Чужая душа — товар штучный

Глава 2. Пробуждение в камне

Тьма. И в этой тьме — ни боли, ни страха, ни мыслей. Только ощущение полёта, медленного и бесконечного, как падение в ту самую бездну, из которой он вынырнул в первый раз.

Алексей плыл в этой темноте и знал, что он не один. Рядом были другие — тени, силуэты, обрывки сознаний, которые тянулись к нему, касались, ускользали. Он пытался заговорить с ними, но голоса не было. Пытался открыть глаза — и не мог.

Потом темнота взорвалась светом.

Первым вернулось зрение. Алексей смотрел в потолок — высокий, каменный, с тёмными балками, на которых висели связки сушёных трав и какие-то непонятные предметы, похожие на высушенных животных. Сквозь узкое окно-бойницу лился серый утренний свет, прорезая полумрак комнаты тонкими лучами.

Вторым вернулось обоняние. Запах здесь был совсем другим. Не тот смрад невольничьей клетки, пропитанный страхом и мочой, а сложный, многослойный букет: сухие травы — мята, полынь, ещё что-то пряное; металл и жжёный камень; кислые химические пары, от которых защипало в носу; и поверх всего — сандал, тяжёлый, сладкий, смешанный с едким дымком, словно здесь жгли не простые благовония, а нечто магическое.

Третьим вернулось тело. И это было хуже всего.

Боль пришла не сразу — она накатывала волнами, просыпаясь вместе с каждым нервом. Рёбра ныли тупо и глубоко, каждый вдох отдавался резью в боку. Но это было терпимо. Гораздо хуже оказались руки. Алексей с трудом поднял их перед глазами и увидел, что они все в мелких порезах и ожогах. Кто-то резал его, прижигал, вводил под кожу тонкие иглы — на запястьях темнели точки, похожие на следы от укусов змей.

Он лежал на каменном столе. Холодном, твёрдом, покрытом тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь. Над столом висели медные лампы на цепях, в которых горел неестественно ровный свет — без копоти, без мерцания, будто внутри был не огонь, а что-то другое, застывшее и холодное.

Алексей попытался сесть — и не смог. Тело не слушалось, руки и ноги были привязаны широкими кожаными ремнями. Кожа под ними зудела и горела — видимо, он уже пытался вырываться, пока был без сознания.

— Лежи смирно, — раздался голос.

Тот же гортанный язык, что кричали на рынке, но теперь слова вдруг начали обретать смысл. Не полностью — многие оставались тёмными, непонятными, но простые слова прорезались сквозь шум, будто кто-то открывал в его голове маленькое окошко. Алексей даже почувствовал лёгкое жжение где-то в виске — след от недавнего вмешательства.

Он повернул голову на звук.

Человек в чёрном стоял у длинного стола в углу комнаты. Сейчас на нём был не балахон, а тёмная рубаха с широкими рукавами, перехваченная на поясе серебряной цепью, на которой висели какие-то амулеты. Руки его были заняты: он переливал из колбы в колбу дымящуюся жидкость, не глядя на Алексея, но явно следя за ним краем глаза — точёный профиль, острый нос, чёрные брови вразлёт.

Комната, в которой Алексей оказался, была огромной. Каменные стены, сложенные из грубо отёсанных блоков жёлтого песчаника, уходили в полумрак. Вдоль стен тянулись стеллажи из тёмного дерева, забитые книгами в тяжёлых переплётах, свитками, коробками и банками. В банках плавало что-то — Алексей предпочёл не рассматривать, что именно, но краем глаза заметил заспиртованный глаз, смотрящий прямо на него.

Посередине, помимо стола, на котором он лежал, стояли ещё несколько таких же — пустых, но с тёмными пятнами и следами чьей-то недавней агонии. В углу высилась большая печь, сложенная из огнеупорного кирпича, из отверстий которой вырывались языки неестественно синего пламени. Рядом громоздились сложные конструкции из меди и стекла: трубки, колбы, сферы, соединённые в причудливые узлы, похожие на огромных металлических пауков.

На полу были начерчены круги и символы. Не мелом — Алексей понял это сразу, потому что линии слабо светились в полумраке, будто нарисованные огнём. Они переплетались, образуя замысловатую вязь, от которой веяло древней силой.

— Где я? — спросил Алексей. Голос прозвучал хрипло, сорвался на сип, но слова вышли.

Человек в чёрном на мгновение замер, потом поставил колбу и повернулся. Подошёл ближе, остановился у стола, глядя на Алексея сверху вниз. Чёрные глаза без зрачков смотрели изучающе, без эмоций. Вблизи Алексей разглядел, что кожа мага имеет лёгкий сероватый оттенок, будто он нечасто видел солнце.

— Ты понимаешь меня? — спросил маг. Голос низкий, с лёгким шипением.

— Не всё, — честно ответил Алексей. — Простые слова — да. Сложные — нет. Вы... говорите медленнее?

Маг чуть приподнял бровь.

— Интересно. Обычно требуется не меньше недели, чтобы вложить языковое знание. Ты впитал основы за ночь. Видимо, твой разум острее, чем у большинства. — Он помолчал, разглядывая Алексея, как диковинную букашку. — Ты вообще странный экземпляр. Я купил тебя как дохлого раба с переломанными рёбрами. Торговец думал, что ты не доживёшь до утра. А в тебе оказалось больше жизни, чем в десятке здоровых.

Алексей сглотнул. В памяти всплыли обрывки: клетка, тряская дорога, рынок, грубые руки, волокущие его по песку... а потом провал. Значит, его купили. Этот человек.

— Кто вы? — спросил он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Можешь называть меня аль-Гураб, — маг усмехнулся — холодно, одними уголками губ, отчего его лицо стало похоже на маску. — Ворон. Для тебя — господин или магистр. Я купил тебя, и по закону ты моя собственность. Но законы здесь, — он обвёл рукой комнату, полную странных приборов, — действуют иначе, чем на рынке.

Он сел на табурет рядом со столом и сложил руки на коленях. Алексей заметил, что пальцы у мага длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, но на подушечках — следы ожогов и въевшаяся химическая грязь.

— Я провёл на тебе три ритуала за эту ночь. Первый — диагностический. Хотел понять, почему ты, умирающий, вдруг стал проявлять признаки магической активности. Ты метался, бормотал что-то на незнакомом языке, а потом твоё тело начало светиться. Слабо, но заметно. Диагностика показала нечто... необычное.

Алексей молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он помнил только темноту и тени.

— Твоя душа не совпадает с телом, — спокойно сказал аль-Гураб. — Это редкость, но не уникальность. В древних книгах такое называют «переселенец». Чужая душа в чужом теле. Ты не местный, не так ли?

Алексей понял, что врать бесполезно. Этот человек видел его насквозь — буквально. Он видел его душу.

— Я... да. Я из другого мира. Меня убили. А потом я очнулся в теле того парня, в клетке.

Аль-Гураб кивнул, будто именно этого и ждал. Ни тени удивления.

— Я так и понял. Второй ритуал был языковой — вложил в тебя основы нашего наречия. Грубо, конечно, но для понимания хватит. Третий — укрепление тела. Твои рёбра я собрал, внутренние кровотечения остановил. Ты будешь жить, хотя кости срастутся не раньше чем через месяц. Руки... — он кивнул на израненные ладони Алексея, — это диагностика. Пришлось брать образцы тканей, проверять реакцию на магию. Не бойся, шрамов почти не останется.

— Зачем? — вырвалось у Алексея. — Зачем вы это делаете? Я же раб, я ваша собственность. Могли просто дать сдохнуть.

Аль-Гураб посмотрел на него долгим взглядом, потом поднялся и подошёл к столу с колбами. Взял одну, прозрачную, с зеленоватой жидкостью, и вернулся.

— Пей, — сказал он, протягивая колбу. — Это придаст сил.

Алексей колебался секунду. В голове мелькнула мысль: «А если это яд?» Но выбора всё равно не было. Он взял колбу дрожащими руками, поднёс к губам. Жидкость была горькой, жгучей, с привкусом металла и мяты, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло, утихая боль в рёбрах.

— Я маг, — сказал аль-Гураб, усаживаясь обратно. — Архимагистр седьмого ранга. Это значит, что я сильнее девяноста девяти процентов магов этого мира. Я живу уже четыреста пятьдесят лет. За это время я перестал удивляться чему-либо. Приходилось видеть и не такое. Но ты... ты меня заинтересовал.

— Чем? — голос Алексея окреп.

— Тем, что твоя душа, придя из другого мира, не разрушила тело. Обычно такие эксперименты заканчиваются смертью носителя или рождением безумного монстра. А ты просто... жив. И даже разговариваешь. Это значит, что в твоём новом теле есть нечто особенное. Некий потенциал, который я хочу изучить.

Алексей попытался осмыслить услышанное. Эксперименты? Значит, он для мага — подопытный кролик.

— Вы меня купили, чтобы ставить опыты?

— Именно, — кивнул аль-Гураб, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Но не пугайся. Мои опыты не убивают — по крайней мере, не всех. Я ищу учеников с большим потенциалом. Ты можешь стать одним из них. Если выживешь, конечно.

Он встал, подошёл к стене, снял с полки толстую книгу в кожаном переплёте, перетянутом медными застёжками, и раскрыл перед Алексеем.

— Смотри.

На страницах были рисунки — схемы человеческого тела, но не такие, как в учебниках анатомии. Вокруг фигур вились линии, точки, символы, похожие на те, что светились на полу. Одни центры пульсировали красным, другие тускнели.

— Это твоя структура, — сказал аль-Гураб, водя пальцем по рисунку. — То, что я увидел во время диагностики. Обычный человек имеет семь основных энергетических центров — чакр, как их называют в Индии, или даньтяней, как говорят в Поднебесной. У тебя — девять. Три из них — спящие, но они есть. Видишь эти точки? — он ткнул в изображение. — Они расположены вдоль позвоночника и в голове. Такое сочетание встречается раз в несколько столетий. Ты — уникум. Прирождённый маг, даже если никогда не учился.

Алексей смотрел на рисунки и ничего не понимал. Всё это казалось бредом, сном, который никак не кончался.

— Я не знаю никакой магии, — сказал он. — В моём мире магии нет.

— Знать и не надо. Важно — мочь. А ты можешь. — Аль-Гураб закрыл книгу, и та издала тяжёлый вздох, будто живая. — Сегодня ты отдохнёшь. Завтра начнутся настоящие ритуалы. Они будут болезненными. Но каждый из них будет делать тебя сильнее. А через неделю я проверю твою кровь — и тогда узнаю, откуда у тебя эти девять центров. Кто были твои предки в этом теле.

Он повернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился, словно вспомнив что-то важное.

— Кстати, имя у тебя есть?

— Алексей, — ответил он, с вызовом глядя в чёрные глаза.

— Здесь это имя никому не нужно, — бросил маг. — Ты будешь просто Девятый, пока не докажешь, что достоин имени. Или пока не сдохнешь. — Он помолчал, и в его голосе послышалась сталь. — А ещё запомни: ты всё ещё мой раб. По закону. Но я не держу рабов для украшения. Мне нужны толковые ученики. Докажешь, что годишься для учёбы — будешь жить как ученик, а не как скот. Сбежишь — найду и прокляну, верну в виде пепла. На всё моя воля.

Дверь закрылась. Лязгнул засов.

Алексей остался один, привязанный к холодному камню, в окружении непонятных приборов и книг, с болью в переломанных рёбрах и странным жжением в руках от свежих порезов. В животе разливалось тепло от выпитого зелья, но в душе было холодно.

Он закрыл глаза и попытался не думать о том, что его ждёт.

Не получилось.

Но сквозь страх и боль пробивалась тонкая, упрямая мысль: Я выжил. Я выжил в той темноте, выжил в клетке, выжил после ритуалов. Значит, смогу и дальше. Буду учиться. Стану сильным. И однажды...

Он не знал, что будет «однажды». Вернётся домой? Отомстит тем троим? Просто выживет?

Но сейчас это было неважно. Важно было то, что он дышал, что сердце билось, что впереди была неизвестность, а не пустота.

За узким окном занимался рассвет нового дня.

Глава 3. Девять кругов ада

Лязг засова прозвучал как приговор, а потом шаги мага стихли в каменном коридоре. Алексей остался один.

Он лежал на спине, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и пытался осмыслить случившееся. Разговор с аль-Гурабом оставил странный осадок — смесь липкого страха и робкой надежды. Маг не собирался его убивать. Пока. Он хотел его изучать, делать сильнее.

«Сильнее». Это слово отдавалось в голове тяжёлым эхом. В его прошлой жизни сила измерялась деньгами, связями, умением прогибаться перед начальством. Здесь всё было иначе. Здесь сила текла по жилам, жгла изнутри, требовала выхода. Или убивала.

Алексей попробовал пошевелить руками. Ремни держали крепко, но не до онемения — кто-то явно знал меру. Он повернул голову насколько мог и осмотрелся уже внимательнее. Каменный стол, на котором он лежал, был исцарапан и покрыт тёмными пятнами — похоже, засохшей кровью. Над головой висели медные лампы на цепях, дававшие ровный, неестественно спокойный свет — без копоти, без мерцания, будто внутри горело не масло, а что-то иное.

Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные книгами в тяжёлых переплётах, свитками, коробками и банками. В банках плавало нечто — Алексей предпочёл не рассматривать, что именно. Пахло здесь сложно: сухие травы, металл, жжёный камень, кислые химические пары, а поверх всего — сандал, тяжёлый и сладкий.

Время тянулось медленно. Алексей пытался считать про себя, но сбивался. Может, прошёл час, может, два. Солнце за узким окном сместилось, и теперь свет падал иначе, выхватывая из темноты новые детали. Голова кружилась от голода и слабости — семь дней без нормальной еды давали о себе знать.

Когда засов снова лязгнул, Алексей уже почти потерял чувство времени.

Аль-Гураб вошёл не один. С ним были двое.

Первый — молодой парень, почти мальчишка, лет шестнадцати-семнадцати, в серой холщовой рубахе и таких же штанах. Босой, стриженый почти наголо, с медной цепочкой на шее и маленькой пластинкой. Раб, понял Алексей. Местный, из прислуги.

Второй — постарше, лет двадцати пяти. Одет в длинную тёмную джуббу с вышивкой по вороту, на поясе — кожаный пояс с множеством кармашков и мешочков. Лицо смуглое, с тонкими чертами, глаза умные, но колючие. Свободный. Возможно, ученик.

Аль-Гураб подошёл к столу, взглянул на Алексея, потом на юношу в джуббе.

— Рашид, готовь инструменты. Сегодня будем работать с первым центром.

Юноша — Рашид — коротко кивнул и направился к стеллажам. Движения у него были точные, быстрые, без лишних жестов. Видно, что делал это не раз.

Раб остался стоять у двери, опустив глаза в пол.

— Ты, — аль-Гураб ткнул пальцем в сторону раба. — Воду, тряпки, свежие повязки. И еду ему потом. Быстро.

Раб исчез в коридоре, а аль-Гураб повернулся к Алексею.

— Сейчас начнём. Будешь молчать и терпеть. Кричать можно — стены толстые, никто не услышит. Но если дёрнешься, могу ошибиться. А ошибаться в таких ритуалах — значит убивать.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Алексей. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал.

— Открывать твой первый энергетический центр, — ответил аль-Гураб, раскладывая на соседнем столе металлические инструменты. Алексей старался не смотреть на них. — У тебя девять центров, но все они спят. Их надо разбудить. Каждый раз, когда я буду проводить ритуал, один из центров будет открываться. Это больно. Но это даст тебе силу.

— Сколько их всего? Девять?

— Девять, — подтвердил маг. — За один раз можно открыть один. Иногда два, если повезёт. Значит, минимум девять дней. Если выживешь. Многие не выживают.

Рашид принёс поднос с маленькими стеклянными флаконами, в которых переливались разноцветные жидкости. Расставил их на столе в определённом порядке — красный, синий, зелёный, жёлтый... Алексей насчитал девять.

— Ложись ровно, — приказал аль-Гураб. — Руки по швам. Не двигаться.

Алексей послушался. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно.

Маг взял один из флаконов — с тёмно-синей, почти чёрной жидкостью — и отпил половину себе в рот. Потом наклонился над Алексеем и выдохнул ему в лицо.

Вкус был отвратительный — горечь, смешанная с гнилью, и что-то жгучее, как перечный спирт. Алексей закашлялся, но аль-Гураб уже поднялся и взял в руки тонкую металлическую иглу — длинную, с зазубринами на конце.

— Первый центр, — сказал он. — Внизу живота. Здесь.

Игла вошла в тело беззвучно, но Алексей почувствовал её каждой клеткой. Боль была не такой, как от обычного укола. Она не концентрировалась в одной точке, а растекалась от неё, горячими волнами, пронизывая всё тело.

— Терпи, — голос аль-Гураба доносился будто издалека. — Сейчас пойдёт основное.

Игла завращалась. Алексей закусил губу до крови, но не закричал.

Потом в тело хлынуло. Что-то чужое, горячее, текучее ворвалось в него через эту иглу и потекло по жилам, обжигая изнутри. Алексей выгнулся дугой, ремни впились в кожу, но сдержать это было невозможно.

Он не кричал. Он просто молча сходил с ума от боли, пока внутри него что-то ломалось и перестраивалось.

Сколько это продолжалось, Алексей не знал. Может, минуту, может, час. Когда боль наконец отступила, он висел на ремнях мокрый от пота, с трясущимися руками и ногами, и смотрел в потолок совершенно пустыми глазами.

— Готово, — услышал он голос аль-Гураба. — Один есть. Осталось восемь.

Рашид подошёл, протёр его лицо мокрой тряпкой, дал глотнуть воды. Алексей пил жадно, давясь.

— Отдохни, — сказал аль-Гураб. — Завтра повторим. Если будешь жить.

Они ушли. Раб — Алексей запомнил его имя, Малик, — принёс миску какой-то похлёбки, поставил рядом, но Алексей не мог есть — тошнило от одного запаха.

Он остался один.

Следующие восемь дней слились в один бесконечный кошмар, но каждый из них имел своё лицо.

Первый день был просто болью — тупой, всепоглощающей, от которой некуда было деться. Алексей кричал, пока не сорвал голос, а потом просто хрипел, глядя в потолок. Рашид молча делал своё дело, аль-Гураб бесстрастно наблюдал. Малик приносил воду и менял повязки, стараясь не смотреть ему в глаза.

Второй день боль стала привычной. Алексей научился дышать сквозь неё, уходить внутрь себя, в ту темноту, из которой когда-то пришёл. Там было легче.

Третий день он закричал снова — когда игла вошла в центр на груди, и ему показалось, что сердце сейчас разорвётся. Аль-Гураб даже не обернулся. Рашид поморщился, но промолчал. Малик, стоявший в углу, смотрел с ужасом и сочувствием.

Четвёртый день Алексей впервые увидел, как светятся его собственные руки. Когда боль отступила, по коже пробежала слабая голубоватая рябь, быстро угасшая. Аль-Гураб заметил, но ничего не сказал.

Пятый день Алексей перестал кричать. Он просто закрывал глаза и представлял, что боль — это огонь, а он сам — кусок металла, который закаляют в этом огне. Металл не кричит. Металл терпит, чтобы стать мечом.

Шестой день Рашид впервые заговорил с ним. Не по делу, а просто так, пока аль-Гураб готовил инструменты.

— Ты держишься лучше многих, — сказал он тихо, чтобы не услышал маг. — Я думал, ты сдохнешь на третий день.

— Я тоже так думал, — прошептал Алексей разбитыми губами.

— Не сдохни. Магистр на тебя ставку сделал. Редко кого так долго держит.

Алексей не понял, что значит «ставку», но сил спрашивать не было.

Седьмой день случилось то, чего никто не ожидал.

Когда игла вошла в очередной центр, Алексей не просто терпел — он попытался направить силу, заставить её течь не хаотично, а туда, куда нужно. Это было похоже на попытку остановить рукой горный поток, но он всё равно попробовал.

И у него получилось. Немного, едва заметно, но получилось.

Аль-Гураб, почувствовав это, замер. Впервые за все дни в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Умный, — сказал он. — Очень умный. Обычно до этого доходят через месяц тренировок. А ты на седьмой день.

Восьмой день Алексей уже сознательно работал с силой. Он направлял её, пытался удержать, заставить слушаться. Получалось плохо, но сам факт, что он мог это делать, придавал сил.

На девятый день всё закончилось. Игла вошла в последний центр — в голову, чуть выше затылка — и боль была такой, что Алексей на мгновение потерял сознание. А когда очнулся, понял, что всё.

Он чувствовал себя по-другому. Всё тело было наполнено силой, которая перетекала по жилам, пульсировала в каждом центре, отзывалась на каждое движение. Но вместе с силой пришла и слабость — организм был истощён до предела. Руки дрожали, в глазах темнело при любой попытке сесть.

Аль-Гураб стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на него изучающе.

— Лежи, — сказал он. — Три дня будешь просто лежать и есть. Потом посмотрим.

— Я... выжил? — прошептал Алексей.

— Выжил, — кивнул маг. — Но если сейчас встанешь — сдохнешь от истощения. Сила есть, а тела нет. Кормить его надо.

Три дня Алексей провёл в лаборатории. Малик приносил еду — жидкую кашу, бульон, размоченный хлеб. Рашид заходил проведать, молча кивал и уходил. Аль-Гураб не появлялся.

На четвёртый день Алексей смог сесть. На пятый — встать и сделать несколько шагов, держась за стену. На шестой день за ним пришёл Рашид.

— Пошли, — сказал он. — Магистр ждёт.

Алексей шёл по каменным коридорам, чувствуя, как затекшие мышцы понемногу приходят в тонус. Стены здесь были сложены из грубо отёсанных блоков, кое-где покрытых копотью факелов. Пахло сыростью и ладаном. Где-то далеко слышался монотонный распев — то ли молитва, то ли заклинание.

Они поднялись по винтовой лестнице, прошли через несколько дверей, окованных медью, и наконец оказались в небольшой комнате с одним-единственным окном, выходящим на внутренний двор. Внизу, под лучами утреннего солнца, суетились люди в серых одеждах, кто-то тащил тюки, кто-то мыл камни.

Аль-Гураб сидел на низком диване, покрытом персидским ковром с богатым узором. Рядом дымилась чашка с чем-то горячим — пахло мятой и мёдом.

— Садись, — указал он на подушку напротив.

Алексей сел, с трудом поджав под себя ноги — тело ещё не привыкло к таким позам.

— Девять дней, — сказал маг. — Ты выдержал. Не все выдерживают. Некоторые умирают на третьем-четвёртом дне. Некоторые сходят с ума. Ты жив и, кажется, в здравом уме.

— Спасибо, господин, — ответил Алексей. Слово прозвучало горько, но он знал, что здесь так принято.

— Не благодари. Я делал это не для тебя. Мне нужно было проверить, насколько далеко может зайти твой потенциал. — Аль-Гураб помолчал, отпил из чашки. — Теперь я знаю. Дальше, чем у большинства.

Он поставил чашку.

— Тебя зовут Девятый. Так и будешь называться, пока не получишь имя. Но сегодня я проведу ритуал крови — узнаю, кто ты на самом деле. Откуда у этого тела такая наследственность.

Ритуал крови оказался не таким страшным, как предыдущие. Аль-Гураб просто взял немного крови из пальца, добавил в колбу с дымящейся жидкостью, пошептал над ней несколько слов на языке, похожем на шелест песка, — и жидкость засветилась разными цветами.

Маг долго смотрел на это свечение, потом перевёл взгляд на Алексея. В глазах его впервые за всё время появилось что-то похожее на удивление.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно.

— Что там? — спросил Алексей, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться.

— В твоих жилах течёт кровь нескольких рас. — Аль-Гураб говорил медленно, будто сам переваривал информацию. — Эльфийская — отсюда способность к природной магии, чувство жизни. Кровь джиннов — это даёт тебе склонность к стихиям, особенно к огню и воздуху. Кровь из далёкой страны, которую называют Поднебесной — она отвечает за внутренние практики, культивацию ци, работу с собственным телом. И главное... — он помолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжесть веков. — В тебе есть кровь атлантов. Древней расы, которая умела менять своё тело, подстраивать его под любые задачи. Они были мастерами трансформаций и изменения плоти.

Алексей смотрел на мага, пытаясь осмыслить сказанное. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я не человек?»

— То есть я... не человек?

— Человек, — ответил аль-Гураб. — Но с огромным количеством примесей. Твои предки, видимо, заботились о чистоте крови не меньше, чем арабские шейхи. Только они подходили к этому с другой стороны — собирали лучшее из всех рас, с кем могли породниться. Эльфы дали тебе долголетие и связь с природой, джинны — огонь и ветер, цинцы — умение работать с внутренней энергией, атланты — пластичность тела. Уникальное сочетание.

Он убрал колбу на полку, заставленную такими же сосудами.

— Это объясняет девять центров. Ты — универсал. Можешь развиваться в любом направлении. Вопрос только — захочешь ли?

— Хочу, — сказал Алексей. Твёрдо, без колебаний. Внутри него впервые за долгое время разгорался огонь — не тот, что жёг во время ритуалов, а другой, тёплый и живой. Огонь надежды.

— Посмотрим, — аль-Гураб усмехнулся. — А теперь идём. Покажу твоё новое жильё.

Он поднялся и, не оглядываясь, направился к двери. Алексей встал, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, но всё же удержался. На выходе аль-Гураб бросил ему небольшой свёрток.

— Твоя бумага. Документ ученика. Не потеряй.

Общежитие для младших учеников оказалось длинным каменным бараком, разделённым на небольшие комнатки. Стены здесь были сложены из жёлтого песчаника, пол устлан циновками. В каждой комнате — по четыре-шесть топчанов, набитых соломой и накрытых верблюжьими попонами, пара грубо сколоченных табуретов, стол и масляная лампа на стене.

Комната, в которую привели Алексея, была уже обитаема. На трёх топчанах сидели или лежали парни разного возраста. Все при его появлении подняли головы и уставились с любопытством. В воздухе пахло потом, пылью и ещё чем-то кисловатым — похоже, здесь не слишком заботились о чистоте.

— Новенький, — сказал один, чернявый, с быстрыми живыми глазами и тонкими чертами лица. — Откуда?

Алексей молчал, не зная, что отвечать. Сказать правду? Соврать?

— С Северных земель, — ответил за него аль-Гураб, стоявший в дверях. — Девятый. Был куплен мной для экспериментов. Выжил. Теперь будет учиться. Вы — присматривайте за ним. Если сдохнет — спрошу с вас.

С этими словами он развернулся и вышел, даже не взглянув на реакцию. Дверь с глухим стуком закрылась, лязгнул засов.

Наступила тишина. Трое парней разглядывали Алексея с разными выражениями. Чернявый — с любопытством, смешанным с осторожностью. Другой, рыжий и веснушчатый, с крупными конопушками на бледной коже — с настороженностью, даже испугом. Третий, самый старший на вид, с тёмной повязкой на левом глазу и тяжёлым подбородком — с открытой неприязнью.

— Девятый, значит, — протянул одноглазый, растягивая слова. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — И как, сладко было под хозяином?

Алексей посмотрел на него в упор. Внутри всё ещё клокотала слабость, руки дрожали, но взгляд он удержал.

— Не жалуюсь, — ответил он.

— А ты дерзкий, — одноглазый поднялся с топчана. Он был выше Алексея, шире в плечах, и в движениях чувствовалась уверенность бывалого драчуна. — Здесь таких не любят.

— Я не за любовью пришёл, — Алексей не отводил взгляда. — Я учиться пришёл. На всё воля Аллаха.

Одноглазый замер. Фраза, сказанная чужеземцем с явным акцентом, прозвучала неожиданно правильно. Он явно не ожидал от новичка такого спокойствия и знания местных обычаев.

— Учиться он, — повторил одноглазый, но уже без прежней агрессии, скорее с усмешкой. — Слышали, парни? Чужеземец учиться пришёл. Может, тебе сразу место магистра уступить?

Чернявый хмыкнул, рыжий напрягся.

Алексей стоял, чувствуя, как внутри пульсирует слабая, едва ощутимая сила, оставшаяся после ритуалов. Он не знал, как её использовать, но сейчас ему было всё равно. Если этот одноглазый полезет драться, он хотя бы попытается дать сдачи.

— Хватит, Хасан, — вдруг сказал чернявый, поднимаясь и вставая между ними. — Оставь парня. Аль-Гураб его привёл, значит, есть за что. Не лезь.

Одноглазый — Хасан — оглянулся на говорившего, что-то прикинул, потом сплюнул на пол и вернулся на свой топчан.

— Ладно, живи пока, — бросил он Алексею. — Но смотри у меня. Здесь свои законы.

Алексей выдохнул. Подошёл к свободному топчану — самому дальнему, у стены, — и сел, прислонившись спиной к холодному камню. Тело тут же отозвалось болью, но он смолчал.

— Не бойся, — сказал чернявый, подходя и садясь рядом на корточки. — Хасан всегда такой. Он вообще людей не любит, а чужеземцев особенно. У него брата в рабство продали, когда кочевники набег сделали. С тех пор злой на весь белый свет.

— Понятно, — ответил Алексей, разглядывая нового знакомого. Тот был примерно его возраста, с быстрыми, умными глазами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать людей.

— Меня Юсуф зовут, — чернявый протянул руку. — Из купеческой семьи. Отец отдал учиться, чтобы дело продолжить. Иншалла, выучусь.

Алексей пожал руку. Рукопожатие было крепким, но без вызова, скорее дружеским.

— А меня Девятый.

Юсуф усмехнулся.

— Ну, пока будешь Девятым. А там, может, и имя заработаешь. Здесь многие так начинали. — Он кивнул в сторону. — Вон Ахмед, — показал на рыжего, — вообще из рабов, как ты. Третий год учится, уже второй ранг получил. Скоро в подмастерья выйдет.

Рыжий — Ахмед — при этих словах смущённо кивнул, но подходить не стал, только помахал рукой. На его веснушчатом лице читалась смесь любопытства и опаски.

— А это, — Юсуф понизил голос, косясь на одноглазого, который делал вид, что дремлет, — Хасан ибн-Саид. Из знатных, но неудачливых. Его родня в опале, сам еле выжил. Злится на весь мир, вот и рычит на всех.

— Понятно, — повторил Алексей. Он чувствовал, что сил на разговоры почти не осталось. Глаза слипались, тело наливалось свинцовой тяжестью.

— Ты отдыхай, — сказал Юсуф, заметив его состояние. — Завтра с утра — первое занятие. Вставать до рассвета, до первого крика муэдзина. Покажешь бумагу от магистра — тебе скажут, куда идти.

— Бумагу? — не понял Алексей.

— Ну да, документ, что ты зачислен. Аль-Гураб не дал?

— Не дал.

— Значит, завтра возьмешь. Не переживай, здесь всё по правилам. — Юсуф похлопал его по плечу и вернулся на свой топчан.

Алексей остался сидеть, глядя на язычок пламени в масляной лампе. В голове была каша из боли, страха, злости и странного возбуждения. Он выжил. Он прошёл девять кругов этого ада. И теперь у него есть шанс.

Шанс стать сильным.

Шанс однажды вернуться.

Он лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом, которое пахло потом, пылью и ещё чем-то неуловимо чужим, и закрыл глаза.

Где-то далеко за стенами закричал муэдзин, призывая правоверных к вечерней молитве. Голос плыл над городом, перекрывая шум ветра и крики птиц.

Завтра начнётся новая жизнь.

Иншалла.

Глава 4. Цена знаний

Проснулся Алексей оттого, что кто-то тряс его за плечо. Рефлекс сработал быстрее мысли — он дёрнулся, сжался, ожидая удара, но над ним стоял Юсуф и смотрел с лёгкой насмешкой.

— Тихо, тихо, северянин. Не на рынке. Вставай, скоро рассвет, а до общего зала идти надо.

За узким окном-бойницей было ещё темно, лишь на востоке небо начинало сереть. Где-то далеко запел муэдзин — протяжно, гортанно, его голос плыл над спящим городом, перекрывая крики первых птиц. В комнате горела одна масляная лампа, и в её скудном свете Алексей разглядел, что Хасана уже нет — его топчан пуст, одеяло скомкано в ногах.

— А где... — начал Алексей, кивая на пустое место.

— Ушёл, — буркнул Ахмед с соседнего топчана, не открывая глаз. — Он всегда раньше всех уходит. Сначала на молитву, потом в малый зал — говорит, что ему надо дольше готовиться, потому что он из знатных, а учится хуже всех. — Рыжий приоткрыл один глаз и криво усмехнулся. — Машалла, гордости много, ума мало.

В голосе Ахмеда слышалась неприкрытая неприязнь, смешанная с усталостью. Алексей уже заметил, что рыжий вообще не жаловал Хасана, хоть и старался не лезть в открытые конфликты.

Алексей поднялся. Тело ломило, в глазах темнело при резких движениях — три дня отдыха после ритуалов вернули силы лишь наполовину. Он натянул ту же рваную рубаху, в которой его привезли, — другой не было, и это напоминало о том, кем он здесь был ещё вчера.

— Пошли, — Юсуф махнул рукой. — Сначала к магистру за бумагой и пластинкой, потом в общий зал. Ты ж без документов никто.

Они вышли в коридор. Холодный камень под босыми ногами заставил Алексея поёжиться — даже здесь, в тёплом климате, ночи были прохладны, а стены хранили сырость. Юсуф шёл быстро, уверенно ориентируясь в переходах, словно родился в этих стенах. Алексей едва успевал за ним, хватаясь за грубо отёсанные блоки, когда темнело в глазах.

— Магистра все боятся? — спросил он на ходу, чтобы отвлечься от слабости.

— Аль-Гураба? — Юсуф обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный ужас. — Не то слово. Он древний, говорят, четыреста лет живёт. У него ученики шестого ранга под началом — целая армия магов. Если он прикажет — любой из нас голову сложит, не задумываясь. Но и защищает, если свои. Главное — не предавать.

— Аль-Гураб — это его имя?

— Прозвище. «Ворон». Из-за глаз, говорят. Чёрные, без зрачков, как у птицы. Или из-за того, что всегда в чёрном. Ты к нему на «господин» обращайся или «магистр». Если назовёшь по имени — может и испепелить. Я серьёзно.

— Понял, — кивнул Алексей, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Они поднялись по винтовой лестнице, прошли через арку с резными деревянными дверями и оказались перед знакомой дверью — той самой, обитой медными полосами, за которой скрывалась лаборатория. Юсуф остановился.

— Дальше сам. Я здесь подожду. Не задерживайся, а то на лекцию опоздаем.

Алексей толкнул дверь.

В лаборатории было пусто, если не считать утреннего света, пробивавшегося сквозь узкие окна и ложившегося на каменный пол золотистыми полосами. Только вчерашний раб — молодой парень с цепью на шее, которого, кажется, звали Малик, — мыл пол у дальнего стола, тщательно оттирая тёмные пятна. При виде Алексея он вздрогнул и вжал голову в плечи, словно ожидал побоев.

— Где... — начал Алексей, но договорить не успел.

Из боковой двери, скрипнув, вышел аль-Гураб. Всё в том же чёрном, с тем же непроницаемым лицом, выточенным из камня. Чёрные глаза-провалы остановились на Алексее, и тому показалось, что маг видит его насквозь.

— Явился, — сказал аль-Гураб. Голос звучал ровно, без тени эмоций. — Ждал тебя раньше. Рассвет уже полчаса как наступил.

— Простите, господин, — ответил Алексей, старательно выговаривая слова и низко кланяясь, как учил Юсуф. — Я не знал, когда вставать. Слаб ещё.

Аль-Гураб усмехнулся — той же холодной усмешкой, от которой у Алексея внутри всё сжималось.

— Учись быстро. Здесь опоздания не прощают. — Он подошёл к столу, взял небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой, и бросил Алексею. Тот едва успел поймать. — Вот твои документы. Без них ты никто. С ними — ученик первого ранга, имеешь право на бесплатное обучение, место в общежитии и паёк. Всё остальное — за деньги.

Алексей развернул свёрток дрожащими пальцами. Внутри оказалась грубая бумага, исписанная витиеватыми буквами, и медная пластинка на кожаном шнурке — такая же, как у Малика, но с другими символами: три переплетённых круга и стилизованное око.

— Пластинку носи всегда, не снимая, — продолжал аль-Гураб, не глядя на него. — Это твой пропуск в общий зал, в бесплатную библиотеку, в столовую. Потеряешь — будешь месяц доказывать, что ты это ты. Понял?

— Да, господин.

— И ещё. — Аль-Гураб сделал паузу, и в этой паузе повисла тяжёлая тишина. — Я буду следить за твоим прогрессом. У меня есть способы. Если будешь лениться — узнаю. Если будешь стараться — тоже узнаю. От того, как ты проявишь себя, зависит, получишь ли ты имя.

— Имя?

— Девятый — не имя. Это номер. Клеймо. Заслужишь имя — станешь человеком. Нет — так и останешься скотом. Через полгода экзамен. Покажешь результат — получишь имя. Нет — пойдёшь в работники или обратно на рынок.

Алексей молча поклонился ещё раз, спрятал пластинку под рубаху, бумагу сунул за пазуху и вышел, стараясь не шататься.

Юсуф ждал его в коридоре, прислонившись к стене и нервно теребя край своей джуббы.

— Ну что? Дал? — спросил он, увидев Алексея.

— Дал, — кивнул тот, похлопав себя по груди, где под тканью лежала пластинка. — Пошли.

Общий зал оказался огромным помещением с низкими каменными сводами, подпираемыми толстыми колоннами из жёлтого песчаника. Колонны были покрыты резьбой — аяты из Корана, магические символы, имена древних магистров. Вдоль стен тянулись ряды тяжёлых дубовых скамей, на которых уже сидели десятки молодых людей — кто с книгами, кто с дощечками для письма, кто просто так, с пустыми глазами, пытаясь не заснуть после бессонной ночи. Пахло потом, пылью и дешёвыми благовониями, которыми пытались заглушить вонью тесноты.

В центре зала, на небольшом возвышении, стоял пожилой маг в тёмно-синей мантии, расшитой серебряными нитями. При виде Алексея он поднял голову — острый нос, кустистые брови, глаза-щёлочки.

— Новенький? — спросил он скрипучим голосом. — Бумагу давай.

Алексей протянул документ. Маг пробежал глазами, хмыкнул, вернул.

— Девятый. Бывший. Садись вон туда, — он махнул рукой в сторону дальних скамей, где сидели такие же оборванцы, как сам Алексей. — И слушай. Не мешай.

Алексей сел, куда указали. Рядом оказались молодые парни в поношенной одежде, с усталыми лицами и въевшейся в кожу грязью. Бесплатное место, понял он. Те, у кого нет денег на лучшее обучение.

Лекция была о теории магических потоков. Маг говорил монотонно, бубня себе под нос нараспев, и Алексей с ужасом понял, что не понимает половины слов. Языковой ритуал дал ему основы бытовой речи — объясниться, спросить дорогу, попросить еду. Но термины, названия, имена древних магов, понятия «поток», «резонанс», «структура» — всё это пролетало мимо, оставляя в голове звонкую пустоту.

Он попытался записывать — но чем? Ни бумаги, ни чернил, ни даже грифельной дощечки у него не было. Пришлось просто сидеть и слушать, впитывая хоть звучание слов, надеясь, что со временем они обретут смысл.

После лекции, когда ученики потянулись к выходу, к нему подошёл Юсуф.

— Ну как? — спросил он, заглядывая в лицо.

— Ничего не понял, — честно признался Алексей. — Слова знакомые, а смысл ускользает, как вода сквозь пальцы.

— Это нормально, — усмехнулся Юсуф, поправляя сползающий тюрбан. — Я первые полгода тоже ничего не понимал. А потом привык. Тут главное — не понять, а запомнить. Слова, имена, названия. Потом само сложится, иншалла. Мозг как губка — сначала впитывает, а уж потом можно отжать.

Они вышли во внутренний двор. Солнце уже поднялось, и камень, нагреваясь, начинал отдавать накопленную за ночь прохладу. Вокруг сновали ученики в разноцветных одеждах — кто с книгами, кто с какими-то непонятными инструментами, похожими на астролябии и мензурки. Где-то журчал фонтан, пахло жасмином и нагретой пылью.

— Слушай, — сказал Алексей, останавливаясь. — А где взять бумагу и чернила? Мне записывать надо. Иначе я ничего не запомню.

Юсуф посмотрел на него с удивлением, даже с тенью уважения.

— Купить. В лавке при академии. Бумага — два медяка за лист, чернила — пять. Есть ещё дощечки вощёные, они дешевле, но на них много не напишешь.

— А где взять деньги?

— Заработать. — Юсуф пожал плечами, словно это было очевидно. — Можно помогать старшим ученикам — убирать, носить, что скажут. Можно в лабораторию к магистру наняться, но это опасно. В прошлом году один парень пошёл, так его потом вынесли вперёд ногами. Говорят, эксперимент не удался. Можно конспекты продавать — если хорошо пишешь и быстро, купят. Ещё можно в городе подрядиться, но туда без разрешения нельзя, пока первый ранг не получишь. Стражники на воротах проверяют пластинки.

Алексей задумался. Денег у него не было ни гроша. Еда в столовой — бесплатная, но баланда жидкая, от которой уже через час сосёт под ложечкой. Одежда — рвань, в которой он замёрзнет, когда начнутся холода, а они в пустыне хоть и тёплые днём, но ночи бывают холодными. Бумага, чернила, книги — всё стоило денег.

— А как платить за обучение? — спросил он. — Ты говорил, есть платные уроки.

— Есть. Хочешь быстрее учиться — плати старшим ученикам, они занимаются с младшими. Урок у ученика четвёртого ранга — серебряный в час. У пятого — три серебряных. У шестого — золотой. Сам понимаешь, это не для таких, как мы. — Юсуф вздохнул. — Но есть и другой путь: прилежно учиться бесплатно, сдавать экзамены, получать награды от магистров. Некоторым везёт.

Алексей кивнул. Серебро, золото — для него это были просто слова. Он не знал цен, не знал, сколько стоит еда, сколько — одежда. Но знал одно: без денег он здесь не выживет.

— Спасибо, — сказал он Юсуфу. — Мне надо подумать.

— Думай, — ответил тот, хлопнув его по плечу. — Только быстро. Здесь время — тоже деньги. Опоздаешь с решением — останешься у разбитого корыта.

Алексей вернулся в общежитие. В комнате было пусто — только смятые одеяла на топчанах да масляная лампа, в которой догорал фитиль. Он сел на свой топчан, привалился спиной к холодной стене и уставился в одну точку.

Нужно было искать способ заработать. Первое, что пришло в голову — лаборатория аль-Гураба. Там платили, но опасно. Что значит «опасно»? Можно умереть при эксперименте? Можно получить увечья, как тот парень, которого вынесли вперёд ногами? Алексей поёжился. Нет, туда он пока не готов.

Второе — помощь старшим ученикам. Носить, убирать, делать мелкие поручения. За это, наверное, платят медяками, но лучше медяки, чем ничего.

Третье — продажа конспектов. Для этого надо сначала научиться писать и понимать лекции. Замкнутый круг.

Алексей лёг на топчан и закрыл глаза. В голове крутились обрывки лекции, слова, которые он не понимал, образы, которые ничего не значили. И вдруг, как вспышка, пришло воспоминание.

Он вспомнил, как в прошлой жизни, работая в офисе, пробивался через горы отчётов и инструкций. Как научился вычленять главное, отбрасывать второстепенное, видеть систему там, где другие видели хаос. Здесь было то же самое. Только вместо цифр и графиков — символы и заклинания. Вместо Excel — магические формулы. Но принцип тот же: понять структуру, выучить язык, найти закономерности.

Он сел, чувствуя, как внутри разгорается знакомое пламя — то самое, что когда-то помогало ему выживать в бетонных джунглях.

Язык — он уже знает основы. Читать и писать — надо учиться, но если найти книги, которые учат алфавиту... В бесплатной библиотеке должны быть такие. А если читать медленно, по слогам, с каждым днём быстрее...

Теория — если записывать непонятные слова, потом искать их в книгах, складывать по кусочкам, как мозаику...

Деньги — можно работать по ночам, когда все спят. Убирать, носить, делать что угодно. Главное — не бояться грязной работы. Он не боялся.

Он встал, расправил плечи, несмотря на ломоту в теле.

— Я справлюсь, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Иншалла, справлюсь.

За дверью послышались шаги. Вошёл Ахмед, увидел Алексея стоящим посреди комнаты с горящими глазами, удивился.

— Ты чего? — спросил он, снимая с пояса флягу с водой.

— Думаю, — ответил Алексей. — Где здесь бесплатная библиотека?

Ахмед махнул рукой куда-то в сторону окна.

— В соседнем корпусе, через двор. Большая дверь с медными ручками, не ошибёшься. Только учти, бесплатно дают только самые простые книги.

— Спасибо.

Алексей вышел.

Бесплатная библиотека оказалась в соседнем корпусе, куда вёл открытый переход с резными деревянными перилами. Он миновал внутренний двор, где у фонтана уже толпились ученики, и толкнул тяжёлую дверь.

Огромный зал с высокими стрельчатыми потолками тонул в полумраке. Вдоль стен тянулись стеллажи до самого верха, заставленные книгами в тяжёлых кожаных переплётах, свитками в медных тубусах, коробами с рукописями. В воздухе висел густой запах пыли, старой кожи, воска и ещё чего-то неуловимо древнего. Где-то капала вода — может, в углу стояли водяные часы.

Алексей подошёл к высокой конторке, за которой сидел худощавый маг в очках с толстыми линзами, похожими на донышки бутылок. Он был одет в шерстяной плащ, несмотря на жару, и читал какую-то книгу, водя пальцем по строкам.

— Мне нужны книги, — сказал Алексей, протягивая свою медную пластинку. — Самые простые. Для начинающих. По алфавиту и письму.

Маг поднял голову, близоруко прищурился, разглядывая пластинку, потом Алексея. Усмехнулся.

— Новенький? Из рабов?

— Да, — не стал скрывать Алексей.

— Похвально, что сразу в библиотеку, а не в кабак. — Он хмыкнул, но в голосе слышалось одобрение. Он поднялся, покряхтывая, покопался на ближайших полках и вытащил три тонких тома в потёртых обложках. — Вот. «Азбука», «Прописи», «Первые уроки чтения». Бесплатно, на месяц. Вернёшь в срок — продлим. Задержишь — заплатишь штраф. И смотри не заляпай чернилами.

Вечером, когда солнце село за горизонт и в комнате воцарился полумрак, зажгли масляную лампу. Масло было дешёвым, пахло прогорклым жиром, и пламя коптило, оставляя на потолке чёрные разводы. Но света хватало, чтобы разбирать буквы.

Алексей сидел на топчане, поджав ноги, и водил пальцем по страницам «Азбуки». Буквы складывались в слова, слова — в предложения. Медленно, с трудом, с запинками, но складывались. Голова кружилась от усталости, руки дрожали, перед глазами плыло, но он заставлял себя читать страницу за страницей, слог за слогом.

Юсуф, вернувшийся с вечерней прогулки, застал его за этим занятием. Остановился в дверях, присвистнул.

— Ты чего это?

— Учусь, — ответил Алексей, не поднимая головы. Голос охрип от долгого молчания.

— Ночью? Все спят, а ты учишься?

— Все спят, а я хочу жить. — Алексей на мгновение оторвался от книги и посмотрел на Юсуфа. В его глазах горел тот самый огонь, который Юсуф уже замечал раньше. — И имя получить. Не хочу оставаться Девятым.

Юсуф хмыкнул, покачал головой, но спорить не стал. Лёг на свой топчан, накрылся одеялом и через минуту уже похрапывал.

Алексей учился до тех пор, пока буквы не начали расплываться перед глазами, а в висках не застучала тупая боль. Тогда он закрыл книгу, задул лампу (экономия масла!) и лёг, чувствуя, как солома топчана впивается в спину.

За окном кричали ночные птицы, пахло нагретым за день камнем и далёкой пустыней. Где-то в городе залаяла собака, ей ответила другая.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, глухой, какой бывает только после долгой изнурительной работы.

Но даже во сне он знал: завтра будет новый день. И новый шаг вперёд.

Глава 5. Песок и звёзды

Утро начиналось не с рассвета, а с крика муэдзина. Алексей впервые услышал этот протяжный, гортанный призыв на третий день своего пребывания в академии, и тогда чуть не подскочил на топчане — показалось, что началась тревога. Теперь привык. Но каждое утро, когда первые лучи солнца золотили верхушки минаретов и купола мечетей, далёкий голос плыл над городом, перекрывая шум ветра, крики просыпающихся птиц и далёкий рев ишаков.

— Аллах акбар, Аллах акбар...

Юсуф, лежавший на соседнем топчане, при этих звуках всегда вставал, шёл к кувшину с водой, совершал омовение и молился, повернувшись лицом в ту сторону, где, по его словам, находилась Мекка. Алексей смотрел на него с любопытством, но не вмешивался. Его боги были другими, да и были ли они вообще — он уже не знал. После того, что с ним случилось, он не был уверен ни в чём.

В это утро всё было как обычно. Муэдзин пропел, Юсуф помолился, Ахмед, натянув рваную рубаху, побрёл к выходу — он всегда уходил раньше всех, чтобы успеть к колодцу, пока там нет очереди. Хасан, как обычно, уже исчез — уходил затемно, чтобы ни с кем не разговаривать.

Алексей остался один.

Он сидел на топчане, сжимая в руках медную пластинку — свой пропуск в этот новый мир. За три дня, прошедшие с момента заселения, он успел понять главное: здесь никто ничего не даст просто так. За всё нужно платить. За еду — платить. За знания — платить. За уважение — платить вдвойне.

Он уже успел сходить на две лекции — и ничего не понял. Слова лились потоком, термины щёлкали, как орехи, но смысл ускользал. Преподаватель — сухой старик в синей чалме — даже не смотрел в сторону бесплатных мест. А без денег не купить ни бумаги, ни чернил, ни дополнительных уроков.

— Значит, надо заработать, — сказал он вслух, вставая.

Он натянул рубаху — всё ту же, рваную, другую негде было взять, — сунул пластинку за пазуху и вышел во двор.

Академия аль-Гураба занимала целый квартал в восточной части Сарандии. Это был не просто комплекс зданий — это был маленький город в городе, обнесённый высокой стеной из жёлтого песчаника, нагретого солнцем до состояния печи. Внутри стены теснились жилые корпуса с плоскими крышами, учебные залы с узкими окнами-бойницами, библиотеки, лаборатории, склады и даже свой небольшой рынок, где ученики могли купить еду, одежду и магические принадлежности.

Алексей шёл по вымощенной камнем улице, вдоль которой тянулись глухие стены домов, и пытался понять, как здесь всё устроено. Вокруг сновали люди — в основном мужчины в длинных рубахах и тюрбанах, но иногда попадались и женщины, закутанные в чёрные покрывала с головы до ног, из-под которых виднелись только глаза. Они шли быстро, не поднимая голов, и при виде мужчин сворачивали в сторону, уступая дорогу.

Пахло здесь сложно и густо: жареным мясом от уличных лотков, пряностями, верблюжьим навозом, нагретой пылью и ещё чем-то сладковатым, возможно, гашишем. Где-то кричал торговец, зазывая покупателей, где-то ревел ишак, где-то звякали медные подносы.

— Салам алейкум, — бросил ему проходящий мимо торговец с корзиной фиников на голове, даже не глядя.

— Ва алейкум ассалам, — ответил Алексей, старательно выговаривая незнакомые звуки.

Он вышел на небольшую площадь, в центре которой бил фонтан. Вода — здесь это было драгоценностью, более ценной, чем золото, — журчала, переливаясь на солнце, и вокруг фонтана сидели люди: кто-то пил, зачерпывая ладонями, кто-то просто сидел в тени чахлых пальм, посаженных вокруг каменного бортика.

Алексей присел на край, зачерпнул пригоршню воды, напился. Вода была тёплой, но чистой, с лёгким привкусом меди — трубы, видимо, медные. Хорошо хоть бесплатно.

— Ты новенький, что ли? — раздалось рядом.

Алексей обернулся. Рядом стоял парень, примерно его возраста, в чистой белой джуббе и новеньких сандалиях. Лицо смуглое, холёное, с тонкими чертами — явно не из бедных, может, из купеческих сынков.

— Новенький, — ответил Алексей коротко.

— Я смотрю, ты на платный фонтан сел, — усмехнулся парень, кивая на воду. — Здесь только для старших учеников и гостей с деньгами. Бесплатный — вон там, за углом, у мечети. Машалла, быстро бы ты так все свои медяки растранжирил.

Алексей встал. Конечно. Даже вода здесь делилась на платную и бесплатную. Он почувствовал себя совсем чужим.

— Спасибо, — сказал он. — Не знал.

— Не за что. — Парень махнул рукой и пошёл дальше, даже не представившись. Алексей остался стоять у фонтана, глядя на струи воды и думая о том, что даже в таком простом деле, как напиться, нужно знать правила.

Мимо прошла группа учеников в одинаковых серых халатах — видимо, тоже с бесплатных мест. Один из них, коренастый детина с тёмной повязкой на глазу, покосился на Алексея, но ничего не сказал. Алексей узнал его — это был тот самый Хасан из его комнаты. Хасан, заметив его взгляд, скривился и отвернулся.

«Ладно, — подумал Алексей. — Не до тебя сейчас».

Он пошёл искать бесплатный фонтан, чтобы напиться по-человечески, а заодно и дорогу к лаборатории аль-Гураба.

После полудня, когда солнце стояло в зените и даже тени спрятались под навесы, Алексей отправился к лаборатории. Решение пришло само собой — если не рискнуть сейчас, потом будет только хуже. Деньги нужны, а других способов заработать он пока не видел. Помощь старшим ученикам? Это копейки, да и кто его возьмёт, доходягу после ритуалов? Продажа конспектов? Для этого надо сначала научиться писать.

Оставалась только лаборатория.

Дверь в башню, где располагалась лаборатория, охранял тот самый раб, который помогал во время ритуалов. Звали его, кажется, Малик. Увидев Алексея, он вжал голову в плечи и попятился, словно ожидал удара.

— Господин... господин Девятый? — пробормотал он, теребя цепочку на шее.

— Мне нужно увидеть магистра, — сказал Алексей, стараясь говорить ровно. — Доложи, если положено.

— Магистр... магистр занят, — залепетал раб. — Он велел никого не пускать. У него эксперимент.

— Тогда я подожду.

Алексей сел на каменную скамью у входа, привалился спиной к нагретой стене и приготовился ждать. Солнце поднималось всё выше, тень от стены становилась всё короче. Мимо иногда проходили люди — ученики, слуги, какие-то торговцы, — но никто не обращал на него внимания.

Он сидел и думал. О том, что будет, если аль-Гураб откажет. О том, что будет, если согласится, но работа окажется смертельной. О том, что в прошлой жизни он тоже много чего боялся, но шёл и делал. Иначе нельзя.

Прошёл час. Другой. Солнце уже начало клониться к закату, когда дверь наконец открылась.

На пороге стоял аль-Гураб.

Всё в том же чёрном, с тем же непроницаемым лицом, выточенным из тёмного камня. Чёрные глаза без зрачков остановились на Алексее, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок — будто его ощупали с головы до ног, заглянули в душу.

— Ты всё ещё здесь, — сказал магистр. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Зачем?

Алексей встал, поклонился, как учил Юсуф — низко, согнувшись в поясе, коснувшись рукой груди.

— Я пришёл просить работу, достопочтенный магистр. — Он старательно выговаривал слова, боясь ошибиться.

— Работу, — повторил аль-Гураб. — Ты знаешь, что работа в моей лаборатории опасна?

— Знаю, великий господин.

— Знаешь, что многие не доживают до утра после первого же задания?

— Знаю.

— И всё равно просишь?

Алексей поднял голову и посмотрел в чёрные глаза.

— Мне нужны деньги, достопочтенный магистр. На обучение. На книги. На то, чтобы стать кем-то, а не остаться Девятым до конца дней.

Аль-Гураб молчал долго, очень долго. Тишина давила на уши, слышно было, как где-то в глубине здания капает вода. Алексей стоял, опустив голову, и ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Смелый, — наконец сказал магистр. — Или глупый. Пока не пойму. — Он повернулся и бросил через плечо: — Заходи.

Алексей вошёл.

В лаборатории ничего не изменилось. Всё те же стеллажи с книгами и банками, в которых плавало нечто неопознаваемое, всё те же светящиеся круги на полу, от которых веяло древней силой, всё тот же запах — сандал, химия, жжёный камень. У стола стоял Рашид — тот самый молодой человек, который помогал во время ритуалов. Увидев Алексея, он удивлённо поднял бровь.

— Этот снова здесь, достопочтенный магистр? — спросил он, откладывая какую-то склянку.

— Этот просит работу, — ответил аль-Гураб, усаживаясь в кресло у стены. — Проверь его.

Рашид подошёл к Алексею, оглядел его с ног до головы цепким взглядом, словно оценивая товар.

— Сильный, — сказал он. — Для недавно открытых центров — очень сильный. Но ничего не умеет. И тело ещё слабое — девять дней не прошли даром.

— Я знаю, — ответил Алексей. — Потому и прошу работу. Хочу научиться. И окрепнуть.

Рашид усмехнулся — не зло, скорее оценивающе.

— Учиться здесь — значит рисковать жизнью каждый день. Ты готов?

— Да.

— Посмотрим. — Рашид повернулся к аль-Гурабу. — Достопочтенный магистр, если позволите, я бы взял его на завтрашнюю чистку. Как раз нужны руки. А заодно посмотрим, как он после ритуалов восстанавливается.

— Бери, — кивнул аль-Гураб. — Но если испортит реактив — вычту из твоего жалованья. И если упадёт в обморок — тоже твоя забота.

— Понял. — Рашид снова повернулся к Алексею. — Завтра на рассвете будь здесь. Опоздаешь хоть на минуту — ищи работу в другом месте. И поешь плотно — сил понадобится много. Свободен.

Алексей поклонился сначала аль-Гурабу, потом Рашиду и вышел, стараясь не шататься.

На улице уже темнело. Небо наливалось густой синевой, зажигались первые звёзды — крупные, яркие, не такие, как в Москве. Где-то в городе снова запел муэдзин, призывая правоверных к вечерней молитве. Голос плыл над крышами, печальный и торжественный.

Алексей шёл к общежитию и чувствовал, как внутри разгорается то самое пламя, которое он почти потерял в прошлой жизни, — надежда.

На рассвете следующего дня, когда небо только начинало сереть, а муэдзин ещё не запел, Алексей стоял у дверей лаборатории. Рашид уже ждал его, прислонившись к косяку и попивая какой-то отвар из медной кружки.

— Не опоздал, — сказал он, оглядывая Алексея. — И поел? Хорошо. Пошли.

Работа оказалась грязной, тяжёлой, но, к счастью, не опасной. Нужно было чистить магические кристаллы от налёта, промывать колбы в зловонном растворе, сортировать ингредиенты по банкам. Кристаллы пахли озоном и чем-то кислым, от раствора слезились глаза, колбы то и дело норовя выскользнуть из рук.

К середине дня у Алексея подкосились ноги — организм, измотанный ритуалами, не выдержал нагрузки. В глазах потемнело, он покачнулся и чуть не уронил поднос с колбами, но в последний момент ухватился за край стола. Рашид, увидев это, только крякнул, подхватил его под руку, усадил на скамью и сунул в руки кружку с тёплым питьём — горьковатым, но освежающим.

— Сиди, — сказал он. — Отдыхай. Завтра легче будет. Послезавтра — ещё легче. Тело привыкнет.

К вечеру, когда работа была закончена, Рашид проверил результат — осмотрел каждую колбу, каждый кристалл на свет — и удовлетворённо кивнул.

— Неплохо для первого раза, — сказал он. — Завтра приходи. Получишь три медяка.

— Спасибо, господин Рашид.

— Какой я тебе господин, — Рашид махнул рукой. — Я такой же ученик, как ты, только рангом выше и опыта побольше. Зови просто Рашид. Или «старший брат» — так здесь принято между своими.

— Хорошо, старший брат.

Алексей вышел из лаборатории, сжимая в руке три медные монеты. Маленькие, потёртые, с арабской вязью по краю, но для него они значили больше, чем золото. Это была его первая зарплата в новом мире.

Он купил на них лист грубой бумаги и немного чернил в маленькой лавке у ворот. Продавец — старик с длинной седой бородой — посмотрел на его пластинку, на рваную одежду, но ничего не сказал, только завернул покупку в тряпицу.

А вечером, когда солнце село и в комнате воцарился полумрак, Алексей зажёг масляную лампу — дешёвую, коптящую, с прогорклым маслом — и начал записывать то, что слышал на лекциях. Буквы ложились на бумагу коряво, с ошибками, но это было его, добытое трудом.

Юсуф, вернувшийся с вечерней прогулки, застал его за этим занятием. Остановился в дверях, присвистнул.

— Ты чего это?

— Учусь, — ответил Алексей, не поднимая головы. Буквы плыли перед глазами, но он упрямо выводил строку за строкой.

— Ночью? Все спят, а ты учишься?

— Все спят, а я хочу жить. — Алексей на мгновение оторвался от бумаги и посмотрел на Юсуфа. В глазах его горел тот самый огонь, который Юсуф уже замечал раньше. — И имя получить. Не хочу оставаться Девятым.

Алексей учился до тех пор, пока буквы не начали расплываться перед глазами, а в висках не застучала тупая боль от усталости. Тогда он закрыл книгу, задул лампу и лёг, чувствуя, как солома впивается в спину.

За окном кричали ночные птицы, пахло нагретым за день камнем и далёкой пустыней — сухой, горячей, бескрайней. Где-то в городе залаяла собака, ей ответила другая.

Но даже во сне он знал: завтра будет новый день. И новый шаг вперёд.

Он был в Сарандии. В самом сердце арабского мира. И он начинал свой путь.

Глава 6. Книги, которых не ждали

Прошло три недели с тех пор, как Алексей впервые переступил порог лаборатории аль-Гураба. За это время он успел привыкнуть к ритму академической жизни: подъём затемно, работа у Рашида, лекции, скудный обед в бесплатной столовой, и снова работа – теперь уже над собой. Тело понемногу крепло, руки перестали дрожать после каждой смены, а в голове начала складываться первая, самая важная наука: здесь ничего не дают даром.

Три медяка в день – много это или мало? Алексей быстро научился считать. Лист бумаги стоил два медяка, чернила – пять, и их хватало на три-четыре дня, если писать мелко и экономно. Простая еда на рынке – лепёшка-чурек, горсть фиников, кружка кислого молока катык – обходилась ещё в медяк-два. К концу первой недели работы в лаборатории он понял главное: если тратить только на самое необходимое, можно откладывать.

К концу второй недели у него скопилось целых пятнадцать медяков. Целое состояние, по его меркам. Он пересчитывал их каждый вечер, сидя на топчане при свете коптящей лампы, и думал, на что потратить. Еда? Одежда? Или книги?

Выбор был очевиден.

— Ты бы поел нормально, — сказал Юсуф, глядя, как Алексей жуёт чёрствую лепёшку, запивая водой из бесплатного фонтана. На их фонтане вода была тёплой и чуть горьковатой, но жажду утоляла. — На такие деньги можно раз в день горячее брать. Плов, например, или харру. Мясо там, специи...

— Мне книги нужнее, — ответил Алексей, откусывая ещё кусок. Лепёшка была вчерашней, жёсткой, но он не жаловался.

— Книги, — Юсуф покачал головой. — Ты странный, Девятый. Все наши мечтают о деньгах, чтобы купить красивую одежду, сходить в баню, снять женщину на ночь... А ты — книги. Ну-ну.

Алексей только рукой махнул. Объяснять, что в его мире знания были единственной валютой, которая не обесценивалась, было бесполезно. Здесь это называли по-другому, но суть оставалась той же.

Платная библиотека находилась в западном крыле главного корпуса, куда вели высокие арки с резными деревянными ставнями. Алексей подходил к её дверям трижды – и трижды поворачивал обратно. Слишком уж внушительно она выглядела: высокие двери из тёмного морёного дерева, окованные медными полосами, с двумя стражами по бокам – не рабами в рванье, а настоящими воинами в кольчугах, с кривыми саблями на поясах и суровыми лицами. Они смотрели сквозь проходящих, но Алексей кожей чувствовал их взгляды.

На четвёртый день он собрался с духом, глубоко вздохнул и толкнул тяжёлую дверь. Стражи даже не шелохнулись – пропустили, будто не заметили.

Внутри оказалось прохладно и тихо. Высокие стрельчатые окна с цветными стёклами пропускали мягкий свет, падающий на ряды стеллажей, уходящих в глубину зала. Здесь пахло не пылью и сыростью, как в бесплатной библиотеке внизу, а чем-то совсем иным – дорогой кожей, благовониями, может быть, самими книгами, которые здесь были совсем не такими, как в общей читальне. В воздухе плавали тонкие струйки ладана, и от этого у Алексея слегка закружилась голова.

За высокой конторкой из резного дерева сидел пожилой человек в богатой чалме, расшитой золотыми нитями, и очках в серебряной оправе. При виде Алексея он поднял голову, и его глаза за толстыми линзами внимательно ощупали вошедшего.

— Тебе чего, мальчик? – голос оказался скрипучим, но не злым.

— Я... хочу посмотреть книги, господин, – ответил Алексей, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Посмотреть, – старик усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. – Здесь не смотрят. Здесь покупают. Плата за вход – медяк. За каждую книгу – отдельно, цена зависит от редкости. Хочешь читать в зале – плати за час. Хочешь взять с собой – оставляешь залог в полную стоимость.

Алексей положил на стойку пять медяков – всё, что скопил за последние дни, отказывая себе в горячей еде.

— Вот. На вход и... на час.

Старик удивлённо поднял бровь, но монеты взял, ссыпал в деревянный ящик под стойкой.

— Проходи. Читальный зал налево, вторая дверь. Книги не мять, не загибать страницы, не капать. Если что – выгоню и деньги не верну. И без глупостей.

Алексей кивнул и шагнул в святая святых.

Он не знал, сколько просидел в тот первый раз. Может, час, может, два. Время словно остановилось, когда он погрузился в чтение. Книги были разные: тяжёлые фолианты в коже с медными застёжками, тонкие свитки в деревянных тубусах, даже несколько рукописей на пергаменте, пахнущих древностью. Трактаты по теории магии, описания ритуалов, биографии великих магов прошлого – всё это было интересно, но больше всего его поразили те, что говорили о человеческом разуме.

«О природе ментального воздействия», «Искусство внушения», «Тайны иллюзий» – названия сами тянули к себе. Алексей листал страницы, вглядывался в непривычную арабскую вязь, и чувствовал, как внутри загорается знакомый огонь.

Здесь было то, что он искал. Не просто сила, а знание. Понимание того, как работает чужой разум. Как можно влиять на него, не прибегая к грубой силе, не ломая, а убеждая.

В его прошлой жизни это называлось психологией, маркетингом, искусством переговоров. Он читал об этом книги, смотрел лекции на ютубе, даже пробовал применять на работе. С переменным успехом. Но там это было полунаукой, смесью интуиции и опыта.

Здесь... здесь это была магия. Настоящая, работающая, доступная тому, кто готов учиться.

Когда он вышел из библиотеки, голова кружилась, а перед глазами всё ещё плыли строки на арабском, который он только начинал понимать по-настоящему. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на камни двора. Где-то вдалеке закричал муэдзин, призывая к вечерней молитве.

Алексей сжал в кулаке оставшиеся медяки – немного, но он знал, что вернётся сюда снова.

В ту ночь он не спал. При свете масляной лампы, рискуя навлечь гнев коменданта (спать полагалось в темноте, масло экономили), он переписывал в свою тетрадь то, что запомнил. Слова ложились на бумагу коряво, с ошибками, но это было его, добытое потом и медяками.

«Ментальная магия есть искусство проникновения в чужое сознание, – писал он, старательно выводя буквы. – Подобно тому, как ключ подходит к замку, мысль мага должна найти отклик в мыслях жертвы. Чем сильнее воля мага, тем легче ему сломать сопротивление. Но истинное мастерство не в ломке, а в том, чтобы жертва сама захотела сделать то, что нужно магу».

Это было похоже на гипноз. На нейролингвистическое программирование. На всё сразу.

«Иллюзия есть дитя воображения, – читал он дальше, переписывая по памяти. – Маг, не умеющий ярко представить себе то, что хочет показать, никогда не создаст настоящего чуда. Ибо глаза обмануть легко – трудно обмануть разум. Но если разум сам захочет видеть обман, он увидит его даже без помощи мага».

Алексей отложил тетрадь и закрыл глаза. В голове всплывали картинки – тысячи, десятки тысяч образов, которые он впитал за свою жизнь. Фильмы, которые смотрел в детстве и юности, картины в музеях, фотографии в интернете, рекламные плакаты на улицах Москвы. Он вдруг понял, что его воображение – это гигантский склад, набитый до потолка готовыми образами. Осталось только научиться доставать их и показывать другим.

А ещё была художественная школа. Пять лет, с девятого класса до второго курса института, он ходил по вечерам, рисовал натюрморты и пейзажи, постигал основы композиции и перспективы. Преподавательница, пожилая женщина с добрыми глазами, говорила: «Глаз нужно набивать, Леша. Рука должна помнить, даже когда мозг спит».

Рука помнила. Алексей посмотрел на свои пальцы – тонкие, в цыпках, испачканные чернилами. Они помнили, как держать карандаш, как смешивать краски, как одним штрихом передать объём.

— Это я смогу, – прошептал он. – Иншалла, смогу.

Прошла ещё неделя. Алексей работал в лаборатории по утрам, бегал на лекции днём, а вечерами и ночами сидел в платной библиотеке, тратя каждый заработанный медяк на доступ к книгам. Юсуф перестал удивляться и только качал головой, глядя на его красные от недосыпа глаза.

Рашид, заметив его рвение, однажды остановил его после работы.

— Ты чего так убиваешься, Девятый? Смотри, сгоришь. Тело после ритуалов ещё не окрепло, а ты его гоняешь. Вон, под глазами круги, как у старого филина.

— Не сгорю, – ответил Алексей, хотя чувствовал, что силы действительно на исходе. – Мне надо догнать остальных. Через полгода экзамен.

— Догнать? – Рашид усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. – Ты даже не представляешь, насколько ты отстал. Те, кто учится с детства, имеют за плечами годы подготовки. Ты – недели. Месяцы.

— Значит, буду учиться быстрее.

Рашид посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Ладно. Упорный – это хорошо. Но упорство без ума – это просто глупость. Ты уже выбрал, чем хочешь заниматься?

— Менталистику и иллюзии, – ответил Алексей без колебаний. – И немного стихии, раз уж кровь джиннов даёт такую возможность.

— Много захватил, – покачал головой Рашид. – Обычно берут одно направление, ну два, если голова светлая и центров много. Три – почти невозможно. Распылишься – ничего толком не выучишь.

— У меня девять центров, – напомнил Алексей. – Магистр сказал, я универсал.

— Магистр много чего говорит, – Рашид понизил голос, оглянувшись на дверь лаборатории. – Ты ему верь, но проверяй. Он древний, он своё дело знает. Но и ты своей головой думай. И тело слушай – если упадёшь, ничего не выучишь. Почему именно менталистика?

— Это ближе всего к тому, что я умел раньше, – ответил Алексей. – Там, откуда я пришёл, магии нет. Но есть наука о том, как люди думают, как принимают решения, как их можно убедить. Я немного в этом разбирался.

— Убедить? – Рашид хмыкнул. – Это называется по-нашему «красноречие». Многие купцы им владеют. Но магия – это другое. Там не просто слова, там воля. Ты готов подчинять чужую волю?

— Не подчинять, – поправил Алексей. – Понимать. И помогать принять нужное решение.

— Ну-ну, – Рашид с сомнением покачал головой, но спорить не стал. – Ладно, посмотрим. Иллюзии – это хорошо, они силу воли тренируют. А со стихиями осторожнее. У тебя кровь джиннов, это может сыграть злую шутку, если не научишься контролировать.

— Постараюсь.

В библиотеке Алексей быстро понял, что просто читать недостаточно. Нужно пробовать. И однажды вечером, когда солнце уже село и в читальном зале никого не было, он решился на эксперимент.

Он выбрал книгу по иллюзиям – самую простую, для начинающих, с потёртым кожаным переплётом. Там говорилось: «Закрой глаза, представь предмет, который хочешь показать. Представь его во всех подробностях – цвет, форму, запах, даже вес, если сможешь. А потом открой глаза и пожелай, чтобы он появился».

Алексей закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

Он представил яблоко. Обычное красное яблоко, какими торговали на рынке у входа. Представил его гладкую, чуть маслянистую кожицу, блик света на боку, маленький хвостик сверху с зелёным листиком. Представил, как пахнет яблоко – чуть кисловато, свежо, с лёгкой сладостью. Представил, какое оно на вес – увесистое, плотное, прохладное в ладони.

Открыл глаза.

На столе перед ним лежало яблоко. Красное, с бликом, с хвостиком. Оно выглядело почти настоящим. Алексей протянул руку, коснулся – и пальцы прошли сквозь него, не встретив сопротивления. Но на мгновение ему показалось, что он почувствовал прохладу кожицы.

— Тьфу ты, – выдохнул он, разочарованно и в то же время с восторгом. – Иллюзия.

Но сердце колотилось как бешеное. Получилось! Пусть призрачное, пусть не настоящее, но оно появилось. Он смог.

— Неплохо для первого раза, – раздался голос сзади.

Алексей вздрогнул и резко обернулся. В дверях, опираясь на посох, стоял хранитель библиотеки – тот самый старик в богатой чалме, которого все звали дедом Умаром.

— Я... я не хотел... – начал Алексей, чувствуя, как краска заливает щёки. Нарушил правила? Его выгонят?

— Не бойся, – старик подошёл ближе, с интересом разглядывая яблоко, которое уже начало слегка мерцать и таять. – Для первой иллюзии очень даже хорошо. Только очертания чуть расплывчатые и прозрачность чувствуется, если приглядеться. Но для новичка – отлично. Сколько ты практикуешься?

— Первый раз, – честно признался Алексей. Он чувствовал, как по лбу катится пот, а руки слегка подрагивают от напряжения. – И сил потратил... будто час камни таскал.

Старик удивлённо поднял бровь, и его глаза за толстыми стёклами очков блеснули.

— Первый раз? И сразу такая чёткость? – Он покачал головой, и на его губах появилась лёгкая усмешка. – У тебя дар, мальчик. Явно не от худших предков достался. Но и тело слабое – иллюзии много сил берут, особенно на первых порах. Будешь много практиковаться – укрепишь каналы, станет легче.

— Спасибо, господин, – Алексей поклонился, чувствуя огромную благодарность.

— Не за что. – Старик повернулся, чтобы уйти, но у двери остановился и обернулся. – Слушай, мальчик. Если хочешь научиться по-настоящему, приходи ко мне завтра в это же время. Я покажу тебе, как работать с образами. Бесплатно. А заодно научу силы беречь и каналы не пережигать.

Алексей не верил своим ушам. Бесплатно? Такого не бывает.

— Почему? – вырвалось у него.

Старик усмехнулся, и в этой усмешке было что-то древнее, мудрое и чуточку печальное.

— Потому что ты напомнил мне одного человека. Давно, очень давно. Он тоже пришёл с Севера, тоже был упрям как осёл, тоже хотел научиться всему сразу. И у него получилось. Может, и у тебя получится. Иншалла.

Он вышел, и его шаги стихли в коридоре. Алексей остался один, глядя на то место, где только что висело его призрачное яблоко. В воздухе ещё чувствовался слабый, едва уловимый запах свежести.

На следующий день Алексей пришёл в библиотеку за час до закрытия, едва дождавшись окончания работы в лаборатории. Старик уже ждал его за своей конторкой, листая какую-то ветхую рукопись.

— Сядь, – сказал он, указывая на стул рядом. – Как тебя зовут, упрямец?

— Девятый, – ответил Алексей, садясь.

— Это не имя, а клеймо, – поморщился старик. – Ладно, пока будешь Девятым. А я – Умар. Можно просто дед Умар, меня здесь все так зовут. И не вздумай называть меня «господин», я этого не люблю.

— Спасибо, дед Умар.

— Не благодари раньше времени. Я строгий учитель. Итак, с чего начнём?

— С иллюзий, – сказал Алексей, не колеблясь. – Я хочу научиться создавать их так, чтобы никто не мог отличить от настоящих.

— Долгая наука, – покачал головой дед Умар. – Годы тренировок, сотни часов практики. Но начало у тебя хорошее. Твои образы яркие, живые. Откуда ты их берёшь?

— Из головы, – ответил Алексей. – Я много чего видел в своей жизни. Много картинок.

— Это видно. – Дед Умар взял со стола лист бумаги и угольный карандаш. – Нарисуй что-нибудь.

Алексей взял карандаш. Рука сама легла на бумагу, привычным движением, словно и не было годов перерыва. Он нарисовал кувшин – простой глиняный кувшин с узким горлышком, такие стояли в каждом доме для воды.

Дед Умар посмотрел на рисунок, хмыкнул.

— Неплохо. Очень неплохо для любителя. Откуда у раба такое умение?

— Учили, – коротко ответил Алексей. – В другой жизни.

— Учили, – повторил старик. – Ну что ж, не хочешь делиться – не надо. У каждого свои тайны. Главное, что умеешь. Видишь эту линию? – он ткнул пальцем в изгиб кувшина. – Она живая. Ты не просто скопировал форму, ты передал ощущение объёма, тяжести. Это редкость. Многие маги годами бьются, чтобы добиться такой естественности в иллюзиях, а у тебя это врождённое.

Он отложил рисунок.

— Теперь закрой глаза и представь этот кувшин. Не просто картинку, а настоящий. Чтобы ты мог его пощупать, понюхать, услышать, как звенит, если щёлкнуть по нему. Представь, что он у тебя в руках.

Алексей закрыл глаза. Кувшин возник сразу – глиняный, с тёмными пятнами от обжига, с шершавой поверхностью. Он «потрогал» его – пальцы ощутили прохладу и мелкие песчинки, вдавленные в глину. «Понюхал» – пахло обожжённой глиной и чуть-чуть дымом. «Щёлкнул» по стенке – раздался глуховатый, чуть дребезжащий звон.

— Открывай.

На столе стоял кувшин. Точно такой же, как на рисунке. Алексей протянул руку – пальцы прошли сквозь него, но на этот раз медленнее, с ощущением лёгкого сопротивления, будто он погружал руку в густой туман.

— Прогресс, – сказал дед Умар, довольно кивая. – Ты уже начинаешь верить в свою иллюзию. А когда поверишь полностью, она станет почти настоящей. Почти.

— Почему почти? – спросил Алексей, всё ещё глядя на тающий кувшин.

— Потому что настоящее творение требует материи. А материю из ничего не создашь. Можно, конечно, но это уже высшая магия, тебе до неё как до луны пешком. А иллюзия – это обман чувств. Чем лучше обман, тем труднее его распознать. Но на то она и иллюзия, чтобы быть обманом.

Алексей кивнул, обдумывая услышанное.

— А менталистика? – спросил он. – Тоже обман?

— Менталистика – другое, – дед Умар покачал головой. – Там ты работаешь не с чувствами, а с разумом. Убеждаешь человека, что его мысли – это твои мысли. Или что твои мысли – это его мысли. Очень тонкое искусство. И опасное.

— Почему опасное?

— Потому что в чужой разум, как в чужой дом, входить нужно с осторожностью и уважением. Хозяин может и не обрадоваться незваному гостю. А если хозяин сильнее тебя – он тебя и прихлопнет, даже не заметит. Или хуже – сломает тебе волю, сделает своей марионеткой.

Алексей задумался. В его прошлой жизни тоже были люди, которых невозможно было переубедить. Упрямые, жёсткие, с железной волей. Против них слова были бессильны.

— А как тренируют менталистику?

— Сначала учатся защищать свой разум, – ответил дед Умар. – Ставят блоки, учатся отличать свои мысли от чужих. Потом – слушать чужие мысли, улавливать их на поверхности. Потом – влиять, внушать. Но это всё потом. Сначала – защита. Хочешь попробовать?

— Хочу.

— Тогда смотри мне в глаза.

Алексей посмотрел. Глаза у деда Умара были светлые, выцветшие от времени, почти бесцветные, но в их глубине горел странный, цепкий огонёк, от которого становилось не по себе.

— А теперь попробуй не думать о белой обезьяне.

— О ком? – не понял Алексей.

— О белой обезьяне. Не думай о ней. Совсем. Ни секунды.

Алексей попытался не думать. И тут же, конечно, перед глазами возникла белая обезьяна. Маленькая, с забавной мордочкой, в красной шапочке, как в каком-то старом мультфильме из детства. Она сидела на пальме и жевала банан, поглядывая на него с лукавым прищуром. Он даже услышал её довольное повизгивание.

— Вот видишь, – усмехнулся дед Умар. – Чем больше стараешься не думать, тем больше думаешь. Так и с ментальной защитой. Если кто-то пытается влезть тебе в голову, он не скажет: «Сейчас я влезу, готовься». Он просто начнёт незаметно внушать тебе мысли, подсовывать образы, а ты будешь думать, что они твои собственные.

— И как защищаться?

— Учиться отличать свои мысли от чужих. Это сложно. Ты должен знать себя, свои желания, свои страхи, свои привычки. Тогда любая чужая мысль будет торчать в твоём сознании как заноза. Ты её сразу почувствуешь. Но если научишься – тебя не возьмёт никакой менталист, даже самого высокого ранга.

Алексей кивнул. Это было похоже на критическое мышление – то, чему учили в его мире, но редко кто умел применять на практике. Отличать факты от интерпретаций, свои убеждения от навязанных.

— Спасибо, дед Умар, – сказал он, поднимаясь. – Я приду завтра.

— Приходи, – кивнул старик, снова утыкаясь в свою рукопись. – Только не забудь взять бумагу и карандаш. Рисовать будем, развивать воображение. И отдыхай больше – глаза вон красные, спать надо, а не книги читать ночами. Молодой ещё, а выглядишь как старый филин.

Вечером, сидя в общежитии при свете всё той же коптящей лампы, Алексей достал свои записи и попытался систематизировать то, что узнал за этот день.

Менталистика – защита и влияние. Иллюзии – воображение и вера в создаваемый образ. Стихии – наследственность и контроль над внутренней силой.

Стихии пока не давались. Он чувствовал в себе силу, она пульсировала в центрах, но не мог направить её наружу. Огонь не загорался, сколько он ни пытался представить искру между пальцами. Вода не слушалась совсем, оставаясь равнодушной лужицей в ладонях. Только воздух иногда отзывался – лёгким, едва заметным ветерком, который чувствовал только он сам, да и то не всегда. А после каждой попытки создать даже крошечный огонёк у него начинала кружиться голова и подташнивало.

Он попробовал ещё раз – сосредоточился, представил пламя свечи, направил всю волю в кончики пальцев... Ничего. Только лёгкое покалывание и усилившаяся головная боль.

— Не форсируй, – сказал он сам себе, откладывая попытки. – Это только начало.

Но это было только начало. Впереди были годы учёбы, тысячи страниц книг, сотни часов практики.

Алексей закрыл глаза и снова представил белую обезьяну. Та по-прежнему сидела на пальме и жевала банан, глядя на него с неизменным лукавством.

— Иди ты, – мысленно сказал ей Алексей, но уже без раздражения, скорее с усмешкой.

Обезьяна исчезла. Но в глубине сознания осталось лёгкое чувство, что она где-то рядом, ждёт, когда он снова о ней подумает. Контроль над мыслями – вот чему ему предстоит научиться в первую очередь.

— Буду учиться, – сказал он вслух, и голос его прозвучал в тишине комнаты твёрдо и решительно. – Иншалла, буду.

За окном кричали ночные птицы, пахло нагретым за день камнем, пылью и далёкой пустыней – сухой, горячей, бескрайней. Где-то в городе пел муэдзин, призывая правоверных к последней молитве, и его протяжный голос плыл над крышами, заглушая крики птиц.

Алексей лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом, пахнущим потом и пылью, и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые знания. Новая битва за место под солнцем.

Глава 7. Торговля и знания

За четыре месяца Алексей научился читать по-арабски — не бегло, но достаточно, чтобы разбирать книги без помощи деда Умара. Освоил десяток простейших иллюзий: яблоко, кувшин, даже человеческое лицо, правда, пока неподвижное и слегка смазанное, словно на старой фотографии. Научился ставить ментальный блок — слабый, хлипкий, но хоть какой-то. И впервые зажёг настоящий огонь — маленький, с ноготь, но свой. Правда, после этого полдня болела голова и тошнило — каналы ещё не привыкли к нагрузке.

Он всё ещё был учеником первого ранга. Самым младшим, самым неопытным, самым... запертым.

Потому что за стены академии выходить запрещалось.

— Правила есть правила, — объяснял Юсуф, когда Алексей впервые спросил о городе. — Пока не сдашь первый экзамен и не получишь подтверждение от магистра, ты никто. Даже с пластинкой ученика. В город пускают только тех, кто уже доказал, что чего-то стоит. Или по личному разрешению.

— А если очень надо? — спросил тогда Алексей.

— Тогда просись. Если магистр разрешит — выйдешь.

Алексей пробовал. Дважды подходил к аль-Гурабу с просьбой. Дважды получал короткое «нет».

— Рано, — говорил магистр, даже не глядя в его сторону. — Не готов.

И всё. Ни объяснений, ни надежды.

А деньги были нужны. Уроки у Рашида стоили серебро в час, дед Умар за редкие книги тоже просил монету. Алексей понимал: знания здесь не раздают даром. Он копил медяки, заработанные в лаборатории, менял их на серебро у менял у ворот (те брали свою долю, но выбора не было), и брал самые дешёвые уроки — по часу в неделю. Этого хватало, чтобы не отставать, но не чтобы вырваться вперёд. А до экзамена оставалось два месяца.

Всё изменилось на исходе четвёртого месяца.

Аль-Гураб вызвал его в лабораторию — не для ритуала, а для разговора. Это уже само по себе было странно: магистр не тратил время на пустые беседы.

Когда Алексей вошёл, аль-Гураб сидел в кресле и перебирал какие-то бумаги. Рядом стоял Рашид. Алексей уже привык, что Рашид всегда рядом с магистром, но сегодня он выглядел особенно серьёзным.

— Подойди, — приказал аль-Гураб.

Алексей подошёл, низко поклонился. Как всегда, от магистра не исходило ни тепла, ни холода — он был словно пустота, чёрная дыра, которая не излучает, а только поглощает. Алексей давно заметил, что самые сильные маги умеют прятать свою силу. Они не давят аурой, как те, кто помельче — они просто есть, и от этого становится не по себе. Рашид как-то объяснил: «Чем выше ранг, тем меньше тебя распирает магией наружу. Настоящий мастер — как глубокий колодец: вода есть, но её не видно».

— Ты просился в город, — сказал аль-Гураб, не поднимая глаз. — Дважды. Я отказал.

— Да, господин.

— Знаешь почему?

— Нет, господин.

Аль-Гураб поднял голову. Чёрные глаза без зрачков смотрели изучающе, как всегда.

— Потому что ты слаб. Не магически — там у тебя потенциал выше, чем у многих. А слаб головой. Ты не знаешь города, не знаешь людей, не знаешь, как здесь всё устроено. Вышел бы — и либо убили, либо обманули, либо продали обратно в рабство.

Алексей молчал. Спорить с архимагистром было бесполезно и опасно.

— Но сейчас, — аль-Гураб сделал паузу, — до твоего первого экзамена осталось два месяца. Если ты его не сдашь — отправишься обратно на рынок или в работники. Сам знаешь.

— Знаю, господин.

— Чтобы сдать экзамен, тебе нужно не только овладеть магией, но и научиться добывать нужные ингредиенты, находить общий язык с разными людьми, понимать, где правда, а где ложь. Всему этому в академии не научат.

Алексей насторожился.

— Поэтому я даю тебе шанс, — продолжил аль-Гураб. — Проверку. Сходишь в город, найдёшь аптекаря по имени Абу-Тахир, купишь у него корень адраха. Это редкий ингредиент, нужный для экзаменационных зелий. Справишься — получишь постоянный пропуск в город и право готовиться к экзамену самостоятельно. Не справишься — будешь сидеть в академии до самого экзамена и надеяться на чудо.

Он взял со стола медную пластинку с отверстием и цепочкой, бросил Алексею.

— Твоя. Временная. На один выход. Вернёшься с корнем — получишь постоянную.

Алексей поймал пластинку, сжал в кулаке.

— А если меня остановят? Спросят, почему ученик первого ранга в городе?

— Скажешь, что по поручению магистра аль-Гураба, — усмехнулся тот. — Моё имя здесь всё ещё кое-что значит. Даже для стражи.

— Я справлюсь, господин.

— Посмотрим. — Аль-Гураб махнул рукой. — Иди. Рашид объяснит, где искать.

В коридоре Рашид догнал его, положил руку на плечо. От Рашида, в отличие от магистра, исходило ощутимое тепло силы — он был четвёртого ранга и не скрывал этого полностью. Алексей всегда чувствовал его ауру как лёгкое давление, к которому уже привык.

— Слушай внимательно, Девятый. Корень адраха продаёт старик по имени Абу-Тахир. Лавка в северном ряду, у фонтана с зелёной плиткой. Не перепутай — там два фонтана, тебе нужен тот, где вода течёт из медного кувшина. Цена — не больше трёх серебра. Если запросит больше — торгуйся. Если начнёт наглеть — уходи, я сам схожу. Но лучше не подведи.

— А если кто привяжется? Стража или... другие?

— Ты ученик аль-Гураба, — Рашид усмехнулся. — Даже первого ранга. Здесь это значит больше, чем ты думаешь. Но не лезь на рожон. И запомни: в городе есть места, куда соваться нельзя. Квартал кожевников, портовые склады, улица Медников после заката. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. И не подведи. От этого зависит твой допуск к экзамену.

Сарандия за стенами академии оказалась совсем другой. Алексей вышел через главные ворота, предъявив стражнику временную пластинку. Тот — здоровенный детина с кривой саблей на поясе и шрамом через всю щёку — глянул лениво, кивнул и махнул рукой: проходи. Ни обыска, ни лишних вопросов. Имя аль-Гураба и впрямь работало.

Но стоило сделать несколько шагов по узкой улочке, вымощенной потрескавшимся камнем, как мир взорвался красками, звуками и запахами.

Город жил. Кричали погонщики ослов, громыхая деревянными колёсами телег по булыжнику. Где-то надрывался петух, хотя солнце уже давно встало. Из пекарни тянуло свежим хлебом с тмином и кунжутом, а через два дома — резкий запах дубильной кожи, от которого защипало в носу. Женщины в чёрных покрывалах, из-под которых виднелись только глаза, подведённые сурьмой, торговались с зеленщиком из-за пучка мяты. Босые мальчишки сновали между ног, выкрикивая новости, которых никто не слушал, и норовя стащить что плохо лежит.

В толпе мелькали не только люди. Алексей заметил высоченную фигуру в зелёном плаще — острые уши, раскосые глаза, плавные движения. Полуэльф, судя по всему, из тех, что живут в южных кварталах. Рядом с лавкой менялы сидел на корточках коренастый краснокожий тип с маленькими рожками, прикрытыми грязным тюрбаном. Полуджинн-ифрит, такие работали в порту грузчиками — их сила позволяла таскать тюки, от которых любой верблюд бы рухнул.

Алексей шёл и смотрел по сторонам, впитывая всё, как губка. Он считал шаги, запоминал повороты, отмечал про себя, где стоят стражники (у каждого перекрёстка, но смотрят лениво), а где их нет. В его прошлой жизни было понятие «ситуационная осведомлённость» — здесь оно называлось просто «умение выжить».

На углу, где две улочки расходились в стороны, ему преградил путь старик с корзиной инжира.

— Купи, сынок, — зашамкал он беззубым ртом. — Сладкий, как мёд, мягкий, как...

— В другой раз, отец, — Алексей вежливо обошёл его, но краем глаза заметил, как мальчишка лет десяти, отиравшийся рядом, скользнул рукой к поясу. Рефлекс сработал быстрее мысли: ладонь перехватила тонкое запястье.

— Ай! — взвизгнул мальчишка. — Пусти, дяденька!

— Руки убери, мелкий, — тихо сказал Алексей, глядя ему в глаза. Мальчишка дёрнулся, но хватка была железной. — Я тебя запомнил. Если ещё раз увижу — не поздоровится.

Пацан вырвался и нырнул в толпу. Старик с инжиром смотрел на Алексея с уважением.

— Ты не здешний, а быстро учишься, — хмыкнул он. — Иншалла, проживёшь долго.

Алексей кивнул и двинулся дальше. Рука чуть дрожала — не от страха, от адреналина. В Москве он бы, наверное, даже не заметил воришку. Здесь глаза были на затылке.

Фонтан с зелёной плиткой и медным кувшином нашёлся быстро — вода текла из кувшина тонкой струйкой, с тихим журчанием, и вокруг сидели несколько женщин в цветастых платьях, наполняя глиняные кувшины и переговариваясь вполголоса. Алексей обошёл их, свернул в проулок и упёрся в лавку Абу-Тахира.

Она оказалась маленькой, заваленной банками и пузырьками до самого потолка. Пахло здесь сложно и густо: корица, сушёные травы, что-то кислое и в то же время сладковатое — может, старая кровь, может, особый мускус, используемый в алхимии. В узком проходе едва можно было разминуться.

Сам старик сидел на низкой скамье, поджав под себя ноги, и перебирал сушёные травы, раскладывая их по кучкам прямо на циновке. На голове — выцветшая тюбетейка с вышивкой, на носу — очки в медной оправе, которые то и дело сползали. От него не исходило никакой магической ауры — обычный человек, каких здесь большинство.

— Мир тебе, — сказал Алексей, останавливаясь на пороге. — Ты почтенный Абу-Тахир?

Старик поднял голову, оглядел Алексея цепкими глазами из-под кустистых бровей.

— И тебе мир, сынок. Заходи, не стой на пороге — удачу спугнёшь.

Алексей шагнул внутрь. Старик указал на циновку рядом:

— Садись, коли пришёл. Чай будешь?

— Буду, — ответил Алексей, хотя не был голоден. Юсуф учил: отказ от угощения на востоке — оскорбление.

Абу-Тахир плеснул из медного чайника в две пиалы — обжигающе горячий, с мятой и чем-то терпким, возможно, чабрецом. Алексей сделал глоток, обжёгся, но смолчал, только перевёл дыхание.

— Меня послал магистр аль-Гураб, — сказал он, когда показалось, что пауза затянулась. — За корнем адраха. Для экзамена.

Старик хмыкнул, отставил пиалу.

— А, Ворон вспомнил про меня. Давно не брал. — Он покопался в ящиках, достал небольшой корешок, завернутый в тряпицу. Корешок был коричневый, узловатый, с тонкими нитями на концах, похожий на бороду старого гнома. — Два серебра.

Алексей вспомнил наказ Рашида. И уроки торговли из прошлой жизни.

— Магистр сказал — не больше трёх. Но я дам полтора и вот этот медяк сверху, — он выложил на прилавок монеты.

Абу-Тахир усмехнулся, и его усы шевельнулись.

— Полтора и медяк? Ты хоть знаешь, где этот корень растёт? В пустыне, под скалами, где скорпионы размером с ладонь. Я за ним посылал двух мальчишек, одного ужалило — три дня при смерти лежал, еле отходили настоями. Два — последняя цена.

— Почтённый, я сам из учеников первого ранга, — Алексей развёл руками. — У меня каждая монета на счету. Если я переплачу, магистр меня насквозь видит — не похвалит. А мне экзамен сдавать.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, потом рассмеялся — сухо, но добродушно.

— А ты упёртый. И хитрый, как старый базарный кот. Ладно, полтора и медяк. Бери. И передай Ворону, что старый Абу-Тахир кланяется.

Алексей отдал монеты, взял корень. Уже собрался уходить, но старик окликнул:

— Погоди. Ты, вижу, не простой ученик. Из рабов, что ли?

— Был, — коротко ответил Алексей.

— И как, выжил?

— Выжил.

— Ну, раз выжил у Ворона — значит, есть за что. — Абу-Тахир покопался в банках, достал небольшой пузырёк с тёмной жидкостью, заткнутый пробкой. — Держи. От головной боли. Ученикам первого ранга часто пригождается. И от сглаза тоже помогает — каплю на запястье, и никакой завистливый взгляд не возьмёт.

Алексей взял, поблагодарил и вышел.

Обратный путь он чуть не пропустил из-за жары. Солнце стояло в зените, и город словно вымер. Торговцы попрятались в тень навесов, даже собаки лежали пластом, высунув языки, в тени стен. Алексей шёл, прижимая корень к груди, и радовался, что догадался надеть светлую рубаху.

На полдороге он заметил слежку.

Двое молодых парней в дешёвой одежде шли за ним от самого рынка, не отставая, но и не приближаясь. Один — тощий, с бегающими глазами и жидкой бородёнкой, второй — покрепче, с дубинкой за поясом и наглой рожей. Алексей ускорил шаг, свернул в переулок, который запомнил утром. Переулок вывел к внутреннему дворику, где старуха в чёрном кормила кур. Он нырнул в проход между домами, выскочил к другой улочке — и чуть не столкнулся с парочкой нос к носу.

— Салам алейкум, — улыбнулся тощий, скаля жёлтые зубы. — Куда спешишь, брат?

Алексей остановился. Сердце колотилось где-то в горле, но голос выдал ровно:

— По делу магистра. Пропустите.

— Магистра? — тощий присвистнул. — Слышь, Карим, он от аль-Гураба. Может, не связываться?

Карим — тот, что с дубинкой — сплюнул под ноги, попал в навозную кучу.

— А мне плевать. Деньги давай, и иди себе.

Алексей лихорадочно соображал. Боевые иллюзии он только начал осваивать, но печать «Ослепление» Рашид показывал. Рисовать её в воздухе нужно было мгновенно, кончиками пальцев... Успеет ли? И что потом? Бежать? Но они могут догнать.

— Я ученик первого ранга, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если вы меня тронете, магистр вас из-под земли достанет. Вы же знаете, как он это умеет. У него глаза везде.

Карим колебался. Тощий дёрнул его за рукав:

— Пошли, правда. Связываться с Вороном... у него, говорят, ифриты на посылках.

— Заткнись, — огрызнулся Карим, но дубинку опустил. — Ладно, вали. Но если ещё раз увидим на нашей улице — пеняй на себя.

Алексей не стал ждать. Он прошёл мимо них, стараясь не ускорять шаг, свернул за угол — и тут же рванул со всех ног к стене академии, петляя по переулкам. За спиной слышался смех, но погони не было. Только когда ворота академии показались впереди, он перешёл на шаг, тяжело дыша.

Кто они были? — думал он, вытирая пот со лба. — Просто грабители или чьи-то люди?

В голову закралась мысль о Хасане. Тот в последнее время только злобно косился, но ничего не предпринимал. Может, проверял?

У ворот его встретил тот же стражник. Глянул на взмыленного Алексея, на пластинку, хмыкнул:

— Жарко сегодня. Вода есть у фонтана, если хочешь. А то вид у тебя, будто за тобой дэвы гнались.

— Спасибо, — выдохнул Алексей и, не останавливаясь, пошёл к лаборатории.

В лаборатории аль-Гураб всё так же сидел в кресле, будто и не двигался с утра. Рашид стоял рядом, перебирая какие-то склянки. При виде Алексея они оба подняли головы.

— Принёс? — спросил магистр.

Алексей протянул корень. Аль-Гураб повертел его в руках, понюхал, даже лизнул кончиком языка, кивнул.

— Хорошо. Цена?

— Полтора серебра и медяк, господин.

— Торговался?

— Да, господин. Как вы учили.

Аль-Гураб усмехнулся — впервые почти одобрительно.

— Неплохо для первого раза. — Он бросил Алексею другую пластинку, новую, блестящую, с более сложным узором. — Твоя. Постоянная. Можешь выходить в город, готовиться к экзамену. Но не забывай: ты всё ещё ученик первого ранга. Вляпаешься в историю — вытаскивать не буду.

— Я понял, господин. Спасибо.

— Иди. И помни: до экзамена два месяца.

Выход в город стал переломным. Теперь у Алексея был пропуск. Но вместе с пропуском пришло понимание: город — не просто рынок и лавки. Это место, где каждый что-то значит, и те, кто обладает магической силой, выделяются даже в толпе.

Алексей быстро научился чувствовать это. Иногда, проходя мимо незнакомца, он ощущал лёгкое давление, холодок в позвоночнике, смутное беспокойство — значит, маг. Чем сильнее давление, тем выше ранг. Те, кто достиг пятого уровня, излучали мощь, от которой перехватывало дыхание, а в глазах темнело, если подойти слишком близко. Говорили, что такие маги уже наполовину состоят из чистой магии — они могут не есть неделями, не спать месяцами, дышат лишь по привычке. А уж архимагистр аль-Гураб... Алексей даже представить боялся, что скрывается за его обычной внешностью.

В первый же выходной он попробовал купить пачку бумаги для Юсуфа — сэкономил целых три медяка, потому что знал, где дешевле. Юсуф обрадовался, попросил ещё. Так появилась первая, самая простая идея: закупать для соседей. Экономия для них, мелкая выгода для него.

— Ты скоро купцом станешь, Девятый, — хмыкнул Юсуф. — Глядишь, через год сам лавку откроешь. До экзамена-то два месяца, а ты уже о деле думаешь.

— До лавки далеко, — ответил Алексей. — Пока бы медяки копить, чтобы на уроки хватило.

Но это были копейки. Чтобы оплачивать платные уроки у Рашида, у Исмаила, у деда Умара, нужно было серебро. Много серебра.

Всё изменилось, когда он снова зашёл к Абу-Тахиру. Уже не как посыльный аль-Гураба, а сам по себе.

— А, упёртый вернулся, — встретил его старик, снимая очки. — Что на этот раз? Или просто чаю попить зашёл?

— И чаю, и дела, почтенный Абу-Тахир, — Алексей сел на циновку, принял пиалу с мятным напитком. — Хочу торговать, чтобы на учёбу заработать. С чего начать?

Старик посмотрел на него долгим взглядом поверх очков.

— С умной головы, — ответил он. — Тут многие хотят торговать. Но быстро прогорают. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что не понимают, кто здесь главный. В городе есть люди, которые решают, кому жить, а кому умереть. Купеческая гильдия, маги из академии, стража, пара ростовщиков. Сунешься без спросу — сожрут и не подавятся.

— А как не сунуться? Как найти тех, кто защитит?

Абу-Тахир усмехнулся, отхлебнул чаю.

— А ты не глупый. Ладно, слушай. Есть у меня знакомый, Халид. Торгует амулетами у Восточных ворот. Сам из бывших учеников, бросил академию, когда понял, что выше третьего ранга не прыгнет. Он честный, своих не сдаёт. Если договоришься с ним — считай, крыша у тебя есть. А для экзамена это полезно — и деньги, и связи.

— А чем ему быть интересным?

— Товаром, — пожал плечами старик. — Тем, чего нет у других. Вы, в академии, много чего варите, о чём мы, городские, только мечтаем. Если сможешь выносить зелья, амулеты, травы — Халид возьмёт. За процент, конечно.

Алексей задумался. У него уже были знакомые среди учеников-алхимиков. Ахмед, например, вечно жаловался, что его зелья наставник не принимает — то крепость не та, то состав. А вылить жалко. Ахмед тоже первого ранга, как и он, и тоже мечтает сдать экзамен.

— Попробую, — сказал он.

Халид оказался молодым, но деловитым. Лавка его помещалась в нише у Восточных ворот, где всегда толпился народ — носильщики, торговцы, стража, погонщики верблюдов. Сам Халид — круглолицый, с живыми глазами и густой чёрной бородкой, которую он постоянно поглаживал, — сидел на ковре, скрестив ноги, окружённый амулетами: на кожаных шнурках, медных цепочках, просто кучками на подносах. Рядом дымился маленький кальян.

Выслушал Алексея, кивнул. От него исходила спокойная уверенность человека, который твёрдо стоит на ногах. Алексей почувствовал его ауру — третий ранг, уже ощутимо, но без давления. Халид не пытался подавить, он просто был.

— Товар нужен, — сказал он, разглаживая бороду. — Зелья от кашля, от лихорадки, от ран. Амулеты простые — на удачу, от сглаза, для сна. Травы — любые, если сухие и чистые. Моя доля — десятая часть. Зато никто не тронет. Есть тут один, Рустам, он четвёртого ранга, со стражей дружит. Если узнает, что ты напрямую носишь — может прижать. А через меня — безопасно.

— А ты сам с ним не связан?

— Конкуренты мы, — усмехнулся Халид. — Он меня не любит, я его. Но у него четвёртый ранг и связи побольше. У меня — третий и связи поменьше. Но я честнее. Выбирай.

Алексей выбрал.

Вернувшись в академию, он первым делом пошёл к Ахмеду. Рыжий алхимик корпел над своими зельями в углу общей лаборатории, что-то бормоча под нос.

— Слушай, — сказал Алексей, присаживаясь рядом. — У тебя есть лишние зелья? Ну, которые ты для тренировки варил, а наставник не забрал?

— Есть, — кивнул Ахмед, отрываясь от колбы. — Вон в углу три бутыли стоят. Всё равно выброшу — срок годности выходит, да и наставник новые рецепты дал. Туда же и травы прошлогодние...

— Не выбрасывай. Дай мне. Я попробую продать в городе. Если получится — поделимся. Мне на учёбу копить надо, тебе тоже.

Ахмед посмотрел с сомнением.

— А если узнают? Накажут. Аль-Гураб строг с теми, кто торгует без спросу. И старшие ученики могут донести.

— Кто узнает? Скажем, что я купил у тебя законно, на свои деньги. А деньги поделим. Если что — я один в ответе.

Ахмед подумал и согласился. Он был из бывших рабов, как и Алексей, и понимал цену лишнему серебру.

Через три дня Алексей снова был у Халида. Пришлось прятать бутыли под одеждой, на поясе, даже в сандалиях что-то засунул. На воротах стражник глянул подозрительно, но пластинка ученика аль-Гураба сделала своё дело — пропустил без досмотра, только буркнул: «Что ты там, в сандалях, проносишь? Надеюсь, не взрывчатку?»

Халид проверил зелья — понюхал, даже капнул на раскалённый металл, посмотрел на цвет пламени.

— Неплохо, — сказал он. — Не лучшие, но и не худшие. Даю два серебра за всё.

Алексей вспомнил навыки из прошлой жизни: молча взял одно зелье, повертел в руках, поставил обратно.

— Три, — сказал он. — Это же от лихорадки, а лихорадка сейчас в порту гуляет. Ты их за полцены толкнёшь матросам — и то в наваре будешь.

Халид удивлённо поднял бровь.

— Откуда знаешь про лихорадку?

— Слышал в городе. Люди говорят. В чайхане у ворот.

— Ладно, два с половиной. И это моё последнее слово.

— По рукам.

Алексей отдал Ахмеду полтора, себе оставил серебро. Для первого раза — неплохо.

— Ещё будут? — спросил Халид.

— Будут, — ответил Алексей. — Но не сразу. И не только зелья.

Так началось.

Быстро выяснилось, что просто принести товар и продать — только полдела. На второй неделе он чуть не вляпался. Какой-то торговец, с которым он договорился об амулетах, взял товар, а деньги заплатил только половину, пригрозив стражей.

Алексей ушёл, но вечером рассказал Халиду. Тот хмыкнул, поглаживая бороду.

— Это Рустамов человек. Проверял тебя. Хотел посмотреть, прогнёшься или нет. Молодец, что не стал драку затевать. С ним бы не справился — он четвёртого ранга. Ты бы даже приблизиться к нему не смог — от его ауры у первого ранга глаза бы кровоточили.

— И что теперь?

— Ничего. Он знает, что ты подо мной. Больше не тронет. Но на будущее — если кто из старших давит, зови меня. Или сразу говори, что ты с Халидом работаешь.

Алексей кивнул. И запомнил.

В академии тоже было не всё гладко. Когда слухи о его торговле дошли до других учеников, некоторые начали коситься. Особенно старшие, у которых были свои каналы сбыта. Один из них, по имени Фейсал, уже давно держал под контролем часть рынка среди учеников. О нём ходили слухи: из знатной семьи, отец дружит с султанским визирем, сам пятого ранга, хоть и молод. Его боялись даже некоторые наставники.

И вот однажды, когда Алексей возвращался с рынка, его перехватили двое мрачных типов и проводили в пустующую аудиторию.

Фейсал сидел в кресле, лениво поигрывая перстнем с огромным рубином. Одет он был с вызывающей роскошью: шёлковая джубба, расшитая золотом, тюрбан с павлиньим пером, на поясе — кинжал в ножнах с самоцветами. Когда Алексей вошёл, ему стало физически трудно дышать. Воздух словно сгустился, на плечи навалилась невидимая тяжесть, в ушах зашумело, перед глазами поплыли чёрные точки. Фейсал даже не смотрел в его сторону, но аура пятого ранга давила так, что хотелось упасть на колени и молить о пощаде.

Алексей стиснул зубы и заставил себя стоять прямо. Он вспомнил, как Рашид учил ставить блок — не только ментальный, но и против чужой силы. Получилось плохо, но хотя бы не согнулся. В носу защипало — кажется, пошла кровь. Тёплая струйка потекла по губе.

— Слышал, ты торгуешь, Девятый, — сказал Фейсал, лениво поднимая взгляд. Голос звучал спокойно, но от него по спине побежали мурашки. — А знаешь, что здесь, в академии, свои порядки? Кто дал тебе право?

— Я никого не обкрадываю, — ответил Алексей, стараясь говорить ровно. Во рту пересохло, язык едва ворочался. — Покупаю у тех, кто хочет продать. Продаю тем, кто хочет купить.

— Это ты в городе так говори. А здесь — моя территория. — Фейсал чуть прищурился, и давление стало сильнее. У Алексея потемнело в глазах, в висках застучало, к горлу подступила тошнота. — Я пятого ранга, а ты первого. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — выдавил Алексей.

— Если хочешь работать — плати мне десятую часть от всего, что зарабатываешь. Или ищи другой способ.

Алексей понял: это «крыша». Такие же, как в его прошлой жизни, только здесь — с магией и рангами. Спорить с человеком, от которого исходит такая мощь, было невозможно.

Он кивнул и полез за монетами. Руки дрожали — то ли от страха, то ли от давления ауры. Отсчитал десятую часть от своей скромной наличности.

Когда он вышел, его вырвало за углом. К горлу подступила желчь, в глазах всё ещё плавали тёмные пятна. Он вытер рот рукавом, достал пузырёк, подаренный Абу-Тахиром, капнул на запястье. По телу разлилось приятное тепло, тошнота отступила. Пригодилось, — подумал он и побрёл к общежитию.

В ту же ночь он сидел и считал: после уплаты Фейсалу, после доли Халиду, после дележа с учениками-поставщиками, у него оставалось серебра пять-шесть в месяц. На платные уроки хватало, но впритык.

— Надо расширяться, — решил он. — Искать новых поставщиков и новых покупателей. До экзамена полтора месяца, нужно успеть.

Постепенно он обзаводился связями. Ахмед познакомил его с другими алхимиками — все первого-второго ранга, все из бедных, все рады лишней монете. Оказалось, что многие ученики варят зелья не только по заданию, но и для себя, экспериментируя. Результаты часто выливали — боялись, что наставник забракует. Алексей стал скупать и эти «эксперименты». Халид брал их с удовольствием — за полцены, но зато стабильно.

К концу пятого месяца у него скопилось почти десять серебряных монет — после всех отчислений и трат. Целое состояние для бывшего раба первого ранга. Утром он пошёл к Рашиду.

— Хочу научиться боевым иллюзиям, — сказал он. — Деньги есть. До экзамена месяц.

Рашид посмотрел на него, усмехнулся. От него, как всегда, исходило ровное тепло — четвёртый ранг, но он умел не давить, только предупреждать.

— Догадываюсь, зачем. Фейсал пятого ранга, — напомнил Рашид. — Ты против него — как муха против слона. Ты же чувствовал его ауру?

— Чувствовал. Меня вырвало после разговора.

— Вот. А представь, если бы он захотел тебя убить. Ты бы даже не понял, что случилось. Такие, как он, уже почти не люди. Говорят, пятый ранг может не есть неделями, не спать месяцами — магия питает. А шестой и вовсе дышит только по привычке.

— Пока я как муха для него. Но я учусь быстро.

Рашид хмыкнул.

— Это да. Ладно. За серебро я научу тебя не только иллюзиям. Но учти: боевая магия опасна. Ошибёшься — убьют. И не враги, а собственное заклинание. Ты первого ранга, твои каналы ещё не окрепли.

— Я готов рискнуть.

— Твоя воля.

С того дня его жизнь стала ещё тяжелее. Утром — лаборатория, днём — лекции, вечером — уроки, ночью — торговля и учёт. Он спал по четыре часа, но держался. Сила, текущая по девяти центрам, давала выносливость, какой не было в прошлой жизни.

Рашид учил его быстрым рунным печатям — тем, что можно создать за мгновение, не готовясь. Ослепление, оглушение, страх. Тренировались на пустыре за академией, где ветер гонял песок и редкие сухие кусты.

— Представь, что враг рядом, — говорил Рашид, ставя перед ним соломенное чучело. — У тебя нет времени чертить круги и читать молитвы. Только рука и воля. Выдох — и печать готова. Для первого ранга это предел. Выше пока не лезь.

Алексей тренировался до кровавых мозолей на пальцах, до головокружения. Но постепенно печати начинали держаться. Сначала секунду, потом две, потом пять. Он уже знал, что в бою это может спасти жизнь.

И бизнес рос.

Однажды Абу-Тахир сказал ему:

— Ты, Девятый, не простой парень. Я многих видел, кто пытался торговать с академией. Ни у кого не получалось так долго. Или их сжирали конкуренты, или аль-Гураб запрещал, или сами ученики доносили. А ты — держишься. Почему?

Алексей задумался. Почему к нему идут? Почему ученики первого-второго ранга соглашаются отдавать товар именно ему, а не Фейсалу, который сильнее?

— Я плачу сразу, — ответил он. — И честно делюсь. Никого не обманываю. И не жадничаю. И всем экзамен сдавать.

— Мало, — покачал головой старик, подливая ему чаю. — Тут многие так говорят. Но ты ещё и понимаешь, что нужно каждому. Ахмеду ты дал шанс заработать, а не просто выбросить зелья. Травникам — сбыть то, что пропало бы. А мне — приносишь товар, которого нет у других. Ты связываешь людей, а не просто продаёшь.

Алексей кивнул. Он и сам это чувствовал. Его дело было не в перепродаже, а в том, чтобы быть мостом между теми, у кого есть, и теми, кому нужно. Мостом, который никто другой не мог построить.

— А в городе? — спросил он. — Почему Халид со мной работает, а не гонит? Он третьего ранга, я первого. Мог бы просто забрать товар.

— Халид умный, — усмехнулся Абу-Тахир. — Он видит, что ты не лезешь в его дела, не пытаешься обойти. И ты рискуешь — носишь товар сам, под носом у стражи и конкурентов. За это уважают, даже без ранга.

Через полгода — а точнее, за месяц до экзамена — у него уже было пять постоянных поставщиков среди учеников (все такие же, как он, первого-второго ранга) и три надёжных покупателя в городе (Халид — третий ранг, Абу-Тахир, и ещё один торговец, тоже второго ранга, с которым познакомил Халид). Доход вырос до семи-восьми серебра в месяц. Он мог позволить себе не только уроки, но и редкие книги, и даже новую одежду — простую, но чистую, не рваную.

Но главное — у него появилось имя. Не официальное, но среди своих его знали как «Девятого, который умеет договариваться».

Хасан пока молчал. Но Алексей замечал его взгляды в общей столовой, слышал обрывки разговоров с Фейсалом и другими учениками из знатных семей. Однажды Юсуф предупредил, понизив голос:

— Ты осторожнее, Девятый. Хасан с Фейсалом встречался. О чём-то шептались. Думаю, про тебя. Фейсал, сам знаешь, какой. А тебе экзамен сдавать.

— Спасибо, — ответил Алексей. — Я понял.

В ту ночь он не спал. Лежал на жёстком топчане, слушая, как за окном кричат ночные птицы, и прокручивал в голове всё, чему научился. Руны, иллюзии, ментальный блок. Этого было мало против Фейсала.

Он вспомнил троих в московской подворотне. Мокрый снег, хруст рёбер, подошва в глаз. Тогда он был слаб и растерян. Сейчас — другой. Сейчас у него есть магия, есть связи, есть цель.

За окном закричал муэдзин, призывая к предрассветной молитве. Алексей закрыл глаза.

Интерлюдия. Четыре стороны песка

Я сижу на песке, прислонившись спиной к пальме, и смотрю на воду. Вода есть — небольшое озерцо посреди оазиса, прозрачное, чистое, манящее. Я пробовал её на третий день. Она настоящая. Но это ничего не меняет.

Вокруг — те же пальмы, те же колючие кусты, те же камни, обточенные ветром. Солнце встаёт на востоке, заходит на западе, отсчитывая дни, которых у меня больше нет. Мои люди — их было семеро — умерли или сошли с ума. Последний, Вэй, утопился в этом озере три дня назад. Я вытащил его тело и похоронил под пальмой с раздвоенным стволом. Теперь там две могилы. Скоро будет третья.

Меня зовут Линь Фэн. Я купец третьего ранга из школы Чистого Истока. В Ханчжоу у меня остались жена, сын и лавка, полная шёлка, который я так и не продал. Сюда я пришёл с караваном, гружённым фарфором и чаем, надеясь обменять их на местные диковины — огненные камни, амулеты, заморские пряности. Теперь диковина — я сам, гниющий заживо в этом проклятом месте, отмеченном древней силой.

Я пытался выбраться. Семь дней я ходил по кругу, отмечая путь, оставляя метки на камнях, взбираясь на пальмы, чтобы увидеть горизонт. Пустыня вокруг — безбрежная, жёлтая, мёртвая. На пятый день я понял: это не просто пустыня. Это клетка.

Здесь, под песком, что-то есть. Я чувствую это каждой клеткой своего культиваторского тела. Ци, которая течёт во мне с детства, здесь заперта. Она не уходит, не приходит — она просто есть, тяжёлая, вязкая, но я не могу ею управлять. Словно вокруг меня невидимая стена, отсекающая всё живое. Древние ловушки, о которых я читал в старых свитках... теперь я в одной из них.

Я пробовал копать. Два дня я рыл песок голыми руками, пока не стёр пальцы в кровь. На третьей локти глубины я наткнулся на камень. Гладкий, тёплый, с высеченными знаками. Я откопал его — это была плита, целая, размером с добрый обеденный стол. На плите — письмена. Не арабские, не индийские, не наши. Древние. Я коснулся их — и меня ударило. Буквально. Ци в моём теле взбесилась, выплеснулась наружу, и я отлетел на несколько шагов, чувствуя, как горят внутренности, словно я выпил расплавленный металл.

Больше я не копал.

Теперь я пишу. Углём на листах из своей тетради для записей. Пусть тот, кто найдёт моё тело, узнает об этой стране, о её величии и её проклятии. И пусть не повторит мою ошибку — не сунется в пустыню без проводника, знающего древние тропы.

Я всегда гордился своей памятью. В школе Чистого Истока нас учили запоминать всё: лица, имена, дороги, цены, расклады сил. Купец без памяти — что птица без крыльев.

Когда я шёл через Султанат Аль-Рашар, я складывал в голове карту. Теперь, когда у меня есть время, я запишу её здесь. Может, эти сведения кому-то пригодятся.

Султанат лежит на южном берегу Внутреннего моря, которое местные называют Морем Песков, хотя песка в нём нет — одна солёная вода, синяя, как бирюза, и такая же обманчиво-спокойная. Столица — Сарандия — стоит в устье великой реки Умм-эль-Хайят, «Мать Жизни». Река течёт с севера, из предгорий, где кочуют хазары, и несёт воду, без которой весь этот край давно бы превратился в мёртвую пустыню.

Я видел Сарандию. Я помню её до мелочей.

Город из розового камня, где каждый дом облицован плиткой, на которой играют блики солнца, слепя глаза. Улицы узкие, извилистые, как змеи, и по ним текут люди. Я помню их лица: смуглые, светлые, красноватые, с рожками и без, с заострёнными ушами и нормальными. Здесь, в отличие от моей родины, нелюди — не диковинка. Здесь они такие же жители, как и все, хотя держатся особняком.

Эльфы в длинных зелёных плащах, с глазами, как у кошек, и движениями, плавными, будто они танцуют даже когда просто идут за водой. Полукровки-ифриты с кожей цвета ржавчины и маленькими рожками, прикрытыми тюрбанами — они таскают в порту тюки, от которых любой верблюд бы рухнул, и от их дыхания воздух дрожит маревом. Оборотни, замотанные в плащи с головой, чтобы не светить лишним в часы, когда луна не полная, и только глаза горят в тени капюшонов звериным огнём. Джинны — не те, что в лампах, а настоящие, из плоти и огня, и воды, и ветра.

О джиннах я узнал ещё до того, как отправился в путь. Здесь, в отличие от моей родины, они не миф. На юге, за Красным морем, лежит их страна — Дэвастан, Остров Огня. Там правят ифриты, мариды и дэвы, и у них свои города, свои цари, свои войны, о которых доходят лишь смутные слухи. Наши купцы возят туда сталь и шёлк, а оттуда везут огненные камни, что горят в печах без дров неделями, и ковры, которые умеют летать, но их не продают чужим — слишком опасный товар. Соседи. Такие же, как хазары на севере, только ближе и могущественнее.

В Сарандии я видел их часто. Один, чистокровный ифрит, пришёл в лавку к знакомому торговцу амулетами, Халиду, когда я там сидел в ожидании сделки. Высокий, под два с половиной чжана, с кожей, от которой шёл жар, и глазами, горевшими как угли в горне. Он купил партию амулетов от сглаза и ушёл, даже не заплатив — просто кивнул Халиду, и тот молча записал долг в книгу. Таковы уж законы: с джиннами лучше не ссориться, да и кредит у них безграничный — расплатятся, когда сочтут нужным.

Но вернёмся к карте.

Сарандиния — это сердце. Отсюда расходятся все пути.

Вверх по реке, на северо-восток, там, где начинаются предгорья, раскинулся город магов Дар-аль-Калам, известный как «Обитель Пера». В его мрачных башнях из чёрного камня, уходящих в небо, обитают те, кто владеет силами, недоступными обычным людям. Говорят, тамошние магистры помнят ещё первых султанов.

Ещё выше по реке, на самом севере, где зелень сменяется выжженной степью, стоит Ак-Сарай — Белый дворец, пограничная крепость. Дальше только кочевья хазар. Там сейчас неспокойно, идёт война. Говорят, хазарские шаманы сильны, и султан собирает всех магов для отправки на север.

На юго-восток от Сарандии, вдоль побережья, где море встречается с пустыней, лежит Мидгард-аль-Бахарайн — великий порт, откуда уходят корабли в Индию. Там торгуют пряностями, шелками и рабами, там можно встретить людей со всего света. Я должен был сесть на такой корабль. Должен был плыть домой, к жене и сыну, с грузом диковин.

На западе, за пустыней, простираются земли Византии — великой империи, которая всё ещё помнит древнюю славу Рима. Там другие маги, другие боги, другие товары. Я туда не пошёл — далеко и опасно.

На востоке — бескрайняя пустыня, а за ней горы, а за горами — моя родина, Великая Цинь. Там сейчас, наверное, весна. В Ханчжоу цветут персики, и ветер с реки приносит запах влажной земли. Я никогда больше не увижу этого.

Пустыня — это не просто песок. Это мир, в котором человек — гость, и далеко не самый желанный.

Я видел акрабов на третий день пути от Сарандии. Мелкие, с ладонь, они кишат под камнями, выползая на охоту ночью. Наш погонщик, старый Абу-Бакр, убивал их палкой и плевался: «Плохая примета, гяур, очень плохая». Крупных, с собаку, я видел однажды ночью — они напали на верблюда, отставшего от каравана. Верблюд умер через минуту, почернел весь, раздулся, а мы даже подойти не могли — боялись, что тварь бросится на людей.

Я видел даббов — песчаных варанов. Они не ядовиты, но стаей могут задрать человека, если тот слаб или ранен. Однажды мы нашли останки купца, который отошёл в сторону по нужде и заблудился. От него остались только кости, обглоданные до белизны, и окровавленная чалма, которую ветер трепал по песку. Абу-Бакр сказал, что это даббы — они всегда так, оставляют тряпки, потому что не едят ткань.

Я слышал о хатим — песчаных змеях. Абу-Бакр рассказывал, что его дядя был укушен такой и сошёл с ума. Неделю бегал по пустыне, кричал, что видит райских гурий, потом упал и умер в страшных судорогах. Я не видел их сам, но верю — старый погонщик врать не станет.

Гулей я тоже не видел. Но слышал, как они воют по ночам, когда мы разбивали лагерь под защитой костров. Это не вой шакалов, это что-то другое — глубже, страшнее, человечнее. Абу-Бакр говорил, что это бывшие люди, которые заблудились в пустыне, сошли с ума от жажды и одиночества и стали пожирать падаль, потеряв человеческий облик. Теперь они выходят только ночью и боятся огня. Мы жгли костры всю ночь.

Джиннов я видел. Не тех, что в сказках, а настоящих. В Сарандии, на базаре. Ифрит с огненными глазами, от которого воздух плавился, и марид, сотканный из влажного тумана, от которого веяло сыростью, хотя кругом была жара. Они не трогают людей, если люди не трогают их. Но лучше держаться подальше. У них свои законы, своя магия, и они могут быть опасны, если им что-то не понравится.

А ещё есть то, что живёт под песком. Я чувствую это сейчас. Оно дышит. Ритмично, ровно, как огромное сердце, как машина, которая работает тысячелетия. Древние. Те, кто жил здесь ещё до людей, до эльфов, до всех. Атланты, гиперборейцы — названия не важны. Важно, что они умели строить ловушки, из которых нет выхода. И в одной из таких ловушек я теперь умираю. Говорят, в жилах некоторых людей течёт их кровь, дающая особые способности. Мне бы сейчас их умения...

В Сарандии, перед тем как отправиться в этот роковой путь, я зашёл в чайхану у Восточных ворот. Там всегда много купцов, много слухов. Я сидел в углу, пил зелёный чай с мятой и слушал, впитывая всё, как губка.

Говорили о хазарах. Что они снова лезут на северные границы Султаната. Что шаманы у них сильные, что они жгут деревни, угоняют людей в рабство, и султан собирает войско. Магов отправляют на север в Ак-Сарай, и многие не вернутся.

Говорили о Византии. Что там пока тихо, но корабли иногда приходят за рабами и шелками, и цены растут.

Говорили об Индии. Что княжества копят силы, ждут, чем кончится война на севере, чтобы ударить или договориться.

Говорили о джиннах. Что у них там, на юге, тоже неспокойно. Какие-то распри между племенами ифритов и маридов, но в наши дела они не лезут — им хватает своих забот.

Говорили о монголах. Новое имя, которое у всех на устах — Чингисхан. Говорят, он объединяет племена в великой степи, создаёт армию, какой свет не видывал. Если это правда, то скоро здесь будет большая кровь. Но до нас далеко, думали мы тогда. Как же мы ошибались.

Я слушал и запоминал. Купец должен знать, где безопасно, а где опасно, куда везти товар, а куда не соваться. Теперь это знание умрёт со мной. Если только эти записи не найдут.

Эту сцену я не видел, но в чайхане один старый писец, который когда-то служил во дворце, рассказывал, как устроен двор султана. Он говорил с такими подробностями, что я поверил каждому слову. Записываю, чтобы тот, кто найдёт мою тетрадь, знал: за стенами дворца тоже идёт своя, невидимая война.

Султан Аббас ибн-Сина аль-Рашари стоял у высокого окна своего дворца в Сарандии и смотрел на закат. Небо пылало алым и золотым, как всегда в это время года, но сегодня краски казались ему слишком яркими, почти кровавыми. Предвестниками большой крови.

Визирь аль-Мансур вошёл бесшумно, как тень, скользнув по мраморному полу. Остановился в двух шагах, низко поклонился.

— Повелитель, гонец с севера.

— Говори.

— Хазары перешли реку Умм-эль-Хайят. Тремя отрядами. Шаманы с ними — не меньше дюжины, сильных, третьего-четвёртого ранга. Наши пограничники отступили к Ак-Сараю. Потери — три сотни убитыми, ещё сотня в плену. Магов первого-второго ранга из числа защитников — семеро. Все погибли в бою.

Султан молчал долго, глядя на догорающий закат. Потом медленно повернулся. Лицо его было спокойно, только глаза — чёрные, без зрачков, как у многих древних магов, в чьих жилах течёт кровь джиннов, — горели холодным, нечеловеческим огнём.

— А что аль-Гураб? Что говорит старый Ворон?

— Его ученики пока не задействованы. Архимагистр передал, что его люди нужны для охраны академии и для проведения важных экспериментов, прерывать которые нельзя. Он просит отсрочку.

— Просит, — султан усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Старый ворон всегда просит, всегда выжидает. Ладно. Пока не трогаем его. Но когда начнётся большое наступление, он пошлёт своих.

— Повелитель, мы уже объявили мобилизацию. К концу месяца соберём до пяти сотен учеников из академий и вольных магов. Этого, по расчётам военачальников, хватит для обороны крепости.

— Для обороны — да. Для удара, чтобы отбросить их за реку и надолго отбить охоту соваться, — нет. — Султан снова повернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Хазары не одни. За ними стоят тюркские племена, половцы, а может, и эти новые, монголы, о которых все говорят. Если они объединятся, нам не хватит и тысячи магов. Нужны магистры высоких рангов. Нужен аль-Гураб со своей сворой.

— Я передам вашу волю, повелитель.

— Передай. И ещё: пришли ко мне главу купеческой гильдии. Немедленно. Если начнётся война, цены на зерно взлетят до небес. Надо придержать запасы в казённых амбарах, чтобы не допустить голода и спекуляций.

Визирь поклонился и бесшумно вышел. Султан остался один. Закат догорел, и на город, на пустыню, на всю страну опускалась ночь, тёплая и звёздная, но не сулящая покоя.

А это мне рассказал купец из Ак-Сарая, который приезжал в Сарандию за товаром и задержался там из-за слухов о войне. Он сам видел этого человека и слышал его разговор со сборщиком податей.

Ак-Сарай встретил Ахмада ибн-Фадлана, начальника налогового ведомства, посланного сюда с инспекцией из самой столицы, запахом гари и всеобщего страха.

Теперь он стоял на городской стене, вглядываясь в горизонт, где поднимались столбы дыма над сожжёнными хазарами деревнями. Там, за рекой, была смерть. Здесь, в городе, была паника.

— Ваше превосходительство, — пискнул местный сборщик податей, тщедушный человечек с вечно мокрым лбом и бегающими глазками, — прошу вас, не стойте на виду. Хазарские стрелы, говорят, далеко летят, магией усиленные.

— Какие стрелы? — Ахмад хмыкнул, но со стены всё же спустился. — До того берега два фарсаха. Твоя трусость, уважаемый, заразительна.

В канцелярии пахло горелыми бумагами — местные чиновники уже жгли архивы, чтобы не достались врагу. Ахмад поморщился: отчетность пойдёт к дэвам.

— Докладывай, — приказал он, усаживаясь на единственный целый стул и жестом отсылая прочь дрожащего писца.

— Налоги за прошлый месяц собраны едва наполовину, — затараторил сборщик, разворачивая свиток. — Караваны не идут, купцы бегут, кто может. Мы едва наскребли тридцать дирхемов с работорговли, хотя должны были двести, если не триста. Рынок замер.

— А маги? Что с магами, которые здесь расквартированы?

— Маги третьего ранга и выше ушли в Сарандию по приказу султана, ещё до того, как хазары перешли реку. Остались только ученики первого-второго ранга. Их человек двадцать. Но они... они боятся.

— Боятся? — Ахмад усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Маги должны бояться? Тогда зачем мы их учим, тратим на них деньги и время?

Сборщик пожал плечами, разводя руками.

— Хазарские шаманы, говорят, очень сильны. Прошлую неделю наших пятерых убили в стычке. Теперь ученики отказываются выходить за стены, даже за водой.

— Отказываются? — Ахмад поднялся, и в его глазах мелькнуло что-то нехорошее. — У нас с ними контракты. За отказ от выполнения обязанностей в военное время — смерть. Передай им мои слова: или они воюют, или я их отправлю на рынок рабов, в рудники, к дэвам в пасть. Выбирать не придётся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — пискнул сборщик и выбежал вон, споткнувшись о порог.

Ахмад вышел на улицу. Город замер, притих, как зверь перед прыжком. Лавки закрыты, окна заколочены досками. Только стража ходила по стенам, вглядываясь в даль, да ветер гонял пыль по опустевшим улицам. Где-то там, за горизонтом, копилась сила, которая могла стереть этот город с лица земли, как стирают пыль со стола.

— Ну что ж, — пробормотал Ахмад, садясь в повозку и приказывая погонять. — Будем надеяться, что султан знает, что делает, и что старый Ворон вовремя раскроет свои чёрные крылья.

Повозка покатила к югу, унося его прочь от надвигающейся беды.

Солнце снова садится. В который раз. Я сижу под той же пальмой, что и вчера, и позавчера. Воды в озере ещё много, но я почти не пью. Зачем? Всё равно не выйду.

Я перечитал свои записи. Семьдесят три листа, исписанных мелким, но разборчивым почерком. Много. Хватит, чтобы тот, кто найдёт их, понял, в каком мире мы живём и какие силы дремлют под ногами.

Мои люди — семеро — лежат под пальмами. Я похоронил их всех, вырыв могилы в песке окровавленными руками. Теперь моя очередь.

Я пытался. Я правда пытался выбраться. Я не просто сидел и ждал смерти. Я дрался с этим местом до последнего, искал выход, рыл песок, звал на помощь, пока не сорвал голос. Но оно сильнее. Оно древнее. Оно здесь, под песком, дышит в такт с моим сердцем и ждёт, когда я тоже лягу в эту землю.

Говорят, что в пустыне есть джинны, которые могут исполнить желание путника. Я бы попросил их отправить мою душу домой, в Ханчжоу, к жене и сыну. Хотя бы душу.

Но здесь нет джиннов. Здесь только древняя машина, машина-ловушка, которая перемалывает время и пространство, не оставляя надежды.

Песок тёплый, он хранит дневное тепло. Звёзды зажигаются одна за другой, огромные, яркие, чужие. Где-то далеко воют гули — или это ветер? Я уже не различаю.

Я оставлю тетрадь в седле последнего верблюда. Может, через сто лет какой-нибудь путник, ведомый Аллахом или случаем, найдёт её. Может, прочитает. Может, поймёт, что некоторые тайны лучше не тревожить. А может, и нет.

Я остаюсь здесь. Навсегда.

Тетрадь найдена через двести лет отрядом магов-археологов из Сарандии, посланных аль-Гурабом на поиски древних артефактов. Останки Линь Фэна и его спутников были перезахоронены по мусульманскому обряду (хотя он и был неверным, но всё же человеком), а записи переданы в библиотеку Дар-аль-Калама, в закрытый отдел. Ныне они хранятся там как свидетельство о древних ловушках пустыни и как предостережение тем, кто рискнёт углубиться в пески без должной подготовки.

Глава 8. Война пришла и к нам...

Город просыпался задолго до рассвета.

Алексей стоял у узкого окна-бойницы и смотрел, как над Сарандией занимается бледное небо — сначала серое, потом розоватое, потом золотое, когда первые лучи коснулись минаретов и куполов мечетей. Где-то внизу уже закричали торговцы, заскрипели колёса телег по булыжнику, заворчали верблюды, недовольные ранним подъёмом. Запах дыма от утренних печей поднимался к небу, смешиваясь с ароматом лепёшек, жжёного сахара и верблюжьего навоза — привычная симфония восточного города.

В комнате было тихо. Юсуф ещё спал, уткнувшись носом в подушку и тихо посапывая. Ахмед на своём топчане поджал ноги и что-то бормотал во сне — видимо, алхимические формулы никак не хотели отпускать его даже в дрёме.

Алексей посмотрел на свои руки. Ладони были в мозолях — после вчерашней тренировки с деревянным мечом кожа нарастала слоями, лопалась и снова заживала. Он потёр их, поморщился. Времени оставалось всё меньше, а сделать нужно было столько, что голова шла кругом.

Он уже собрался выходить, когда с соседнего топчана раздался сонный голос Юсуфа:

— Ты чего не спишь?

— Решил побегать до рассвета, — ответил Алексей, натягивая рубаху — всё ту же, рваную, другой пока не было, хотя монеты уже копились.

— Бегать? — Юсуф приподнялся на локте, щурясь. — С ума сошёл? Темно ещё, стража спит, воры не дремлют.

— Скоро рассвет. — Алексей надел сандалии, проверил, крепко ли держатся ремешки. — Надо ноги тренировать.

— Это ты к чему? — Юсуф зевнул, прикрывая рот ладонью. — Магии мало? Или решил в бегуны податься?

— Рашид говорил, что у хазар шаманы могут каналы перекрыть. — Алексей помолчал, прислушиваясь к далёкому крику муэдзина. — Если магия не сработает, ноги и сталь останутся.

Юсуф хмыкнул, почесал взлохмаченную голову.

— Логично. — Он покрутил головой, разминая шею, хрустнув позвонками. — Слушай, я вчера на базаре был. Там опять про хазаров болтают. Говорят, на севере неспокойно, хуже, чем обычно.

— А что говорят?

— Кто что говорит — Юсуф пожал плечами. — Одни утверждают, что хазары уже перебрались за реку тремя отрядами, другие — что всё это просто слухи, чтобы цены на зерно поднять. Наши северные торговцы рассказывают разные истории, один другого страшнее. Правды не узнать, только дым один.

Он задумался на мгновение, потом хлопнул себя по лбу.

— Ты сегодня к ветерану идёшь? Я договорился, как ты просил, чтобы он тебя поднатаскал с оружием. После обеда, как солнце начнёт спадать.

— Да, — кивнул Алексей. — После обеда.

— Вот у него и спроси. Он должен знать. Воевал с хазарами, не понаслышке знает их повадки. Если кто и расскажет правду, так это он.

Алексей кивнул и вышел во двор.

Утро встретило его прохладой, которая быстро уступит место жаре. Воздух ещё не успел нагреться, и дышалось легко, хотя в нём уже чувствовалась сухость пустыни. Он побежал вдоль крепостной стены, огибая спящие дома с плоскими крышами, пустые лавки, заколоченные ставни, тёмные окна, за которыми угадывалась жизнь. Где-то залаяла собака, ей отозвалась другая, третья — цепная реакция тревоги прокатилась по кварталу.

Пахло верблюжьим навозом, жасмином из чьего-то сада и дымом утренних очагов.

Бежать было тяжело. Тело ныло, лёгкие горели, мозоли на руках саднили. Но он заставлял себя двигаться, ставя ногу за ногу, размеренно, как учили: «Длинная дистанция — это не спринт, это медитация. Дыши в ритм шагов».

Ноги должны быть быстрыми. На всякий случай.

Навстречу попались двое стражников, возвращавшихся с ночного дежурства. Они покосились на бегущего ученика в простой рубахе, но пропустили — пластинка на груди, болтающаяся на кожаном шнурке, говорила сама за себя. Своих не трогаем.

— Рано встаёшь, маг! — крикнул один, зевая во весь рот.

— Рано, — ответил Алексей на бегу, не сбавляя темпа. — Чтобы жить дольше.

Стражник хмыкнул и сплюнул на мостовую.

После обеда, когда солнце стояло в зените и город замер в послеполуденной дрёме, когда даже мухи лениво ползали по стенам, а собаки попрятались в тень, Юсуф повёл Алексея к городской стене, в то место, где тренировались те, кто не надеялся только на магию.

Плац оказался пустынным местом за северными воротами. Ровная площадка, утрамбованная сотнями ног до состояния камня, стойка с деревянными мечами, копьями и щитами, соломенные чучела, изрешечённые ударами. Ветер гонял песок по плитам, забиваясь в глаза и скрипя на зубах.

У стойки, в тени навеса из верблюжьей шерсти, сидел на корточках старик.

Сухой, жилистый, с седой бородой, в которой запутались песчинки, и пустым правым рукавом, заткнутым за пояс. Левая рука лежала на колене, пальцы машинально перебирали чётки из верблюжьей кости — щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, размеренно, как ход времени.

— Рашид аль-Харб? — Юсуф поклонился, прижав руку к груди. — Я вам говорил о друге. Он хочет учиться.

Ветеран поднял голову. Глаза у него были светлые, выцветшие до белизны, но цепкие — казалось, он видел не просто человека перед собой, а все его слабые места сразу, все скрытые страхи и сомнения.

— Маг? — спросил он без приветствия, без «салам алейкум», без ничего. Голос скрипучий, как несмазанная телега.

— Ученик первого ранга, — ответил Алексей, стараясь не отводить взгляд и не ёжиться под этим рентгеновским взором.

Ветеран сплюнул на песок — метко, в одну точку.

— Маги сюда редко заходят. Думают, что палочками махать — это и есть война. А ты чего припёрся, парень?

— Юсуф сказал, вы знаете, как против хазар воевать. — Алексей говорил ровно, хотя под этим взглядом хотелось провалиться сквозь землю. — Хочу научиться тому, чему магия не научит. Тому, что в степи работает.

Ветеран усмехнулся — сухо, без веселья.

— Про хазар, значит. — Он почесал бороду, и из неё посыпался песок. — А что ты про них знаешь? Только то, что на базаре бабки шепчут?

— Мало, — честно признался Алексей. — Слышал, что они на севере воюют, что у них шаманы сильные, что они быстрые как степной пожар и не оставляют после себя ничего.

— Быстрые, это верно. — Ветеран поднялся. Движения его были экономны — ни одного лишнего жеста, ни капли потраченной зря энергии. — Я с ними двадцать лет назад схлестнулся, под Ак-Сараем. В той мясорубке и руку оставил. — Он мотнул головой в сторону пустого рукава, который безжизненно болтался при движении. — Так что про их повадки знаю не понаслышке. А вот что сейчас творится на севере — не скажу. Давно от дел отошёл, сижу здесь, манекены учу колотить.

— А слышали что-нибудь? — спросил Алексей. — Хотя бы слухи?

— Слышал, что опять полезли. Как всегда. — Ветеран вздохнул, и в этом вздохе была многовековая усталость. — Каждые пять лет одно и то же. Шаманы, набеги, угон людей в рабство. Султан шлёт войско, они откатываются в степь. А через год-два — по новой, как саранча. — Он махнул рукой, единственной здоровой. — Ладно, не о том речь. Ты учиться пришёл или про войну расспрашивать?

— Учиться, — твёрдо сказал Алексей. — И про войну тоже. Чтобы знать, к чему готовиться.

— Разумно. — Ветеран взял со стойки деревянный меч, тяжёлый, с потёртой рукоятью, бросил Алексею. Тот едва поймал. — Тогда становись. Ноги шире плеч, левую вперёд, вес на носках. Меч не как лопату держи, а как продолжение руки. Представь, что он — это ты.

Час пролетел как одно мгновение. Алексей взмок, рубаха прилипла к спине, руки дрожали от напряжения, но он заставлял себя повторять снова и снова, раз за разом, пока движения не начинали получаться чуть лучше. Ветеран не хвалил, только изредка бурчал «лучше» или «хуже некуда», но иногда показывал сам — левой рукой, но так, что Алексей замирал, поражённый точностью и силой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые тона, Рашид аль-Харб махнул рукой.

— Хватит на сегодня. Завтра приходи на рассвете. Медяк за занятие. — Он покосился на Алексея, на его дрожащие руки. — И еду приноси, как договаривались. А то смотреть на тебя страшно — кожа да кости.

Алексей вытер пот с лица, достал монету и свёрток с лепёшками и мясом, который Юсуф сунул ему утром. Ветеран взял, понюхал, одобрительно хмыкнул и спрятал за пазуху.

— Ступай. И помни: железо железом, но и головой думать не забывай. Меч — это инструмент, а воин — это не тот, кто умеет мечем махать, а тот, кто знает, когда махнуть, а когда убежать.

Алексей уже собрался уходить, но на пороге остановился, обернулся.

— А хазары... они правда такие страшные, как о них говорят? Я имею в виду — не в смысле магии, а в смысле... войны?

Ветеран посмотрел на него долгим взглядом, и в выцветших глазах мелькнуло что-то древнее, тёмное.

— Страшные не они. Страшное — это когда ты их недооцениваешь. Думаешь, что они дикари, а они — степной пожар. Не знаешь, откуда придёт ветер, и не знаешь, как остановить, пока всё вокруг не выгорит дотла. — Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. — Иди. Завтра поговорим, если вопросы останутся.

По дороге в академию Алексей завернул на базар, хотя знал, что Халид уже закрыл лавку. Рынок, изнурённый дневной жарой, только начинал оживать — торговцы выползали из тени, выкрикивали цены, покупатели лениво торговались, где-то ревел верблюд, где-то плакал ребёнок, где-то ругались погонщики.

В толпе мелькали не только люди. Алексей заметил высокую фигуру в зелёном плаще — уши слегка заострены, глаза раскосые, движения плавные, как у кошки, даже когда просто перебирает товар. Полуэльф. Таких здесь было немного, но они встречались, держались особняком.

Рядом с лавкой менялы сидел на корточках коренастый краснокожий тип с маленькими рожками, прикрытыми грязным тюрбаном, от которого шёл слабый жар. Полуджинн-ифрит. Такие работали в порту грузчиками — их сила позволяла таскать тюки, от которых любой верблюд бы рухнул.

Алексей пробирался сквозь толпу, прислушиваясь к обрывкам разговоров, стараясь уловить главное.

— ...слышал, хазары опять на севере шалят, говорят, уже за реку перебрались...

— ...да что ты слушаешь этих торговок, они всегда паникуют, чтобы цены сбить...

— ...караваны из Ак-Сарая не идут третью неделю, всё встало, товар гниёт на складах...

— ...а у меня шурин оттуда приехал, говорит, там такое творится, что мама не горюй...

Дальше было не разобрать — толпа зашумела, перекрывая голоса, кто-то затеял драку из-за осла, и все ломанулись смотреть.

Алексей ускорил шаг. Нужно было к Рашиду.

Рашид жил в небольшой комнате в западном крыле академии, куда посторонних не пускали. Там всегда пахло благовониями — сандалом, ладаном, ещё чем-то сладковатым, — и старой бумагой. На стенах висели свитки с магическими формулами, на полу лежали подушки, в углу мерцал магический светильник, дающий ровный, немигающий свет.

— Садись, — Рашид указал на подушку напротив себя. — Слышал, ты к ветерану ходил. Ну и как он тебя?

— Ходил. — Алексей опустился на подушку, с трудом поджав под себя ноги. — Рука болит, спина болит, всё болит.

— Привыкнешь. — Рашид усмехнулся, наливая из медного кувшина в пиалу какой-то травяной отвар. — Я сам когда-то учился у него, между прочим. Тяжело было — вспоминать страшно. Но научил он меня главному: магия магией, а без стали в степи не выжить.

Он помолчал, глядя на Алексея поверх пиалы.

— Ты уже умеешь создавать печати. Ослепление, Страх — у тебя начало получаться. Но это лишь малая часть того, что можно сделать. Печать — это просто сигил, он действует и гаснет, как искра. А если ты вплетёшь сигил в иллюзорный круг и будешь удерживать его волей, он станет намного сильнее и гибче. Это и есть магия печатей, которую ещё называют магией кругов.

— Кругов? — переспросил Алексей, принимая пиалу. Отвар горчил, но приятно согревал изнутри.

— Смотри. — Рашид поднял руку, и в воздухе перед ним засветилась тонкая линия, золотистая, как солнечный луч. Она изогнулась, замкнулась в ровную окружность, идеальную, словно начерченную циркулем. Внутри круга запульсировали слабые символы, которые Алексей уже начинал узнавать.

— Это просто круг, — пояснил Рашид. — Иллюзия, не более. А это — сигил.

Внутри круга вспыхнул знакомый знак Огня, и из центра вырвалась тонкая струйка пламени. Она повисла в воздухе, не опаляя, не исчезая, не требуя топлива — просто горела ровным, спокойным огнём, питаясь от круга.

— Я удерживаю всё это одной только волей. — Рашид щёлкнул пальцами, и круг погас, пламя исчезло, не оставив и следа. — Теперь ты. Попробуй создать простую окружность. Удержи её без маны, просто силой воображения. Представь, что ты рисуешь её в воздухе огненным пальцем.

Алексей закрыл глаза и мысленно нарисовал круг — такой же, как показывал Рашид. Представил его идеально ровным, светящимся мягким золотым светом. Открыл глаза — и увидел в воздухе перед собой полупрозрачную, дрожащую линию, которая тут же начала размываться, терять чёткость, расползаться, как утренний туман.

— Держи, — сказал Рашид. — Не дай ей погаснуть. Собери волю в кулак, представь, что ты удерживаешь её руками.

Алексей пытался. Круг мигал, гас, появлялся снова, дрожал и колебался. Минут через десять упорных попыток он смог удержать его целых три секунды, прежде чем тот рассыпался золотистыми искрами.

— Неплохо, — кивнул Рашид. — Для первого раза очень неплохо. Тренируйся каждый день. А теперь скажи: ты что-то слышал про север? Конкретно, не слухи, а новости?

Алексей насторожился, почувствовав перемену в тоне Рашида.

— Слышал. На базаре говорят, что хазары активизировались. Караваны не идут.

— Не просто активизировались, — Рашид понизил голос до шёпота. В комнате стало тихо, даже магический светильник будто притушил свечение, прислушиваясь. — Они перешли реку Умм-эль-Хайят. Тремя отрядами, с шаманами. Вчера гонец прискакал в столицу, едва живой. Султан распорядился призвать на службу магов первого-второго ранга. Всех, кто может держать заклинание.

— Меня это тоже касается? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ, чувствуя, как внутри холодеет.

— После экзамена — да. — Рашид посмотрел на него внимательно, изучающе. — Поэтому и учу тебя так быстро, как только могу. На севере, в степи, магия кругов может спасти жизнь. Там у тебя не будет времени на долгие ритуалы, на чертежи и приготовления. Только воля и скорость. И ещё — умение чувствовать шамана до того, как он ударит.

— А что ещё там будет? Кроме шаманов.

— Хазары. Их конница. Стрелы. Смерть. — Рашид усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Но до этого ещё почти месяц. А пока — тренируй круг. Каждый день, утром и вечером. К экзамену должен уметь держать его хотя бы минуту. Иначе на севере тебя убьют в первый же день.

Библиотека уже закрывалась, но дед Умар по старой привычке сидел на своём обычном месте за высокой конторкой. Старик читал при свете магического светильника, водил пальцем по строкам какогото древнего фолианта и что-то бормотал себе под нос.

— А, Девятый, — поднял он голову, близоруко щурясь поверх очков. — Что-то ты зачастил. Случилось чего? Или опять за книгой?

— Книгу по печатям пришёл забирать, — Алексей опустился на стул, чувствуя, как гудит спина. — Рашид сказал, вы дадите. «Ритуальная магия» какая-то.

— Дам, дам, — дед Умар покопался на полках за своей спиной, достал потрёпанный том в кожаном переплёте, с потёртыми углами и застарелыми пятнами на обложке. — «Ритуальная магия: пособие для начинающих магов иллюзий». Старая книга, ещё мой учитель по ней учился. Читай внимательно, там каждая страница — золото.

Он протянул книгу Алексею и помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я слышал, на севере неспокойно. Даже здесь, в книжной пыли, слухи долетают.

— Слышал тоже, — кивнул Алексей, принимая тяжёлый том. — Рашид сказал, хазары перешли реку. Уже три отряда.

— Перешли, значит. — Дед Умар вздохнул, и в этом вздохе слышалась вековая усталость. — Я в молодости с ними сталкивался, когда ещё по пустыне с караванами ходил. Они всегда так: ждут, пока мы ослабнем после очередной войны, и лезут. А мы всегда ослабляемся — то с Византией воюем, то с джиннами не поделим что-нибудь.

— С джиннами? — переспросил Алексей. — У нас же с ними мир? Торговля, обмен?

— Мир, — кивнул старик, поправляя очки. — Торговля, обмен, иногда даже союзы против общих врагов. Но были времена... — Он махнул рукой, не желая вдаваться в подробности. — Ладно, тебе сейчас не о том думать. Тебе об экзамене думать надо. А там, глядишь, и до севера рукой подать. Иншалла, обойдётся.

Алексей взял книгу, поклонился. Уже у двери обернулся:

— А что сейчас с джиннами? Не воюют? Я слышал, у них там какие-то распри.

— Нет, — усмехнулся дед Умар. — У них там свои разборки. Племена, цари, престолонаследие, вечные дрязги. На нас им плевать, пока мы их не трогаем и дань платим вовремя. Им бы с хазарами не сойтись — вот тогда нам всем крышка. Два пожара сразу не потушить.

— А могут сойтись?

— Могут, — Дед Умар поправил очки, и в его глазах мелькнула тень тревоги. — Если хазары слишком далеко зайдут. Но это уже не наши заботы, парень. Иди, Девятый и книгу не задерживай, она многим нужна.

Исмаил встретил его привычным ворчанием, которое уже стало ритуалом. В комнате у целителя всегда было чисто, пахло сушёными травами, спиртом и ещё чем-то медицинским, стерильным. На полках рядами стояли банки с зельями, пузырьки, склянки, коробочки с мазями. В углу висел скелет какого-то животного — то ли обезьяны, то ли маленького человека — для учебных целей.

— Опять руки? — Исмаил взглянул на ладони Алексея, на свежие мозоли и ссадины. — Давай сюда, показывай.

Алексей протянул ладони. Исмаил провёл пальцами над кожей, не касаясь, — тёплая волна прошла по рукам, и боль мгновенно утихла, словно её смыло водой.

— Спасибо. — Алексей сжал и разжал кулаки, проверяя. — Что-то должен?

— Нет, и не за что, — Исмаил убрал руки, вытирая их о тряпицу. — Это не лечение, а так, косметика, первая помощь. Ты к ветерану ходил, я смотрю?

— Ходил.

— И как? Научил чему?

— Тяжело, — признался Алексей. — Он говорит, что я деревянный. Что двигаюсь, как будто у меня суставы заржавели.

— Деревянный, — повторил Исмаил, и в его голосе послышалась усмешка. — Это ничего. У меня тоже так было, когда я только начинал учиться боевке. А теперь посмотри на меня — жив пока.

Он подошёл к полке, взял какую-то банку, повертел в руках, поставил на место.

— Ты магией лечиться пробовал? Ну, кроме того, что я тебе показывал на занятиях? Самостоятельно?

— Пробовал. Не получается. — Алексей поморщился, вспоминая неудачные попытки. — Только головная боль и тошнота.

— А хочешь научиться по-настоящему? — Исмаил посмотрел на него внимательно, изучающе. — Не царапины заживлять, а глубокую магию исцеления?

Алексей насторожился. Целительство — это деньги, это выживание на войне, это возможность помогать друзьям.

— Можно?

— Можно, если голова на плечах есть и учиться не лень. — Исмаил сел на табурет напротив, жестом предложил Алексею сесть на другой. — Смотри. Магия исцеления — это не просто «заклинание» и готово. Это работа с телом. С его потоками, с его болью, с его жизненной силой. Ты должен чувствовать, где что болит, и помогать телу исцеляться само́му, а не залеплять рану магией, как глиной дыру в стене. Иначе внутри всё сгниёт, а снаружи будет красиво.

— А как этому научиться? С чего начать?

— Сначала — чувствовать. — Исмаил взял его руку, положил себе на колено, развернул ладонью вверх. — Закрой глаза. Попробуй почувствовать мою руку. Не кожей, не пальцами — вот здесь, — он постучал себя по груди, в районе солнечного сплетения, — внутри. Представь, что она светится. Где свет ярче, где тусклее, где пульсация сильнее.

Алексей закрыл глаза. Ничего не чувствовал, кроме тепла от ладони Исмаила и собственного сердцебиения.

— Ничего не выходит.

— Не выходит, потому что ты не веришь, что может выйти, — спокойно сказал Исмаил, без тени раздражения. — Попробуй ещё. Представь, что ты не просто смотришь, а слушаешь. У тела есть голос. Оно говорит болью, жаром, холодом, дрожью. Услышь его. Не думай, а слушай.

Алексей попытался снова. Отогнал все мысли, сосредоточился на ощущениях. Минута, другая... И вдруг — слабое, едва уловимое ощущение. Будто под пальцами что-то пульсирует, движется, живёт своей, неведомой жизнью. Тёплая волна, ритмичная, как сердцебиение.

— Кажется... есть, — прошептал он, боясь спугнуть это ощущение.

— Открывай глаза. — Исмаил улыбнулся, и в его улыбке было одобрение. — Для первого раза неплохо. Это называется «чувство жизни». Без него в целительстве делать нечего.

— А дальше?

— Дальше учиться это чувство направлять. — Исмаил взял со стола острый нож, которым резал травы, чиркнул по пальцу — выступила алая капля крови. — Смотри внимательно. Я сейчас не буду ничего делать магией. Просто сосредоточусь на этом чувстве.

Он закрыл глаза, и Алексей увидел, как его лицо стало спокойным, отрешённым. Прошло несколько секунд — и кровь перестала течь, ранка начала затягиваться прямо на глазах, края сошлись, и через минуту остался только тонкий розовый шрамик.

— Я не ускорял заживление магией, — сказал Исмаил, открывая глаза. — Я просто сказал телу: «Давай, работай быстрее, тут помощь нужна». Оно и послушалось.

— А если бы не послушалось?

— Значит, плохо просил. Или не туда силу направил. — Исмаил усмехнулся. — Это не магия в чистом виде, это... как бы объяснить... договор с собственным телом. Ты ему — ресурсы, внимание, веру в его силы. Оно тебе — скорость и эффективность. А если добавить к этому ещё и магию, подпитать процесс, получается совсем хорошо.

Он протянул Алексею маленький пузырёк из тёмного стекла с мутной жидкостью внутри.

— Вот, держи. Это зелье для тренировок, слабой концентрации. Капнешь на ранку — она закроется за минуту. Но ты не просто капай, ты пытайся почувствовать, как это работает. Что там внутри происходит, как ткани срастаются.

— Спасибо. — Алексей спрятал пузырёк за пазуху, ближе к телу. — Очень пригодится. Особенно там, на севере.

— Не за что. — Исмаил помолчал, глядя куда-то в сторону. — Я слышал, на севере неспокойно. Доходят слухи даже до моей берлоги.

— Слышал тоже, — кивнул Алексей. — Рашид говорит, хазары уже перешли реку. Султан собирает магов.

— Перешли, значит. — Исмаил вздохнул, и его лицо на мгновение стало старше, усталее. — Я с ними в Индии сталкивался. Не с хазарами, конечно, с их шаманами, которые к индусам в гости захаживали. Те ещё твари, скажу я тебе. Магией их не возьмёшь — у них защита хитрая, степная, от духов. А вот если мечом да по-простому, по-человечески — вполне себе берутся. Кровь у них такая же красная.

— Вы в Индии воевали? — удивился Алексей. — Я думал, вы здесь всегда были.

— Было дело. — Исмаил помрачнел, и в его глазах мелькнула тень давних воспоминаний. — Давно. В другой жизни. Не люблю вспоминать. — Он махнул рукой, отгоняя призраков. — Ладно, иди. Тренируйся. Если что — приходи, подлечу. И зелье не потеряй, оно ещё пригодится.

— А на войне часто нужны целители? — спросил Алексей, уже поднимаясь.

— Всегда, — усмехнулся Исмаил. — Хороший целитель важнее десятка боевых магов. Они сражаются, убивают, а целитель их лечит, поднимает на ноги, возвращает в строй. Так что учись, Девятый. Это пригодится. Очень пригодится.

В комнате было темно, только масляная лампа у двери давала скудный свет, отбрасывая дрожащие тени на стены. Юсуф не спал — сидел на топчане, поджав под себя ноги, и задумчиво крутил в пальцах медную монету. Ахмед уже храпел, уткнувшись носом в подушку.

— Ну как? — спросил Юсуф, когда Алексей вошёл, стараясь не шуметь.

— Устал. — Алексей рухнул на свой топчан, чувствуя, как каждая мышца требует покоя. — Ветеран, Рашид, Исмаил, потом ещё на базар забегал, к Халиду. Целый день как белка в колесе.

— А чего хотел? Сам напросился. — Юсуф помолчал, покрутил монету. — Слушай, я на базаре сегодня такое слышал, что волосы дыбом встали.

— Про войну?

— Про неё, родимую. Говорят, хазары не просто перешли реку, они уже под стенами Ак-Сарая. Наши еле держатся, каждый день потери. И магов там почти не осталось — всех поубивали в первых же стычках.

— Это я уже слышал. — Алексей посмотрел на него, и в полумраке его глаза блеснули. — От Халида. Он сказал, что там большая заварушка назревает. Султан уже отдал приказ о мобилизации.

— Есть такое дело, — подтвердил Юсуф, понижая голос. — Ходят слухи, что учеников с первого по второй ранг направят на север через месяц. Может, чуть раньше. Всех, кто хоть что-то умеет.

— Через месяц, — повторил Алексей. — Я справлюсь.

— Что именно ты сделаешь?

— Сдам экзамен. Получу имя. И пойду на войну не Девятым, а человеком.

Юсуф посмотрел на него с уважением, даже с какой-то завистью.

— Ты словно одержимый, Девятый. В такие времена, когда война на пороге, когда каждый день может стать последним, ты всё ещё думаешь об экзамене.

— А что мне ещё думать? — Алексей усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Экзамен не сдам — на войну пойду безымянным, скотом, которого никто и считать не будет. Сдам — хоть имя будет, с которым помирать. И может, шанс выжить появится.

— Логично, — признал Юсуф. — Ладно, ложись спать. Завтра новый день. И новый бой.

Алексей уже лёг, закрыл глаза, пытаясь уснуть, когда за окном что-то вспыхнуло.

Красная, кроваво-алая вспышка взорвалась над султанским дворцом, разрывая ночное небо.

Магический огонь повис в высоте, освещая крыши домов, минареты, верхушки пальм, всё вокруг залило багровым светом. Город на секунду замер, затаил дыхание, а потом снова зашумел — но уже по-другому, тревожнее, громче. Где-то закричали женщины, залаяли собаки, захлопали ставни.

Юсуф подошёл к окну, встал рядом с Алексеем.

— Это срочный вызов советников, — тихо сказал он, и в его голосе слышался страх. — Красный огонь — это война. Не слухи, не подготовка — настоящая война.

— Война, — эхом отозвался Алексей, глядя на затухающий огонь, который медленно таял в вышине.

В кармане лежали монеты от Халида — плата за последнюю партию зелий. В сумке — книга от деда Умара, которую нужно было прочитать за неделю. В голове — слова Исмаила: «На войне главное — выжить».

Три недели. У него есть три недели, может, чуть больше. Или чуть меньше.

Он отошёл от окна, лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом. Завтра на рассвете — снова к ветерану. Потом к Рашиду. Потом в библиотеку. Потом к Исмаилу. Потом к Халиду — договариваться о новых поставках, пока город ещё не охвачен паникой.

Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, тревожный, полный обрывков видений, в которых степной пожар плясал под стенами Ак-Сарая.

Глава 9. Накопленный потенциал

Плац у городской стены просыпался раньше самого города. Ещё до первого крика муэдзина, когда небо только начинало сереть на востоке, здесь уже слышался стук деревянных мечей, тяжёлое дыхание бегущих и хриплые выкрики наставников: «Бей!», «Уходи!», «Ноги работают, ноги, чтоб тебя демоны побрали!»

Алексей любил это время. Солнце только золотило верхушки минаретов, жара ещё не навалилась на город раскалённой плитой, и песок под ногами был прохладным, даже студёным после ночи. Он пришёл, как обычно, засветло и застал уже знакомую картину.

Человек пятнадцать разминались кто где. У стены какой-то детина с бритой головой долбил манекен сериями по двадцать ударов — хук слева, хук справа, коленом в корпус, и так без остановки, пока пот не заливал глаза. В углу двое возились в партере, пытаясь заломать друг друга, взбивая песок тучами. У кувшина с водой сидели трое, перебрасываясь шутками и сплёвывая песок, пересыпая речь крепкими словечками.

Ветеран Рашид аль-Харб восседал на своём обычном месте — камне, отполированном задницами учеников до зеркального блеска. Левая рука машинально перебирала чётки из верблюжьей кости, правый пустой рукав болтался на ветру. Глаза его, выцветшие до белизны, цепко ощупывали каждого входящего, оценивая, выискивая слабину.

— Явился, — буркнул он, даже не глядя в сторону Алексея. — Разминайся. Сегодня у нас пополнение. Вон тот, с перевязанным ухом, — он мотнул головой в сторону долговязого парня, который неуклюже махал мечом, путаясь в собственных ногах, — третий день ходит. Уверен, что он великий воин. Позволишь ему спуститься с небес на землю?

Алексей усмехнулся, скинул рубаху и начал разминку. Наклоны, растяжка, пара простых связок, которым научил Карим. Тело уже не скрипело, как месяц назад. Атлантская кровь делала своё дело — мышцы запоминали движения быстрее, связки становились эластичнее, а ментальные тренировки с Рашидом позволяли анализировать каждую ошибку и больше её не повторять. Он действительно запоминал всё: каждое замечание ветерана, каждую уловку спарринг-партнёров, каждую секунду боя.

— Девятый! — окликнул его знакомый голос.

Из толпы учеников вышел Карим аль-Хадид — коренастый, с бритой головой и вечно насмешливым прищуром. Тот самый Карим, что стал одним из лучших спарринг-партнёров. Деревянный меч он крутил в руке с лёгкостью, от которой Алексею становилось немного завидно — но только немного.

— Спаррингуемся? — Карим подмигнул. — Я сегодня добрый. Обещаю не сильно калечить.

— А когда ты был недобрым? — отозвался Алексей, выходя на свободное место.

— В прошлый вторник. Помнишь, как ты три дня хромал?

— То был вторник?

— Ага. Среда, четверг и пятница ты хромал и материл меня на чём свет стоит.

Вокруг засмеялись. Кто-то крикнул: «Карим, не задавайся, он тебя в прошлый раз чуть не зацепил!» Карим отмахнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Давай, — сказал он, вставая в стойку. — Покажи, чему научился за эти недели.

Алексей сделал выпад. Карим ушёл в сторону, контратаковал — быстро, жёстко, но уже не с той лёгкостью, что в первый раз. Алексей успел подставить блок, отскочил, сделал ложный замах и попытался достать противника сбоку, целя в неприкрытый бок.

Карим парировал, но не чисто — меч скользнул по касательной, оставив на его предплечье красную полосу.

— О! — раздалось со стороны. — Новичок отметину оставил! Считай, убил!

Карим глянул на свою руку — царапина, ерунда, но факт оставался фактом.

— Растёшь, — сказал он без улыбки, но в голосе слышалось одобрение. — Ещё пара месяцев — и будешь меня гонять по всей площадке.

— Ещё пара месяцев — и мы все на севере будем, — буркнул кто-то из сидевших у воды, и смех мгновенно стих.

Атмосфера налилась свинцом, но Карим только рукой махнул:

— Успеем навоеваться. Давай, Девятый, ещё.

Они схлестнулись снова. Минута, две — Алексей держался, но потом Карим поймал его на ложном замахе, нырнул под руку и ткнул мечом в поясницу, да так, что искры из глаз посыпались.

— Всё, — выдохнул Алексей, опускаясь на песок и хватая ртом воздух.

— Не всё, а учиться, учиться и учиться, — назидательно произнёс Карим, протягивая руку и рывком поднимая его. — Как там наш уважаемый наставник говорит?

— Твой наставник говорит: «Хватит языком трепать, марш на манекены», — раздался скрипучий голос сзади.

Рашид аль-Харб стоял за их спинами, и вид у него был такой, будто он только что лицезрел свару нашкодивших котят.

— Карим, ты с ним уже долга возишься. Научил бы лучше, чем просто по песку валять.

— Я его валяю, чтобы характер закалялся, — осклабился Карим, ничуть не смущаясь.

— У него характер и без тебя закалённый, как подмётка хаджского сапога. — Ветеран ткнул пальцем в сторону долговязого парня с перевязанным ухом. — А вот этому, ишаку упрямому, характер бы не помешало. Третий день ходит, а всё туда же — в облаках витает, вместо того чтобы ноги тренировать.

Долговязый, услышав своё описание, густо покраснел и замахал мечом с удвоенной энергией, едва не сбив стоявшее рядом чучело.

— Слышь, Фарук, — крикнул ему кто-то из толпы, — у тебя техника как у верблюда на льду!

— Сам ты верблюд! — огрызнулся долговязый, но его выпад прозвучал неуверенно.

— Тишина! — рявкнул ветеран, и на плацу мгновенно стало тихо, только ветер шуршал песком. — Фарук, иди сюда.

Долговязый подошёл, опустив голову и волоча меч по земле.

— Покажи, что умеешь.

Фарук поднял меч, сделал несколько выпадов. Двигался он действительно странно — быстро, но хаотично, рвано, словно тело не поспевало за командами мозга, а мозг не поспевал за желаниями.

— Зелья пьёшь? — спросил ветеран, прищурившись.

— Пью, — буркнул Фарук, не поднимая глаз.

— Какое?

— «Быстрая кровь». Отец купил у заезжего торговца, сказал, поможет экзамен сдать.

Ветеран тяжело вздохнул и посмотрел на небо, будто искал там ответы на извечные вопросы бытия.

— Сынок, — сказал он наконец, — я понимаю, папа хочет как лучше. Деньги не считает. Но «Быстрая кровь» — это как купить ишеру и пытаться на нём в шахматы играть. Ты быстрее, да. Ты можешь десять раз махнуть, пока я один раз моргну. Но машешь ты как... как... — он запнулся, подбирая сравнение, — как торговец коврами, который первый раз в жизни меч в руки взял и решил, что он воин.

Кто-то хмыкнул, но под взглядом ветерана мгновенно заткнулся.

— База, — продолжал Рашид аль-Харб. — База, база и ещё раз база. А зелья — это после. Когда ты уже умеешь, тогда зелья тебя сделают лучше. А пока ты не умеешь, зелья просто ускорят твои ошибки. Понял?

— Понял, — убитым голосом ответил Фарук.

— Не понял. Но когда-нибудь поймёшь, если до севера доживёшь. Иди, работай. И без зелья. Я прослежу.

Фарук поплёлся к манекенам, волоча меч по песку, как нашкодивший щенок.

Алексей смотрел ему вслед и вспоминал, как сам впервые пришёл сюда. Тоже махал, тоже ошибался, тоже получал от ветерана по первое число. Теперь, спустя два месяца упорных тренировок, он уже не был самым зелёным.

— Девятый, — позвал его Карим. — Иди сюда, познакомлю кое с кем.

Они подошли к группе учеников, сидевших в тени навеса из верблюжьей шерсти. Там было четверо: двое смуглых арабов, один чернокожий здоровяк с мышцами, как у быка, и ещё один, совсем молодой парень с цепким, внимательным взглядом.

— Это Хасан, — Карим кивнул на молодого. — Не тот, что у тебя в академии, не бойся. Просто тёзка. Третий год ходит, скоро на север уезжает.

Хасан-второй поднялся, оглядел Алексея с интересом.

— Слышал о тебе, Девятый. Карим говорит, у тебя голова варит, а не только мышцы.

— Пытаюсь, — осторожно ответил Алексей, пожимая протянутую руку.

— Это хорошо. Голова — главное. — Хасан взял в руки деревянный меч, покрутил, примеряясь. — Спаррингуемся?

— Давай.

Они вышли на свободное место. Хасан двигался не так эффектно, как Карим, но очень чисто, выверенно. Каждое движение было на своём месте, каждый удар — там, где надо, без лишних затрат энергии.

Алексей продержался минуты две, но потом пропустил удар по рёбрам и выдохся, упав на колено.

— Хорошо, — сказал Хасан, помогая ему встать и хлопнув по плечу. — Для двух месяцев — очень хорошо. Ты чувствуешь ритм боя. Это редкость, этому не научишь — это или есть, или нет.

— А у тебя сколько лет?

— Пятый год. — Хасан усмехнулся, поправляя повязку на руке. — Я не спешу. Лучше один раз правильно, чем сто раз кое-как.

— На войну пойдёшь?

— Готов. Когда позовут. — Хасан посмотрел куда-то в сторону пустыни, туда, где за горизонтом лежал север. — Там, на севере, сейчас наших режут. Я не могу сидеть сложа руки, пока другие умирают.

— Успеешь, — вмешался Карим, подходя ближе. — Хазары просто так не пройдут. Ак-Сарай держится, там стены крепкие.

— Пока держится, — буркнул Хасан, и в его голосе слышалась горечь.

Настроение снова упало. Кто-то сплюнул, кто-то перекрестился по-своему, прошептав короткую молитву.

— Ладно, — сказал ветеран, подходя к ним и хлопая единственной рукой по столбу. — Хватит сопли жевать, вояки. Карим, покажи Девятому, как ты с тем амулетом работаешь. Пусть видит, что не всё зельями да амулетами решается, но и они могут пригодиться.

Карим кивнул, вытащил из-за пазухи кожаный шнурок с зелёным камнем, отполированным до блеска.

— Это «Глаз сокола», — пояснил он, держа амулет на ладони. — Удары быстрее наносить помогает. На доли секунды, но в бою этого хватит, чтобы успеть раньше врага. Особенно если враг быстрее тебя.

— Покажи, — велел ветеран.

Карим надел амулет на шею, встал в стойку и начал серию ударов по воздуху. Они и правда были быстрее — меч мелькал в воздухе, оставляя за собой полупрозрачный след, и даже свист был другим, более высоким.

— А теперь без, — скомандовал ветеран.

Карим снял амулет, повторил ту же серию. Разница была заметна — не огромная, но ощутимая: движения стали чуть медленнее, чуть тяжелее.

— Видишь? — ветеран повернулся к Алексею. — Это как крылья привязать. Бежать быстрее помогает, но крылья сами не бегают. Ты должен бежать сам. Амулет только усиливает то, что уже есть. Понял?

— Понял, — кивнул Алексей, внимательно разглядывая амулет.

— А теперь покажи-ка ты.

Алексей вышел, попробовал повторить серию Карима. Получилось медленнее, корявее, но он старался держать ритм и не сбиваться.

— Вот, — ветеран удовлетворённо кивнул. — Это твой уровень. Не зазнавайся. Ты только оторвался от дна. До Карима тебе как до луны пешком. До Хасана — как до Ак-Сарая верхом. Но голова у тебя работает — это главное. Пользуйся.

Солнце поднялось выше, и жара стала невыносимой, даже тени перестали спасать. Ученики потянулись к кувшинам с водой, кто-то уходил в город, кто-то просто валился в тень навеса, вытирая пот.

— Девятый, — окликнул его ветеран, когда Алексей уже собрался уходить. — Завтра экзамен?

— Завтра, — ответил Алексей, обернувшись.

— Не подведи. Ты мне нравишься, хоть и маг. — Он усмехнулся, показав жёлтые, но крепкие зубы. — После экзамена приходи. Не завтра, так послезавтра. У тебя ещё будет время до войны. А если не будет — значит, не судьба.

— Приду, — пообещал Алексей, поклонился, забрал рубаху и пошёл к академии. За спиной снова слышались крики и стук мечей — плац жил своей жизнью, не замечая его ухода.

Вдогонку ему прилетело, с этакой бравадой:

— Эй, Девятый! Передай тем своим магам, что если они нас на севере не прикроют, я им лично головы поотрываю!

— Сам передавай, — крикнул в ответ Алексей, не оборачиваясь.

Кто-то засмеялся, кто-то поддержал шутку.

Академия к этому часу уже гудела, как растревоженный улей.

Алексей шёл через внутренний двор, лавируя между учениками, которые сновали туда-сюда с книгами, свитками, магическими инструментами. Кто-то тащил фолианты, кто-то обсуждал лекции, кто-то просто сидел на скамьях в тени пальм, пытаясь проснуться после бессонной ночи.

— Девятый! — окликнули его.

Из толпы вынырнул Захир — полукровка-ифрит с красноватой кожей и маленькими рожками, прикрытыми тюрбаном. Вокруг него воздух дрожал от жара — не специально, просто от природы. Рядом с ним на скамью никто не садился, потому что сидеть рядом с ифритом — всё равно что сидеть рядом с печкой, даже зимой.

— Салам, Захир, — кивнул Алексей, останавливаясь.

— Салам, Девятый. — Захир вздохнул и захлопнул книгу, которую держал в руках — «Теорию магических потоков», судя по обложке. — Ты опять с тренировки? Слушай, я тут сижу, читаю эту... как её... уже третий раз, и ничего не понимаю. Как можно это понимать? Там всё как-то запутано.

— Можно, — улыбнулся Алексей. — Ты просто читай не быстро, а медленно. По предложению. И представляй, о чём речь. Визуализируй.

— Представлять? — Захир скривился, и от него полетели мелкие искры. — Я огонь представляю, воздух представляю, землю и воду — тоже легко. А тут... потоки. Как их представить? Как воду? Как ветер? Как змей?

— Можно как потоки ветра, — согласился Алексей. — А можно как потоки воды. Только невидимые. Или как движение маны по каналам — мы же это чувствуем?

— Для тебя невидимый, а для меня... — Захир махнул рукой, и из-под пальцев снова брызнули искры, опалив край тюрбана. — Ладно, пойду я. А то наставник опять ругаться будет, что я тут прохлаждаюсь.

Он встал и пошёл, но через пару шагов обернулся:

— Девятый, а ты на экзамен завтра?

— Завтра.

— Ну, удачи. Ты хоть теорию знаешь. А я... — он вздохнул и скрылся в толпе, оставив после себя лёгкий запах серы.

Алексей пошёл дальше. У лестницы, подпирая стену, стоял Варг — оборотень, которого все сторонились. Широкоплечий, с чуть более густой растительностью на лице, чем у обычных людей, он скалился на проходящих, но никого не трогал. На поясе у него висел амулет — грубый, явно самодельный, с каким-то звериным когтем внутри, оправленным в медь.

Варг перехватил взгляд Алексея и осклабился, обнажив крепкие клыки:

— Что, маг, амулет заинтересовал? Хочешь такой же?

— Просто смотрю, — осторожно ответил Алексей, останавливаясь на безопасном расстоянии.

— Смотри, — оборотень усмехнулся, поглаживая амулет. — Это коготь моего деда. Он был вожаком стаи, пока люди не убили его. Теперь он со мной. Силу даёт и память о нём.

— Помогает?

— Помогает не забывать, кто я есть. — Варг сплюнул на плиты. — А ты чего шляешься? Экзамен завтра, а ты по коридорам шастаешь, вместо того чтобы зубрить.

— Готовлюсь, — Алексей пожал плечами. — Книги читаю, тренируюсь. Сегодня последний день перед экзаменом, надо размяться.

— Книги, — оборотень хмыкнул. — Много ваши книги стоят, когда волки приходят. Я вот читать не умею, а живу.

— Наверное, поэтому и живёшь, что читать не умеешь, — раздался насмешливый голос сзади.

Алексей обернулся. К ним подходил Лаэртэль — эльф с острыми ушами и плавными, почти танцующими движениями. Одет он был в изумрудный плащ, а на поясе висел тонкий кинжал, украшенный самоцветами.

— Лаэртэль, — процедил Варг, и его глаза на миг вспыхнули жёлтым. — Не лезь, эльф. Не твоего ума дело.

— Не лезу, — эльф улыбнулся холодно, но в улыбке не было тепла. — Просто мимо шёл. А ты, Девятый, — он перевёл взгляд на Алексея, и тот почувствовал лёгкое ментальное касание, — молодец, что учишься. Книги — это хорошо. Но на экзамене покажи практику. Теория у нас у всех есть, а вот огонь зажечь может не всякий.

— Покажу, — пообещал Алексей, незаметно ставя ментальный блок. — Постараюсь.

— Ну-ну, — эльф кивнул и пошёл дальше, даже не взглянув на Варга, словно того не существовало.

Оборотень проводил его взглядом и сплюнул на плиты:

— Эльфы... все такие. Думают, что они лучше всех, потому что уши длинные.

— А ты что думаешь? — спросил Алексей, провожая Лаэртэля взглядом.

— Я думаю, что на войне все равны. — Варг развернулся и пошёл в другую сторону, бросив через плечо: — Удачи на экзамене, раб. Пригодится. Может, увидимся на севере.

Алексей остался один. Он посмотрел на водяные часы у входа в главный корпус — до платного урока у Карима оставалось полчаса. Можно было не спешить.

Он пошёл через внутренний двор, обходя лужи и камни, и думал о том, как по-разному устроены люди и нелюди. Каждый со своими тараканами, каждый со своей правдой. Джинны, эльфы, оборотни, люди — все они здесь, в этой академии, пытаются выжить, готовятся к войне, и каждый по-своему прав.

А мне повезло, — подумал он. — Атлантская кровь дала мне гибкость, а ментальные тренировки с Рашидом открыли память. Теперь я запоминаю всё: каждое движение, каждую ошибку, каждое заклинание. Осталось только не растерять это на экзамене.

Он свернул к полигону, где через полчаса должна была начаться его последняя платная тренировка перед экзаменом.

Полигон был уже полон.

Человек десять учеников разминались в тени навеса, обсуждая предстоящий экзамен. Кто-то отрабатывал заклинания на манекенах, выжигая на них руны, кто-то просто сидел на скамьях, перелистывая конспекты и нервно кусая губы.

— Девятый! — крикнул кто-то из знакомых. — Иди к нам, тут обсуждают, какие вопросы могут быть!

Алексей махнул рукой, но подходить не стал. У него были свои планы, и обсуждение с такими же нервными учениками могло только сбить настрой.

Инструктор Гаданфар аль-Хадид, маг четвёртого ранга, уже ждал его у дальнего щита. Он сидел на низкой скамье, попивая чай из медной кружки, и лениво наблюдал за учениками, но в его глазах читалась привычная внимательность.

— Явился, — кивнул он, увидев Алексея. — Садись, чай будешь? Последний перед экзаменом.

— Не откажусь.

Гаданфар плеснул из чайника в пиалу. Чай был обжигающе горячий, с мятой и чем-то терпким — может, чабрецом, может, ещё какой травой, бодрящей и проясняющей мысли.

— Завтра экзамен, — сказал Гаданфар, не глядя на Алексея, а глядя куда-то в сторону полигона. — Волнуешься?

— Волнуюсь.

— Правильно. Кто не волнуется, тот или глуп, или мёртв. — Гаданфар отхлебнул чай, обжигаясь, но не подавая вида. — Давай, показывай, что умеешь. Я должен знать, на что ты способен, чтобы сказать, готов ты или нет.

Алексей поставил пиалу, вышел на середину площадки, прикрыл глаза, сосредоточился.

Иллюзии.

Рядом с ним возник двойник. Не мутный силуэт, как месяц назад, а почти точная копия — черты лица, одежда, даже тень, даже лёгкое мерцание ауры. Двойник простоял шесть секунд, потом растаял, не оставив следа.

— Неплохо, — сказал Карим. — Очень даже неплохо. Дальше.

Алексей выдохнул, поднял руку. В ладони вспыхнул огненный сгусток. Он покрутил его, меняя размер от горошины до кулака, поиграл цветом — от красного до синего. Потом резким движением отправил в стоящий в стороне щит. Сгусток врезался в дерево, оставив чёрное, дымящееся пятно с оплавленными краями.

Воздушный толчок он сделал почти без подготовки — просто махнул рукой, и Гаданфар, сидевшего в десяти шагах, ощутимо качнуло назад, едва не сбив с лавки.

— Осторожнее, — проворчал Гаданфар, поправляя сползшую чалму. — Я же не враг, чуть с лавки не слетел.

— Извините, — улыбнулся Алексей.

— Ничего. Продолжай.

Огненная стрела вырвалась из пальцев, пробила щит насквозь и ушла в небо, оставив за собой шлейф искр. Алексей пошатнулся — стрела сожрала много маны, но он устоял.

— На экзамене так не рискуй, — посоветовал Гаданфар, одобрительно кивая. — Покажи то, в чём уверен на все сто. Магистры любят стабильность, а не выпендрёж.

Ментальный блок. Гаданфар попытался ментально «ткнуть» Алексея и наткнулся на глухую стену, от которой его мысль отскочила, как мяч.

— О! — удивился он, и в его глазах мелькнуло уважение. — А это хорошо. Второй ранг не пробьёт точно. Третий — пока не знаю, но прогресс огромный. Кто тебя учил?

— Рашид. И ещё дед Умар немного.

— Передай обоим, что они молодцы. — Гаданфар кивнул. — Дальше.

Руны. Ослепление, Страх, Тишина — Алексей выплёскивал их одну за другой, почти не глядя, на автомате. Руки уже запомнили движения на уровне рефлексов, и каждое заклинание ложилось точно в цель — в чучело, стоящее в стороне.

— Автоматизм, — одобрил Гаданфар. — Это то, что надо. В бою некогда думать и вспоминать жесты.

Самое сложное было впереди. Алексей закрыл глаза, представил круг — ровный, светящийся, как солнце. Открыл глаза — и в воздухе перед ним повисла тонкая огненная линия, идеально ровная. Он добавил внутрь руну Огня, потом руну Воздуха, чтобы пламя горело ярче. Круг мигнул, но устоял. Из центра вырвался язык пламени, закрутился в спираль.

— Раз, два, три... — считал Гаданфар вслух. — Пятнадцать, шестнадцать...

На двадцатой секунде круг погас, рассыпавшись искрами. Алексей выдохнул, вытирая пот со лба — рубаха прилипла к спине.

— Двадцать, — сказал Гаданфар, и в его голосе слышалось одобрение. — Для первого ранга — отлично. Можешь гордиться.

— Спасибо, — выдохнул Алексей, чувствуя, как дрожат руки от напряжения.

— Иди, отдыхай. Завтра покажешь то же самое — и имя твоё. А теперь проваливай, мне других учить надо.

Алексей поклонился и пошёл к выходу. На душе было спокойно — насколько это вообще возможно перед экзаменом.

Сад трав располагался в восточной части академии, террасами спускаясь к реке. Алексей любил здесь бывать, когда хотел побыть один. Пахло мятой, полынью и чем-то пряным, а воздух был прохладнее, чем в остальных местах, благодаря близости воды.

Он шёл между грядками, читая таблички. Шу’ба ан-на́р (огненное дерево). Ингредиенты для подкормки: Слёзы джиннов (Дэвастан, скалы). Огненные камни (окаменевшая кровь ифритов). Кровь василиска (яд, осторожно!).

В голове всплывали строчки из прочитанных трактатов. «Магические травы пустыни и Азии». «Бестиарий магической флоры и фауны Востока». «Таблицы совместимости магических ингредиентов». Сотни страниц, тысячи названий, десятки тысяч свойств — всё это лежало в памяти, как книги на полке. Достань и читай.

У одной из грядок возился знакомый рыжий силуэт.

Ахмед, согнувшись в три погибели, полол сорняки. Рубаха прилипла к спине, лицо раскраснелось от жары и усилий, волосы выбились из-под тюрбана и прилипли ко лбу.

— Тяжело? — спросил Алексей, присаживаясь рядом на корточки.

— А то! — Ахмед выпрямился, потёр поясницу, хрустнув позвонками. — За два медяка в день. Наставник сказал, если не буду работать, на экзамен не допустит. А экзамен — завтра, между прочим! Я тут как проклятый, а он...

— Знаю, — усмехнулся Алексей. — У меня тоже завтра.

— Ой, да у тебя всё хорошо, — Ахмед махнул рукой, разбрызгивая пот. — Ты вон какой умный, книжки читаешь, у магов учишься, на плацу тренируешься. А я... — он вздохнул. — Зелья вчера опять забраковали. Говорит, концентрация не та, состав грязный. Я уже не знаю, что делать.

— А ты пробовал корень аффикса добавлять? — спросил Алексей, вспоминая недавно прочитанное. — В трактате Ибн-Сины написано, что для зелий регенерации он нужен обязательно. Без него зелье не держит структуру.

Ахмед уставился на него, раскрыв рот.

— Ты читал Ибн-Сину? Оригинал?

— Читал. — Алексей пожал плечами. — Там ещё про совместимость с кровью василиска интересно написано. Если добавить в зелье от лихорадки, эффект усиливается втрое, но если переборщить хоть на каплю — труп.

— Откуда ты всё это знаешь? — Ахмед покачал головой, и в его глазах мелькнула зависть. — Ты же на алхимика не учишься, ты по боевой магии идёшь.

— Книги читаю. — Алексей усмехнулся. — В библиотеке много чего есть, если время найти и не лениться.

Ахмед посмотрел на него с уважением, смешанным с надеждой.

— Слушай, а можешь дать почитать? Ну, те трактаты? Я верну, честное слово.

— Могу. — Алексей поднялся, отряхивая колени. — Заходи вечером, дам список. И про корень аффикса не забудь — он реально работает.

— Не забуду. — Ахмед улыбнулся и снова согнулся над грядкой, но теперь с большим энтузиазмом.

— И не горбись так, — добавил Алексей уже на ходу. — Спина заболит — к Исмаилу пойдёшь, а он тебя залечит, но денег возьмёт. А у тебя их нет.

— Знаю, — буркнул Ахмед. — Вали уже, философ.

Алексей засмеялся и пошёл дальше. Настроение поднялось — Ахмед умел его поднимать, даже когда жаловался на жизнь.

Исмаил встретил его привычным ворчанием, которое уже стало ритуалом.

Алексей протянул ладони. Исмаил осмотрел мозоли, пощупал, нахмурился.

— Ты когда уже перестанешь железом махать? Скоро руки как у чернорабочего станут.

— Теперь, наверное, никогда, — серьёзно ответил Алексей. — Война на носу.

— Ну-ну. — Исмаил покачал головой, но в глазах мелькнуло одобрение. — Садись, показывай, чему научился за эти недели.

Он пододвинул клетку с белой мышью. Мышь была толстая, сытая, с блестящей шёрсткой, явно привыкшая к роли подопытного и не боявшаяся людей.

— Пациент, — Исмаил кивнул на мышь. — У неё перелом задней лапы. Я специально сломал вчера для тренировки. Диагностируй.

Алексей взял мышь, осторожно ощупал. Мышь пискнула, дёрнулась, но быстро успокоилась, почувствовав тёплую ладонь. Алексей закрыл глаза. В голове всплыли страницы анатомических трактатов, рисунки костей, мышц, сосудов, которые он заучивал ночами.

— Перелом ниже колена, — сказал он через минуту. — Кость не раздроблена, осколков нет. Смещение небольшое, влево и вверх.

— Лечи.

Алексей положил ладонь на лапку, представил, как кость срастается, как ткани восстанавливаются. Тёплая волна прошла по пальцам, перетекла в мышь. Минута — и лапка выглядела здоровой, мышь дёрнула ею, убедилась, что работает, и довольно запищала.

— Неплохо, — сказал Исмаил. — Очень даже неплохо. Теперь отвод боли.

Алексей без колебаний взял скальпель, чиркнул по пальцу. Выступила алая кровь. Он сосредоточился, заблокировал боль в кончике, представил, что палец онемел. Боль ушла, но палец чувствовал прикосновения, тепло, пульс.

— Минута сорок, — засек Исмаил, глядя на водяные часы. — Для первого ранга — отлично. Ты готов.

Он убрал клетку, сел напротив на табурет.

— Слушай, Девятый. Ты за полгода прошёл то, что другие за два проходят. Это не просто упорство. У тебя голова по-другому работает. И память феноменальная.

— Может быть, — уклончиво ответил Алексей, не желая вдаваться в подробности.

— Не может быть, а точно. — Исмаил усмехнулся. — Я таких учеников не видел за свои сорок лет практики. Ты, главное, не перегори. Экзамен сдашь, а потом... — он помолчал, и в его глазах мелькнула тень. — Тебя ведь на север отправляют?

— Да. Как и всех.

— Тогда вот. — Исмаил достал с полки небольшой пузырёк из тёмного стекла, заткнутый вощёной пробкой. — Зелье быстрого заживления. Не моё, хорошее, у знакомого алхимика выменял за рецепт. Пригодится там, где не будет времени на нормальное лечение.

— Спасибо, — Алексей спрятал пузырёк в карман, ближе к телу. — Я ваш должник.

— Не надо мне ничего. — Исмаил махнул рукой. — Просто вернись живым. А то кого я тогда учить буду? Таких, как ты, мало.

— А вы ещё кого-нибудь найдёте.

— Найду, — согласился Исмаил. — Но таких, как ты, — он покачал головой. — Иди уже. Отдыхай перед завтрашним днём.

В библиотеке было тихо, как всегда.

Дед Умар сидел на своём обычном месте за высокой конторкой, укутанный в шерстяной плащ, хотя в помещении было тепло. Магический светильник горел ровно, освещая страницы древнего фолианта, который старик читал, водя пальцем по строкам.

— О, Девятый, — он поднял взгляд поверх очков. — Ты, похоже, уже половину моих книг прочитал, а на вторую, видимо, пока денег не хватает? Или пришёл прощаться перед экзаменом?

— Здравствуйте, дедушка. — Алексей опустился на стул напротив. — И то, и другое. Хочу показать, что выучил за эти месяцы.

Дед Умар отложил книгу, снял очки, протёр их специальной тряпочкой.

— Ну, давай, показывай. Похвались.

Алексей закрыл глаза, сосредоточился, перебирая в памяти всё, что выучил. Начал перечислять:

— Тридцать готовых ритуалов из «Книги малых чар». Защитные, бытовые, боевые. Могу выполнить любой без подготовки, по памяти.

— Назови три.

— «Щит от стрел» — создаёт невидимый барьер на минуту, отражает лёгкие снаряды. «Согревание воды» — нагревает жидкость до кипения за несколько секунд, полезно в походе. «Печать покоя» — усыпляет человека на час, если воля слабая.

— Хорошо. Свои ритуалы составил?

— Два. — Алексей достал из-за пазухи сложенный листок с записями. — «Ритуал удачи в торговле» — комбинация рун Удачи и Богатства, усиленная кругом привлечения. Пока слабый, но работает — проверял на Халиде. И «Печать маскировки» — наложение иллюзии на руну, чтобы её не видели посторонние. Для ловушек и тайников.

Дед Умар изучил записи, хмыкнул, поцокал языком.

— Для первого ранга — отлично. Для самоучки — просто великолепно. А сложные рунные сети? Показывай.

Алексей поднял руку, сосредоточился. В воздухе вспыхнули три руны — Ослабление, Тьма, Слепота. Соединённые в треугольник тонкими светящимися линиями, они горели ровно, перетекая энергией друг в друга.

— Десять секунд держу, — сказал он, чувствуя, как мана утекает.

— Двенадцать, — поправил дед Умар, глядя на водяные часы в углу. — Двенадцать секунд. Для первого ранга — очень хорошо. Для твоего уровня — превосходно.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел на Алексея поверх очков долгим, изучающим взглядом.

— Ступай, — Дед Умар махнул рукой. — Завтра тяжёлый день. И помни: на экзамене главное — не суетиться. Делай то, что умеешь, и не пытайся удивить магистров. Они всё равно удивятся, если у тебя получится.

— Спасибо, дедушка.

— Не за что. Иди.

Мастерская находилась в подвале западного крыла. Алексей спускался по каменным ступеням, и с каждым шагом запах металла, масла и горячего пара становился сильнее, гуще, въедливее.

Он открыл тяжёлую, обитую железом дверь и замер на пороге, как в первый раз.

Огромное помещение со сводчатыми потолками было заставлено столами, стеллажами, странными механизмами, чертежами на стенах. В углу стоял недостроенный паровой голем — железный каркас, трубки, поршни, магическое ядро в грудной клетке тускло пульсировало синеватым светом. На стене висел магический протез руки — медный, с тонкими суставами, покрытый рунами, которые слабо мерцали. Рядом — стеклянный глаз с зелёным камнем внутри, смотрящий в пустоту. В центре работал паровой двигатель, тихо шипя и крутя шестерни, приводя в движение какой-то сложный механизм.

— А, Девятый! — раздалось из-за стола, заваленного чертежами.

Пожилой маг-инженер Фархад поднялся с колен, вытирая руки ветошью, промасленной до черноты. Пятый ранг, седая борода в машинном масле, очки с толстыми линзами, на носу — следы копоти. Он был похож на безумного учёного из старых книг.

— Опять за материалами? Или просто поглазеть перед экзаменом?

— И то, и другое, — улыбнулся Алексей. — Люблю тут бывать. Здесь пахнет будущим.

— Ты единственный, кому это интересно. — Фархад усмехнулся, поправляя очки. — Остальным подавай стихийные заклинания, да боевую магию, да чтобы побыстрее и побольше. А тут — остатки древних знаний. То, что мы сами почти не создаём, а только копируем и пытаемся понять.

Алексей подошёл к протезу руки, осторожно коснулся холодного металла. Протез был тяжёлым, но пальцы шевелились, когда Фархад надевал его на специальный манекен.

— Это как работает? — спросил Алексей, разглядывая тонкую работу.

— А ты догадайся. — Фархад снял протез, протянул Алексею. — Подержи.

Алексей взял. Протез был тёплым — внутри что-то пульсировало, словно живое сердце.

— Энергетическое ядро, — пояснил Фархад, тыча пальцем в основание. — В нём — заряд маны, небольшой, но стабильный. Протез подключён к нервам владельца через эти контакты. Хозяин хочет пошевелить пальцем — протез шевелит. Хочет сжать кулак — сжимает. Нужно только подпитывать ядро раз в неделю или ставить новый накопитель.

— Что произойдёт, если ядро выйдет из строя?

— Протез перестанет работать. — Фархад пожал плечами. — Но их редко чинят. Проще новый сделать, если есть деньги.

— Дорого?

— Очень. — Фархад усмехнулся. — Но лучше без руки ходить, чем мёртвым лежать. А на войне такое часто бывает.

Алексей вернул протез, подошёл к паровому голему. Рассматривал механизм, вспоминая чертежи, которые видел в книгах из закрытой библиотеки.

— Техно-магия, — произнёс Фархад, подходя сзади. — Это слияние магии и механики. Магическое ядро питает энергией, а механизмы обеспечивают движение. Паровой голем почти как живой: выполняет простые команды, распознаёт врагов, может таскать грузы.

— А сами создаёте?

— Пытаемся. — Фархад вздохнул, и в его глазах мелькнула тоска. — Многое потеряно. Древние умели такое, что нам и не снилось. Мы пока только восстанавливаем крупицы знаний. Но потихоньку идём. Вот, смотри, — он подвёл Алексея к столу с чертежами, разложенными в несколько слоёв. — Это проект шагающего робота для переноски грузов. Если удастся построить, можно будет отправлять таких в опасные места. В шахты, в пустыню, на войну. Чтобы людей зря не рисковать.

— А оператор?

— Внутри сидит. — Фархад ткнул пальцем в кабину на чертеже, похожую на тесную клетку. — Управляет волей, через магический интерфейс. Тяжело, мозги плавятся, но можно. Тренироваться надо.

Алексей вспомнил, как впервые попал сюда два месяца назад. Искал материалы для ритуалов — медную проволоку, кристаллы, особые чернила для рун. Зашёл, увидел это всё — и влюбился.

— Я возьму меди, — сказал он, отвлекаясь от мыслей. — И пять малых кристаллов для накопителей.

— Плати, как обычно. — Фархад кивнул на ящик с монетами. — И приходи ещё. Ты понятливый, из тебя может выйти толк. Не то что эти... — он махнул рукой в сторону выхода. — Им бы только бездельничать да девок по базарам таскать, лентяи проклятые.

Алексей расплатился, забрал материалы — тяжёлые кристаллы, завёрнутые в тряпицу, и моток медной проволоки. Уже у двери обернулся:

— А где учат на такого, как вы? На техно-мага?

— Нигде. — Фархад усмельнулся, сверкнув очками. — Я сам учился. Книги, чертежи, пробы, ошибки, взрывы. Хочешь — приходи, покажу. Но после экзамена. А то завтра тебе имя получать, не дело это — в мастерской сидеть в последнюю ночь.

— Приду. Обязательно.

В комнате было темно. Масляная лампа у двери горела тускло, едва освещая топчаны, и от неё пахло прогорклым маслом.

Юсуф уже лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где плясали тени.

— Явился, — буркнул он, не поворачиваясь. — А я уж думал, ты там и остался, в своей мастерской, с этими железками.

— Почти. — Алексей сел на свой топчан, развязал мешок с материалами, пересчитал кристаллы. — Завтра экзамен.

— Знаю. Весь город только об этом и говорит. — Юсуф повернулся, посмотрел на него. В полумраке его глаза блестели. — Ты готов?

— Готов.

— Не боишься?

— Боюсь, — честно ответил Алексей. — Но это не тот страх, от которого бегут. Это тот, от которого собраннее становишься. Как перед боем.

Юсуф хмыкнул.

— Мудрёно говоришь, Девятый. Прямо как тот старик из библиотеки.

— У него учусь. — Алексей усмехнулся. — У всех учусь, кто чему-то может научить.

— Учишься, учишься... — Юсуф вздохнул. — А мне отец говорит, бросай учёбу. Война, говорит, скоро. Надо делом заниматься, караваны охранять, деньги зарабатывать, пока есть возможность.

— А ты что?

— А что я? — Юсуф пожал плечами, и топчан скрипнул. — Я маг первого ранга, какой из меня охраняльщик? Так, пугало для разбойников. Они меня увидят, посмеются и ограбят, ещё и спасибо скажут за лёгкую добычу.

— Не скажи. — Алексей улыбнулся. — Ты хитрый. А хитрость важнее силы. Особенно в торговле.

— Думаешь?

— Знаю. — Алексей помолчал, глядя на огонёк лампы. — Ты главное, не лезь под стрелы. А если полезут к тебе — бей первым. И не думай, что они люди. В этой ситуации люди — это те, кто с тобой. Остальные — враги. И не важно, какой они расы.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как за стеной кто-то храпит, да как ветер шуршит песком по камням.

— Слушай, — вдруг сказал Юсуф. — А я сегодня Хасана видел.

Алексей насторожился.

— Где?

— У ворот. С какими-то мрачными типами разговаривал. Из города, не из академии. По виду — наёмники или бандиты. Я не стал подходить, но вид у них был... нехороший.

Алексей помрачнел. Хасан не успокоился, это ясно. Но сейчас, перед экзаменом, ничего не поделаешь.

— Спасибо, что сказал. Буду осторожнее.

— Ты это... — Юсуф замялся. — После экзамена не расслабляйся. Мало ли что.

— Знаю.

Они замолчали. За окном, где-то далеко за дворцом, в небе сверкнула зелёная вспышка — то ли сигнальный огонь, то ли магия, то ли просто игра света. Алексей не стал гадать.

Он думал о завтрашнем дне. Об экзамене, о магах, которые будут смотреть на него, о Хасане, который наверняка будет ждать его провала. О войне, которая ждёт за порогом. О друзьях, которые останутся здесь или уйдут на север вместе с ним.

Но сейчас, в эту последнюю ночь перед решающим испытанием, он был спокоен. Сделано всё, что мог. Остальное — как Аллах даст.

Алексей отошёл от окна, лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом и закрыл глаза.

Он уснул почти сразу, и ему ничего не снилось. Только ровная, спокойная темнота, в которой не было ни страха, ни сомнений.

Глава 10. Экзамен младших учеников

День начался не с крика муэдзина, который пропел призыв всех правоверных мусульман на молитву ещё до рассвета, когда небо только начало светлеть. Его протяжный голос разносился над городом, заглушая предрассветную тишину. Алексея проснулся сам еще до рассвета, как делал это уже полгода.

Он лежал на жёсткой лежанке застеленном верблюжьей попоной, и смотрел в потолок — каменные своды, покрытые копотью от масляных ламп. Где-то за стеной уже скрипели колёса телег, перекликались ранние торговцы, пахло дымом от утренних печей и жареным тестом. Город просыпался, но в комнате общежития было тихо.

Рядом посапывал Юсуф, уткнувшись носом в подушку. Ахмед на своём кровати поджал ноги и тихо бормотал во сне какие-то алхимические формулы.

Алексей прокручивал в голове всё, чему научился. Мысли текли медленно, но упорядоченно — ментальные техники давно стали второй натурой. Он перебирал в памяти каждый урок, каждую ошибку, каждый момент, когда мог умереть, но выжил.

Иллюзии: от простого яблока до движущихся фигур. Дед Умар говорил, что у меня дар.

Руны и печати: Ослепление, Страх, Тишину могу создать за долю секунды. Руки запомнили движения на уровне рефлексов.

Магия кругов: огненный круг с тремя рунами внутри держится двадцать секунд. Не бог весть что, но для первого ранга — предел.

Целительство: отвод боли, диагностика, лечение ран. Исмаил вчера сказал: «Ты готов. Только не вздумай лечить всех подряд — сил не хватит». И сунул пузырёк с зельем быстрого заживления: «На всякий случай».

Алхимия: теория назубок — трактаты, таблицы совместимости, свойства ингредиентов. Практики мало, но для экзамена хватит.

Фехтование: ветеран Рашид аль-Харб сказал, что для новичка прогресс неплохой. «База есть, остальное нагонишь на войне».

Арбалет...

Алексей покосился на оружие, висевшее на стене. Лёгкий охотничий арбалет из рога и стали — подарок Карима, того самого коренастого парня с бритой головой, с которым они спарринговались на плацу. Карим был из бывших наёмников, теперь учился и подрабатывал инструктором. Две недели назад он сказал: «Магам тоже нужно уметь стрелять. Магия может кончиться, а враг — нет. Держи, научись».

И Алексей учился. Каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, они с Каримом выходили за стены академии, в пустырь, где ветер гонял песок и редкие кусты. Карим ставил мишени — глиняные кувшины на палках — и показывал, как правильно держать арбалет, как целиться, как дышать.

— Главное — не дрожать, — говорил он, поправляя приклад. — Выдохнул — и плавно спустил. Дёрнешь — промажешь.

Алексей помнил его слова. И сегодня они могли пригодиться.

— Ты чего не спишь? — раздался сонный голос.

Юсуф приподнялся на локте, щурясь. Его чёрные волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка подушки.

— Или боишься?

— Боюсь, — честно ответил Алексей. — Но это тот страх, который заставляет быть собранным.

— Мудрёно говоришь — Юсуф зевнул, хрустнув суставами. — Эх, мне бы твою память. У меня сегодня экзамен по теории магии, а я половину формул забыл. Как там учили? «Круг огня требует концентрации трёх магий»? Или четырёх?

— Трёх, — усмехнулся Алексей. — Огонь, воздух, воля. Четвёртая — земля, но она для удержания, не для создания.

— Точно! — Юсуф хлопнул себя по лбу. — Три. А я всю ночь зубрил, что четыре. Пропади оно пропадом.

Он откинулся на подушку и уставился в потолок.

— Ладно, иди уже. А я ещё полежу, может, хоть что-то в голове уляжется.

Алексей встал и начал собираться.

Снаряжение лежало на самодельной полке, разложенное с вечера: арбалет, десяток болтов с рунами (половину нанёс сам, половину помог нанести Рашид), кинжал на поясе — простой, но надёжный. Аптечка с зельями — подарок Исмаила. Несколько рунных заготовок в складках одежды.

Он вышел во двор, когда солнце только начинало золотить верхушки минаретов.

Внутренний двор академии гудел, как растревоженный улей.

Десятки учеников толпились у фонтана, разбившись на группки. Кто-то нервно листал конспекты, бормоча себе под нос, кто-то, наоборот, хвастался перед приятелями, кто-то просто сидел на скамьях из резного мрамора, глядя в одну точку и пытаясь унять дрожь в коленях.

Солнце уже поднялось, и тени стали короткими. Каменные плиты двора нагревались, от них поднималось марево. В центре, у фонтана с бирюзовой водой, журчащей по синим изразцам, стояли несколько магистров в тёмных и белых одеждах. Рядом с ними — важные гости в богатых тюрбанах, с золотыми цепями на шеях. Один, особенно пышно одетый, с брюшком, перетянутым шёлковым кушаком, явно был из дивана — налогового ведомства. Он оглядывал толпу учеников с таким видом, будто прикидывал, сколько с каждого можно получить при продаже в рабство.

Алексей пробирался сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить кого-то или отодвинуться от слишком активных спорщиков. Он вслушивался в обрывки разговоров, пытаясь понять, кто из знакомых уже здесь.

— ...а я тебе говорю, что мой огненный шар больше твоего!

— Больше, да не точнее. Ты в прошлый раз чуть магистру бороду не подпалил.

— Зато он меня запомнил!

Алексей усмехнулся. Это говорили двое парней из группы стихийников, которых он иногда видел на полигоне. Один из них, коренастый, с густой чёрной бородой, действительно славился своей меткостью, второй — тощий и вертлявый — постоянно хвастался, но получалось у него редко.

Дальше, у стены, облицованной розовым камнем, стоял Захир. Полуджинн-ифрит с красноватой кожей и маленькими рожками, прикрытыми тюрбаном, выглядел сегодня особенно мрачно. Вокруг него воздух дрожал от жара — не специально, просто от природы. Рядом с ним никто не садился, и даже проходя мимо, ученики старались держаться подальше — слишком уж горячо.

— Салам, Захир, — кивнул Алексей, останавливаясь в паре шагов.

— Салам, Девятый. — Захир вздохнул, и от его дыхания в воздухе запахло серой. — Ты сегодня сдаёшь? Я слышал, тебя на боевой этап записали.

— Да. А ты?

— Я уже сдал теорию. Вчера. По огненной стихии. — Он криво усмехнулся. — Экзаменатор сказал, что у меня «природный дар». Это всё равно что сказать рыбе, что она умеет плавать. Я ифрит, огонь у меня в крови. А вот менталистика... Это не для нас. Как можно лезть в чужие мысли, когда у тебя в голове одно пламя?

— Тренироваться, — пожал плечами Алексей. — У нас с Рашидом получается.

— Тренироваться, — передразнил Захир, но без злобы. — Легко тебе говорить. Ты человек, у тебя мысли холодные. А у меня кровь кипит. Вот сейчас, например, я спокоен, а от меня всё равно за версту несёт жаром. — Он махнул рукой в сторону группы девушек-связисток, которые стояли у входа в башню. — Вон, посмотри на них. Красивые, да? А подойти боятся. Думают, я их поджарю.

Алексей посмотрел туда, куда указывал Захир. Девушки — пять или шесть — стояли в тени навеса, кутаясь в лёгкие шёлковые накидки, расшитые золотыми нитями. Их лица были открыты — значит, не из знатных семей, а из тех, кто учится ремеслу. Одна из них, с тёмными волосами, убранными под платок, но с непослушными прядями, выбившимися на лоб, вдруг подняла глаза и встретилась с Алексеем взглядом.

Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого, чему он пока не мог подобрать названия.

— Красивая, — оценил Захир, проследив за его взглядом. — Только не для нас, Девятый. Такие смотрят на магистров, не на учеников первого ранга.

— Я просто посмотрел, — буркнул Алексей и отвернулся.

— Ага, посмотрел. — Захир хмыкнул. — Ладно, иди давай. Удачи на экзамене.

— Спасибо.

Алексей пошёл дальше. У колонны, подпирая стену, стоял Варг. Оборотень был широкоплеч, с густой щетиной на лице и глазами, которые в любой момент могли вспыхнуть звериным огнём. На поясе у него висел грубый амулет — коготь медведя, оправленный в медь. Он скалился на проходящих, но никого не трогал.

— Мне главное, — прогудел он, заметив Алексея, — чтобы голема можно было порвать когтями, если магия кончится. Остальное не важно.

— А если голем железный?

Варг оскалился, обнажая клыки.

— Значит, буду грызть. Зубы крепкие.

— А магия?

— Магия — это для слабаков. — Варг сплюнул на плиты. — Шучу. Магия — инструмент. Но если инструмент сломался, остаются зубы. Так меня учили.

— Кто?

— Старый шаман в моём клане. Он говорил: «Зверь внутри тебя не должен спать. Он должен быть готов проснуться, когда понадобится». — Варг помрачнел. — Хазары убили его. Потому я здесь.

Алексей кивнул и пошёл дальше. Ему нравился этот оборотень — прямой, без хитростей.

И тут он снова увидел её.

Девушка стояла чуть поодаль, у самой стены, в тени навеса. На ней было скромное тёмное платье из плотного хлопка, не дорогое, но и не бедное — из такой ткани шьют одежду для прислуги в богатых домах, но на ней оно сидело ладно, подчёркивая тонкую талию и округлости бёдер. Лицо открыто — значит, не из тех, кто прячется под паранджой. Тёмные волосы убраны под простой платок, но несколько непослушных прядей выбились и падали на лоб, обрамляя высокие скулы и тёмные, чуть раскосые глаза.

Она смотрела прямо на Алексея.

Он подошёл ближе, и только тогда заметил, что девушка не одна — рядом с ней стояла пожилая женщина в сером, явно служанка или компаньонка. Но та держалась в тени, не вмешиваясь, только поглядывала настороженно.

— Ты Девятый? — спросила девушка. Голос у неё был тихий, но уверенный, с лёгкой хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки.

— Я, — ответил Алексей, стараясь не смотреть на вырез платья, открывающий ключицы. — А ты?

— Лейла, — она чуть улыбнулась, и в улыбке этой было что-то... притягательное. — Я слышала о тебе. От Ахмеда.

Алексей мысленно вздохнул. Ахмед, похоже, решил стать его личным биографом.

— И что же он рассказывал?

— Что ты упрямый, — Лейла улыбнулась шире, и ямочки на щеках сделали её лицо почти детским. — Что учишься как одержимый. Что дерёшься с какими-то людьми и побеждаешь. — Она помолчала, чуть склонив голову. — И что ты... не такой, как другие.

— Не такой? — переспросил Алексей.

— Не здешний. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — По глазам видно. Ты смотришь на мир иначе. Будто всё время что-то ищешь.

Алексей почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он не знал, что ответить.

— А ты? — спросил он, чтобы сменить тему. — Тоже сдаёшь экзамен?

— Да. Астральная связь. — Она кивнула в сторону высокой башни, видневшейся за крышами. — Туда скоро идти. Теорию я сдала вчера, сегодня практика. Буду с духами разговаривать.

— С духами?

— Ну да. — Лейла пожала плечом, и платье чуть сползло, открыв округлое плечо. Она поправила его, но Алексей успел заметить гладкую смуглую кожу. — Это не сложно, если уметь. Я с детства чувствую эфир. Мать говорила, что это у меня от прабабки.

— А отец?

Лейла на мгновение замялась. В её глазах мелькнула тень, но быстро исчезла.

— Отец у меня... важный человек. Но он не признаёт меня. Я от наложницы, понимаешь? — Она произнесла это спокойно, без горечи, но Алексей уловил в голосе что-то... давно спрятанное. — Так что я сама по себе. Учусь, живу в общежитии.

— Бывает, — сказал Алексей. Он вспомнил свою прошлую жизнь, где у него не было никого, кроме матери, да и той он не звонил неделями.

Лейла посмотрела на него с любопытством.

— Ты тоже один?

— Теперь — нет. — Алексей невольно улыбнулся. — Есть друзья. Юсуф, Ахмед... Варг, Захир. Они хорошие.

— Ахмед говорил, — кивнула Лейла. — Сказал, что ты за них горой.

— Они за меня тоже.

Она улыбнулась — тепло, искренне. В этот момент зазвенел колокол — медный, подвешенный под аркой у главного входа. Его звон разнёсся над двором, перекрывая гул толпы.

— Пора, — сказала Лейла. — Удачи тебе, Девятый. Может, увидимся после экзамена.

— Может быть.

Она кивнула и пошла к башне, увлекая за собой молчаливую служанку. Алексей проводил её взглядом, задержавшись на плавных движениях бёдер под тонкой тканью, и поймал себя на том, что думает о ней.

— Ого, — раздалось за спиной. Юсуф подошёл незаметно, как всегда. — Это кто? Я такую раньше не видел.

— Лейла. Учится на связистку.

— Красивая, — оценил Юсуф, причмокнув. — И фигурка что надо. Смотри, Девятый, охомутает она тебя. Такие девушки просто так не смотрят.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Алексей. — Ты же должен был теорию зубрить?

— Зубрил, — вздохнул Юсуф. — Ничего в голову не лезет. Пошли уже, а то опоздаем.

— Пошли.

Толпа заколыхалась, разбиваясь на потоки. Боевики потянулись к полигонам, теоретики — к главному корпусу, связистки — к башне. Алексей пошёл к главному корпусу, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле.

Теоретический этап проходил в большой аудитории с низкими сводами. Когда-то здесь, наверное, была монастырская трапезная — об этом напоминали остатки фресок на стенах, теперь почти полностью закрытые магическими формулами и аятами из Корана. Синяя вязь на белом камне, витиеватая, завораживающая, переплеталась с золотыми узорами, создавая причудливый орнамент.

Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые скамейки, натёртые до блеска множеством поколений учеников. На каждой скамье — чернильница из резного оникса и стопка чистой бумаги. В углах тлели благовония в медных курильницах — дым тонкими струйками поднимался к потолку, отгоняя дурные мысли и, как говорили, помогая сосредоточиться. Пахло сандалом, ладаном и ещё чем-то сладковатым, дурманящим.

Экзаменаторов было четверо.

В центре, на возвышении, обитом персидским ковром с богатым растительным узором, сидел магистр Джафар ибн-Шаммас. Джинн-ифрит был высок — под два с половиной метра, даже сидя он возвышался над остальными. Кожа его цвета тлеющих углей, казалось, слегка светилась в полумраке аудитории. Маленькие рожки выглядывали из-под богатого тюрбана, расшитого золотом и усыпанного мелкими бирюзовыми камнями. Глаза горели как расплавленное золото. На шее висело массивное ожерелье из огненных опалов, каждый с кулак величиной. Говорил он с лёгким шипением, но жёстко и требовательно — каждое слово врезалось в память.

Магистр Джафар был учеником аль-Гураба шестого ранга — одним из самых старших и могущественных. Поговаривали, что он прожил уже больше трехсот семидесяти лет и помнил ещё те времена, когда Султанат только начинал свою историю. Его специализацией были стихийная магия (особенно огонь), магия пространства и ритуалистика. На экзаменах он появлялся редко, но сегодня, ради представителя Гильдии, сделал исключение.

Рядом с ним сидел дед Умар, закутанный в шерстяной плащ, несмотря на жару. Он читал какую-то книгу в потёртом кожаном переплёте, водя пальцем по строкам, и, казалось, не обращал внимания на происходящее. Но Алексей знал, что старик видит всё. Каждое движение, каждый взгляд, каждую попытку списать.

Третий экзаменатор — сухой, лысый маг в простой чалме, с лицом, изрезанным морщинами как старая кожа — раздавал листы с вопросами. Руки у него дрожали, но двигался он быстро и чётко. Это был магистр четвёртого ранга по имени Фарид, специалист по менталистике. Он носил длинную серую мантию, расшитую серебряными нитями, и на поясе у него висело множество мелких амулетов — говорят, для защиты от чужих мыслей. В академии его побаивались: говорили, что он может прочесть твои мысли, даже не глядя в глаза.

Четвёртый, сидевший чуть поодаль на низкой скамеечке, был молодым человеком лет тридцати, в тёмно-синей джуббе с высоким воротом. Это был Асиф, ученик пятого ранга, специалист по алхимии и целительству. Он пришёл помогать деду Умару проверять работы — сам он экзамены не принимал, но имел право голоса при оценке. Его светлые, почти прозрачные глаза смотрели устало — видимо, ночью он опять экспериментировал в лаборатории.

Алексей сел за одну из скамей, взял в руки тростниковое перо. Бумага была грубой, желтоватой, но чистой, с водяными знаками — такими пользовались только для важных записей. Он обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

Вопросы были разными.

Основы теории магии — легко. Он писал быстро, почти не задумываясь, слова сами ложились на бумагу ровными строками.

Знание школ — без проблем. Иллюзии, стихии, менталистика, ритуалистика, целительство, алхимия — всё это он учил ночами, заучивая трактаты наизусть.

Свойства ингредиентов — он помнил каждую страницу из «Трактата о магических травах пустыни» и «Бестиария магической флоры и фауны Востока». Корень адраха, слёзы джиннов, огненные камни, — что с чем смешивать, чего избегать, где применять.

История магии в Султанате — тут пришлось подумать. Даты, имена, события. Основание династии, войны с хазарами, конфликты с Багдадом. Но память не подвела.

Законы Гильдии — это он учил особенно тщательно, потому что знал: на этом можно проколоться. Параграфы, пункты, исключения. Права и обязанности учеников, магистров, архимагистров. Наказания за нарушения.

Кто-то слева завозился, зашуршал бумагой. Алексей краем глаза увидел, как толстый ученик с маслеными глазами пытается заглянуть в свиток соседа. Дед Умар, не поднимая головы, щёлкнул пальцами. Чернила на бумаге толстяка вскипели и превратились в нечитаемые каракули, а перо в его руке вдруг ожило, клюнуло его в палец и выплюнуло кляксу прямо на рубаху.

— Ай! — пискнул толстяк, дёрнувшись.

Магистр Джафар медленно повернул голову. Взгляд его золотых глаз был красноречивее любых слов. Толстяк побледнел, уткнулся в испорченный лист и заскрипел пером, пытаясь хоть что-то написать.

Алексей усмехнулся про себя и продолжил.

Через час, когда он закончил и поднял голову, магистр Джафар смотрел прямо на него.

— Ты, — позвал он. — Подойди.

Алексей встал, подошёл к возвышению. Жар, исходивший от джинна, усилился — дышать стало труднее, воздух словно сгустился.

— Ты хорошо ответил на основные вопросы. — Голос Джафара звучал с лёгким шипением, но жёстко. — Но я хочу спросить тебя сам. Как ты думаешь, почему огонь и воздух — братья?

Алексей замер. Он вспомнил уроки Рашида, когда они создавали огненные круги. Вспомнил, как воздух помогал огню разгораться, но мог и погасить его. Вспомнил свои ощущения, когда впервые соединил две стихии в одном заклинании — как сила хлынула по жилам, обжигая и даря невероятную лёгкость.

— Они не братья, — сказал он наконец. — Они союзники. Огонь питается воздухом, но может задохнуться без него. Воздух носит огонь, но может и погасить. Они идут разными путями, но всегда рядом. Как в пустыне — ветер раздувает пламя костра, но если ветер слишком сильный, костёр гаснет.

Магистр Джафар приподнял бровь. Его глаза вспыхнули ярче, и на мгновение Алексею показалось, что он видит в их глубине бушующее пламя.

— Ты, человек, говоришь так, будто сам немного джинн. — Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжёлая, древняя сила. — Но в тебе есть иное. Я чувствую её. Древняя кровь. — Он усмехнулся, обнажив ряд острых зубов, и от этого усмешки по спине пробежал холодок. — Ладно. Ответ засчитан. Иди.

Алексей поклонился и вернулся на место. Ноги слегка дрожали.

— Высший балл, — сказал магистр Джафар, когда все сдали. — Следующий.

Полигон был залит солнцем. Огромная площадка, вымощенная каменными плитами, была разделена на сектора деревянными перегородками, увитыми колючими растениями — чтобы магия случайно не улетела к соседям. В центре каждого сектора стояли учебные големы: глиняные, медные, каменные, а в дальнем углу — один полностью железный, покрытый рунами, для самых сильных.

Экзаменаторы расположились на трибуне, укрытой пёстрым тентом от солнца. Магистр Джафар сидел в центре на подушках, рядом с ним — магистр Фарид и Асиф. Чуть поодаль стоял ещё один маг, которого Алексей раньше не видел — сухощавый, с длинной седой бородой, в тёмно-зелёной мантии. Это был магистр третьего ранга по имени Харун, специалист по магии земли и камня. Он должен был оценивать работу с големами.

Позади них, в тени, маячила знакомая фигура в чёрном — аль-Гураб. Архимагистр наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди, и его чёрные глаза без зрачков, казалось, видели всё сразу. От одного его присутствия воздух становился тяжелее.

Вокруг полигона, под навесами из верблюжьей шерсти, толпились ученики, уже сдавшие экзамен или ожидавшие своей очереди. Слышался гул голосов, кто-то перешучивался, кто-то нервно перебирал амулеты. Тут же стояли несколько преподавателей — кто-то в мантиях, кто-то в простых джуббах. Они переговаривались между собой, иногда поглядывая на сектора.

Алексей заметил среди них Рашида. Тот стоял в тени навеса и о чём-то беседовал с Каримом — своим старым приятелем, тем самым, который учил Алексея стрелять из арбалета. Карим, увидев Алексея, подмигнул и показал большой палец.

— Волнуешься? — спросил Рашид, подходя.

— Есть немного.

— Не бойся. Ты готов. Я видел, как ты тренировался. — Рашид похлопал его по плечу. — Иди. Покажи им.

Алексей кивнул и направился к своему сектору.

В центре сектора стоял голем — не глиняный, а составной, из каменных плит, скреплённых магией. Два с половиной метра росту, руки-кувалды, на груди светились руны, питающие его силой. От него веяло древностью и глухой, бездумной мощью.

— Задача, — объявил Рашид, выходя на середину, — продержаться против голема пять минут. Можно использовать любое оружие и любую магию. Главное — показать тактическое мышление и умение комбинировать навыки. Начали.

Голем ожил.

Руны на его груди вспыхнули ярче, он шагнул вперёд — тяжёлый, гулкий шаг, от которого дрогнула земля и посыпались мелкие камешки с ограды.

Алексей отпрыгнул назад, вскидывая арбалет.

Первый болт ударил в грудь — отскочил, оставив только царапину на камне. Второй — в руку. Руна «замедления» на болте сработала — рука голема дёрнулась и застыла в неудобном положении, слегка согнутая в локте.

Голем не обратил внимания. Он надвигался, мерно переставляя ноги, и от каждого его шага по плитам расходились волны, словно по воде.

Алексей отступал, стреляя. Третий болт попал в ногу, четвёртый — в корпус. Голем замедлился, но не остановился. Его руки двигались теперь не так быстро, но всё ещё опасно — каждая могла размолоть человека в лепёшку.

Когда между ними осталось метров пять, Алексей создал иллюзию. Сразу трёх своих копий, которые разбежались в разные стороны. Голем замер, его программа пыталась выбрать цель. Он повернул голову влево, потом вправо — медленно, со скрежетом каменных плит.

Иллюзии исчезли — Алексей не мог удерживать их долго, слишком много маны уходило на поддержание. Голем снова устремился к нему.

— Ослепление, — прошептал Алексей, и руна вспыхнула перед мордой голема. Тот дёрнулся, замешкался. — Страх. — Ещё одна руна. На камень они действовали слабо, но сбивали с толку, внося хаос в простую программу. — Тишина.

Голем замер, прислушиваясь к тишине, потом замахал кулаками вслепую. Один кулак просвистел в сантиметре от головы Алексея, второй вмял в землю камень, на котором он только что стоял, разлетевшийся на куски.

Алексей откатился в сторону, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Он выхватил копьё — длинное, с металлическим наконечником, на котором Карим помог нанести руны «прочности» и «остроты».

Он помнил уроки ветерана Рашида аль-Харба: «Голем — это механизм. У него есть слабые места. Суставы. Стыки плит. И главное — ядро. Если не можешь победить в лоб — зайди сзади».

Алексей нырнул под руку голема, уворачиваясь от тяжёлого кулака, и вонзил копьё в щель между плитами на боку — туда, где магические скрепы были тоньше. Руны на копье вспыхнули — и голем пошатнулся, потерял равновесие.

Но не упал.

Он развернулся, занося вторую руку для удара. Алексей едва успел отскочить — кулак вмял в землю ещё один камень.

— Три минуты! — крикнул Рашид.

Мало.

Алексей отбежал подальше, лихорадочно соображая. Мана была на исходе. Рука болела от напряжения, в глазах на миг потемнело. Голем надвигался снова, теперь быстрее — его программа адаптировалась к тактике противника.

Он метнулся в сторону, обходя голема с фланга. Тот повернулся, но медленно — каменная туша не отличалась поворотливостью. Алексей рванул вперёд, запрыгнул на выступ в стене, оттолкнулся и в прыжке, всем телом, вонзил кинжал прямо в светящееся ядро на спине голема.

Вспышка. Грохот.

Голем замер. Руки застыли в воздухе в нескольких сантиметрах от головы Алексея. Руны погасли, из щелей повалил серый дым с запахом горелой земли.

Тишина.

Алексей отшатнулся, тяжело дыша, и сполз по груде камней. Голем стоял неподвижно, каменный истукан, из которого ушла жизнь.

— Время! — крикнул Рашид. — Четыре минуты пятьдесят секунд. Зачёт!

Трибуны взорвались аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «Молодец!». Алексей поднял голову и увидел в толпе улыбающегося Карима, показывающего два больших пальца. Рядом с ним стоял Варг и одобрительно скалился, обнажая клыки.

А ещё он увидел Хасана.

Тот сидел в первом ряду, скрестив руки на груди, и смотрел с откровенной злобой. Его приятели, такие же надменные и злые, перешёптывались. Когда Алексей встретился с ним взглядом, Хасан медленно провёл пальцем по горлу — жест, не оставляющий сомнений.

Это не конец, — подумал Алексей. — После экзамена надо будет держать ухо востро.

Но сейчас он был слишком вымотан, чтобы думать об этом.

А Лейла, стоявшая у ограды, улыбалась и хлопала в ладоши, и даже её суровая служанка одобрительно кивнула.

Награждение проходило там же, на полигоне, когда тени стали длиннее и жара спала. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и лучи его золотили верхушки минаретов и купола мечетей.

Учеников вызывали по одному. Каждому вручали грамоты о присвоении звания мага второго ранга — свитки пергамента с шёлковыми лентами. Также вручали подарки. Церемония проходила под поторанжем гильдий и строгим контролем магистров. Гости из гильдии одобрительно кивали, сверкая золотыми перстнями на пальцах.

Алексей стоял в толпе и слушал.

Захир получил огненный амулет — маленький камень в оправе из красного золота, внутри которого пульсировало настоящее пламя. Он надел его на шею, и амулет засветился в такт его сердцебиению. Захир довольно оскалился и подмигнул Алексею: «Теперь я хоть ночью светиться буду, девушки оценят». И правда — несколько девушек из толпы проводили его заинтересованными взглядами.

Варг получил железные когти — тяжёлые, с рунами, надевающиеся на пальцы. Он покрутил их в руках, примерил, и даже в человеческом облике они смотрелись внушительно. Одна из девушек-полукровок, та самая с жёлтыми глазами, смотрела на него с явным интересом. Варг, заметив это, вдруг смутился и спрятал когти за пояс.

Ахмед получил доступ к закрытой библиотеке по алхимии и сиял как новенький дирхем. Он подбежал к Алексею, потрясая свитком: «Ты представляешь?! Там такие рецепты! Такие! Я теперь такое зелье сварю!..»

— Главное, не взорви академию, — посоветовал Алексей.

— Не взорву, — заверил Ахмед, но в глазах его плясали бесенята. — Ну, может, чуть-чуть...

Юсуф получил свиток с личной печатью магистра Джафара — подтверждение сдачи теории с отличием. Он чуть не запрыгал от радости, потом схватил Алексея за руку: «Ты понимаешь, что это значит?! Я теперь могу... ну, не знаю что, но звучит важно!»

— Рад за тебя, — искренне сказал Алексей.

— Девятый — объявил Рашид.

Алексей вышел вперёд. Магистр Джафар лично вручил ему награды: новый артефактный щит — медный диск с рунами, который вешался на грудь; кинжал с руной «ускорения» — тонкое лезвие, покрытое письменами.

— Ты заслужил, — сказал магистр Джафар, вручая награды. Его золотые глаза смотрели одобрительно. — Носи с честью.

— Благодарю, достопочтенный магистр.

Джинн кивнул и отошёл.

Хасан получил какой-то дешёвый амулет — простую медную бляху с одной-единственной руной — и скривился так, будто съел лимон вместе с кожурой. Он поймал взгляд Алексея — полный ненависти, смешанной с завистью. Алексей знал: это не конец. Но сейчас было не до того.

— Не смотри на него, — шепнул Юсуф, подходя. — Сегодня твой день. Забудь.

— Я помню, — ответил Алексей. — Просто... не забуду.

Башня аль-Гураба встретила его прохладой и полумраком.

Алексей поднимался по винтовой лестнице, вырубленной в толще стены, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее. Не от страха — от волнения. Архимагистр вызывал к себе не каждый день. За все полгода он говорил с ним лично лишь несколько раз, и каждый такой раз менял его жизнь.

В личных покоях аль-Гураба было светло — горели магические светильники в виде стеклянных шаров, парящих под потолком, разгоняя темноту. На стенах висели древние карты и схемы, испещрённые непонятными знаками. В углу стояла клетка с какой-то неведомой тварью — не то ящерицей, не то маленьким драконом, которая тихо попискивала и сверкала глазами из темноты.

Сам архимагистр сидел в кресле, пил свой обычный отвар из голубой чашки, расписанной золотыми узорами. Чёрные глаза без зрачков смотрели изучающе, но в них не было враждебности — только холодное любопытство.

— Садись, — он указал на подушку напротив, расшитую серебряной нитью.

Алексей сел, поджав под себя ноги. Тишина длилась с минуту, наполненная лишь тиканьем водяных часов в углу.

— Шесть месяцев назад, — начал аль-Гураб, отставляя чашку, — я купил тебя как дохлого раба. Ты был материалом для эксперимента, не более. Я хотел проверить, насколько далеко можно зайти, расширяя каналы у уникумов. Ты выжил. Мало того — ты преуспел.

— Благодарю вас, господин, за науку и за... терпение.

— Терпение, — аль-Гураб усмехнулся одними уголками губ. — Ты сам проявил терпение и упорство. Я следил за тобой. Видел, как ты учился, как торговал, как дрался с наёмниками Хасана. Видел, как ты рос. Ты не просто выжил — ты вырос. Я доволен своим экспериментом.

Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжесть прожитых веков.

— Сегодня ты получишь имя. Отныне ты не Девятый. Ты — Али ибн-Ибрагим аль-Мавла. Вольноотпущенник, ученик первого ранга, доказавший своё право на место под солнцем.

Али поклонился, коснувшись лбом пушистого ковра.

— Но это не всё, — продолжал аль-Гураб. — У тебя есть потенциал, о котором ты даже не подозреваешь. Ты универсал, и мы это знаем. Но есть одно направление, в котором ты мог бы преуспеть, если захочешь.

— Какое, господин?

— Метаморфизм. В твоей крови — наследие атлантов. Древний, которые умели управлять своей плотью. Они меняли форму и размер тела, подстраивая его под любые задачи. Ты уже используешь это на базовом уровне — когда твоё тело запоминает движения быстрее, чем у других. Но это лишь крупица.

— Я не учился этому.

— Потому и не развил. Но если захочешь, я проведу для тебя один урок. Один. Научу основам. Дальше будешь развивать сам. Это моё личное поощрение за успешный эксперимент.

Алексей кивнул, не веря своему счастью. Метаморфизм — это могло стать ключом к выживанию на войне.

— Через три недели — мобилизация, — сказал аль-Гураб, и голос его стал жёстче. — Ты отправишься на север. Война не ждёт. Используй это время с пользой. — Он помолчал. — А теперь иди. И помни: ты теперь носишь имя. Будь достоин его.

Алексей поднялся, поклонился ещё раз и вышел.

Таверна «Захр аль-Сахара» — «Цветок пустыни» — стояла в переулке у Восточных ворот, в тени старого минарета. Двухэтажное здание из розового камня, увитое плющом, с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью, обитой медными полосами.

Внутри было шумно, пахло дымом кальяна, жареным мясом, сладким вином и ещё чем-то пряным, восточным, от чего кружилась голова. Просторный зал с низкими столиками и подушками, на которых возлежали посетители. В центре — небольшой фонтан с ароматной розовой водой, журчащей по камням, обложенным бирюзовой плиткой. По углам — кальяны, в воздухе плавали облачка дыма с запахом яблока, мяты и вишни.

На небольшой эстраде, устланной персидскими коврами, танцевали девушки. На них были полупрозрачные шаровары из тончайшего шёлка, расшитые золотыми монетками, и лифчики, едва прикрывающие грудь, с длинными кистями, которые хлестали по обнажённым животам при каждом движении. Монетки звенели в такт музыке — заунывной, восточной, с переливами уда и флейты, от которой хотелось то ли плакать, то ли танцевать. Девушки двигались плавно, как змеи, изгибаясь и поводя плечами, и глаза посетителей жадно следили за каждым их движением, за каждым изгибом тела.

Хозяйка заведения, полная женщина по имени Умм-Кульсум, бывшая танцовщица, стояла у входа и зорко следила за порядком. Она знала всех и вся, и если кто-то начинал буянить, одного её взгляда хватало, чтобы двое здоровенных орков вышибал-полукровок выкидывали наружу любого. На ней было пышное платье из зелёного шёлка, глубоко декольтированное, и на груди сверкало массивное золотое ожерелье.

Компания Алексея заняла большой стол в углу, застеленный ковром и уставленный блюдами с фруктами, орехами и сладостями. Юсуф, Ахмед, Захир, Варг, несколько других учеников, сдавших экзамен. Девушки-магички сидели отдельно, у соседнего столика, но то и дело поглядывали в их сторону, перешёптывались и хихикали, прикрывая рты ладошками.

— Эй, Девятый, — Юсуф, слегка подвыпивший, поднял чашу с вином. — То есть, уже Али. Ты сегодня герой! Давай выпьем за тебя!

— За Али! — поддержали остальные.

Али поднял свою чашу с шербетом — вино он не пил, надо было быть в форме.

— За друзей! — сказал он. — За тех, кто на севере! За тех, кто не вернётся! И за нас, кто ещё здесь!

— За нас! — грянуло в ответ.

Выпили. Захир, раскрасневшийся от выпитого (хотя жар от него и так шёл нешуточный), попытался произвести впечатление на танцовщиц, подойдя поближе к эстраде. Но от него исходило столько тепла, что они отодвигались, обмахиваясь веерами и бросая на него кокетливые взгляды. Он вздыхал и возвращался к столу: «Эх, моя кровь... Никто не хочет согреться?»

— Ты не кровью греешь, а паром, — смеялся Юсуф. — Ты как самовар, Захир. К тебе только чай пить подходить.

— Сам ты самовар, — обижался Захир, но беззлобно.

Варг сидел в углу, пил что-то покрепче и мрачно смотрел на веселье. К нему подсела та самая девушка-полукровка — с жёлтыми глазами и чуть более густыми бровями, чем у людей. На ней было простое, но облегающее платье, подчёркивающее сильную фигуру. Они заговорили тихо, и впервые на лице оборотня появилось что-то похожее на улыбку.

Ахмед показывал всем свой новый пропуск в библиотеку и сиял как новенький дирхем. К нему подошла одна из связисток — худенькая, с огромными чёрными глазами и копной кудрявых волос, выбивающихся из-под платка. Она что-то спросила про алхимию, и Ахмед, засмущавшись, начал что-то объяснять, то и дело сбиваясь.

И тут Али заметил Лейлу.

Она стояла у входа, рядом с Умм-Кульсум, и о чём-то говорила с ней. Потом повернулась, встретилась с ним взглядом и улыбнулась — чуть застенчиво, но в то же время призывно. На ней было другое платье — не то, что утром, а более нарядное, из тёмно-синего шёлка, с вышивкой серебром по подолу и на груди. Ткань мягко облегала фигуру, подчёркивая тонкую талию и крутые бёдра. Волосы были распущены и падали на плечи чёрной волной, перехваченные лишь тонкой серебряной нитью.

Она направилась к их столу.

— Ого, — присвистнул Юсуф. — А вот и наша красавица.

Лейла подошла, остановилась рядом с Алексеем.

— Можно к вам? — спросила она, глядя на него.

— Конечно, — ответил Алексей, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться. — Садись.

Она опустилась на подушку рядом с ним — так близко, что он почувствовал запах её духов: сандал, роза и ещё что-то пряное, восточное. Её плечо почти касалось его плеча.

— Поздравляю с экзаменом, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Я видела твой бой. Это было... впечатляюще.

— Спасибо. — Алексей вдруг почувствовал, что ему трудно подобрать слова. — А ты как сдала?

— Хорошо, — улыбнулась она. — Духи меня любят. Сказали, что у меня сильный дар.

— Это здорово.

Они помолчали, но молчание было не тягостным, а каким-то... тёплым.

— Девятый... Ах, прости, теперь Али, — внезапно произнесла она. — Я хотела спросить тебя...

Но договорить не успела.

Дверь таверны с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Хасан.

За его спиной маячили четверо приятелей — те самые, что всегда были с ним. Но сегодня они выглядели не просто злыми — они выглядели решительными.

В зале мгновенно стало тихо. Даже музыка стихла — танцовщицы замерли, музыканты опустили инструменты.

Хасан медленно обвёл взглядом зал и остановился на столике Аликсея. Его глаза горели ненавистью.

— Али ибн-Ибрагим, — произнёс он, растягивая слова. — Бывший раб, а ныне... кто? Ученик второго ранга? — Он усмехнулся. — А знаешь ли ты, раб, что здесь, в этом городе, есть свои законы?

Али медленно поднялся. Лейла рядом с ним напряглась, но не отодвинулась.

— Какие законы, Хасан? — спросил он спокойно. — Те, по которым твои наёмники нападают из-за угла?

— Осторожнее, раб. — Хасан шагнул вперёд, но его остановил взгляд Умм-Кульсум. Хозяйка таверны стояла, скрестив руки на пышной груди, и смотрела на него с холодной угрозой. Двое вышибал — полукровки с дубинками — выступили вперёд.

— В моём заведении не буянят, — сказала Умм-Кульсум голосом, не терпящим возражений. — Ты хочешь поговорить — говори. Но если начнётся драка, вылетите все. И больше не вернётесь.

Хасан помедлил, потом усмехнулся.

— Я просто хочу сказать, — он снова посмотрел на Алексея, — что это не конец. Ты опозорил меня сегодня. Я этого не забуду.

— Я тебя не позорил, — ответил Алексей. — Ты сам себя опозорил, когда не смог сдать экзамен. Это не моя вина.

— Слова, — Хасан сплюнул на пол. — Ты ответишь за них. Скоро. Очень скоро.

Он развернулся и вышел, жестом подозвав своих людей. Дверь за ними хлопнула.

В зале повисла тишина, потом кто-то выдохнул, и музыка заиграла снова. Танцовщицы продолжили танец, но уже не так задорно.

— Вот же гад, — выдохнул Юсуф. — Али, будь осторожен. Этот тип просто так не отстанет.

— Знаю, — кивнул Алексей, садясь обратно. — Но не сегодня.

— Кстати, — Юсуф понизил голос, — слышал, Фейсала отправили в Ак-Сарай первым отрядом. Так что теперь ты от него избавлен. По крайней мере, на время.

Он повернулся к Лейле. Та смотрела на него с тревогой.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да. — Алексей улыбнулся. — Это не в первый раз.

— Ты сильный, — сказала она тихо. — Я это вижу.

Их взгляды встретились. В её глазах было что-то, от чего у Алексея перехватило дыхание.

— Лейла... — начал он.

— Тсс, — она приложила палец к его губам. — Не сейчас. Просто... знай, что я рядом.

Она взяла его руку в свою. Её пальцы были тёплыми и мягкими.

Алексей почувствовал, как напряжение последних месяцев начинает отпускать. Рядом с этой девушкой было спокойно. Насколько это вообще возможно в его жизни.

— Эй, Али, — окликнул Захир, — а ну-ка, покажи тот кинжал, что тебе дали. Говорят, с руной ускорения?

Алексей нехотя отпустил руку Лейлы, достал кинжал, положил на стол. Руны на лезвии слабо мерцали в полумраке, отбрасывая причудливые тени.

— Хорошая вещь, — прогудел Варг, подходя и разглядывая оружие. — Таким и медведя завалить можно, если с умом.

— Если с умом, — усмехнулся Алексей. — А если без ума — самому без руки остаться.

— Это да, — согласился Варг. — У нас в деревне один охотник нашёл зачарованный нож. Думал, теперь ему всё нипочём. Пошёл на варана, а нож возьми и вывернись. Охотник теперь левой рукой крестится, а правой только ложку держит.

Все засмеялись. Напряжение отступило.

Лейла тоже улыбнулась, и Алексей поймал себя на том, что не может отвести от неё взгляд.

Время шло. Кальяны дымили, вино лилось рекой, танцовщицы сменяли друг друга на эстраде, сверкая обнажёнными животами и звеня монетками. Алексей сидел среди друзей, чувствуя тепло Лейлы рядом, и думал о том, что у него есть три недели.

Три недели, чтобы освоить метаморфизм.

Три недели, чтобы подготовиться к войне.

И, может быть, три недели, чтобы узнать эту девушку получше.

За окнами таверны опускалась ночь, тёплая, звёздная, полная запахов жасмина и пряностей. Где-то вдали пел муэдзин, призывая правоверных к последней молитве.

Алексей поднял чашу с шербетом и мысленно произнёс тост: За тех, кто вернётся. И за тех, кто останется ждать.

Имя у него теперь есть.

Сила — понемногу.

Друзья — рядом.

И, кажется, появилось что-то ещё.

Он посмотрел на Лейлу. Та встретила его взгляд и улыбнулась.

Это было хорошее начало.

Глава 11. Три недели до песков

Утро после празднования встретило Алексея непривычной тишиной. В комнате общежития никого не было — Юсуф ушёл на рассвете, Ахмед, видимо, так и не вернулся после таверны. Только на топчане, где вчера сидел Варг, остался вмятый след и запах звериной шерсти.

Алексей сел, потёр лицо ладонями. Голова гудела — не от вина, он пил только шербет, — от мыслей. Три недели. Ровно три недели до мобилизации, до севера, до войны. Времени — как воды в пустынном колодце: вроде есть, но каждый глоток на счету.

Он знал, что для всех вокруг он теперь Али — вольноотпущенник, ученик второго ранга. Но внутри себя, в мыслях, которые не слышал никто, он оставался Алексеем. Когда друзья называли его новым именем, он откликался, но в собственных размышлениях всегда оставался самим собой. Это помогало не потерять себя в чужом мире.

Сполоснув лицо холодной водой из кувшина, он натянул чистую рубаху — ту, что купил на последние медяки перед экзаменом, — и вышел во двор.

Солнце ещё только золотило верхушки минаретов, но академия уже гудела. Слухи о вчерашнем экзамене разлетелись быстро. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то кидал любопытные взгляды, кто-то почтительно кивал. Всё это было непривычно.

У ворот его ждал рассыльный — мальчишка лет двенадцати в ливрее гильдии магов.

— Али ибн-Ибрагим? — пискнул он, протягивая запечатанный свиток. — Вам надлежит явиться в гильдию сегодня до полудня. Для получения награды.

Алексей взял свиток, сломал печать. Внутри — короткая строка: «Явиться для получения выплаты за успешную сдачу экзамена. При себе иметь пластинку ученика». И внизу — каллиграфическая подпись: «Учётчик гильдии, Абдулла ибн-Хакам».

Награда. Три золотых. Он слышал об этом от старших учеников — гильдия поощряла тех, кто сдал экзамен на второй ранг с отличием. Денег, по местным меркам, приличных. Хватит и на снаряжение, и на зелья, и, может быть, на коня.

Он сунул свиток за пазуху и направился к выходу.

Здание гильдии магов располагалось в восточной части города, недалеко от султанского дворца. Алексей бывал здесь всего раз, когда получал официальное подтверждение о вступлении в гильдию, — тогда ему показалось, что он попал в другой мир. Теперь, зная магию чуть лучше, он понимал: так и есть.

Вход охраняли две статуи воинов в полный рост, высеченные из чёрного обсидиана. Их лица были скрыты шлемами с забралами, из-под которых тускло светились изумрудные глаза. Статуи не двигались, но Алексей кожей чувствовал, что его сканируют, оценивают, пропускают. Когда он подошёл, воины синхронно скрестили копья, освобождая проход, и снова замерли.

Внутри было прохладно и просторно. Высокий купол поддерживали колонны из полированного оникса, по стенам тянулись стеллажи с книгами в кожаных переплётах, свитками в медных тубусах, заспиртованными образцами магических существ. В воздухе пахло благовониями, старой бумагой и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который бывает только в местах, где магия стала такой же обыденной, как вода в фонтане.

Служители гильдии — в тёмно-синих мантиях, с серебряными пластинками на груди — сновали по коридорам. Один нёс стопку книг, которая парила в воздухе на полметра над его ладонью. Второй, не останавливаясь, на ходу чертил руну, и дверь перед ним открывалась сама. Третий разговаривал с огненным духом, который кружился вокруг его головы яркой багровой искрой.

Алексей проводил взглядом духа и пошёл к стойке учёта.

За высокой конторкой сидел пожилой маг с длинной седой бородой, заплетённой в косицы. На носу — очки с квадратными линзами, на поясе — связка ключей, каждый из которых светился своим цветом. При виде Алексея он отложил перо и улыбнулся:

— Али ибн-Ибрагим? Я Абдулла ибн-Хакам, учётчик гильдии. Поздравляю с успешной сдачей экзамена.

Он порылся в ящике, достал кожаный мешочек, звякнувший металлом, и три золотые монеты одну за другой выложил на стойку.

— Награда за второй ранг. Можешь пересчитать.

Алексей взял монеты. Золото было тяжёлым, с арабской вязью по краю и изображением султана на лицевой стороне. В его прошлой жизни такие деньги называли динарами. Здесь их называли просто — золотые.

— Благодарю, почтенный. — Он спрятал мешочек за пазуху и, помедлив, спросил: — Могу я задать несколько вопросов о гильдии? Я… недавно в этих краях.

Абдулла усмехнулся, поправил очки.

— Вопросы — это ключ к знаниям, сынок. А тот, кто не спрашивает, обречён брести во тьме. Садись, я отвечу.

Алексей опустился на скамью напротив.

— Скажи, почтенный, всякий ли может стать магом? Или это удел избранных?

Учётчик погладил бороду, и его глаза за толстыми стёклами заблестели.

— Каждый человек в нашем мире носит в себе искру дара. Даже раб, даже погонщик верблюдов. Но искра эта может быть слаба, как светильник в ветреную ночь. Чтобы её разжечь, нужны учителя, зелья, время. А главное — свобода. — Он помолчал, глядя на Алексея с особым выражением. — Ты знаешь это лучше других. Рабу редко дают шанс, но твой господин оказался… необычным.

— Значит, многие остаются неучёными магами, даже не зная о своём даре? — уточнил Алексей.

— Многие, — кивнул Абдулла. — А те, кто знает, но не может платить, так и живут с одним-двумя открытыми центрами, пользуясь магией на бытовом уровне. У нас это называют «искрой». Аристократы же, напротив, открывают по три-четыре центра, нанимают лучших наставников, передают знания из поколения в поколение. Есть целые роды, где магия течёт в крови, как вода в реке Умм-эль-Хайят.

— А сколько центров обычно открыто у мага? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.

— У большинства — два-три. У сильных — четыре-пять. Шесть и выше — редкость. — Учётчик понизил голос. — А у тебя, как я слышал, все девять. Это дар, который даётся раз в столетия. Но помни: центры — лишь врата, через которые мана поступает в твоё магическое ядро. Чем их больше, тем быстрее и обильнее течёт сила. Но наполнить эти каналы умением — дело самого мага. У иного с пятью центрами может быть меньше мощи, чем у того, кто годами оттачивал два.

Алексей кивнул, запоминая. Он вспомнил слова аль-Гураба: центры работают как насосы, но без знаний и тренировок они так и останутся пустыми трубами.

— А ранг? — спросил он. — Он же отражает силу?

Абдулла усмехнулся.

— Ранг — это как пояс на халате: он показывает, куда ты дорос, но не говорит, как ты дерёшься. Есть маги второго ранга, что сильнее иных третьих, просто не сдавали экзамен или не нашли нужных покровителей. А есть четвёртые, чья сила — лишь в дорогих артефактах, а не в умении. Гильдия даёт звание, но настоящая мощь — это резерв, знания, опыт. И твой враг, Хасан ибн-Саид, — яркий пример. Он второго ранга, как и ты, но его род вложил в него целое состояние: артефакты, зелья, обучение у лучших наставников. А ты… — старик окинул его взглядом, — ты вырос из грязи, но догнал его. Это дорогого стоит.

Алексей задумался, потом спросил:

— А кроме гильдии, есть другие объединения магов?

— О да, — оживился Абдулла. — Куда ж без них. Есть Ахль аль-Байт — родовые дома, хранящие секреты магии веками. Есть Ковен ведьм в Западных горах — говорят, их старейшины помнят ещё досултанские времена. Орден Флористов превращает пустыню в сады, Братство Целителей возвращает с того света. Хашашины — маги-наёмники, их боятся даже визири. А ещё есть суфийские ордена, где дервиши через зикры и молитвы открывают такие врата, что иному магу и не снилось. И все они, даже самые скрытные, платят налог гильдии. Ибо государство без магии — что верблюд без воды.

Алексей кивнул, запоминая.

— И последнее, — сказал Абдулла, протягивая ему свиток с печатью гильдии. — Для идущих на фронт есть государственное поощрение — зелья, ускоряющие развитие дара. Их выдают в академии, у Исмаила. Сходи, он знает. Но помни: они не творят чудес. Они лишь расширяют каналы, но ты сам должен наполнить их умением.

— Спасибо, почтенный Абдулла.

— Иди с миром. И помни: если на тебя вызовут на дуэль — гильдия даст судью. А если кто попытается тебя унизить из-за твоего прошлого… — он усмехнулся, — докажи им, что вольный человек сильнее родовой гордости.

Из гильдии Алексей направился в мастерскую Фархада. За медью и кристаллами — и, если честно, просто поглазеть на удивительные механизмы, где магия и металл сплетались в причудливый танец.

Когда он спустился в подвал западного крыла, знакомый запах масла, горячего пара и озона ударил в нос. Дверь была открыта, и изнутри доносились голоса.

— …руны на левом наплечнике рассыпались, смотри. Вот здесь, и здесь, и здесь — трещины по всей пластине.

Голос был низкий, с металлическими нотками, незнакомый.

— А ты уверен, что дело в рунах? Может, база плохо закалена? — Это Фархад, ворчливый, как всегда.

— Моя броня закалена лучшими мастерами Исфахана. Дело не в стали.

Алексей вошёл и замер.

Посреди мастерской, у главного стола, стоял высокий мужчина в лёгком стёганом халате, без доспеха. Сам доспех лежал на столе — пластинчатый, из тёмной стали с золотым тиснением, покрытый рунами, которые слабо мерцали, даже будучи повреждёнными. На груди, там, где крепился наплечник, зияла глубокая трещина, и несколько рун погасли совсем.

Мужчина обернулся. Ему было лет тридцать, смуглое лицо с жёсткими чертами, короткая чёрная борода, ухоженная, но без излишеств. На поясе — длинный меч в ножнах, отделанных серебром, и кинжал с рубином на рукояти. Глаза — тёмные, цепкие, оценивающие.

— Ещё один ученик? — спросил он, глядя на Алексея.

— Али, — представился Алексей, невольно выпрямляясь. — Пришёл за материалами.

— Али ибн-Ибрагим, тот самый, — кивнул Фархад, не отрываясь от брони. — Выжил после ритуалов Ворона. Недавно экзамен сдал. Второй ранг.

Мужчина приподнял бровь.

— Я слышал о тебе. — Он протянул руку. — Джавад аль-Фахр, фейсал из дома аль-Фахр.

— Фейсал? — переспросил Алексей, пожимая крепкую ладонь.

— Рыцари пустыни, — пояснил Фархад, не поднимая головы. — Не просто воины — маги-всадники. Фейсал — это звание, которое даётся тем, кто владеет и мечом, и заклинанием. Обычно четвёртый-пятый ранг. И броня у них соответствующая.

— Была броня, — поправил Джавад с горечью, кивнув на повреждённый доспех. — После того как на нас напали хазарские лазутчики с магической поддержкой, от моей защиты осталось одно название. Фархад обещал починить, но руны придётся наносить заново.

— Заново — это не быстро, — проворчал техномант. — И дорого.

— Я заплачу. — Джавад вздохнул. — Главное, чтобы к отправке на север было готово. Мои земли на границе, и я не могу оставить их без защиты.

— На север? — Алексей насторожился. — Вы тоже идёте на войну?

— Я и мой отряд. — Джавад провёл рукой по стоящему у стены голему, похожему на медного стража. — Хазары не только магов убивают. Они жгут деревни, угоняют людей. Мой долг — защищать свои владения.

Алексей хотел спросить ещё, но взгляд его упал на полку, где Фархад выставил новые изделия. Небольшие кристаллы, оправленные в серебро, с едва заметным свечением внутри.

— Это что? — спросил он, подходя ближе.

— Левитационные артефакты, — Фархад отложил броню и подошёл. — Магам второго ранга перед фронтом выдают. Позволяют парить в воздухе несколько минут. Не летать, конечно, но перепрыгнуть ров или взобраться на стену — вполне.

— Сколько стоит?

— Для своих — ползолотого. — Фархад покосился на него. — Слышал, ты сегодня награду получил?

Алексей усмехнулся.

— Возьму один. И ещё медь, пять малых кристаллов для накопителей и… — Он запнулся, вспомнив, зачем ещё пришёл. — Тонкие ингредиенты для телекинеза. Нить из серебра с руной «управление» есть?

— Есть. — Фархад полез в ящик. — Нить — три серебряных, кристалл-накопитель для неё — ещё золотой. Зачем тебе?

— Хочу усилить телекинез. Ментальная сила у меня неплохая, а с артефактом будет точнее.

Джавад, наблюдавший за торгом, шагнул ближе.

— Телекинез? — переспросил он. — Говорят, он требует огромной концентрации. Ты уверен, что справишься?

— Моя ментальная подготовка — сильная сторона, — ответил Алексей. — Я много работал с магией разума, и телекинез для меня — естественное продолжение.

Джавад задумался, потирая подбородок.

— На войне стрелы летят не по одной. Десятками. Ты успеешь их отклонить?

— Пока не всё, — честно признался Алексей. — Но у меня есть три недели, чтобы научиться.

Джавад посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Приходи завтра на рассвете к Восточным воротам. Я покажу, как держаться в седле под стрелами. И захвати арбалет — посмотрим, чего ты стоишь без магии.

— Приду, — ответил Алексей.

Уже собравшись уходить, он заметил в углу мастерской необычные фигуры. Вдоль стены стояли пять големов: один напоминал паука с длинными медными лапами, второй — скорпиона с хвостом, на котором тускло горела руна, третий — человечка с клешнями вместо рук, четвёртый и пятый были похожи на небольших стражей, замерших с копьями наперевес.

— Големы, — пояснил Фархад, заметив его взгляд. — Каждый выполняет простые команды: переносить, сверлить, охранять. Вот этого, — он указал на самого большого стража, — отправят в Ак-Сарай. Живые часовые слишком часто гибнут.

За работой наблюдали двое помощников: молодой парень с чёрными от масла руками и девушка-полуэльфийка, наносившая на детали руны с поразительной точностью.

— Мои ученики, — кивнул Фархад. — Тоже на фронт собираются, но пока помогают.

Алексей проводил взглядом механического паука, который вдруг ожил и, перебирая лапами, полез на стену, цепляясь за камни. В его мире такое называли робототехникой. Здесь — техномантией. Суть была та же: человек создаёт помощников, чтобы не рисковать собой.

— Джавад, — сказал он, оборачиваясь, — у вас в отряде есть воины, которым нужны усиления? Кристаллы под кожу, например?

Джавад помрачнел.

— Есть один, старый воин. Руку ему почти оторвало в прошлом бою, срослась плохо. Фархад обещал поставить ему кристаллы в предплечья, чтобы удар вернуть. — Он кивнул на стоявшего в углу здоровенного мужчину в потрёпанной кольчуге. — Мой оруженосец, Халид. Если не поможет, придётся отпустить. А он служит мне двадцать лет.

Фархад вздохнул и кивнул Халиду. Тот молча снял кольчугу, обнажив мускулистую руку, покрытую шрамами. Техномант сделал два аккуратных надреза, вложил в раны маленькие кристаллы, светящиеся алым, и запечатал их магией. Халид стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Через неделю сможет пробивать щит, — пояснил Фархад, вытирая руки. — Но если кристаллы сместятся — руку придётся отрезать. Для тех, у кого нет дара, это единственный способ сравниться с магами. Дорого, больно, но многие идут на это.

— На войне все средства хороши, — хмуро сказал Джавад. — Лучше рискнуть, чем остаться калекой.

Алексей смотрел на Халида, который сжимал и разжимал кулак, привыкая к новым кристаллам, и думал о том, что в его мире такие операции называли бионикой. Здесь — техномантией. Суть была та же.

Он забрал свои покупки, попрощался и вышел. На душе было странно — тревожно и спокойно одновременно. Три недели. Много или мало? Он решил, что много. Успеет.

В тот же день, перед тем как идти к Исмаилу, Алексей направился в лабораторию аль-Гураба. Архимагистр обещал ему урок метаморфизма — и откладывать его на потом не стоило.

В башне было тихо. Малик, раб, прислуживавший магистру, молча отворил дверь и скрылся в полумраке коридора. Аль-Гураб сидел в своём кресле, перебирая какие-то кристаллы. При виде Алексея он отложил их и указал на подушку напротив.

— Явился. Думал, ты отложишь урок до последнего. Многие боятся.

— Я не боюсь, господин, — ответил Алексей, садясь. — Но хотел бы начать как можно раньше, чтобы было время освоиться.

Аль-Гураб усмехнулся — холодно, одними уголками губ.

— Разумно. Тогда смотри и слушай.

Он поднял руку, и на его ладони начали меняться пальцы. Они удлинялись, утончались, кожа приобретала перламутровый отлив. Через несколько мгновений рука мага стала похожа на лапу какой-то древней ящерицы — с когтями, перепонками между пальцев. Потом так же плавно вернулась в прежнее состояние.

— Метаморфизм, — сказал аль-Гураб, — это управление собственной плотью на уровне, который обычному магу недоступен. Твоя атлантская кровь даёт тебе эту способность, но она требует концентрации, понимания своего тела и… готовности к боли.

— Я терпел и не такое, — заметил Алексей.

— Терпеть — одно, а сознательно менять себя — другое. — Маг подался вперёд. — Метаморфизм — это не просто изменение плоти. Это умение убедить своё тело, что оно может быть иным. Твоя душа уже однажды сделала это — вселилась в чужую оболочку. Теперь научи тело делать то же самое, но по своей воле.

Алексей задумался. Душа — оболочка. Он чувствовал это каждый раз, когда просыпался и на мгновение забывал, где находится.

— Попробую ещё раз, — сказал он.

Аль-Гураб кивнул.

— Начнём с малого. Попробуй изменить форму кончика пальца. Представь, что он становится острее, как игла. Не дави на него силой — просто… разреши ему стать таким. Твоё тело помнит, что когда-то умело это делать.

Алексей сосредоточился. Он смотрел на указательный палец правой руки и пытался представить, как ноготь удлиняется, заостряется, как под ним перестраивается кость. Сначала ничего не происходило. Потом он почувствовал зуд, жжение, словно палец начинали протыкать изнутри тысячей мелких игл.

— Не останавливайся, — голос аль-Гураба звучал отстранённо, как у хирурга. — Боль — это сигнал, что ткань перестраивается. Пусть идёт своим путём.

Секунда, другая. Палец дёрнулся, и ноготь вытянулся на добрых полпальца, став тонким и острым, как шило. Кожа вокруг побелела от напряжения, но боль утихла.

— Держи, сколько сможешь, — велел маг.

Алексей задержал дыхание, глядя на преображённый палец. Прошло секунд десять, прежде чем ноготь начал втягиваться обратно, а за ним — и кость. Палец снова стал обычным, только слегка покрасневшим.

— Десять секунд, — констатировал аль-Гураб. — Для первого раза — удовлетворительно. Теперь попробуй ускорить заживление. Порежь себе кожу.

Алексей взял со стола острый нож, провёл по предплечью — ровная полоса, выступила кровь. Он сосредоточился, представляя, как края раны срастаются, как под ними стягиваются сосуды, мышцы. Боль ушла почти сразу, но порез затягивался медленнее, чем хотелось бы. Только через минуту от него остался тонкий розовый шрам.

— Медленно, — прокомментировал аль-Гураб. — Но ты понял принцип. Твоё тело будет запоминать эти изменения. Чем чаще ты практикуешься, тем быстрее и естественнее они будут проходить. Научишься менять форму пальцев, потом — кисти, потом — всего тела. Это может спасти тебе жизнь.

Он встал, давая понять, что урок окончен.

— Тренируйся каждый день. И помни: метаморфизм отнимает много сил. Не пытайся менять себя во время боя, пока не наберёшься опыта. Иначе останешься с половиной лица там, где надо быть целым.

— Я понял, господин.

— Тогда иди. И не забудь, что у тебя есть три недели. Используй их с умом.

Алексей поклонился и вышел, чувствуя, как кончики пальцев всё ещё покалывает от недавнего превращения.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец и золото, Алексей направился к центральному саду столицы. Сад Благоухающих Роз раскинулся у подножия султанского дворца — оазис зелени среди каменных стен, выращенный великими флористами прошлого. Говорили, что каждый куст здесь помнит заклинания, которые заставили его цвести даже в самую жестокую засуху.

У входа, на высоких постаментах, сидели два каменных льва с раскрытыми пастями, из которых струилась вода, наполняя мраморные чаши. Их глаза, вырезанные из тёмного обсидиана, следили за каждым входящим с неподвижным вниманием. При приближении Алексея львы не шелохнулись, но в глубине их зрачков на миг вспыхнул холодный огонь — магия признала своего.

Внутри было прохладно и влажно. Журчали фонтаны, в воздухе пахло жасмином, розами и чем-то пряным, неуловимым. Дорожки вились среди кустов, уводя в глубь сада, где за деревьями угадывались резные беседки.

Лейла ждала его у старого платана, ствол которого был увит плющом. На ней было платье из тёмно-синего шёлка, открывающее плечи, волосы распущены, и в них запутались лепестки жасмина — то ли случайно, то ли нарочно. В полумраке сада она казалась ожившей иллюзией.

— Али, — она улыбнулась, и в её голосе было столько тепла, что у него перехватило дыхание. — Я слышала, ты сегодня получил награду. Поздравляю.

— Спасибо. — Он подошёл ближе, чувствуя, как от волнения сохнет во рту. — А ты как? Экзамен сдала?

— Сдала. — Лейла кивнула, и прядь волос упала на лицо. — По астральной связи — высший балл. И по магии духа — тоже.

— Магия духа? — переспросил Алексей. — Это… про душу?

— Про неё, — подтвердила Лейла, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, почти мистическое. — Душа есть у всего живого. Без души нет жизни. И если научиться с ней работать, можно черпать силу отовсюду. Это неисчерпаемый источник, Али.

Она подняла руку, и вокруг её пальцев закружился маленький вихрь, в котором заплясали искры.

— Это магия воздуха и её производная — электричество, — пояснила она. — А это…

Она коснулась земли, и из сухой почвы пробился росток, через мгновение превратившийся в цветок с нежно-голубыми лепестками. Он пах мятой и мёдом.

— Флористика. В пустыне такой дар ценится выше золота. Могу вырастить целый сад, если нужно.

— Ты ведь учишься на связистку, — заметил Алексей. — Откуда столько умений?

Лейла усмехнулась, поправляя непослушную прядь.

— В знатных семьях детей обучают всему, что может пригодиться. Мой отец, хоть и не признавал меня долгое время, но, когда увидел дар, нанял лучших учителей. Я владею основами гидромантии, геомантии, защитной магии, демонологии — теоретически. А ведьмовские заговоры — это от бабки, она была из ковена.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Но главное моё направление — магия духа. Без неё не обойтись ни в одном искусстве. Со временем, когда наберусь сил, смогу лечить не только тело, но и душу.

— Это… возможно? — удивился Алексей.

— Всё возможно, если знаешь, как. — Лейла взглянула на него внимательно, и он почувствовал, как её взгляд скользит по нему, изучая, оценивая. — У тебя, кстати, аура… необычная. Словно два слоя, один на другом. И каналы шире, чем у большинства второго ранга.

Алексей не удивился, что она знает. В академии тайны долго не держатся.

— Это из-за крови атлантов?

— Наверное, — кивнула она. — Но ты и сам много работал над собой. Я чувствую твою ментальную силу. Она растёт с каждым днём.

Она шагнула ближе, и запах её духов — сандал, роза, что-то пряное — ударил в голову сильнее любого зелья.

— Если хочешь, я помогу тебе с энергетическим зрением, — сказала она. — Это основа. Без него ты не увидишь, где у противника слабое место.

— Поможешь? — спросил он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Конечно. — Она взяла его за руки. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, и от них исходило едва заметное тепло. — Закрой глаза. Сосредоточься на том, что внутри.

Алексей закрыл глаза. Сначала ничего, кроме тепла её ладоней. Потом — вспышка. Там, в груди, зажёгся слабый огонёк, пульсирующий в такт сердцу.

— Вижу, — прошептал он.

— Открой глаза. Смотри на меня. Не на лицо — сквозь него.

Он открыл глаза. Лейла стояла рядом, и вокруг неё… светилось. Слабое золотистое свечение, переливающееся на плечах, на волосах, на кончиках пальцев.

— Это твоя аура, — сказал он.

— Да. У каждого она разная. У сильных магов ярче, у слабых — тусклее. У растений и животных — совсем слабая, но есть. — Она отпустила его руки, и свечение померкло. — Ты быстро учишься.

— Голова болит, — признался Алексей.

— Привыкнешь. — Она улыбнулась, коснулась его виска кончиками пальцев, и боль чуть отступила. — На войне пригодится. Ментальные атаки почувствуешь раньше, чем они тебя достанут.

Они помолчали. В саду уже зажглись магические светильники, разгоняя сумерки. Где-то вдалеке пел муэдзин, призывая к вечерней молитве.

— Лейла, — начал Алексей.

— Да?

— Почему ты помогаешь мне? Я бывший раб. У меня нет ни рода, ни богатства.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Потому что ты другой, Али. — Она взяла его за руку. — Ты не смотришь на меня как на вещь. Не пытаешься оценить, сколько я могу принести в приданое. Ты просто… рядом. И это дорогого стоит.

Она придвинулась ближе, так близко, что он чувствовал жар её тела. Её пальцы скользнули по его запястью, поднялись выше, к предплечью, и он вздрогнул от этого прикосновения.

— Ты боишься? — прошептала она.

— Боюсь, — честно ответил он. — Не тебя. Того, что не вернусь.

— Вернёшься. — Её голос был твёрдым, но в нём слышалась мольба. — Ты сильный. Ты выжил там, где другие умирали. Ты справишься и теперь.

Она наклонилась, и её губы коснулись его щеки, потом уголка губ. Он обнял её, чувствуя, как её тело прижимается к нему, и всё, что было до этого — страх, тревога, сомнения, — отступило.

Их поцелуй был долгим, глубоким, полным обещания. Она пахла жасмином и мятой, и он тонул в этом запахе, не желая выныривать.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали. На её губах играла лёгкая улыбка.

— Теперь я точно знаю, что ты вернёшься, — сказала она. — Ты слишком много задолжал.

— Чего? — не понял Алексей.

— Поцелуя, — она рассмеялась. — И не одного.

Она встала, поправила платье, и вдруг стала серьёзной.

— Я иду с тобой на север.

— Что? — он вскочил. — Лейла, нет. Там война, там…

— Там нужны связисты и целители, — перебила она. — Я уже подала прошение в гильдию. Меня зачислили в отряд магов поддержки. И отец… — она усмехнулась, — отец был так рад избавиться от лишней дочери, что даже дал благословение.

— Но…

— Никаких «но», Али. — Она прижала палец к его губам. — Я не собираюсь сидеть в академии и ждать, сложа руки. Я могу быть полезна. И… — её голос стал тише, — я не хочу ждать. Мы не знаем, что будет завтра.

Он смотрел на неё и понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотел спорить.

— Тогда береги себя, — сказал он. — Обещай.

— Обещаю. — Она поцеловала его в щёку. — А ты береги себя вдвойне. Потому что я не прощу, если с тобой что-то случится.

Она развернулась и пошла к выходу, но на полпути обернулась.

— Завтра после заката. Сад. Я покажу тебе, как видеть ауры на расстоянии. Приходи.

И скрылась за поворотом дорожки, оставив его стоять под платаном с колотящимся сердцем и чувством, что три недели — это и много, и одновременно до обидного мало.

На следующее утро Алексей отправился к Исмаилу за зельями.

Целитель встретил его в своей лаборатории, где привычно пахло травами и спиртом. На этот раз он не ворчал, а молча достал из шкафа три пузырька из тёмного стекла.

— Это то самое зелье. — Он поставил их на стол. — Пьёшь по капле утром, разбавляя водой. Не больше. Каналы расширятся, мана потечёт быстрее, но если переборщишь — пережжёшь них. Тогда даже я не помогу.

— Понял, — Алексей спрятал пузырьки.

— И ещё, — Исмаил понизил голос. — Будь осторожен. Хасан ибн-Саид не простит тебе позора. Он может попытаться вызвать тебя на дуэль. Если это случится — не отказывайся, но и не лезь в отчаянную рубку. Пользуйся тем, чему научился.

— Спасибо, — кивнул Алексей. — Я учту.

Первая неделя пролетела как один день.

Каждое утро Алексей пил зелье, и оно жгло каналы, расширяя их, заставляя ману течь быстрее. Он чувствовал, как растёт его сила, но платил за это головной болью и усталостью.

На рассвете он встречался с Джавадом у Восточных ворот. Джавад оказался не просто воином — его аура пульсировала мощью четвёртого-пятого ранга, а всадники его отряда, все пятеро, владели магией на уровне третьего.

— Это мои братья по оружию, — представил он. — Халид, Джафар, Малик, Надир и Усама. Все — фейсалы, как и я. У каждого свой дар, но всех нас объединяет одно: мы умеем держаться в седле под градом стрел.

Они выезжали за стены, на пустырь, где ветер гонял песок. Джавад учил его держаться на коне. Конь Алексея, рыжий жеребец породы буцефал — выведенной в султанате скрещиванием арабских скакунов с химерами пустыни, — стоил дорого, но окупал каждую монету. Буцефалы отличались выносливостью: их лёгкие были расширены магией, чтобы бежать дольше, кожа укреплена заклинаниями, а рефлексы усилены до такой степени, что конь сам уклонялся от стрел, если всадник не успевал поставить щит.

— Чувствуй его, — говорил Джавад. — Конь — продолжение тебя. Если ты боишься, он тоже будет бояться. Если ты спокоен — он понесёт тебя сквозь огонь и воду.

Стрелы летели одна за другой. Алексей ставил воздушные щиты, отводил их телекинезом, учился комбинировать защиту с иллюзиями. К концу недели он мог отразить пять стрел подряд, но десять — всё ещё пробивали защиту.

— Прогресс, — хвалил Джавад. — Но на войне стрел будет сотня. Учись уходить, а не только ставить стены.

Магию земли он осваивал с помощью отряда. Они учили его рыть окопы, поднимать стены из песка. За час он выкапывал траншею в рост человека, но стена держалась недолго — песок осыпался, если не подпитывать её маной.

— Хорошо для начала, — сказал Халид, рассматривая его работу. — Но в бою ты будешь не один. С тобой будут пехотинцы. Их тоже надо укрывать.

— Это сложнее, — признал Алексей.

— Вот и учись, — хмыкнул Джавад.

Вода и воздух давались тяжелее. Алексей учился превращать воду в лёд и пар, создавать ледяные иглы и туман. К концу недели он мог скрыть себя облаком пара на несколько секунд — достаточно, чтобы уйти от стрелы.

Молнии он впервые создал на пятый день — тонкую, извилистую, ударившую в мишень и расколовшую её пополам. Силы ушло много, голова закружилась, но Джавад одобрительно кивнул.

— Это пригодится. Но не трать всю ману на одно заклинание. На войне нужно беречь силы.

Вечерами Алексей занимался с дедом Умаром. Старик учил его сложным иллюзиям — не просто неподвижным образам, а движущимся фигурам, которые могли меняться по воле мага.

— Иллюзия — это ложь, в которую верят, — говорил дед Умар, глядя, как Алексей создаёт трёх своих копий, бегающих по залу. — Но чтобы ложь стала правдой, ты сам должен в неё поверить. Хотя бы на миг.

К концу недели Алексей мог удерживать три копии одновременно, и они двигались почти естественно. Дед Умар хмыкал, но не хвалил — считал, что похвала расслабляет.

Руны и печати он оттачивал каждый день. Теперь он ставил Ослепление, Страх и Тишину за долю секунды, а круг с тремя рунами держал тридцать секунд.

— Этого хватит, чтобы выиграть время, — сказал Рашид, наблюдая за его тренировкой. — Но не больше. На войне секунды решают всё.

В начале второй недели Алексей нашёл в платной библиотеке книгу.

Дед Умар, как всегда, сидел за конторкой, перебирая свитки. При виде Алексея он приподнял очки.

— А, Али. Ищешь что-то конкретное?

— Да. Есть у вас что-нибудь… о душе? О её строении?

Дед Умар хмыкнул, покопался на дальней полке и достал потрёпанный том в кожаном переплёте.

— «О природе души». Автор — маг, живший ещё до основания Султаната. Книга редкая. Вернёшь после войны.

Алексей взял книгу, поблагодарил и ушёл в читальный зал.

Трактат оказался удивительным. Автор утверждал, что душа — это не просто нематериальная сущность, а источник энергии, неисчерпаемый и вечный. Душа есть у всего живого. Без души нет жизни. И если научиться с ней работать, можно черпать силу отовсюду.

Но самое важное было в конце.

«Душа может покидать тело и возвращаться в него. В древних текстах описаны случаи, когда души умерших вселялись в тела живых, если те были достаточно сильны, чтобы их принять. Это называется «переселение». Оно требует огромной магической силы и… случая. Иб о даже самый могущественный маг не может предсказать, куда упадёт душа, покинувшая тело.»

Алексей перечитал этот абзац три раза.

Переселение. Значит, это не случайность. Кто-то или что-то направило меня в это тело. Но кто?

Он закрыл книгу и долго сидел, глядя в окно. За стенами библиотеки садилось солнце, окрашивая минареты в розовое.

Он проснулся от крика муэдзина. Рассвет золотил окна, и первая мысль была не о войне, не о душе, а о том, что аль-Гураб, возможно, знает.

В тот же день, после утренней тренировки, его настиг посыльный.

— Али ибн-Ибрагим? — мальчишка протянул запечатанный конверт. — Вам от ученика Хасана ибн-Саида.

Алексей развернул письмо. Бумага была дорогой, с золотым тиснением, почерк — витиеватый, с претензией.

«Ученик второго ранга Али ибн-Ибрагим. Настоящим вызываю вас на дуэль по правилам гильдии. Вопрос чести требует разрешения. Судья — маг гильдии. Время и место — по согласованию. Хасан ибн-Саид.»

Юсуф, заглянувший через плечо, присвистнул:

— Дуэль? Он что, с ума сошёл? Вы оба второго ранга, но у него артефакты от предков и родовая магия. Это нечестно.

— По правилам гильдии — честно, — возразил Алексей. — Дуэль до первой крови. Убивать он не станет — слишком много свидетелей. А вот унизить…

— И что ты будешь делать?

— Принимать.

Юсуф открыл было рот, но Алексей жестом остановил его.

— Если я откажусь, он объявит меня трусом. Это будет хуже, чем проигрыш. И потом… — он усмехнулся. — Мне нужно проверить, чему я научился.

Третья неделя началась с похода на рынок.

Золото жгло карман, и Алексей решил потратить его с умом. Вместе с Юсуфом, который знал все торговые ряды, он закупился.

Конь. Рыжий жеребец породы буцефал — выносливый, быстрый, с укреплённой магией кожей и расширенными лёгкими. Торговец клялся, что конь выдержит любой бой. Алексей заплатил ползолотого.

Снаряжение. Лёгкий стёганый халат с рунами защиты, поддоспешник с карманами для артефактов, запасной арбалет, дюжина болтов с рунами «пробивание», кинжал с зачарованным лезвием.

Артефакты. Малый щит-артефакт на грудь, левитационный кристалл, три одноразовых амулета.

Зелья. У Исмаила он докупил заживляющие и восстанавливающие ману.

А ещё, проходя мимо старика-торговца зверьём, Алексей заметил в клетке песчаного лисёнка. Шерсть отливала серебром, уши были больше, чем у обычных фенеков, а глаза смотрели умно, почти по-человечески. Старик сказал: «Чувствует магию. Может предупредить об опасности». Алексей отдал ползолотого и назвал лисёнка Заррой — «искра». Тот свернулся клубком в сумке и с тех пор не отставал от хозяина.

К концу дня от трёх золотых осталось полтора. Алексей пересчитал их и решил, что жизнь дороже.

В пятницу, за два дня до дуэли, Алексей в последний раз встретился с дедом Умаром.

— Покажи, чему научился, — сказал старик.

Алексей закрыл глаза, сосредоточился. Перед ним возникла фигура — не просто копия, а живой образ, движущийся, меняющий выражение лица. Это была Лейла — её улыбка, её взгляд, её грация.

— Неплохо, — хмыкнул дед Умар. — Но ты вложил в иллюзию слишком много чувств. Маг, который умеет читать эмоции, поймёт, где настоящее, а где ложь.

— Как это исправить? — спросил Алексей.

— Контролировать себя. Не думать о том, что дорого, когда создаёшь обман. Иллюзия — это инструмент, а не исповедь.

Алексей кивнул и стёр иллюзию. Вместо неё появилась фигура Хасана — надменная, самоуверенная. Она стояла, скрестив руки, и насмешливо смотрела на него.

— Лучше, — сказал дед Умар. — Злость — хороший двигатель для иллюзий. Но не переусердствуй.

Дуэль назначили на пятнадцатый день.

Арена гильдии магов располагалась в подвале главного здания — круг, выложенный чёрным камнем, с начерченными по кругу рунами, поглощающими лишнюю магию. Зрители сидели на каменных скамьях амфитеатра.

Алексей пришёл за час до начала. С ним были Юсуф, Ахмед, Захир, Варг. Лейла пришла отдельно, села в первом ряду, поймала его взгляд и кивнула.

Хасан появился с помпой. Его сопровождали четверо приятелей, и маг-судья в чёрной мантии с серебряной пластиной на груди.

— Ученик второго ранга Али ибн-Ибрагим, — объявил судья. — Ученик второго ранга Хасан ибн-Саид. Дуэль до первой крови или сдачи. Запрещены смертельные заклинания. Нарушитель будет наказан гильдией.

Хасан вышел на круг. На нём была дорогая джубба, расшитая золотом, на поясе — два амулета, один боевой, второй защитный. Его аура пульсировала силой, усиленной артефактами.

— Выходи, раб, — бросил он, не глядя на Алексея. — Я ждал этого дня.

Алексей шагнул на круг. Активировал артефактный щит, в руке сжал левитационный кристалл.

— Начали, — сказал судья.

Хасан атаковал первым. Огненный шар вырвался из его ладони — не такой огромный, как у магов высших рангов, но плотный, обжигающий. Алексей ушёл в сторону, выставив воздушный щит. Шар ударил, щит затрещал, но выдержал.

— Неплохо, — процедил Хасан.

Следом пошли земляные шипы — три, один за другим, из-под земли, целя в ноги. Алексей прыгнул, активировав левитацию, на секунду завис в воздухе, уходя от шипов. Один из осколков задел его левую руку — глубокая царапина, кровь. Алексей стиснул зубы и приказал телу: «Заживай». Сосуды стянулись, кровь остановилась. Метаморфизм сработал — пусть грубо, но рука перестала мешать.

В ответ — руна Ослепления. Хасан отмахнулся, но на секунду зажмурился.

Этой секунды хватило, чтобы Алексей создал иллюзию — три копии себя, разбежавшиеся в разные стороны.

— Жалкие трюки! — Хасан ударил огнём по одной из копий. Копия исчезла, но настоящий Алексей уже был с другой стороны.

Он послал молнию — тонкую, извилистую, в спину Хасана. Тот не успел уклониться, но амулет на поясе вспыхнул, принимая удар на себя.

— Твоя очередь, — бросил Хасан, разворачиваясь.

Бой затягивался. Мана у обоих подходила к концу. Алексей чувствовал, как каналы начинают ныть от перенапряжения. Хасан тоже устал — его движения стали медленнее, заклинания слабее.

— Кончай с ним! — крикнул кто-то из зрителей.

Алексей убрал иллюзии, сосредоточился. Телекинез — он поднял с земли камень и бросил в Хасана. Тот отбил его амулетом, но на секунду открылся.

Ледяная игла свистнула в воздухе и вонзилась в плечо Хасана.

Кровь. Алая, яркая.

— Стоп! — крикнул судья. — Первая кровь. Дуэль окончена.

Хасан смотрел на свою руку, не веря. Его лицо исказилось от боли, унижения, ярости.

— Это ещё не конец, — прошипел он.

— Конец, — спокойно сказал судья. — По правилам гильдии, ты проиграл.

Зрители молчали. Потом кто-то захлопал — Алексей узнал Захира. За ним — Варг, Юсуф, другие ученики. Лейла улыбалась, и в её глазах стояли слёзы.

Хасан развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Алексей стоял посреди круга, тяжело дыша, и чувствовал, как дрожат руки. Получилось, — подумал он. — Получилось.

Утром отъезда, когда небо только начало сереть, у Восточных ворот собралась огромная армия.

Маги — сотни, от первого до третьего ранга. Воины — фейсалы с отрядами, пехотинцы в лёгких доспехах, лучники, обоз с припасами. Всё это двигалось, шумело, перекликалось.

Но над всей этой толпой парило нечто.

Летающий ковёр-самолёт, расшитый золотом и серебром, парил в воздухе на высоте десяти локтей. На нём, поджав ноги и покуривая кальян, из которого тянулись ароматные струи дыма, восседал Шаммас ибн-Джафар, джинн-ифрит шестого ранга. Его кожа цвета тлеющих углей, маленькие рожки, прикрытые тюрбаном, золотые глаза, сверкающие из-под густых бровей. Вокруг него, на ковре, сидели три полуобнажённые ученицы в прозрачных шароварах, обмахивая его веерами из павлиньих перьев.

— О, великий день! — голос Шаммаса разнёсся над площадью, усиленный магией. — Сегодня мы идём на север, чтобы наказать хазарских псов и защитить земли Пророка!

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Да здравствует султан!» Другой: «Смерть хазарам!»

— Но прежде, чем мы отправимся, — продолжал джинн, выпуская клуб дыма, — я должен сказать вам правду. Многие из вас не вернутся. Это война, а не прогулка по садам. Но ваши имена останутся в свитках гильдии, и ваши души будут пировать в райских садах, если вы падёте за веру.

Он помолчал, и вдруг его лицо расплылось в скабрёзной улыбке.

— А те, кто вернётся, получат право требовать от султана любых наложниц! — Он подмигнул, и толпа захохотала. — Но сначала — выживите. А для этого — слушайтесь своих командиров, берегите ману и не лезьте под стрелы, если не уверены в своём щите.

Он щёлкнул пальцами, и ковёр взмыл выше. Вокруг него, в воздухе, парили другие маги высших рангов — кто на летающих платформах, кто на химерах.

Алексей вгляделся. В небе кружили грифоны с размахом крыльев в три человеческих роста, их клювы были окованы сталью, а глаза горели магическим огнём. Песчаные драконы — длинные, гибкие, с чешуёй цвета охры — вились в воздухе, из их пастей вырывались клубы раскалённого воздуха. Боевые барсы с металлическими когтями у них на спинах сидели всадники в тяжёлых доспехах. А один маг, весь в чёрном, восседал на огромном скорпионе с панцирем, покрытым рунами.

— Химеры, — сказал подошедший Джавад. Он был в полном облачении: тяжёлые латы из тёмной стали с золотым тиснением, на груди — руны защиты, на плечах — бармица из серебряных колец, на голове — шлем с забралом, украшенный конским хвостом. В руке — длинное копьё с наконечником, покрытым письменами. — Результат магической селекции. Улучшенные лёгкие, усиленные мышцы, кожа, не пробиваемая обычной стрелой. Такие звери стоят целого отряда.

— А вы, фейсалы, все в таких доспехах? — спросил Алексей.

— У кого есть деньги, — усмехнулся Джавад. — Моя броня стоила десять золотых. Но она держит удар мага четвёртого ранга и отражает стрелы как воду. — Он постучал по нагрудной пластине. — На войне без неё — как без рук.

Шаммас тем временем поднял руки. Воздух вокруг задрожал, пошёл рябью, словно над раскалённой пустыней.

— Сейчас я сожму пространство, — объявил он. — Дорога, которая заняла бы три недели, займёт у нас три дня. Держитесь крепче, не бойтесь, и не высовывайтесь из пределов каравана. Тот, кто отстанет, может не догнать.

Он опустил руки, и мир вокруг исказился. Алексей почувствовал, как его тело сдавило, воздух стал тяжёлым, звуки приглушились. Кони тревожно заржали, но всадники удержали их.

— Вперёд! — крикнул Шаммас.

Караван двинулся.

Рядом с Алексеем ехали его друзья: Юсуф, Ахмед, Захир, Варг. Лейла была тут же, на химеризированной кобыле, в лёгкой кольчуге, с амулетами на груди.

— Испугался? — спросила она, улыбнувшись.

— Немного, — признался он.

— Не бойся. Я с тобой.

Она протянула руку, и он сжал её пальцы.

Сарандия оставалась позади — розовая в лучах утреннего солнца, с минаретами, уходящими в небо, с башнями академии, где остались друзья и учителя. В сумке за спиной тихо посапывал Зарра, время от времени высовывая мордочку и чихая на песок.

Алексей коснулся амулета на шее, который подарила Лейла, почувствовал тепло.

Я вернусь, — подумал он. — Мы все вернёмся.

Караван шёл на север. Впереди была война.

Глава 12. Крепость на границе

Небо над степью встретило их багрянцем.

Алексей не сразу понял, что это не заря. Край горизонта полыхал ровным, густым огнём — там, где хазарские шаманы жгли сухую траву, чтобы очистить пространство перед войском. Дым поднимался к небу тяжёлыми, маслянистыми столбами, и ветер тянул его к крепости, накрывая степь зловещей пеленой, сквозь которую солнце казалось медным, запёкшимся кругом.

Караван вышел из магического тоннеля на рассвете третьего дня. Мир расправлялся вокруг них с мучительной медлительностью, словно нехотя отпуская из сжатого пространства. Алексей сидел в седле, вцепившись в луку, и чувствовал, как воздух густеет, наливается тяжестью, как возвращаются запахи — дым, полынь, сухая степная трава и что-то чужое, острое, металлическое, отчего ноздри раздувались, а сердце начинало биться чаще.

— Благословен Аллах, растянувший землю и разорвавший ткань пространства для верных своих, — проговорил старый фейсал по имени Кадир, ехавший рядом с Джавадом, и голос его звучал как молитва, выдыхаемая на ветер. — Три дня в утробе магии — и мы там, где другие идут три недели. Слава Шаммасу ибн-Джафару, что сжал для нас дорогу.

— Слава тем, кто проведёт нас обратно, — отозвался Джавад, и в голосе его не было торжества, только усталая решимость человека, который слишком много раз видел эту дорогу.

Алексей поднял голову и впервые увидел Ак-Сарай.

Город стоял на скале. Белый, массивный, он вздымался из выжженной степи, как кость из раны, как древний зверь, вросший в камень. Стены — трёхслойные, с медными пластинами, на которых горели руны, — уходили вверх на три человеческих роста, и казалось, что сам камень светится изнутри слабым, голубоватым светом — мана текла по нему, как кровь по жилам. Над стенами, на двенадцатью башнях минаретов, горели магические маяки, и их лучи пересекались над крепостью, сплетаясь в невидимую глазу паутину защиты. От каждого луча, казалось, исходил тонкий, едва слышный звон, будто струны натянули над городом.

А за стенами, там, где степь сходилась с небом, стояла чужая армия.

Алексей смотрел и не мог отвести взгляд. Шатры — чёрные, серые, бурые, расшитые золотом и войлочные, простые и богатые — покрывали равнину, как короста. Десятки, сотни, тысячи. Между ними двигались всадники — маленькие, как муравьи, но их было так много, что казалось, вся степь зашевелилась, ожила, дышит. Над шатрами поднимались тонкие струйки дыма — сотни костров, сотни очагов. Где-то там, в самом центре этого чужого, враждебного города из войлока и кожи, били бубны шаманов, и даже отсюда, со стены, Алексей слышал их глухую, тяжёлую дробь.

— Тысяч тридцать, — сказал Захир, подъехав ближе. Голос его дрожал, и он не пытался этого скрыть. — Может, больше. Шаманов — не сосчитать. А вон там, видишь?

Он указал на три огромных шатра, стоявших отдельно от остальных. Над ними, даже на таком расстоянии, Алексей видел дрожание воздуха — жар, магию, что-то древнее и страшное, отчего его собственные каналы отозвались глухой, ноющей болью.

— Род Ак-Туган, Кара-Буга и Курултай. У каждого свой дух-покровитель. Говорят, когда они призывают их, стены ходят ходуном.

Варг, сидевший на своей химере, обнажил клыки в беззвучном оскале. Шерсть на его загривке поднялась, и он весь напоминал зверя, готового к прыжку.

— Пусть приходят, — прорычал он. — В степи мы им не ровня, но здесь, за камнем, они захлебнутся кровью.

— Типун тебе на язык, — оборвал его Захир, и в голосе его прозвучал настоящий страх. — Не накликай беду.

Караван двинулся к воротам, и только тогда Алексей понял, как они вообще смогли подойти к городу.

Врата Ак-Сарая были открыты. Не настежь — узкий проход, едва достаточный для двух всадников, — но открыты. По бокам стояли стражи в тяжёлых доспехах, с копьями, на которые были насажены головы хазарских воинов — предупреждение тем, кто смотрит из степи. Но главное было не в этом.

Перед воротами, на выжженной земле, был начертан огромный круг — такой большой, что в нём поместился бы целый квартал. Руны, выложенные медной проволокой и залитые расплавленным серебром, пульсировали слабым, голубоватым светом. Алексей чувствовал, как от него исходит сила — не та, что от накопителей или источников, а что-то другое, древнее, связанное с самой землёй, с костями скалы, на которой стоял город.

— Дорога жизни, — сказал Джавад, заметив его взгляд. — Фаррух ибн-Саид создал его в первый день осады. Пока круг цел, ни один дух не пройдёт в ворота. А шаман, сунувшийся в него, сгорит, как мотылёк в пламени.

Он тронул коня, и отряд двинулся в проход. Алексей, проезжая под аркой ворот, чувствовал, как руны на стенах ощупывают его, сканируют, пропускают. На мгновение ему показалось, что его тело стало прозрачным — и холод, глубокий, древний, пронзил его насквозь. Потом всё прошло, и он оказался внутри.

Внутренний двор встретил их хаосом. Алексей огляделся, пытаясь отыскать знакомые лица среди мечущихся людей. Юсуфа, Ахмеда, Захира поглотила толпа — их отряды, как позже объяснил Джавад, распределили по разным секторам стены и госпиталя. «Здесь каждый на счету, — бросил фейсал, перехватив его взгляд. — Твои друзья живы, ищи их после смены».

За воротами было тесно.

Узкие улицы, забитые людьми, повозками, носилками. Стук копыт по камню, крики погонщиков, плач детей, запах дыма, карри, жареного мяса и — поверх всего — сладковатый, тошнотворный дух госпиталя, который чувствовался даже здесь, у ворот. Дома из саманного кирпича лепились друг к другу, их плоские крыши были уставлены вёдрами с водой — на случай пожара от магических атак. На углах, на специальных подставках, горели магические светильники, разгоняя утренние тени, и их жёлтый, немигающий свет придавал всему вид затянувшегося, бесконечного вечера.

И повсюду были раненые.

Их несли на носилках, на одеялах, на простых досках. Их вели под руки, хромающих, с повязками, пропитанными кровью, которая уже не казалась красной — только чёрной, въевшейся в ткань. Они сидели у стен, прислонившись спинами к тёплому камню, и смотрели перед собой пустыми, ничего не видящими глазами. Женщина в чёрном, закрыв лицо рукой, сидела на корточках у тела мужчины и тихо, беззвучно раскачивалась, и её тишина была страшнее любого крика. Мальчишка лет десяти тащил за собой арбалет, который был больше его самого, и в глазах его было что-то такое, от чего у Алексея сжалось сердце.

— Это война, — сказал Кадир, перехватив его взгляд. — Не та, о которой поют поэты. Настоящая.

Алексей хотел ответить, но не нашёл слов.

Отряд остановился у северной башни — массивного сооружения из тёмного камня, уходящего в небо на шесть этажей. Вокруг сновали люди: маги в мантиях, фейсалы в лёгких доспехах, слуги с вёдрами воды.

Джавад спешился, передал поводья подбежавшему мальчишке и обернулся к своим.

— Ждите здесь. Я пойду узнаю, куда нас определят.

Он ушёл в сторону штаба, а отряд остался ждать под стенами. Алексей огляделся. В углу двора, под навесом из верблюжьей шерсти, сидел пожилой маг в поношенной мантии и раздавал прибывающим медные пластинки с номерами отрядов. Очередь тянулась человек на двадцать. Пальцы мага двигались быстро, без запинки, лица он не поднимал, только выкрикивал номера.

— Адиль-ага, — пояснил Кадир, кивнув в сторону старика. — Распределяет новеньких по подразделениям. Говорят, он ещё в прошлую войну с хазарами воевал, ногу потерял, теперь здесь.

— А кто здесь главный? — спросил Алексей. — Командир сектора?

Кадир пожал плечами. «Откуда мне знать? Я здесь в первый раз, как и ты. Но слышал по дороге от других фейсалов, что северный сектор держит какой-то Заир, пятого ранга. Говорят, он из старой гвардии, ещё с прошлой войны. А наш Джавад, видимо, будет при нём. Джавад здесь уже бывал, он должен всё знать».

Когда подошла их очередь, Адиль, глянув на бумаги Алексея, уже открыл рот, чтобы направить его в резервный отряд, но сзади раздался голос:

— Этого оставь. Ко мне.

Джавад стоял у них за спиной, опираясь рукой на меч, и смотрел на Алексея спокойно. Адиль пожал плечами, что-то пометил в свитке и протянул Алексею пластинку с номером — 3-й отряд, северный сектор.

— Рад, что ты здесь, — сказал Джавад, когда они отошли в сторону. — В моей отряде нужны люди, которые умеют работать с магией. То, чему ты учился, здесь пригодится. Справишься — останешься.

— Постараюсь, — ответил Алексей. — А вы здесь уже бывали? Я думал, вы приехали с нами.

— Бывал, — кивнул Джавад. — Два года назад, в прошлую кампанию. Тогда я был в отряде Заира ибн-Малика — он сейчас командует северным сектором. Когда узнал, что меня отправляют в подкрепление, сам попросил, чтобы меня определили к нему. Он хороший командир, и ему нужны опытные бойцы.

— А что с предыдущим командиром? — осторожно спросил Алексей.

Джавад помрачнел. — Убили на пятую ночь. Шаманская стрела пробила защитную башню, четверых магов вместе с ним на куски разнесло. Заир тогда был ранен, но выжил и принял командование. Комендант Фаррух его знает по прошлой войне, так что назначение утвердили сразу. Сейчас Заир собирает под своё крыло всех, кто чего-то стоит.

Он оглядел Алексея оценивающе.

— Я видел, как ты держался на тренировках. У тебя хорошие способности к целительству и ментальной магии. Это нам пригодится. Мой отряд будет действовать самостоятельно, в том числе в вылазках. Ты готов?

— Готов, — твёрдо ответил Алексей.

— Тогда ступай. Кадир покажет, где казарма. После полудня — сбор у арсенала. И захвати того оборотня, что с тобой, — он тоже в моем отряде .

Алексей развернулся и пошёл вслед за Кадиром, чувствуя спиной взгляд фейсала.

Казарма оказалась в подвальном этаже башни — тесная комната с низкими сводами, где едва поместились четыре лежанки, сколоченные из неструганых досок, и один стол на всех. На стенах висели магические светильники — тусклые, коптящие, с жидким, неровным свето м, который делал тени длинными и зыбкими.

Кадир уже занял лежанку у дальней стены, разложив свои вещи. Варг сидел на корточках в углу, принюхиваясь к воздуху, и его звериное чутьё, казалось, работало даже здесь, среди камня. Третий сосед — молодой фейсал по имени Тарик — молча чистил меч, и на его лице, изрезанном глубоким шрамом, не было ни тени приветливости. Только пальцы двигались уверенно, привычно, протирая клинок тряпкой, пропитанной маслом.

— У нас будет четвёртый? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — ответил Алексей, опуская сумку на свободную лежанку. — Али ибн-Ибрагим.

— Тарик ибн-Малик, — фейсал кивнул, и только. — Место у стены твоё. Там не дует.

Алексей оглядел комнату. В углу стоял глиняный кувшин с водой — тёплой, с лёгким привкусом глины, — на столе — огарок свечи и несколько лепёшек, завёрнутых в тряпицу. Пахло здесь камнем, пылью и чем-то кислым — возможно, старой кровью, въевшейся в доски.

— Богато живём, — прокомментировал Кадир, бросая на лежанку свой мешок. — Крыша над головой, вода, хлеб. Чего ещё желать?

— Желать, чтобы стены выдержали, — буркнул Варг, и в голосе его не было шутки.

Алексей развязал сумку, проверил, всё ли на месте. Арбалет — лёгкий, охотничий, тот самый, что подарил Карим, с руной точности на ложе. Кинжал с ускорением, полученный на экзамене, — тонкое лезвие, покрытое письменами, которые слабо мерцали даже в темноте.Малый щит-артефакт полученный за экзамен и левитационный артефакт купленный перед отъездом, — холодные, гладкие, пульсирующие скрытой силой. Амулеты на кожаных шнурках — от сглаза, от стрел, для восстановления маны. Пузырьки с зельями, заботливо упакованные в войлок. И тетрадь с записями, которую он вёл ещё в академии, — тонкая, потрёпанная, на её страницах были формулы, рецепты, схемы кругов, имена учителей, которые теперь казались такими далёкими.

Из-под вороха тряпья высунулась острая мордочка с огромными ушами. Зарра фыркнул, чихнул, принюхиваясь к новому месту, и снова зарылся в складки, оставив на виду лишь кончик серебристого хвоста.

— И лис тебе понадобился? — усмехнулся Кадир, наблюдая за ним.

— Чувствует магию, — ответил Алексей, сунув зверьку кусочек лепешки. — Может предупредить.

Всё это он разложил на лежанке, проверяя каждую вещь, каждую завязку.

Кадир, наблюдавший за ним, присвистнул.

— Богатое хозяйство. Ты что, всю академию обнёс?

— Заработал, — сухо ответил Алексей, не вдаваясь в подробности.

Прежде чем они успели разобрать вещи, в дверь постучали. Мальчишка-посыльный, босой, в рваной рубахе, протянул Алексею запечатанный свиток.

— Вам, господин. От госпожи Нафисы. Велено передать, чтобы явились, как прочтут.

Алексей развернул свиток. Короткая строка, написанная твёрдым, уверенным почерком, без лишних слов: «Явиться в главный госпиталь. Немедленно. Нафиса аль-Джахиз».

— Что там? — спросил Кадир, заглядывая через плечо.

— Вызывают. В госпиталь.

— Целитель? — Тарик поднял голову, и в его взгляде появилось что-то похожее на интерес. — Ты ещё и лечить умеешь?

— Учусь, — ответил Алексей, пряча свиток.

Главный госпиталь располагался в центральной мечети.

Когда-то это было красивое здание из белого камня, с резными колоннами, мозаичным полом, где каждый камень был подобран с любовью, и высокими стрельчатыми окнами, в которые лился свет, разбиваясь на цвета. Теперь михраб был завешен грубой тканью, чтобы не осквернять место молитвы кровью, окна заложены мешками с песком, а вместо светильников с оливковым маслом горели магические лампы, давая ровный, мертвенный свет, в котором всё выглядело серым и нездоровым.

Алексей остановился на пороге, и дыхание перехватило.

Триста лежанок — он насчитал сразу, хотя их было больше, — стояли в три ряда, оставляя узкие проходы между ними. На каждой лежал человек. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то лежал неподвижно, и тогда нельзя было понять, жив он или уже нет. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахами крови, гноя, карболки и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжимался в тугой узел.

Женщина в тёмном платье и кожаном фартуке, вся в пятнах, склонилась над лежанкой у дальней стены. Руки её, обнажённые до локтей, двигались быстро, уверенно, без лишних движений — разрезали повязку, промывали рану, накладывали швы. Пальцы работали, как у музыканта, привыкшего к своему инструменту, и в этом движении была какая-то пугающая красота.

Рядом, на соседней лежанке, трудилась другая целительница — молодая, с лицом, обрамлённым выбившимися из-под платка чёрными кудрями. Даже сквозь усталость, наложившую тени под глазами и сделавшую её губы бледными, угадывалась восточная, томная красота: длинные ресницы, изящный нос, полные губы, которые она покусывала от напряжения. Её пальцы, тонкие и быстрые, ловко зашивали рваную рану на плече стонущего солдата. На мгновение она подняла глаза, встретилась взглядом с Алексеем, и в их медовой глубине мелькнуло что-то похожее на сочувствие, прежде чем она снова склонилась к пациенту.

Алексей подошёл ближе, и только тогда Нафиса подняла голову.

Нафиса аль-Джахиз была невысокой, крепко сбитой, с седыми прядями в чёрных волосах и лицом, изрезанным глубокими морщинами, в которых, казалось, застыла вся боль, которую она видела за свою жизнь. Глаза её — тёмные, цепкие, бездонные — остановились на Алексее, прошлись по нему, оценивая, взвешивая.

— Стоишь? — спросила она, и голос её звучал ровно, без приветствий, без лишних слов. — Тогда бери тряпки и иди за мной.

— Я ученик, госпожа, — начал Алексей, но она перебила:

— Здесь все ученики. Даже те, кто учит. Исмаил писал о тебе. Говорит, голова варит. Посмотрим.

Она провела его между рядами лежанок. Молодая целительница, которую Нафиса назвала Аминой, мельком взглянула на Алексея и коротко кивнула: «Держись, новенький. Здесь быстро учатся». В её голосе не было кокетства — только усталая решимость, но сам факт, что она обратила на него внимание, заставил Алексея собраться.

Алексей старался не смотреть на лица — на зашитые раны, на культи, обёрнутые в пропитанные кровью бинты, на пустые глаза, смотрящие в потолок, на губы, шепчущие имена, которых уже никто не слышал. Но смотреть было невозможно. Всё это было слишком близко, слишком реально, слишком zдесь.

— Здесь триста человек, — сказала Нафиса, не оборачиваясь. — Вчера было двести пятьдесят. Завтра будет триста пятьдесят. Каждый день новые. Каждый день кто-то умирает. Твоя задача — чтобы умирало меньше.

Она остановилась у лежанки, где лежал молодой мужчина с лицом цвета старой глины. Грудь его была обнажена, и на ней, вокруг глубокой рваной раны, расползалась чернота — медленно, но неумолимо, как масло по воде. Чернота пульсировала, и каждый её толчок, казалось, отдавался в груди больного глухим, предсмертным стоном.

— Проклятие «чёрной крови», — сказала Нафиса. — Шаманское. Если не снять — умрёт к утру. Пробуй.

Алексей присел на корточки рядом с лежанкой. Рана была на боку, глубокая, края почернели, и чернота тянулась к груди тонкими, паутинными нитями, которые, казалось, шевелились, как живые. Он вспомнил трактат Ибн-Сины, который читал в академии, страницы, которые учил наизусть, чтобы не забыть: «Чёрная кровь» — проклятие, которое превращает живую плоть в мёртвую, поднимаясь от раны к сердцу. Останавливается только кровью василиска и кругом очищения. Без них — смерть до утренней зари.

Он достал из сумки маленький пузырёк из тёмного стекла, в котором плескалась алая, густая жидкость. Исмаил дал на самый крайний случай, сказал: «Пригодится. Только береги — достать такое здесь будет негде». Алексей открыл пузырёк, и запах ударил в нос — острый, металлический, с примесью чего-то гнилостного. Он капнул на рану. Жидкость зашипела, и чернота дёрнулась, словно живая, сжалась, замерла.

— Держи его, — велела Нафиса.

Двое санитаров навалились на плечи раненого. Алексей закрыл глаза, сосредоточился. Он представил каналы, по которым течёт кровь — запутанные, сожжённые проклятием, пустые, чёрные. Представил, как чистота растекается по ним, вытесняя тьму, как свет проникает туда, куда уже проникла смерть. Пальцы сами начали выводить руны в воздухе — круг очищения, печать на затылке, связку к сердцу. Слова заклинания срывались с губ тихим, шипящим шёпотом, и каждый звук, казалось, врезался в воздух, оставляя в нём невидимые следы.

Бисмиллях ар-рахман ар-рахим... Именем Твоим очищаю эту плоть, Именем Твоим изгоняю эту тьму...

Мана текла из накопителя, сплеталась с его собственной силой, входила в тело больного. Алексей чувствовал каждую нить проклятия, каждый сожжённый канал, каждую закупоренную жилу. Он направлял исцеление туда, где оно было нужно, заставляя кровь течь снова, заставляя плоть затягиваться, заставляя сердце биться ровно, спокойно, без этого предсмертного, сбивчивого стука.

Чернота отступала — медленно, неохотно, с каждым толчком пульса, с каждым ударом сердца. Алексей чувствовал, как его собственная мана тает, как накопитель теплеет, отдавая последние капли. Но он не останавливался, пока чернота не ушла совсем, оставив только бледную, сероватую кожу вокруг затянувшейся раны.

Когда он открыл глаза, руки дрожали. На лбу выступила испарина. Раненый дышал ровно, лицо порозовело, губы перестали шептать молитвы. Нафиса осмотрела работу, потрогала края раны, пощупала пульс на шее.

— Неплохо, — сказала она. — А теперь — вон там.

Она указала на лежанку, где лежал старый солдат с перевязанной головой. Алексей подошёл, снял повязку. Под ней зияла глубокая рана — осколок камня, пробивший череп. Кость была вдавлена внутрь, и вокруг расползалось жёлтое, гнойное пятно, пахнущее сладко и тошнотворно.

— Заражение, — сказал Алексей. — Надо чистить.

— Надо, — согласилась Нафиса, протягивая ему скальпель. — Умеешь?

— Учили.

Он взял скальпель. Рука не дрогнула. Он очистил рану, удалил осколки кости, один за другим, складывая их в медную чашу. Потом наложил заживляющую руну прямо на череп — тонкую, сложную, с шестью узлами, которые он выучил ещё в академии, рисуя их на бумаге, пока пальцы не запомнили каждую линию. Потом закрыл глаза и направил ману, заставляя кость срастаться, затягиваться, закрываться.

Это заняло больше времени, чем первое лечение. Алексей чувствовал, как тает мана в накопителе, как его собственные силы подходят к концу, как в глазах темнеет от напряжения. Но он не останавливался, пока рана не закрылась тонкой, розовой плёнкой.

— Хорошо, — сказала Нафиса. — Ещё.

И она повела его к следующему, и к следующему, и к следующему.

К концу первого дня в госпитале Алексей потерял счёт. Он очищал раны, накладывал швы, выводил руны на сломанных костях, останавливал кровотечения, вливал ману в истощённые каналы. Он лечил молодого мага, у которого шаманское проклятие выжгло половину каналов — тот будет жить, но магия, возможно, не вернётся никогда, и глаза его, когда он это понял, стали пустыми, как высохший колодец. Он лечил старого фейсала, потерявшего ногу, — вживлял кристаллы в культю, чтобы тот мог ходить с протезом, и старик не проронил ни звука, только стиснул зубы так, что на лбу вздулись жилы. Он лечил девушку-связистку с ментальным ожогом — она смотрела в пустоту и улыбалась, и он не знал, поможет ли ей то, что он делает, но всё равно чертил руны на её висках, вкладывая в них свою волю, свою надежду.

Он лечил всех, до кого дотягивались руки, пока накопитель не опустел, а его собственная мана не иссякла до последней капли.

Когда он вышел во двор, его вырвало.

Он стоял на коленях у стены, и его выворачивало наизнанку, хотя есть он почти ничего не успел. Кадир, ждавший его, молча подал флягу с водой. Алексей прополоскал рот, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Я думал, война — это битвы, — сказал он, и голос его звучал глухо, чужо. — Магия, герои.

— Это тоже война, — ответил Кадир, и голос его был тих. — Самая настоящая.

Алексей поднялся, ополоснул лицо. Вернувшись в казарму, он застал там неожиданных гостей. На топчане, где обычно сидел Кадир, расположился Юсуф, уставший, с красными от недосыпа глазами, но живой. Рядом с ним, сжимая в руках потрёпанный алхимический справочник, сидел Ахмед.

— Али! — Юсуф вскочил, хлопнул его по плечу. — Мы уж думали, тебя в госпитале заживо закопали. Как ты?

— Жив, — Алексей устало улыбнулся. — А вы как? Что делаете?

— Меня определили в штаб, бумаги разбирать, — Юсуф скривился. — Связисты, карты, донесения. Голова пухнет. Зато крыша над головой есть, и паёк нормальный.

— А я в алхимической мастерской, — подал голос Ахмед. — Зелья варю, ингредиенты сортирую. Тяжело, но старый алхимик из госпиталя меня приютил, говорит, есть способности. — Он помолчал, добавил тише: — Раненых много, Али. Очень много. Каждый день новые.

— Мы тоже видели, — кивнул Алексей. — Держитесь. Надеюсь, до серьёзного боя ещё есть время.

— Время есть, — Юсуф вздохнул, поднимаясь. — А вот готовы ли мы — вопрос. Ладно, нам пора. Завтра увидимся, если живём.

Они обнялись на прощание, и друзья ушли, оставив Алексея с тяжёлым сердцем и странным ощущением, что война уже давно началась — просто он не сразу это понял.

На третье утро, когда муэдзин ещё не запел, а небо только начало сереть на востоке, Алексей впервые поднялся на северную стену.

Степь за стенами была серой, выжженной, безжизненной. Только костры хазар горели там, где небо сходилось с землёй, — сотни, тысячи огней, мерцающих, как звёзды, упавшие на землю. Алексей смотрел на них и чувствовал, как его каналы отзываются на чужую, далёкую силу глухим, тревожным гулом. Где-то там, в темноте, били шаманские бубны, и их дробь, казалось, отдавалась в груди, заставляя сердце биться в чужом, навязанном ритме.

— Благословен Аллах, отделивший свет от тьмы, — проговорил Кадир, старый фейсал, стоявший рядом. — Ибо тьма там, за стенами, ждёт своего часа.

Внизу, у подножия стены, раздался крик:

— Духи! К стене!

Зарра, сидевший в сумке у пояса Алексея, вдруг забился, заскулил, и шерсть на его загривке встала дыбом за секунду до того, как из темноты вынеслись первые волки.

Они пришли из темноты.

Пять огромных фигур, сотканных из серого тумана и жёлтого света, неслись к стене, оставляя за собой шлейф ледяного воздуха. Волки. Каждый размером с лошадь, с пастями, раскрытыми в беззвучном рыке, и глазами, горящими, как угли в ночи. От них исходил холод, пронизывающий до костей, и даже на стене, за защитными кругами, Алексей чувствовал, как этот холод пробирается под кожу, заставляет мышцы сводить судорогой.

— Стоим! — крикнул Адиль, командир сектора, маг четвёртого ранга с лицом, изрезанным старыми шрамами. — Не паникуем! Это разведка, не больше!

Рядом с Алексеем на стену выбежали несколько девушек в лёгких кольчугах — связистки из башни, которых выдернули на подмогу. Одна из них, высокая эльфийка с копной рыжих волос, выбивающихся из-под шлема, уже чертила в воздухе руну подавления, её пальцы двигались с пугающей быстротой. Другая, коренастая, с серьгой в носу, держала наготове заряженный арбалет, болт которого тускло светился магией.

Первый волк ударил в стену в двадцати шагах от них. Руны на камне вспыхнули, отбросили его, но второй уже взлетел на парапет, целясь в группу магов. Алексей не ждал команды. Руки сами взметнулись вверх, и перед волком возникли три копии, разбежавшиеся в разные стороны. Волк замешкался, выбирая цель, и этого хватило, чтобы огненный шар Кадира врезался ему в бок, разрывая призрачную плоть с воем, похожим на скрежет металла.

Вой — протяжный, леденящий — разнёсся над стеной. Алексей почувствовал, как холод пробирает до костей, но не отступил. Он прыгнул на парапет, на секунду завис в воздухе — и создал иллюзию ложного пролома в стене, туда, где ждали маги с заклинаниями захвата. Два волка, не разбирая, бросились туда и накрылись огненной сетью, сплетённой десятком рук. Их вой перекрыл все звуки, и на мгновение показалось, что сама стена задрожала.

Третий волк метнулся к Алексею. Он успел выставить малый щит, и удар пришёлся в него, отбросив мага назад. Алексей кубарем покатился по камням, боль пронзила плечо, но он вскочил. Варг, уже в полузвериной форме, перехватил волка, вцепившись ему в загривок, и они покатились по парапету, разрывая друг друга.

Четвёртый волк навис над группой молодых магов. Алексей собрал волю в кулак — и выпустил руну Страха, вплетённую в иллюзию огненной стены. Зверь шарахнулся, попятился — и попал под удар Адиля, который спустил с башни каменную глыбу, раздавившую духа.

Бой кончился. Пять волков были рассеяны. На стене лежали четверо раненых — их унесли в госпиталь. Алексей стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Неплохо для новичка, — сказал Адиль, проходя мимо. — Завтра будет серьёзнее. Готовься.

На пятый день была вылазка.

Джавад собрал свой отряд в полном составе: двадцать фейсалов, десять магов поддержки. Задача — захватить «языка», шамана младшего ранга, для допроса. Таких вылазок делали по три-четыре в неделю, и каждая могла стать последней.

Они вышли за стены в полночь. Луна висела низко, бледная, как старая кость. Степь пахла полынью, сухой травой и чем-то чужим, хазарским — дымом, конским потом, кровью. Где-то вдалеке выли шакалы, и их вой сливался с дробью бубнов, создавая дикую, первобытную музыку, от которой волосы вставали дыбом.

Дозор нашли быстро. Трое всадников сидели у костра, грели руки, переговаривались вполголоса. Шаман — чуть поодаль, в маленьком шатре, крытом войлоком, из-под которого пробивался слабый, желтоватый свет. Алексей создал иллюзию ложной тени, движущейся в противоположную сторону, — и всадники бросились туда, оставив шамана одного.

— Мой, — прошептал Джавад, и они рванули вперёд.

Шаман заметил их слишком поздно. Он попытался поднять руку для заклинания, но Алексей ударил ментальным толчком — слабым, но точным, — и шаман замер на секунду, как парализованный. Этого хватило, чтобы Джавад сбил его с ног, а Варг навалился сверху, зажимая рот.

Но на обратном пути их настигла погоня — два десятка всадников с духовным волком впереди. Алексей спешился, встал на колено, чертя на земле круг. Руны — быстро, чётко, как учили. Кровь — каплю из раны на пальце. Круг вспыхнул, и в воздухе разлился холодный, липкий страх.

Волк завыл, заметался, рассыпался. Всадники, охваченные паникой, повернули назад.

В крепость вернулись под утро. Шамана передали менталистам. Алексей сидел на лежанке, сжимая в руке трофейную саблю, которую подобрал у поверженного хазарина. Клинок был лёгким, чуть изогнутым, с выгравированными на рукояти степными рунами — волк, летящий в небе, и полумесяц. Лезвие было тёплым, будто только что снятым с горна.

Джавад, зашедший проверить отряд, увидел саблю, кивнул.

— Добыча по праву. Пригодится. — Он помолчал, глядя на Алексея с чуть большим вниманием, чем прежде. — Сегодня ты показал себя. Иллюзия, круг, ментальный удар — всё сразу. Не каждый второй ранг на такое способен.

— Учили хорошо, — ответил Алексей.

— Учили — да. Но учить и делать — разные вещи. — Джавад хлопнул его по плечу. — Отдыхай. Завтра снова на стену.

На седьмой день в отряд Джавада прибыло пополнение — несколько фейсалов из последнего каравана. Среди них выделялся Амир, старый соратник Джавада, высокий, широкоплечий мужчина в тяжёлых латах из тёмной стали с золотым тиснением. Джавад представил его отряду: «Это Амир, будет командовать второй пятёркой. У него за плечами три кампании против хазар — слушайтесь его, как меня».

Амир окинул взглядом строй. Джавад подозвал Алексея.

— А это, — сказал он, кивнув в сторону Алексея, — тот самый Али, о котором я тебе рассказывал. На прошлой вылазке показал себя хорошо.

Амир подошёл ближе, разглядывая Алексея цепким, оценивающим взглядом. Алексей почувствовал, как его аура — плотная, тяжёлая — накрыла его, сканируя, прощупывая.

— Джавад хвалит редко, — сказал Амир, и голос его звучал жёстко, как скрежет металла. — Посмотрим. — Он кивнул на трофейную саблю, которую Алексей носил на перевязи. — Это что?

— Добыча, господин. С первой вылазки.

— Покажи.

Алексей вынул саблю из ножен. Клинок был лёгким, чуть изогнутым, с выгравированными на рукояти степными рунами. Амир взял её, повертел в руках, провёл пальцем по лезвию, оценивая баланс.

— Хорошая сталь. Хазарская. — Он вернул саблю. — Держи. Пригодится. Научишься ею владеть — покажу кое-что полезное.

— Благодарю, господин.

Амир усмехнулся, и в усмешке его было что-то звериное.

— Не благодари. Посмотрим, как покажешь себя в деле.

На десятый день Амир взял его в разведку.

— Надо проверить овраг к юго-западу, — сказал он, склонившись над картой, расстеленной на камне. — Там хазары держат коней. Если удастся угнать табун или хотя бы поджечь корма — они ослабнут на неделю.

Отряд был небольшим — десять человек, включая Алексея, Кадира и Варга. Ехали на химерах, стараясь не шуметь, и степь в лунном свете казалась серебряной, безмолвной, застывшей. Только запах дыма напоминал, что они в тылу врага.

Овраг нашли быстро. Внизу, в низине, паслось несколько сотен лошадей. Вокруг горели костры, сидели пастухи. Но главное было не в них.

В центре табуна Алексей увидел шатёр. Небольшой, войлочный, но над ним дрожало марево магии — сильной, древней, пульсирующей в такт невидимому сердцу. Амир замер, прищурился.

— Шаман. Высокого ранга. Не меньше четвёртого. — Он помолчал, оценивая расстояние. — Если он поднимет тревогу, мы не уйдём.

— Я могу его отвлечь, — сказал Алексей, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя.

— Как?

— Иллюзия. И ментальный удар. Надолго не хватит, но на минуту — смогу.

Амир смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул.

— Делай. Если получится — получишь свою долю из трофеев.

Он спешился, подобрался ближе. Шаман сидел у костра, закрыв глаза, и что-то тихо напевал — гортанное, тягучее, похожее на вой ветра в степи. Алексей сосредоточился, представил круг, вплёл в него руну Сна, добавил иллюзию — тишину, покой, то, что не вызывает тревоги. Потом, когда шаман замер, нанёс ментальный удар — резкий, короткий, как удар кинжалом.

Шаман качнулся, но не упал. Глаза его открылись, и в них вспыхнул жёлтый, звериный огонь. Он поднял руку, и в воздухе загудело заклинание — низкое, тяжёлое, давящее.

Алексей не ждал. Он рванул вперёд, выхватывая трофейную саблю, и рубанул по руке шамана — не убивая, только чтобы сбить заклинание. Клинок встретил сопротивление — магический щит, невидимую стену, — но руна на лезвии вспыхнула, и сабля прошла сквозь защиту.

Кровь брызнула. Шаман закричал, и крик его разнёсся над степью, перекрывая дробь бубнов. Но Амир уже был рядом — меч вошёл в горло шамана, обрывая крик.

— Уходим! — скомандовал он, и они рванули прочь, поджигая за собой сухую траву.

В крепость вернулись под утро. Амир, отдавая приказ об отдыхе, бросил Алексею короткое:

— Приходи завтра в арсенал. Научу тебя, как этой железкой пользоваться, чтобы она не просто рубила, а жила в руке.

В тот же вечер, после смены в госпитале, Алексей поднялся на стену.

Степь дышала, костры хазар горели всё так же далеко, и звёзды над головой были такими же, как над Сарандией, — огромными, яркими, равнодушными. Трофейная сабля тяжелела на поясе, рядом с кинжалом и арбалетом. Он снял её, провёл пальцем по лезвию — холодному, гладкому, с едва заметной рябью дамасской стали, которая переливалась в лунном свете.

За спиной раздались лёгкие шаги.

Лейла подошла неслышно, как тень, и только запах жасмина выдал её раньше, чем он обернулся. На ней было тёмное платье, волосы распущены, и в них, наверное случайно, запутался лепесток — белый, почти прозрачный в лунном свете. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела, и это тепло было единственным, что напоминало о мире, где нет войны.

— Ты сегодня не приходил, — сказала она, и в голосе её не было упрёка, только тихая, сдержанная тревога.

— Был в разведке, — ответил Алексей. — Вернулся только к утру.

Она подошла ближе, коснулась пальцами его плеча, там, где под рубахой проступал свежий шрам — неглубокий, но ещё розовый, не успевший затянуться до конца.

— Ты ранен.

— Царапина. Уже заживает.

— Дай посмотреть.

Она отодвинула ворот рубахи, провела пальцами по шраму. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, и от их прикосновения по телу разлилось странное, давно забытое тепло, которое он не чувствовал с тех пор, как покинул Сарандию.

— Заживает, — подтвердила она. — Но ты не бережёшь себя.

— Здесь никто себя не бережёт.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые, влажные. В её взгляде было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Я ждала тебя, — сказала она тихо. — Каждый вечер смотрела с южной башни, не идёшь ли ты. Боялась, что не вернёшься.

— Я вернулся.

— Вернулся. — Она коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, и каждое её прикосновение оставляло след, горячий, как уголь. — Но завтра можешь не вернуться. И послезавтра. Каждый день может стать последним.

Алексей взял её за руку, прижал к своей груди. Пальцы её лежали там, где билось сердце, и он чувствовал, как оно колотится — громко, неровно, не в такт с её дыханием.

— Я вернусь, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, незнакомо.

— Не обещай, — прошептала она, и в шепоте этом было что-то такое, от чего кровь закипела в жилах. — Просто будь здесь. Сейчас.

Она придвинулась ближе, так близко, что он чувствовал жар её тела, запах волос, сандал и розу, и ещё что-то сладкое, дурманящее, от чего кружилась голова. Её губы коснулись его щеки, уголка губ, подбородка — лёгкие, как крылья бабочки, и каждый поцелуй был как удар тока, заставляющий мышцы напрягаться, дыхание сбиваться.

— Лейла... — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Тсс. Не говори ничего.

Она поцеловала его. Долго, глубоко, жадно, словно хотела выпить из него всю жизнь, всё тепло, всё, что могло сгореть завтра в степном огне. Её пальцы скользнули в его волосы, губы раскрылись, и он почувствовал вкус её — мята, мёд, что-то горьковатое, пряное, от чего хотелось то ли кричать, то ли молиться.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её грудь касается его груди, как бьётся её сердце — так же громко, так же неровно, как его собственное. Его руки скользнули по её спине, по талии, и она выгнулась навстречу, тихо застонав в поцелуй.

— Я боюсь, — прошептала она, не отрывая губ от его губ. — Не за себя. За тебя.

— Не бойся. Я сильный.

— Сильных тоже убивают. — Она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была такая боль, такая надежда, что у него сжалось сердце. — Я не хочу потерять тебя. Я только нашла.

Он провёл пальцами по её щеке, стёр слезинку, которую она не успела проронить, провёл по губам, по шее, чувствуя, как бьётся под пальцами её пульс.

— Не потеряешь.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Она улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всю эту войну, которая ждала их завтра. Потом взяла его за руку, прижала его ладонь к своей груди, туда, где билось сердце, и он почувствовал, как оно бьётся в такт его собственному.

— Тогда иди, — сказала она, отступая на шаг, и в голосе её появилась хрипотца, от которой всё внутри переворачивалось. — Иди, пока я не передумала и не утащила тебя в башню, где никто не найдёт.

— Лейла...

— Иди, Али. — Она коснулась его губ в последнем, лёгком поцелуе, и в этом поцелуе было обещание, которое он не смел произнести вслух. — Я буду ждать. Каждый вечер. На южной башне. Ты знаешь, где меня найти.

Она развернулась и ушла, растворившись в темноте, оставив только запах жасмина и тепло, которое он чувствовал даже сквозь холодный камень стены.

Алексей остался стоять, сжимая в руке трофейную саблю, и думал о том, что война — это не только кровь и смерть. Это ещё и этот миг, когда всё остальное перестаёт иметь значение.

На пятнадцатый день, когда над степью взошло солнце, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови, хазары начали штурм.

Алексей стоял на стене, сжимая в одной руке трофейную саблю, в другой — накопитель, полный маны. Рядом — Кадир, Варг, Тарик, Амир, другие бойцы отряда Джавада. Внизу, у подножия стен, уже кипел бой — крики, лязг металла, всполохи магии, рёв духов, поднимающихся из степи.

Амир проскакал вдоль стены, выкрикивая приказы. На мгновение он остановился напротив Алексея.

— Сегодня покажешь, чему научился, — сказал он, и в голосе его не было ни шутки, ни снисхождения. — Иншалла, увидимся на той стороне.

— Иншалла, — ответил Алексей.

Они ударили ладонями — жест воинов, идущих в бой, — и Амир ускакал, а Алексей остался на стене, глядя на приближающуюся тьму.

Ветер донёс запах крови, дыма и чужой магии. Где-то внизу запели шаманы, и их голоса, гортанные, дикие, сливались с рёвом духов, поднимающихся из степи.

Начинается, — подумал Алексей.

И шагнул в бой.

Глава 13. Штурм

Степь жила своей, древней жизнью.

За два фарсаха от белых стен Ак-Сарая, там, где трава была выжжена копытами тысяч коней, а земля пропиталась потом и кровью, раскинулся стан. Десятки тысяч всадников, сотни шатров, костры, дым, ржание коней, гортанные крики — всё это сливалось в единый, гудящий организм, который дышал, ел, спал и готовился к смерти. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом конского пота, кислого кумыса, жареного мяса и дыма, который тянулся к небу сотнями тонких струй.

Но среди этого хаоса были места, где царила тишина.

Три шатра, чёрных, как ночная степь, стояли в отдалении от остальных. Над ними не горели костры, не звучали песни, не ржали кони. Там было только молчание и тяжесть — такая плотная, что даже воздух казался густым, как старая кровь. Даже ветер, вечный хозяин степи, обходил эти шатры стороной, словно боясь потревожить то, что спало внутри.

Это был шатёр рода Кара-Буга — Чёрный Бык. Но истинное имя духа, которое шептали только посвящённые, было Темір-Тоқтау — Железная бык. Имя, означавшее ту силу, перед которой замирает всё живое.

Внутри, на войлочных коврах, расшитых золотыми нитями, сидели старейшины. Их лица, изрезанные морщинами и шрамами, были обращены к маленькому костру в центре, над которым поднимался дым — чёрный, маслянистый, пахнущий кровью и полынью. Угли в костре не горели ярко, они тлели, пульсировали, как живое сердце, и в их глубине иногда мелькали очертания огромных рогов.

— Город держится, — сказал старейшина Кара-Буги, человек с лицом, похожим на высохшую землю, потрескавшуюся от долгого зноя. Голос его был низок, тягуч, как скрип старого седла. — Их маги сильны.

— Стены стоят, пока их кто-то держит, — ответил другой, с золотым кольцом в носу и глазами, в которых не было зрачков — только желтизна, свойственная тем, кто слишком долго смотрел в бездну. — Наши шаманы призвали Темір-Тоқтау. Он сломает ворота.

— Темір-Тоқтау силён, — вмешался третий, самый молодой, с чёрной бородой, заплетённой в дюжину тонких косиц, и амулетом из волчьего клыка на груди. — Но у них есть сильный маг земли. Он чинит стены быстрее, чем мы их ломаем.

В шатре повисла тишина. Только дым поднимался к пологу, и в его клубах, казалось, мелькали чьи-то тени — огромные, тяжёлые, с рогами, уходящими в небо.

— Тогда позовём Волхвов, — сказал первый старик, и в его голосе не было сомнения.

Тишина стала тяжелее. Волхвы. Те, кто говорит с Тенгри — с теми, кто старше неба и земли. Те, кто помнит мир до людей, кто платит за силу кровью — своей или чужой. Их не любили даже в степи. Их боялись.

— Они уже готовятся, — ответил молодой. — Я видел, как чертят круг.

— Круг крови?

— Круг крови.

Первый старик кивнул. Больше вопросов не было.

В шатре рода Ак-Тугана было светлее. Здесь не жгли чёрный дым, здесь пели. Голоса шаманов, высокие, чистые, поднимались к небу, и в их пении слышался клёкот птиц, свист ветра, шёпот облаков. Истинное имя духа, которого они призывали, было Ақ-Сұңқар — Белый Журавель, но в степи его называли проще, чтобы не потревожить без нужды. Белый Журавль был духом воздуха, и его шаманы говорили с ветром.

Главный шаман Ак-Тугана, женщина с седыми волосами, заплетёнными в сотни тонких кос, стояла у входа, раскинув руки. На каждой косе висела серебряная монета, и при каждом её движении они звенели, как тысячи крошечных колокольчиков. Её голос парил над станом, созывая духов.

— Ақ-Сұңқар, — пела она. — Ветер, брат мой, лети к стенам. Погаси их огонь. Развей их защиту. Покажи им, что степь не прощает.

И ветер отвечал. Он налетал с востока, с запада, с севера, он бил в стены Ак-Сарая, он нёс песок и пыль, и маги крепости чувствовали, как их щиты начинают дрожать. В клубах пыли, поднятых ветром, иногда проступали очертания огромных крыльев, и тогда даже самые храбрые воины невольно пригибались.

Шатер Курултая стоял в центре стана, окружённый сотней всадников, застывших неподвижно, как изваяния. Это был самый большой шатёр, крытый серебристой шкурой неизвестного зверя, с медным навершием, на котором горел вечный огонь. Здесь не было ни шаманов, ни волхвов. Здесь были воины. Тысячники, сотники, старейшины родов. И те, кто стоял над ними.

Когда в шатёр вошёл чужак, все разговоры смолкли.

Он был невысок, сух, с лицом, обветренным до состояния старой кожи, потрескавшейся на скулах, и глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь — не как человека, а как вещь, которую можно взять или выбросить. Одет он был просто — кожаные штаны, шерстяной халат, перехваченный ремнём, — но на этом ремне висела золотая пластина с изображением волка, и этой пластины в степи боялись больше, чем любого оружия.

Он вошёл, не спросив позволения. Сел на почётное место, не дожидаясь приглашения. Заговорил, и голос его был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец.

— Великий Хан смотрит на юг, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только спокойная, отстранённая констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Ему нужны эти земли. Ему нужна эта крепость. Ему нужен этот источник. Вы сказали, что возьмёте город до снега. Снег растаял. Трава поднялась. А город всё стоит.

В шатре молчали. Даже старейшины Курултая, привыкшие решать судьбы родов, не смели перечить. Потому что имя Чингисхана уже гремело от Алтая до Каспия, и те, кто говорил ему «нет», больше не говорили ни с кем.

— Мы возьмём крепость, — сказал наконец старейшина Курултая, седой, как лунь, с лицом, пересечённым старым шрамом от виска до подбородка, превратившим его в подобие расколотой скалы. — Завтра. Шаманы призовут Темір-Тоқтау и Ақ-Сұңқар. Волхвы поднимут Жылан-Тәңірі — Змея, что помнит вкус первой крови. Город падёт.

Посланник Чингизида — его звали Джэбэ, что значило Стрела, — слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ни надежды, ни сомнения. Только спокойное, почти скучающее внимание человека, который видел, как рушатся города и империи, и знал, что ещё один город — не повод для волнения.

— Посмотрим, — ответил он наконец и вышел, не попрощавшись. Его всадники, всё это время стоявшие неподвижно, развернулись и ушли вслед за ним, и в степи снова стало тихо.

Всю ночь в стане хазар били бубны. Шаманы пили отвары, входили в транс, говорили с духами. Волхвы чертили круги кровью пленных, и их заклинания заставляли землю дрожать на многие поприща вокруг. Воины точили сабли, правили стрелы, молились своим богам — Тенгри, Умай, Эрлику. И ждали рассвета.

На пятнадцатый день осады, когда край неба начал сереть, а звёзды одна за другой гасли в вышине, тридцать тысяч всадников подняли копья к небу, и их крик прокатился над степью, как раскат грома.

Штурм начался.

***

Мир сжался до размеров клинка, руны на ладони и чужого крика, перекрывающего даже грохот собственного сердца.

Северная стена ходила ходуном под ногами. Каменные плиты, нагретые за день, теперь содрогались от ударов — не тарана, нет, здесь била магия. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, зубах, в накопителе на поясе, который пульсировал в такт чужому, враждебному ритму, словно второе сердце, готовое выскочить из груди.

Алексей — нет, здесь его звали Али, и это имя уже успело врасти в кожу быстрее, чем он ожидал, — стоял на самом краю парапета, вжавшись спиной в нагретый камень зубца, и смотрел вниз. Там, у подножия стены, степь кипела. Всадники в чёрных доспехах, длинные копья с вымпелами, кони, чьи ноздри раздувались от магического возбуждения. Над ними — тучи стрел, таких густых, что на миг затмевали небо. И над всем этим — три огромные фигуры, сотканные из дыма, света и древней, пульсирующей силы.

Чёрный Бык поднялся на дыбы перед северными воротами. Он был размером с трёхэтажный дом, с рогами, каждый из которых был длиннее человеческого роста, с копытами, от удара которых трескалась земля на полёте стрелы. Его шкура, сотканная из тьмы и древней ярости, переливалась, как масло на воде, а из ноздрей вырывались клубы чёрного дыма, в котором корчились лица тех, кого этот дух убил за тысячу лет своего существования.

— Стоим! — голос Джавада перекрыл гул. Фейсал стоял в седле на своей химере, и его броня — тёмная сталь с золотым тиснением — горела рунами, словно второе солнце, разгоняя тьму, которую источал Бык. — Круг держать! Маги — по готовности!

Рядом с Али, пригнувшись за зубцом, перезаряжал арбалет Кадир. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было спокойно — слишком спокойно для человека, который через минуту мог оказаться в мясорубке. Только пальцы, перебирающие тетиву, дрожали чуть заметной дрожью.

— Не смотри на него, — бросил он, не оборачиваясь. — Смотри на своих. Бык — это не наша забота. Наше — те, кто лезут по стенам.

Свои. Али обвёл взглядом участок стены, за который отвечал отряд Джавада. Два десятка фейсалов на химерах, готовых к вылету. Десять магов поддержки — в основном первого-второго ранга, с накопителями на поясах и трясущимися руками. Варг стоял чуть поодаль, вцепившись когтями в камень, и его звериные глаза уже начали светиться жёлтым, а шерсть на загривке поднялась дыбом. Тарик, молодой фейсал, сосед по казарме, молча правил руны на мече, его лицо под шлемом было бледным, но губы шевелились в беззвучной молитве.

Амир — стоял у самого края, опершись рукой о парапет. В его тяжёлых латах, в шлеме с опущенным забралом, он казался частью стены — такой же незыблемой, такой же древней. Заметив взгляд Али, он чуть повернул голову, и из-под забрала блеснул глаз.

— Сегодня проверим, чему я тебя научил, — голос Амира звучал глухо, но в нём не было страха. Только спокойная, выверенная сила человека, который слишком много раз смотрел смерти в лицо.

— Я не подведу, — ответил Али, и в голосе его прозвучала уверенность, которой он сам от себя не ожидал.

Амир хмыкнул, и в этом хмыканье слышалось одобрение.

Небо над крепостью полыхнуло.

Огненная сеть развернулась над стенами, закрывая их от летящих стрел, — сотни огненных нитей, сплетённых в причудливый узор, от которого воздух стал сухим и горячим, как в кузнечной печи. В центре этой сети, на летающем ковре, расшитом золотом и серебром, стоял Шаммас ибн-Джафар. Поднял руки, и его голос, усиленный магией, разнёсся над степью, заставляя хазарских коней шарахаться в стороны:

— Именем Султана и гильдии! Огонь! Вода! Земля! Воздух! Да будет стена нерушима!

Вокруг него, в круге ритуала, стояли двенадцать магов высших рангов. Их ауры сплелись в единый поток, питая огненную сеть. И среди них Али узнал одну фигуру — коренастую, с кожей цвета ржавчины, с маленькими рожками, прикрытыми тюрбаном, из-под которого выбивались искры.

Захир.

Ифрит стоял в третьем ряду, и его руки были подняты так же, как у Шаммаса. Пламя, вырывавшееся из его ладоней — оно пульсировало, дышало, переливалось от багрового до почти белого, и Али чувствовал даже отсюда, со стены, как тяжело даётся Захиру это заклинание. Его лицо, освещённое снизу пламенем, было напряжено до предела, и по щекам стекал пот, мгновенно испаряясь. Но он держался. И его сила вплеталась в общую сеть, делая её плотнее.

Вот почему я не видел его последние дни, — подумал Али.

Словно услышав его мысли, Захир на мгновение повернул голову, и их взгляды встретились. Ифрит не улыбнулся — сил не было, — но чуть кивнул, и этого было достаточно.

— Первая волна! — крикнул кто-то с башни.

Из степи, из-за спин конницы, вырвались духи.

Их было не счесть. Волки, размером с лошадь, с пастями, разинутыми в беззвучном рыке, и глазами, горящими, как угли в ночи. Орлы, с размахом крыльев в три человеческих роста, от которых по стене били воздушные волны, способные сбить с ног. Змеи, скользящие по земле, оставляя за собой чёрные, дымящиеся следы, в которых плавился камень. И над всем этим — дробь шаманских бубнов, такая быстрая, такая тяжёлая, что казалось, сердце сейчас выскочит из груди.

Но над всеми ними парил Журавль, дух воздуха, чьи крылья, раскрытые на сотню локтей, затмевали небо. Он не торопился атаковать. Он кружил над крепостью, и от каждого взмаха его крыльев стены содрогались, а защитный купол над городом истончался, как лёд под весенним солнцем. Шаманы Ак-Тугана пели, и их голоса, высокие, чистые, сливались с клёкотом духа, создавая мелодию, от которой хотелось упасть на колени и закрыть глаза.

— Круг! — голос Фатимы, командира менталистов, прозвучал в голове у каждого защитника, пронзительный и резкий, как удар кинжала. — Ментальный круг! Не дать им пробить разум!

Али почувствовал, как чужая сила накрывает его — холодная, плотная, как слой льда на коже. Это менталисты ставили блок, защищая магов от шаманского внушения. Он знал, что должен подстроиться под этот блок, вплести в него свою защиту. Вдох — выдох. Он представил свои мысли крепостью, стены — каменными, ворота — запертыми. Чужой холод скользнул по этим стенам и не нашёл щели.

— Хорошо, — голос Фатимы прозвучал почти одобрительно. — Держи так. И не отвлекайся на Журавля — это забота Шаммаса.

Али открыл глаза.

Духи были уже у стены.

На западном участке, где стена была ниже, а защита тоньше, в бой вступили големы.

Их было пять. Железные твари стояли на парапете, и их глаза — магические кристаллы, вставленные в чугунные глазницы, — горели синим, ровным светом, равнодушным и холодным, как сама смерть.

Первый голем, похожий на паука с длинными медными лапами, сорвался со стены и полетел вниз, навстречу волкам. Его лапы, заканчивающиеся острыми когтями, врубились в призрачную плоть, и дух, не ожидавший такого, разлетелся клочьями тумана, взвыв так, что уши заложило.

Второй, человекоподобный, с клешнями вместо рук, перекрыл пролом, через который пытались прорваться змеи. Клешни смыкались с громким лязгом, и каждая змея, попавшая в них, исчезала с воем, похожим на скрежет металла. Его корпус был испещрён рунами, которые светились всё ярче с каждым ударом.

— Смотри, — сказал Кадир, кивая в сторону големов. — Железки, а воюют лучше иных магов.

— Пока есть мана в накопителях, — ответил Али, не отрывая взгляда от приближающихся духов. — А когда кончится?

— Тогда будем сами, — Кадир усмехнулся, и в его усмешке слышалась та особая, восточная философия, которая учила не заглядывать дальше, чем нужно. — Аллах даст день — Аллах даст пищу. А пока — работаем.

Али кивнул и сосредоточился.

Он уже научился чувствовать ману, текущую по каналам, как река. Сейчас он направил её в глаза — и мир изменился. Метаморфизм позволял ему менять собственную плоть, и сейчас он усилил зрение. Хрусталик изогнулся, сетчатка стала чувствительнее, и картинка перед глазами поплыла, приближаясь, как в хорошую оптику.

Теперь он видел всё: как шаманы в стане хазар, склонившись над бубнами, направляют духов; как в шатрах волхвов зажигаются новые огни; как на северном участке стены группа фейсалов готовится к вылету, их ауры пульсируют в такт сердцам. Он видел ауры — золотистые у защитников, багровые у хазар, чёрные, маслянистые у волхвов. И над всем этим — огромные, пульсирующие пятна сил духов, таких ярких, что глазам было больно.

Он начал уплотнять кожу под одеждой, делая верхний слой жёстким. Это было тяжело — мана уходила быстро, но он знал: обычный хазарский клинок теперь не возьмёт его. Только зачарованное оружие или магия.

— Али! — крикнул Кадир. — Не спи!

Первый волк ударил в участок в полусотне шагов от них. Руны на камне вспыхнули, отбросили его, но второй уже взлетел на парапет, целясь в группу молодых магов, которые замешкались с заклинанием. Их ауры, дрожали, как листья на ветру.

— Прикройте их! — крикнул Али, и его руки взметнулись вверх.

Иллюзия родилась за долю секунды — ложный пролом в стене, такой реальный, что даже камни, казалось, осыпались вниз. Волк замер, сбившись с курса, и этого хватило, чтобы Джавад со своей химерой вонзил огненное копьё в его призрачную плоть.

Вой — протяжный, леденящий — разнёсся над стеной. Али почувствовал, как холод пробирает до костей, но не отступил. Он создал ещё одну иллюзию — на этот раз ложную стену пламени перед группой орлов, летевших к башне. Птицы шарахнулись, попятились — и попали под удар мага воздуха, который обрушил на них вихрь из ледяных игл, сверкающих в лучах утреннего солнца, как драгоценные камни.

— Молодец! — крикнул Кадир, перезаряжая арбалет. — Держи темп!

— А ты быстрей стреляй! — огрызнулся Али, но без злобы. — Или ждёшь, пока они сядут тебе на голову?

Кадир хохотнул, хотя смех в этой мясорубке звучал дико, как крик чайки над полем битвы.

— Успею! Ты лучше скажи, где твой лис? Небось, в сумке спрятался, трус! А говорил — чувствует магию!

— Он умный, — ответил Али, отбивая воздушным щитом сгусток тьмы, пульсирующий, как живой. — В отличие от некоторых. Чует, что будет жарко, вот и сидит тихо.

Зарра, услышав своё имя, высунул мордочку из сумки, чихнул и снова зарылся в складки.

Рядом, у самого края стены, рубился Амир. Его меч, тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, врубался в призрачные тела волков, и каждый удар отдавался в воздухе глухим, звенящим гулом, как удар колокола. Он не пользовался магией — только сталью, только силой, только той звериной, древней мощью, которая делала его опаснее любого заклинания. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью, и он не вытирал его — только рубил, рубил, рубил.

— Амир! Справа! — крикнул Али, заметив, как змей, скользнувший по стене, заносит хвост для удара. Его магическое зрение показывало, что в хвосте сконцентрирована вся сила духа — удар будет смертельным.

Амир развернулся, но не успел подставить меч — хвост ударил в плечо, и тяжёлые латы содрогнулись. Воин отлетел к зубцу, сполз по камню, и из-под наплечника потекла кровь — алая, яркая, живая, струящаяся по металлу, как масло по раскалённой сковороде.

— Держись! — Али рванул к нему, на ходу создавая воздушный щит, чтобы прикрыть их от летящих стрел, которые свистели вокруг, как разъярённые осы.

Амир попытался подняться, но нога подвернулась, и он упал на колено.

— Плечо, — прохрипел он. — Связки… Кость, кажется, треснула. Плечо вылетело.

Али не слушал. Он присел рядом, срывая с пояса аптечку. Руки уже знали, что делать: разрезать кольчугу, обнажить рану. Но это было не просто ранение — проклятие расползалось от плеча к груди чёрными, паутинными нитями, пульсирующими в такт сердцу Амира. Если не остановить его сейчас, он потеряет руку, а потом и жизнь.

— Сейчас, — Али закрыл глаза.

Он чувствовал чужую плоть, чужую кровь, чужую боль, как свою собственную. Каналы Амира были повреждены проклятием, и Али направил свою ману туда, заставляя их очищаться, срастаться. Он наложил печать «Связывание ран» — сложную, требующую точности до долей секунды, — и вплел в неё руну Очищения. Проклятие сопротивлялось, дёргалось, как змея под ножом, но Али не отпускал, пока не почувствовал, что чёрные нити истончились и исчезли, а кость встала на место с мягким, влажным щелчком.

Когда он открыл глаза, Амир смотрел на него с удивлением, смешанным с уважением. Его лицо, мокрое от пота и крови, было бледно, но глаза смотрели ясно.

— Ты… — начал он, но Али перебил:

— Лежи. Я сказал — лежи. Проклятие выжжено, но руке нужно время. Если будешь махать мечом раньше, чем через час — она отвалится. И я её пришивать не буду.

— Не говори мне, что делать, — Амир усмехнулся, но послушно откинулся на камень. В его усмешке не было обиды — только та особая, военная бравада, которая помогает не думать о боли. — Ладно. Квиты теперь. За того шамана.

Али не ответил. Он поднялся, чувствуя, как кружится голова — целительство выжрало треть маны, — и снова встал на край стены.

Вторая волна уже шла.

Темір-Тоқтау поднялся на дыбы перед северными воротами, и его удар был таким, что земля под ногами вздрогнула, а руны на стенах вспыхнули и начали гаснуть одна за другой, как свечи на ветру. От его копыт расходились волны, ломавшие камень, а рога, каждый длиной с копьё, светились багровым, выжигая защитные круги на воротах, оставляя на металле глубокие, дымящиеся борозды.

— Держать! — голос Фарруха ибн-Саида, верховного мага крепости, прозвучал как удар грома, от которого, казалось, сами камни вздрогнули. Маг земли стоял на башне над воротами, и его руки, поднятые к небу, творили невидимое, но ощутимое всеми заклинание. Каменная кладка под ногами защитников загудела, запела, и трещины, только что расползавшиеся по стене, начали закрываться, стягиваясь, как заживающие раны.

Но Бык ударил снова. И ещё раз. И ещё. Каждый удар отдавался в груди, в зубах, в костях.

— Джавад! — крикнул Фаррух. — Твой выход!

Фейсалы не ждали второго приказа. Два десятка всадников на химерах сорвались со стены, как лавина, и их копья, покрытые рунами, вонзились в призрачную плоть духа. Джавад шёл первым, его огненное копьё горело так ярко, что Али пришлось прикрыть глаза, и даже через веки он видел багровый свет. За ним — Кадир, Тарик, другие, чьих имён Али ещё не знал, но чьи лица уже врезались в память.

Амир, оправившись от ранения, поднялся и шагнул к краю, сжимая меч здоровой рукой. Его левая рука висела плетью, но он не обращал на это внимания.

— Я с ними, — бросил он Али.

— Ты ранен! Рука не работает!

— Я жив. Этого достаточно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от той древней, степной жестокости. — Левой я и без того плохо рубил.

И Амир, не слушая возражений, прыгнул вниз, на спину своей химере, которая, верная, ждала его у стены. Зверь взревел, почуяв запах крови хозяина, и рванул вперёд, к Быку.

Али остался наверху. Его задача была здесь — поддерживать, прикрывать, не дать шаманам ударить по фейсалам со стороны. Он снова усилил зрение метаморфизмом, и картинка приблизилась: он видел, как в лагере хазар, у шатров Кара-Буги, зажглись новые огни — там готовился ритуал, который должен был усилить Быка. Шаманы, их было пятеро, стояли вокруг большого бубна, и их лица были искажены трансом.

— Фатима! — крикнул он, надеясь, что его услышат сквозь шум битвы. — Шаманы у чёрного шатра! Если мы их не собьём, Бык не уйдёт!

Ответ пришёл ментально, коротко, как удар кинжалом: «Вижу. Работаем».

И Али почувствовал, как сила менталистов, до этого рассредоточенная по всей стене, собралась в кулак и ударила в одну точку — туда, где шаманы Кара-Буги, закрыв глаза, направляли своего духа. Удар был такой силы, что даже на стене, за защитными кругами, у Али зазвенело в ушах, а из носа пошла тонкая струйка крови. Шаманы пошатнулись, один упал, и Бык, лишённый части управления, замер на мгновение.

Этого хватило. Джавад, используя миг, когда дух ослаб, вонзил копьё в основание черепа — туда, где пульсировало ядро силы. Темір-Тоқтау взревел так, что стекла в домах Ак-Сарая вылетели, и его тело, сотканное из тьмы, начало таять, рассыпаться на клочья тумана, который ветер разносил над степью.

— Есть! — крикнул Кадир, взлетая на стену. — Есть!

Но радоваться было рано.

В лагере хазар, там, где стояли отдельно, в отдалении от остальных, чёрные шатры волхвов, началось движение.

Али почувствовал это раньше, чем увидел. Его каналы, отозвались глухой, ноющей болью — так тело реагирует на приближение чего-то древнего, неправильного, того, чему не место в этом мире. Он усилил свои чувства, и он услышал, как в шатрах запели низкие, гортанные голоса, и эти голоса были не похожи ни на человеческие, ни на звериные.

— Что это? — спросил Варг, и в его голосе впервые за весь бой прозвучал страх. Даже его звериное чутьё, обострённое до предела, не могло определить, что за сила пробуждается там, внизу.

— Волхвы, — ответил Али, и его голос был чужим, хриплым. — Они призывают своего покровителя.

Из степи поднялся вой. Не звериный, не человеческий — такой, от которого хотелось упасть на колени и закрыть уши, лишь бы не слышать. И из песка, из земли, из самой пустоты, начало подниматься нечто.

Жылан-Тәңірі — Змей, что помнит вкус первой крови.

Он был не таким, как Темір-Тоқтау или Ақ-Сұңқар. Те были духами — призрачными, сотканными из магии и веры. Этот был плотью. Его чешуя, чёрная, маслянистая, переливалась в свете пожаров, и каждое звено этой чешуи отражало магию, гасило её, обращало в ничто. Глаза — два жёлтых фонаря — смотрели на крепость с древней, всепоглощающей ненавистью, и в их глубине, казалось, кипела сама первородная тьма. А из пасти, раскрытой в беззвучном рыке, тянуло холодом, который был страшнее любого пламени.

Волхвы, четверо в чёрных балахонах, расшитых серебряными змеями, стояли на коленях вокруг кровавого круга. Их глаза были закрыты, но губы шевелились, творя заклинание, которое было старше самого Султаната. Они не были магами в привычном смысле — они были посредниками, теми, кто говорил с существами, стоящими выше богов и демонов. И их покровитель, Жылан-Тәңірі, отвечал.

— На восточную стену! — голос Шаммаса перекрыл вой. — Все, кто может держать оружие, на восточную стену!

Змей ударил первым. Его хвост, длиной в половину крепостной стены, обрушился на восточную башню, где держали оборону фейсалы. Камень треснул, руны на медных пластинах вспыхнули и погасли, и башня, простоявшая триста лет, начала складываться, как карточный домик, с медленным, неумолимым скрежетом.

Крик. Много криков. Люди падали вниз, на камни, в ров с маной, и их крики обрывались так же внезапно, как и начались.

— Фаррух! — закричал кто-то. — Фаррух, стена!

Маг земли уже был там. Его руки, поднятые к небу, двигались так быстро, что казались расплывчатыми пятнами, и из-под земли, из глубины, из самого сердца скалы, на которой стоял Ак-Сарай, поднимались каменные глыбы. Они ложились одна на другую, образуя новую стену, ещё более толстую, ещё более прочную. Это была не просто кладка — это была магия высшего порядка, когда маг заставлял землю создавать камень заново.

Змей ударил в неё головой. Каменная стена выдержала. Ударил ещё раз — и трещина пошла от основания до самого верха. Третий удар — и стена рухнула, погребая под собой десяток фейсалов, не успевших отступить.

— Нам нужна связка! — голос Фатимы в голове Али был резким, отрывистым. — Ментальный удар по волхвам! Без них Змей рассыплется!

— Я могу, — ответил Али, хотя чувствовал, что маны осталось на донышке накопителя, и каждый новый шаг даётся с трудом.

— Делай. Я держу связь.

Али закрыл глаза. Он почувствовал Фатиму — её разум был холодным, острым, как лезвие, и вокруг неё, как нити паутины, тянулись сознания других менталистов. Он вплелся в эту паутину, и мир исчез.

Он увидел волхвов. Их сознания были сплетены в один узел — древний, пульсирующий, и этот узел был связан со Змеем. Али видел их покровителя — огромную тень, нависающую над ними, тень, у которой не было чёткой формы, только голод, только жажда, только древняя, всепоглощающая сила.

— Бей! — крикнула Фатима.

Али ударил. Всем, что у него было, всей своей волей, всей болью, накопленной за эти дни, всем страхом, который он загнал так глубоко, что сам забыл о нём. Удар пришёлся в центр узла, и узел дрогнул.

Али закричал. Кровь хлынула из носа, заливая губы, подбородок, рубаху. Боль была такой, что мир померк, но он не отпускал. Он чувствовал, как волхвы шатаются, как один из них падает, как связь со Змеем истончается, рвётся. Метаморфизм помогал ему не потерять сознание, сужая сосуды, заставляя сердце биться ровно, несмотря на потерю крови.

— Ещё! — голос Фатимы был далёким, как сквозь вату.

Али ударил снова. И в этот раз узел распался.

Он открыл глаза. Мир качался. Змей, лишённый управления, метался по степи, круша всё вокруг, но его чешуя уже не отражала магию так плотно, а глаза потускнели. Волхвы лежали на земле, истекая кровью изо рта и носа, их покровитель, лишённый проводников, медленно растворялся в воздухе.

— Шаммас! — крикнул Али, не зная, услышат ли его. — Сейчас!

Он упал на колени, но не отступил. Пальцы сами начали чертить на камне круг — ритуальный, с пятью рунами. Руны вспыхивали одна за другой, требуя маны, и Али отдавал её, не жалея, зная, что если не успеет, то Змей восстановит связь с волхвами и всё начнётся заново.

Кровь из разбитого носа капала на камни, и Али использовал её, чтобы усилить руны. Метаморфизм помогал не упасть в обморок, заставляя сердце биться ровно, несмотря на потерю крови, сужая сосуды в носу, чтобы остановить кровотечение, уплотняя кожу на пальцах, чтобы они не скользили по камню.

— Готово! — крикнул он, и круг вспыхнул.

В ту же секунду с неба, с ковра Шаммаса, ударил огненный столп. Захир был в центре этого столпа — Али видел его фигуру, окутанную пламенем, видел, как его дар, его кровь, его жизнь сплелись с силой Шаммаса в единое целое. Огонь ударил в Змея, и Змей, лишённый защиты, начал гореть. Его вой, теперь уже смертный, предсмертный, разнёсся над степью, и даже хазары, даже их кони, замерли, слушая, как умирает древнее зло.

Волхвы упали. Один, второй, третий, четвёртый. Они лежали в своём кровавом кругу, и их глаза, ещё недавно горевшие жёлтым огнём, теперь смотрели в пустоту.

Змей рассыпался пеплом, который ветер разнёс над степью, как снег.

— К стене! К стене!

Крик прокатился по крепости, и Али понял, что передышка кончилась. Хазары, потеряв духов, шли в рукопашную. Тысячи, десятки тысяч — они катились к стенам, и их крики, их молитвы, их ярость были страшнее любого заклинания. Лестницы ударили в стены, крючья впились в камни, и первые всадники уже взбирались на парапет, сверкая кривыми саблями.

— Али! — голос Джавада был резким, командирским. — Варг! Ко мне! Остальным — держать северный сектор!

Али рванул туда, где сходились ворота и стена. Варг, уже в полузвериной форме, с когтями, выпущенными на полпальца, бежал рядом, и его дыхание было тяжёлым, хриплым, а из пасти капала слюна.

— Лейла! — вдруг крикнул он, и Али похолодел.

Ментальный крик прорвался сквозь шум битвы, сквозь боль, сквозь магию, которая всё ещё пульсировала в воздухе. Он был слабым, прерывистым, но Али узнал бы его из тысячи.

«Али! Южный сектор! Прорваны! Они прорвались!»

— Джавад! — Али развернулся. — Южный сектор!

Фейсал, отбивавшийся от двух хазар сразу, бросил быстрый взгляд. Его меч описал круг, отправляя одного врага вниз, со стены, а второго — в кровавое месиво.

— Иди! — крикнул он. — Мы держимся! Но если не вернёшься через час — пойду искать!

Али не ждал больше. Он побежал, и Варг бежал рядом, сметая с пути тех, кто пытался остановить их. Они пробивались через толпу, через раненых, через тех, кто уже не мог бежать, но всё ещё сжимал оружие. Али использовал метаморфизм, чтобы усилить мышцы ног, и каждый прыжок переносил его на три шага вперёд.

Южный сектор был адом.

Стена здесь была ниже, чем на севере, и хазары уже забрались на парапет. Их было много — слишком много. Защитники, оставшиеся в живых, отступали к внутренней стене, оставляя за собой кровавые следы. Воздух был наполнен криками, лязгом металла, стонами умирающих.

Али нашёл Лейлу у самой башни связистов. Она стояла на коленях, прикрывая собой раненую девушку, и её правая рука, в которой она держала кинжал, была вся в крови. Своей или чужой — он не знал. Её аура, была тусклой, истекающей, как вода из пробитого кувшина.

— Лейла!

Она обернулась, и он увидел стрелу, торчащую из её плеча. Древко было хазарским, чёрным, с оперением из вороньих перьев, и вокруг раны расползалось чёрное пятно — проклятие. Такое же, как у Амира, но глубже, ближе к сердцу.

— Али… — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, а в глазах стояла такая боль, что у него сжалось сердце. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.

Хазарин, выскочивший из-за угла, занёс копьё. Али не думал — он выхватил трофейную саблю и рубанул. Клинок, лёгкий, чуть изогнутый, вошёл в шею врага, и тот упал, захлебываясь кровью. Движение было точным, выверенным — Амир научил его не тратить силы на лишние замахи.

— Варг! — крикнул Али. — Прикрой! Дай мне минуту!

Оборотень уже был рядом, его когти рвали плоть, его рык перекрывал шум битвы. Он отбивал хазар одного за другим, и его тело, покрытое ранами, уже не обращало внимания на боль.

Али опустился на колени рядом с Лейлой. Руки дрожали, но он заставил их работать. Стрелу вытащил одним рывком, не слушая её сдавленного крика, и сразу же наложил печать «Остановки крови» — простую, но эффективную. Проклятие расползалось по плечу, и Али знал, что если не остановить его сейчас, она потеряет руку, а потом и жизнь.

— Смотри на меня, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Смотри на меня, Лейла. Не закрывай глаза.

Она смотрела. Её глаза, тёмные, огромные, были полны боли, но в них не было страха. Только доверие.

Али закрыл глаза. Целительство — снова, на этот раз на ней. Он чувствовал её кровь, её каналы, её душу. Проклятие цеплялось за плоть, как репей, но он выжигал его, нить за нитью, слой за слоем. Это было сложнее, чем с Амиром — проклятие успело уйти глубже, — но Али не отступал. Он использовал руну Очищения, вплетённую в печать «Связывание ран», и добавил к ним круг малого восстановления.

Когда чёрное пятно исчезло, он открыл глаза. Лейла была бледна, как полотно, но дышала ровно, и её аура, тусклая ещё мгновение назад, начала наливаться слабым золотистым светом.

— Жива, — прошептал он. — Жива.

— Али! — закричал Варг. — Сзади!

Али развернулся, но не успел поднять саблю — хазарин уже заносил меч. И в этот момент из сумки у пояса вылетел Зарра.

Лисёнок, маленький, серебристый, вцепился в лицо врага с таким остервенением, что тот заорал, отшатнулся, закрываясь руками. Кровь брызнула из расцарапанной щеки, и хазарин, ослеплённый болью, начал размахивать мечом наугад.

Этой секунды хватило. Али вскочил и вонзил саблю в неприкрытое горло. Удар был точным, быстрым, и враг упал, даже не вскрикнув.

Зарра упал на камни, весь в чужой крови, тяжело дыша, но живой. Али подхватил его, сунул обратно в сумку, и лисёнок, прижав уши, затих, только нос его, влажный и тёплый, тыкался в ладонь Али, проверяя, что хозяин жив.

— Твой лис, — прохрипел Варг, отбиваясь от очередного хазарина и тяжело дыша. — Он что, всегда так? Бросается на врага, как бешеный?

— Если надо — да, — ответил Али, поднимаясь и помогая Лейле встать. — Теперь ты знаешь, почему я его взял.

— Дурак ты, Али, — рыкнул Варг, но в голосе его слышалась усмешка. — Лис — это не оружие. Лис — это обуза. Кормить его, поить, вычёсывать…

— А сегодня он спас нам жизнь, — перебил Али, обводя взглядом стену. — Так что помалкивай.

Варг хотел ответить, но не успел — новый отряд хазар полез на стену, и они снова встали плечом к плечу, защищая пролом.

Они продержались до заката.

Когда последние хазары отхлынули от стен, оставив за собой горы тел, Али спустился в госпиталь.

Ноги подкашивались, голова кружилась. Метаморфизм, с помощью которого он весь день усиливал мышцы, улучшал зрение и уплотнял кожу, окончательно истощил его. Но в госпитале требовались руки. Все руки, какие только могли быть.

Центральная мечеть, превращённая в лазарет, была залита светом магических ламп. Семь сотен лежанок — вдвое больше, чем вчера, — стояли в три ряда, оставляя узкие проходы, по которым едва могли пройти санитары. Запах здесь стоял такой, что у входа выворачивало: кровь, гной, карболка, жжёная мана и сладковатый дух смерти, смешанный с ладаном, которым кадили, чтобы хоть как-то перебить эту вонь.

Нафиса аль-Джахиз, главный целитель крепости, встретила его у входа. Её лицо, изрезанное морщинами, было серым от усталости, но глаза смотрели ясно и цепко.

— Явился, — сказала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни одобрения — только констатация факта. — Руки мой. Иди в третий сектор. Там Амина с мальчишками, каналы выжжены — сами не справляются. А у меня маг четвёртого ранга, ранение в живот, проклятие ушло в печень. Если не успею — умрёт до утра.

Али вымыл руки в медном тазу, чувствуя, как тёплая вода смывает кровь — чужую и свою. Над тазом висело маленькое зеркальце в медной оправе, и он мельком взглянул на своё отражение: лицо бледное, под глазами круги, губы потрескались, из носа запеклась кровь.

Он пошёл в третий сектор.

Здесь, в дальнем углу мечети, где когда-то был михраб, завешенный теперь грубой тканью, работали три целительницы. Амина, молодая женщина с тёмными кудрями, выбивающимися из-под платка, стояла на коленях у лежанки мальчишки лет пятнадцати. Его лицо было серым, каналы — сожжены, и он уже не кричал — только тихо, едва слышно стонал.

— Али, — Амина подняла голову, и в её глазах была такая усталость, что ему стало не по себе. — У него проклятие «сухой крови». Я очистила каналы, но они не держат ману. Если не поставить печать восстановления, он умрёт к утру. А я не могу — у меня третий ранг, для такой печати нужно как минимум два мага четвёртого, или один пятого.

— У меня второй, — напомнил Али, присаживаясь рядом.

— Знаю. — Амина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Но ты сегодня разорвал связь волхвов. Фатима рассказала. Если ты смог это, то печать восстановления — тем более. Иди сюда, я буду держать круг, ты — ставить руны.

Али кивнул. Амина начала чертить на полу круг — ровный, светящийся, с тремя рунами по краям. Али встал в центр, закрыл глаза и начал выводить печать восстановления — сложную, с семью узлами.

Мана текла медленно — накопитель опустел ещё в бою, и он использовал свою собственную. Он чувствовал, как каналы начинают ныть от перенапряжения, как голова кружится, как темнеет в глазах. Но он не останавливался. Печать ложилась на сожжённые каналы мальчика, заставляя их срастаться, открываться, впускать ману.

— Ещё немного, — шепнула Амина. — Держи.

Али открыл глаза. Печать горела ровным золотистым светом, и каналы мальчика, ещё минуту назад мёртвые, начали пульсировать в такт его сердцу.

— Жить будет, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Магом — нет, — ответила Амина, но в её голосе не было горечи. — Но жить будет. Спасибо, Али.

— Не меня благодари. — Он поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. — Где ещё нужна помощь?

Амина указала на лежанку в центре сектора, где лежал старый фейсал с перевязанной головой. Али подошёл, и Амина пошла за ним, держа наготове новый круг.

В четвёртом секторе, где лежали самые тяжёлые, работала сама Нафиса. Али подошёл посмотреть, как она лечит — это всегда было лучшим уроком.

Вокруг неё, в круге из семи рун, лежал маг четвёртого ранга — с ранением в живот. Нафиса не просто лечила — она творила. Её руки двигались так быстро, что казались расплывчатыми пятнами, и из них, как нити, тянулись тонкие, светящиеся линии, которые вплетались в тело раненого, зашивая разорванные сосуды, восстанавливая печень, выжигая проклятие.

— Смотри, — сказала Амина, стоя рядом. — Она использует «нить жизни». Это заклинание пятого ранга. Только магистры могут его применять. Оно требует не просто маны — оно требует воли, чтобы заставить тело жить, даже когда оно уже решило умереть.

Али смотрел, затаив дыхание. Он видел, как под кожей раненого срастаются ткани, как останавливается внутреннее кровотечение, как лицо из серого становится розовым. И всё это — за минуту. То, на что у него ушёл бы час, Нафиса сделала за несколько десятков ударов сердца.

— Четвёртый ранг, — сказал он. — Она его спасла?

— Спасла, — кивнула Амина. — Но он не сможет колдовать месяц. А может, и больше. Такое лечение выжигает каналы почти так же, как проклятие. Но он жив. А это главное.

Нафиса, закончив, подняла голову и посмотрела на Али.

— Стоишь? — спросила она, и в её голосе не было усталости — только спокойная, выверенная сила. — Иди к третьему ряду. Там женщина, ментальный ожог. Амина, помоги ему. Вдвоём справитесь быстрее.

Али кивнул и пошёл к третьему ряду.

Работа в госпитале длилась до глубокой ночи. Али лечил одного за другим: ставил печати на сломанные кости, выжигал проклятия, восстанавливал каналы. Амина работала рядом, и они координировали свои заклинания, создавая маленькие целительские круги — Али держал руны, Амина направляла ману.

Он видел, как работают другие целители: маг пятого ранга, старик с длинной седой бородой, за пять минут срастил сложный перелом бедра, который Али с Аминой делали бы час. Две женщины-целительницы третьего ранга вместе поставили круг восстановления для мага с выжженными каналами и спасли ему руку, которую уже хотели ампутировать.

К полуночи госпиталь затих. Не потому, что раненых стало меньше — их было всё так же много, — а потому, что даже самые стойкие падали от усталости. Нафиса отпустила младших отдыхать, оставив только старших.

Али вышел во двор, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Руки дрожали, голова кружилась, но он знал: сегодня он сделал всё, что мог.

Из дверей госпиталя вышел Юсуф. Он тащил на плече раненого, и лицо его было перекошено от напряжения.

— Али! — крикнул он, увидев его. — Ты жив!

— Жив. Ты?

— Жив, — Юсуф опустил раненого на носилки, которые подали санитары, и вытер пот со лба. — Ахмед тоже. Он в алхимической мастерской, зелья варит. Сказал, что нашёл новый рецепт заживляющего. Говорит, втрое эффективнее старого. Испытал на себе — порезался специально, чтобы проверить.

— И как?

— Действует, — Юсуф усмехнулся. — Но Ахмед теперь ходит с перевязанным пальцем и ругается, что зелье жжётся. Говорит, надо добавить мятного масла для вкуса.

Али улыбнулся. Усталость немного отступила.

— Передай ему, что я хочу посмотреть рецепт. И скажи, чтобы не спалил мастерскую.

— Передам. — Юсуф кивнул и пошёл обратно в госпиталь.

Али поднялся на стену.

Луна стояла высоко, и её холодный свет заливал степь, делая её серебряной, чужой, неживой. Костры хазар горели далеко, но Али, усиливая зрение метаморфизмом, видел их отчётливо. Огней было меньше, чем утром, но они всё ещё горели.

И вдруг среди них вспыхнул новый огонь — синий, холодный, такой яркий, что на мгновение осветил всю равнину. Али почувствовал, как его каналы отозвались глухой болью.

Что это? — подумал он, но ответа не было.

****

В шатре Курултая было тихо.

Джэбэ — Стрела — сидел на почётном месте, скрестив ноги, и слушал доклад тысячников. Его лицо, освещённое мерцающим огнём костра, не выражало ничего. Ни гнева, ни разочарования, ни надежды. Только спокойное, почти скучающее внимание.

— Потери: пять тысяч всадников, двести шаманов, трое волхвов, — докладывал старейшина Кара-Буги, и его голос дрожал. — Темір-Тоқтау рассеян. Ақ-Сұңқар отступил. Жылан-Тәңірі… уничтожен. Волхвы мертвы.

— Город не пал, — сказал Джэбэ, и это было не вопросом, а утверждением.

— Не пал, — подтвердил старейшина.

Джэбэ молчал долго, очень долго. Тишина в шатре стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

— У них есть сильные маги, — наконец сказал он, и в его голосе не было осуждения — только спокойный, холодный анализ. — Белый шаман Шаммас. Маг земли Фаррух.

Он поднялся, и все в шатре встали вместе с ним.

— Великий Хан узнает об этом, — сказал он. — Он решит, что делать с теми, кто не смог выполнить его приказ. А пока… — он повернулся к выходу, и его тень, падая на войлочный пол, вдруг стала огромной, непомерной, заполнила собой весь шатёр. — Готовьтесь. Через три дня прибудет подкрепление. Десять тысяч всадников. Сто шаманов. Два волхва.

Он помолчал, и его глаза, узкие, как щели, обвели лица старейшин.

— Великий Хан не любит ждать. И он не любит тех, кто обещает, но не делает.

Он вышел. Всадники его, всё это время стоявшие неподвижно, развернулись и ушли вслед за ним, и в степи снова стало тихо.

В шатре Курултая воцарилась тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.

****

Али сидел на стене, глядя в степь. Костры хазар горели ровно, без прежней ярости, но он знал — это затишье перед бурей.

Лейла нашла его через час. Она поднялась на стену неслышно, как тень, и только запах жасмина выдал её раньше, чем он обернулся. На ней было чистое платье, но под правым плечом проступало тёмное пятно — кровь просочилась сквозь повязку.

— Тебе надо лежать, — сказал Али, хотя знал, что она не послушает.

— Я уже лежала, — ответила Лейла, садясь рядом. — Надоело.

Она положила голову ему на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её тело, ещё слабое после ранения, прижимается к нему.

— Я боялась, — сказала она тихо. — Когда они прорвались… я думала, что не увижу тебя больше.

— Увидела.

— Увидела. — Она помолчала, потом добавила: — Амир сказал, что хочет назначить тебя на командную должность.

— Сказал.

— Это хорошо?

Али посмотрел на звёзды. Они были огромными, яркими, и в их холодном свете стена, крепость, война — всё казалось маленьким, незначительным. И в то же время — огромным, потому что здесь, на этой стене, решалась судьба не только Ак-Сарая, но и всех, кто остался за его стенами.

— Это значит, что мы выжили, — сказал он. — Сегодня. А завтра — новый бой.

Лейла не ответила. Она уснула, и её дыхание стало ровным, спокойным.

Али смотрел на степь, где горели костры хазар, и думал о том, что война только начинается. Но сегодня, в эту ночь, они были живы. И этого было достаточно.

Зарра высунул мордочку из сумки, чихнул, сворачиваясь клубком у него на коленях. Али погладил лисёнка по голове.

— Ты сегодня был храбрецом, — прошептал он. — Настоящий воин.

Лисёнок фыркнул, словно говоря: «Я всегда храбрец», и заснул.

Али поднял глаза к небу. Где-то там, за степью, за горами, за бесконечными просторами, сидел человек, которого называли Великим Ханом, и смотрел на юг, туда, где лежали богатые города, полные золота и магии.

Мы выдержим, — подумал Али. — Иншалла, выдержим.

Но в глубине души он знал: главные испытания ещё впереди.

Глава 14. Между небом и землёй

Рассвет над Ак-Сараем был похож на медленно заживающую рану. Небо, ещё час назад багровое, теперь наливалось бледной желтизной, и в этом свете крепость казалась выцветшей, старой, уставшей. Погребальные костры догорали у восточной стены, и ветер, вечный хозяин степи, разносил пепел над кварталами, оседая на крышах, на стенах, на лицах тех, кто вышел встречать новый день.

Али вынырнул из тяжёлого, без сновидений сна от того, что его трясли за плечо.

— Вставай, — голос Варга был хриплым, но бодрым. — Амир на стене ждёт. Говорит, у него для тебя учение.

Оборотень сидел на корточках у лежанки. Его глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком — ещё не окончательно приняли человеческий облик и светились в полумраке казармы. Шерсть на загривке топорщилась, но в голосе не было тревоги — только то особое, звериное нетерпение, которое у Варга всегда означало интерес.

Али сел, потёр лицо. Тело ломило, мышцы ныли, но накопитель на поясе, пустой ещё вчера, сегодня слабо пульсировал. Устаз Тахир, старый маг-алхимик, отвечавший за распределение маны в крепости, за ночь успел наполнить малые накопители, раздав их магам по спискам. Худой, с вечно дрожащими руками, но острым умом, он работал без отдыха с самого начала осады, и говорили, что его запасы зелий и кристаллов уже трижды спасали защитников от полного истощения. Али знал, что Тахир отдал и свой личный запас. Цена выживания здесь измерялась не в золоте.

— Амир, что не спит? — спросил он, натягивая рубаху.

— Амир вообще спит редко, — Варг усмехнулся, обнажив клыки. — Говорит, что выспится на том свете. Пошли.

Они вышли во двор. Город оживал. Санитары выносили из госпиталя тела тех, кто не пережил ночь, складывая их у стены в ожидании погребального костра. Женщины в чёрном молча сидели на корточках, и их тишина была страшнее любого крика. Маги восстанавливали руны на стенах — их лица, серые от усталости, были сосредоточены, и каждый жест требовал усилий, которых у них уже не было.

На северной стене Амир стоял один. Левая рука его была на перевязи, но он не обращал на это внимания, глядя в степь, где на горизонте дымились костры хазар. Их стало больше — вчера было меньше, сегодня больше. Подкрепление прибыло.

— Ты спал? — спросил Али, подходя.

— Спал, — ответил Амир, не оборачиваясь. — Сидя. На войне это быстро учишь. — Он помолчал, потом добавил: — Знаешь, что я понял за эту ночь, Али? Мы выиграли битву. Но войну мы проиграли. Они пришлют новых. А у нас мана на исходе. Городской источник питает стены и накопители, но после вчерашнего он выжат. Восстановится только через пять дней. Без него мы — как свечи без фитиля.

— Я знаю, — ответил Али. — Шаммас сказал на совете.

— Шаммас сказал одно. А я скажу другое. — Амир наконец повернулся. Его лицо, изрезанное шрамами, было спокойно, но в глазах горел тот холодный, расчётливый огонь, который Али видел только у старых воинов. — Ты вчера спас мне жизнь. И не только мне. Я видел, как ты работал. Ты не просто маг. Ты чувствуешь бой. Но ты расходовал себя как бездонную бочку. Мана кончилась, а ты всё бился. Это не магия. Это другое. Это то, что в моей земле называют кут. Жизненная сила. Она есть в каждом, но мало кто умеет её использовать. А в тебе её... много. Я научу тебя не тратить её зря.

— Я учился у тебя, — сказал Али.

— Учился — да. — Амир усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое. — Но то, что у тебя есть, не учат. Это дар. И сегодня я покажу тебе, как им пользоваться. Не так, как ты делал это раньше — интуитивно, на ощупь. А осознанно.

Он повёл Али на пустырь за стенами, туда, где ветер гонял песок и не было никого. Только степь, небо и они.

— Ты вчера менял своё тело, — сказал Амир, останавливаясь. — Усиливал зрение, уплотнял кожу. Это не магия в привычном смысле. Это другое. В моей земле это называют кут. В Индии — прана. В Поднебесной — ци. Это жизненная энергия. Она течёт во всём живом. И у тебя её много. Очень много.

— У меня девять центров, — сказал Али. — Аль-Гураб открыл их.

— Центры — это вместилища, — Амир покачал головой. — Но не источник. Источник — ты сам. Твоя душа, твоя воля, твоя жизнь. Мана — это сила внешняя, её даёт источник, земля, воздух. А прана — твоя. Она всегда с тобой. Даже если накопитель пуст, даже если источник иссяк, она остаётся.

Амир закрыл глаза, и Али увидел, как тело его начало светиться. Слабое, золотистое свечение облегало его, как вторая кожа, делая очертания резкими, почти нереальными. Это не было похоже на магию — в магии всегда было что-то чужое, пришедшее извне. Здесь было только тело, только воля, только жизнь, сжатая в кулак.

— Это доспехи воли, — сказал Амир, открывая глаза. — Прана выходит наружу, уплотняется, становится доспехом. Сильнее любой кольчуги. Но требует воли и сосредоточения. Попробуй.

Али закрыл глаза. Он чувствовал тепло в груди, там, где, как говорил Амир, текла его собственная, родная сила. Не мана — она была другой, холодной, текучей. Эта была горячей, живой, пульсирующей в такт сердцу.

Он попробовал направить её наружу. Сначала ничего не получалось — прана выходила, но рассеивалась, таяла, не находя формы. Амир наблюдал, не мешая.

— Не толкай её, — сказал он наконец. — Представь, что она — вода. А ты хочешь, чтобы вода стала льдом. Это не мгновенно. Это требует времени и воли. Не дави — удерживай.

Али попробовал снова. Медленно, терпеливо. Прана текла из груди, облекала плечи, грудь, живот. Свет стал ярче, плотнее. Он чувствовал, как она уплотняется, становится твёрдой, почти осязаемой.

— Держи, — сказал Амир.

Али держал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Потом силы кончились, свечение погасло, и он выдохнул, чувствуя, как кружится голова.

— Для первого раза — хорошо, — Амир кивнул. — Теперь дальше.

Он вытащил свой меч — тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, которые слабо светились даже при дневном свете. Протянул Али.

— Влей в него свою силу. Не ману — прану. Чувствуй клинок как продолжение тела.

Али взял меч. Он был тяжёлым, но в руках лежал удобно, словно ждал этого мгновения. Али закрыл глаза, и прана потекла по рукам, в ладони, в металл. Клинок засветился — слабо, но ровно.

— Хорошо, — сказал Амир. — Теперь — удар. Не рукой, не мечом — волей. Представь, что ты хочешь разрезать воздух на той стороне пустыря. И сделай это.

Али встал в стойку, занёс меч, вложил в удар всю волю, всю прану, которая ещё оставалась в нём. Клинок описал дугу, и из него вырвался слабый, едва заметный золотистый срез. Он долетел до соломенного чучела, стоявшего в двадцати шагах, и оставил на нём тонкую, почти незаметную царапину.

— Будешь тренироваться, — сказал Амир без насмешки. — У тебя есть дар, Али. Не только к магии. К пране. Ты чувствуешь её так, как чувствуют те, у кого она течёт в крови поколениями. Это редкость.

Они тренировались до полудня. Али учился удерживать доспех воли, выпускать слэши праной, чувствовать, как энергия течёт по телу, подчиняясь воле. К концу занятия он мог держать доспех минуту, а срезы — долетать до цели, оставляя заметные царапины.

— Хватит, — сказал Амир, когда Али, выдохшись, опустился на песок. — Теперь ты знаешь, что это такое. Дальше — практика. Каждый день. Пока не войдёт в плоть.

Али кивнул, тяжело дыша. Он чувствовал себя так, будто заново родился. Или впервые понял, что значит быть живым.

В госпитале было тихо. Не потому, что раненых стало меньше — их было всё так же много, — а потому, что даже стоны умирающих звучали приглушённо, словно сама мечеть, превращённая в лазарет, вбирала в себя боль, не давая ей вырваться наружу.

Али работал с утра. Нафиса, главный целитель, встретила его коротким кивком и сразу повела в третий сектор, где лежали самые тяжёлые. Он заметил, что она смотрит на него иначе, чем раньше. Не как на ученика, которому нужно показывать каждое движение. Как на равного, который может взять на себя часть её ноши.

— Здесь трое, — Нафиса остановилась у первой лежанки. — У одного проклятие ушло в печень. Второй — ментальный ожог, не выходит из транса. Третий — сожжённые каналы. Того мальчишку, что ты спас вчера, уже выписали. — Она посмотрела на Али. — Справишься?

— Справлюсь, — ответил он, хотя чувствовал, что прана после утренней тренировки ещё не восстановилась.

Он начал с первого. Маг четвёртого ранга, мужчина лет сорока, лежал с закрытыми глазами, и лицо его было серым, как старая зола. Проклятие расползалось от раны в боку к печени, и Али видел это — не глазами, а тем новым, только что открытым чувством, которое Амир называл праной. Чёрные нити тянулись к жизненно важному органу, и если не остановить их сейчас, через несколько часов они сожрут его изнутри.

Али закрыл глаза. Он чувствовал чужое тело, чужую боль, чужую жизнь. Руны, которые он выучил в академии, ложились на рану одна за другой — печать Очищения, печать Связывания, круг малого восстановления. Но этого было мало. Проклятие было старым, глубоким, оно въелось в плоть, как корень в землю.

Тогда он сделал то, чему научился сегодня утром. Он направил в тело раненого не ману — прану. Свою, родную, горячую. Она потекла по его рукам, влилась в каналы мага, и чёрные нити, встретившись с ней, начали таять, как лёд под солнцем.

Али открыл глаза. Проклятие исчезло. Раненый дышал ровно, лицо порозовело.

— Что это было? — спросила Амина, стоявшая рядом. Она только что закончила перевязку и подошла посмотреть. — Я видела свет. Не магический. Другой.

— Прана, — ответил Али. — Жизненная энергия. Я только учусь.

— Учись быстрее, — сказала Нафиса, подходя. Она проверила пульс раненого, заглянула под повязку, одобрительно хмыкнула. — Нам такие нужны.

Следующие два часа Али работал без отдыха. Ментальный ожог он снял техникой, которой учил его Рашид ещё в Сарандии, вплетая в неё прану, чтобы успокоить разум, вернуть сознание в тело. Сожжённые каналы восстанавливал печатью, которую использовал вчера, но теперь быстрее, увереннее, чувствуя каждую нить, каждую трещину.

В третьем секторе, куда Нафиса отправила его после обеда, лежали в основном фейсалы, раненные в ночной вылазке. Али работал рядом с Аминой, и они быстро нашли общий ритм: она ставила круги стабилизации, он выжигал проклятия и восстанавливал ткани. К вечеру они вдвоём спасли семерых, которых другие целители уже списали.

Особенно тяжело пришлось с молодым фейсалом по имени Тахир. Ему раздробило плечо магическим ударом, и осколки кости впились в лёгкое. Амина держала круг, не давая раненому задохнуться, а Али, собрав всю свою прану, буквально вытягивал осколки, один за другим, чувствуя, как они царапают его ментальные пальцы. Когда последний кусочек кости лёг в медную чашу, у Али потемнело в глазах, но он удержался и наложил печать восстановления на лёгкое.

Тахир открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом и прошептал: «Жив?»

— Жив, — ответил Али, вытирая пот со лба. — Но плечом махать не советую.

— Обойдусь, — фейсал слабо улыбнулся и снова провалился в сон.

К полудню следующего дня Али вылечил всех троих, назначенных Нафисой, и ещё пятерых, которых подкладывали ему санитары. Нафиса, проверявшая его работу, только кивнула.

— У тебя уровень не ниже третьего ранга, Али, — сказала она. — Знания — четвёртого. Я не знаю, как ты этому научился за полгода, но... — она помолчала, глядя на его руки, — не останавливайся. Завтра жду с утра. Будешь работать в четвёртом секторе, с самыми тяжёлыми.

— Хорошо, госпожа Нафиса, — ответил Али, чувствуя, как гудит спина, а руки мелко дрожат.

Мастерская Фархада помещалась в подвале восточной башни. Когда-то здесь были склады зерна, но техномант, прибывший в Ак-Сарай с караваном, выпросил у коменданта эти помещения, обещая, что его големы спасут не один десяток жизней. Обещание он сдержал — пять железных тварей, выпущенных на стены во время штурма, выкосили больше духов, чем полк фейсалов.

Но битва оставила след и на них.

Али спустился в подвал после госпиталя. Фархад сидел на корточках перед големом-пауком. Лицо его, перепачканное машинным маслом и копотью, было мрачнее тучи. Две медные лапы, вырванные с корнем из суставов, валялись рядом, а в корпусе зияла глубокая трещина, из которой сочилась голубоватая, светящаяся жидкость — охлаждающий раствор, питавший магическое ядро.

— Пришёл поглазеть? — спросил Фархад, не поднимая головы. — Или помочь? Второе предпочтительнее, но первое — вероятнее.

— Помочь, — ответил Али, присаживаясь рядом.

Фархад поднял голову. Глаза его, увеличенные толстыми линзами очков, смотрели с сомнением.

— Ты не техномант. Руны на стали — это не то же самое, что руны на камне.

— Я читал ваши книги, — сказал Али. — Те, что в библиотеке. «Основы техномантии», «О сочетании магии и металла», «Трактат о магических сплавах». И ещё те, что в закрытом отделе, дед Умар давал. Переводы с древнего, которые вы сделали.

Фархад усмехнулся — впервые с тех пор, как Али его увидел.

— Читал, значит. Ну что ж, покажи.

Он протянул Али инструмент — тонкую кисть с медным наконечником, которой наносили руны на металл.

— Вон там, на корпусе, три руны вышли из строя. Защита, стабилизация, питание. Восстановишь — будем считать, что ты действительно что-то понял из моих книг.

Али взял кисть. Металл под пальцами был холодным, гладким, и руны, которые он видел на страницах трактатов, теперь лежали перед ним живыми, повреждёнными, требующими его внимания.

Он начал с руны Защиты. Пальцы выводили линии ровно, уверенно — не так, как в первый раз, когда он учился чертить руны на бумаге, а так, как будто делал это всю жизнь. Мана текла из рук в кисть, в металл, заставляя линии светиться голубым — обычным светом магии.

Фархад, наблюдавший за его работой, присвистнул.

— Чисто работаешь. Для самоучки — очень чисто.

— Учителя были хорошие, — ответил Али, не отрываясь.

Руна Защиты легла ровно. Али перешёл к стабилизации, потом к питанию. Каждая руна требовала концентрации, внимания, маны. К концу третьей у него слегка кружилась голова, но он не останавливался, пока последняя линия не замкнулась, и корпус голема не засветился ровным, спокойным светом.

— Готово, — сказал он, откладывая кисть.

Фархад осмотрел работу долго, тщательно, водя пальцем по каждой линии. Потом встал, посмотрел на Али и сказал:

— Я не знаю, где ты этому научился, но... — он протянул руку, и Али пожал её. — Если выживешь, приходи ко мне в мастерскую после войны. Научу большему.

— Обязательно, — ответил Али.

Они работали до вечера. Али помогал чинить лапы паука, восстанавливать руны на корпусе человекоподобного голема, который получил трещину в грудной пластине, настраивать магические ядра, которые перегрелись во время боя. К закату все пять големов снова стояли на ногах, готовые к бою.

Фархад, глядя на них, сказал:

— Это хорошо. Завтра, может, и не понадобятся. А послезавтра — обязательно.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, Али собрал свой отряд на пустыре за восточной стеной. Джавад, назначивший его командиром «пятёрки» после той вылазки, где Али проявил себя, выделил ему четверых бойцов: Варг, старый знакомый, вошёл в отряд без лишних слов; Тарик, молодой фейсал с изрезанным шрамом лицом, с которым Али делил казарму; Хаким, маг поддержки из Сарандии, спокойный, рассудительный, с цепким взглядом; и Усама, лучник-полукровка, тихий и сосредоточенный. Пятым был сам Али.

— Сегодня работаем над связкой, — сказал он, окидывая взглядом своих бойцов. — Варг, ты прикрываешь фланги. Тарик, вторая линия, копьё. Хаким, ставишь круги стабилизации, если мана начнёт перегреваться. Усама, ты на возвышении, держишь стрелков врага. Я в центре. Задача — отбить атаку с трёх сторон. Начинаем.

Они тренировались до изнеможения. Али отрабатывал телекинез, используя тонкую серебряную нить, купленную у Фархада ещё в Сарандии. Нить, вплетённая в кристалл-накопитель, позволяла управлять предметами с точностью, недоступной обычной магии. Сначала он поднимал камни, вращая их вокруг себя, потом — сразу три, заставляя их летать по сложной траектории, не сталкиваясь друг с другом. К концу часа он мог удерживать пять камней одновременно, хотя голова шла кругом от напряжения.

— Неплохо, — бросил Тарик, наблюдая, как камень, послушный воле Али, описывает петлю и врезается в соломенное чучело. — Но в бою надо быстрее. Там не будет времени крутить.

— Знаю, — ответил Али, вытирая пот. — Потому и тренируюсь.

Потом была стихийная магия. Али выходил на середину круга, и Хаким, держа защитный полог, бросал в него огненные шары и ледяные иглы. Али уклонялся, ставил щиты, отвечал молниями и воздушными толчками. Варг, сидевший в стороне, иногда бросал короткие замечания: «Медленно», «Слишком широкий замах», «Не экономь ману — экономить будешь, когда враг на плечах сидеть будет».

Особое внимание Али уделял метаморфизму. Уже во время тренировок он учился менять форму пальцев, удлиняя ногти до состояния коротких когтей — это позволяло ему крепче держать оружие и наносить неожиданные удары в ближнем бою. Он уплотнял кожу на предплечьях, делая её почти неуязвимой для обычных стрел, и тренировал зрение, чтобы видеть ауры врагов даже в сумерках.

— Смотри, — сказал ему однажды Амир, наблюдавший за тренировкой. — Метаморфизм — это не просто усиление. Это умение стать тем, кем нужно в данный момент. Ты должен чувствовать своё тело до последней клетки. Каждую мышцу, каждую кость. Тогда изменение будет происходить мгновенно, без задержки.

Али попробовал. Сосредоточился, представил, как его правая рука становится чуть длиннее, чтобы достать до противника на полшага раньше. Кость заныла, но вытянулась. Рука удлинилась на два пальца, и он тут же вернул её в обычное состояние.

— Уже лучше, — одобрил Амир. — Тренируй каждый день. В бою это может спасти жизнь.

После полудня Али отрабатывал фехтование с Тариком и Варгом. Варг нападал с звериной яростью, Тарик прикрывал, действуя копьём. Али использовал трофейную хазарскую саблю, и под руководством Амира его движения становились всё более точными, экономными. Он уже не рубил сплеча, а бил коротко, жёстко, вкладывая в удар не только силу, но и прану, отчего клинок светился слабым золотистым светом.

— Хорошо, — сказал Амир после очередной схватки. — Теперь ты не просто маг, который умеет держать меч. Ты воин. Запомни это.

Лейла ждала его на южной стене, там, где они всегда встречались. Ветер трепал её волосы, и она не прятала их, не закутывалась в платок — стояла, глядя в степь, и в свете заходящего солнца её профиль казался вырезанным из слоновой кости.

— Ты сегодня не приходил, — сказала она, когда он сел рядом.

— Был в госпитале. Потом у Фархада. Потом тренировал отряд.

— Я знаю. — Она повернулась к нему. — Амир сказал. Он сказал, что ты учишься новому?

— Прана. Жизненная энергия.

Она кивнула. Потом взяла его за руку, провела пальцами по шрамам на ладони — следам ритуалов аль-Гураба, которые не зажили до конца.

— Я сегодня тоже училась, — сказала она. — Нафиса показала, как лечить ментальные ожоги. Сказала, что у меня есть дар. Что я могу чувствовать чужую боль.

— И чувствуешь?

— Сейчас — твою. — Она подняла глаза. — Ты устал. Не просто телом. Душой. Ты думаешь о том, что будет завтра, послезавтра.

Али не ответил. Она была права.

— Я не хочу больше ждать, — сказала Лейла, и голос её дрогнул. — Не хочу, чтобы завтра кто-то сказал мне, что ты не вернулся со стены. Что я не успела, не сказала, не...

Она не договорила. Али притянул её к себе, и её губы, горячие, солёные от слёз, прижались к его губам. Он чувствовал, как её тело дрожит — не от холода, не от страха, от того, что она сдерживала так долго, что не могла больше.

— Пойдём, — прошептала она, отстраняясь. — Не здесь.

Башня связистов была пуста. Девушки, работавшие там, разошлись по казармам, и только на нижнем этаже дежурил старый маг, который даже не поднял головы, когда они прошли мимо.

Комната Лейлы была маленькой, тесной, но в ней пахло жасмином, и на столе горела масляная лампа, отбрасывая тёплый, неровный свет. Лейла закрыла дверь на засов, повернулась к нему.

— Раздевайся, — сказала она, и в её голосе не было кокетства — только то, что остаётся, когда слова кончаются.

Али снял рубаху. Она провела пальцами по его груди, по животу, по шрамам, которые Аль-Гураб оставил, открывая центры. Каждый шрам она трогала так, словно хотела запомнить, выучить наизусть.

— Больно было? — спросила она.

— Сначала — да. Потом привык.

— Не надо привыкать к боли, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Надо помнить, что она была. Чтобы ценить, когда её нет.

Она сняла платье. Под ним была только тонкая рубашка, и ткань не скрывала того, как её тело отзывается на его близость. Али обнял её, чувствуя, как её руки скользят по его спине, как её дыхание становится чаще, как она прижимается к нему всем телом, словно боится, что он исчезнет, растворится, уйдёт на стену и не вернётся.

— Я хочу тебя, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: страх, надежда, желание, чтобы этот миг длился вечно. — Сейчас. Здесь. Не ждать больше.

Он поцеловал её, и она ответила — жадно, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами. Её пальцы запутались в его волосах, её тело выгнулось навстречу, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному.

Они упали на лежанку, и в тот же миг масляная лампа на столе, словно стесняясь их близости, погасла, окутав комнату спасительной темнотой. В темноте остались только запах жасмина, её дыхание, её руки, её губы. Али целовал её шею, плечи, грудь, и она тихо стонала, выгибаясь под ним, и в каждом её движении было то, что не требует слов.

— Не уходи, — прошептала она, когда он вошёл в неё. — Не уходи никогда.

— Я здесь, — ответил он, чувствуя, как её тело принимает его, как её руки обвивают его спину, как её бёдра прижимаются к нему в такт каждому движению. — Я здесь.

Они лежали в темноте, и её голова покоилась у него на груди. Её пальцы чертили узоры на его коже, и он чувствовал, как она успокаивается, как возвращается к жизни, которая была до всего этого.

— Я никогда не думала, что это будет так, — сказала она тихо.

— Как?

— Хорошо. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Я думала, что буду бояться. Что будет больно. Но с тобой... с тобой не больно. С тобой — как будто я всю жизнь ждала этого момента.

Али поцеловал её в лоб.

— Я тоже ждал. Только не знал.

Она улыбнулась, прижалась к нему, и в темноте он чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она засыпает, убаюканная теплом его тела.

Он лежал, смотрел в потолок, где плясали тени от догорающей лампы, и думал о том, что завтра будет новый день. А послезавтра — новый бой. Но сейчас, в эту ночь, у него есть она. И этого достаточно.

На рассвете отряд выступил за стены. Джавад вёл основную группу, но в его распоряжении были и бойцы из «пятёрки» Али. Варг, Тарик, Хаким и Усама шли вместе с ними — это была первая полноценная вылазка, где Али командовал своими людьми. Джавад, наблюдая за тем, как Али распределяет позиции, лишь молча кивнул, давая понять, что доверяет. Задача была простой — оценить силы врага, увидеть подкрепление, понять, когда начнётся новый штурм.

Они залегли в низине за полфарсаха от стана. Джавад молча развернул на земле кусок старого, выцветшего войлока, покрытый рунами.

— Плащ-невидимка, — шепнул он. — Старая вещь, держит не больше часа, но нас не увидят ни люди, ни духи. Али, твоя очередь. Смотри и запоминай.

Али усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и картинка приблизилась, стала чёткой, почти осязаемой. Рядом с ним Варг замер, принюхиваясь, а Тарик молча перезарядил арбалет, готовый в любой момент прикрыть отход.

Он видел новые шатры — их были сотни, чёрные, серые, бурые, с вымпелами родов. Видел всадников, которые разбивали лагерь, распрягали коней, точили сабли. Видел шаманов — они собирались в круг у большого костра, и их бубны ещё молчали, но уже ждали своего часа.

И он видел волхвов.

Они стояли отдельно, в отдалении от остальных, в чёрных балахонах, расшитых серебряными змеями. Их было двое — новых, тех, кто пришёл с подкреплением. Они чертили на земле круг, и в центре круга горел синий огонь — тот самый, который Али видел прошлой ночью.

— Что это? — спросил Варг, и его голос был тихим, но напряжённым.

— Не знаю, — ответил Али. — Но это не похоже на магию хазар.

Он присмотрелся. В центре синего огня стояла фигура — высокая, худая, в длинном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Руки её, покрытые рунами, были подняты к небу, и синее пламя не жгло — оно замораживало, превращая воздух вокруг в иней, оседающий на траве, на камнях, на лицах волхвов, склонившихся перед ней.

— Это не хазарин, — сказал Амир, который тоже смотрел, прищурившись. — Это кто-то с востока. Из-за степи.

— Чингизиды привезли своего мага, — добавил Джавад. — Шаммас говорил, что такое может случиться. Они сильны. Опасны. И мы не знаем, на что они способны.

Али смотрел на фигуру в синем пламени, и в груди у него холодело. Он чувствовал её силу — не как ману, не как прану, а как что-то древнее, чужое, то, чему не место в этом мире. И он знал: если этот маг вступит в бой, Ак-Сарай не выдержит.

— Нам нужно вернуться, — сказал он. — Шаммас должен знать.

Джавад кивнул и подал знак к отходу. Али, прикрывая тыл вместе с Варгом, последним покинул низину. В степи было тихо, но он чувствовал спиной чужой взгляд.

****

Шаммас слушал, не перебивая. Когда Али закончил, он долго молчал, глядя в карту, разложенную на столе.

— Ты уверен? — спросил он наконец.

— Да, достопочтенный магистр, — ответил Али, низко склонив голову. — Я видел его своими глазами. Он сильнее волхвов, и он не из степи.

Шаммас, чья кожа цвета тлеющих углей, казалось, излучала ещё больше жара, чем обычно. Его золотые глаза сузились, и Али почувствовал, как аура шестого ранга давит на плечи, проверяя его на прочность. Он выдержал, не поднимая взгляда.

— Чингизиды, — сказал верховный маг крепости Фаррух, сидевший в углу. Он был магом земли пятого ранга, и его спокойный, тяжёлый взгляд внушал уважение. — Я слышал о них. Они приходят с востока, и с ними приходят их маги. Те, кто говорит с духами, которых мы не знаем.

— Тогда мы должны ударить первыми, — сказал Джавад. — До того, как они завершат ритуал.

— Не выйдет, — ответил Фаррух, покачивая головой. — Их шаманы подготовятся. Они ждут нас.

В комнате повисла тишина. Старый командир гарнизона, молчавший до этого, кашлянул:

— А может, просто выждать? Стены у нас крепкие. Пусть сунутся — сами головы сложат.

— Они не сунутся, — возразил Амир, и в его голосе слышалась усталая решимость. — Они будут бить магией, пока стены не рухнут. А без маны мы — мишени.

— Так что же ты предлагаешь? — спросил командир, раздражённо барабаня пальцами по столу.

Али смотрел на карту, на синие линии, обозначающие реку, на чёрные — расположение хазар. И вдруг его осенило.

— Они сами выбрали это место, — сказал он, обращаясь к Шаммасу.

— Что? — Шаммас поднял голову.

— Лагерь. Они разбили его здесь, потому что здесь удобно. Вода близко, сухая земля, ровное место для конницы. Но это же место... — он замолчал, вспоминая слова Фарруха в мастерской. Техномант тогда, чиня голема, обронил: «Хорошо, что хазары не знают, что у нас под ногами. Если бы они стали лагерем на старом русле реки... но они умнее». — У нас есть ритуал. Подземный. Фархад говорил о старом русле. Они стоят на нём.

Фаррух медленно кивнул.

— Есть. Мы готовили его на случай, если хазары подойдут слишком близко. Ловушка под их лагерем. Если её активировать, земля раскроется, и мана из источника хлынет наружу.

— Она сожжёт их, — сказал Али.

— Не сожжёт. — Фаррух покачал головой. — Но выжжет магию. Шаманы потеряют связь с духами. Волхвы не смогут колдовать. Их армия станет просто армией.

— Тогда почему мы не использовали это раньше? — спросил Джавад.

— Потому что это одноразовая ловушка. Если мы активируем её сейчас, она не сработает, когда понадобится снова. — Фаррух посмотрел на Шаммаса. — Но если их новый маг сильнее, чем мы думали... может, стоит.

Шаммас молчал. Командир гарнизона хмурился, Амир сжимал рукоять меча, Джавад ждал. Наконец Шаммас поднял голову.

— Готовьте ритуал, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Если их новый маг вступит в бой — мы активируем ловушку. Если нет... подождём.

— А если они не станут ждать? — спросил командир. — Если ударят завтра?

— Тогда нам придётся держаться, — ответил Шаммас. — Как держались до сих пор.

Али вышел из штаба. На стене его ждала Лейла.

— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, что у него перехватило дыхание.

— Вернулся, — ответил он.

Она взяла его за руку, и они пошли к астральной башне связистов, где их никто не ждал, но где они могли побыть вдвоём, украсть у войны ещё одну ночь.

Утром Али стоял на стене и смотрел на степь. Костры хазар горели ровно, без прежней ярости, но он знал — это затишье перед бурей. Через два дня, может, через три, они пойдут на штурм. С новыми силами, с новыми шаманами, с новым магом в синем.

К нему подошёл Амир. Левая рука его была уже не на перевязи — он двигал ею, хотя и с трудом.

— Смотри, — сказал он, показывая на степь. — Они ждут. Ждут, когда мы ослабнем. Когда мана кончится. Когда страх сожрёт нас изнутри.

— Мы не ослабнем, — ответил Али.

— Не ослабнем, — согласился Амир. — Но нам нужен план. Не просто ждать их удара. Самим ударить. Ты говорил, что видел их мага?

— Видел.

— Тогда мы можем его отыскать. Если мы нанесём удар до завершения ритуала, они лишатся своего главного козыря.

— Амир, — сказал Али, — это самоубийство.

— Может быть, — Амир усмехнулся. В его улыбке было что-то пугающее и жестокое. — Но если не сделаем этого, погибнем все.

Они стояли на стене, глядя на степь, и ветер, вечный хозяин этих мест, свистел в камнях, как будто предупреждая: время уходит.

Вечером Али снова был с Лейлой. Они лежали в темноте, и она гладила его грудь, чертила пальцами линии на его коже, и в каждом её прикосновении было что-то от прощания.

— Ты завтра уходишь? — спросила она.

— Да.

— Я знала. — Она помолчала, потом добавила: — Вернись. Обещай мне.

— Обещаю.

Она прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его собственному. И в этот момент, когда за окном выли шакалы, а в степи горели костры врага, он знал: он должен вернуться. Ради неё. Ради всех, кто остался здесь. Ради себя.

Зарра высунул мордочку из сумки, чихнул и снова зарылся в складки. Али погладил лисёнка, и в темноте комнаты, пахнущей жасмином и близостью, он вдруг почувствовал себя почти спокойным.

Завтра будет новый бой. А сегодня — сегодня он жив. И этого достаточно.

Глава 15. Гнев небес

Рассвет над Ак-Сараем был бледным, выцветшим, как старая ткань, которую слишком долго держали на солнце. Небо на востоке наливалось желтизной, но солнце не могло пробиться сквозь дым, который поднимался над степью — там, где вчера горели погребальные костры, сегодня дымились десятки новых. Ветер тянул гарь к крепости, и запах гари смешивался с запахом полыни, конского пота и той особой, сладковатой вонью, которая остаётся после битвы, когда степь уже начала принимать в себя убитых.

Али стоял на северной стене, вглядываясь в горизонт. Его зрение, измененное метаморфизмом, различало детали, недоступные обычному глазу: новые шатры — их были сотни, — всадников, снующих между ними, шаманов, собирающихся в круг у большого костра. В центре стана, там, где вчера горел синий огонь, сегодня пульсировало ровное, холодное свечение. Подкрепление прибыло. И тот, кого он видел в синем пламени, был там.

В сумке за спиной зашевелился Зарра. Лисёнок высунул мордочку, чихнул, учуяв дым, и снова зарылся в складки. Али погладил его, не отрывая взгляда от степи.

— Не спишь? — Лейла подошла неслышно, как всегда. На ней был тёплый платок, накинутый поверх формы связистки, и Али заметил, что она кутается в него, хотя утро было тёплым. Не от холода. От тревоги.

— Не могу, — ответил он, не оборачиваясь. — Слишком много думаю.

Она встала рядом, положила голову ему на плечо. Её пальцы нашли его руку, сжали. Пальцы были холодными, и он накрыл их своей ладонью, пытаясь согреть.

— Ты сегодня идёшь? — спросила она, и в её голосе не было вопроса — только подтверждение того, что она и так знала.

— Идём. Джавад, Амир, Варг, Тарик, Хаким. Я. Малая группа. Ударим до того, как они завершат ритуал.

— Я боюсь, — прошептала она. — Не за себя. За тебя.

Али повернулся, посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела, и в этом взгляде было всё: страх, надежда, любовь, которая не умещается в слова. Он вспомнил их ночь в башне связистов, запах жасмина, её руки на своей груди. И понял, что если не вернётся, то лишится не просто жизни, а чего-то большего.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

— Ты уже обещал.

— И выполню. — Он коснулся её щеки, стёр слезинку, которая всё-таки скатилась. — Ты же знаешь, я упрямый.

Она хотела ответить, но сзади раздались тяжёлые шаги. Амир подошёл, хлопнул Али по плечу, кивнул Лейле. Левая рука его уже не была на перевязи — он двигал ею, хотя и с трудом, но на поясе висел меч, и броня была надета так, словно он собирался не на вылазку, а на прогулку.

— Не мешаю?

— Нет, — Лейла отступила, но не ушла. Встала чуть поодаль, опершись о парапет, и смотрела на них, и в её взгляде была такая мольба, что Али на мгновение захотелось отменить всё, остаться здесь, на стене, и никогда больше не спускаться вниз.

Амир посмотрел на неё, потом на Али, усмехнулся.

— Молодость. — Он полез за пазуху, достал небольшой кожаный мешочек, протянул Али. — Держи.

— Что это?

— Мой амулет. Волчья кость. Носили в моём роду три поколения. — Амир говорил будто невзначай, но Али чувствовал: каждое слово взвешено. — Если я не вернусь… передашь моему сыну в Сарандию. Он учится в гильдии, зовут Язид. Скажешь, что отец его любил.

Али сжал мешочек. Кость была тёплой, гладкой, и от неё исходила слабая, едва уловимая вибрация — прана, въевшаяся в амулет за поколения. Он почувствовал, как его собственные каналы отозвались на эту вибрацию, и понял, что держит в руке не просто память, а частицу силы, которую Амир копил всю жизнь.

— Ты вернёшься, — сказал Али. — Скажешь сам.

— Посмотрим, — Амир усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Старые воины иногда чуют, когда их время пришло. Я сегодня ночью проснулся от того, что сердце колотилось как бешеное. Не от страха. От предчувствия.

Он посмотрел в степь, туда, где за горизонтом дымились костры хазар.

— Но если я паду, знай: я пал не зря. Ты — моё лучшее учение, Али. Не забывай об этом. Ты — воин. Не только маг. Помни, чему я тебя учил. Кут — это не просто сила. Это жизнь, которую ты вкладываешь в каждый удар. Не трать её зря.

Они стояли молча. Лейла смотрела на них, и её лицо было бледным, но она не плакала. Только сжимала край платка так, что побелели костяшки.

Сзади послышался голос Джавада:

— Совет через час. Все командиры. Шаммас сказал, решение будет сегодня.

Совет проходил в башне Фарруха. Маг земли сидел на каменном троне, который сам создал для себя в центре зала. Его тело, покрытое слоем каменной крошки, казалось частью стены, и только глаза — живые, тёмные, глубоко посаженные — выдавали в нём человека. Шаммас парил в воздухе, его ковёр был привязан к балке под потолком, и джинн, скрестив ноги, слушал, выпуская клубы дыма из длинной трубки. Дым был густым, пахло сандалом и серой.

— Ловушка готова, — сказал Фаррух. — Старое русло под их лагерем. Если активировать, мана из источника хлынет наружу и выжжет магию шаманов и волхвов. Их армия станет просто армией.

— Активировать можно только один раз, — напомнил Шаммас. — Если мы используем её сейчас, потом не будет.

— Мы используем её, когда их новый маг войдёт в силу, — сказал Джавад, склонившись над картой, расстеленной на полу. — Ударим по нему до того, как он завершит подготовку. Если успеем — они потеряют главное оружие.

— Если не успеем? — спросил командир гарнизона, пожилой воин с лицом, изрезанным шрамами, который до сих пор не верил в магию так, как верил в сталь.

— Тогда активируем ловушку, — ответил Шаммас. — В любом случае, мы не можем ждать. Через два дня они будут готовы. Я чувствую это. Их новый маг — не шаман, не волхв. Он из тех, кто пришёл с востока, с Чингизидами.

В комнате повисла тишина. Даже Фаррух, привыкший к древним тайнам, нахмурился.

— Шестой ранг? — спросил он.

— Не ниже, — ответил Шаммас. — И он не один. С ним — отборные всадники, сотня лучших. Они ждут, когда мы ослабнем. Когда мана кончится.

— Я пойду, — сказал Али. Голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Малой группой. Ударим по магу до того, как ритуал войдёт в силу. Если успеем — они потеряют главное оружие. Если нет… тогда ловушка.

Шаммас посмотрел на него. В золотых глазах джинна мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Бери своих. Джавад, Амир — с ними. Джавад поведёт основную группу, ты — прикрытие. И возвращайтесь живыми. — Он помолчал, выпустил клуб дыма. — Если не вернётесь — ловушка будет активирована в любом случае. Но лучше, чтобы вы вернулись.

Али кивнул. Он чувствовал спиной взгляд Лейлы, которая стояла в дверях, но не обернулся.

Ночь была тёмной, безлунной. Степь пахла полынью, дымом и чем-то чужим, хазарским — конским потом, старой кровью, древней магией, которая пульсировала под землёй, как второе сердце. Али вёл отряд, используя усиленное зрение. Прана текла к глазам, хрусталики изогнулись, и мир стал резким, почти осязаемым. Он видел шатры, костры, часовых. Он видел ауры — багровые у воинов, синие у шаманов. И в центре стана, там, где горел синий огонь, он видел пятно такой плотности, что глазам было больно. Чёрное, маслянистое, оно пульсировало, и каждый толчок отдавался в его собственных каналах глухой, ноющей болью.

— Слишком тихо, — прошептал Амир, идя рядом. Его меч был наголо, и клинок слабо светился — Амир влил в него прану. — Они ждут нас.

— Знаю, — ответил Али. — Но другого выхода нет.

Они обошли три поста, бесшумно сняв часовых. Варг, в полузвериной форме, работал когтями — быстро, без лишнего шума, оставляя за собой только мокрые пятна на песке. Тарик и Хаким держали арбалеты наготове. Джавад шёл в центре, его броня была покрыта рунами маскировки, которые гасили любые отблески. Али чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, но держал ритм, дыша ровно, как учил Амир: «Враг чувствует страх. Не дай ему почувствовать твой».

Наконец они увидели его.

Круг синего пламени был огромен — не меньше ста шагов в диаметре. Он горел ровно, без копоти, и в его свете всё вокруг казалось мёртвым, выцветшим. В центре, на каменном алтаре, стояла фигура в чёрном балахоне, расшитом серебряными змеями. Лицо скрывал капюшон, но руки, покрытые рунами, были подняты к небу, и эти руны светились изнутри, как угли, тлеющие под пеплом. Синее пламя пульсировало в такт его сердцу, и вокруг алтаря, на коленях, сидели волхвы — их было двое, новых, с подкрепления. Их ауры были слабыми, но ритуал, который они поддерживали, был древним, тяжёлым, и от него веяло холодом, пробирающим до костей.

— Его аура… — прошептал Хаким, и в его голосе слышалось напряжение. — Пятый ранг. Не выше.

— Слишком слабо для того, что я видел, — ответил Али. — Он скрывает свою силу. Это ловушка.

— Тогда ударим сейчас, — сказал Джавад, сжимая копьё. — Пока он не закончил. Если промедлим — будет поздно.

Они двинулись вперёд. Али уже чувствовал неладное — его девять центров пульсировали тревогой, прана в груди кипела, как вода перед закипанием. Но он отогнал это чувство. Слишком поздно отступать.

Они вошли в круг.

Земля под ногами ушла.

Не буквально — но мир вокруг изменился. Синее пламя, которое они приняли за границу ритуала, вспыхнуло ярче, замкнулось, и вокруг них, на земле, загорелись руны. Десятки, сотни рун. Они образовали пентаграмму, в центре которой оказались Али, Амир, Джавад, Варг, Тарик, Хаким. Каждая руна пульсировала синим, и от них тянуло холодом, который пробирал даже сквозь доспехи.

— Назад! — крикнул Джавад, но было поздно. Невидимая стена захлопнулась за их спинами, и воздух стал тяжёлым, как вода.

Из темноты раздался голос. Тихий, спокойный, с лёгкой насмешкой.

— Вы думали, что охотитесь на меня? Нет. Это я ждал вас.

Фигура на алтаре повернулась. Капюшон откинулся, и Али увидел лицо.

Оно было старым и молодым одновременно. Глубокие морщины на лбу и гладкая кожа на скулах. Глаза — два синих провала, в которых не было зрачков. В них отражалось синее пламя, и казалось, что сам огонь смотрит на них. Губы тронула лёгкая, презрительная усмешка.

Маг поднял руку, и его аура раскрылась.

Али упал на колени. Это было не давление — это был вес целого мира, обрушившийся на плечи. Варг зарычал, но тоже согнулся, его когти впились в землю, оставляя глубокие борозды. Тарик упал лицом в землю. Хаким закричал — из его носа хлынула кровь.

Седьмой ранг.

Джавад, стиснув зубы, бросился на мага. Его меч, покрытый рунами, описал дугу, и на мгновение показалось, что удар достигнет цели. Но архимагистр даже не шевельнулся. Он просто посмотрел на Джавада — и фейсал отлетел назад, сломанный, как кукла. Его тело ударилось о невидимую стену, и Али услышал, как хрустнули рёбра. Джавад сполз на землю, и из его рта потекла кровь.

— Джавад! — крикнул Али, пытаясь подняться. Но аура седьмого ранга держала его, как клещами. Он чувствовал, как прана в его теле бурлит, пытается вырваться, но не может. Метаморфизм, который он так тренировал, отказывался работать под этой тяжестью.

— Стой, — голос мага был спокоен.

Амир поднялся. Его лицо было белым, из носа текла кровь, но он стоял. Он вложил всю свою прану в меч, и клинок засветился золотым, ослепительным светом. Али видел, как дрожат его руки, как напряжены мышцы, как он собирает волю в кулак.

— Али! — крикнул он. — Уходи! Сейчас!

Он бросился на архимагистра.

Али видел это как в замедленной съёмке. Меч Амира летел к горлу мага. Золотой свет праны разрывал тьму. На миг показалось, что удар достигнет цели. Он видел лицо Амира — спокойное, сосредоточенное, без страха. И в этом спокойствии было что-то от той древней, степной мудрости, которую он пытался передать Али.

Архимагистр поднял руку. Амир замер в воздухе в полушаге от него, как муха в янтаре. Меч застыл в сантиметре от шеи мага. Руны на клинке вспыхнули и погасли. Прана, вложенная в удар, рассеялась, не найдя цели.

— Храбрый, — сказал архимагистр, и в его голосе не было ненависти. Только спокойная, отстранённая оценка. — Но глупый.

Он сжал кулак.

Амир замер. Его глаза расширились. В них не было страха — только удивление, что всё кончилось так быстро. Его тело обмякло и упало на землю, и голова повернулась под неестественным углом. Кровь потекла изо рта, смешиваясь с песком, и в свете синего пламени она казалась чёрной.

— НЕТ! — Али закричал. Он рванулся, вкладывая в движение всю прану, всю магию, всю свою жизнь. Девять центров вспыхнули одновременно, и на мгновение ему показалось, что он сможет прорвать стену силы. Но аура седьмого ранга держала его, как стальные канаты. Он не мог двинуться. Только смотреть на тело Амира, на его открытые глаза, смотрящие в небо, и на амулет, который он так и не успел передать сыну.

Архимагистр посмотрел на него.

— Девять центров, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — Редкость. Жаль, что ты умрёшь здесь.

Он поднял руку для последнего удара.

Но сзади, из степи, донёсся гул. Тысячи копыт. Крики. Грохот. Земля задрожала, и даже синее пламя на мгновение померкло.

Архимагистр опустил руку. Повернул голову, прислушиваясь.

— Штурм начался, — сказал он, и в его голосе снова появилась насмешка. — Твои друзья умирают на стенах. А ты лежишь здесь, беспомощный.

Он посмотрел на Али, на лежащих Варга, Тарика, Хакима, на Джавада, который пытался подняться, но не мог. На Амира, который уже никогда не поднимется.

— Вы успеете умереть позже. Сначала я закончу ритуал.

Он отвернулся и поднял руки к небу. Синее пламя взмыло вверх, пронзая облака.

Хазары шли на приступ, как лавина. Десять тысяч всадников, сотня шаманов, два волхва. Земля дрожала под копытами, и крик «Ура!» разрывал ночь, смешиваясь с рёвом духов, которых шаманы выпустили вперёд.

На стенах Ак-Сарая их встретили.

Шаммас поднялся в воздух. Его тело начало расти, кожа налилась огнём, и через несколько мгновений джинн-ифрит превратился в гиганта ростом в пять человеческих ростов. Он был как маленькое солнце, спустившееся на землю. Жар от него был таким, что камни на стенах начинали плавиться, а воздух вокруг дрожал маревом. Вокруг него, на летающем ковре, стояли его ученицы, и их ауры вплетались в его, усиливая заклинания.

— Огонь! — его голос разнёсся над степью, и из его рук вырвались огненные шары — каждый размером с дом. Они падали в стан хазар, взрываясь, поднимая фонтаны земли и пепла. Шатры вспыхивали, всадники в панике разбегались, кони вставали на дыбы, сбрасывая седоков.

В центре крепости Фаррух, верховный маг земли, завершил своё превращение. Его тело покрылось каменной бронёй, и он стал големом из камня и земли, ростом почти с Шаммаса. Он поднял с земли глыбы, выломанные из разрушенной стены, и швырнул их в стан врага. Каждая глыба падала с грохотом, разнося шатры, давя всадников, оставляя воронки, в которых плавился песок.

Вокруг них, в кругах магов, стояли десятки учеников. Они передавали свою ману, питая двух титанов. Захир был в одном из кругов, его огонь сливался с пламенем Шаммаса, делая его ещё ярче. Лицо ифрита было напряжено до предела, по щекам стекал пот, мгновенно испаряясь, но он держался, и его сила вплеталась в общую сеть. Ахмед, стоя у алхимических котлов, варил зелья, которые санитары тут же несли раненым. Его руки дрожали, но он работал без остановки, смешивая ингредиенты, проверяя концентрацию, надеясь, что его зелья спасут хоть кого-то. Юсуф в штабе кричал в магический кристалл, передавая приказы, и голос его срывался, но он не замолкал.

Но хазары не отступали. Шаманы поставили защитные купола, отражающие огненные шары. Волхвы призвали новых духов — огромных, страшных, с крыльями из тьмы и когтями, рвущими камень. Битва шла на равных.

Лейла стояла на южной башне, рядом с другими связистками, и пыталась удержать ментальную связь с теми, кто был на стенах. Она чувствовала их страх, их боль, их отчаяние. Она чувствовала, как падают защитники, как гаснут ауры одна за другой. И сквозь весь этот хаос она искала одну — ту, что была ярче других, ту, что пульсировала девятью огнями.

Она нашла её. Али был жив. Но он был в ловушке, там, в стане врага, и его аура билась о невидимую стену, не находя выхода.

— Держись, — прошептала она, вкладывая в этот шёпот всю свою волю. — Держись, Али. Я здесь.

Но он не слышал.

А потом небо над крепостью раскололось.

Архимагистр закончил.

Синее пламя взмыло в небо, пронзив облака. Руны на земле вспыхнули, и земля под ногами Али задрожала. Он смотрел, как маг поднимает руки, и чувствовал, как сила накапливается, сжимается, готовится вырваться. Вся степь замерла в ожидании.

— Смотри, — сказал архимагистр, глядя на Али. Его синие глаза горели ровным, холодным светом. — Смотри, как падает твоя крепость.

Он опустил руки.

Молнии — не одна, сотни, тысячи — ударили в восточную стену. Небо разорвалось на части, и синий свет затмил всё вокруг. Камень не выдержал. Стена, простоявшая триста лет, рухнула, открывая пролом шириной в полстадии. Ворота превратились в щебень, башни сложились, как карточные домики. Крики умирающих смешались с грохотом, и на мгновение даже битва замерла, поражённая мощью удара.

Фаррух, услышав грохот, обернулся. Он увидел пролом, и в его каменном лице мелькнуло что-то человеческое — ужас.

— Нет! — его голос прозвучал глухо, из-под земли.

Он бросился к пролому, поднимая из-под земли каменные глыбы, пытаясь заделать дыру. Но остаточные эманации ритуала мешали. Руны не держались, земля осыпалась, камень крошился в руках. Он работал быстро, но не успевал. Хазары уже лезли в пролом, и первые всадники врывались в город, их крики сливались с ржанием коней и звоном сабель.

На стенах защитники дрогнули. Кто-то побежал, кто-то упал на колени, кто-то продолжал сражаться, но исход был ясен.

Али, придавленный аурой, видел всё это. Он видел, как падают стены. Видел, как гибнут защитники. Видел, как Амир лежит в пыли, и его глаза открыты, смотрят в небо, и в них нет жизни. Видел, как Варг рядом тяжело дышит, пытаясь подняться. Тарик и Хаким лежали без сознания. Джавад, сжимая меч, смотрел на архимагистра, и в его глазах была ненависть, смешанная с отчаянием.

Надежда умирала.

Гул из-за гор был сначала едва слышен. Потом он нарастал, заполнял степь, и земля начала дрожать в такт тысячам копыт.

Али поднял голову.

Из-за гор, с юга, вылетел чёрный ковёр. На нём стояла фигура в чёрном — аль-Гураб. Его мантия развевалась на ветру, и чёрные глаза без зрачков смотрели на разрушенную крепость, на падающих защитников, на синее пламя, вздымающееся к небу. За ним шли сотни магов на химерах, отряд фейсалов в тяжёлой броне, тысячи пехотинцев. Подкрепление султана прибыло.

Архимагистр Чингизидов поднял голову, и в его синих глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ворон, — сказал он, и его голос изменился. В нём слышалось уважение. — Я думал, ты не придёшь.

Аль-Гураб спустился на разрушенную стену. Его лицо было спокойно, но аура седьмого ранга, которую он до этого скрывал, раскрылась полностью. Даже архимагистр Чингизидов сделал шаг назад. Воздух вокруг аль-Гураба сгустился, заискрился, и на мгновение показалось, что сама тьма обрела форму.

— Ты, — голос аль-Гураба был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Вставай. Не позорь моё имя.

Али почувствовал, как давление исчезло. Аура чингизида отступила — аль-Гураб взял её на себя. Он поднялся, шатаясь, чувствуя, как кровь стучит в висках. Варг рядом зарычал, поднимаясь на четвереньки. Джавад опёрся на меч, пытаясь встать. Тарик и Хаким шевелились, приходя в сознание.

— Живы? — спросил аль-Гураб, не глядя на них.

— Амир… мёртв, — выдавил Али.

Аль-Гураб посмотрел на тело Амира. Его лицо не дрогнуло, но в чёрных глазах мелькнула тень. Он медленно перевёл взгляд на архимагистра Чингизидов.

— Жаль. Он был хорошим воином.

Он повернулся к чингизиду.

— Ты заплатишь за это.

Аль-Гураб взмахнул рукой. Али, Варг, Тарик, Хаким и Джавад оказались на стене крепости — архимагистр переместил их пространственной магией. На мгновение мир сжался, развернулся, и они упали на каменные плиты, тяжело дыша, чувствуя, как земля под ногами дрожит от ударов.

— Теперь — прочь, — голос аль-Гураба донёсся до них, как сквозь вату.

Аль-Гураб взлетел в воздух. Его тело начало светиться — не пламенем, как у Шаммаса, а чистым, белым светом, от которого больно было смотреть. Пространство вокруг него сжалось, искривилось, и он стал центром мира, точкой, вокруг которой вращалось всё. Даже хазары, даже их кони замерли, поражённые этой силой.

Чингизид тоже поднялся. Над ним развернулись крылья из синего пламени и молний, и воздух загудел от напряжения. Синий свет встретился с белым, и на мгновение степь осветилась так, что ночь стала днём.

Они смотрели друг на друга, два архимагистра седьмого ранга, и даже природа замерла в ожидании. Ветер стих. Костры погасли. Только их ауры пульсировали, сталкиваясь, переплетаясь, и в этом столкновении чувствовалась древняя, всепоглощающая сила.

— Зачем ты здесь? — спросил Аль-Гураб. — Степь твоя. Зачем тебе наши земли?

— Великий Хан смотрит на закат, — ответил чингизид, и в его голосе не было угрозы — только спокойная, отстранённая констатация факта. — Ему нужны маги. Ему нужны источники. Ему нужна власть над миром. Я здесь, чтобы оценить вашу силу. И я вижу: вы достойные противники.

— Ты не получишь наши земли.

— Получу. Не сейчас, так через год, через десять лет. Но вы падёте. Все вы.

— Довольно слов.

Аль-Гураб атаковал первым. Он поднял руку, и земля под ногами чингизида раскрылась. Из неё вырвались каменные шипы, обвитые корнями, которые тут же расцвели огненными цветами — флористика в сочетании с магией земли и огня. Это было заклинание, которое требовало не просто силы, а понимания жизни, умения сплетать стихии в единый узор.

Чингизид усмехнулся. Он взлетел выше, и пространство вокруг него искривилось. Шипы не могли достать его — они ломались о невидимую стену, а огненные цветы гасли, не долетая. Вокруг него закрутился синий вихрь, гасящий всякое движение.

— Пространство. Твой дар, — сказал Аль-Гураб. — Но ты забываешь о главном.

Он хлопнул в ладоши. Воздух сгустился, превратился в воду, вода — в лёд, и тысячи ледяных копий устремились к чингизиду со всех сторон. Каждое копьё было покрыто рунами, и эти руны светились белым, рассекая тьму.

Чингизид поднял руки, и вокруг него закрутился ураган. Ледяные копья врезались в стену ветра и разлетались осколками. Но несколько всё же достигли цели — они впились в крылья чингизида, и синее пламя вокруг него померкло. Голубая кровь брызнула из ран, засветилась в темноте.

— Хорошо, — сказал чингизид, и в его голосе зазвучало что-то похожее на уважение. — Ты не потерял форму, Ворон.

— А ты стал слабее, чем я помнил.

— Ты помнишь меня? — чингизид усмехнулся. — Мы встречались?

— Три века назад, в Багдаде. Ты был моложе. И глупее.

Чингизид рассмеялся. Это был сухой, каркающий смех, от которого по спине бежали мурашки. Даже на стенах крепости воины невольно пригибались, чувствуя, как эта древняя сила давит на плечи.

— Три века. Как быстро летит время.

Он атаковал. Молнии — не одна, а десятки, сотни — ударили в Аль-Гураба. Синий свет затмил всё вокруг, и на мгновение показалось, что архимагистр исчез в этом потоке. Но Аль-Гураб не уклонялся. Он поднял руку, и перед ним выросла стена из чистого света. Молнии врезались в неё и рассеивались, не причинив вреда.

— Свет, — сказал чингизид. — Твоя любимая стихия. Ты не изменился, Ворон.

— А ты всё так же полагаешься на грубую силу.

Аль-Гураб поднял обе руки. Небо над степью изменило цвет. Вместо туч появилось сияние — яркое, ослепительное, как солнце в зените. Он призывал солнечный луч — заклинание седьмого ранга, способное испепелить целую армию. Воздух вокруг загудел, нагреваясь, и даже на стенах Ак-Сарая воины почувствовали этот жар.

Чингизид не остался в долгу. Он раскрыл крылья, и над ним развернулась чёрная туча, из которой били молнии. Ветер завыл, рвя землю, поднимая в воздух камни и песок. Он призывал шторм конца — заклинание, которое в древности уничтожало города.

Они ударили одновременно.

Свет и тьма столкнулись. Земля содрогнулась. Стены Ак-Сарая затрещали. Воины с обеих сторон упали на колени, прижатые чудовищной аурой двух архимагистров. Али, стоящий на стене, чувствовал, как прана в его теле бурлит, не в силах найти выход. Лейла рядом вцепилась в его руку, и её лицо было белым. Варг, зарычав, упал на четвереньки, его звериная сущность не выдерживала этого давления.

Несколько секунд — и оба архимагистра отброшены назад.

Чингизид упал на одно колено. Его крылья были изодраны, синее пламя почти погасло. Из плеча сочилась светящаяся голубая кровь. Он дышал тяжело, но в его глазах всё ещё горел тот холодный, спокойный огонь.

Аль-Гураб тоже был ранен. Его чёрная мантия была прожжена, из плеча текла такая же светящаяся кровь — но серебряная, не голубая. Он стоял прямо, но Али видел, как дрожат его руки.

— Ты силён, Ворон, — сказал чингизид, поднимаясь. — Сильнее, чем я думал.

— А ты — опасен, — ответил Аль-Гураб. — Если вернёшься, я убью тебя.

— Вернусь. Не один.

Чингизид свистнул. Из степи вылетели его всадники — сотня отборных воинов на быстрых конях. Они подхватили его, а также верхушку хазарских родов — старейшин Кара-Буги, Ак-Тугана, Курултая. Волхво, оставшиеся шаманов, тысяцких. Они уходили в степь, растворяясь в темноте, и только синее зарево над их головами ещё некоторое время напоминало о том, что здесь был враг.

Аль-Гураб смотрел им вслед. Он мог бы ударить в спину. Мог бы уничтожить их всех одним заклинанием. Но он не сделал этого. Битва насмерть с архимагистром это риск, на который он не был готов. И он знал: чингизид тоже не готов. Сегодня они разошлись.

На стенах крепости воцарилась тишина. Только ветер свистел в камнях, да где-то внизу стонали раненые. Али опустился на колени, чувствуя, как дрожат ноги. Лейла обняла его, прижалась, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному.

Рассвет был бледным, выцветшим. Степь дымилась, воронки от взрывов, обломки шатров, тела. Лагерь хазар был уничтожен — не полностью, но настолько, что они не вернутся сюда до весны. Чёрные пятна на земле, обугленные остатки шатров, брошенное оружие — всё это напоминало о том, что здесь была армия.

Али стоял на коленях у тела Амира. Санитары уже прикрыли его лицо, но Али видел его таким, каким он был вчера: живым, сильным, усмехающимся. Он смотрел на него и вспоминал их первые тренировки, когда он учил его держать меч, когда показывал, как вкладывать прану в удар, когда говорил: «Ты воин, Али. Не только маг». Вспоминал его смех, его усмешку, его предчувствие смерти, которое он так и не смог обмануть.

Он взял амулет — волчью кость, — который Амир отдал ему перед вылазкой. Кость была тёплой, гладкой, и в ней ещё чувствовалась прана, которую Амир вливал в неё годами. Али сжал её в кулаке и почувствовал, как его собственные каналы отозвались на эту силу. Это было как прощание.

Лейла подошла, села рядом. Она ничего не сказала. Только обняла его, прижалась, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному. Её пальцы гладили его спину, и в этом прикосновении было всё, что она не могла сказать словами.

Джавад, раненый, с перевязанной грудью, подошёл, опираясь на меч. Он смотрел на Амира, и в его глазах была усталость, смешанная с горечью. Его доспехи были изломаны, лицо в копоти, но он стоял прямо, не позволяя себе слабости.

— Он знал, на что шёл, — сказал Джавад. — Он спас нас. Своей жизнью.

— Я знаю, — ответил Али. — Я должен был…

— Ты ничего не мог сделать. Против седьмого ранга никто не мог. — Джавад положил руку на плечо Али, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Он пал как воин. Как и хотел.

Варг подошёл, опустился на корточки рядом с телом Амира. Его глаза, ещё не окончательно принявшие человеческий облик, светились жёлтым. Он молчал долго, потом протянул руку и коснулся плеча Амира.

— Хороший был человек, — сказал он хрипло. — Для человека.

Тарик и Хаким, оба раненые, но живые, стояли чуть поодаль, и их лица были серыми от усталости. Они не знали, что сказать. Они просто стояли, и этого было достаточно.

Аль-Гураб спустился на стену. Его лицо было спокойно, но аура, ещё недавно давившая на всех, теперь была едва ощутима. Он подошёл к Али, остановился.

— Али, — позвал он.

Али поднялся. Архимагистр смотрел на него, и в его чёрных глазах не было ни жалости, ни осуждения — только спокойная, выверенная оценка.

— Ты жив. Твой отряд жив. Амир погиб, но он погиб как воин. Не кори себя. Война не спрашивает, кто готов, а кто нет.

Он положил руку на плечо Али. Впервые за всё время.

— Ты показал себя. Ты выжил там, где другие пали. Это дорогого стоит.

— Кто он? — спросил Али. — Этот маг?

— Его зовут Субудай. Он — правая рука Чингисхана. Один из сильнейших магов степи. Он пришёл не за Ак-Сараем. Он пришёл оценить наши силы.

— И что он увидел?

— Что мы сильны. Но не сильнее, чем он думал. — Аль-Гураб повернулся к степи, туда, где на горизонте ещё дымились костры. — Он вернётся. Через год, через два. И тогда… тогда мы должны быть готовы.

Он достал из-за пазухи свиток, протянул Али.

— Твоё новое назначение. Именем гильдии, я повышаю тебя до третьего ранга. Ты это заслужил.

Али взял свиток. Руки дрожали.

— Когда вернёшься в Сарандию — я жду тебя. У нас будет разговор.

Он развернулся и пошёл к своему ковру. Уже в воздухе обернулся.

— И передай амулет сыну Амира. Он ждёт его.

Похороны павших были в полдень.

Костры горели на восточной стене, там, где вчера был пролом. Тела укладывали на дрова, читали молитвы, прощались. Амир лежал на самом высоком костре, и его лицо, уже омытое санитарами, было спокойным. Руки сложены на груди, поверх доспехов — его меч, тот самый, которым он учил Али рубить. Рядом с ним положили его щит, пробитый в последнем бою.

Али стоял перед костром. Лейла была рядом, её рука в его руке. Варг, замотанный в бинты, стоял чуть поодаль. Джавад, опираясь на костыль, смотрел на огонь. Тарик и Хаким, оба раненые, но живые, стояли рядом с Усамой. Юсуф и Ахмед, пришедшие из госпиталя, стояли в толпе, и их лица были бледны.

Али заговорил. Голос его был тих, но в тишине каждый звук был слышен.

— Амир учил меня, что сила — не в магии. Сила — в воле. Он говорил, что воин не тот, кто умеет убивать, а тот, кто знает, за что умирает. Он отдал свою жизнь, чтобы я жил. Чтобы мы жили.

Он помолчал, глядя на огонь. Пламя лизало дрова, поднималось выше, и в его отблесках лицо Амира казалось живым.

— Он учил меня куту. Жизненной силе. Говорил, что она есть в каждом, но мало кто умеет её использовать. Он вложил в меня свою силу. Свою жизнь. И я не забуду. Клянусь.

Он поднял амулет — волчью кость, — и на мгновение его ладонь засветилась слабым золотистым светом. Прана, вложенная Амиром, отозвалась, и в тишине разнёсся едва слышный вой — такой, какой бывает только в степи, когда волки зовут своих.

— Я передам это твоему сыну, — сказал Али. — Я скажу ему, что его отец был воином. Что он пал, защищая тех, кто не мог защитить себя. И что его имя будут помнить.

Лейла сжала его руку. Варг опустил голову. Джавад кивнул.

Когда костры догорели, и пепел развеялся над степью, Али, Лейла и их друзья поднялись на стену.

Степь была пуста. Костры хазар погасли, шатры сгорели, и только чёрные пятна на земле напоминали о том, что здесь была армия. Ак-Сарай выстоял. Стены, ещё вчера разрушенные, уже начинали восстанавливаться — Фаррух, несмотря на ранение, работал не покладая рук. На башнях зажигались новые маяки.

Лейла положила голову ему на плечо.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — домой, — ответил Али. — В Сарандию.

Он смотрел на юг, туда, где за горизонтом лежал город, где его ждали новые испытания. Вспомнил слова Субудая: «Он вернётся». Вспомнил слова аль-Гураба: «Мы должны быть готовы».

Я буду готов, — мысленно поклялся Али. — Я стану сильнее. Ради Амира. Ради всех, кого мы потеряли. Ради тех, кто ещё жив.

Он посмотрел на своих друзей. Варг, опираясь на перила, смотрел в степь, и в его глазах, ещё жёлтых, горел тот же огонь. Тарик и Хаким переговаривались вполголоса, их лица были серьёзны. Джавад стоял чуть поодаль, опираясь на костыль, и его взгляд был устремлён вдаль, туда, где лежали его земли, его дом. Юсуф и Ахмед, обнявшись, смотрели на запад, где садилось солнце. Захир, пришедший из госпиталя с перевязанной рукой, стоял рядом, и от него всё ещё исходило тепло, которое согревало даже здесь, на холодном ветру.

В сумке за спиной зашевелился Зарра. Лисёнок высунул мордочку, чихнул, учуяв дым, и снова зарылся в складки. Али улыбнулся. Впервые за много дней.

Он взял Лейлу за руку.

— Пошли.

Они спустились со стены, туда, где ждали кони. Впереди была дорога домой. И новые битвы.

Но сегодня, в этот вечер, они были живы. И этого было достаточно.

Глава 16. Доля победителя

Степь ещё дымилась. Не так, как в первые часы после битвы, когда чёрный, маслянистый дым поднимался от погребальных костров и догорающих шатров, закрывая небо. Теперь дым был серым, жидким — ветер, вечный хозяин этих мест, разгонял его клочья над равниной, обнажая выжженную землю, воронки от магических ударов и тела, которые санитары всё ещё собирали в огромные, страшные штабеля.

Али стоял на пригорке у восточных ворот Ак-Сарая и смотрел, как первые мародёры хлынули в брошенный лагерь хазар. Их были сотни — фейсалы, пехотинцы, даже некоторые маги, сбросившие мантии, — и они растекались по чёрным шатрам, словно муравьи по падали. Где-то внизу уже слышался звон монет, ржание захваченных коней, крики — не боевые, а те, что рождаются при дележе добычи, злые, жадные, полные той первобытной радости, которая приходит только после победы.

Али смотрел на это и думал об Амире. О том, как тот учил его, что война — это не только смерть и подвиги, но и грязь, и торговля, и люди, которые становятся хуже зверей, когда пахнет добычей. «Победитель имеет право на трофей, — говорил Амир. — Но если ты начнёшь убивать ради золота, ты перестанешь быть воином. Запомни это».

— Пошли, командир, — Варг, уже в человеческом облике, но с горящими жёлтыми глазами и шерстью, всё ещё топорщившейся на загривке, толкнул его плечом. Оборотень был весь в бинтах — левая рука на перевязи, на щеке заплата, — но держался бодро. Война его не сломала, только закалила. — Негоже нам, пятёрке Джавада, в стороне стоять. Начальство сказало: кто не успел — тот опоздал.

— Идём, — Али отлепился от седла.

Тело всё ещё ныло после той ночи, когда аура седьмого ранга расплющила его о землю, и девять центров, только-только восстановившиеся, пульсировали глухой, ноющей болью. Прана восстанавливалась медленно, но он чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонь. Не жадность — инстинкт. Выживший в мясорубке имеет право на кусок. Амир учил его и этому: сила не терпит пустоты. Если ты не возьмёшь своё, возьмут другие, и ты останешься ни с чем.

Лагерь, который ещё вчера был средоточием силы, сейчас напоминал вспоротый муравейник. Шатры, сорванные с колышков, валялись на земле, смятые, будто гигантская рука прошлась по ним; костры, оставленные без присмотра, догорали, чадя жиром; в воздухе пахло гарью, конским потом и той особой, сладковатой вонью, которая остаётся после бегства, когда паника смешивается со страхом и смертью.

Отряд Али — Варг, Тарик, Хаким, Усама и он сам — углубился в ряды шатров, где, по слухам, стояли шаманы Кара-Буги. Джавад, раненый в последней схватке — стрела пробила его наплечник и застряла в плече, — остался в крепости, но передал через Тарика короткий, жёсткий приказ: «Забирайте всё, что найдёте. Доля командира — десятая часть. Али, как глава пятёрки, получает свою долю отдельно».

Первый же шатёр оказался жилищем младшего шамана. Внутри, поверх войлочных ковров, расшитых золотыми нитями, валялись бубны, расшитые позвонками, мешочки с травами, амулеты из волчьих клыков. Всё было брошено в панике — видно, хозяин бежал, даже не пытаясь собрать самое ценное. Хаким, присев на корточки, присвистнул:

— Серебряные пластины с рунами. Четыре штуки. Каждая стоит не меньше золотого. Шаманы Кара-Буги такими порчу отводили. В Сарандии за одну такой купец отдаст пять золотых, не торгуясь.

— Забирай, — кивнул Али. — Общее.

Варг тем временем уже выволакивал из-под груды тряпья железный сундук, обитый медными полосами. Сбил замок ударом когтистой ладони — внутри звонко брякнуло серебро. На дне, в специальных гнёздах, лежали кристаллы — тускло мерцающие даже в дневном свете.

— Десять малых накопителей, — сказал он, пересчитывая. — Полные. Хазары не успели их использовать. На такое даже в гильдии очередь.

— Пять нам, пять в общий котёл, — распорядился Али, чувствуя, как накопители у пояса начинают резонировать с добычей. Его собственный, опустевший после битвы, словно потянулся к ним, жадно впитывая близость силы.

Следующий шатёр был богаче. Внутри — шёлковые подушки, расшитые золотыми нитями, столик из резного дерева, на котором стояли золотые чаши, ещё полные кумыса. В углу, на низком ложе, заваленном мехами, сидела женщина.

Она прижалась спиной к стенке шатра и смотрела на вошедших горящими, ненавидящими глазами. Молодая — лет двадцать, не больше. Смуглая, с длинными чёрными волосами, которые рассыпались по обнажённым плечам. Одежда её была разодрана — видимо, при бегстве зацепилась за что-то, и теперь левая грудь, полная, с тёмным соском, виднелась в прорехе шёлковой рубахи. На бедре, там, где ткань разорвалась до самого паха, угадывалась гладкая кожа и тугая мышца. На шее — амулет из волчьего клыка, на запястьях — серебряные браслеты с рунами, на пальцах — кольца с бирюзой.

В руке она сжимала кинжал. Лезвие дрожало, но рука не опускалась.

— Шаманка, — тихо сказал Тарик, поднимая копьё. — Не подходи. Они проклятия мечут даже мёртвые. Я слышал, как в прошлую кампанию одна такая троих фейсалов сгубила — кровью из горла брызнула, и они замертво упали.

— Не мечет, — Али, усилил зрение. Аура женщины была тусклой, почти невидимой, сожжённой до последней нити. — Она пуста. Как выжатый лимон. Ритуалы выжгли её до дна. Она не сможет даже свечу зажечь, не то что проклятие наслать.

Девушка, поняв, что её видят насквозь, бросила кинжал. Лезвие глухо звякнуло о медную чашу, расплескав кумыс по ковру. Она заговорила — гортанно, быстро, и даже без переводчика было ясно: проклинает, молит, торгуется.

— Что говорит? — спросил Варг, оскалившись.

— Просит не убивать, — перевёл Хаким, знавший степное наречие. — Говорит, что она дочь старейшины Кара-Буги, что её выкупят. Что она полезна — лечит, заговаривает раны, знает травы. Что её отец даст за неё десять золотых, если мы напишем ему.

— Шаманка без магии — просто баба, — хмыкнул Усама, но в его глазах мелькнуло что-то, от чего Али напрягся.

Он посмотрел на женщину. В ней чувствовалась порода — тонкие черты лица, гордая посадка головы, даже сейчас, в грязи и лохмотьях. Такие не гнутся, их ломают. Но в её взгляде, помимо ненависти, была ещё и тоска — тоска по дому, по степи, по тому, что она потеряла навсегда. Али вспомнил, как сам сидел в клетке, глядя на чужую землю, и внутри шевельнулось что-то, похожее на понимание. Он подавил его. На войне жалость убивает. Он уже потерял Амира, который учил его этому.

— Варг, свяжи ей руки. Тарик, забери амулеты и кольца. Она пойдёт в общую добычу.

— В общую? — переспросил Варг, но вязать начал, ловко накидывая кожаный ремень на запястья женщины. Та не сопротивлялась — только смотрела на Али, и в её взгляде была ненависть, смешанная с чем-то ещё, что он не хотел разгадывать. Может быть, надеждой.

— Пленница — тоже товар, — сказал Али, хотя внутри всё ещё билась та, другая мысль, которую он загнал глубоко. «Я был на её месте».

К концу дня отряд насобирал добра на десяток золотых: серебряные руны, магические кристаллы, три сундучка с монетами, десяток хороших клинков, артефактный лук, который забрал Усама, и четырёх пленниц. Две из них оказались воительницами — жилистые, с мозолистыми руками и жёсткими лицами, они не проронили ни слова, только смотрели в одну точку, привыкшие к тому, что жизнь — это боль. Третья была молоденькой, лет пятнадцати, с перепуганными глазами, — дочь какого-то сотника, которую отец не успел вывезти. Четвёртая — та самая шаманка, которую Али приказал взять живой.

Джавад, когда они вернулись в крепость, сидел на лежанке с перевязанной грудью. Его лицо было бледным, но глаза горели. Рядом стояла глиняная миска с каким-то отваром — Исмаил велел пить каждые два часа, чтобы проклятие не пошло дальше.

— Показывай, что взяли.

Али выложил добычу на расстеленный войлок. Джавад долго перебирал кристаллы, проверяя их на свет, пробовал на зуб монеты, осмотрел каждую рунную пластину, потом кивнул:

— По справедливости: десятая часть в общую казну отряда. Остальное — ваше. Ты, как глава пятёрки, получаешь долю командира — пятую часть от общей добычи твоего отряда. И отдельно — как маг третьего ранга имеешь право на личную долю из казны гарнизона. Иди к Адилю-ага, он распределяет.

Адиль-ага, старый учётчик, сидел у штаба, окружённый тюками и сундуками. Перед ним стояла длинная очередь — воины, маги, фейсалы. Все хотели получить своё, и каждый считал, что ему должны больше всех. Адиль работал быстро, пальцы щёлкали на счётах, голос звучал ровно, без эмоций.

— Али ибн-Ибрагим, — он сверился со списком, написанным витиеватым почерком на дорогой бумаге. — Отряд Джавада, пятёрка… убийство волхва, пленение шаманки… — Он щёлкнул на счётах. — Тебе причитается… пять золотых из общей казны гарнизона за личные заслуги. Плюс твоя доля от отряда… ещё три. Итого восемь золотых.

Он отсчитал монеты — тяжёлые, с изображением султана, с арабской вязью по краю. В свете масляной лампы золото тускло блестело, переливаясь тёплым, живым светом. Али сжал их в кулаке. Никогда в жизни у него не было столько денег. В прошлой жизни, в Москве, восемь золотых — это было бы целое состояние. Здесь — тоже.

— И ещё, — Адиль понизил голос, оглянувшись по сторонам, — за шаманку тебе отдельно заплатят в гильдии. Такие вещицы — они любят изучать. Говорят, у неё кровь древнего рода Кара-Буги, а в их роду секреты передавались от матери к дочери тысячу лет. Может, ещё золотых пять дадут.

Али кивнул и отошёл, чувствуя на себе завистливые взгляды. Среди очередников был Хасан — тот самый, с которым он дрался на дуэли. Хасан смотрел на него с ненавистью, но ничего не сказал. Его время прошло. Али знал, что это не конец, но сейчас, в этой крепости, где каждый день мог стать последним, Хасан был не опасен.

К вечеру, когда солнце село и в крепости зажглись магические огни, Али пошёл посмотреть, как разместили пленниц.

Их держали в подвале восточной башни — там, где раньше были склады с зерном. Теперь это был временный невольничий рынок. Несколько купцов, пришедших с подкреплением, уже крутились тут, оценивая товар. Толстый купец в богатом халате, с маслеными глазками и длинной, заплетённой в косицу бородой, торговался с Адилем за двух воительниц. Другой, помоложе, с цепким взглядом и золотым перстнем на пальце, разглядывал молоденькую девушку, заставляя её поворачиваться, как лошадь на базаре.

Шаманка сидела в углу, прикованная цепью к кольцу в стене. Её руки были связаны за спиной, но она держалась прямо, не опуская головы. Свет масляной лампы падал на её лицо, высвечивая высокие скулы, полные губы, тёмные, чуть раскосые глаза. Рубаха, разорванная при захвате, сползла с плеча, и Али невольно задержал взгляд на крутом изгибе груди, прикрытой лишь тонкой тканью. Кожа у неё была смуглая, гладкая, с едва заметным блеском.

Она заметила его взгляд и усмехнулась — горько, с вызовом, обнажая ровные белые зубы.

— Любуешься, победитель? — голос её был хриплым, с гортанным акцентом, но в нём слышалось что-то, от чего кровь прилила к щекам. — Или пришёл взять своё?

— Я пришёл посмотреть, жива ли ты, — ответил Али, стараясь говорить спокойно. — Ты ценная добыча. Мёртвая ты стоишь меньше.

— Живая я стою дорого, — она чуть подалась вперёд, и рубаха соскользнула ещё ниже, открыв почти всю грудь. Али заметил, как напрягся стоящий рядом купец — толстый, с маслеными глазками, — как его рука потянулась к поясу, проверяя, на месте ли кошель. — Мой отец заплатит. Или ты хочешь получить плату иначе? Здесь, в этой крепости, многие хотели бы получить плату от меня.

Она усмехнулась, и в её усмешке была такая горечь, такое презрение к нему, к купцу, к этой крепости, к этой войне, что Али вдруг почувствовал себя неуютно. Он вспомнил, как сам, в клетке, смотрел на своих хозяев. С такой же ненавистью. С такой же тоской.

— Она пойдёт в гильдию. Там решат.

Он отвернулся и вышел из подвала, стараясь не смотреть на других пленниц. За спиной раздался тихий, гортанный смех, который прервался грубым окриком охранника.

Выйдя из подвала, он наткнулся на Тарика. Молодой фейсал переминался с ноги на ногу, явно поджидая его. На его лице, изрезанном шрамом, было выражение неловкости.

— Командир… насчёт тех двух воительниц… — начал он и запнулся.

— Что с ними?

— Их хочет купить Амир-ага. Вернее, его семья. Говорят, им нужны служанки в дом. Язид прислал человека, спрашивает, можно ли без торга, по-соседски.

Али удивился. Амир был мёртв, но его род в Сарандии, видимо, уже распоряжался имуществом. Сын Амира, Язид, о котором старый воин говорил перед смертью, уже взял на себя заботу о хозяйстве. Али представил себе мальчишку, который только что потерял отца и теперь пытается вести дела, и внутри шевельнулась жалость.

— Передай, что я не против. Но пусть заплатят по справедливости. Две воительницы, умелые, здоровые — это не меньше трёх золотых. Амир отдал жизнь за крепость, но торг есть торг.

Тарик кивнул и ушёл, а Али остался стоять, глядя на звёзды. Они были огромными, яркими, совсем не такими, как в Москве. Здесь, над степью, звёзды казались ближе, словно можно было дотянуться рукой. В голове вертелись цифры: восемь золотых плюс, возможно, ещё пять за шаманку. Тринадцать золотых. В Сарандии на эти деньги можно было купить небольшой дом в бедном квартале или снять комнату в доходном доме на год с возможностью выкупа. Или купить хорошего коня, доспехи, книги.

Он подумал о Лейле. О том, что возвращается к ней не просто учеником, а воином, командиром, магом третьего ранга. И, может быть, ему стоит перестать жить в казарме. Начать новую жизнь. Ту, которую он заслужил.

На рассвете третьего дня после битвы караван двинулся на юг.

Али сидел в седле, чувствуя, как под ним ровно дышит конь — тот самый рыжий буцефал, который пережил и вылазки, и штурм, и бегство от архимагистра, когда аура седьмого ранга едва не раздавила их всех. Конь шёл ровно, его уши были насторожены, но он чувствовал, что опасность позади. В сумке за спиной посапывал Зарра, время от времени высовывая мордочку и чихая на дорожную пыль.

Лейла ехала рядом, на своей химеризированной кобыле, и её рука иногда касалась его руки — случайно или нарочно, он не разбирал. На ней была лёгкая кольчуга, поверх которой накинут дорожный плащ, и в утреннем свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Она улыбнулась, заметив его взгляд, и в улыбке этой было что-то новое, счастливое, несмотря на усталость.

— Ты думаешь о нём? — спросила она тихо, когда они отъехали от крепости на достаточное расстояние.

— О ком?

— Об Амире.

Али помолчал. Ветер нёс запах полыни и гари, смешиваясь с ароматом её духов — жасмином и мятой, которые он запомнил навсегда.

— Он учил меня — сказал он наконец. — Говорил, что сила — не в магии, а в воле. И что воин не тот, кто умеет убивать, а тот, кто знает, за что умирает. Я думал, это просто слова. А теперь… теперь я понимаю.

Лейла взяла его за руку, сжала пальцы.

— Он пал как герой. Ты расскажешь о нём его сыну. Он будет помнить.

— Я сделаю больше, — Али посмотрел на горизонт, где уже виднелись первые очертания гор. — Я сделаю так, чтобы его имя не забыли.

Караван был огромным — раненые, обозы с трофеями, пленные, маги, уставшие, но живые. Шаммас, чья сила ещё не восстановилась после схватки с Субудаем, не мог сжать пространство, так что путь предстоял долгий — три недели до Сарандии, если повезёт и не нападут разбойники. Впереди ехали фейсалы, растянувшись цепью, за ними — обоз с ранеными, охраняемый магами, и только потом — основная колонна с трофеями и пленными.

В первую же стоянку, когда караван разбил лагерь в низине у высохшего русла реки, Али разыскал среди обоза сына Амира.

Язид оказался парнем лет шестнадцати, смуглым, с живыми, цепкими глазами, унаследованными от отца. Он был одет в дорожный костюм фейсала-ученика — стёганый халат, кожаные штаны, сапоги с короткими голенищами. На поясе висела сабля, чуть великоватая для его роста. Он учился в гильдии, как и говорил отец, и пришёл с подкреплением, надеясь увидеть родителя. Вместо этого он получил известие о смерти.

Али нашёл его у костра, где Язид сидел один, уставившись в огонь. Рядом стояла остывшая пиала с чаем, которую он так и не притронулся.

— Можно? — спросил Али, присаживаясь на корточки напротив.

Язид поднял голову. В его глазах была пустота, которую Али слишком хорошо знал. Так смотрят люди, которые потеряли всё.

— Вы были с ним рядом? — спросил Язид, и голос его дрогнул. Он старался держаться прямо, но Али видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край халата.

— Был. — Али протянул амулет — волчью кость, которую Амир отдал ему перед вылазкой. Кость была тёплой, гладкой, и в ней всё ещё чувствовалась слабая вибрация — прана, которую Амир вливал в неё годами. — Это он просил передать. Сказал, что любит тебя. Что ты должен жить так, чтобы ему не стыдно было смотреть с небес.

Язид взял амулет. Пальцы его дрожали, но он не плакал. Только сжимал кость так, что побелели костяшки. Глаза его покраснели, но слёзы он сдержал. Али знал эту борьбу. Он сам прошёл через неё, когда очнулся в теле раба.

— Он учил меня… — начал юноша и замолчал, сглотнув комок в горле.

— Он учил и меня, — сказал Али. — Он был воином. Настоящим. И он пал как воин. Не в спину, не от стрелы — лицом к лицу с архимагистром, прикрывая нас. Если бы не он, мы бы не вышли из той ловушки.

Он достал из-за пазухи сложенный лист — письмо, которое нашёл в вещах Амира. Написанное накануне штурма, оно было коротким, всего несколько строк, но в каждой чувствовалась рука человека, который знал, что не вернётся. Амир писал торопливо, чернила кое-где расплылись, но почерк был твёрдым.

«Сын, если ты читаешь это, значит, я не вернулся. Не плачь. Я там, где степь встречается с небом. Живи так, чтобы мне не стыдно было смотреть. Твой отец, Амир».

Язид прочёл, и на его глазах выступили слёзы. Он не стал их скрывать — слёзы текли по щекам, падая на бумагу, размывая чернила. Он плакал молча, только плечи вздрагивали, и амулет в его руке пульсировал слабым, ровным светом, словно отец всё ещё был рядом.

— Он говорил о вас, — выговорил наконец Язид, вытирая лицо рукавом. — Говорил, что вы — самый способный ученик, которого он видел. Что вы быстро учитесь. Что у вас большой потенциал. Он… он был рад, что успел научить вас тому, что знал.

Али почувствовал, как к горлу подступает комок. Он вспомнил, как Амир, уже раненый, бросился на архимагистра. Как его меч засветился золотым светом. Как он крикнул: «Уходи!». Всё это было так недавно, и так давно.

— Он говорил, что ты должен вернуть амулет, — сказал Али, когда смог говорить ровно. — И что ты — его лучшее наследие.

— Я… — Язид сжал амулет, прижал к груди. — Я не подведу. Клянусь.

Они стояли молча, глядя на степь, которая расстилалась перед ними, жёлтая, бескрайняя. Где-то далеко, на горизонте, ещё дымились костры — там, где вчера был лагерь хазар. Ветер нёс запах полыни и гари, и в этом запахе было что-то, напоминающее о том, что мир не вернулся в норму, а только затаил дыхание.

— Ты теперь командир отряда? — спросил Язид, пряча амулет за пазуху и бережно складывая письмо.

— Пятёрки. Временный.

— Отец говорил, что вы быстро растёте. Что вы станете великим магом, если выживете. — Язид помолчал, глядя на Али с новым выражением — не только благодарности, но и уважения. — Если тебе что-то нужно в Сарандии — обращайся. Дом отца теперь мой, и я буду рад видеть тебя. Мы… мы должны держаться вместе.

— Спасибо. Я приду. — Али положил руку на плечо юноши. — Ты не один, Язид. Помни это.

Он кивнул и отошёл. Лейла ждала его у костра, закутавшись в плащ, и он опустился рядом, чувствуя, как её тепло согревает даже сквозь холод степной ночи. Она протянула ему кружку с горячим травяным отваром, и он сделал глоток, чувствуя, как горьковатое тепло разливается по телу.

— Ты выполнил обещание, — сказала она, кладя голову ему на плечо. — Вернул амулет. Рассказал о нём.

— Он заслужил, чтобы его помнили, — повторил Али. — Я бы хотел, чтобы и меня кто-то помнил.

— Тебя будут помнить, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. — Я позабочусь об этом. Но не потому, что ты умрёшь героем. Потому что ты будешь жить. Долго. И сделаешь много великого.

— Ты так уверена?

— Я знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, домашнее, что заставило его забыть о холоде и гари. — Ты же Али ибн-Ибрагим. Ты выжил там, где другие пали. Ты справишься.

Город встретил их шумом и суетой.

Слухи о победе разлетелись быстрее, чем караван успел дойти до ворот. На улицах толпился народ, женщины бросали цветы, дети бежали за всадниками, выкрикивая имена героев. Женщины в чёрном смотрели из-за решёток окон, мужчины кивали, старики поднимали руки в благословляющем жесте.

Али чувствовал себя неуютно. Он не привык к славе. В прошлой жизни он был никем — офисный работник, которого даже коллеги запоминали с трудом. Здесь, в этом чужом мире, он вдруг стал кем-то. Это было странно и немного пугающе. Слишком много лиц, слишком много ожиданий.

Лейла, напротив, улыбалась, и в её улыбке было что-то новое, счастливое, гордое. Она сжимала его руку и время от времени бросала взгляды на толпу, словно говоря: «Видите? Это мой герой».

У ворот академии их встретили Юсуф и Ахмед. Оба были живы, хотя Ахмед щеголял повязкой на руке — зелье, которое он варил, взорвалось, когда он пытался усилить его кровью василиска. Лицо его было в копоти, но он сиял, держа в руках какой-то пузырёк с мутной жидкостью, которую он то и дело подносил к свету, проверяя цвет.

— Али! — Юсуф обнял его, похлопал по спине. — Ты живой! А мы уж думали, когда слухи пришли про того архимага…

— Живой, — усмехнулся Али, чувствуя, как тепло разливается в груди. — И, говорят, даже герой.

— Герой, герой, — подтвердил Ахмед, сжимая его руку здоровой кистью. — Там уже такие слухи ходят… что ты волхва убил, что тебя сам Ворон похвалил, что тебя повысили до третьего ранга прямо на поле боя. А ещё говорят, что ты шаманку пленил. Это правда?

— Слухи часто врут, — ответил Али, хотя знал, что в этот раз они близки к правде. — Но я действительно получил третий ранг. И шаманку мы взяли. Она в обозе.

— Машалла! — Юсуф покачал головой. — Всего полгода, а ты уже третий ранг. А я всё ещё второй. Что же ты так быстро?

— Учился, — Али улыбнулся. — У вас тоже будет время. Мы все ещё в начале пути.

Они пошли в сторону общежития, и Али заметил, как изменилась академия. На стенах горели новые руны, во дворе тренировались молодые ученики — те, кого раньше здесь не было. Война призвала под знамёна всех, кто мог держать заклинание.

— У нас пополнение, — пояснил Юсуф, заметив его взгляд. — После битвы при Ак-Сарае султан объявил новый набор. Говорят, через месяц отправят следующую партию на север. Так что готовятся.

Вечером, когда они сидели в таверне «Цветок пустыни», к Али подошёл посыльный от Аль-Гураба — мальчишка лет двенадцати в ливрее гильдии, босой, с медной пластинкой на груди.

— Али ибн-Ибрагим? — пискнул он, протягивая запечатанный свиток. — Магистр Аль-Гураб велел передать: завтра в полдень. Личная встреча. Не опаздывать.

Али взял свиток, сломал печать. Внутри — короткая строка, написанная каллиграфическим почерком: «Жду. Аль-Гураб». Он кивнул, допил шербет и посмотрел на Лейлу. Та сидела, обняв подругу-связистку, и смеялась. Её лицо, освещённое масляными лампами, казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые в улыбке.

— Лейла, — позвал он, когда они остались одни на крытой веранде, где пахло жасмином и дымом кальяна.

— Да?

— Я хочу кое-что спросить. Когда всё устаканится… я думаю снять дом. Или купить. В городе. Чтобы не в казарме жить.

Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась, и в улыбке её было что-то тёплое, домашнее.

— Ты предлагаешь мне переехать к тебе?

— Я предлагаю нам… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы у нас было своё место. Где мы могли бы быть вместе. Где нас никто не тронет.

Она взяла его за руку, провела пальцами по шрамам на ладони — следам ритуалов, которые так и не зажили до конца.

— Это дорогого стоит. И не только в деньгах. — Она помолчала, и её лицо стало серьёзным. — Мой отец будет недоволен. Он уже спрашивал о тебе. Узнал, что мы вместе. Сказал, что бывший раб — не пара дочери визиря.

Али помрачнел. Визирь. Он знал, что Лейла из знатной семьи, но не думал, что настолько. В его голове промелькнула картина: богатый дом, слуги, высокомерные взгляды. Он представил, как смотрит на него отец Лейлы — свысока, как на вещь, которую можно купить или выбросить.

— Он сказал это тебе?

— Он сказал это мне. А я сказала ему, что сама решаю, с кем мне быть. — Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень. — Он не отстанет. Он уже ищет мне жениха из знатного рода. Говорит, что пора, что я засиделась. Племянник эмира из Багдада. Богат, знатен, связи при дворе халифа.

— А что ты?

— Я сказала, что подожду. Что война ещё не кончилась. Что ты ещё станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться. — Она помолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь станешь, Али?

Он сжал её руку.

— Стану. Я обещал тебе. Я обещал себе. И я не собираюсь нарушать слово.

Аль-Гураб ждал его в своей башне. Лаборатория, где когда-то Али прошёл через болезненные ритуалы, теперь казалась почти родной. Всё те же стеллажи, всё те же банки с непонятными существами, всё тот же запах сандала и озона. Но сегодня в воздухе чувствовалось напряжение — словно сам камень стен прислушивался к разговору. Магические светильники горели ровнее обычного, и в углах комнаты сгущались тени, которые, казалось, двигались сами по себе.

Архимагистр сидел в кресле, перебирая кристаллы. При виде Али он отложил их и указал на подушку напротив. Его лицо было спокойно, но Али заметил, что аура, обычно скрытая, сегодня пульсировала едва заметно — раны, полученные в схватке с Субудаем, ещё не зажили. На шее мага, под воротом чёрной мантии, Али разглядел тонкий шрам, светящийся голубоватым — след от удара чингизида.

— Садись.

Али сел, чувствуя, как его собственная аура откликается на присутствие мага. Тот, словно почувствовав это, усмехнулся:

— Третий ранг. Ты заслужил. Я уже отправил бумаги в гильдию. — Он помолчал, и в паузе повисла тяжесть. — Но не это главное. Ты видел Субудая. Ты знаешь, на что он способен.

— Знаю, — ответил Али. В памяти всплыло синее пламя, давящая аура, тело Амира, летящее на землю. — Он сильнее любого, кого я встречал. Кроме вас, достопочтенный магистр.

— Он вернётся. Не через год, не через два. Но скоро. Чингисхан объединил степи, и теперь его взгляд обращён на запад. На наши города. На наши источники. — Аль-Гураб поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене. Старая карта, покрытая пятнами, с обтрепавшимися краями, показывала земли от Сарандии до далёких восточных пределов. На ней были отмечены города, реки, горные хребты, и в одном месте, у края, алым пятном горела печать — там, где, по слухам, находилась ставка Великого Хана. — У нас мало времени. Максимум — год. Может быть, два. Субудай доложит хану о нашей силе, и в следующий раз он приведёт не хазарских шаманов, а магов Чингизидов. Их магия древнее, их сила — из степи, из земли, из того, что мы забыли.

— Что вы предлагаете?

— Ты — универсал. Ты был воином, целителем. Теперь тебе нужно стать стратегом. Лидером. В грядущей войне не будет отдельных героев. Будут только армии. Я видел, как ты командовал своей пятёркой. Ты умеешь слушать, умеешь принимать решения. Но этого мало.

— Я не стратег, — возразил Али. — Я учился магии, фехтованию, целительству. Но командовать людьми…

— Научишься. У тебя есть полгода. Я дам тебе книги, наставников. Ты будешь учиться у Фарруха, у Шаммаса, у меня. — Он повернулся, и его чёрные глаза, лишённые зрачков, впились в Али. — Но сначала давай проясним кое-что.

Али напрягся. Воздух в комнате стал тяжелее, и он почувствовал, как его центры отзываются глухой, давящей болью — Аль-Гураб не скрывал свою силу, и даже ослабленный после битвы, он давил, как каменная плита.

— Я купил тебя, когда ты был дохлым рабом. Я вложил в тебя ритуалы, которые стоят больше, чем всё, что ты когда-либо заработаешь. Я дал тебе имя, сделал учеником, поднял до третьего ранга. — Голос аль-Гураба был ровен, но каждое слово падало, как гиря. — Ты думаешь, это было милосердие?

— Нет, — ответил Али, глядя ему в глаза. Он заставил себя не отводить взгляд, хотя каждый нерв кричал.

— Правильно. Ты — мой эксперимент. Удачный эксперимент. Но эксперимент требует продолжения. Я вложил в тебя ресурсы, которые должны окупиться. Твоя кровь атлантов, твои девять центров — это инвестиция. И я жду дивидендов.

— Чем я могу отплатить? — спросил Али, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость. Он уже знал, что ответит согласием, но хотел услышать условия.

Аль-Гураб усмехнулся — той усмешкой, от которой у Али по спине бежали мурашки.

— Для начала — тем, что будешь учиться. И не просто учиться, а стать тем, кем я хочу тебя видеть. В грядущей войне мне нужны не просто маги. Мне нужны командиры, которые умеют мыслить, адаптироваться, выживать. Ты будешь одним из них. Я сделаю из тебя оружие.

— А после учёбы?

— После учёбы… — Аль-Гураб прошёлся по комнате, касаясь пальцами стеллажей, банок с заспиртованными существами. В одной из них плавал зародыш неизвестного существа с огромными глазами, и Али заметил, как шевельнулись его перепончатые лапки, словно он чувствовал присутствие архимагистра. — После учебы ты отправишься в пустыню. Я хочу, чтобы ты исследовал древние руины. Нашёл то, что скрыто под песками. Артефакты атлантов, источники силы, знания, которые мы потеряли.

— Зачем вам это?

— Затем, что Субудай вернётся. И в следующий раз он приведёт не хазарских шаманов, а магов Чингизидов. Их магия древнее, их сила — из степи, из земли, из того, что мы забыли. Чтобы противостоять им, нам нужно вспомнить то, что мы потеряли. — Аль-Гураб остановился, глядя на Али. — Твоя кровь атлантов даёт тебе доступ к тому, что недоступно другим. Ты сможешь войти туда, куда другие не войдут. Сможешь прочитать то, что другие не прочтут. И всё, что ты найдёшь, ты принесёшь мне.

— А если я откажусь?

Аль-Гураб не ответил сразу. Он взял со стола один из кристаллов — тусклый, потухший после битвы, — сжал его в ладони, и тот засветился слабым, болезненным светом, пульсирующим в такт сердцу мага.

— Ты мой бывший раб. Я могу вернуть тебе это статус в любой момент. Могу продать, могу отдать в лаборатории, могу сделать так, что ты забудешь, как тебя зовут. — Он разжал пальцы, и кристалл упал на стол, глухо стукнув. — Но я не хочу этого. Ты слишком ценен, чтобы тратить тебя на такие мелочи. Ты будешь работать на меня добровольно. Потому что я даю тебе то, что никто другой не даст. Знания, силу, имя. И потому что ты знаешь: без моей защиты твой возможный тесть порвёт тебя в клочья, а твоя Лейла станет женой какого-нибудь аристократического выскочки.

Али сжал кулаки. Он знал, что Аль-Гураб прав. Знал, что без его покровительства у него нет ни будущего, ни даже настоящего. Знал, что отец Лейлы может сожрать его и не подавится. И всё же внутри закипала злость — на свою слабость, на зависимость, на то, что даже после всего, что он сделал, он всё ещё не свободен.

— Я согласен, — сказал он, и голос его был твёрд. — Я буду учиться. Пойду в пустыню. Найду то, что вы ищете. Но у меня есть условие.

— Условие? — бровь аль-Гураба приподнялась, в голосе послышалось что-то похожее на интерес. — Говори.

— Лейла. Я хочу, чтобы она была со мной. И чтобы её отец не мог нам мешать.

Аль-Гураб рассмеялся — сухо, коротко, но в этом смехе не было насмешки. Скорее удовлетворение.

— Смелый. Или глупый. — Он сел обратно в кресло, сложил руки на груди. — Хорошо. Я поговорю с визирем. Его дочь — она может быть полезна. В пустыне понадобятся те, кто чувствует эфир. Её дар связи с духами — редкость. Но помни: ты мой должник. И когда придёт время платить, я потребую сполна.

— Я помню, — ответил Али. Он поднялся, чувствуя, как дрожат колени, и поклонился. — Благодарю вас, достопочтенный магистр.

— Не благодари. — Аль-Гураб взял со стола свиток, протянул Али. — Это список книг. Прочитаешь за месяц. Если не справишься — уроки отменяются. Если справишься — начнём тренировки. И помни: время уходит.

Али взял свиток. Список был длинным, названия — сложными, но он не дрогнул. «Искусство войны» на нескольких языках, трактаты по логистике, истории великих сражений, анализ магических кампаний прошлого.

— Я справлюсь.

— Посмотрим. — Аль-Гураб откинулся в кресле, закрывая глаза. — Свободен. Завтра в полдень — допрос шаманки. Присутствие обязательно. Ты должен понять врага, прежде чем снова встретиться с ним.

Али поднялся, поклонился и вышел. Только в коридоре, когда дверь за ним захлопнулась, он почувствовал, как дрожат руки. Он сжал их в кулаки, заставил успокоиться, и только тогда заметил, что у него из носа пошла кровь — давление ауры аль-Гураба сказалось сильнее, чем он думал. Он вытер лицо рукавом, чувствуя солёный привкус на губах.

Ты мой должник. Эти слова звенели в ушах. Но вместе с ними было и другое: Ты будешь работать на меня добровольно. И Али знал, что Аль-Гураб прав. Выбора у него не было. Но был шанс — шанс стать сильнее, нужнее. И использовать это знание, чтобы когда-нибудь самому выбирать свою судьбу.

Он посмотрел на свиток. Семь книг по военной теории, три по магии пространства, две — по древним языкам. И одна — на полях, приписка, сделанная рукой Аль-Гураба: «О природе души и переселении». Али провёл пальцем по этим словам. Душа. Переселение. Он вспомнил ту темноту, из которой пришёл, и понял, что Аль-Гураб знает больше, чем говорит.

Али спрятал свиток за пазуху и пошёл в библиотеку. У него был месяц. И он не собирался его тратить.

Они встретились на крыше академии через неделю после возвращения.

Внизу шумела Сарандия, горели огни, кричали торговцы, где-то вдалеке пел муэдзин, призывая к вечерней молитве. А здесь, наверху, было тихо, только ветер шелестел сухими листьями пальм, посаженных в глиняных кадушках. Звёзды над головой были огромными, яркими, и в их свете город казался игрушечным, ненастоящим.

Лейла подошла, обняла его, прижалась щекой к плечу. От неё пахло жасмином и мятой, и этот запах был самым родным на свете. Али закрыл глаза, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отпускать.

— Я помню, ты хочешь купить дом.

— Снять. Или купить. Пока не решил. — Али обнял её в ответ, чувствуя, как её тело прижимается к нему. — Надо посмотреть, что есть. Посоветоваться с Юсуфом, он в таких делах разбирается.

— Я знаю один. В восточном квартале, недалеко от мечети. Два этажа, внутренний дворик, есть фонтан. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Хозяин просит двенадцать золотых.

— Дорого.

— Он сказал, что можно торговаться. И что дом с историей — там жил старый маг, который погиб на севере. Говорят, в подвале осталась его библиотека. И ещё… — она улыбнулась загадочно, — говорят, он занимался менталистикой. Может, там найдутся книги, которых нет даже в академии.

Али усмехнулся.

— Библиотека — это аргумент. Но двенадцать — всё равно много. У меня есть восемь, плюс за шаманку, может, дадут пять. Но я не хочу тратить всё на дом.

— Тогда снимем, — просто сказала Лейла. — На первое время. А там посмотрим.

— Ты всё продумала?

— Конечно, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то лукавое. — Я же умница. Мы привыкли планировать на несколько шагов вперёд.

Он поцеловал её в лоб, чувствуя, как её ресницы щекочут его кожу.

— Мне нужно сначала поговорить с Аль-Гурабом о моём положении. И с гильдией. И…

— И с моим отцом? — голос Лейлы стал напряжённым.

— И с ним, если придётся.

Она вздохнула, прижалась крепче.

— Он пригласил тебя на обед в пятницу. Сказал, что хочет познакомиться с «героем», о котором все говорят. Но я знаю его — он будет смотреть на тебя свысока, задавать неудобные вопросы. Он уже нашёл мне жениха — племянника какого-то эмира из Багдада. Говорят, у него целое состояние и связи при дворе халифа.

— Ты согласилась?

— Я сказала, что подумаю. — Она усмехнулась, но в глазах стояла тревога. — Он не отстанет, Али. Если ты не станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться, он будет мешать нам. Всегда.

Али сжал её руку.

— Я стану. Обещаю. У меня есть полгода, чтобы подготовиться. Аль-Гураб дал мне книги, учителей. Я стану сильней, а потом найду то, что скрыто в пустыне. И вернусь не просто магом третьего ранга, а тем, с кем даже визири будут считаться.

— Ты говоришь так, будто уверен, — прошептала она.

— Я должен быть уверен. Ради нас.

Она прижалась к нему, и они долго стояли, глядя на город, в котором им предстояло жить. Огни Сарандии мерцали внизу, как россыпь драгоценных камней. Где-то там, в богатых кварталах, жил её отец, визирь, который смотрел на него свысока. Где-то там, в академии, ждали учителя, книги, новые уроки.

Позже, когда Лейла ушла, Али остался на крыше один. В сумке за спиной завозился Зарра, высунул мордочку, чихнул, учуяв ночную прохладу, и снова зарылся в складки. Али погладил лисёнка по голове, чувствуя, как тёплая шёрстка щекочет пальцы.

Он спустился с крыши, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы. В коридорах академии было тихо — ученики спали, готовясь к новому дню. Только в башне Аль-Гураба горел свет, и Али знал, что архимагистр не спит, что он готовится, считает, планирует. Скоро начнутся новые уроки. Новые испытания.

Где-то далеко, в ставке Великого Хана, синеглазый маг докладывал своему повелителю о силе южных земель, о Вороне, что встал у него на пути. Чингисхан слушал, и его глаза сужались, как у хищника, наметившего добычу. На стене за его спиной висела карта — огромная, от Алтая до Средиземного моря, и на ней ещё оставались белые пятна. Южные земли, Султанат, Сарандия были одним из таких пятен. Война ещё не началась. Но её тень уже ложилась на мир.

Али вышел во двор, задержался у фонтана. Вода журчала тихо, успокаивающе, и в её отражении плясали звёзды. Он подумал о том, что ждёт его впереди: книги, уроки, допрос шаманки, обед с визирем, дом, который они с Лейлой снимут. И пустыня. Пустыня, которая ждала его. Ждала, чтобы показать то, что скрыто под песками.

Али улыбнулся, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь — тот самый, который помог ему выжить в клетке, пройти ритуалы, выстоять в битве.

Я готов, — подумал он. — Я справлюсь.

Глава 17. Дом с историей

Сарандия, восточный квартал

Рассвет над Сарандией был розовым, как внутренность раковины, из которой только что извлекли жемчужину. Солнце лениво золотило верхушки минаретов, но город уже шумел внизу: кричали торговцы, зазывая покупателей на ещё пустые прилавки, скрипели колёса телег, где-то надрывался ишак, чей голос перекрывал даже далёкий, протяжный призыв муэдзина, плывущий над крышами и смешивающийся с утренней суетой.

Али открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Не в каменные своды казармы, не в копчёные балки госпиталя — в гладкие, выбеленные доски, по которым утром скользили солнечные зайчики от резной решётки окна. Свой потолок. В доме, который они с Лейлой сняли с правом выкупа три месяца назад, и который с каждым днём всё больше становился его. Место, где он мог, наконец, выдохнуть и позволить себе быть не просто воином или магом, но и просто человеком.

Он повернул голову. Рядом никого не было — лежанка Лейлы пуста, одеяло аккуратно сложено. Ушла на занятия, наверное, ещё до рассвета. Али усмехнулся про себя — она всегда вставала раньше него, хотя он просыпался с первым криком муэдзина. Целители и связистки начинали день с молитвы, а он так и не приучил себя к этому ритуалу. Слишком чужой была эта вера, слишком много в ней было того, что он не мог принять до конца. Бывшему москвичу, переродившемуся в теле раба, чужая религия давалась тяжелее, чем даже магия.

Он сел, потянулся, хрустнув позвонками. Тело отозвалось привычной, почти приятной тянущей болью — вчерашняя тренировка с «пятёркой» дала о себе знать. Шесть месяцев прошло с тех пор, как он вернулся из Ак-Сарая, и за это время он успел забыть, что такое просыпаться без ломоты в мышцах. Только теперь это была не боль истощённого организма, выжженного ритуалами аль-Гураба, а здоровая, крепкая усталость человека, который знает, что его тело выдержит всё. Прана текла по девяти открытым центрам ровно, спокойно, как вода по хорошо очищенному руслу.

Али поднялся, накинул халат, который Лейла купила ему на базаре — тёмно-синий, с тонкой серебряной нитью по вороту, — и босиком прошёл по прохладным плиткам в маленький дворик. Дом стоял в восточном квартале, недалеко от мечети, и внутренний двор был его главным украшением: фонтан с бирюзовой плиткой, выложенный в форме восьмиугольной звезды, старая пальма, чьи листья шелестели даже без ветра, создавая иллюзию вечного движения, и несколько кустов жасмина, которые Лейла выхаживала с такой любовью, что они цвели даже в сухой сезон, наполняя воздух пьянящим, сладковатым ароматом.

Из-под куста вылетел Зарра. Лисёнок, а теперь уже почти взрослый лис, подскочил к нему, встал на задние лапы, требуя внимания. Шерсть его отливала серебром, глаза смотрели умно, почти по-человечески, а уши были огромными, как у фенека, которого он когда-то купил на рынке. За полгода Зарра вырос, но привычка спать в сумке осталась — сумка висела теперь у входа, и лис каждое утро обнюхивал её, проверяя, не собирается ли хозяин в дорогу. Он чувствовал магию — его тонкий нюх улавливал даже слабые эманации, и не раз предупреждал Али о скрытых ловушках или чужом присутствии.

— Сейчас, сейчас, — Али погладил его, запустил пальцы в густую, тёплую шерсть. Лис довольно зажмурился, прижался к ноге, тихонько повизгивая от удовольствия. — Сначала завтрак, потом дела. Сегодня нужно съездить к тому торговцу амулетами, Халиду, забрать заказ. И в гильдию зайти, забрать новые карты для аль-Гураба.

На кухне хлопотала Фатима — пожилая вдова из соседнего дома, которую Лейла наняла приглядывать за хозяйством. Она появилась здесь месяц назад, когда стало ясно, что совмещать учёбу в академии, работу в госпитале и ведение дома Али и Лейла просто не могут. Фатима была молчаливой, работящей и удивительно умелой в приготовлении тех блюд, которые Али успел полюбить за год в этом мире — лепёшки с тмином и кунжутом, омлет с зеленью, кислое молоко с мятой. Она не задавала лишних вопросов о прошлом хозяина, не сплетничала с соседками, просто делала своё дело, за что Али был ей благодарен.

— С добрым утром, господин, — она поставила перед ним поднос, на котором дымилась пиала с мятным чаем и лежали свежие лепёшки, прикрытые вышитой салфеткой. — Госпожа Лейла ушла на рассвете, сказала, что вернётся к полудню. Велела передать, что сегодня пятница, и вы обедаете у её отца. Она просила вас надеть ту новую джуббу, что купили на прошлой неделе.

Али поморщился. Обед у визиря. Лейла говорила об этом три дня, и он знал, что отказываться нельзя — это значило бы окончательно испортить и без того шаткие отношения. Но перспектива сидеть за одним столом с человеком, который открыто называет его «выскочкой» и «бывшим рабом», радости не добавляла.

— Передай, что я помню, — ответил он, принимаясь за еду. — И спасибо, Фатима. Лепёшки сегодня особенно удались.

Женщина поклонилась и вышла, оставив его одного. Али ел неспешно, прислушиваясь к утреннему шуму города, доносившемуся из открытого окна. Голоса, звон медных подносов, где-то за стеной ругались торговцы, не поделившие место на базаре. Дом стоял в тихом переулке, но до базара было рукой подать, и это соседство создавало странное, но уютное ощущение — он был и в центре жизни, и в стороне от неё одновременно. Здесь он мог укрыться от назойливых взглядов и сплетен, которые, как он знал, вились вокруг него с момента возвращения из Ак-Сарая.

Закончив с завтраком, он спустился в подвал.

Здесь, в бывшей лаборатории старого мага-менталиста, который когда-то владел этим домом, они устроили библиотеку. Это была не просто комната, а настоящая сокровищница. Книги стояли на самодельных стеллажах, прибитых прямо к стенам из жёлтого песчаника, свитки лежали в глиняных кувшинах, запечатанных воском, чтобы уберечь их от сырости, а в углу, на отдельном столе, громоздились записи Али — черновики, рисунки рун, схемы кругов, заметки на полях тех трактатов, которые он успел прочитать за последние месяцы.

Библиотека оказалась настоящим сокровищем. Старый маг, как выяснилось из его дневников, собирал книги всю жизнь, и хотя многие были на языках, которые Али не знал (древнеэльфийский, наречие джиннов, какие-то рунические диалекты), основная часть касалась того, что ему было нужно — менталистики, иллюзий, теории магии разума. Здесь были трактаты, которых не было даже в закрытой библиотеке академии, с пометками на полях, сделанными рукой самого хозяина, и за это одно Али был готов простить дому все его недостатки — протекающую крышу и скрипучие половицы, на которые жаловалась Лейла.

Он сел за стол, развернул свиток, который изучал последние три дня. «О пространственных переходах», автор — маг, живший ещё до основания Султаната, во времена, когда атланты торговали с джиннами, а эльфы ещё не ушли в свои леса. Текст был сложным, с обилием терминов, которых не было в словарях, и Али продирался через него медленно, по странице в день, тщательно выписывая непонятные слова в отдельную тетрадь, чтобы потом искать их значение в других книгах. Но это было нужно. Аль-Гураб дал понять, что в грядущей экспедиции знание пространственной магии будет не просто полезным — необходимым. Архимагистр ясно дал понять: Али его должник, и настало время платить по счетам.

Он прочитал очередной абзац, задумался. В свитке говорилось о «точках опоры» — местах, где пространство истончено настолько, что его можно «сложить» без магии, лишь силой воли. Такие места, по словам автора, обычно совпадали с древними руинами, где сила атлантов была особенно сильна, или с местами великих битв, где смерть тысяч людей прорвала ткань реальности. Али вспомнил слова аль-Гураба об Атлантиде, о том, что город под песками хранит не только артефакты, но и знания, которые были утеряны тысячи лет назад. Знания, которые могли переломить ход грядущей войны с Чингизидами.

— Интересно, — пробормотал он, делая пометку на полях арабской вязью, которую выучил ещё в первые месяцы в академии. — Если пространство там истончено, то телепортироваться можно будет без сложного ритуала. Но как это почувствовать заранее? Есть ли какие-то предвестники? Может, изменения в ауре? Или колебания маны, которые можно измерить?

Вопрос повис в воздухе. Али отложил перо, потёр глаза, чувствуя знакомое напряжение. Заниматься по утрам стало привычкой — пока Лейла в академии, он мог спокойно работать с книгами, не отвлекаясь на разговоры и бытовые мелочи. Фатима знала, что в эти часы его лучше не тревожить, и даже Зарра, свернувшийся клубком у ног, вёл себя тихо, только изредка поводя огромными ушами.

Он снова взялся за свиток, но через полчаса отложил — голова начинала тяжелеть, а в висках застучало. Слишком много для одного утра. Он свернул свиток, убрал в кувшин, запечатал его воском и поднялся наверх, решив, что прогулка до гильдии прояснит мысли.

К полудню жара спала, и плац у городской стены, обычно пустовавший в это время, заполнился учениками. Али шёл сюда знакомой дорогой, мимо тех же лавок, того же фонтана с изумрудной водой, тех же стен, что и полгода назад, но всё вокруг изменилось. Он больше не прятал пластинку под рубаху, не боялся окликов стражников, не считал медяки на лепёшку. Теперь на поясе у него висела трофейная хазарская сабля с рунами на клинке, а на груди под рубахой — амулет, подаренный Лейлой перед отъездом из Ак-Сарая: маленький кусочек застывшего огня, оправленный в серебро, который, как говорила она, «согреет в холодную ночь и предупредит о предательстве».

Именитые ученики теперь кланялись ему первыми. Преподаватели, ещё недавно не замечавшие его на лекциях, теперь останавливались, чтобы перекинуться парой слов, поинтересоваться здоровьем, спросить о битве при Ак-Сарае. Али знал, что это не уважение — это осторожность. Слухи о его повышении до третьего ранга, о том, что его вызвал к себе сам аль-Гураб, разлетелись быстро. Он стал тем, с кем считаются. И это было странно. Иногда ему казалось, что он смотрит на себя со стороны — на бывшего офисного работника из Москвы, который вдруг стал героем восточных сказаний.

— Али! — голос Варга перекрыл гул плаца. — Ты как всегда, последний! Где тебя носит? Мы уже думали, ты решил отсидеться в своём уютном гнёздышке с красавицей-женой.

Оборотень стоял в центре площадки, разминаясь, его мускулы перекатывались под загорелой кожей. За полгода он изменился — стал шире в плечах, движения сделались плавнее, почти кошачьи, исчезла угловатость новичка. Шрамов на лице прибавилось, но они только добавляли ему свирепости. На поясе висели железные когти, подаренные на экзамене, и он время от времени постукивал ими, проверяя, на месте ли.

— Не последний, — ответил Али, скидывая рубаху и оставляя её на скамье. На теле уже не было той измождённой худобы, что в первые дни; мышцы обрели форму, кожа покрылась лёгким загаром, а шрамы от ритуалов аль-Гураба превратились в тонкие серебристые линии. — Я ровно в полдень, как договаривались. Просто задержался в библиотеке, разбирал кое-какие свитки по пространственной магии. Старый хозяин дома оставил любопытные записи.

— Ага, — Варг оскалился, обнажая клыки, и подмигнул. — А мы уже час тут тебя ждём. Тарик, скажи ему, пусть не оправдывается, а плати штраф за опоздание! Например, угощает всех шербетом после тренировки.

Тарик, стоявший чуть поодаль и чистивший копьё, поднял голову. Его лицо, изрезанное глубоким шрамом, пересекающим левую щеку от виска до подбородка, было невозмутимо.

— Он врёт. Мы пришли десять минут назад. Он просто хочет тебя поддеть. И штраф пусть платит тот, кто врёт.

— Предатель, — буркнул Варг, но беззлобно, и толкнул Тарика плечом. — Ладно, проехали. Давай разминаться. Сегодня Джавад обещал заглянуть, проверить нашу подготовку. Говорят, он с севера привёз новые тактики против шаманских ловушек.

Али оглядел своих. Варг, Тарик, Хаким, Усама — все здесь. Пятёрка, которую Джавад собрал ещё в Ак-Сарае, теперь тренировалась вместе три раза в неделю, поддерживая форму и оттачивая взаимодействие. Формально они числились при гильдии как резервный отряд особого назначения, но пока сидели в Сарандии без дела, ожидая, когда их снова позовут. Ходили слухи, что монголы перегруппировываются и готовят новое наступление, но пока было затишье.

— Ну что, командир? — Хаким, маг поддержки, спокойный и рассудительный, с цепким взглядом человека, привыкшего просчитывать ситуацию на несколько ходов вперёд, подошёл ближе. На поясе у него висело три амулета: для ускорения, для защиты и для восстановления маны. — Сегодня что отрабатываем?

— Связку, — ответил Али, выходя в центр круга, очерченного на песке. — Как договаривались. Варг — фланги, ты в полузвериной форме должен чувствовать ловушки и прикрывать нас с боков. Тарик — вторая линия, твоё копьё должно доставать любого, кто прорвётся через мой телекинез. Хаким — ставишь круги стабилизации, но не простые, а с руной «разрыва», чтобы гасить вражеские заклинания. Усама — поддержка, снимаешь магов издалека, пока они не успели поставить защиту. Я — в центре. Начинаем.

Тренировка была жёсткой. Али использовал телекинез, поднимая сразу пять камней, на которые Усама нанёс руны точности, и заставляя их летать по сложной траектории, не сталкиваясь. Он чувствовал каждый камень, словно продолжение своей руки — нить из серебра и воли, которую он купил у Фархада ещё перед отъездом, делала управление точным, почти интуитивным. Варг атаковал с флангов, его когти оставляли глубокие царапины на соломенных чучелах, которые Тарик выставлял на пути. Хаким ставил круги стабилизации за три секунды — быстрее, чем в прошлый раз, и они горели ровным голубым светом, перекрывая любое магическое воздействие извне. Усама работал с артефактным луком, сбивая камни, которые Али запускал в воздух, с такой скоростью, что болты с рунами «пробивания» свистели, как разъярённые осы.

— Слишком медленно! — крикнул Али, когда очередной камень упал, не долетев до цели. — Усама, ты должен сбивать их до того, как они наберут скорость. Хаким, не зацикливайся на одном круге, ставь их по всей линии атаки. Ещё раз!

Усама, молчаливый лучник-полукровка с глазами цвета выгоревшей меди и вечно спокойным лицом, кивнул и перезарядил лук. Стрела с руной точности вспыхнула синим и вонзилась в камень, разбив его в пыль за долю секунды. Хаким тем временем начертил три малых круга по периметру площадки, и они засветились в унисон, создавая поле, которое, казалось, замедляло время.

— Хорошо, — Али кивнул, чувствуя, как прана начинает течь быстрее, разогревая центры. — Теперь все вместе. Три, два, один…

Они работали до изнеможения. Али чувствовал, как прана течёт по каналам, как удерживает кут-доспех — тот самый, которому учил его Амир. Теперь он держался не минуту, как в первые дни, а добрых десять, и плотность его была такой, что обычная стрела отскакивала, не оставляя даже царапины.

После тренировки, когда остальные разошлись, Варг подошёл к Али. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Слушай, я давно хотел спросить. Твой кут-доспех… это не просто магия. Это изменение плоти. Я чувствую.

— Да. Амир учил меня в Ак-Сарае. Говорил, что это называется прана.

Варг усмехнулся, обнажая клыки.

— Амир был хороший воин, но в этом он понимал не больше моего. Я — природный метаморф, Али. Я меняю форму, как ты дышишь. Мне не надо учиться — это в крови. А ты… ты делаешь это через силу, через волю. Это другое.

— И что ты хочешь сказать?

— Хочу помочь. — Варг сел на скамью, жестом приглашая Али сесть рядом. — Ты меняешь кожу, делаешь её твёрже. Усиливаешь зрение. Это хорошо, но это только начало. Метаморфизм — это не про защиту. Это про то, чтобы стать тем, кем нужно в данный момент.

— Амир говорил то же самое.

— Амир был воином, он понимал бой. Но он не был метаморфом. — Варг понизил голос. — Смотри. Когда я обращаюсь, я не приказываю телу — я становлюсь зверем. Это не команда, это состояние. Ты должен не заставлять свою кожу твердеть, а быть человеком в доспехе, который вырос из тебя. Чувствуешь разницу?

Али задумался. В словах Варга было что-то, что он чувствовал интуитивно, но не мог сформулировать.

— Как этому научиться?

— Тренироваться. Не на манекенах — на себе. Закрой глаза.

Али закрыл.

— Представь, что твоя рука — не рука, а клинок. Не делай её острее — просто знай, что она уже острая. Не приказывай — разреши.

Али попробовал. Сначала ничего не происходило. Потом он почувствовал, как что-то меняется в пальцах — не боль, не жжение, а просто… знание. Он открыл глаза и увидел, что кончики пальцев слегка заострились, ногти вытянулись на полпальца.

— Уже лучше, — кивнул Варг. — Тренируй это каждый день. Не заставляй — разрешай. Твоя атлантская кровь знает, как это делать. Ты просто должен перестать ей мешать.

— Спасибо, — сказал Али. — Я думал… что Амир научил меня всему, что нужно.

— Амир научил тебя воевать. — Варг поднялся, отряхнул штаны. — А я учу тебя быть собой. Это разные вещи. Пошли, уже пора.

К ним подошли Юсуф и Ахмед.

— Али! — Ахмед подбежал первым, размахивая склянкой с мутной жидкостью, в которой плавали светящиеся золотистые частицы. Его лицо раскраснелось от возбуждения. — Смотри, что получилось! Я добавил корень адраха в регенерационное зелье, как ты советовал, и оно заработало! Три дня тестировал на мышах, потом на себе. Рана затягивается за минуту!

Он достал из-за пояса маленький нож и, не дожидаясь разрешения, чиркнул по предплечью. Кровь выступила алыми каплями, но Ахмед тут же капнул на ранку зелье из пузырька. Жидкость зашипела, и на глазах у всех края раны начали срастаться, стягиваясь, словно невидимая нить зашивала их. Через минуту остался только тонкий розовый шрам.

— Дай посмотреть, — Али взял пузырёк, повертел в руках. Жидкость была мутноватой, с мелкими светящимися частицами, которые, казалось, пульсировали в такт сердцу. — Концентрация?

— Та же, что и в обычном. Но корень омела действует как катализатор. Я проверил по таблицам совместимости, всё чисто. — Ахмед говорил быстро, захлёбываясь словами. — Я думаю, если добавить ещё и каплю крови василиска, как в том трактате, который ты мне дал, то можно будет заживлять даже переломы. Но это пока теория, надо проверять.

— Ахмед, это отлично. — Али вернул пузырёк. — Такое зелье на вес золота. Ты говорил с Исмаилом?

— Он сказал, что надо доработать стабильность. И что я могу продавать, если найду покупателей. — Ахмед замялся, теребя край рубахи. — Ты не мог бы… ну, поговорить с Халидом? Он твой знакомый… Я думаю, если зелье пойдёт в лавку, мы сможем заработать.

— Поговорю. — Али хлопнул его по плечу. — Приходи завтра, я договорюсь. Только не вздумай продавать рецепт, пока мы не запатентовали его в гильдии. Это наше совместное изобретение.

Юсуф, подошедший следом, усмехнулся, поправляя сползающий тюрбан.

— Ахмед теперь богачом станет. А я всё с бумагами вожусь. Штабная крыса, как меня старшие ученики называют. — Он вздохнул, но в глазах его мелькнула гордость. — Но зато я теперь знаю такие тайны гильдии, что нам и не снились.

— Ты стал менталистом третьего ранга, — напомнил Али. — Это дорогого стоит. Ты мог бы пойти по стопам отца, стать купцом, но выбрал магию. Это дороже любого золота.

— Дорогого, да не того, — Юсуф помрачнел, оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто. — Слушай, у меня для тебя новости. И не очень хорошие.

Они отошли в сторону, чтобы остальные не слышали. Варг, почуяв неладное, подошёл ближе, встав так, чтобы прикрывать их спины.

— Твой тесть, — Юсуф понизил голос до шёпота, — визирь, в общем. Он вчера был в гильдии. Спрашивал о тебе. О твоих доходах, о доме, о том, сколько ты получаешь от гильдии. Открыто говорил, что не допустит брака дочери с «бывшим рабом без роду и племени». Он пытался заморозить твои счета, но Джавад вмешался, сказал, что ты герой султаната и что он лично будет следить за этим делом. Но визирь не отступится.

— Он не мой тесть, — поправил Али, хотя внутри всё сжалось. — И брака пока не было. Но я знаю, что он уже ищет жениха. Лейла говорила про племянника эмира из Багдада.

— Будет, — Юсуф посмотрел на него внимательно, и в его взгляде читалась тревога. — Ты же её любишь, да и она тебя. Это видно за версту. Но визирь… он не отступится. Я слышал, тот племянник уже в городе. Прибыл на прошлой неделе, остановился в доме визиря. Говорят, богат, знатен, связи при дворе халифа. И визирь уже устроил приём, чтобы представить его Лейле.

— Лейла не согласится.

— Лейла — да. Но визирь может заставить. У него влияние, деньги, связи. — Юсуф запнулся, не зная, как подобрать слова. — У тебя есть имя, да. Третий ранг. Отличия в Ак-Сарае. Поддержка аль-Гураба. Это не ноль. Но для визиря ты всё ещё бывший раб. Пока ты не станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться, он будет мешать. И не только словами.

Али промолчал. Он знал, что Юсуф прав.

— Ещё кое-что, — Юсуф оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и достал из-за пазухи сложенный лист бумаги. — У меня есть знакомый в гильдии, который работает с документами. Он видел запрос от визиря на наёмного мага. Четвёртого ранга. Специализация — яды и проклятия. Запрос оформлен как «для защиты дома», но имя мага не указано. А такие вещи просто так не заказывают. Вот, я переписал всё, что смог узнать.

Али похолодел. Он взял лист, пробежал глазами. Наёмный маг. Четвёртый ранг. Яды и проклятия. Али знал, что такое проклятия — он выжигал их в Ак-Сарае десятками, видел, как они убивают медленно и мучительно. Но чтобы кто-то нацелил такое на него, здесь, в Сарандии, где он чувствовал себя в относительной безопасности… это было неприятно. И опасно.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным, когда дело касается визиря. Документ подписан, печать стоит. Я проверил через своего человека, он сказал, что подлинник. — Юсуф помолчал, потом добавил: — И ещё, я слышал, что этот маг уже в городе. Его видели у Восточных ворот три дня назад.

— Спасибо, — сказал Али, сжимая лист в кулаке. — Я учту. Передай своему знакомому, что я в долгу.

— Учти, — Юсуф похлопал его по плечу. — И будь осторожен. Ты, может, и герой, но героев тоже убивают. Ядами, например. Или в спину. А визирь не из тех, кто прощает.

Он ушёл, уводя за собой Ахмеда, который всё ещё что-то возбуждённо говорил о своём зелье. Али остался стоять посреди плаца, сжимая кулаки. В голове крутились цифры, имена, даты. Нужно было действовать. Не ждать, когда удар придёт из темноты.

— Слышал? — спросил Варг, подходя ближе. Его глаза уже начали светиться жёлтым, выдавая звериную сущность.

— Слышал.

— Что будешь делать?

— Сначала — поговорю с аль-Гурабом. Он обещал защиту. И он знает, что без меня его экспедиция не состоится. Потом — навещу этого мага сам. Если он в городе, его можно найти. И предупредить, что со мной связываться опасно. — Али посмотрел на свои руки. — Амир учил меня, что лучшая защита — это нападение. Но не тупое, а умное.

— Я с тобой, — сказал Варг без колебаний.

— Знаю. Но пока — тихо. Не надо привлекать внимание. Сначала разведка.

Дом визиря стоял в западном квартале, там, где улицы были шире, а стены выше. Али спешился у ворот и сразу почувствовал неладное. Воздух здесь был другим — плотным, насыщенным магией, как перед грозой. Даже камни мостовой казались живыми, пульсирующими скрытой силой.

Ворота из кованого железа, покрытые рунами, которые слабо светились даже при дневном свете, распахнулись без прикосновения слуг — магия сама пропускала гостей. Али вошёл во внутренний двор и замер.

Фонтан из белого мрамора в центре двора был не просто украшением. Вода в нём светилась голубоватым светом, и Али чувствовал, как от неё исходят волны силы. Это был магический источник, питавший защитные контуры дома. Вокруг фонтана, на постаментах, стояли четыре каменных стража — статуи воинов в полный рост, с мечами наголо. Их глаза, вырезанные из тёмного обсидиана, следили за каждым движением Али с пугающей живостью. Он знал такие конструкции: достаточно было одного слова хозяина, чтобы статуи ожили.

Пальмы в кадках из резного камня, дорожки, выложенные узорчатой плиткой, — всё здесь дышало достатком и властью. Но власть эта была не только мирской. Али чувствовал на себе десятки магических взглядов: руны на стенах, амулеты в нишах, невидимые контуры защиты, оплетавшие каждый камень. Дом визиря был крепостью, и любой, кто вошёл сюда без приглашения, не вышел бы живым.

Слуга в богатой ливрее проводил Али в приёмный зал. Высокие окна с цветными стёклами гасили полуденный зной, пропуская лишь мягкий, таинственный свет. В углах тлели благовония в серебряных курильницах, наполняя воздух тяжёлым, сладковатым ароматом, в котором смешивались сандал, ладан и что-то ещё, древнее, дурманящее. Пол был выложен мозаикой из тысяч мелких камешков, складывающихся в сложный магический узор — пентаграмму, вписанную в восьмиугольник. Али узнал этот знак: он означал полную защиту от ментальных атак. В центре зала, на возвышении, стоял резной трон из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью и золотом. На спинке трона горела руна «Власть» — сложная, многослойная, пульсирующая ровным багровым светом.

Сам визирь — грузный мужчина с тяжёлым подбородком и цепкими, маслянистыми глазами — сидел во главе стола, но не на троне, а на обычном стуле. Однако его аура… Али почувствовал её, едва переступил порог. Она была тяжёлой, давящей, как свинцовая плита, которую положили на плечи. Маг. Не просто чиновник, а маг высокого ранга. Шестого? Седьмого? Али не мог определить точно — давление было настолько сильным, что его собственные девять центров отозвались глухой, ноющей болью. Визирь не скрывал своей силы. Он демонстрировал её, как демонстрируют богатство, — чтобы напомнить, кто здесь хозяин.

Рядом с визирем, на почётном месте, расположился молодой человек в богато расшитой джуббе и тюрбане с павлиньим пером. Племянник эмира из Багдада — надменное, холёное лицо, взгляд, скользящий по залу с ленивым превосходством. На его поясе висел амулет из чистого золота с огромным рубином, от которого исходила волна силы. Третий ранг, не меньше. Лейла сидела напротив, её лицо было напряжённым. Она бросила на Али быстрый взгляд, в котором читалась мольба: «Не поддавайся».

Визирь не поднялся при входе Али, только кивнул в сторону свободного места в дальнем конце стола.

— Садись, ибн-Ибрагим. О тебе много говорят в городе.

Али сел. Давление ауры усилилось — визирь проверял его, прощупывал, оценивал. Али заставил себя дышать ровно, сосредоточился, выстроил ментальный блок, которому учил его Рашид. Стена. Крепость. Ни одной трещины. Давление отступило, но не исчезло — визирь знал, что его проверку выдержали, и это его раздражало.

Багдадский гость окинул Али с головы до ног с лёгким презрением и тут же отвернулся к визирю, продолжая прерванный разговор о ценах на шёлк и выгодных брачных союзах. Его голос был сладким, но глаза оставались холодными.

Обед тянулся медленно. Визирь говорил о политике, о войне, о том, как трудно нынче знатным родам сохранять положение. Багдадский гость вставлял замечания о дворе халифа, о богатствах, которые текут рекой в руки тех, кто умеет брать. Лейла почти не прикасалась к еде, её взгляд то и дело метался от отца к Али, а потом к жениху, которого ей прочили.

Али чувствовал, как магия дома визиря обволакивает его, сканирует, ищет слабые места. Руны на стенах пульсировали в такт его сердцу, амулеты в нишах поворачивались к нему невидимыми линзами. Он знал, что каждое его слово, каждый жест фиксируются, запоминаются, анализируются. Он старался говорить мало, только когда обращались.

Наконец, когда слуги убрали посуду, визирь откинулся на подушки и посмотрел на Али в упор. Его глаза, казалось, светились изнутри слабым багровым светом — верный признак мага, практикующего магию крови или проклятий. Али почувствовал, как его ментальный блок содрогнулся под новым, более целенаправленным ударом.

— Ты умный человек, ибн-Ибрагим. Я ценю это. Ты прошёл путь от раба до мага третьего ранга. Это впечатляет. Но ты должен понимать, что есть вещи, которые не меняются. Род. Кровь. Честь семьи.

— Я понимаю, — ответил Али, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Визирь усмехнулся и поднял руку. На его пальце сверкнул перстень с огромным чёрным камнем. Он щёлкнул пальцами, и чаша с вином, стоявшая перед Али, вдруг поднялась в воздух, зависла на мгновение, а затем медленно опустилась на стол. Простая магия, но исполненная с такой лёгкостью, что становилось ясно: для визиря это не более чем игра.

— Моя дочь — не просто девушка, — продолжал визирь, поигрывая перстнем. — Она дочь визиря. Её муж должен быть из достойной семьи, с положением, с состоянием. — Он кивнул в сторону багдадского гостя. — Вот, например, племянник уважаемого эмира аль-Мансура. Он прибыл в наш город, чтобы найти невесту. И я думаю, что лучшей партии, чем моя дочь, ему не найти.

Багдадский гость улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и посмотрел на Лейлу с таким видом, будто она уже принадлежала ему. Его амулет на поясе сверкнул рубином, и Али почувствовал, как ментальная волна — слабая, но наглая — скользнула по его сознанию, пытаясь заглянуть внутрь. Али отбил её без труда, но сам факт… Этот выскочка даже не скрывал своих намерений.

— Я наслышан о вашей дочери, достопочтенный, — произнёс гость сладким голосом. — Говорят, её дар в астральной связи не имеет равных среди учениц академии. И красота её… — он сделал паузу, — вполне соответствует положению.

Лейла побелела, но промолчала, только сжала край стола так, что побелели костяшки.

— Я знаю своё прошлое, достопочтенный, — сказал Али, глядя прямо на визиря. — И не стыжусь его. Я знаю также, что сделал, чтобы выжить. И что сделал для Султаната.

Визирь усмехнулся. Он поднял руку, и одна из курильниц в углу вдруг вспыхнула ярче, выпустив клуб дыма, который закружился в воздухе, принимая очертания волка. Волк оскалился в сторону Али, бесшумно и угрожающе, а затем растаял.

— Геройство — это хорошо, — сказал визирь, и в его голосе зазвучала сталь. — Но геройство не кормит семью и не даёт внукам права называться благородными. Ты можешь быть хоть десять раз героем, но для моего дома ты — никто. А вот уважаемый Аббас — сын знатного рода, с состоянием, с землями, с правом голоса при дворе халифа.

— Отец! — Лейла не выдержала. — Я уже говорила тебе…

— Молчи! — голос визиря ударил как хлыст. И это был не просто крик — в нём звучала магия. Слова обрели плоть, и Лейла замолчала, прижав руку к горлу, словно её душили. На мгновение, всего на мгновение, а потом она рванулась вперёд, ломая невидимое заклинание, и её глаза сверкнули гневом.

— Не смей, — прошипела она. — Не смей применять ко мне магию принуждения, отец. Бабка научила меня защите. Я не игрушка.

Визирь нахмурился, но спорить не стал. Он перевёл взгляд на Али, и тот почувствовал, как давление ауры стало почти невыносимым. Его ментальный блок затрещал, но выдержал.

— Я не запрещаю вам встречаться, ибн-Ибрагим, — сказал визирь, и каждое слово его падало, как камень. — Но о браке не может быть и речи. Через месяц, когда все формальности будут улажены, Лейла станет женой уважаемого Аббаса. Ты понял меня?

Али медленно поднялся. В зале повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Статуи-стражи за окнами шевельнулись, и Али почувствовал, как руны на стенах засветились ярче, готовые к бою. Весь дом визиря напрягся, как зверь перед прыжком.

— Я понял вас, достопочтенный. — Голос Али был ровен, но внутри закипала холодная, тяжёлая злость. — Но я не согласен.

— Ты не согласен? — визирь прищурился, и его лицо налилось багровым. Он поднялся, и вместе с ним поднялась его аура. Давление стало физическим — воздух сгустился, задрожал, и Али почувствовал, как кровь выступает из носа. Визирь не скрывал своей силы: шестой ранг, не меньше.

— С моим словом? — голос визиря гремел под сводами зала.

— С вашим решением. — Али вытер кровь рукавом, не отступая. — Я не прошу у вас руки дочери сейчас. Но я прошу времени. Когда я вернусь из пустыни с тем, что ищет Аль-Гураб, когда гильдия назовёт меня своим… тогда мы поговорим снова.

Багдадский гость рассмеялся — тонко, надменно. Он тоже поднялся, и его амулет засветился, усиливая его собственную ауру.

— Ты слышишь, достопочтенный? Этот бывший раб смеет торговаться с тобой? В моей земле таких учат уму-разуму плетьми.

— Замолчи, — тихо сказала Лейла, и в её голосе было столько ярости, что гость поперхнулся смехом. Она встала, и в её руке засветился амулет — тот самый, который она носила на шее. Свет был слабым, но чистым, и он разрезал давящую ауру визиря, как нож разрезает туман.

— Лейла, я запрещаю…

— Ты запрещаешь, отец? — Она шагнула вперёд, и её голос звенел. — Ты хочешь выдать меня за этого… за человека, который смотрит на меня как на кобылу на базаре? Я не вещь. И я сама решаю, с кем мне быть.

— Сядь! — визирь ударил кулаком по столу, и от удара по мраморной столешнице побежала трещина. Магия ударила от него волной, и Али едва устоял на ногах, выставив перед собой кут-доспех. Золотистый свет праны столкнулся с багровой волной, и на мгновение они замерли в равновесии.

Лейла шагнула к Али, встала рядом, и её амулет засветился ярче, вплетаясь в его защиту.

— Если вы принудите меня к этому браку, — сказала она, глядя отцу прямо в глаза, — я уйду в ковен. Бабка научила меня дороге. И вы никогда меня больше не увидите. Ни ты, ни твои покровители из Багдада.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Давление визиря схлынуло, как волна, разбившаяся о скалу. Багдадский гость побледнел, его амулет погас. Статуи-стражи за окнами замерли. Визирь смотрел на дочь с ненавистью и ужасом одновременно. Он знал, что она не шутит.

— Ты… — начал он, но голос его сорвался.

— Я сказала, — отрезала Лейла. — У нас есть месяц, отец. Если за это время с Али что-нибудь случится… — она перевела взгляд на багдадского гостя, и тот невольно отшатнулся, — я буду знать, кто это сделал.

Она взяла Али за руку и вывела его из зала, оставив отца и жениха в растерянном молчании. Когда они вышли во двор, статуи-стражи провожали их взглядами, но не двинулись с места. Ворота распахнулись перед ними сами.

Только на улице, когда дверь за ними захлопнулась, Али почувствовал, как дрожат ноги. Он вытер кровь, всё ещё сочившуюся из носа, и посмотрел на Лейлу. Она была бледна, но держалась прямо.

— Твой отец… — начал он.

— Шестой ранг, — перебила она. — Специализация — магия крови и проклятий. Он мог бы раздавить нас обоих, если бы захотел. Но он знает, что я не блефую. Бабка действительно учила меня.

— Ты бы ушла в ковен?

— Если бы пришлось. — Она посмотрела ему в глаза. — Но я надеюсь, что не придётся. Ты ведь вернёшься из пустыни, Али? Вернёшься сильным?

— Вернусь, — сказал он. — Обещаю.

После обеда Али заехал в таверну. Ему нужно было время, чтобы переварить разговор с визирем и ту сцену, которую устроила Лейла. Он сидел в углу за столиком, пил шербет и ждал её. Вокруг шумела таверна — здесь, в «Цветке пустыни», всегда было многолюдно по вечерам, особенно после возвращения войск с севера. Кальяны дымили, музыканты играли на удах и флейтах, девушки танцевали на эстраде, звеня монетками на поясах, их гибкие тела извивались в такт заунывной, тягучей музыке. Пахло дымом, жареным мясом, сладким вином и ещё чем-то пряным, восточным, от чего кружилась голова.

Дверь таверны распахнулась, и вошла Лейла. На ней было простое тёмное платье из плотного хлопка, волосы убраны под платок, но несколько непослушных прядей выбились и обрамляли лицо, делая его мягче, женственнее. Она была бледна, и Али сразу понял — что-то случилось.

— Что? — спросил он, пододвигая ей стул.

— Я говорила с отцом после твоего ухода, — сказала она, садясь напротив и беря его кружку. — Он в ярости. Но он согласился подождать. До твоего возвращения из пустыни. Не больше.

— Этого хватит.

— Он не простит тебе того, что ты сказал. — Она подняла на него глаза. — И этот… Аббас. Он в бешенстве. Говорил, что у него есть люди, которые могут решить проблему.

— Он угрожал?

— Не напрямую. Но я поняла. — Лейла помолчала. — Али, будь осторожен. Они могут попытаться что-то сделать. До твоего отъезда. Чтобы меня не пришлось ждать.

— Я знаю. — Он взял её за руку, сжал пальцы. — Поэтому я не буду ждать, пока они нанесут удар. Я найду этого мага. Сегодня же.

— Сегодня? — она испуганно посмотрела на него.

— У меня есть имя. Есть его слабые места. И есть друзья, которые помогут. — Он усмехнулся. — К тому же, я не первый раз иду на охоту.

Она хотела ответить, но дверь таверны снова распахнулась, и на пороге появилась знакомая фигура. Язид, сын Амира, в дорожном плаще, покрытом пылью, с потрёпанной сумкой через плечо. Он оглядел зал, увидел Али и, не обращая внимания на танцовщиц и музыкантов, направился к их столику. В его движениях чувствовалась та же решимость, что и у его отца.

Али встал.

— Язид. Рад тебя видеть. Как твоя учёба в гильдии?

Парень пожал руку, поклонился Лейле.

— Учёба идёт, господин. Но я пришёл не за тем. — Он оглянулся, понизил голос. — Я слышал, визирь хочет вас устранить. Я нашёл кое-что.

— Что именно?

— Отец вёл учёт, кому и сколько задолжали. Там были пометки про этого человека — Малика ибн-Халида. Отец знал его, они вместе служили много лет назад. — Язид достал из-за пазухи сложенный лист, исписанный знакомым почерком Амира. — Я нашёл записи о его слабых местах. Малик не переносит ментальных атак. Его проклятия сильны, но собственная защита слаба. Если ударить первым, можно опередить. И ещё — у него есть помощники в городе, двое. Я узнал, где они останавливаются. Один держит лавку у Восточных ворот, второй — ищет информацию на базаре.

Али взял лист, пробежал глазами. Почерк Амира, его пометки, его осторожные наблюдения. Он знал этого Малика. Знал его слабые места. И оставил эти записи, зная, что они могут пригодиться.

— Спасибо, Язид. Это многое меняет. Ты смелый парень. Не каждый решился бы пойти против визиря.

— Мой отец отдал жизнь, защищая вас. — Язид выпрямился, и в его глазах стояли слёзы, но голос был твёрд. — Он верил, что вы сможете то, что не смог он. Если вам нужна помощь… я здесь. У меня есть друзья в городе, они помогут следить.

— Я не забуду. — Али положил руку на плечо парня.

Язид кивнул, поклонился и вышел, растворившись в толпе танцующих и пьющих.

Али и Лейла остались одни.

— Теперь ты знаешь, — сказала Лейла. — У нас есть имя и слабые места.

— Да. — Али сжал её руку. — Я поговорю с Аль-Гурабом. Он обещал защиту. А если не сможет — я сам справлюсь.

Они шли по тихим переулкам восточного квартала, держась за руки. Луна висела высоко, и её свет заливал улицы серебром, делая тени длинными и зыбкими. Где-то за стеной лаяла собака, где-то плакал ребёнок, но здесь, в этом переулке, было тихо. Слышно было только шорох их шагов по камням да далёкий крик муэдзина, призывающего к ночной молитве.

У дверей дома Али остановился, прислушался. Ему показалось, или в темноте мелькнула тень? Он усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и ночь стала почти днём. Никого. Только кот на крыше, только крысы в сточной канаве. Но он знал, что это не успокоение. Враг мог быть ближе, чем кажется.

— Что? — спросила Лейла, чувствуя его напряжение, её рука в его руке напряглась.

— Ничего, — ответил он, открывая дверь. — Показалось. Наверное, нервы.

Они вошли, и Али запер засов, проверил, что руны на стенах светятся ровным голубоватым светом. Защита, которую он поставил в первый же день, была простой, но надёжной — она не давала проникнуть в дом никому, кто не был приглашён, и предупреждала о любом магическом воздействии. Но против мага четвёртого ранга, специалиста по проклятиям, она могла не устоять. Он знал это, и это знание жгло его изнутри.

— Ложись, — сказал он Лейле. — Я скоро. Мне нужно кое-что проверить в подвале.

Она посмотрела на него, и в её взгляде было понимание, смешанное с тревогой. Она хотела сказать что-то, но только кивнула. Поцеловала в щёку, коснувшись губами его скулы, и ушла в спальню, оставив его одного. Её шаги стихли, и Али остался в тишине прихожей, чувствуя, как тяжелеет воздух.

Али спустился в подвал. Здесь, среди книг и свитков, он чувствовал себя спокойнее. Это было его убежище, его крепость, где он мог думать, планировать, готовиться. Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать. Перо скрипело, чернила ложились на бумагу ровными строками.

«Юсуф, нужна информация о маге Малике ибн-Халиде. Где остановился, где его помощники, есть ли у него другие слабые места. Время — до завтрашнего вечера. Передай через Ахмеда, он знает, где меня найти. Али».

Он свернул письмо, запечатал его воском, поставив оттиск своего перстня — того самого, что дал ему Аль-Гураб. Завтра утром отправит с посыльным, которого порекомендовал Халид, человеком надёжным и неболтливым.

Потом он достал шкатулку, где хранил самые ценные вещи. Несколько золотых монет, оставшихся от награды. И небольшой пузырёк из тёмного стекла, который дал Исмаил перед отъездом в Ак-Сарай — «на самый крайний случай». Зелье быстрого заживления. Против яда оно не поможет, но против проклятия… может, и поможет. Если успеть вовремя.

Он убрал пузырёк в карман, спрятал шкатулку обратно в тайник, который нашёл в стене за одним из стеллажей. Старый маг знал, как прятать ценное.

Наверху скрипнула половица. Али замер, прислушиваясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нет, это Лейла, наверное, встала попить воды. Он поднялся, заглянул в спальню — она лежала, укрывшись одеялом, и уже спала, её дыхание было ровным, спокойным, только ресницы чуть подрагивали во сне. Али присел рядом, коснулся её волос, убрал непослушную прядь со щеки.

— Я справлюсь, — прошептал он. — Обещаю.

Она не ответила, только повернулась во сне, прижимаясь к нему, и её губы что-то прошептали, неразборчивое, но нежное.

Он лёг рядом, закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые угрозы. Нужно идти к аль-Гурабу, нужно найти этого Малика, нужно защитить дом. Но сейчас, в эту ночь, у него было всё — дом, любимая, друзья, которые готовы прийти на помощь. И он не собирался это терять. Он боролся за это слишком долго.

Зарра, свернувшийся клубком у ног, чихнул во сне, дёрнул лапой, и Али улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних часов начинает отпускать. Он провалился в сон — тяжёлый, тревожный, полный обрывков видений, в которых синее пламя архимагистра сталкивалось с золотым светом праны, а лицо визиря насмешливо смотрело на него из темноты.

Глава 18. Приказ Ворона

Башня аль-Гураба встретила Али привычной прохладой и полумраком, но сегодня в этом сумраке чувствовалось нечто иное — напряжение, сжатое, как пружина. Магические светильники под потолком горели ровным, немигающим светом, отбрасывая на каменные стены причудливые тени от стеллажей с книгами и банками. Пахло сандалом, озоном и той особой, древней пылью, которая въедается в камни за сотни лет. Но поверх всего этого — едва уловимый запах гари, словно здесь недавно жгли что-то, чему не место в этом мире.

Архимагистр сидел в кресле. При виде Али он указал на подушку напротив. Его лицо было спокойно, но в чёрных глазах без зрачков Али заметил нечто новое — не тяжесть, как раньше, а скорее усталую решимость человека, который слишком много видел и слишком многое поставил на карту.

— Садись.

Али сел, поджав под себя ноги. В груди колотилось сердце — после вчерашнего обеда у визиря он не спал, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение того багдадского выскочки с амулетом из чистого золота. Лейла провела ночь с ним, и её молчаливая поддержка значила больше любых слов. Но сейчас он был один — и должен был доказать, что достоин её выбора.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — голос аль-Гураба был ровен, без тени эмоций.

— Догадываюсь, достопочтенный магистр. Визирь не оставит попыток.

— Не оставит. — Аль-Гураб усмехнулся — холодно, одними уголками губ. — Вчера, пока вы пили чай, он уже отправил человека к наёмному магу. Специализация — яды и проклятия. Яд медленного действия, без следа. Ты бы умер через месяц, и никто не связал бы твою смерть с визирем. Но это ещё не всё. — Он поднялся, прошёлся по комнате, касаясь пальцами стеллажей, и на одном из них, на медной подставке, Али заметил странный артефакт — сферу из чёрного стекла, внутри которой пульсировал алый огонь. — Я получил донесение от своих людей. Визирь также заказал ментальный амулет подавления — чтобы лишить тебя воли, сделать послушной марионеткой. Он хочет не просто убить тебя. Он хочет уничтожить тебя как личность.

Али похолодел. Он знал, что визирь опасен, но не думал, что тот начнёт действовать так быстро и так жестоко.

— Почему вы не остановили его?

— Потому что прямой конфликт с визирем — это война, которую я не хочу начинать. Пока у меня нет доказательств, только слухи. — Аль-Гураб остановился у окна-бойницы, глядя на утреннюю Сарандию, где над минаретами поднималися первые лучи солнца. — Но у меня есть для тебя задание. Официальное. От гильдии. Оно уводит тебя из Сарандии ровно настолько, чтобы визирь успел остыть. А заодно — ты принесёшь мне кое-что, что нужно найти.

— Что именно?

Аль-Гураб достал из-за пазухи свиток, развернул его на столе. Али увидел карту — незнакомые земли, горы, реку, и в центре, на холме, схематичное изображение замка. Карта была старой, с обгоревшими краями, и на полях кто-то оставил пометки на латыни — языке, которого Али не знал, но догадывался, что это за язык.

— Это земли крестоносцев. Здесь, в замке тамплиеров, хранится артефакт. Ключ Соломона. Он нужен мне для экспедиции, о которой я говорил. Салах ад-Дин, султан Египта, уже ждёт подкрепления от гильдии. Ты поедешь к нему с моими людьми, поможешь в войне с крестоносцами и найдёшь артефакт.

— Я? — Али не поверил своим ушам. — Достопочтенный магистр, я всего лишь третий ранг. Там...

— Ты — мой человек. Твои способности пригодятся мне там. Крестоносцы используют магию, которую мы плохо понимаем. Обычная мана против них слаба. А вот прана... — он посмотрел на Али, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, смешанный с расчётом, — прана им незнакома. Ты можешь стать тем, кто пробьёт их защиту. Кроме того, в замке есть не только Ключ. Там, по слухам, хранятся записи о крови атлантов — о том, как пробудить в ней силу, о которой ты даже не догадываешься.

Али молчал, обдумывая услышанное. Война с крестоносцами, поиск артефакта, и всё это — под прикрытием защиты от визиря. Аль-Гураб не просто спасал его — он использовал его. Но выбора не было. Если он останется в Сарандии, визирь найдёт способ уничтожить его. Или хуже — сделает марионеткой.

— Я согласен, — сказал Али. — Но Лейла едет со мной.

Аль-Гураб приподнял бровь.

— Её дар чувствовать эфир и работать с духами может пригодиться. И... она не захочет оставаться здесь, под давлением отца. Она уже сказала мне, что готова уйти в ковен, если он попытается выдать её замуж силой.

— Разумно. — Архимагистр кивнул, и в этом жесте мелькнуло неожиданное одобрение. — Бери её. И своих людей. Джавад уже предупреждён — он выделит вам лучших. Выезжайте сегодня, до заката. Визирь не должен узнать, что ты покинул город. Я прикажу страже у ворот не впускать никого из его людей в академию до вечера.

Он протянул Али кожаный мешочек и свиток с печатью гильдии.

— Здесь верительные грамоты к Салах ад-Дину и амулет для экстренной связи. Если попадёшь в беду — активируй. Я приду. Но помни: это крайний случай. И ещё... — он достал из стола небольшую шкатулку из чёрного дерева, открыл её. Внутри, на бархатной подушке, лежал прозрачный кристалл, внутри которого плясало золотистое пламя. — Это накопитель праны. Таких во всём Султанате три. Бери. Он заряжается от твоей собственной жизненной силы и может заменить ману там, где она не работает.

Али взял кристалл. Он был тёплым, почти живым, и когда пальцы коснулись его, по телу пробежала волна силы — знакомая, родная.

— Я понял, достопочтенный магистр. Я не подведу.

Аль-Гураб сел обратно в кресло, давая понять, что разговор окончен.

— Иди. И не задерживайся. Время уходит. Визирь уже отправил гонца на южную дорогу — там ждут. Но ты будешь быстрее.

Али поклонился и вышел. В коридоре его догнал Малик, раб-слуга, который помогал во время ритуалов. Молодой парень с цепью на шее протянул ему небольшой свёрток.

— Это... это магистр велел передать. Сказал, что пригодится. И ещё... — он оглянулся, понизил голос, — берегитесь, господин. У визиря есть люди даже среди слуг академии. Я слышал, как двое стражников говорили, что за вами следят.

— Спасибо, Малик. — Али сжал его плечо. — Ты смелый парень. Если когда-нибудь захочешь свободы — приходи ко мне.

Раб поклонился и исчез в полумраке, а Али развернул свёрток. Внутри лежали три пузырька из тёмного стекла, наполненные мутной, светящейся жидкостью. Зелья восстановления маны. Дорогие, редкие — такие стоили не меньше золотого каждое. И рядом — маленький амулет из серебра в форме ворона с расправленными крыльями. Амулет связи с аль-Гурабом — личный, не для гильдии.

Дом встретил Али запахом жасмина и Лейлой, которая уже ждала его во дворике, сидя на краю фонтана. На ней был дорожный костюм — лёгкая кольчуга поверх стёганого халата, плащ, на поясе — амулеты и кинжал, подаренный Али в Ак-Сарае. Рядом, на камнях, лежала дорожная сумка, уже собранная.

Зарра, выросший за полгода почти до размеров небольшой собаки, сидел у её ног и, завидев хозяина, радостно завилял хвостом, издавая тихое, урчащее «фррр».

— Ну что? — спросила Лейла, поднимаясь. В её глазах не было страха — только спокойная решимость. — Ты договорился с аль-Гурабом?

— Мы уезжаем. Сегодня. В Каир.

Она не удивилась. Только кивнула, словно ждала этого.

— Я с тобой.

— Я уже сказал аль-Гурабу. Он согласен. — Али подошёл, взял её за руки. — Лейла, там война. Крестоносцы, их магия, о которой мы ничего не знаем. Ты уверена?

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была та же спокойная, железная решимость, которую он видел в Ак-Сарае, когда она стояла на стене под градом стрел.

— Я уверена. Там, где ты, — моё место. И мой дар пригодится. Западная магия работает с духами и верой. Я чувствую эфир. Я смогу помочь. К тому же... — она усмехнулась, — отец думает, что я уехала в ковен на месяц, восстанавливаться после ранения. Я сказала, что мне нужна тишина и покой. Он не стал спорить — ему сейчас важнее жених из Багдада. Так что у нас есть как минимум месяц, пока он не хватится.

Али не стал спорить. Только сжал её пальцы и поцеловал в лоб.

— Тогда собирайся. Выезжаем через час. Я предупредил Джавада — он даст нам лучших людей.

— Уже собралась. — Она кивнула на сумку. — Я ждала только тебя.

К полудню отряд был готов.

Варг, уже в человеческом облике, но с горящими жёлтыми глазами и железными когтями на поясе, проверял сбрую своего коня — крупного, чёрного, с красноватым отливом шерсти, такого же хищного, как и сам хозяин. Варг что-то шептал ему на ухо, и конь кивал, словно понимал.

Тарик, молчаливый фейсал с изрезанным шрамом лицом, перебирал стрелы для арбалета, каждую проверяя на свет. Его копьё, покрытое рунами «пробивания» и «огня», прислонено к седлу, и даже в спокойной позе чувствовалась готовность к бою.

Хаким, маг поддержки, сидел на корточках у стены академии, в последний раз пересчитывая амулеты и накопители. На его поясе висело три амулета: для ускорения, для защиты и для восстановления маны — всё, что удалось накопить за время службы. Он был спокоен, но Али заметил, как его пальцы чуть заметно дрожат — не от страха, от напряжения.

Усама, лучник-полукровка, уже сидел в седле, и его артефактный лук, покрытый рунами, был приторочен к седлу. За спиной у него — колчан с двумя десятками болтов, каждый с руной «пробивание» или «замедление». Он был молчалив, как всегда, но его глаза — цвета выгоревшей меди — внимательно следили за двором, за каждым, кто проходил мимо.

Четвёртым был сам Али.

Юсуф и Ахмед пришли проститься. Юсуф выглядел мрачным — он только что вернулся из гильдии, где слышал свежие слухи, от которых кровь стыла в жилах.

— Визирь уже знает, что ты собираешься уезжать, — сказал он, понизив голос. — Мой человек в его доме передал, что он отправил гонца на южную дорогу. Там ждут. Не просто наёмники — маг, которого он нанял, уже в пути. Говорят, он силён. Будьте осторожны.

— Спасибо, — Али сжал его плечо. — Присмотри за домом. И за Язидом, если он придёт. Я оставил ключи Фатиме, она знает, что делать.

— Я присмотрю. — Юсуф усмехнулся, но в глазах его была тревога. — Ты главное — вернись. Мы тут без тебя заскучаем. Ахмед без тебя свои зелья тестировать перестанет — на ком же ещё?

Ахмед, молчавший до этого, сунул Али в руки увесистый мешок, перетянутый кожаным ремешком. Мешок был тёплым — внутри явно были свежесваренные зелья.

— Зелья. Заживляющие, восстанавливающие ману, от ядов. И новое — регенерационное. Работает быстрее, но жжётся, так что осторожнее. И вот это... — он достал из-за пазухи маленький пузырёк из тёмного стекла, в котором плескалась серебристая, светящаяся жидкость. — Экспериментальное. От проклятий. Я его ещё не тестировал, но по расчётам должно работать. Если почувствуешь, что тебя прокляли — выпей сразу. Хуже не будет.

— Сколько я тебе должен?

— Ничего. — Ахмед засмущался, покраснел до корней волос. — Ты мне книг дал, рецепты показал... это в счёт долга. И ещё... — он запнулся, — если ты не вернёшься, кто будет мне новые рецепты подсказывать?

Али улыбнулся, хлопнул его по плечу.

— Тогда спасибо. Береги себя. И не взрывай лабораторию.

Лейла вышла из дома последней. Она оглянулась на дом — их дом, который они сняли с правом выкупа, где провели три счастливых месяца, где по вечерам пили чай во дворике, слушая, как журчит фонтан, а Зарра гонялся за ящерицами по стенам. В её глазах мелькнула грусть, но она быстро взяла себя в руки.

— Вернёмся, — сказала она. — Обязательно. И тогда... тогда мы уже не будем снимать. Мы купим этот дом.

— Обязательно, — ответил Али.

Они выехали, когда солнце клонилось к закату, окрашивая стены Сарандии в розовый и золотой. Город, обычно шумный в это время, сегодня казался притихшим, словно чувствовал, что происходит что-то важное. На базаре уже гасили огни, торговцы сворачивали лавки, и только несколько запоздалых покупателей бродили между рядами, выкрикивая цены.

Али выбрал южную дорогу — она шла через пустыню к оазисам, и там можно было скрыться от погони. Варг ехал впереди, его звериное чутьё работало на полную мощность: он то и дело принюхивался, поворачивал голову, сканируя пустыню на предмет засад. Лейла держалась рядом с Али, её рука иногда касалась его руки — случайно или нарочно, он не разбирал. Но каждое такое прикосновение было как заряд тепла, напоминание о том, ради чего он идёт в этот опасный путь.

В сумке за спиной посапывал Зарра, время от времени высовывая мордочку и чихая на дорожную пыль. Пустыня встречала их сухим, горячим ветром, который нёс запах полыни, далёкого дыма и чего-то древнего, что спало под песками тысячелетия.

Первые полчаса пути были спокойными. Дорога вилась между невысокими барханами, поросшими колючим кустарником, и где-то вдалеке слышался вой шакалов — они начинали свою ночную охоту. Небо темнело, зажигались первые звёзды — огромные, яркие, совсем не такие, как над Москвой. Али смотрел на них и думал о том, как странно устроена судьба: год назад он был офисным работником, который боялся начальника и кредитов, а теперь он скачет по пустыне, спасаясь от наёмников визиря и готовясь к войне с крестоносцами.

— О чём задумался? — тихо спросила Лейла, заметив его отрешённый взгляд.

— О том, как быстро всё меняется, — ответил он. — Ещё год назад я был никем. А теперь...

— А теперь ты — герой Ак-Сарая, маг третьего ранга и мой... — она запнулась, подбирая слово, — мой суженый. Если, конечно, мы переживём этот поход.

— Переживём, — уверенно сказал Али. — У меня есть ты, есть друзья, есть прана. И есть цель.

Она улыбнулась и сжала его руку.

Засада настигла их на полпути к первому оазису, когда солнце уже село и сумерки окутали пустыню серым, зыбким светом. Луна ещё не взошла, и только звёзды давали слабый, холодный свет, в котором тени казались живыми.

Варг, ехавший в дозоре, резко осадил коня и поднял руку. Его ноздри раздувались, глаза вспыхнули жёлтым — он чуял врага за версту.

— Впереди, — прошептал он, и в его голосе прозвучало предупреждение. — Десять человек. И маг. Чувствую его ауру — четвёртый ранг. Тёмные иллюзии, яд. Они ждут нас в лощине между барханами. Если мы поедем прямо — попадём в ловушку. Маг уже начертил круг тьмы — он не видим глазу, но я его чую. Как только мы войдём, нас накроет иллюзией, и они перебьют по одному.

Али спешился, жестом приказал остальным сделать то же. Земля под ногами была твёрдой, усыпанной острыми камнями, и каждый шаг отдавался глухим стуком. Он усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и ночь стала почти днём. В полутора сотнях шагов, за барханом, он увидел их: десять наёмников в чёрном, с кривыми саблями и арбалетами, и фигуру в длинном плаще, от которой исходило багровое, пульсирующее свечение. Маг стоял в центре начерченного на песке круга, и его руки были подняты — он уже начал ритуал.

— Он не ждёт, что мы его увидим, — тихо сказал Али. — Варг, ты обойдёшь слева, по гребню бархана. Тарик, Хаким — вы по центру, но не входите в круг. Усама — на возвышенность справа, снимешь арбалетчиков, как только начнётся бой. Я иду на мага. Лейла — ты со мной. Мне нужен твой ментальный щит — маг будет бить иллюзиями и ядовитыми сгустками. Ты должна их нейтрализовать.

— Сделаю, — она уже чертила в воздухе руны, её пальцы двигались быстро, уверенно. — Но будь осторожен. Его аура... она какая-то неправильная. Словно он не человек, или уже не совсем человек.

Али кивнул. Он вытащил трофейную хазарскую саблю — ту самую, которую подобрал в степи после боя с шаманом, — и клинок, покрытый рунами, слабо засветился, когда он влил в него прану. Он чувствовал, как сила течёт по каналам, как уплотняется кожа на руках, как сердце бьётся ровно, спокойно. Кут-доспех, облегал тело невидимой, но плотной бронёй. Теперь он держал его не минуту, как в первые дни, а добрых десять, и плотность была такой, что обычная стрела отскочила бы, не оставив царапины.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответила Лейла, и её голос был твёрд.

Они ударили одновременно.

Усама выстрелил первым. Стрела с руной «пробивание» снесла голову наёмнику, сидевшему на бархане, и в ту же секунду Варг, уже в полузвериной форме, рванул с фланга, его когти вспороли горло второму врагу. Тарик и Хаким вышли в центр, но не входя в круг — их заклинания накрыли группу наёмников огнём и льдом, заставив их рассредоточиться.

Али побежал.

Прана толкала его вперёд, ноги несли быстрее, чем он когда-либо бегал. Он обогнул круг тьмы, который маг начертил на песке — тот был невидим для обычного глаза, но Али видел его как тёмное, пульсирующее пятно. Маг в чёрном плаще поднял руки, и воздух вокруг наполнился багровым туманом, в котором закружились лица — сотни лиц, искажённых болью, ненавистью, страхом. Али узнал их. Амир, падающий на колени. Ахмед с перевязанной рукой. Лейла, смотрящая на него с укором. Он знал, что это иллюзия, но она была так реальна, что сердце сжалось, а ноги на миг остановились.

— Ментальный щит! — крикнула Лейла, и он почувствовал, как её сила накрывает его, холодная и чистая, как родниковая вода. Иллюзии рассыпались, как дым, и Али рванул вперёд, рубя саблей наотмашь. Маг отшатнулся, выставив перед собой сгусток тьмы, но Али не остановился. Он вложил в удар всю прану, которую накопил за эти месяцы, — золотистый срез разрезал тьму, разрушил амулет на груди мага, рассёк его плечо.

Маг закричал. Из раны хлынула не кровь — чёрная, маслянистая жидкость, которая зашипела на песке. Он начал отступать, пытаясь наложить новое заклинание, но Али не дал ему времени. Второй удар — и клинок вошёл в горло, но не глубоко.

Маг упал на колени, хрипя. Из его горла текла всё та же чёрная жидкость, а глаза закатились, показывая белки. Али опустился на колено рядом с ним, тяжело дыша. Кровь, своя и чужая, смешалась на песке — царапина на руке, где он не успел выставить блок, саднила, но это было не опасно.

— Обыщи его, — сказал он Варгу, который уже подбежал, тяжело дыша и облизывая окровавленные когти.

Варг быстро обшарил тело. В карманах плаща — несколько монет, амулеты, пузырьки с ядами. И на поясе — маленький кожаный мешочек, запечатанный воском. Варг сорвал печать, высыпал содержимое на ладонь. Там лежал небольшой ключ-амулет из чёрного металла с гербом дома аль-Саид — три переплетённых полумесяца и кинжал.

— Это не письмо, — сказал Варг. — Это ключ. К чему-то.

— К тайнику, — догадалась Лейла, подходя. — Визирь не стал бы писать письмо — слишком опасно. Он дал магу ключ от тайного хранилища. Там, наверное, и есть доказательства.

Али сжал амулет в кулаке. Металл был холодным, но под пальцами пульсировала слабая магия.

— Уходим, — сказал он, поднимаясь. — Скоро здесь будут другие. Варг, собери людей. Мы едем к оазису, там переночуем.

— А тела? — спросил Тарик, подходя.

— Оставь. Пустыня сама позаботится.

Они ехали всю ночь, держась южнее большой дороги, где их не могли настичь. Луна взошла, заливая пустыню серебряным светом, и в этом свете Али казалось, что они едут по дну древнего, высохшего моря. Песок под копытами коней шуршал, как шёлк, и где-то вдалеке выли шакалы, их вой смешивался со свистом ветра, создавая дикую, первобытную музыку.

Лейла ехала рядом, её рука иногда касалась его руки.

— Ты думаешь о том, что будет в Каире? — спросила она.

— Думаю. О крестоносцах, об артефакте, о том, что скажет Салах ад-Дин. — Он помолчал, потом добавил: — И о визире. Когда мы вернёмся, он не успокоится. У нас есть ключ от его тайника, но это не доказательство. Нужно найти сам тайник.

— У нас будет время, — сказала Лейла. — Пока мы в Каире, Юсуф и Ахмед могут поискать в городе. А может, и Язид поможет.

— Ты права. — Али посмотрел на неё. — Я должен вернуться не просто магом третьего ранга. Я должен быть тем, с кем даже визири будут считаться. Аль-Гураб сказал, что в замке тамплиеров есть записи о крови атлантов. Если я смогу пробудить в себе больше силы...

— Ты станешь, — сказала она просто. — Я знаю.

Он не ответил. Только сжал её руку и пришпорил коня.

Впереди, на горизонте, уже занимался рассвет, окрашивая небо в розовое и золотое. Пустыня просыпалась: первые лучи солнца коснулись вершин барханов, и тени стали длинными, зыбкими. Где-то вдалеке, у оазиса, Али заметил зелёные кроны пальм — там можно было отдохнуть, напоить коней и составить план на следующий день.

Он чувствовал, как вместе с рассветом просыпается в нём что-то новое. Не страх, не злость, а спокойная, холодная решимость.

Я вернусь, — подумал он. — И тогда мы поговорим, визирь. Не только о Лейле. О том, что ты пытался меня уничтожить. Я вернусь сильным.

За спиной в сумке завозился Зарра, высунул мордочку, чихнул на утреннюю прохладу и снова зарылся в складки. Али улыбнулся. Даже в самые трудные моменты этот маленький лис напоминал ему, что жизнь продолжается, что есть ради чего бороться.

Отряд уходил на юг, туда, где их ждала война, новые враги, новые союзники. И, может быть, ответы на вопросы, которые Али задавал себе с того самого дня, когда очнулся в клетке.

Кто я? Откуда во мне эта сила? И смогу ли я использовать её, чтобы защитить тех, кого люблю?

Время покажет.

Глава 19. Дорога в Каир

Пустыня встретила их на второй день пути.

Али открыл глаза затемно — привычка, выработанная ещё в Ак-Сарае, когда спать приходилось урывками, просыпаясь от каждого шороха. Небо на востоке только начинало сереть, звёзды ещё не погасли, и в их холодном свете песок казался пеплом, усеявшим землю до самого горизонта.

Он сидел в седле уже четвёртый час — они выехали затемно, чтобы пройти как можно больше до полуденной жары. Конь — рыжий буцефал, купленный перед отъездом, — шёл ровно, но Али чувствовал, как подрагивает его шкура. Зверь уставал, и это было плохо. Впереди — ещё три дня до крупного оазиса, если повезёт, и ещё три — до Каира, если не нападут разбойники.

За спиной, в старой, засаленной сумке, завозился Зарра. Лисёнок, выросший за полгода почти до размеров небольшой собаки, высунул мордочку, чихнул на утреннюю прохладу и снова зарылся в складки. Он не любил долгих переходов, но чувствовал, когда хозяин напряжён, и в такие моменты вёл себя тихо, только изредка тыкаясь влажным носом в шею Али — мол, я здесь, я с тобой.

Лейла ехала рядом, её лицо в предрассветных сумерках казалось бледным, но спокойным. Она не смотрела назад — туда, где за горизонтом осталась Сарандия, её отец-визирь и навязанный жених из Багдада. Она смотрела вперёд, и в её глазах была та спокойная, железная решимость, которую Али видел в Ак-Сарае, когда она стояла на стене под градом стрел.

— Долго ещё? — спросила она, не оборачиваясь.

— До оазиса — к вечеру, если не будем останавливаться, — ответил Али.

— Я не про оазис.

Он помолчал, потом коснулся пояса, где под рубахой висел чёрный амулет-ключ, снятый с убитого мага. Письмо с инструкциями от визиря лежало в сумке, зашитое в подкладку. Доказательства. Но пока — бесполезные, потому что сам тайник оставался в Сарандии, под носом у врага.

— До Каира — три дня. До замка тамплиеров — ещё неделя.

— А до ответа? — она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у него сжалось сердце.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мы узнаем.

Варг ехал впереди дозорным, его звериное чутьё работало даже в человеческом облике. Он то и дело поворачивал голову, принюхивался, сканировал пустыню на предмет засад. Сегодня он был молчалив даже для оборотня — только изредка бросал короткие фразы: «Чисто», «Слева никого», «Впереди караванная тропа, старая, но следов много». На его плече белела свежая повязка — рана от вчерашней стычки с разбойниками ещё не зажила, но Варг не жаловался. Оборотни регенерировали быстро.

Тарик, державший копьё вертикально, как копейщик в походном строю, иногда переглядывался с Хакимом. Маг поддержки был сосредоточен, его амулеты на поясе слабо пульсировали — он проверял их на ходу, чтобы не оказалось сюрпризов в самый неподходящий момент. Усама, лучник-полукровка, ехал замыкающим, и его артефактный лук был приторочен к седлу так, что можно было выхватить за секунду.

Солнце поднялось быстро. Пустыня, ещё час назад розовая и прохладная, превратилась в раскалённую сковороду. Воздух дрожал маревом, и горизонт плавился, как воск. Али чувствовал, как прана течёт по девяти центрам медленнее обычного. Пустыня словно высасывала силу из всего живого. Даже мана, которую он привык чувствовать в воздухе Сарандии, здесь была разреженной, чужой.

Аль-Гураб предупреждал: «На юге, за горами, магия иная. Там старые источники, древние. Не все из них дружелюбны».

— Варг! — крикнул Али, когда оборотень, ехавший в полусотне шагов впереди, резко осадил коня. — Что там?

— Следы, — ответил Варг, не оборачиваясь. — Крупного зверя. И не одного.

Али спешился, жестом приказав остальным оставаться в седле. Подошёл, присел на корточки. Песок был взрыт глубокими бороздами, будто здесь проползло нечто тяжёлое, длиной не меньше десяти метров. В одном месте виднелись капли чёрной, засохшей жидкости — не крови, чего-то другого.

— Гули? — спросил Тарик, подъехав ближе.

— Нет, — Али коснулся пальцами чёрной капли, поднёс к носу. Запах был острый, металлический, с примесью серы и чего-то гнилостного. — Это не гули. И не звери.

Он усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и мир стал резким, почти осязаемым. Он увидел то, что было скрыто: тонкие, едва заметные нити магии, тянущиеся от следов на запад. Там, за горизонтом, где лежали земли крестоносцев.

— Нам нужно уходить, — сказал он, поднимаясь. — Быстрее. Это место нечисто.

— Визирь? — тихо спросила Лейла, когда он снова сел в седло.

— Не думаю. Его люди были бы проще. Это… другое.

Он вспомнил слова аль-Гураба перед отъездом: «Крестоносцы используют магию, которую мы плохо понимаем. Обычная мана против них слаба. А вот прана им незнакома. Берегись — они могут почувствовать тебя».

— Тогда тем более надо уходить, — сказал Варг, пришпоривая коня.

Они ехали до заката, почти не останавливаясь. Али чувствовал, как усталость наваливается на плечи, как кони начинают сбавлять шаг, как люди сжимают оружие чуть крепче, чем надо. Пустыня вокруг темнела, тени удлинялись, и в этих тенях мерещилось движение.

Лейла достала из седельной сумки сушёные лепёшки и бурдюк с водой. Ели молча, быстро, не сходя с коней. Только когда луна поднялась высоко и звёзды зажглись, как тысячи свечей над головой, Али разрешил привал.

Они разбили лагерь в низине между двух барханов, где ветер не так выдувал тепло. Хаким начертил на песке защитный круг — простой, но надёжный, с рунами бдительности и покоя. Варг ушёл в дозор, его звериные глаза светились в темноте двумя жёлтыми огоньками.

Али сидел у костра, глядя на огонь, и думал. О Москве, где в это время, наверное, шёл дождь. О матери, которой он так и не позвонил в тот вечер. О тех троих в подворотне, чьи лица он помнил, но имена не знал. О странной, бесконечной темноте, в которую он провалился, и о том, как оказался здесь — в теле раба, в мире магии, где его новая жизнь стоила ему старой.

— Не спишь? — Лейла села рядом, кутаясь в плащ.

— Не могу.

— Думаешь о том, что будет в Каире?

— И об этом тоже.

Она положила голову ему на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровнее. От неё пахло жасмином и мятой — она всегда носила с собой маленький мешочек с сушёными травами, чтобы отгонять дурные сны. Сейчас этот запах казался единственным родным во всей пустыне.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да. — Он не стал врать. — Не того, что убьют. А того, что не успею. Сделать всё, что должен.

— Успеешь, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза горели. — Ты всегда успевал.

— Пока везло.

— Не везло. Ты сильный.

Он поцеловал её в лоб, и она улыбнулась, прикрыла глаза.

Заскрипел песок — Варг вернулся с дозора. Оборотень был напряжён, его ноздри раздувались, на загривке шерсть стояла дыбом.

— Там, — он махнул рукой на юго-восток. — Чувствую запах. Не здешний.

— Что именно? — Али встал, положив руку на саблю.

— Не знаю. Но оно движется. Медленно. К нам.

Али усилил зрение, вгляделся в темноту. На границе восприятия, там, где песок сливался с небом, он увидел движение — несколько бледных, полупрозрачных силуэтов, скользящих по поверхности, как тени от облаков.

— Гули, — сказал он, и рука сама легла на рукоять сабли. — Лейла, ментальный щит. Хаким, усиливай круг. Остальные — приготовиться.

Они не успели. Первый гуль вынырнул из песка в двадцати шагах от костра — бледный, с пустыми глазницами и длинными когтями, которые царапали воздух, оставляя светящиеся следы. За ним — второй, третий, десяток. Они не шли, не бежали — они вырастали из земли, как грибы после дождя, и тянулись к теплу, к живым, к свету костра.

Варг рванул навстречу, в прыжке обращаясь. Шерсть вздыбилась, когти выпустились на полпальца, и он вцепился в первого гуля, разрывая его призрачную плоть. Но гуль не умер — он рассыпался на клочья тумана, а через секунду собрался снова, целый и невредимый.

— Они восстанавливаются! — крикнул Тарик, отбиваясь копьём с руной огня. Клинок вспыхивал, выжигал в телах гулей дыры, но те затягивались, как вода за кораблём.

Усама стрелял. Его стрелы с руной «развоплощение» вонзались в гулей, и те замирали на миг, но не исчезали — только отступали, чтобы через секунду броситься снова.

— Ими кто-то управляет! — Лейла стояла в центре круга, её руки были подняты, и ментальный щит, который она ставила, пульсировал голубым светом. — Я чувствую нити! Они тянутся… на запад!

Али не ждал. Он выбежал за границу круга, прикрываясь кут-доспехом — золотистое свечение праны облегало тело, делая его почти неуязвимым для когтей гулей. Он бил саблей, вкладывая в каждый удар прану, и там, где проходил клинок, гули распадались по-настоящему, без восстановления. Но их было слишком много.

— Али, там! — крикнул Хаким, указывая на песок в стороне.

Али усилил зрение и увидел: в песке, в полусотне шагов от лагеря, закопан амулет — чёрный камень, пульсирующий багровым светом. Такой же, как у того мага, которого они убили по дороге из Сарандии. Но больше. И сильнее.

— Держитесь! — он рванул к амулету, пробиваясь сквозь гулей. Двое вцепились в его плечи, но доспех выдержал — когти скрежетнули по золотистому свечению, не причинив вреда. Али стряхнул их, как надоедливых мух, и вложил в удар всю прану, которую успел накопить за день.

Клинок разрубил камень пополам. Из амулета вырвался багровый свет, гул, который разнёсся над пустыней, и гули замерли, задрожали и начали таять, растворяясь в лунном свете, будто их и не было.

Тишина.

Али стоял, тяжело дыша, сжимая в руке осколки амулета. Они были горячими, почти обжигающими, и от них исходила магия — древняя, злая, не похожая на ту, что он знал.

— Что это? — спросил Варг, подходя и отплёвываясь. Его рука была расцарапана, но рана уже затягивалась — регенерация оборотня работала быстро.

— То же, что и у мага, — ответил Али, пряча осколки в карман. — Но сильнее. Кто-то охотится на нас. И этот кто-то не визирь.

— А кто? — предположил Тарик.

— Не знаю. Но мы должны добраться до Каира. Там узнаем.

Лейла подошла, взяла его за руку. Её пальцы дрожали, но голос был твёрд.

— Ты ранен?

— Царапины. — Он посмотрел на свои руки — кожа была цела, кут-доспех сработал. — А ты?

— Устала. Ментальный щит высасывает силы.

— Отдыхай. Варг, снова в дозор. Хаким, усиль круг. Мы уходим на рассвете.

Они не спали больше. Сидели у костра, глядя на огонь, и ждали утра. Али перебирал осколки амулета, пытаясь понять, что за сила в них заключена. Камни были чёрными, гладкими, с едва заметными прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу. Он попробовал влить в один из них прану — камень нагрелся, засветился слабым золотистым, и в голове Али возник образ: пустыня, но не такая, как сейчас, а древняя, с реками и лесами, и город из белого камня, уходящий в небо. Атланты.

— Что ты видел? — спросила Лейла, заметив, как он вздрогнул.

— Город. Древний. Тот, что под песками.

— Аль-Гураб говорил о нём.

— Да. И теперь я знаю, что это не легенда.

Он спрятал осколки в кошель на поясе, рядом с амулетом-ключом. Два тёмных предмета, два ключа к тайнам, которые он должен был разгадать.

На рассвете они двинулись дальше.

К полудню третьего дня, когда солнце стояло в зените и тени исчезли, превратив пустыню в бесконечное, слепящее полотно, Варг поднял руку.

— Впереди оазис. — Он принюхался. — Пахнет водой, финиками и… людьми. Много людей.

Али усилил зрение. На горизонте, там, где песок сменялся россыпью камней, виднелась зелёная полоса — пальмы, кустарник, и в центре, на холме, глинобитные стены с бойницами и медные ворота, покрытые рунами.

— Бир-эль-Хайят, — сказал Хаким, подъезжая. — Колодец Жизни. Здесь останавливаются караваны, идущие в Каир. Шейх Наджи держит это место уже тридцать лет. Говорят, он маг земли четвёртого ранга.

— Маг земли в пустыне — это сила, — заметил Тарик.

— Ещё какая. Он может создать источник там, где его нет. Или похоронить заживо того, кто посмеет напасть на оазис.

У ворот их встретили. Не стража — просто несколько вооружённых всадников в белых плащах, с кривыми саблями на поясах. Один из них, с лицом, обветренным до состояния старой кожи, спросил:

— Кто вы и куда держите путь?

— Али ибн-Ибрагим, — ответил Али, спешиваясь. — Едем в Каир, к султану Салах ад-Дину. У нас есть грамоты от гильдии.

Он протянул свиток с печатью аль-Гураба. Всадник взял, прочитал, кивнул.

— Проходите. Шейх Наджи примет вас после полудня. А пока — отдыхайте. Ваши кони получат воду и ячмень.

Внутри оазис оказался больше, чем казался издали. Несколько десятков пальм, пруд с мутноватой, но живой водой, глинобитные постройки, конюшни, загон для верблюдов. В центре, на холме, стоял укреплённый дом шейха — настоящая крепость, с бойницами, башенками и медными воротами, покрытыми письменами.

Али разместил отряд у пруда, в тени пальм. Хаким и Тарик ушли поить коней, Усама отправился искать тень для своего арбалета (дерево не любит жару, и тетива может лопнуть), а Варг, принюхавшись, сказал:

— Здесь есть женщины-флористы. Чувствую их магию. Они выращивают «военные колючки» — кусты, которые за ночь оплетают стены. Хорошая защита.

— Ты разбираешься в флористике? — удивился Али.

— Я разбираюсь в том, что может меня убить, — огрызнулся Варг, но беззлобно. — А колючки, если их правильно поставить, могут остановить даже голема.

Шейх Наджи принял их в своём доме, в большом зале с низким потолком, подпираемым резными колоннами. На полу лежали ковры, в углах тлели благовония, и в воздухе пахло сушёными травами и старой бумагой. Сам шейх был сух, как корень пустынного дерева, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и глазами, которые смотрели насквозь. Он сидел на подушках, перебирая чётки из верблюжьей кости.

— Али ибн-Ибрагим, — произнёс он, и голос его звучал тихо, но каждое слово отдавалось в груди. — Аль-Гураб писал о тебе. Говорил, что ты — необычный ученик. Что в тебе течёт кровь атлантов.

— Да, — ответил Али, садясь напротив. — И я ищу то, что они оставили.

— Ключ Соломона? — Шейх усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Многие искали. Немногие возвращались. Пустыня не любит тех, кто тревожит древние тайны.

— Я знаю. Но у меня нет выбора.

Шейх помолчал, глядя на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты сражался с Чингизидами? Видел Субудая?

— Видел. И потерял там друга.

— Амир, сын пустыни, — шейх кивнул. — Я знал его. Он был хорошим воином. И он пал как воин.

Он поднялся, прошёлся по залу, касаясь пальцами стеллажей с книгами и свитками.

— Ты знаешь, что атланты умели менять плоть? Подстраивать тело под любые задачи. Это называется метаморфизм.

— Аль-Гураб учил меня основам.

— Основам, — повторил шейх. — Но ты можешь больше. Твоя кровь помнит то, что забыли магистры. Если ты сможешь пробудить эту память, ты станешь сильнее любого мага седьмого ранга. Но цена… — он покачал головой, — цена может быть высока.

— Я готов рискнуть.

— Тогда слушай.

Шейх рассказал ему о древних руинах, скрытых под песками, о том, что сила атлантов была не в мане, а в пране — жизненной энергии, которая течёт во всём живом. Он показал Али, как работает магия земли в пустыне: ударил посохом в пол, и в углу зала, из сухой глины, забил небольшой источник чистой воды.

— Это не иллюзия, — сказал он, протягивая Али горсть воды. — Это настоящее. Земля помнит, где текла вода тысячи лет назад. Маг земли может напомнить ей.

— Удивительно, — Али провёл пальцами по воде. Она была холодной, почти ледяной — чудо в этой жаре.

— В Каире есть маг воды, при дворе султана. Он может очистить даже солёную воду. Такие маги на вес золота в пустыне. Но ты… — шейх посмотрел на него внимательно, — ты можешь стать тем, кого не было тысячи лет. Универсалом. Магом всех стихий.

— Я знаю. И я учусь.

— Учись быстрее. Война не ждёт.

Он дал Али ветку тамариска — священного дерева, которое росло у колодца. Ветка пахла полынью и чем-то древним, сладковатым.

— Носи с собой. Духи пустыни не любят чужаков, но этот подношение успокоит их. А если встретишь тварей, что питаются маной, — ветка поможет их отпугнуть.

— Спасибо, шейх.

— Не благодари. Просто вернись живым. И если найдёшь то, что ищешь, — помни, что сила даётся не для власти, а для защиты.

Али поклонился и вышел.

Ночь опустилась на оазис быстро. Звёзды зажглись одна за другой, и луна, ещё не полная, но уже яркая, залила пальмовые рощи серебряным светом. Отряд устроился у пруда, на циновках, которые дал шейх. Хаким и Тарик чинили сбрую, Усама, как всегда, сидел в тени, натягивая тетиву арбалета. Варг ушёл в дозор — он не доверял чужим стенам, даже таким надёжным.

Али и Лейла сидели у костра, глядя на огонь.

— Ты долго говорил с шейхом, — заметила она.

— Он рассказал много полезного. О древних руинах, о метаморфизме, о пране.

— Ты веришь ему?

— Верю. Он не враг. И он знал Амира.

Лейла взяла его за руку.

— Амир был хорошим человеком. Я рада, что он успел научить тебя тому, что знал.

— Он научил меня не магии. Он научил меня быть воином. Это важнее.

Они помолчали. Зарра, выбравшись из сумки, сидел у ног Али и чистил шёрстку, то и дело поглядывая на костёр — боялся, но любопытство пересиливало.

— Знаешь, — сказала Лейла, — я никогда не думала, что окажусь здесь. В пустыне, с отрядом магов, с тобой. Моя мать мечтала, чтобы я вышла замуж за знатного человека и родила детей.

— А ты?

— А я мечтала о свободе. — Она посмотрела на звёзды. — И, кажется, нашла её.

Али обнял её, и она прижалась к нему, и в этот момент, когда вокруг была пустыня, полная опасностей, он чувствовал себя почти счастливым.

А потом пришли демоны.

Али проснулся от холода. Не того, что бывает ночью в пустыне, когда песок быстро остывает, а другого — липкого, чужого, проникающего под кожу. Зарра забился в сумке, заскулил, и шерсть на его загривке встала дыбом за секунду до того, как первый демон вырвался из земли.

Они были не такими, как гули. Те были бледными, полупрозрачными, почти жалкими. Эти — сотканы из огня и песка, с горящими багровыми глазами и длинными, изогнутыми когтями, от которых воздух вокруг плавился. Их было много — десятка полтора, — и они лезли на стены, пытаясь прорваться во внутренний двор.

— К бою! — крикнул Али, выхватывая саблю. — Хаким, круг! Лейла, ментальный щит! Остальные — прикрыть фланги!

Женщины-флористы, жившие при оазисе, уже активировали «военные колючки». Кусты у стен вздыбились, оплели бойницы, и демоны, натыкаясь на шипы, взвывали, но не останавливались. Их было слишком много.

Варг, уже в полной звериной форме — огромный волк с горящими глазами и когтями, которые рвали камень, — вцепился в первого демона, повалил, разорвал. Но демон не умер — он рассыпался на песок, а через секунду собрался снова.

— Они питаются маной! — крикнул Хаким, державший круг «антиогонь». Круг трещал, руны на песке гасли одна за другой. — Без маны они не могут восстановиться!

— У нас нет времени высасывать из них ману! — ответил Тарик, отбиваясь копьём.

Али видел, что отряд начинает уставать. Усама стрелял, но стрелы с руной «развоплощение» пробивали демонов насквозь, и те исчезали, но на их месте появлялись новые. Варг уже был ранен — из плеча текла кровь, смешиваясь с песком. Лейла держала ментальный щит, но её лицо было бледным, а руки дрожали.

— Али, там! — крикнула она, указывая на песок у ворот.

Он увидел. Амулет. Такой же, как у гулей, но больше — размером с голову, пульсирующий багровым светом. Он лежал в центре круга, начерченного на песке, и от него тянулись нити к каждому демону.

— Прикройте меня! — Али рванул к воротам.

Демоны бросились на него, но Варг и Тарик отбили их, прикрывая фланги. Усама стрелял, сбивая тех, кто пытался зайти сзади. Лейла поставила ментальный щит перед Али, и когти демонов скрежетали по невидимой стене, не в силах пробить.

Али добежал до амулета. Он был горячим, почти раскалённым, и от него исходила такая сильная магия, что даже прана в теле Али замерла на мгновение. Он вложил в удар всю свою силу — прану, ману, волю, — и рубанул саблей по камню.

Клинок вошёл в амулет, как в масло. Раздался взрыв — багровый свет на миг затмил луну, и волна отбросила Али к стене. Он ударился спиной, потерял дыхание, но удержался на ногах.

Демоны замерли, завыли — и исчезли. Рассыпались пеплом, который ветер разнёс над пустыней.

Али стоял, тяжело дыша, сжимая в руке осколки амулета. Они были чёрными, как те, что он нашёл у гулей, но больше, и в них пульсировала сила — древняя, злая, не знающая пощады.

— Что это было? — спросил Варг, подходя и прижимая руку к раненому плечу.

— То же, что и в прошлый раз, — ответил Али. — Но сильнее. Кто-то послал их.

Шейх Наджи, вышедший из дома с посохом в руке, подошёл, взглянул на осколки. Его лицо было мрачным.

— Кровь земли, — сказал он. — Так называли это древние. Атланты использовали такие камни для своих ритуалов. А потом… потом те, кто пришёл после них, использовали их для зла.

— Кто послал демонов? — спросил Али.

— Не знаю. Но тот, кто это сделал, силён. Очень силён. И он знает, что ты идёшь по его следу.

— По следу?

— Ты ищешь Ключ Соломона. А Ключ — не просто артефакт. Это ключ к темнице, где заточён… — шейх замолчал, покачал головой. — Не сейчас. Ты узнаешь в Каире. А теперь — отдыхайте. На рассвете я провожу вас до южной тропы. Дальше вы поедете сами.

Остаток ночи Али не спал. Сидел у пруда, сжимая в руке осколки амулета, и думал о том, что сказал шейх. «Кровь земли». «Тот, кто пришёл после». Он вспомнил слова аль-Гураба о древних руинах, о том, что атланты не исчезли — они ушли под землю, в города, которые теперь погребены под песками. И что-то проснулось там, в глубине. Что-то, что охотилось на него.

Лейла подошла, села рядом, молча положила голову ему на плечо. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, и в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах.

Остаток пути прошёл без происшествий. Ещё три дня они ехали по пустыне, минуя сухие русла рек, барханы, обглоданные скелеты верблюдов и редкие караваны, которые тянулись с юга на север. Наим, проводник, которого дал шейх, оказался молчаливым, но знающим — он вёл их короткими тропами, где не было ни разбойников, ни магических аномалий.

— Твоя сила — сказал он однажды, когда они остановились на ночлег, — привлекает тех, кто питается маной. Демоны, гули, даже некоторые шаманы. Будь осторожен в Каире. Там много сильных магов, и не все они дружелюбны.

— Я знаю, — ответил Али. — Но у меня нет выбора.

По вечерам Али тренировал отряд. Учил Варга чувствовать ментальные атаки, ставил с Хакимом круги стабилизации, отрабатывал с Усамой стрельбу по движущимся целям, которые сам поднимал телекинезом. Тарик учился бить копьём на поражение, не целясь, — на интуиции.

— В бою не будет времени прицеливаться, — говорил Али. — Ты должен чувствовать врага. Как чувствует его Варг. Как чувствует его Лейла.

Лейла по ночам рассказывала ему о звёздах.

— Вон та, красная, — указывала она на яркую точку над горизонтом, — звезда войны. Она горела ярко перед битвой при Ак-Сарае. А сейчас… сейчас она мерцает. Значит, скоро новый бой.

— Мы готовы, — сказал Али, хотя внутри него всё ещё жил страх. Не тот, от которого бегут, а тот, который заставляет собраться, сжать волю в кулак и идти вперёд.

На пятый день они увидели вдали зелень. Сначала — просто марево, миражи, которые Али научился отличать от настоящих оазисов. Но потом запах — влажный, свежий, несущий соль и цветы, — ударил в ноздри, и он понял: Каир близко.

— Ещё полдня, — сказал Наим, указывая на горизонт. — Вон там, за теми холмами, — город.

Али пришпорил коня.

Город встретил их шумом и суетой.

Али ожидал увидеть что-то похожее на Сарандию — розовый камень, узкие улочки, минареты. Но Каир был другим. Он был огромен, как море, и так же многолик. Улицы здесь были шире, дома выше, и между ними, на верёвках, натянутых с крыши на крышу, сушилось бельё, висели клетки с птицами и даже, в одном месте, маленький ковёр-самолёт, привязанный к балкону.

В воздухе пахло шафраном, корицей, жареным мясом, верблюжьим навозом и… морем. До Красного моря было ещё далеко, но ветер уже нёс соль, и Али ловил этот запах, как напоминание о том, что мир не ограничивается пустыней.

Толпа кишела. Арабы в белых чалмах, эльфы в зелёных плащах, джинны с огненными глазами (их здесь было больше, чем в Сарандии), наёмники со всех концов света, торговцы, нищие, маги. Али чувствовал ауры — много сильных, третьего-четвёртого ранга, и несколько — выше пятого, от которых по спине бежали мурашки.

— Дворец султана в центре, — сказал Наим, указывая на высокие стены, видневшиеся за крышами. — Там нас ждут.

Дворец Салах ад-Дина стоял в окружении садов с вечной весной — магия флористов заставляла цвести розы даже в сухой сезон. Фонтаны били ароматной водой, и в тени пальм отдыхали советники в богатых халатах. Стража у ворот — не обычные воины, а маги в лёгких доспехах, с амулетами на груди, — проверила грамоты, кивнула и пропустила отряд.

Внутренний двор был выложен мраморными плитами, на которых играли блики от бассейна с золотыми рыбками. В центре, под шёлковым навесом, стоял трон из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью. На троне сидел человек.

Салах ад-Дин был невысок, худощав, с бородой, в которой уже серебрилась седина, и глазами, которые смотрели устало, но цепко. Его аура — седьмой ранг — чувствовалась даже сквозь защитные амулеты, которые носили телохранители. Он не давил, как аль-Гураб, не пытался подавить. Он просто был, и этого хватало, чтобы понять: перед ним не просто правитель, а воин, прошедший не одну войну.

— Али ибн-Ибрагим, — произнёс он, и голос его был тих, но каждое слово отдавалось в груди. — Аль-Гураб писал о тебе. Говорил, что ты выжил там, где другие пали. Что ты сражался с Чингизидами и видел Субудая.

— Да, повелитель, — ответил Али, низко кланяясь. — Я был в Ак-Сарае. И потерял там друзей.

— Война не щадит никого, — султан помолчал, потом добавил: — Расскажи мне о Субудае. Что ты видел? Что он может?

Али рассказал. Коротко, без лишних слов — о синем пламени, о давящей ауре, о том, как аль-Гураб сражался с ним и как они разошлись, не победив друг друга. Султан слушал, не перебивая, и в его глазах росла тревога.

— Ричард, — сказал он, когда Али закончил, — сильнее Субудая. Его магия «Воля и Слово» пробивает любую защиту. Тамплиеры — элитные маги пятого-шестого рангов. Они жгут наши земли, убивают наших людей. И теперь у них появился артефакт, который может переломить ход войны.

— Ключ Соломона?

— Да. Он хранится в замке тамплиеров, на побережье. Если мы сможем достать его, мы получим доступ к древней магии, которая была утеряна тысячи лет назад. Магии атлантов.

— Я знаю, — сказал Али. — Я пришёл, чтобы найти его.

Султан поднялся, прошёлся по залу.

— Я даю тебе звание эмира разведки. Твой отряд действует самостоятельно. Вам придадут проводника — человека, который знает пустыню и земли крестоносцев.

Он кивнул, и из тени вышел невысокий, жилистый мужчина в бедуинском плаще. Лицо его было обветрено, глаза — цепкие, как у хищника. На поясе висели два кинжала и амулет из верблюжьей кости.

— Азиз, — представился он. — Буду вашим проводником.

— Ты маг? — спросил Варг, принюхиваясь.

— Второй ранг. Пустынная магия: песок, маскировка, поиск воды. В пустыне я ценнее любого боевого мага.

Он посмотрел на Али с интересом.

— Твоя прана пахнет древностью. Я знаю этот запах. Будь осторожен — в пустыне есть твари, которые охотятся на таких, как ты.

Али достал из кармана осколок чёрного камня — тот, что остался от амулета демонов. Азиз взглянул на него и побледнел.

— Кровь земли, — сказал он. — Откуда это у тебя?

— На нас напали в пустыне. Гули. Потом демоны. Они питались от таких камней.

— Это не просто камни. Это остатки ритуалов атлантов. Тех, кто пытался управлять жизнью и смертью. — Азиз перевёл взгляд на Али. — Тот, кто послал их, знает, что ты ищешь. И он не остановится.

— Кто он?

— Не знаю. Но мы узнаем. В дороге.

Султан дал им карты, печать гильдии, золото на дорогу и приказал выступать через три дня. «Вам нужно отдохнуть, — сказал он. — Каир — безопасное место. Пользуйтесь».

Вечером Али и Лейла стояли на стене города, глядя на запад. Там, за горизонтом, в дымке, мерцали огни — лагерь крестоносцев под Аккрой. Тысячи костров, сотни шатров, и над всем этим — тяжёлая, давящая аура чужой магии.

— Ты боишься? — спросила Лейла, беря его за руку.

— Да. — Он не стал врать. — Но не того, что убьют. А того, что не успею. Сделать всё, что должен.

— Успеешь. — Она сжала его пальцы. — Ты всегда успевал.

— Пока везло.

— Не везло. Ты сильный.

Он повернулся к ней, посмотрел в глаза. В лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза горели — тем же огнём, что и в Ак-Сарае, когда она стояла на стене под градом стрел.

— Вернёмся — и поженимся, — сказал он. — Без разрешения твоего отца. У нас будет свой дом, и никто не укажет нам, как жить.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё — надежда, любовь, страх, который она прятала, и решимость, которую он так ценил.

— Ты делаешь мне предложение посреди пустыни? — спросила она.

— Почему нет? Здесь, по крайней мере, не будет твоего отца.

Она рассмеялась — тихо, счастливо, — и поцеловала его. Долго, нежно, как будто хотела запомнить этот миг навсегда.

Потом она ушла вниз, в отведённые им покои, а Али остался на стене. Он сжимал в кармане осколки чёрных камней — два от гулей, один от демонов, — и думал о том, что сказал шейх. «Тот, кто охотится на тебя, не человек. Или уже не человек».

Красная звезда войны мерцала над горизонтом.

Внизу шумел Каир, готовый к войне. Али знал: они успеют. Должны успеть.

Он посмотрел на запад, где спали крестоносцы, и мысленно произнёс: «Я иду за тобой, Ключ Соломона. И я найду тебя, чего бы это ни стоило».

Луна поднялась высоко, и в её свете пустыня казалась серебряной, почти нереальной. Али спустился со стены, нашёл Лейлу в покоях, лёг рядом и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые приготовления. А послезавтра — дорога на запад, к замку тамплиеров, к артефакту, к той силе, которая могла спасти их всех — или уничтожить.

Но сегодня, в эту ночь, он был жив. И этого было достаточно.

Зарра, свернувшийся клубком у его ног, чихнул во сне и завозился, устраиваясь поудобнее. Али погладил лисёнка, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отпускать.

Он провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, но спокойный. Впервые за долгое время.