой взгляд. Садист-извращенец был очень наблюдательным.

— Лиза, наивная моя девочка! Чего ты от него хочешь? Видишь же, он не выдержал. Сломался. Если не впустит меня, то хана — отработанный материал. Ни туда, ни сюда.

Вот, значит, как выглядит с точки зрения Генриха отработанный материал. Сказка обретала отвратительный конец. Явившийся принц оказался в плену у злодея. А я знаю, как быстро превращаются во зло само его пленники.

— А вообще-то, давай поговорим в непосредственной близости. — Генриху, видимо, надоело крутиться возле добычи, пуская слюни вожделения.

Впрочем, я тоже была готова. Потому что уже сжимала рукой, пряча в колени, осколок стекла, который нащупала на подоконнике. Вчера, подметая пол, я зачем-то положила его сюда, а не выбросила вместе с другим мусором. Теперь поняла — зачем.

— Подойди ко мне, мой сладкий.

Я внезапно изменила тон на издевательски медовый, подражая демону. И это, хоть всего на секунду, но заставило Генриха остолбенеть.

— Ты… Ты чего? — как-то расстроено по-мальчишески проговорил он.

— Ты же повеселиться хотел⁈

Терять нечего, я могла теперь надеяться только на себя. Воздушные замки рухнули, похоронив под своими обломками мой страх. Стало и в самом деле угрожающе весело, на грани истерики.

Генрих растерялся от неожиданности, замешкался, упуская канал, по которому к нему от меня шла подпитка — разочарованием, страхом, жалостью. Я почувствовала, что всё это время он жадно тянул из меня силы. Чтобы, выпив, пополнить свой штат. Демоном сладких, но пустых надежд. Демоном Лизой. Я разозлилась. Очень.

И злость, как распрямившаяся пружина, подбросила меня на кровати, в голове пронеслись слова, которые все время повторяли саламандры «Научись держаться за огонь и воздух», и в это мгновения ощутила, что они означают. Воздух вдруг загустел настолько, что я смогла использовать его, как опору для прыжка.

Удивлённые глаза Генриха, так и не потерявшие свой жуткий малиновый свет, заполнили собой всю комнату. Я словно втягивалась в эти неестественные адские озера, успев удивиться цветовым предпочтениям Преисподней.

— Что же ты приуныл, мой сладкий⁈ — выкрикнула с весёлой злостью, и выбросила вперёд руку острым углом куска бывшего окна.

На шее Генриха тут же прочертилась удивительно ровная линия, набухшая малиновыми каплями. Он схватился рукой за место ранения и обиженно произнёс:

— Мне же больно… Как ты могла?

Он больше не кричал, не ругался. А, значит, мне и в самом деле пришёл конец. Генрих просто молчал, но интуиция подсказала, что его единственное движение в мою сторону может стать последним. Не смертью, нет. Умереть означало — освободиться. Меня же ожидало что-то за гранью человеческого понимания. И ужас будет долгим. Вечным.

Боковым зрением я заметила тот же ужас в глазах Шаэля. Взгляд его отчаянно стремился ко мне, но тело безвольной марионеткой с обрезанными верёвками все так же унизительно беспомощно обвисало по стене. И тут…

Печь уже остывала с вечера, но сейчас из-за заслонки вдруг вырвалось алое пламя. Оно было таким объёмным, что демон непроизвольно отпрянул от него и взвизгнул, прикрыв лицо двумя руками.

Когда пламя и дым от него рассеялись, в комнате стояла Ануш. Я тоже машинально закрылось от всполоха, поэтому не могла точно сказать: она ворвалась через дверь или… Ануш появилась из огня?

— Ес араркум ем! — тут же закричала она. — Проклятый Каджи, пошёл вон в свою Каджети! И как ты посмел явиться в Её храм⁈

Ануш кинулась к несчастному неподвижному Шаэлю. Конечно, я её не очень волновала, и, если бы не драгоценный племянник, она не явилась бы сюда.

— Иди к чёрту, жрица, — зарычал Генрих, близоруко щурясь и облизывая налившиеся малиновым соком губы. — Твоя Дева давно мертва, и кто помешает мне в моей законной охоте? Тем более твой выдохшийся мальчишка так кстати сам привёл меня сюда! Мы всего-то поболтали пару раз, а он тут же решил, что со мной ему будет интереснее…

Он отвлёкся, и я, подскочив, со всей силы ударила его ещё раз осколком по руке, которую Генрих тянул к Ануш. Она громко и одновременно с рычанием демона вскрикнула:

— Держи крепко, куйр!

Над головой Генриха мелькнула искра, а спустя долю мгновения я перехватила на лету знакомый кулон. В ладонь толкнулись тёплые волны, но быстро, несравнимо быстрее, чем в Доме Невесты. Они нахлынули не телесной истомой, а ощущением, словно через меня устремился холодный огонь. Он опалял всю мою душу, но тут же откатывался назад, оставляя прохладу стали на сердце. Ощущение было болезненным и мучительным, но сквозь боль, жар и холод по мне прошёл столб света, и я растворилась в ком-то, бывшем явно не мной.

И не одна. Все женщины Аштарака, пригубившие глинтвейн, вскинулись разом, жрицы древнего культа соединились в моём теле, поддерживая, укрепляя, не давая свалиться в бездну Преисподней.

Ярость, какую я не испытывала никогда в жизни и даже не подозревала, что могу так ненавидеть, наполнила с головы до пят. И вместе с ней разрасталась Сила.

Демон вместо того, чтобы отобрать у меня кулон, забился в истерике, закружился на месте, стал съёживаться, скукоживаться и вдруг тоненько и душераздирающе завыл. У меня не осталось ни капли страха или жалости, вообще ничего, кроме невероятного презрения и брезгливости.

Незнакомые слова заполнили меня, и я стала выкрикивать нечто ужасное, хотя и не понимала сама, что кричу. Не от кулона, нет, уже от меня во все стороны плескались искры холодного огня, и когда они попадали на Генриха, он пронзительно вскрикивал и старался отползти. «Это честно, — подумала, — на равных!».

И тут же поняла — нет. То, что рождалось во мне, было гораздо старше, сильнее, могучее, яростней этого забулдыги-демона. Я чувствовала, как он ничтожен перед силой, возродившейся во мне.

От света, безжалостно заполнившего всю комнату, ожил Шаэль. Он с трудом дёрнулся и упал, преграждая дорогу, прямо под ноги Генриху, готовящемуся сбежать. Теперь уже Ануш стояла в каком-то странном трансе, словно держала происходящее на своих не таких уж могучих плечах.

Демон упал, зацепившись за Шаэля. Я подошла совсем близко и что-то спросила на незнакомом мне языке. Генрих кивнул и заплакал. По-детски, размазывая слезы по лицу. Слезы мешались с кровью, которой он перепачкал горло и руки. Малиновый цвет и крови, и глаз сгущался, терял адскую пронзительность, становился больным и несвежим.

Генрих, подняв на меня умоляющий взгляд, в котором блестели слезы, о чем-то горячо начал просить.

— Нет, — громко и зло предупредила ожившая Ануш. — Здесь нет твоего мужа. Совсем нет.

И тогда то, что набрало силу во мне, подняло руку с кулоном. Хотя я чувствовала, что кулон совсем не нужен, чистая сила шла уже от моего собственного холодного света. Скорее всего, это был просто красивый жест. Сила во мне могла просто пожелать, и она пожелала.

Огонь прошёл сквозь рыдающего Генриха, он дико завизжал, так, что волосы стали дыбом, кожа, словно источилась в этом визге, таяла на глазах. Демон горел в чистом холодном огне, полной противоположности огню его Преисподней. И когда от него не осталось ровным счётом ничего, я почувствовала невероятную усталость. И тут же отключилась. Совсем. Даже не слышала звука своего падения.

Сквозь сон упрямым речитативом доносились незнакомые слова. Даже не слова, а смыслы — как будто не голосом, а из недр неземного существа. Они лезли в мой безмятежный сон и назойливо вытягивали из блаженного «нигде».

Сон очень приятный. Словно наконец-то попала домой. Но что вызывало меня из небытия?

Я подняла руку к голове и потрогала обруч-диадему, перехватывающую ровное каре. Мягкими складками до щиколоток струился розовый хитон, зашпиленный на одном плече серебряными булавками. На ногах — хлипкие подобия сандалий, что держатся на щиколотке лишь тонкими ремешками.

Незнакомый запах ударил в голову. Аромат целебных трав и благовоний, впитавшийся в камень и воду, дым священных воскурений, совершавшийся тысячелетиями. Он мешался с копотью — тянуло кипящим в котлах жиром — но не пропадал, только усиливался от чада.

Широкая белая лестница ступеней в сто, если не больше, под моими ногами уходила вниз, у самого подножья огромной платформы блестело бирюзой бескрайнее море. В зелени надгорий рассыпались городские дома с верандами, террасами и балкончиками — сверкающие на солнце леденцы.

Я оглянулась: величественный дворец в обрамлении статных беломраморных колонн высился, словно парил в облаках над раскинувшимся на побережье городом. Дорожка из сверкающего известняка вела к привратной арке, кричащей яркими фресками и изображениями минувших битв. Арку окружали вздыбленные, замершие в скульптурах кони.

Внезапный порыв ветра опалил жаром, я только сейчас заметила в своих руках горящий факел. И тут же поняла, что собираюсь сделать.

Дворец был прекрасен, но огромное тёмное нечто уже разрасталось в нём, ухмыляясь в проёме арки, обдавало зловонным дыханием. Он гнил изнутри, ещё прикрываясь внешним великолепием, но всё глубже пропитывал стены насилием и тьмой.

И я — Асия, холодная звезда, удалившаяся от неблагодарной суеты, вызванная своими жрицами в это тело, чтобы уничтожить насилие — сделала шаг, выставив перед собой факел, как оружие, прямо в злобную морду кривляющегося демона. Вспыхнули портики арки, взвыли адским рыком, титаническое пламя взвилось в почерневшее небо.

В одну секунду дворец поглотил небесный огонь ненависти. Перекрытия крыши и потолков древнего здания вспыхивали, как сухой папирус. Таяло серебряное покрытие перил, растекалось по лестницам расплавленным металлом, лопались с визгом фрески в окнах, сливаясь с криками горящих приспешников демона. Пламя ревело и свистело, перекрывая вопли жителей.

— За меня и моих сестёр, тёмный бог, — тебе!

… Я почувствовала щекой жёсткую, шершавую прохладу, и поняла, что лежу на полу, и мне не так больно, как устало. Попыталась пошевелить рукой, но тут же услышала свой протяжный стон. Мышцы от каждого, даже чуть заметного движения ломило так, словно я несколько месяцев подряд поедала халву в шоколаде на диване, вдруг решила посетить тренажёрный зал и перезанималась на всех снарядах сразу.

Что это было? И сейчас, и немного раньше? И… Кто я?

Ощутила прохладную ладонь под затылком: кто-то помогал мне приподняться. Я опять пискнула, на полноценный крик не хватило сил. Тёплый, приятно пахнущий отвар оказался у моих губ, и я сделала глоток.

— Ещё немного, сестра, ещё…

Я пила маленькими порциями и чувствовала, как возвращается способность двигаться. Пока смогла только приподнять ресницы — каждая из них, казалось, весит по килограмму, — но уже видела. Комната показалась мне знакомой, но обзор тут же заслонило лицо какой-то женщины. Она смотрела на меня одновременно с любовью и ненавистью.

— Ты смогла, сестра, — сказала эта женщина, и я вспомнила, что её зовут Ануш.

— Ануш… — выдохнула я, а на вдохе опять втянула в себя пробуждающий к жизни напиток.

— Молодец, — обрадовалась Ануш, но со злостью в голосе. — Сколько пальцев?

Лицо исчезло, а вместо него появилась пухлая пятерня.

— Пять, — удивлённо сообщила я.

— Слава тебе, Дева! — вздохнула Ануш, и в тот же момент я почувствовала, как она мягко кладёт мой затылок опять на что-то твёрдое, а почти уже пустой стакан убирает от моих губ.

Я попыталась присесть самостоятельно, и у меня это теперь получилось. Только пришлось навалиться спиной на стену.

— Ануш! Ануш, где Влад? Где Генрих? Шаэль?

Повернулась и увидела, что Ануш склонилась над мужской фигурой, неподвижно распростёршейся на диване.

Шаэль? Влад? Мне не видно с пола.

— Здесь Шаэль, — успокоила Ануш в ответ на мои неуклюжие старания.

— Он жив?

— Жив. Но он ли? Жду, когда очнётся.

— Что ты имеешь в виду? — ну почему всё ещё больно, и я не могу подняться?

— Честно говоря, не знаю, справился ли он с тем, что ты навела на него.

— Я⁈

— Он почувствовал, как приближается древнее зло и, ничего мне не сказав, отправился ему навстречу, чтобы не пустить в деревню. Я сама виновата, слишком давила на него с этим кулоном, Шаэль решил лишний раз не спорить. Если бы я знала… Конечно, где ему в одиночку победить древнего демона! Он его тут же поймал. На благородство, желание защитить то, что любит. Скорее всего, убедил пожертвовать собой, чтобы другие не пострадали…

Слёзы жгли сухие глазницы изнутри. Мне стало так жаль этого чистого мальчика. И Влада, когда тот был таким же светлым и наивным. И всех славных мальчиков на земле, которым когда-нибудь придётся столкнуться с Генрихом. Пронзительно жаль.

— Ануш, я…

До меня вдруг дошло. Только что, кажется, я видела одно из воплощений Девы Гнева. А последним стала я сама. Несколько минут назад. Вот почему так болит всё тело. Когда в тебя входит древняя богиня, плоть не может никак не реагировать на это. Асия сожгла какой-то шикарный замок, ушла в блаженное небытие, а когда снова открыла глаза — уже была во мне. Настолько стремительно преодолев столетия, что даже принесла в меня память своего предпоследнего воплощения.

Я хотела рассказать об этом Ануш. Как мгновение назад ощущала себя её неистово желанной Девой Гнева. Только тётка Шаэля, убитая горем по племяннику, не собиралась меня слушать.

— Если можешь уже вставать, уходи! — она шипела разъярённой саламандрой. — Я уже помогла, а теперь — видеть тебя не могу! А ещё, идиотка, собиралась посвятить…

— Где Влад? — должна же она хотя бы это сказать мне.

— Нет его. Не думаю, что ты когда-либо где-либо с ним встретишься.

— Но…

— Живи спокойно. Демоны тебя больше не тревожат, так? Значит, оставь нашу семью…

В голосе Ануш вдруг прорезалась мольба:

— Пожалуйста. Шаэль — всё, что у меня есть. Память о светлой сестре и разбитая надежда на возрождение. Дай нам спокойно жить. Если только…

Она посмотрела на бездвижное тело Шаэля с нечеловеческой тоской:

— Если только очнётся именно он.

— Но я видела, как Генрих исчез. Неужели он…

— Надеюсь, нет. Хотя очень хитёр. Вонючий каджи, демон пустынных земель, пожиратель всего дерьма, что носят в себе люди.

Я решила, что уже могу встать. И у меня получилось, хотя и мотало из стороны в сторону, а ныло во мне всё — казалось, даже кости. Тётка Шаэля нехотя прошипела сквозь зубы:

— Там стоят ослики, которые умеют лазить по горам. Они отвезут тебя в деревню. Теперь, когда исчезло то, что их испугало, готовы вернуться.

— И собаки?

— И собаки. Конечно!

— Но я не могу сейчас, вот так…

Лимит доброжелательности Ануш исчерпался.

— Уходи, — сказала она твёрдо.

Опустилась на колени перед безжизненным телом Шаэля, принялась словно слепая водить руками над его бледным, неестественно восковым лицом. И приговаривала уже сама себе:

— С чем тебе пришлось столкнуться, ду им урахуцюн? Сладкий мой мальчик, будем надеяться, что ты победил. Мы закладывали в тебя столько всего! А теперь из-за…

Я не могла оторвать взгляд от этой картины, хотя смотреть было невыносимо больно. Застыла на месте, вжалась страдающим телом в придверной косяк, как несколько минут тому назад стоял демон бездействия, и смотрела умоляюще на Ануш, не смея ни сказать ничего, ни даже шевельнуться.

Наконец она, не глядя на меня, нехотя бросила через плечо:

— Я постараюсь сделать всё, что возможно. Исправить…

И вдруг быстро проговорила:

— Каждый раз удивляюсь… Такие есть мужчины… Если выжечь в них демона, от них самих ничего не остаётся.

— Ануш, что же теперь делать мне?

— Живи.

— И… всё?

— Всё.

— А как… Теперь?

— Ты сама знаешь. Теперь, когда научилась держаться за воздух и огонь, ты можешь всё.

Тут Шаэль вздрогнул, и мы разом увидели это. Несмотря на боль и слабость, я бросилась к дивану.

— Ануш, пожалуйста, позволь мне…

Но между мной и диваном вдруг вспыхнула непроходимая полоса огня, вот прямо на полу, разделяя комнату на две части. Совершенно не пахло горелым, и пламя было странно вытянуто прямохонько в тонкую линию. По полосе туда-обратно сосредоточенно шмыгали юркие хвосты, и мне показалось, что один раз мелькнул чёрный круглый глаз, который глянул на меня, словно извиняясь: «Сочувствую, но ничем помочь не могу».

— Уходи, — сквозь огонь закричала Ануш, — остальное видно будет.

Тея сидела перед огромным костром из сухих гнилых досок. Моросил мелкий дождь, но был он приятен, особенно охлаждая возле жара огня.

— Ты что делаешь? — спросила я.

— Коровы все-таки проломили забор окончательно, — задумчиво сказала она. — Когда закончился большой снег, Алекс привёз сетку рабицу, и я, убрав все гнильё, натянула новое ограждение.

Тея не задавала лишних вопросов, словно я выскочила на минуту в магазин за хлебом, а не провела несколько дней непонятно где. Только бросила быстрый взгляд, в котором читалось: «Всё в порядке?». Я так же молча ответила, что да. Время сыграло со мной странную шутку. Оказывается, в Аштараке прошла целая неделя. За те несколько часов моей схватки с Генрихом.

Я села на один из деревянных обломков и оглянулась. Позади меня грудой лежали доски, оставшиеся от забора. Их была ещё целая куча. Костер предполагался надолго.

— Давно пора расчистить этот бардак, — продолжила Тея какую-то свою мысль. — Тебе не кажется, что огонь, сжигающий старьё, очень символичен?

Я кивнула, потому что мне казалось. И ещё как.

— Тут очень уютно. Хочется сидеть долго-долго и смотреть на костёр. А когда он прогорит, смотреть на что-нибудь ещё, не менее прекрасное.

Тея неожиданно удивилась:

— И в самом деле. Раньше здесь была калитка, вот прямо в этом уголке. Стоял большой мягкий диван, на котором сидел старый хозяин дома. Он зазывал всех, кто проходил мимо, на вино и разговоры. Вот прямо там, где ты сейчас сидишь…

Я подумала, что, когда мы сожжём все старые доски, нужно будет убрать пепелище и поставить тут диван. Пить вино и зазывать гостей. В перерывах между… Между чем, сказать не могла. Но мне захотелось состариться именно так. И что-то подсказывало: теперь я имею на это право.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.