Я ни о чём не жалею.

Об этом себе надо напоминать. Напоминать о правильном дыхании, необходимости контроля, о том, что нельзя плакать и важно правильно кушать. Потому что на свете есть слово «надо» и слово «нельзя». Не о чем жалеть — в конце концов я живу, дышу, только вот зачем… Но об этом думать нельзя. Я очень хорошо знаю, что такое «нельзя».

Меня зовут Катей, хотя папа зовет Котёнком, ласково-ласково, а мама… Мамы у меня нет. Так получилось, но она хотя бы жива, а большего мне не надо, потому что у меня есть папа. Мне тринадцать лет, и я болею. Странная редкая болезнь обнаружилась тогда, когда было почти поздно. Мама тогда сопротивлялась изо всех сил моим обследованиям, потому что «нечего из ребенка инвалида делать», вот и было потеряно время. Я не осуждаю её, в конце концов, кто я такая, чтобы кого-то осуждать? Тем более ставшую чужой маму.

Папа старается сделать так, чтобы я себя не чувствовала всеми брошенной, хотя это на самом деле так. У меня есть папа и… больше никого. Бабушки с дедушками как-то очень быстро исчезли, когда оказалось, что я больше не могу ходить, да и дышать сама. Только папина мама ко мне по-людски относилась, но и её не стало, потому что она умерла, старенькая была уже. А мамины родители… Всё-всё, не вспоминаю. Нельзя вспоминать эти брезгливые лица, а то я плакать буду, а плакать мне нельзя — сердце может остановиться. Хотя рано или поздно оно и само остановится, только папу жалко. Поэтому, наверное, и живу.

Я люблю писать сказки, хотя, скорее всего, плохо их пишу, но кому какое дело? Мне просто надо хоть в чём-то почувствовать себя живой. Помню, бабушка, которая папина мама, учила меня ведовству, и у меня даже что-то получалось, но она ушла и… Не забуду, как тогда, в последний раз, она погладила меня очень ласково и пообещала «замолвить словечко».

Друзей и подруг у меня нет. Они все отвернулись от меня, когда я стала неправильной. Все-все! И даже в сети заблокировали, чтобы, наверное, не мозолила им глаза своей коляской. Я тогда умерла во второй раз, первый-то по дороге из школы был… А в третий — когда мама мне пожелала. Она же пожелала, чтобы меня не было, и меня не стало, но папа вернул, потому что я ему важнее даже мамы.

Я часто лежу в больнице, потому что так надо, и ещё мы с папой ездим по разным городам, чтобы узнать, как мне помочь. Но помочь мне нельзя, я рано или поздно умру, так и нечего об этом думать. Я папина Котенка, он так говорит, и я улыбаюсь, потому что быть папиной — очень важно. Это и есть смысл моей жизни.

Всё чаще становится холодно и страшно. Чёрная ледяная бездна хочет меня к себе забрать, чтобы не было никакой Кати, а папа не пускает. Но не всякое остановившееся сердце можно запустить, я знаю это. Поэтому я пишу сказку о том, что вот такая девочка, как я, вдруг попала в сказку и там у нее был сказочный принц. Я даже представляю его себе — с серыми волшебными глазами, светлыми волосами и надёжными руками.

— Катя, пойдём погуляем? — предлагает папа, и я киваю.

С папочкой куда угодно, хотя на улице опять будут эти… люди. Они станут смотреть с брезгливостью, примутся отворачиваться, как от нечистот, будут жалеть. Но папа прав: гулять надо, нельзя замыкаться в четырёх стенах, просто нельзя. Значит, надо вставать с кровати… Я привычно цепляюсь руками за поручень, чтобы пересесть в коляску, но внезапно возникшая боль простреливает запястья так, что я просто падаю обратно, громко вскрикнув.

— Что случилось, Котёнок? — папа мгновенно оказывается рядом. — Что болит?

— Запястья, — всхлипываю я, понимая, что сказка, скорее всего, окажется недописанной. Если руки болят, я писать не смогу!

— Не плачем, папа все решит, — становится он сразу же очень серьёзным. — Это не сюрприз, — объясняет мне папочка, — мы этого ждали.

И у меня появляется надежда. Если этого ждали, значит, и подготовились, поэтому я замираю, с надеждой глядя на него, а папа достает такие чёрные штуки, на перчатки похожие, только без пальцев, и надевает их мне на руки. Штуки охватывают запястье, надёжно его фиксируя, но писать они, наверное, не будут мешать. Я привыкаю к тому, что руки частично блокированы.

— Ну-ка, — предлагает папа, показывая на петлю для пересаживания, — пробуй.

Ой я глу-у-упая, я же за поручень схватилась, а надо было за петлю! Рука вывернулась, вот и больно стало. Но теперь… Я хватаюсь за петлю и спокойно пересаживаюсь, не ощущая никакой боли, вот совершенно. Это значит, гулять мы все-таки пойдём. Хорошо, что не в больницу.

Мне нужны подгузники. Наверное, это странно: большая девочка, а в подгузниках, но тут ничего не поделаешь — я не всегда чувствую, да и когда чувствую — туалет мне подходит не всякий, так что стоит смириться, я и смирилась. Подгузник я умею надевать сама, затем с джинсами мне помогает папа, ну и с курткой потом тоже, потому что её нужно надевать аккуратно, чтобы не вывернуть плечо.

Вот я уже и готова. Кладу руки на дуги, направляя коляску к выходу. Даже не болезнь, а эта коляска навсегда разделила мою жизнь на «до» и «после». Проклятье, клеймом лёгшее на всё моё детство. Папа открывает дверь, помогая мне выехать, затем лифт и — держаться. Не смотреть людям в глаза — только поверх голов, не видеть их взглядов… Держаться и не плакать… Хотя папа все это знает и сам, значит, он что-то придумал.

— А кто это у нас такая грустная? — слышу я голос и поднимаю голову, чтобы увидеть бабу Зину со второго этажа. — А ну, пойду-ка я с тобой, ты же гулять?

— Здравствуйте, — улыбаюсь я ей.

Она просто волшебная. Я ей чужая совсем, она меня почти и не знала же раньше, а как только случилось это, так сразу начала приходить, разговаривать со мной, даже играть, как с маленькой. Откуда у неё столько тепла для совершенно чужой ей девочки, откуда?

Мы выходим на улицу, баба Зина идет рядом со мной, и я вдруг понимаю: мне не страшны взгляды людей, потому что она защищает меня от всех взглядов. Мне даже кажется, я чувствую этот щит, стоящий между мной и всеми остальными. Это совершенно невозможно, но он есть, поэтому я улыбаюсь. Я улыбаюсь солнышку, синему небу, облакам, плывущим по своим делам, и даже людям. И странное дело, они начинают улыбаться мне в ответ. Очень тепло улыбаться, как в сказке. Сегодня я не буду держаться из последних сил, потому что баба Зина…

Конечно, у меня есть и школа… Ну как школа — учительница приходит, чтобы со мной позаниматься. Я думаю, на меня просто рукой махнули, чтобы не заморачиваться. Ну, положена школа — вот вам школа. Как-то так это для меня выглядит, хотя я стараюсь об этом не думать. Не дай мне бог опустить руки… Хотя вот для чего жить, я не знаю. Я просто замерла на грани, на которой балансирую, но…

Детство до того момента, когда… Когда случилось, у меня было счастливым, только руки и ноги часто ломались, поэтому бегать приходилось осторожно, а потом и совсем перестать. Но я всё равно не унывала, училась ходить как принцесса — медленно и важно. Это папа придумал так ходить, хотя мама его сильно ругала, но он её не слушал, а я всегда больше папе доверяла. Мама какой-то фальшивой была — на людях изображала любовь ко мне, а дома… И побить могла. А уж накричать за что-нибудь, так и подавно. Наверное, поэтому меня не так сильно ударило то, что она меня… бросила. Спасибо папочке за то, что не обманул.

Я очень ценю папину правдивость, он мне не врёт. И я ему, конечно же, потому что доверие работает в обе стороны. Я думаю, это правильно, что оно так работает.

Иногда хочется стать маленькой-маленькой, спрятаться в папин кармашек и никого не видеть, но это невозможно, потому я встречаю новый день с надеждой на то, что наступит вечер, а вечер — что будет утро, хотя именно ночами мне хуже всего. Если бы не папа… Он врач, только поэтому мне в конце концов поверили. Поздно, но поверили, что мне больно, и начали лечить уже серьёзно, но… поздно. Страшное слово, на самом деле, страшнее только «прогноз отрицательный». Ну это для папы страшнее, мне-то что, я о себе всё знаю.

— Катенька, — это баба Зина, она со мной сидит, когда папа на работе, он же не может вечно со мной сидеть. — Сейчас учительница придёт, подготовься, маленькая.

Она действительно волшебная, и от ее «маленькая» совсем не хочется возмущаться, ведь она это слово произносит очень ласково, а вот мне надо подготовиться — училка придёт. Злюка она на самом деле, хотя пытается говорить мягко, но смотрит с такой брезгливостью, что хочется плакать просто непрерывно. Я-то держусь, но всё равно. Поэтому сейчас будет пытка для меня, просто страшная пытка, но плакать нельзя. Совсем-совсем нельзя.

Однажды я прочитала, что детей, лагеря переживших, успокаивало, если корочку бородинского хлеба пососать. Я попросила папу купить, ведь хлеб мне можно, и узнала, что действительно. Потому что с леденцами надо осторожно, а хлеб просто можно. И вот теперь я еду на кухню, чтобы взять маленький припасённый для меня кусочек. А еще баба Зина любит отрезать кусок хлеба, намазать его маслом и сахаром посыпать, а потом на квадратики нарезать. И я могу, если немножко, такое поесть. Папа только вздыхает, когда я прошу, но разрешает.

Вот, хлебушек за щеку, и можно злюку встречать. Баба Зина сама ей дверь откроет, а я в это время устраиваюсь за столом, протягивая провода монитора так, чтобы никто не убился об них. Ну что, ещё один день, ещё одно испытание.

Вот и в дверь звонят. Пришла, значит… Баба Зина открывает ей, я слышу тихий разговор, что-то про выдру слышится мне, но, скорее всего, кажется. Вот и училка входит. Она кажется мне испуганной, хотя на дне её глаз всё равно злоба светится, но только на дне. Её что, баба Зина испугала? Я внимательно слежу за училкой, но краем глаза вижу, что в дверях стоит и соседка наша, а в руках у неё скалка, ну, которой тесто раскатывают. Училка оглядывается на неё, прерывисто вздыхает и садится рядом со мной.

— Здравствуй, Катя, давай сегодня поговорим об… — начинается урок, но я не понимаю ничего из того, что она говорит.

Какие-то системы, какой-то дискриминант, что это? Изнутри волной поднимается паника, я чувствую — ещё немного, и потеряю контроль. Я не знаю, что мне делать, ощущая себя всё больше потерянной. И в тот миг, когда контроль готов рассыпаться на части, рядом со мной внезапно оказывается баба Зина.

— Ну-ка, Катенька, иди полежи, — ласково говорит она мне. — А баба Зина поинтересуется, с каких это пор материал восьмого класса дают в шестом и как относится дискриминант к системе уравнений. Заметь, не квадратных. Иди, маленькая, иди…

Я киваю, на мгновение прижавшись к ней. Баба Зина гладит меня, я уезжаю, но останавливаюсь, чтобы послушать. А она! Она чихвостит училку так, что только пыль стоит! Обещает той до министра дойти, чтобы училка никогда больше вообще нигде не работала. И страшно так обещает, какие-то слова незнакомые говорит, что просто странно становится: откуда баба Зина такое знает?

У меня кружится голова, поэтому я пересаживаюсь в кровать, чтобы полежать. Получается, училка просто хотела надо мной поиздеваться, дав мне то, что мы не учили? И баба Зина её быстро на место поставила! Она действительно волшебная, как из сказки!

— Она больше не будет, — объясняет мне баба Зина, входя через некоторое время в мою комнату. — Совсем не будет. Напугалась?

— Паника просто была, чуть контроль не упустила, — отвечаю я, а затем решаюсь спросить. — Баба Зина, а ты волшебница?

— Что ты, Катенька, ну какая я волшебница, — машет она на меня рукой. — Так, ведаем кое-что… Да и ты сможешь, когда срок придет. И будет у тебя принц волшебный…

Она рассказывает мне о каком-то «царевиче», описывая мне принца, которого я сама придумала. Но рассказывает так интересно, что не слушать её невозможно. Очень она хорошая — баба Зина, просто чудо какое-то, и я её слушаю, а потом засыпаю. И снится мне дорога, лежащая промеж звёзд. Много-много разных звёздочек со всех сторон дороги, похожей на асфальтовую. И я иду по этой дороге своими ногами даже, иду и надеюсь на то, что меня там ждёт сказка.

Сон такой волшебный, в нём и Баба Яга есть, и царевна даже целая, у нее такие необыкновенные глаза, просто чудо! И ещё есть в нём мальчик, он очень красивый, но почему-то я не вижу его глаз, да и лицо всё в дымке, как ненастоящее. Я так хочу увидеть, но у меня совсем не получается, просто до слёз, честное слово. Но потом слышу голос бабы Зины. Она говорит о том, что я встречу свою судьбу, когда настанет час. Надо просто верить. И я обещаю, просто изо всех сил обещаю, что буду верить!

Моя жизнь меняется так внезапно, что я поначалу и не осознаю этого. Отошедшая к телефону баба Зина возвращается чуточку другой — как будто слезы сдерживает. Я даже спрашиваю, что случилось, но она только молчит и гладит меня. Я пожимаю плечами, потому что привыкла же — всё, что нужно, расскажет папа, а что не нужно, никто никогда не скажет.

Баба Зина теперь от меня не отходит — сидит со мной постоянно. Приходят какие-то люди, смотрят на меня и сразу же уходят. Что это значит, я не понимаю. Но и не нервничаю — мне нельзя. Так проходит день, а папы всё нет, но так бывает, когда у него дежурство, например.

— Сколько пережить-то тебе доведется, — вздыхает баба Зина.

— Немного, — улыбаюсь я. — Прогноз все равно отрицательный.

— Кто знает, — гладит она меня по волосам, что мне очень, кстати, нравится.

— Поживём — увидим, — отвечаю я папиными словами.

В эти мгновения я даже не подозреваю, что потеряла последний смысл своего существования. Вздохнув, сажусь писать сказку дальше, потому что меня это избавляет от ненужных мыслей, а баба Зина уходит на кухню — готовить. Меня по часам кормить же надо.

Я стараюсь не думать о том, почему нет папы, но оно само думается, вызывая беспокойство где-то внутри. Поэтому я пишу свою сказку о хорошей девочке, до которой снизошёл аж целый принц, и жили они долго и счастливо. Я пишу, не пуская копящийся где-то совсем близко холод к сердцу, потому что холод — это смерть, я это уже знаю.

— А почему папы нет? — интересуюсь уже к вечеру.

— Он задерживается, — отвечает мне баба Зина, и я понимаю — она меня обманывает.

Я очень хорошо ложь чувствую, но только киваю сейчас, понимая, что ей доверять тоже нельзя. Странно, зачем она врёт, ведь это же всё равно вскроется? Не знаю. Взрослые иногда очень странные, только папа меня никогда не обманывает, а другие ещё как. Ладно, с этим я всё равно ничего сделать не могу, поэтому пишу дальше. Завтра учительница новая придёт, потому что старую уволили, а новая… какая она будет?

Вот, лучше буду волноваться об этом. Подходит время ужина, сейчас мне предстоит съесть тарелку пресноватой каши, а потом умываться и спать. Режим есть режим, играть с ним нельзя. Пять раз в день еда понемногу и только то, что можно. Два раза в день таблетки, должны были быть и уколы, но папа сумел заменить, потому что меньше стресса — дольше жизнь. Вот уже баба Зина несёт тарелку, сейчас я буду есть, представляя, что это пирожное.

— Давай поужинаем, моя хорошая, — говорит она мне.

— Давай, — улыбаюсь я в ответ, старательно гоня мысли о папе. А вдруг…

— Сама сможешь? — интересуется баба Зина.

— Я постараюсь, — отвечаю ей.

Беру ложку в слегка подрагивающую руку, зачерпываю кашу, начиная ее (её) есть. Проговаривая свои действия про себя, добиваюсь того, что мыслей в голове нет. И это, по-моему, хорошо. Ощущение чего-то непоправимого витает совсем рядом, но поддаваться ему нельзя, баба Зина совсем не виновата, что я такая паникерша. Поэтому я ем, ложку за ложкой, стараясь ни о чём не думать.

— Вот и умница, — хвалит она меня. — А теперь умываться?

— А можно ты меня умоешь? — интересуюсь я.

Это не от слабости, а потому что мне лень снимать ортезы и ещё — немного совсем страшно. Этот страх лежит в глубокой глубине моей души, желая напасть, лишая меня возможности думать, дышать, жить… Поэтому поддаваться ему нельзя, а то будет совсем плохо, а вот «совсем плохо» нам не нужно, за это бывает грустное лежание долго-долго. Но всё же где папа? Почему он не пришёл до сих пор?

Баба Зина умывает меня своей рукой, потом помогает с мытьем ниже, потому что это надо, ибо на мне чаще всего подгузники… Вот и всё, я готова спать. Сейчас надо включить монитор обратно, что я умею делать и сама. Невелика наука — кнопку нажать, которая монитор из режима ожидания выведет. Вот он пискнул и принимается рисовать кривые, в которых я не разбираюсь. Я укладываюсь, готовая засыпать, а баба Зина садится рядом.

— Спят медведи и слоны, дяди спят и тети, — негромко поёт баба Зина, отчего я сначала удивляюсь, а потом прислушиваюсь.

Очень хорошая, тёплая колыбельная. Добрая такая, отчего я начинаю улыбаться и медленно засыпаю. Вот завтра я проснусь, а меня папа обнимет, и всё будет хорошо. Сон накатывается тёмной стеной, даря мне отдых, отчего я начинаю дышать иначе, но аппаратура настроена правильно, поэтому можно не бояться.

Сначала я вижу зеленые сады, высокое здание, похожее на общежитие бабок-ёжек из мультфильма. Там ходят и бегают дети, даже мне кто-то рукой машет, отчего я спешу туда. Я бегу, но почему-то никак не могу добежать, этот большой дом будто удаляется от меня — или я от него? Непонятно всё, но я очень хочу туда попасть!

Это у меня не получается, дом отодвигается, а я снова оказываюсь на Звёздной Дороге, только на этот раз я по ней не иду, а ползу, ползу, пытаясь добраться до заветной двери. Это очень тяжело, даже тяжелее, чем мне сейчас, но тут дверь раскрывается, и на пороге появляется… папа. Он медленно подходит ко мне. Почему-то папа очень грустный, как будто сейчас плакать будет, но, глядя на него, я понимаю, кто здесь будет плакать.

— Мне разрешили с тобой попрощаться, Котёнок, — негромко говорит папа, а я замираю.

— Что значит «попрощаться»? — спрашиваю его.

— Я умер, малышка, — объясняет он мне. — Человек внезапно смертен, вот и я так же — просто упал, и все.

— Папочка! — моментально поверив, тянусь я к нему.

Это объясняет все — почему его нет, почему баба Зина будто плакать хочет и врёт мне о том, что это были за люди, которые приходили. Именно поэтому я понимаю — всё правда, а папа просит меня простить его за то, что оставляет меня одну, он просит, а я плачу, обнимая его в последний раз. Я понимаю — это самый последний раз и папы больше не будет, поэтому обнимаю, чтобы запомнить навсегда.

— Прости, малышка… — в сотый раз повторяет папа, начиная становиться полупрозрачным.

— Нет! Нет! Папочка! — кричу я, цепляясь за него.

Я цепляюсь за папу, не понимая, зачем мне жить, если его нет. Не хочу его отпускать, хочу с ним, так сильно хочу, что даже боль в груди игнорирую, чтобы быть с ним. Но тут что-то случается, меня бьют током, раз, другой, третий, дорога становится призрачной, а папа вовсе исчезает, и я вою от невыразимой боли.

Я открываю глаза, понимая — жизнь закончилась. Слева негромко пиликает кардиомонитор, отсчитывая последние дни моей жизни, потому что жизнь стала бессмысленной. Папы нет, а меня из больницы отправили в хоспис. Это место, где умирают в полном одиночестве. Я не очень хорошо поняла, что именно произошло, но нянечка мне рассказала.

Мама моя, которая и засунула меня в это место, решила забрать папину квартиру. Для этого меня в хоспис, а она сама принялась выкидывать вещи. И мои тоже. Баба Зина хотела остановить её, но, видимо, не вышло. Теперь баба Зина не может ко мне прийти почему-то, я не поняла почему, «мама» уже вроде бы в тюрьме. Тоже непонятно почему.

Мой планшет она разбила, так что писать мне больше не на чем, вот и останется моя сказка недописанной. Зато есть телевизор с глупыми фильмами, смотреть которые мне не хочется, но меня никто не спрашивает. Меня больше совсем никто ни о чем не спрашивает, только иногда вывозят на улицу, чтобы я могла увидеть, как живут другие. Хорошо живут, ходят, играют, заботы какие-то у них, только мне это уже неважно. Всё чаще становится холодно, всё чаще на меня наступает тьма, всё чаще я чувствую, что меня тут ничто не держит. Мать моя, не к ночи будь помянута, успела заплатить за то, чтобы у меня не было совсем ничего и никого, даже папину фотографию отобрали.

Я понимаю, конечно, все ждут, когда я наконец… освобожу койку, а я всё живу и живу. Не знаю, правда, как долго живу, я не считаю дни, мне это просто незачем. Вот и сейчас меня вывезли к самой ограде и оставили так. Теперь буду несколько часов просто смотреть на других, пока обо мне наконец не вспомнят.

— Привет! — слышу я тихий голос. — Ты живая?

— Пока да… — отвечаю я, контролируя дыхание. — Привет…

— Здорово! Меня Танькой зовут, — представляется девочка, вылезая из кустов. — Я пока здесь попрячусь, хорошо?

— Прячься сколько хочешь, — улыбаюсь я, по-моему, впервые за всё это время. — Я Катя.

— Ты болеешь? — интересуется непосредственная девочка, а я так рада возможности хоть с кем-нибудь поговорить, что просто вываливаю на неё мою историю.

Оказывается, Танька из детдома, он тут недалеко расположен. Она прячется от девчонок, которые её побить хотят. Я заинтересовываюсь, и тут узнаю много нового: и о том, как в детском доме живут, и что такое травля, и как выжить. Кажется, мне эта информация совершенно не нужна, ведь я скоро умру, но слушать интересно. Так проходит наша первая встреча. Заметив, что идёт нянька, я подаю сигнал своей новой подруге.

— Прячься! Меня будут увозить, а им очень важно, чтобы я грустила, — объясняю я ей.

— Уморить хотят… — понимает Танька. — Я ещё приду! Не грусти!

Не забыв сделать очень грустное лицо, я замечаю улыбку няньки. Ей почему-то очень нравится то, что она видит. Неужели только из-за денег человек готов делать плохо ребенку? Разве ж это люди? Можно ли их назвать людьми? Я не знаю.

Меня привозят обратно в палату, чтобы выдать ужин, потом мне нужно умыться, если смогу. Если нет — никого это не волнует. Ну а затем спать… Правда, сегодня у меня появился кто-то, за кого я могу «зацепиться», чтобы ещё пожить. Почему всё происходит именно так, а не иначе, я не понимаю, но мне и не надо. Сегодня я познакомилась с Танькой…

На следующий день меня опять вывозят на улицу. Видимо, у меня получилось сыграть грусть, и злая женщина решила закрепить эффект. Сиротой быть грустно, но я бы согласилась на Танькину жизнь… Я бы согласилась, пусть даже бьют, только не быть в изоляции, как я сейчас. Только бы не так… Равнодушие — очень страшно, просто невозможно как страшно.

— Привет! — слышу я Танькин голос, как только уходит эта мегера. — Как ты?

— Привет, — радостно улыбаюсь подруге. — Я хорошо, спасибо, что пришла!

— Ну, я же обещала, — немного обиженно сообщает мне она. — Слушай, я тут поговорила с девчонками, они говорят, надо письмо написать! Мы напишем, а ты подпишешь только, хорошо?

— Они решили помочь? — удивляюсь я, потому что непонятно, ведь я же им никто.

— Не по понятиям с тобой поступают, — непонятно отвечает мне Танька. — А так делать нельзя.

Я не знаю, что такое «не по понятиям», но радостно соглашаюсь. Это похоже на игру, но я сейчас соглашусь на что угодно, лишь бы не оставаться одной. Я так устала от одиночества! Кто бы знал, как я устала… Танька очень хорошо понимает меня, она даже отваживается перелезть через забор, чтобы обнять. Я чуть не плачу, в последнюю минуту удержав слёзы, — нельзя же. Меня так давно никто не обнимал, кажется, целую вечность… Поэтому мне и сложно.

— Тут важно знать, что нужно бить, сначала бить, потом думать, кого и за что, понимаешь? — продолжает мне рассказывать о порядках в детдоме Танька. — Девки не злые, просто иначе не умеют, вот пацаны — они страшные.

— Потому что могут… — я не хочу продолжать, но подруга меня понимает, сразу же кивая.

— Но не будут, их за это свои же на перо поставят, — рассказывает мне она.

— А что такое «на перо»? — интересуюсь я.

— Ножом в бок, — объясняет мне Танька, заставляя запомнить новое слово.

Она мне очень много помогает, занимаясь со мной, помогая запомнить жаргон детдомовский, — правда, мне это не нужно, но я так рада нашему общению, что согласна на всё, даже чтобы побили, главное, не терять возможности говорить друг с другом. Я понимаю, что всё это ненадолго, рано или поздно меня заберёт тётя с косой, но пока я могу…

Танька приносит письмо, которое я сразу же подписываю, не читая. Я не знаю, к чему это приведёт, но пусть — игра так игра, правильно же? И так проходит один день, затем следующий, а вот на третий я что-то чувствую. Несмотря на то, что мне теперь есть для чего жить, я понимаю, что моё время заканчивается, поэтому прощаюсь с Танькой.

— Ты лучшее, что было в моей жизни, — сообщаю я ей.

— Ты что-то чувствуешь, — обнимает она меня. — Даже если… Ты знай, я за тебя молиться буду!

И я впервые позволяю себе поплакать. Танька тоже плачет, гладя меня по голове, как баба Зина гладила. Она гладит меня и говорит, что там вдали меня точно ждёт папа, поэтому бояться не надо. Я больше не боюсь, правда! Только дышится мне не очень, тяжело как-то, и радужные круги перед глазами ещё. Меня забирают обратно, а я будто бы и не здесь — мне очень холодно, в какой-то момент я не могу вдохнуть, становится темно, и я будто засыпаю…

Я взлетаю под потолок палаты, глядя на то, как мегера снимает обычную прищепку со шланга кислородных канюль. Получается, она меня убила? И, будто подтверждая мои мысли, в палате вдруг оказываются полицейские, немедленно арестовывая мегеру… Получается, письмо сработало? Жалко, что поздно…

Кажется, это называется «предсмертными галлюцинациями», я читала о них в одной интересной книге. Интересно, потому что я оказываюсь на лесной полянке, затянутой туманом. Вокруг стоят деревья, я узнаю только ёлки, а все остальные нет, потому что просто не помню их. Любопытно, это мой измученный мозг решил мне напоследок дать покой? Всё-таки почему меня убили? Из-за квартиры? Впрочем, мне-то теперь какая разница? Я умираю, точнее, уже умерла, а картинки вокруг — это лишь мозг… Ну, он умирает, потому и картинки. А потом просто не будет ничего.

Галлюцинация изменяется, появляется тётя в чёрном платье… или плаще. Если с капюшоном, значит, плащ. А в руке у неё, конечно же, коса, потому что это Смерть, как её изображают на картинках. Она смотрит на меня, а я сижу на траве, понимая, что мне всё кажется, но я хотя бы дышу сама. К тому, что ноги не ходят, я давно привыкла. Я очень ко многому привыкла.

— Ты умерла раньше срока, — извещает меня Смерть, как будто я сама этого не знаю.

— Узнать бы, почему ещё, — отвечаю я ей.

— Ну, это просто, — она мне показывает на неведомо откуда появившийся шар.

В нем я вижу то, что меня уже не удивляет — моя «мама» даёт много, по-моему, денег няньке из хосписа, чтобы та меня побыстрее «уморила», а то суд не даёт «маме» полные права на папину квартиру, хотя на машину дал. Оказывается, когда мама меня бросила, она с папой не разводилась и теперь имеет какие-то права. То есть меня убили из-за денег. Вполне понятно. Если бы не Танька, я бы плакала, но подруга объяснила мне, что всё в этом мире из-за денег, поэтому я не удивляюсь.

Затем в шаре я вижу, как «мама» отталкивает бабу Зину, та падает и больше не встаёт. Она жива, но не может ходить. Полицию это не останавливает, и «маму» сажают в тюрьму, только мне это неинтересно. Я понимаю теперь, почему не приходила баба Зина — просто не могла. А на похороны папы меня не взяли, потому что «мама» запретила. Бог ей судья, как говорила баба Зина.

— Ты получишь новую жизнь, заняв тело только что умершей девочки, — сообщает мне галлюцинация, ну, Смерть которая. — Постарайся прожить её счастливо.

— А родители? — интересуюсь я просто для того, чтобы что-то спросить.

— По условиям ты сирота, — отвечает она мне. — И только попробуй умереть раньше времени! Сильно пожалеешь! — неожиданно становится страшной Смерть.

Я знаю, «счастливо» — это издёвка такая. Я снова буду одна, но за что? За что опять? Наверное, это из-за того, что умер папа, потому что он же из-за меня умер. И баба Зина не может ходить, ведь она пыталась спасти мои игрушки… Я понимаю: я была плохой девочкой, за это и наказана. Ну да жизнь быстро кончится, потому что сирота, ещё и с моей болезнью… В которую никто, наверное, не поверит. Не зря же девочка умерла?

Смерть что-то делает, а в следующее мгновение я оказываюсь на полу. Плитка на мокром полу и специфический запах говорят мне о том, что это туалет, а не морг, как я подумала изначально. Болит, кажется, все тело, дышится, как всегда без кислорода, то есть нужно контролировать дыхание. Голова кружится, а лежу я на животе, хотя мне без разницы. Вспомнив о том, что существует бельё, обнаруживаю спущенные трусы и подтягиваю их на место, хотя страшно от ожидания усиления боли. Боль на уровне семёрки, то есть терпеть можно.

Смерть меня напугала, честно говоря, поэтому я буду стараться выжить, просто на всякий случай. Что случилось с девочкой, которой я стала, не знаю, но так ли это важно? Попытавшись покопаться в памяти, понимаю, что почти ничего не помню, разве что зовут меня так же. И, пожалуй, все. Но в туалете дышать тяжелее из-за влажности и запаха, значит, надо вылезти на свежий воздух. О том, что ноги не работают, я помню, хоть и чувствую их, кажется. По крайней мере, часть боли находится там, где её никогда не было. Руки не перегибать, потому что нет ортезов, и медленно ползти.

Контроль дыхания, контроль эмоций, подтянуться на руках. Меня затапливает паника оттого, что вдохнуть трудно, но я ползу. Медленно, медленно, быстро утомляясь, я ползу. Надо отдохнуть и полежать. Интересно, девочка просто устала и потому умерла или её побили? Ну, Танька же рассказывала, что в детском доме могут побить, и не только воспитанницы. Так называются те, кто там живёт. Потом узнаю, наверное… Может, ещё раз убьют и не буду мучиться.

Я медленно доползаю до двери, и тут меня ждёт проблема: ручка высоко, я просто не достану. Была бы я в коляске… Улегшись на пол, дышу, собираюсь с силами, надо будет сесть, чтобы дотянуться до ручки. Страшно, конечно, потому что сейчас будет больно, а кто же хочет боли? Вот и я не хочу. Интересно, лет мне здесь сколько? И как узнать? Надо подумать о своём возрасте, я отвлекусь, и силы накопятся быстрее.

В этот самый момент дверь распахивается, на пороге оказывается кто-то — тонкие ножки такие, тоньше моих, значит, намного младше девочка, получается. Она начинает громко, отчаянно визжать и куда-то исчезает. Я тянусь, чтобы остановить дверь, больно бьющую по запястью. Что-то хрустит, боль затопляет всё мое существо, отчего становится очень темно перед глазами. Я борюсь с обмороком, потому что могут же подумать, что я наконец-то умерла, и засунут в морг, а то и просто закопают. Не знаю, откуда приходит эта мысль, но страшно от неё становится так, что я начинаю дрожать всем телом. Дрожать тоже нельзя, надо держать себя в руках.

— Жива! — выкрикивает мужской голос с нотками облегчения. — Скорую!

Я понимаю, что нужно ещё немного потерпеть, но в этот момент меня хватают на руки, и боль становится настолько сильной, что я отключаюсь. Я просто плыву в тёплой воде, хоть и не вижу ничего вокруг. Эта вода лечит боль, отчего я, кажется, даже улыбаюсь. Надо контролировать своё состояние, мало ли как Смерть отомстить решит, может, вообще… В общем, лучше не думать об этом.

Я плыву, ничего не слыша и не зная, мне так хорошо в этой воде. Вот бы остаться тут навсегда и больше ни о чем не думать… Но это вряд ли возможно, потому что я наказана. Сейчас будет больница, очень болючие уколы — они иначе не умеют, потом много слёз никому не нужной девочки, то есть меня. Затем меня отправят в детдом, чтобы было кого бить. Танька же рассказывала, что девчонкам там обязательно кого-то бить надо. Ну, если они хоть иногда будут разговаривать, то, наверное, пусть бьют…

— Болевой шок напоминает, — слышу я чей-то голос, выплывая из тёплой воды обморока. — Вон, видишь?

— То есть имеются вопросы к опекунам, да еще и травля в школе — рука точно дверью сломана, — отвечает ему женский голос, он слышится мне усталым каким-то. — Ещё что?

— Очнулись мы, — произносит первый, кажется, мужской голос. — Сразу же иначе задышала, видите?

— Привыкла контролировать дыхание, — чья-то рука ласково гладит меня по волосам, и я просто замираю в надежде, что ласка продолжится. — Пусть её Петя посмотрит, а мы пока известим полицию.

Двое уходят, а передо мной появляется лицо улыбчивой пожилой женщины. Она внимательно смотрит мне в глаза, а потом принимается гладить. Я чувствую, что сейчас плакать буду, но плакать нельзя. Поэтому старательно дышу и держу эмоции под контролем. Изо всех сил привычно держу их под контролем. Слева буднично пиликает кардиомонитор, в нос дует кислород, поэтому мне вполне комфортно. В губы тыкается носик поильника, хотя я и не просила, но я отпиваю глоток.

— Спасибо, — благодарю я пока ещё добрую женщину. — Где… я?

Страшно услышать о хосписе, но я понимаю, что ничего с этим поделать не могу, поэтому просто контролирую свои эмоции, чтобы не расплакаться от безысходности. Мне кажется, эта женщина, медсестра или санитарка, меня понимает, поэтому гладить не перестаёт, зарождая во мне надежду.

— Ты в больнице, маленькая, — объясняет она мне. — Тебя нашли в туалете в школе, подумали, что умерла, но ты живая, скорая привезла.

Тут, по-видимому, кто-то входит в палату, и она отворачивается от меня, чтобы поговорить с доктором по имени Пётр Ильич. Он расспрашивает о том, как я реагировала, а медсестра только всхлипывает. Она начинает рассказывать о том, как я себя веду, а я хоть и понимаю необходимость этого, но грущу, конечно. Как будто голой выставляют.

— Явно хотела заплакать, но удержалась, — продолжает рассказ медсестра. — Контролирует свое дыхание, ну и боится…

— Я бы тоже боялся, — хмыкает доктор, а затем подходит ближе. — Здравствуй, Катя, меня зовут Пётр Ильич. Ты готова со мной поговорить?

— Как будто у меня выбор есть, — отвечаю я ему, вздохнув. — Что вы хотите узнать?

Он пытается что-то выяснить об опекунах, но я их просто не помню, зато рассказываю ему, что всё правильно: я же наказана. О папе рассказываю, о болезни моей, о том, что нельзя плакать и нервничать тоже, потому что умру. Вот тут он становится очень серьёзным, даже зовёт кого-то, но не уходит, продолжая со мной разговаривать. От него я узнаю, что мне десять лет, я была под опекой. «Была» мне говорит всё, поэтому я понимаю, что произойдёт дальше. Ну, если не засунут опять в хоспис, тогда поживу. У меня сломано запястье правой руки, но вот о болезни доктор не знал, поэтому дважды переспросил название и как она проявляется. Может, поверит? Я бы не надеялась, но я ребёнок, поэтому надеяться очень хочется. Ноги я чувствую, но шевелить ими всё равно не могу. Во-первых, боюсь боли, во-вторых, смысла в этом нет.

Приходят ещё врачи, убирают одеяло, под которым, судя по ощущениям, я голая, начинают что-то делать со мной, но мне не важно, что они там делают, потому что о себе я всё знаю, а стесняться и смущаться меня больницы с хосписом отучили. Поэтому мне без разницы, что они видят, но почему-то удивляются. Сильно удивляются, говорят о том, что опекуны у меня неправильные. Но они всё равно уже бывшие, потому что никто не захочет возиться с такой, как я.

Затем доктора уходят, что-то обсуждая, а меня приходят покормить. То есть не моськой в тарелку, а та самая медсестра явно готова именно кормить с ложечки. Это мне странно, потому что от человеческого отношения я уже отвыкла. Наверное, в детдоме наверстают: бить будут, унижать, так что сейчас надо хорошенько отдохнуть, чтобы не портить потом людям удовольствие.

— Давай, открывай ротик, — говорит мне эта женщина.

Почему-то в её глазах нет ни злорадства, ни ехидства, как будто она действительно ко мне хорошо относится, но такого быть не может, ведь она не баба Зина. Тем не менее я покорно открываю рот, чтобы сразу же выплюнуть попавший в него суп. Вот в чём дело! Она решила меня помучить! Решила увидеть, как мне будет плохо, как я буду плакать от боли! Сволочи… Держать себя в руках всё труднее.

— В чём дело? — интересуется медсестра, а я разворачиваюсь и утыкаюсь в подушку в надежде, что меня не заставят.

Я не хочу такой боли, не хочу, за что⁈ Пусть я наказана, но могут же побить, а не мучать! Старательно молчу, потому что мне нужны все мои силы, чтобы не расплакаться. Не будет мне отдыха, мучить начнут прямо сейчас… А на той стороне меня ждёт Смерть, чтобы сделать ещё хуже, хотя куда уж хуже. Перец и соль на языке я определила сразу же, потому и выплюнула. Медсестра, оказавшаяся холодной садисткой, пытается у меня ещё что-то спросить, а потом уходит.

Из коридора я слышу разговор на повышенных тонах, но не вслушиваюсь, а потом в палате становится людно. Я понимаю: меня сейчас заставят съесть то, что нельзя, а потом будет очень-очень больно. Я знаю, что будет больно, и не хочу, чтобы так, но меня не спросят. Поэтому крепко зажмуриваюсь.

— Вот, профессор, Екатерина Краснова, — слышу я тот, самый первый голос. — Доставлена без сознания, клинически — болевой шок. Объективно — суставной синдром, перелом запястья правой руки, диспноэ[1], удлинённый ку-тэ[2]. Ногами не пользуется, хотя часть рефлексов сохранена. По мнению психиатра, к больницам привычна, что по документам не подтверждается, очень боится хосписа — до паники, насторожённо относится к женщинам, с доверием к мужчинам, что странно.

— Ещё что? — интересуется явно принадлежащий пожилому мужчине голос.

— Болезнь назвала и описала правильно, включая тип синдрома, который ей знать просто неоткуда, клиническая картина в целом соответствует, — произносит голос Петра Ильича. — Тщательно контролирует эмоции и дыхание, просто стальная сила воли, учитывая боли.

— Она от еды отказалась! — возмущается медсестра. — Просто выплюнула!

— Это интересно, — замечает пожилой. — Ну-ка, Катя, а почему ты выплюнула суп?

— Перец… Соль… — выдавливаю я сквозь сжатые зубы. — Нельзя.

— Согласен, — удивлённо отзывается кто-то. — Но она откуда знает?

Доктора некоторое время спорят о том, что я всё называю правильно, что значит — мной занимались врачи, но никаких бумаг об этом почему-то нет. В конце концов кто-то говорит о полиции, а Пётр Ильич рассказывает, что у меня комплекс вины перед бросившими меня родителями и что-то попытавшимся сделать папой. Ну почему я сиротой-то стала… Я этого не понимаю, но поесть всё-таки надо.

Я открываю глаза, чтобы увидеть перед собой пожилого мужчину в очках. Кушать уже сильно хочется, поэтому я пытаюсь его разжалобить. Ну, насколько умею. Я прошу у него кусочек хлебушка, маленький, потому что сильно уже голодна, а он… он обнимает меня, отчего выключается свет. Я снова падаю в тёплую воду, просто не удержав контроль.

Доктора мне верят, так что я не симулянтка, но на этом все хорошие новости заканчиваются. Я сирота, это значит — детский дом, потому что хосписа я боюсь так, что просто опасно. Медсестру мне заменяют, предыдущая не виновата оказалась, но я её боюсь теперь, а меня не хотят мучить почему-то. Ну это они так говорят, я-то верить, конечно, не спешу. Я людям вообще, оказывается, как-то не очень доверяю теперь.

Мне кажется, что доктора всё равно ничего делать не торопятся. Только руку мне загипсовали. А я внезапно обнаружила, что вторая — ну, левая — не болит. Значит, хотя бы писать смогу, уже что-то хорошее в жизни. Меня ждёт не самая удобная коляска, кислорода мне не положено, поэтому надо правильно дышать, ну и… и все. Что-либо сделать со мной не могут, по их словам, значит, ждёт меня детдом в ближайшие дни.

Как папа говорил, «раньше сядем, раньше выйдем» — значит, раньше начнут бить, поскорее всё и закончится. Я не надеюсь ни на что хорошее. Почему-то совсем не надеюсь, хотя до слёз хочу, чтобы меня обнимали и любили. Но такое просто невозможно, поэтому я стараюсь не думать об этом.

Я уже могу поесть сама левой рукой. Пища у меня правильная, хоть и невкусная, но я просто очень хорошо знаю, что такое «надо». Поэтому молча подчиняюсь всем требованиям, терплю болючие уколы, хотя непонятно, зачем колоть витамины, но, наверное, взрослые совсем не мучить не могут. Впрочем, мне это совсем неважно. Главное — мне разрешают двигаться самой и даже на улицу выезжать.

Здесь сейчас май месяц, скоро закончится школа, поэтому у меня будет три месяца каникул. Радостное время для тех, у кого есть родители, хотя кто знает, какое оно для сирот. Их, скорее всего, вывозят куда-то на отдых, но я же в коляске, так что буду одна в пустом здании, наверное, раздражать вынужденных возиться со мной взрослых. А раздражённые взрослые будут срывать на мне зло, значит, скорее забьют до смерти. А что, мне подходит!

— Завтра тебя выпишут, — сообщает мне медсестра, имени которой я не помню. — Руку можно лечить и не в больнице, нечего место занимать.

— Спасибо, — благодарю я её совершенно равнодушно, потому что контролирую эмоции.

Это её бесит, но ничего она тут сделать не может. Почему-то она меня не любит, я её, впрочем, тоже. Правда, я так ко всем отношусь, потому что людей среди взрослых нет. А редкие исключения лишь подтверждают общее правило. Одна докторша ко мне приходила, даже гладила ласково, но потом исчезла, как не было её. Поигралась и ушла, понятно же всё. А разговоры о том, что кому-то меня не разрешили взять, я пропускаю мимо ушей, потому что кому я нужна?

Почему-то не могу поверить в человечность взрослых. Иногда даже сама задумываюсь о том, отчего так происходит. А вот в сны приходят странные картины, сильно меня пугающие. Настолько сильно, что мне даже рассказать о них страшно. Между тем я выясняю, что случилось с опекунами. Оказывается, они меня сильно избили накануне — до крови, за разбитую тарелку, потом ещё что-то сделали, я не поняла, что именно. Ну а в школе меня травили, потому что плакса. Девочка не могла сдержать эмоции, вот её били — и добили. То есть понятно, откуда такая сильная боль была. Сейчас-то вполне терпимая, поэтому я на неё не реагирую. Чего реагировать-то? У меня всю жизнь такая.

Парк очень красивый, в нём приятно ездить. Коляска у меня такая, чтобы можно было управлять одной рукой — с рычагами. Правда, я очень быстро утомляюсь, и рука болеть начинает, но я всё равно люблю гулять, а ещё подъезжать к ограде, смотреть на то, как резвятся дети, и тихо кусать губы. Напротив больницы детская площадка, там всегда играют, а я так не смогу никогда. Поэтому могу только завидовать, хотя это точно никого не трогает. Ну ещё помечтать могу, представить себя на месте во-о-он той девочки со смешными косичками, которую сейчас так ласково обнимает бабушка.

Наверное, у девочки большая семья, и все-все её любят. Если бы меня любили, я бы на что угодно согласилась, пусть даже в костре сожгут. Хоть бы ещё раз почувствовать, как это, когда любят. Но не судьба мне просто. Жалко, что из-за меня папочка умер, ведь он единственный меня любил. А теперь я должна быть никому не нужной… этим самым словом, которое папа запрещал произносить. Интересно, я уже сошла с ума или мне это только предстоит?

— Катя! — зовёт меня медсестра. — Катя-я-я!

Это значит, надо возвращаться в мой маленький ад. Ужин, уколы, таблетки… И спать, а завтра будет новый день, в котором меня заберут «домой», как шутят доктора. Ну они просто привыкли к тому, что ребёнка выписывают домой, а не в могильный холод одиночества. Не буду их расстраивать, пусть думают, что своего добились. Действительно ли они хотят, чтобы я поскорей умерла, я не знаю, но, по-моему, взрослые просто не умеют иначе — им очень надо, чтобы я плакала. Ничего, вот в детском доме я точно не смогу сдержаться, и все будут довольны. Я даже уже представляю, как именно меня мучить будут, отчего мне совсем не страшно.

— Вы что с ребёнком сделали⁈ — какая-то тётя, лишь посмотрев на меня, наседает на медсестру, а я отдыхаю от поездки на коляске. Сегодня было как-то совсем тяжело, я едва успела к ужину, а то с них станется меня без еды оставить. — Вы что сделали, я вас спрашиваю⁈

Наверное, это какая-то очень важная тётя — сразу же все начинают бегать, а потом меня укладывают в постель. Никто ко мне не спешит подойти, но хотя бы кашу оставляют и хлеб, поэтому я могу поесть. Усталость накатывает с новой силой, руки становятся слабее, я уже, кажется, не могу и ложку поднять, поэтому наклоняюсь к тарелке, чтобы поесть, как котята — слизывая, потому что есть надо, а я очень хорошо знаю, что такое «надо».

Голова кружится всё сильнее. Наверное, зря я смотрела сегодня на других детей; удерживать эмоции почти невозможно. Ну, может быть, сейчас это всё закончится? Всё ближе тьма, кажется, наступает ночь, вдруг становится как-то очень холодно, потому что тётя Смерть уже идёт. Я ведь хорошо знаю, когда она идёт, сколько раз… Надо откинуться на подушки и постараться расслабиться. На мне подгузники, так что много мыть после того, как меня заберёт тётя в чёрном, не надо будет.

Ну вот, теперь, наверное, можно закрыть глаза?

— Она не верит никому, — слышу я сквозь сон, снова открывая глаза.

Умереть мне опять не дали, быстро вернув обратно, после чего перевезли в реанимацию и начали что-то со мной делать. Мне было всё равно, что заметила та самая женщина. Она меня сегодня увозит в детский дом, так как прошла целая неделя. При этом сразу видит, что у меня нет никого и ничего. Правда, ей почему-то есть до меня дело, не понимаю почему.

— Ну, посмотри сама, — вздыхает знакомый мне Пётр Ильич. — Родителей у неё нет, а что с ней делал родной отец, вообще уму непостижимо; несмотря на это, она считает себя виновной в его смерти, хотя гадёныш жив ещё. Опекуны её просто забили, в школе травля была, которую никто не остановил. Во что ей верить? И даже здесь — то отравят в её понимании, то равнодушно смотрят. А детям тепло нужно…

— Надо Викторию Семёновну попросить посмотреть её, вдруг… — женщина тяжело вздыхает.

Я её понимаю в чём-то, но не могу этого принять, потому что взрослые всегда предают. Стоит только чуть-чуть довериться, и меня немедленно предадут, я в этом совершенно уверена. Поэтому, наверное, и не принимаю никого — просто боюсь расслабиться. Я не люблю боли, как и любой ребёнок, а больнее всего не ремнём или кулаком, а когда предают, я точно знаю. Поэтому лучше всего просто не доверять.

— Мы сейчас поедем не прямо в детский дом, — говорит мне эта не представившаяся. — Детей вывезли в лагерь на отдых, вот туда и отправимся.

— Хорошо, — киваю я.

Что такое «лагерь» я не знаю, так что не задумываюсь. Оказывается, в этот самый «лагерь» нужно ехать две ночи, и я думаю запасти хлеб. Ночью-то я умирать перестала, из всех проблем у меня только коляска и гипс на руке. Ну и дышать надо правильно, не нервничать — всё, как всегда. Именно поэтому я спокойна, даже не задумываясь о том, что меня там ждёт.

Получив мой ответ, женщина наконец представляется. Оказывается, зовут ее Марьей Ивановной, и она непонятно кто в этом самом детском доме. В общем-то, мне всё равно и как зовут её, и кто она, и зачем я им нужна. Меня вывозят из больницы, пересаживая в санитарный автомобиль непривычного вида — с бульдожьим таким передком, после чего Марьиванна садится рядом со мной, время от времени зачем-то поглаживая по руке. Ну, по той, на которой нет гипса.

Машина едет, я смотрю в окно, понимая, что, судя по всему, впереди железнодорожный вокзал, а это значит — заставят ползти. В вагон, по-моему, коляска не пролезает, поэтому точно заставят, а злые равнодушные взрослые будут стоять и смотреть, потому что они иначе просто не могут. Так обидно, на самом деле, но ничего не поделаешь — я с этим точно ничего не могу сделать.

Вот машина останавливается. Я сижу не двигаясь, видя при этом, что Марьиванна вынимает мою коляску из багажника, но не раскрывает её. Значит, сейчас прикажут ползти, может быть, даже ударят пару раз, чтобы шустрее была. Где-то я о таком читала. Но происходит совсем другое. Водитель вылезает со своего места, а затем вытягивает меня, при этом я вся сжимаюсь в ожидании пинка. Только пинать он меня не спешит, а берёт на руки и куда-то несёт.

Можно сказать, я сильно удивлена, потому что меня несут на руках прямо к поезду. По переходам, спускаясь и поднимаясь, пока мы не оказываемся у какого-то входа. При этом окружающие совсем не хотят заставить меня ползти, напротив, спрашивают, не нужна ли помощь. Сколько ни пытаюсь, издёвки услышать не могу, отчего даже голова болеть начинает.

Я оказываюсь на нижней полке. В вагоне нет дверей, значит, это «плацкарт», то есть все в одном месте. Ну как люди отнесутся к такой, как я, мне объяснять не надо. Значит, будут мучить издевательством и злыми словами. К этому надо быть готовой и стараться не расплакаться, потому что в поезде даже врачей нет. Я закрываю глаза, чтобы не видеть брезгливости и липкой жалости. Теперь эта пытка у меня на много-много часов. Как же плакать хочется, на самом деле! Просто реветь, как маленькой, и чтобы погладили!

И в этот самый момент я чувствую поглаживание. Я широко открываю глаза, забыв, что плакать минуту назад хотела. Рядом со мной на полку усаживается какая-то бабушка, похожая на бабу Зину. Она просто гладит меня, глядя так, как будто я её близкая, но я же чужая совсем, почему она так смотрит?

— Ну что ты, маленькая, — очень ласково говорит мне эта женщина. — Никто тебя тут не обидит, никто не будет с жалостью смотреть, ведь нет твоей вины в том, что такая уродилась.

— Били её сильно, Виктория Семёновна, — говорит этой бабушке Марьиванна. — Не верит она никому.

— И не надо, — названная Викторией Семёновной продолжает меня гладить. — А вот я дам петушка такой хорошей девочке, — она протягивает мне действительно петушка на простой деревянной палочке. — Тебе его можно, кушай.

— Спа… Спасибо! — заикнувшись, произношу я, совершенно не понимая, что происходит.

— Сейчас петушка-от поешь, — говорит она мне, — а там и поговорим с тобой, согласна? — я киваю. — Марья, совсем неладно с нею!

— А то я не вижу, — вздыхает Марьиванна. — Не доверяет никому, ждёт предательства, готова к любой боли, лишь бы не хоспис… Не понимаю я.

— Ты такого и не видела, — Виктория Семёновна вздыхает. — Да и я мала была, после той войны оно часто бывало, вот и поможем нашей малышке, как тогда.

Я не вслушиваюсь. Почему-то меня очень интересует петушок, сладкий такой, красивый. Я полностью сосредотачиваюсь на нём, понимая, что так контролировать себя намного проще. Данный факт вызывает удивление, но я занята, поэтому откладываю удивление в сторону, а две женщины продолжают разговаривать.

Марья Ивановна рассказывает всё, что обо мне известно. Так я и узнаю, что местный папа девочку, в которой теперь живу я, просто-напросто уничтожил, потому что подобного от родного, близкого человека ожидать невозможно. То есть я и раньше об этом слышала, но не принимала, а вот теперь почему-то да. А опекуны, которые были до, просто лупили каждый день и снимали это. В общем, тюрьма им очень надолго светит, только мне всё равно. Это же не я была, правильно? Ну и в школе убили головой об унитаз. Вот и вся история той, в ком теперь я живу. Кто знает, что меня ждёт…

Странно, но эта бабушка постоянно со мной, даже прогнала Марью Ивановну на верхнюю полку, а сама сидит рядом, вытянув ноги, и рассказывает мне о лесе, о птицах разных, о том, как поутру всё просыпается, а вечером засыпает. Слушать её очень уютно, а еще она дала мне хлеб. Корочку черного хлеба, которую я начала посасывать, потому что вкусно и его мне можно.

— Смотри, Марья, узнаёшь? — показывает на меня Виктория Семёновна.

— Но откуда? Это же… — Марьиванна даже всхлипывает, а я не понимаю почему.

— Вот так-то… Подумай, кто малышку понять сможет, — советует эта необыкновенная бабушка. — Ей подруга нужна, нам она не доверится.

— Машка разве что, — задумчиво отвечает моя сопровождающая. — Да, пожалуй…

А затем меня кормят. Виктория Семёновна кормит с ложечки, ничего не позволяя делать самой. Уже вечер, значит, скоро спать надо будет, а завтра мы уже и приедем, кажется. Странно, что никто в вагоне не лезет ко мне, не старается пожалеть или там демонстративно отвернуться. Проходя мимо того места, где я лежу, каждый… каждый улыбается. Очень как-то по-доброму, будто все люди вдруг изменились, став людьми! Но такого же не может быть!

Я не понимаю, что именно происходит, чувствуя, что ещё немного — и буду просто плакать. Не выдержу всего этого, но плакать же опасно… Как мне быть?

Покормив меня, бабушка эта, Виктория Семёновна которая, помогает мне умыться мокрой тряпочкой, говоря о том, что зубки подождут, пока приедем. Трудно с ними в поезде. А вот потом начинает петь. Странно, я не помню, как прошла предыдущая ночь, но вот сейчас я засыпаю под совершенно волшебную колыбельную, в которую, кажется, вплетается и стук колес, и что-то ещё… От этого глаза закрываются сами, скоро я уже сплю. Мне снится та самая дорога среди звёзд, в конце которой, кажется, меня ждут, но вот кто… Да и кому я нужна? Ну кому?

Во сне я слышу прекрасную мелодию, она заставляет меня плыть по воздуху, ощущая себя бабочкой или птицей какой. От этого все беды и тревоги кажутся чем-то несерьёзным. Ну и точно, если так подумать, отчего я принялась загонять себя в депрессию? Если взрослые предадут, то ничего не произойдет. Это меня удивит? Нет. А станет больно сердцу, так и умру пораньше. Может быть, в следующей жизни повезёт родиться здоровой. Эти мысли меня очень успокаивают, и просыпаюсь я уже улыбчивой. Я действительно улыбаюсь всем вокруг, потому что мне уже всё равно — плохие они или хорошие. Там, внутри, я держу себя изо всех сил, чтобы не дать прорваться моим истинным мыслям. Пусть думают, что я успокоилась.

— Да, непросто с тобой будет, — вздыхает Виктория Семёновна, будто видя меня насквозь. — Собой быть совсем не получается?

— Нельзя, — коротко отвечаю я ей. — Кардиореанимации тут нет.

— Кардиореанимации? — удивляется она, бросая взгляд на Марьиванну.

— Ей нервничать плохо, — подтверждает та. — Потому и держится, железная сила воли у малышки.

— Что же ты мне не сказала! — возмущается бабушка. — Я ж её на слёзы выводила, чтобы отпустила себя, а если ей опасно, получается, я весь день малышку мучила. Марья! Вот как тебе не стыдно?

Я опять ничего не понимаю. Она что, не хотела, чтобы мне плохо было? А Виктория Семёновна начинает мне объяснять, что через слёзы напряжение уходит, поэтому иногда надо поплакать. Я получаю ещё одного петушка и просьбу простить её за то, что она не знала. По-моему, Виктория Семёновна ставит меня в тупик. Я уже совершенно ничего не понимаю, но, почувствовав зарождающуюся головную боль, просто выбрасываю этот разговор из головы. Пусть будет как будет. Устала я думать…

Меня собирают, а я понимаю, что теперь уж точно ползти придётся. Но всё оказывается не настолько плохо — наши соседи по местам предлагают вынести меня на руках. Бабушка задумывается.

— А ты не испугаешься? — интересуется она у меня.

— Всё лучше, чем ползать, — отвечаю я ей, этим ответом заставляя опять тяжело вздохнуть.

— Будь по-твоему, — отвечает она, и тут поезд останавливается.

Странно, я почти не помню, как прошли эти два дня, но почему-то совсем не боюсь. Мне, скорее, всё равно. Ну побьют, и что? Они что, могут больнее сделать, чем то, что я уже испытала? Нет, конечно, поэтому пусть. Я им, может, даже поплачу, чтобы приятное сделать. Раз кто-то бьёт, значит, ему от этого хорошо, ну вот, хоть кому-то будет…

Меня берут на руки, легко вынося из вагона, а я запрещаю себе вспоминать крепкие, уверенные руки папы. Оказавшись в кресле, понимаю, что пальцы просто дрожат, как будто я истерику устроила. Впрочем, насколько я вижу, никто не ожидает, что я поеду сама, поэтому меня везут. У коляски сзади ручки есть, чтобы меня возить, если сама не могу, как, например, сейчас.

— Вот и машина прибыла, — сообщает мне Марьиванна. — Сейчас усядемся и поедем.

Вроде бы все добрые и ласковые, но на мне подгузники, с которыми одной рукой я не справлюсь, да и все остальное. Получается, я сейчас абсолютно беспомощная, потому что коляска, в которой я сижу, обычная, а не специальная, колёса нужно крутить обеими руками, а у меня правая загипсована. Значит, ни в душ, никуда не попаду. Надеяться на чужую помощь я давно перестала, значит, надо подумать, как самой. Меня пересаживают в машину, а я напряжённо думаю.

Получается, нужен кулёк, который как-то закрывать надо будет. В то, что мне кто-то поможет, я не верю. Танька мне о порядках в детских домах достаточно рассказала, поэтому я и не верю в то, что помогут. Вот коляску перевернуть — запросто, заголить, побить — это как дважды два, а помочь… Подруга моя единственная очень подробно разъяснила, что бывает, как это бывает и как можно спрятаться. В моем случае — никак.

Значит, надо покориться судьбе и не нервничать сверх меры, возможность поплакать у меня будет. Ну, если в руках себя не удержу. Хватит рефлексировать и думать о том, за что. Так случилось, этого не изменить, значит, надо просто прожить, сколько получится, чтобы тётенька Смерть не сильно осерчала — и всё. А потом зато больше ничего не будет! Можно просто отдохнуть от всего и, наверное, забыть обе свои жизни. Вот здорово-то как! Просто взять и ничего-ничего не помнить!

Я начинаю улыбаться своим мыслям, втайне надеясь на то, чтобы это время наступило как можно раньше, потому что я, честно, устала уже.

— Привет, — слышу я девчоночий голос и поднимаю голову, отвлекаясь от книги. — Я Маша!

Передо мной стоит девочка моего возраста с длинными тёмными волосами, зелёными глазами и поцарапанной загорелой физиономией, будто подсвеченной изнутри весёлой улыбкой. Одета она в жёлтые шорты и синюю майку, на ногах… не вижу что, ну и улыбается мне так, как будто кого знакомого увидала.

— Привет! — откликаюсь я. — Меня Катей зовут.

— А я знаю, — хихикает она. — Мы с тобой будем дружить!

Это не вопрос, а именно утверждение, причём таким весёлым голосом произнесённое, что мне странно становится. Я не очень понимаю, почему она с ходу так говорит, но всё-таки пытаюсь объяснить, что я… проблемная подруга. Маша же плюхается рядом со мной на кровать, обнимает меня двумя руками и начинает объяснять свое видение.

— Ты в коляске, никому не веришь, — говорит она. — Но ты совсем одна, а это плохо. Я по себе знаю, как это грустно, поэтому теперь мы дружим. Ты больше не одна!

И тут контроль рассыпается — я плачу. От этих слов, от этих объятий я просто плачу, потому что удержаться невозможно. Слёзы текут по щекам, а я со страхом жду той самой боли, отчего плачу ещё горше. Машка становится серьёзной, она прижимает меня к себе, будто стараясь разделить на двоих мои слёзы, отчего вскоре мы, кажется, плачем уже обе.

— Ох, дети, — слышу я словно сквозь вату, и какая-то сила укладывает меня на кровать, но Маша оказывается рядом, поэтому я почти не замечаю произошедшего.

Странно, но боли нет, только тёплые объятия такой же девочки, как и я, и слёзы на двоих. Я понимаю, что новая моя подруга разделила всё со мной, наверное, поэтому не приходит боль. Осознать, что произошло, почти невозможно, но вскоре, выплакавшись, я засыпаю.

Наверное, мне очень нужно было поплакать, потому что после этого действительно стало легче. Получается, моя новая подруга сразу же очень много сделала для меня. Интересно, а я ей не надоем? Ну вдруг она устанет от меня? Значит, надо сделать так, чтобы не устала. Я очень-очень постараюсь, клянусь!

Так же, как заснула, я просыпаюсь, ощущая Машу рядом. Странно… Впервые за очень долгое время рядом со мной человек, которому я доверяю. Плакать хочется опять, но я терплю, вспоминая Танькины слова — плаксой прослыть нельзя, так что я сдерживаюсь.

— Проснулась? — интересуется Маша. — Сейчас я тебя ка-а-ак накормлю! Да ка-а-ак переодену!

— Но… Но почему ты так со мной? — пытаюсь я осознать сказанное.

— Представь, что ты моя сестрёнка, — предлагает мне подруга. — Не плакать!

— Я не буду, — обещаю ей, не понимая, почему она так меня назвала. — Но…

— Мне очень нужно, чтобы я была… — всхлипывает Машка, и тут до меня доходит.

Ей нужной надо быть! Необходимой! Поэтому она так! Я обнимаю подругу, назвавшую меня сестрёнкой, прижимаю к себе, потому что это просто невозможно выразить словами. Она же честна со мной, и я буду с ней. Если Машке необходимо быть нужной, значит, так правильно. Тогда я у неё буду, и она у меня. Неужели я действительно больше не одна?

— Сестрёнка… — шепчу я ей, понимая, что за это тепло согласна на что угодно.

— Встаём! — командует сразу же заулыбавшаяся подруга… или сестра?

Я переваливаюсь в сидячее положение, прикидывая, как буду садиться, а Машка обхватывает меня двумя руками, перетаскивая в коляску. Она очень спокойно с коляской обходится, как будто у неё есть уже опыт, но я не буду спрашивать. Очень страшно потерять это доверие, да и её саму потерять страшно до дрожи. Поэтому я просто подчиняюсь ей. Она везёт меня куда-то, как-то очень легко управляясь с коляской.

— А куда мы идем? — спрашиваю я.

— В туалет, — отвечает мне Маша. — У тебя же подгузники, надо тебя переодеть, потому что сама не сможешь.

Она действительно как сестра, будто знает меня с самого детства — совершенно точно и хорошо знает не самые широко известные вещи. Это меня, конечно, удивляет, но, наверное, я просто боюсь поверить в чудо. В настоящее, волшебное чудо — я больше не одна.

Чуть позже я вижу, что сестрёнка названая действительно имеет опыт: она очень легко сдёргивает с меня подгузник, потом протирает мокрой губкой, лезет в карман и достаёт оттуда… крем. Обычный детский крем. Я-то знаю, зачем он нужен, но она откуда? Впрочем, я уже решила не спрашивать, потому и не буду, но это так необычно!

Переодев, сестрёнка вывозит меня из туалета, рассказывая об устройстве лагеря. Она показывает мне, где что находится, между делом сообщив, что едем мы в столовую. Я внимательно слушаю, стараясь ей не мешать. По идее, ей должно быть очень нелегко возить коляску, но Маша без проблем с ней управляется. Можно сказать, привычно. Это так странно…

— Вот тут у нас столовка, — сообщает мне названая сестрёнка. — У тебя еда специальная, у меня обычная, но сегодня я ем то же, что и ты, потому что мне так хочется.

Вряд ли ей действительно так хочется, но одной фразой Машка сразу же закрыла все возможные возражения с моей стороны. Это, можно сказать, ещё страньше, если есть такое слово. Она как будто мысли мои читает, отчего мне хочется довериться ей всё сильнее. Я думаю: а почему бы и нет? Ну что может быть в самом худшем случае? Ничего такого, чего бы я от этой жизни не ожидала, значит, вполне можно.

— Так, чем тут у нас кормят голодающих девочек? — интересуется сестрёнка. — Ага! Суп, второе и компот! На-би… стоп… Тёть Таня! — зовёт она кого-то.

— Чего тебе, егоза? — показывается дородная женщина в белом халате.

— У сестрёнки диета специальная, это её еда? — спрашивает Машка.

— Уже и сдружились… Молодцы вы, — вздыхает повариха. — Вот тут ваши порции, слева.

— Ура! Спасибо! — радуется моя названая сестрёнка, набирая указанные блюда на поднос.

— Дай-ка подсоблю тебе, — женщина подходит ко мне, чтобы помочь с коляской, а я смотрю на неё во все глаза.

Это же детский дом! Тут все сироты, они же злые должны быть, а на самом деле тепло так, как не было очень давно. И повариха по-людски себя ведёт, и Машка вообще непредставимо, и вообще — всё кругом какое-то нереальное, как будто я сплю, а это всё сон. Мне очень страшно проснуться и обнаружить себя… даже не знаю где. Но долго раздумывать мне не даёт Машка.

— Так, — говорит она, — сама ты с супом пока не справишься, поэтому открывай рот!

Она кормит меня, при этом я вижу, что у неё есть опыт кормления, как будто она за малышами ухаживала. Может быть, причина именно в этом? Но спрашивать такие вещи нельзя, я бы расплакалась, если бы спросили, а заставлять плакать сестрёнку я не хочу. Поэтому послушно открываю рот, позволяя ей кормить себя, хоть и кажется мне это совершенно чудесным и каким-то немножко нереальным.

У меня есть сестрёнка… Машка действительно сестрёнка, при этом она ухаживает за мной так, как никто и никогда. И ей это нравится! Она улыбается, при этом я не чувствую ни фальши, ни напряжения в её улыбке. Вот сейчас она меня переоденет, замотает гипс в целлофан и повезёт к речке, кажется.

Кроме неё я пока никого не видела, но сестрёнка говорит, что всех увезли на экскурсию, а она осталась, чтобы со мной познакомиться. Это… это… у меня слов просто нет! Она подтащила свою кровать поближе, чтобы я могла касаться сестрёнки во сне, отчего мне совсем хныкательно, но как-то очень-очень тепло. Ну вот, мы совместными усилиями переодеты, теперь меня везут, по-моему, в сторону леса.

— Сейчас дойдём до речки, буду тебя в неё макать! — обещает мне Маша. — Сама увидишь, как это здорово!

— Если бы не ты, я бы умерла, — признаюсь я. — Просто не представляю, как без такой сестрёнки жила.

— Не надо умирать, — просит меня она, толкая коляску. — Больше не надо, хорошо?

— Больше не буду, — обещаю я ей, улыбаясь синему небу.

Я согласна на что угодно, лишь бы она была. Но расспросить о порядках в детском доме не забываю. Вот тут меня ждёт сюрприз, потому что у них совсем, получается, всё по-другому. Во-первых, всего тридцать мальчиков и девочек, причём все не самые здоровые, правда, в коляске я одна. Во-вторых, он частный. То есть это кто-то богатый устроил его, даёт деньги на содержание и заботится. Я о таких никогда не слышала, но у богатых свои причуды, наверное.

Странно, что сюда собрали только нездоровых детей — с различными болезнями. Есть у меня нехорошее подозрение, только я о нём помолчу пока, потому что кто знает, а вдруг действительно доброе сердце? Может ли у богатой дамочки быть доброе сердце? Трудно в это поверить, должно быть, что-то другое. Дети это не кошечки с собачками, нас никому никогда не жалко, в этом я уже убедилась.

— Погоди, Маш, подвези меня к берёзке, пожалуйста, — прошу я её.

У меня вдруг возникает такое странное, но сильное желание обнять эту самую берёзу, что сопротивляться просто никаких сил нет. Маша как будто понимает, подвозит меня совсем близко. Я тянусь к дереву, ощущая что-то необычное — меня наполняет какая-то сила, будто что-то вымывая. Странно, а у сестрёнки так же?

— А если ты дерево обнимешь, у тебя, как у меня будет? — интересуюсь я. — Ну, тоже прилив сил почувствуешь?

— А давай попробуем, — соглашается она, затем копирует мой жест, но качает головой.

— Наверное, нам нужно всем троим одновременно обняться, — задумчиво произношу я.

— В другой раз, — улыбается мне Машка. — Не хочу пачкаться сейчас.

Ну так себе объяснение, хотя… Может быть, ей неприятно, или ещё по какой-то причине. Решаю, что поговорю об этом попозже как-нибудь, а сейчас нас речка ждёт! Я, кажется, речки никогда и не видела, мне вообще ездить приходилось в основном по больницам, поэтому я предвкушаю этот момент. И вот моя коляска выезжает на берег, полого спускающийся к воде. Поодаль виден другой берег, а зелёная вода движется мимо меня, но не очень быстро. На берегу я вижу иву и ещё берёзки, но никого из людей тут нет. Машка выпрыгивает из шорт и футболки, оставшись только в плавках, а потом помогает раздеться и мне. Груди у нас с ней никакой нет, потому, наверное, и купальник такой — без верхней части, хотя в прошлой жизни я слышала, что это неправильно. Затем сестрёнка подвозит коляску почти к самой воде и задумывается.

Я сползаю вниз, чуть не плюхнувшись лицом в воду, но Маша успевает меня поймать и остановить падение. А дальше мы плещемся у самого берега, потому что меня надо держать, чтобы течением не унесло. Я хватаюсь левой рукой за корягу какую-то, при этом ощущая, как меня обтекает вода, и чувствую какую-то необыкновенную радость. Машка брызгает на меня водой, заставляя фыркать.

— Вот здорово, — говорю я ей, когда сестрёнка вытягивает меня на берег. — Никогда так здорово не было.

— Теперь будет, — обещает мне Машка. — И не только так, потому что дома есть бассейн, и там подъёмник ещё.

— Класс! — радуюсь я этому. — А наказывают как?

— Да никак, — хмыкает она. — Бить же нельзя — у половины с сердцем проблема, вот разве что планшет отберут или ещё что-то такое сделают.

Действительно, получается, никак. Интересно, а я-то как в этот детский дом попала, там же желающих должно быть очень много? Вот оно-то как раз и подозрительно, с моей точки зрения. Впрочем, Машка точно не знает, в чём тут дело, поэтому нужно просто понаблюдать. Значит, в самом деле только испытания каких-нибудь лекарств. Надеюсь, это не так, но в людскую доброту мне верится с трудом.

Наплескавшись, мы возвращаемся обратно. Мне нужно поесть, да и ужин скоро, а потом будем спать до утра, когда остальные ребята и девочки приедут. Вот тогда познакомимся и узнаем, насколько всё истине соответствует, потому что я ведь в больницах много чего видела. Пока же не о чем думать, пора уже и ужинать, потом чистить зубы, смотреть телевизор и спать. Спальня у меня с Машкой одна, кровати рядом, поэтому ничего плохого случиться не может. А раз не может, то и хорошо, и размышлять об этом не надо.

Возвращаемся в корпус, отправляясь сначала переодеваться. Лето летом, а мне неприятности себе получить легче лёгкого. Я раздеваюсь с трудом, сестрёнка помогает мне с трусами, потому что одной рукой тяжело, потом и сама переодевается. Теперь можно на ужин ехать, что мы и делаем. Столовая тут недалеко, коляска катится будто без моего участия, поэтому я и не задумываюсь ни о чем. Зачем мне много думать?

На ужин у нас с Машкой каша гречневая с вареным мясом. Это не очень, на самом деле, вкусно, потому что без соли, я даже пытаюсь заставить сестрёнку посолить свою порцию, но она ни в какую. Приходится есть так, хотя я улыбаюсь ей. Это просто волшебно, все делить пополам — и радости, и горести, и… и… и всё! Сказка какая-то получается, а не жизнь. Мне даже кажется, что всё плохое в жизни закончилось с появлением Машки.

Доев — причем в этот раз я ем сама под присмотром сестры — я выдыхаю, а Маша относит тарелки и поднос, чтобы затем двинуться к телевизору. Значит, зубки чистить мы будем перед сном. По-моему, это правильно, потому что мало ли что нам погрызть захочется, ведь маленькие печеньки насыпаны в вазу, которая рядом с телевизором стоит. Ну, и что у нас сегодня показывают?

— Привет! Машка! Ой, а кто это? — какая-то девочка налетает на сестрёнку, когда мы идем завтракать.

— Привет, Варя! — обнимает её Машка. — Это Катя, она моя… сестрёнка.

— Как здорово! — Варя искренне мне рада, я же вижу! — Привет, Катя, будем дружить?

— Привет… — я не понимаю, что происходит. — Будем, конечно!

Затем к нам присоединяются еще девчонки и несколько мальчиков. При этом все мне рады, улыбаются, обнимаются, как будто я им родная. Но так даже в семье не всегда бывает, почему же они?.. Я просто не понимаю, отчего они радуются, улыбаются, знакомятся со мной… А Варя ведёт себя странно, как будто не надеялась Машку живой застать. Вот такое у меня ощущение возникает.

Это очень необычно, по-моему. Выглядящие добрыми взрослые не трогали нас два дня, как будто исчезли. За эти два дня я привязалась к Машке накрепко, а она будто всё понимает. Остальные ребята сейчас от неё не отходят, расспрашивая, как она себя чувствует, ну и меня тоже расспрашивают. Неужели я права? Но тогда нужно что-то делать! Или… не нужно?

Больные, никому не нужные дети, которых точно никто не возьмёт, потому что кому мы нужны. Здесь они получают тепло, дружбу, а в другом месте было бы одиночество, травля — кто знает, что ещё? Почему я должна думать о том, что правильно, а что нет? К тому же я ничего не знаю, а вдруг действительно из добрых чувств на нас тратят кучу денег?

— Пойдём играть! — зовёт Варя.

Я думаю, они в мяч будут играть или носиться, но нет, она предлагает настольные игры, а я совсем уже ничего не понимаю. Такое чувство, что здесь собраны только добрые, очень хорошие дети, но преимущественно девочки. Мальчиков как-то совсем мало, и это вызывает дополнительные вопросы. Я, конечно, соглашаюсь, поэтому мы садимся за стол — Маша, Варя, Вика и я, чтобы занять время игрой с зайчиками.

Варя — очень улыбчивая девочка с длинной косой пшеничного цвета и пронзительными синими глазами, она будто смотрит прямо в душу, а вот Вика выглядит как-то невзрачно, что ли. Улыбка у неё вымученная, волосы очень короткие, а в глазах временами проскакивает обреченность. Я не понимаю, что с ней, но спрашивать опасаюсь. Мало ли почему она такая.

Постепенно и Вика начинает улыбаться искреннее. Мы играем, смеёмся, сердечно радуемся друг за друга, и меня отпускает внутреннее напряжение. Мне становится как-то очень легко на душе от этой простой игры. Спокойнее становится, что, конечно, удивляет. Мы все сироты, у нас нет никого, кроме нас самих, откуда столько оптимизма?

— Сейчас перекусим и пойдём в лес, — решает сестрёнка. — Все вместе пойдем, погуляем немного.

— Да, ты права, — кивает Варя, став на минутку серьёзной. — Надо погулять.

Они обе вкладывают какой-то смысл в слово «погулять», отчего я настораживаюсь. Какими могут быть взрослые, я уже видела, кроме того, мне почему-то становится легче держать себя в руках, но и головокружение возникает чаще, чем обычно, что не очень хорошо. Может быть, это оттого, что я привыкла к кислороду, а его здесь нет? Не знаю, честно говоря…

Закончив с игрой, Маша и Варя складывают её в коробку, положив затем на полку. Потом они подходят ко мне, при этом Варя берёт Вику за руку, а сестрёнка хватается за ручки моей коляски. Мы выходим из корпуса, двигаясь в сторону леса, и девочки между собой разговаривают на отвлечённые темы. Что-то мне подсказывает, что сейчас я узнаю великую тайну этого детского дома. Ведь не зря они так «шкерятся», как Танька говорила, ну то есть прячутся? Вот и я думаю, что не зря.

Заехав поглубже в лес, мы оказываемся на поляне. Вокруг, кажется, стеной стоят деревья, даря ощущение безопасности, под ногами много цветов и травы. Маша, не говоря ни слова, стаскивает меня с коляски прямо на траву и усаживается рядом, обнимая. Совсем близко, касаясь нас плечами, оказываются и Вика с Варей. Вот тут я замечаю, что у девочек даже следа от весёлости нет, только какая-то тоска в глазах.

— Мы все здесь знаем, как бывает плохо, а кто-то — и очень плохо, — начинает говорить Варя. — Поэтому благодарны за то, что у нас есть тут, несмотря на… — она всхлипывает.

— Чаще всего умирают мальчишки, — негромко объясняет сестрёнка. — Нам говорят, что они переведены, но мы-то знаем…

— Мы не хотим знать, что здесь происходит, даже если и убивают, — подхватывает Варя. — Ради полугода тепла я согласна умереть. Вот и Вика согласна на что угодно, только бы не били…

Вика начинает плакать. Она плачет очень тихо, но её хочется просто обнять, погладить, расспросить. Маша рассказывает, что Вику долго били, потом мучили совсем по-другому, а когда она почти сошла с ума, появилась полиция. Но только когда почти поздно было. Девочку подлечили, направили сюда, а через месяц вдруг обнаружили рак, однако шансы у неё есть. Очень маленькие, но есть.

— У главной куплены все, сверху донизу, — объясняет мне Варя. — Серёжа, был такой мальчик, он хотел, чтобы узнали о нас, но просто исчез, и всё. И не он первый.

— Но зачем? — не понимаю я. — Опыты, что ли, ставят?

— Она у тебя умная, — говорят Машке, на что сестрёнка улыбается.

— Мне три месяца понадобилось, чтобы понять, — произносит Вика. — Но я согласна. Это не больно, ну а то, что умру, — так все умирают…

Оказывается, в этом детском доме ребёнок живёт максимум год. Поэтому они улыбаются и берут от жизни всё, что могут. Каждый из них знает, как бывает хуже. Когда бьют, делают другие вещи, душат, травят… И, выбирая между такой смертью или, например, быть утопленным в унитазе, предпочитают такую. Это, конечно, дольше, но тут у всех нас есть хотя бы тепло. А я… я не знаю, что сказать. Что бы на их месте выбрала я?

Почему люди не могут быть добрыми просто так? Почему им обязательно нужно кого-то мучить и убивать? У меня нет ответа на этот вопрос. Зато я узнаю, что корпуса и спальни прослушиваются, поэтому там ни о чём «таком» говорить нельзя. Ну а потом начинает плакать сестрёнка, рассказывая о малышах. Я понимаю, откуда она знает и умеет обходиться с такими, как я. Две пятилетние девочки, которых никто не пожалел. Я не знаю, смогу ли я повторить этот рассказ.

— А теперь у меня есть ты, и я… я не хочу жить без тебя, — признаётся мне Машка.

— Я не буду жить без тебя, — обещаю я ей.

Потому что это действительно так. Я просто знаю, что мы теперь вместе до самого конца. Мы сестрёнки. Навсегда-навсегда. И ничто этого не изменит. Может быть, нас даже похоронят вместе, тогда мы и после смерти не расстанемся. После, получается, очень скорой смерти. Только немного подождать, — так, да?

Я пока выбрасываю из головы выясненное мной. Понятие «всё куплено» мне знакомо, после того как «мама» меня убила руками медсестры в хосписе. Мне всё ясно: попробую что-то вякнуть — и исчезну, а Машка останется одна. Так что пусть, тем более что девочки мне всё очень хорошо объяснили. Вот я и принимаюсь улыбаться всем, стараясь не думать о смерти, да и не страшит она меня. Это точно не будет «до срока», потому что не от меня зависит, а от убийц.

Так проходят две недели, в конце которых мне снимают гипс. Руке ещё больно, да и не двигается она, но Маша помогает мне разрабатывать пальцы, массирует их, отчего рука восстанавливается даже быстрее, чем я ожидаю. Улыбчивая Машка не даёт расстраиваться, а сердце себя никак не проявляет. То есть боли нет, хотя уже несколько раз должна была быть.

Я замечаю, что сестрёнка начала как-то быстро утомляться, почти как я. Поначалу я думаю, что это из-за того, что она хочет меня поддержать, но потом замечаю бледность, всё чаще укладывая её рядом. Скоро нас увезут отсюда, потому что наш отдых заканчивается. Это жалко, конечно, но мы с этим всё равно ничего сделать не можем, поэтому нечего и думать.

Вот и приходит срок отправляться обратно. Мне даже интересно, как именно будут нас везти — поездом, получается? Но спрашивать я не спешу, чтобы не портить себе сюрприз. В конце концов, какая разница? У меня сестрёнка есть, а ещё Варя, Таня, Вика и куча девчонок и мальчиков. Мы держимся вместе, несмотря на разницу в возрасте, правда, я понимаю почему. Ведь каждый день для кого-то может быть последним. Но я благодарна этим экспериментаторам за то, что у нас есть эти дни, позволяющие мне почувствовать тепло и не заставляющие думать, как выжить.

— Автобус подан, — сообщает нам Марьиванна, появившись в столовой, где мы доедаем завтрак. — Туалет в автобусе есть, — дополняет она. — Маша, о Кате позаботься!

— Хорошо, Марьиванна! — кивает ей сестрёнка.

Я знаю, что значит «позаботься», — надо влезать в подгузник; туалет, конечно, есть, но не для меня. Еще неизвестно, как я в автобус попаду. Впрочем, как-то попаду, наверное, чего об этом думать-то? Надо вот по-быстрому доесть кашу и унестись переодеваться. А потом уже в автобус… Значит, нужно будет сидеть, зато хотя бы обниматься нам никто не запретит. Вот и хорошо.

Я уже сама управляюсь с коляской, поэтому Маша не устаёт ещё сильнее, что позволяет нам быстро достичь спальни. Не то чтобы я смущалась переодеваться перед всеми, но подгузники в спальне же остались, поэтому всё равно туда надо. Также я замечаю, что Вика ещё бледнее стала, как привидение прямо. Наверное, это что-то значит…

— Давай на прощанье берёзку обнимем, — неожиданно даже для себя предлагаю я Машке.

— Ладно, — улыбается она. — Что с тобой делать, пошли.

Натянув что положено куда положено, мы выезжаем в суету сборов. При этом Машка предупреждает Марьиванну о том, что мы с лесом попрощаться едем, на что та просто кивает. Увидев в её глазах равнодушие, я чувствую: она просто притворяется, ни разу она не добрая и отлично знает судьбу каждой из нас. Что же, я и не ожидала чудес. Хорошо, что я не ошиблась.

Мы подходим к ближайшей берёзке, и я отлично понимаю, что этот лес, речку неподалеку, да и сам лагерь мы видим в последний раз, но мне не грустно. Можно сказать, я давно готова отправиться к той самой тётеньке в чёрном плаще, только вот с Машей расставаться совсем не хочется. На этот раз сестрёнка соглашается обнять дерево и меня одновременно. Наши руки соприкасаются, я смотрю в Машины глаза и изо всех сил желаю, чтобы мы не расставались никогда. И тут я чувствую: что-то происходит. Как будто сама природа соглашается с моим желанием.

Посидев так некоторое время, сестрёнка расцепляет объятия, прогоняя тоску, появившуюся в её глазах, и улыбается мне. Пора, я понимаю. Мы медленно идём туда, где ждёт большой красивый автобус, который увезёт нас отсюда навсегда. Я слышу хруст за спиной и оборачиваюсь на мгновение, чтобы увидеть, как падает только что бывшее цветущим иссохшее дерево. Кажется, берёзка отдала все силы нам, может быть, подарив ещё немного шансов на жизнь.

В автобус меня заносит водитель, усаживая вперёд, рядом сразу же оказывается Машка, а с другой стороны прохода я вижу Марьиванну и Викторию Семёновну. При этом они о чём-то тихо разговаривают промеж собой, при этом выглядят усталыми. Интересно, каково быть надзирателями, зная, что каждый из этих детей умрёт, возможно, даже в муках? Я вспоминаю прочитанное когда-то давно и понимаю: взрослые ничуть не добрые, они просто надзирают за нами всеми. Понимать это… обидно. Смогу ли я после такого поверить хоть кому-нибудь? Хотя даже если нет, мы всё равно скоро умрём, поэтому нечего и расстраиваться.

— Может быть, отдохнёшь? — спрашиваю я Машку, когда автобус трогается с места.

— Потом поспим, — улыбается она, что-то нажимая на моём кресле, отчего спинка откидывается, позволяя мне устроиться полулёжа.

Прямо перед носом появляется экран, на котором включаются мультфильмы. «Ну, погоди!», «Том и Джерри» и другие. Вперемешку — советские, наши и американские. Мы полулежим с сестрёнкой в обнимку, судя по тишине в салоне, другие занимаются тем же. У каждого есть бутылочка с водой, а у меня ещё и хлеб припрятан, чтобы покормиться в пути, потому что в то, что кормить будут, я не верю.

Автобус едет через какие-то города, в которых можно увидеть взрослых и детей, совсем не думающих о том, что завтра может и не настать, поэтому завидовать бессмысленно — у меня такого просто не может быть. Ведь из-за меня умер папа в той, далёкой уже жизни. Если бы я не болела, он бы жил. И баба Зина жила бы спокойно, а не была парализованной и совсем одной. Так что меня правильно наказали, жалко только Машку, потому что она, по-моему, святая.

Несколько раз приходится останавливаться — девчонок и мальчишек укачивает, а меня нет, хотя должно бы, но пока не укачивает, и хорошо. Я привычная к поездкам, поэтому точно знаю, что нужно делать, чтобы не укачало. Затем нам раздают пакеты с едой. Холодной, что не очень полезно, но выбора нет, поэтому я просто надеюсь, что организм не отомстит. Есть у меня такая надежда.

Я задрёмываю, чувствуя тёплую руку Машки. После той берёзки я просто знаю, что мы будем вместе до самого последнего часа. Вместе и уйдем по той Звёздной Дороге прямо к тётеньке в чёрном плаще. И от этого знания мне очень тепло на душе. Наверное, взрослые бы ужаснулись, но я просто давно готова…

Приезжаем мы поздним вечером, поэтому я особо ничего не соображаю. Машенька видит это, улыбается устало, но помогает мне заехать в комнату, которая теперь наша. У меня едва хватает сил почистить зубы, да и сестрёнка выглядит очень утомлённо. Ещё мне кажется, что она сплёвывает что-то тёмное, но спросить я не успеваю, потому что глаза просто закрываются. А вот во сне мы идём с Машкой по той самой дороге, и я чувствую: это случится уже скоро, ещё, наверное, до школы.

Утром я чувствую, что мне тяжелее становится дышать, но контролирую своё дыхание, снова заставляя себя дышать правильно. Паника не подступает, значит, всё хорошо. Маша улыбается мне, и некоторое время мы просто обнимаемся, перекатившись на одну кровать. Тут я вспоминаю, что забыла о подгузниках вчера, поэтому они хорошенько наполнились, и я укатываюсь в туалет, который неожиданно обнаруживается в комнате… ну, дверь в него ведёт, как в гостинице. Это меня удивляет, конечно, но уже не слишком.

— Пошли на завтрак, — предлагает мне после умывания сестрёнка.

— Пошли. Ты как? — спрашиваю я её, на что она просто гладит меня по голове.

Этот её жест очень приятен, и я, кажется, забываю о своём вопросе. Маша показывает мне дорогу. Тут есть лифт, оказывается, он вызывается кнопкой и приходит очень быстро. Я заезжаю внутрь, осматриваюсь — очень современная большая кабина больничного типа, то есть лифт грузовой. Ну, понятно, почему… Нельзя об этом думать, просто нельзя и всё.

Столовая больше на больничную похожа, кстати: отдельные столики на двоих-троих, окошко раздачи, весёлые картинки по стенам. Очень похоже на дизайн больниц, я-то их достаточно навидалась. Если бы даже не знала, что здесь творится, наверняка бы задумалась от таких картинок. Завтрак у нас привычный: манная каша — мне без масла, потому что жирное нельзя, — чай и хлеб. Нормальный завтрак, можно есть спокойно. Опыты, наверное, ставят так, чтобы мы о них не знали.

Я замечаю, что у каждого здесь своя, подписанная порция. Значит, в еду могут добавлять что-то. А потом будут вскрывать трупы, чтобы узнать, как именно умерли. Где-то я об этом читала, кто-то таким уже занимался, только я не помню кто. Впрочем, выбора всё равно нет: если не есть то, что дают, они придумают что-то другое, более болезненное, потому что это взрослые. А все взрослые, что меня окружают, людьми быть просто не могут. Как демоны из сказки, потому что сироты не нужны совсем никому, и я это, конечно, очень хорошо знаю.

— Вики нет, — замечаю отсутствие девочки, что выглядела вчера совсем плохо.

— Ты привыкнешь, — только и вздыхает сестрёнка.

А я чувствую ледяное дыхание смерти. Конечно же, я всё понимаю: нашу подругу, наверное, уже увезли препарировать, чтобы узнать, как лучше травить оставшихся. Ну… Все там будем, хотя жалко её до слёз, но плакать нельзя, вон и Маша покачивает головой, намекая. Какие же взрослые страшные звери, наверное, и я бы такой могла стать, но просто заболела. Я понимаю, что взрослыми становятся только те, кто готов стать бездушным зверем, а все остальные умирают. Но как же папа? Он ведь был очень добрым, но тогда, выходит, его убили, чтобы я не выросла… Или чтобы он не был таким добрым. Получается, я не виновата в его смерти? Или виновата?

— Не думай, — просит меня Машенька, и я киваю ей, старательно прогоняя думающиеся мысли. — После завтрака погуляем.

Комнаты, залы, внутренние помещения прослушиваются. Это, кстати, Вика рассказала, она как-то узнала, видимо, поэтому и умерла. Но теперь мы хотя бы знаем, почему надо веселиться внутри и что можно чуть-чуть поплакать в парке. Почти все девчонки после завтрака уходят туда. А наши мальчики остаются, чтобы «играть», ну и предупредить нас, если что.

Я качусь в своей коляске со спокойным выражением лица, вспоминая Вику. Я и не знала её почти… Маленькая, погасшая девочка одного со мной возраста, она была живой, даже улыбалась иногда. Серые её волосы были седыми, это я понимаю только сейчас, а цвет глаз никак не могу вспомнить. И вот теперь её нет. Взрослые звери взяли и убили девочку, непонятно за что. У них, наверное, тысяча причин поступать именно так, но я их никогда не приму.

— Вот тут остановимся, — командует Варя. — Отсюда мы и мальчишек услышим, и нас никто не увидит.

— Хорошая мысль, — говорит кто-то, и в тот же миг все девочки начинают плакать.

Как по команде, миг — и плачут все. Я держусь, потому что мне нельзя, но обнимаю сестрёнку, которой нужно хоть немножко себя отпустить. Мы понимаем — все там будем, и скоро, но просто больно за Вику, с которой нам не дали даже попрощаться. Звери нас окружают, просто звери. Будь они прокляты — все те, кто ставит опыты на детях. Все те, из-за кого поседела десятилетняя девочка. Будь. Они. Прокляты.

Потом девочки приводят себя в порядок с помощью платков и мокрых салфеток, чтобы никто не догадался, что плакали. Взрослым в детдоме почему-то очень не нравится видеть плачущих. И это мне тоже что-то напоминает, только я всё равно не вспомню, что именно. Жалко, что у меня память такая короткая, может быть, в ней нашлась бы информация, как нам выжить?

Маша предлагает полежать, она устала, да и выглядит бледной. Я же ловлю взгляд Виктории Семёновны, брошенный на сестрёнку. Какой-то удовлетворённый взгляд, не злой, но… мне от него становится страшно просто. Даже не могу и описать его, поэтому закрываю Машу собой от этой «бабушки», оказавшейся совсем не доброй. Интересно, а в петушках у неё тоже какие-то неожиданности? Может, поэтому я так быстро тогда успокоилась в поезде?

Мы укладываемся на одну кровать, и тут я чувствую усталость. Она берётся будто ниоткуда, но придавливает меня к кровати, поэтому я обнимаю сестрёнку и, кажется, засыпаю. Просто засыпаю, почти без снов, потому что дорога среди звёзд мне уже привычна. Даже, кажется, дверь, окованная железом, на другом конце пути становится ближе. Наверное, это дверь в лучшую жизнь, где у нас будут родители, где нас станут любить, где существует и «завтра» у каждой из нас. Ведь может же случиться такое чудо? А возможно, мы даже в сказку попадём с Бабой Ягой, Кощеем, Емелей на печи, или… Или нас позовут в волшебную школу?

День проходит за днём, на дворе каникулы, поэтому школа нам не светит, но Маша не унывает, хотя я вижу, что с ней не всё в порядке. Со мной, кстати, тоже, но моё состояние мне привычно, а вот сестрёнкино — не очень. Поэтому мы практически не расстаёмся. Я чувствую, что на нас буквально надвигается какая-то тёмная туча, но гоню свой страх прочь, потому что бояться бессмысленно: всё равно случится так, как должно, и изменить это не в наших силах.

— Давай поиграем, — предлагает мне Маша, — вот в хоккей, — она протягивает мне свой планшет.

У нас есть планшеты, компьютеры даже, и никто не ограничивает нас во времени, поэтому мы сейчас можем поиграть в хоккей прямо на планшете. Ну, воздушный который. Это съест время, даст радости, и день пройдет. На самом деле, страшно немного мне. Но я же готова, поэтому точно всё будет хорошо. После игры мы выходим на улицу.

— Сестрёнка, садись! — показываю я себе на колени. — Хочу тебя покатать!

— Тебе тяжело же будет, — отнекивается она.

— Ну пожа-а-алуйста! — жалобно прошу я её и уговариваю, конечно.

Она усаживается, откинувшись на меня, а я уезжаю в парк, чтобы поговорить. Мне важно знать, что происходит. Я же замечаю, как вдруг начала уставать Машка, поэтому хочу хоть как-то… ну и что мне делать, если… Мы въезжаем в парк, я двигаюсь к памятному дереву, поглаживая свою задремавшую сестрёнку.

— Ты начала беречь суставы, — замечаю я. — Сильно утомляешься и, кажется, кровь сплёвывала.

— Ещё живот болит, — добавляет она. — Я знала, что ты заметишь, но исправить всё равно ничего нельзя. Мы будем вместе… Я надеюсь.

— Значит… — я боюсь даже предположить, а Машка кивает. — Тогда мы уйдём вместе, я не хочу без тебя.

— Что ты, тебе надо пожить, — улыбается она. — А у меня всё равно последняя стадия, просто ремиссия закончилась. Так бывает.

— Особенно если помогать, — добавляю я.

Мы долго-долго сидим вместе в парке, просто молча сидим, потому что всё понятно. Моя сестрёнка умирает, значит, скоро и для меня всё закончится. Я ведь уже решила — без неё не будет и меня, потому что жить будет просто незачем. Затем мы едем на обед, и вот после него я вижу, что она уже не такая бледная. Значит, эти опыты, которые на нас ставят, чем-то помогают? Это рождает слабенькую надежду где-то внутри, хотя я особо ни на что не надеюсь.

Кажется, моё существование просто бессмысленно, но на самом деле это не так. Каждый день у меня есть подруги, сестрёнка, мы вместе играем, рисуем, ещё что-то делаем, но обязательно вместе. Старшие ребята внимательно смотрят за тем, чтобы никто не оставался в одиночестве. Однако каждый день нас становится меньше. Это замечают сразу, поэтому утренний поход в парк уже превратился в традицию. Только там можно поплакать так, чтобы не было больно. Взрослые могут начать колоть витамины или еще что-нибудь, от чего кричишь просто без остановки, именно поэтому никто и не рискует. Да, мы боимся наших надзирательниц, ещё как боимся…

Я понимаю это, потому что к смерти-то я готова, а вот к такой боли — не знаю. Проверять не хочется, один раз только услышать, по-моему, хватило всем. Поэтому мы совсем не плачем внутри корпуса, а улыбаемся, играем, сказки рассказываем тем, кто помладше. Вот сегодня извещают, что для нас организована экскурсия. Тоже хорошо, правда? Выедем куда-то, посмотрим на что-то…

Подают уже знакомый автобус. Меня сажают впереди, Маша падает рядом. Хоть какое-то развлечение, на самом деле. Она сегодня розовенькая… Получается, помогает то, чем нас втайне пичкают. Раз помогает, хорошо. И не буду я думать ни о чём, потому что много думать вредно.

— Давай поспим, — предлагает мне Маша, обнимая меня.

— Давай, — соглашаюсь.

Меня не волнуют ни красоты вокруг, ни люди, ни внимание чьё-то. Мы вроде едем гулять, а я понимаю, что разглядывать то, чем восторгаются те, кто не стоит одной ногой в могиле, мне совсем не интересно. Наверное, если бы на кладбище отвезли, и то интереснее было бы, но нас в какой-то музей везут. Впрочем, какая разница куда, даже если просто по окружной круги наворачивать, уже что-то.

А ведь я почти поверила в то, что взрослые здесь не звери. Зря, наверное. Не буду о них думать, просто не буду, и все. Только бы гладить задремавшую сестрёнку, проживая те часы, что нам остались. Не думаю, что жить осталось много дней, потому что ощущения говорят… В общем, плохое у меня предчувствие, хотя я его и гоню. Наверное, Смерть с угрозами своими поторопилась. Вот она удивится, наверное.

Автобус выезжает на какую-то площадь, останавливаясь. Скорее всего, пора просыпаться, вот только не хочется. Совсем нет желания будить Машеньку, выходить, куда-то топать. Вот бы остаться в автобусе, но вряд ли нам позволят, я это очень хорошо понимаю. Звери же вокруг сплошные.

— Маша, просыпайся, — прошу я сестрёнку, поглаживая её по лицу.

Глаза Маши раскрываются, она медленно приходит в себя, сразу поняв, что происходит, и только тихо вздыхает. Я понимаю её, ещё как! Но никто нас не спрашивает, поэтому просто выносят меня из автобуса, усаживая в коляску, а сестрёнка сразу же оказывается рядом. Мы движемся вместе, при этом я нарочно показываю, что мне очень сложно, отчего надзирательницы как-то озадаченно, по-моему, переглядываются.

Но именно тот факт, что я изо всех сил демонстрирую, как мне тяжело и плохо, заставляет их вернуть нас обеих в автобус, потому что я порчу весь вид, а Маша выказывает беспокойство обо мне. Хотя ей и притворяться особо не надо, она просто такая.

— Так, этих двоих обратно сунь, — командует Марьиванна. — Не дай бог, внимание привлекут, найдётся ещё доброжелатель…

— Понял, — кивает водитель, раздражённо взглянув на меня, после чего грубовато хватает и сажает на переднее сидение.

Маша сразу же заскакивает следом, опуская мне спинку, ну и себе тоже, а затем мужчина уходит, по-моему, заперев автобус, но мне всё равно — я обнимаю Машку.

— Спасибо, — шепчет сестрёнка.

— Ну тебе ведь сложно, — откликаюсь я. — Как же иначе?

Она прижимается ко мне, молча, потому что слова тут совсем не нужны. Для того, чтобы чувствовать и понимать друг друга, нам уже нет надобности проговаривать что-то вслух. Кажется, мы просто ощущаем это… Вот и сейчас мы обнимаемся и спустя минуту уже крепко спим.

Всё самое страшное случается всегда внезапно. Как ни готовься, оно обязательно произойдет, и ничего с этим поделать нельзя. И я, и сестрёнка стараемся не думать о плохом, но постепенно боли у неё усиливаются. У меня тоже начинают болеть суставы, как в прошлой жизни. Варя смотрит на нас обеих иногда с жалостью, когда никто не видит этого, но ничего не может сделать, как и я.

Выпадающие у сестрёнки волосы заставляют её всхлипывать, но я как-то умудряюсь успокоить её, и мы всё чаще с Машей просто застываем в объятиях друг друга, не в силах отсрочить то, что нам предстоит.

День проходит за днём, пока не приходит то страшное утро, которое потом снится нам ещё с сестрёнкой не раз. Самое жуткое из всех — у меня пытаются отнять сестрёнку. Двое санитаров должны уложить Машу на каталку, но я не даю. Я обнимаю её и просто кричу, кричу так громко, что они отступаются.

— Краснова, отпусти её! — приказывает мне Марьиванна.

— Нет! — отвечаю ей. — Забирайте и меня! Я не отдам вам сестрёнку! Ни за что!

— Так что делать? — интересуется один из мужчин в медицинской одежде.

— Ждите! — рычит надзирательница и куда-то уходит.

Машка дрожит в моих руках, а я готова драться, если надо — и до смерти. Я не отдам им Машу, потому что она живая, потому что она всё, что у меня есть, я не знаю мира, в котором нет её. Пусть убивают обеих, проклятые звери! Пусть! Я согласна! Я не буду без неё жить!

Возвращается Марьиванна. На её лице очень злое выражение, кажется, ещё минута, и она кинется, чтобы меня избить, отчего я вся сжимаюсь, поворачиваясь так, чтобы закрыть собой Машеньку, сестрёнку, как-то сильно сегодня ослабевшую. Из-за спины сжавшей кулаки надзирательницы показывается Виктория Семёновна. Она внимательно смотрит на меня — я просто чувствую этот взгляд — и кивает санитарам.

— Грузите обеих, — негромко произносит. — За труп здесь нас сильно не похвалят. Хочет сдохнуть, пусть. С ними я договорюсь.

— На одну каталку, наверное, — произносит санитар, а затем меня вместе с Машей просто перегружают, как мешок с картошкой.

Каталка двигается вперёд, я обнимаю сестрёнку, а она только тихо плачет. Сейчас, наверное, уже можно плакать, ведь нас убивать везут. Ну, я так думаю. Проклятые звери просто везут нас убивать, но я буду с Машей до последнего вздоха, а потом мы вместе пойдём по Звёздной Дороге, где не будет ни надзирательниц, ни опытов, ни боли.

Оказавшись в машине, я не спешу расцепляться с Машей, что никого не волнует. Автомобиль отъезжает от детдома, в окнах которого я вижу Варю и других девчонок, смотрящих нам вслед. Я знаю, они сейчас прощаются с нами обеими, и я мысленно прощаюсь с каждой. Их очередь наступит скоро, девчонки знают это, но сейчас провожают нас в наш последний путь.

Стоит выехать за ворота, как навстречу нам попадается колонна машин, направляющихся явно к детдому. Это полицейские машины с включёнными маячками. Одна, две, три, автобус, скорая помощь, еще одна… Наверное, приехали нас спасать, как меня в прошлой жизни. Жалко только, что поздно. И в прошлый раз они поздно приехали, но это значит, что Варя и девочки будут жить. Значит, мы с Машкой последние жертвы.

— На вашем месте я бы в детдом не возвращалась, — говорю я Виктории Семёновне. — За опыты на детях вас не похвалят.

— Ты знаешь? — удивляется она.

— Мы все знаем, — вздыхаю я в ответ, контролируя сестрёнку. — Трудно было не догадаться.

— Ты не понимаешь! — восклицает Виктория Семёновна. — Это путь к открытию! К победе над раком! Великая цель!

— Полиции это расскажете, — отвечаю я и отворачиваюсь, кинув на прощанье, — убийцы!

Она что-то выкрикивает, потом бьёт меня по лицу, называя неблагодарной и как-то ещё, снова бьёт, и вдруг наступает ночь.

Открываю глаза я, когда дёргается каталка, вцепляясь в Машку, но, по-видимому, обо мне уже предупредили, поэтому ввозят в какое-то здание прямо так. Мне интересно, как именно нас будут убивать, поэтому я спрашиваю об этом незнакомую тётеньку, посмотревшую на меня большими глазами, но ничего не ответившую.

— Этим волосы обстриги, — командует другая тётя. — Всё равно выпадают, нечего засорять пылесос.

— У калеки вроде не выпадают, — отвечает ей кто-то, заставив меня вздрогнуть.

— Всё равно подохнут, — с нотками брезгливости произносит та же самая женщина. Она одета в грязный белый халат, смотрит… Плохо смотрит, в общем.

Мне стригут волосы машинкой, но я не плачу. Во-первых, мне нельзя, а во-вторых, это никого не разжалобит и ничем не поможет. Так что нечего и плакать. Нас обеих переодевают в больничные рубашки с завязками на спине, отняв при этом все-все вещи, укладывают в одну кровать и уходят. И лежим мы теперь рядом, фактически голые и лысые, как будто эти… взрослые… поставили себе цель посильнее нас унизить. Но я привычная, а Машка ошарашена тем, что я сделала.

— Сестрёнка, — произносит она, — у меня лейкоз, понимаешь? Я скоро умру!

— Я умру с тобой, — ласково улыбаюсь ей. — В тот же час, потому что не буду без тебя.

И она плачет, потому что уже можно, теперь за слёзы никто мстить не будет. А я её глажу, все ещё держась, мне пока рано умирать. Вот когда придёт самый последний час, я поплачу напоследок, отправляясь с сестрёнкой в новый путь по той самой дороге, что так часто приходит ко мне во снах. Это случится совсем скоро, я знаю, поэтому мне уже не страшно, а Маша…

— Так страшно было, — признаётся мне моя навек сестра. — Ведь это хоспис.

— Я знаю, — киваю ей. Конечно же, я узнала хоспис, как не узнать-то. — Умирать одной очень страшно, но ты никогда не будешь одна. С тобой навсегда твоя сестрёнка.

— Сестрёнка… — шепчет Машка, продолжая слезоразлив.

Она так долго держалась, не плакала, что ей теперь можно. Не страшно ничего, потому что отсюда путь только на кладбище. Конечно, могут ещё помучить напоследок, но, скорее всего, придёт кто-то в белом, сделает укольчик — и всё. Больше просто ничего не будет. Очень хочется умереть без мучений, но вот Маше больно и плохо, поэтому я прижимаюсь к ней, желая разделить боль пополам. Мне кажется, что-то получается, — сестрёнка перестаёт тихо скулить. Свою же боль я выдержу, мне привычно, и даже бывало посильнее. Так что я просто выдержу…

Кормят нас по странному принципу, то есть не очень вовремя и мало. Очень мало кормят, на самом деле, отчего у меня голод постоянный, но я заначиваю хлеб, чтобы подкормить Машу. Наверное, нас хотят голодом уморить вдобавок к болезни, не знаю. Медсестра приходит редко и на кнопку может отреагировать часа через два, при этом ведёт себя так, как будто мы с Машкой — две какашки.

— Наверное, это потому, что я тебя убить не дала, — делаю я вывод после ухода медсестры. — Им теперь приходится ждать, пока мы сами умрём, чтобы потом уже разрезать и посмотреть.

— Очень похоже, — отвечает мне бледная сестрёнка. — Значит, ещё поживём немного.

— Значит, поживём, — подтверждаю я и вдруг вспоминаю сказку, которую писала.

Я начинаю рассказывать Машке о придуманном мной королевстве, где живут Баба Яга и Кощей Бессмертный, волшебный принц… Я рассказываю о цветущих садах, ну и историю одной маленькой девочки, которая очень хотела хоть одним глазком взглянуть на принца. Маша слушает меня очень внимательно, забывая при этом о том, что ей больно.

В хосписе не пытаются даже уменьшить её боль, кстати, зато у меня, кажется, получается. Я обнимаю сестрёнку обеими руками и очень хочу, чтобы боли стало меньше. После этого я некоторое время даже шевелиться не могу, потому что до десятки же больно, зато Машенька перестает скулить. Она так жалобно скулит, что нет никаких сил это выдержать. Только холодные звери вокруг этого не слышат.

Из детдома привезли и мою коляску, поэтому я могу подать Машеньке судно, когда ей надо, а ещё протереть её губкой и помочь с едой, ведь она не всегда теперь может сама. Но так же, как она помогала мне, я помогаю ей. Слабость только становится все сильнее, руки болят, но я просто знаю, что скоро всё закончится, поэтому не грущу. Ну вот совсем не грущу, а ещё каждую свободную минуту рассказываю сестре о королевстве таком волшебном… или о царстве? Не помню уже, честно говоря, а Маша на такие детали внимания не обращает.

— Когда уже вы сдохнете, — со злостью говорит медсестра, принеся обед.

Ну как обед… Почти прозрачный суп, в котором плавает одинокая морковка, и два куска хлеба — вот и весь наш обед. Я помогаю Маше поесть, потом выпиваю свою порцию и прячу хлеб. Мне трудно отказываться от него, потому что я совсем не наелась, но я понимаю, что этот хлеб нужен Машке, для того чтобы она жила. А чем дольше она живёт, тем дольше и я буду. Хотя, конечно, хочется всё съесть самой, но нельзя, а я прекрасно знаю, что такое «нельзя».

Иногда перед глазами появляются чёрные мушки, но я очень хорошо держу себя в руках, вот только живот болит почти постоянно. Тянущая боль от голода становится постоянной спутницей, но я терплю. Я терплю, потому что нас же всё равно решили уморить голодом, болезнью, отсутствием всего, даже телевизора. Думаю, Вика так же умирала — в полном одиночестве, голодная, никому не нужная… Но мы нужны друг другу, поэтому палачи будут вынуждены нас убить, ведь мы будем жить. Мы будем с Машей жить, несмотря ни на что.

— Что-то мне это напоминает, — признаюсь я сестрёнке. — Что-то я такое читала или слышала, только не помню что.

— Фашисты они… — вздыхает она, теперь уже рассказывая мне о том, что было давным-давно, но, похоже, не умерло совсем.

Оказывается, когда-то очень давно над детьми тоже ставили опыты, отчего они умирали, а ещё душили их и в печке сжигали. Ну как-то так я понимаю то, что сестрёнка мне рассказывает. А ещё был город, который окружили и решили голодом заморить, и тогда очень много людей умерло. Наверное, они хотели тоже опыты ставить, но не смогли, потому что эти люди не сдавались. Мы тоже не сдадимся!

— Наверное, у нас тоже эти фашисты, — произношу я. — Они просто спрятались и ждали, а потом, когда все стали продаваться, купили и принялись опять то же самое делать.

— Знаешь, я даже не думала об этом, — отвечает мне задумчивая сестра. — А ведь действительно похоже же. Значит, мы просто у фашистов…

— Которые всех купили за деньги, — киваю я ей. — Значит, теперь понятно, почему они такие. Не добили их, значит, а теперь некому.

— А вот бы пришла помощь… — мечтает Машенька. — Нас бы освободили и покормили бы хоть раз по-людски…

Да, об этом остаётся только мечтать, но хотя бы хлеба меньше не становится, поэтому можно корочку сосать, чтобы меньше хотелось есть. Сейчас я вспоминаю, как Виктория Семёновна везла меня в тот лагерь, тот петушок прямо перед глазами стоит и всеми цветами радуги переливается. Я бы за него сейчас что угодно отдала бы, но никто мне его не предлагает. Есть хочется с каждым днем всё сильнее, но я не трогаю хлеб — он для сестрёнки. А вот ей хуже не становится, как будто я собой, своей жизнью останавливаю болезнь.

Маша сама рассказывает мне о том, что читала или слышала, а когда медсестра снова выдаёт своё «когда вы сдохнете», я не выдерживаю.

— Не терпится, фашистка? — зло спрашиваю я её. — Даже если мы умрём, придут наши, и ты сдохнешь самой страшной смертью!

Она аж отпрыгивает от меня, а потом смотрит расширенными глазами и куда-то убегает. Я понимаю: скоро придут, чтобы нас убивать. Но почему-то никто не приходит, даже время кормления проходит, а никого нет. Тут до меня доходит — нас решили просто голодом заморить. Но у меня есть хлеб.

Дрожащими руками я разламываю хлеб — себе поменьше, сестрёнке побольше — и кормлю её маленькими порциями. Она смотрит на меня полными слёз глазами, но послушно ест. Боже, как она на меня смотрит, а я просто беру маленький кусочек корочки в рот, скармливая ей небольшой ломтик хлеба. У меня остаётся ещё один кусок — это на утро, а если и тогда никого не будет, я их убивать пойду. Ради того, чтобы Машеньку накормить, я точно убью кого угодно. Говорили вроде бы, что кровь пить можно… Или это в сказках было? Только не помню почти ничего, вот в чём беда… Но в любом случае надо дождаться утра.

Я пересаживаюсь в коляску, беру стоящий в палате стул, чтобы заблокировать дверь. Я по телевизору видела, как это можно сделать, поэтому делаю так же, чтобы нас просто не убили во сне. Кто этих фашистов знает, правильно же? Вот, а затем я приношу Маше воды из-под крана в ладони, ведь даже стакана у нас нет. Напоив за несколько раз сестрёнку, я расслабленно укладываюсь рядом с ней. Теперь можно и спать…

Открыв глаза, я сразу же проверяю сестрёнку и положение стула. Дверь по-прежнему заперта, значит, никого тут не было, Машенька от моего движения открывает глаза, в которых тает отголосок боли. Так бы и забрала у неё всю, но сначала покормлю, наверное. Руки мои тоньше стали, но это меня не тревожит. Хлеб на утро у нас есть, а дальше надо оружие себе присмотреть. В этот момент происходит что-то необычное.

Прямо посреди комнаты вдруг возникает женщина в традиционных русских одеждах. Она выглядит непривычно, да и непонятно, как тут оказалась, ведь стул ещё на своём месте. Так вот, выглядит гостья красивой, правда, смотрит не зло, но это она успеет ещё. Тёмные волосы заплетены в причудливую косу, ярко-синие глаза глядят на нас с удивлением, и вообще она не торопится брезгливо плеваться.

— Здравствуйте, — здоровается она. — Меня зовут Кикимора Александровна. Я за тобой, Катя.

Тут я понимаю, кем она может быть. Галлюцинация от голода, не иначе! Сейчас кормить будет и сестрёнку бросить предлагать, потому что галлюцинации же мозгом делаются, ну, когда он умирает, вот, а мозги не всегда солидарны со мной. Но я всё равно не поддамся, пусть даже и пора к тёте Смерти уже.

— Без сестрёнки я никуда не пойду! — твёрдо отвечаю.

— Сестрёнки? — удивляется она. — Но она же созданная, как ты…

— Что это такое? — спрашиваю я её, гладя Машеньку.

— Этот мир — переходный, все, кто тут живут, они не на самом деле, понимаешь? — пытается мне объяснить Кикимора, но я всё равно обнимаю Машеньку.

— Не пойду никуда без сестрёнки! Вдвоём убивайте! — выкрикиваю я.

— Убивать? — удивляется она и делает какой-то жест рукой. — Вот оно что…

Я уже лезу под подушку, чтобы достать хлебушек. Надо Машку покормить, вон как жалобно смотрит, а Кикимора сидит, задумавшись. Она внимательно смотрит на нас, подняв брови при виде маленького кусочка хлеба. Затем, вздохнув, хлопает в ладоши, и перед нами появляется стол, на котором сами собой возникают самовар, сушки, бублики, пряники, печенье в красивых раскрашенных тарелках. Я всхлипываю, потому что очень жестокая у меня галлюцинация получается.

— Садитесь, поешьте, — предлагает она, а я опять всхлипываю. Кикимора заглядывает мне в глаза и вздыхает. — Это настоящее, честное слово.

— Даже если настоящее, — мне уже просто плакать хочется, — нельзя же… Хотя бублики, может, можно, они мягкие…

— Сколько вы не ели? — становится очень серьёзной Кикимора.

— Мы ели, — отвечаю я ей, продолжая гладить Машу, — только мало.

— Ох, что мне скажет Яга… — с нотками обречённости произносит она. — Если действительно хочешь быть вместе, обними и пожелай разделить с ней свой дар.

Я обнимаю Машеньку, явно ничего не понимающую, но не сопротивляющуюся, а Кикимора кладёт руки нам на головы, при этом что-то происходит, только я не соображу никак что. Одно мне ясно — теперь можно будет взять Машу с собой, куда бы меня ни собирались увести.

— Одевайтесь и пошли, — командует Кикимора Александровна, а я криво улыбаюсь.

— Это вся наша одежда, — объясняю ей. — Другой нет, а сможет ли Машенька идти, я не знаю.

— Не сможет — поможем, — вздыхает эта странная женщина, совсем на убийцу не похожая.

Впрочем, если бы все убийцы были бы похожи на убийц, их бы быстро переловили. Поэтому я киваю, пересаживаясь в коляску. При этом больничная одежда задирается, но меня ничто не может смутить, то есть совсем ничто, поэтому я просто тащу к себе Машу, успев украдкой сунуть ей в рот хлеба. Он-то настоящий, а не из галлюцинации.

— Это глюки у нас, — объясняю я сестрёнке. — Из-за голода и потому что умираем, понимаешь? Сейчас у нас будут красивые картинки, а потом сразу тётя Смерть.

— Вы не умрёте, — начинает говорить Кикимора, но потом осекается и вздыхает. — Не верите… Тогда лучше сразу пойдём, а там лекари вас посмотрят, может, и помогут чем.

— Ага, лекари, врите больше, — хихикаю я.

Мне уже совсем ничего не страшно, потому что здесь заканчивается наш путь, и больше не будет ни боли, ни голода, ничего не будет. Я усаживаю Машу себе на руки, а затем кладу отчаянно сопротивляющиеся этому руки на дуги. Рукам больно так, что в глазах темнеет; что это значит, я отлично знаю, но понимаю — нельзя заставлять Смерть ждать.

— Мы готовы, — извещаю я эту Кикимору.

— Я, конечно, нечисть, — вздыхает она, — но не настолько же!

В этот миг мои руки перестают болеть, как будто выключают эту боль. Удивляется и Машка, видно, ей тоже уже не больно, отчего я улыбаюсь — значит, мы умерли. Это тоже хорошо, на самом деле, поэтому, наверное, уже можно не контролировать дыхание, ведь я уже умерла.

— Откройся, путь! — торжественно произносит Кикимора, хлопнув три раза в ладоши.

Перед нами прямо посреди комнаты возникает немедленно открывшаяся дверь, за которой обнаруживается обычная такая дорога, только вот висит она, кажется, в воздухе, а слева, справа, вверху и даже внизу я вижу звёзды, ну прямо как в моём сне! Я знаю, что нам нужно туда, поэтому спокойно еду вперед.

— Вот мы и на Звёздной Дороге, — говорю я сидящей на мне Машеньке. — Теперь её нужно проехать до конца, а там всё сразу станет хорошо.

— Давай я тебе помогу, — вздыхает Кикимора, и я чувствую, что коляска внезапно начинает катиться быстрее. Похоже, ей просто не терпится поскорее с нами закончить.

— Нужно только немного продержаться, и тогда не будет хотеться кушать, и умирать ты больше не будешь, — объясняю я сестрёнке, — потому что мы с тобой уже. Интересно, а что будет там?

— Там будет Школа Ведовства, — отвечает явно удивлённая моей догадливостью Кикимора.

— Вот видишь, — говорю я Машеньке. — Дальше у нас сказка планируется. Правда, классные глюки?

— Правда, — кивает мне сестрёнка. — Устала опять… — жалуется она.

Мы едем дальше, а я думаю о том, что будет, если это не галлюцинации? Ну, тогда станем жить, почему бы и не в сказке. Ну ведь, может быть, это… попаданчество какое-нибудь… Главное, чтобы Машку вылечили, потому что без неё я вообще никак не согласна. Ни в сказке, ни без неё. Меня можно не лечить, потому что она же главная в моей жизни. Так им и скажу, если вдруг окажется всё по правде — пусть Машку лечат, а я за это согласна на совсем что угодно. Вот.

— Твою же… — не сдерживается старичок, обнаруженный за дверью в самом конце Звёздной Дороги. — Они же не…

— Обеих сразу пускай, да лекарей зови, — приказывает ему Кикимора.

Мою коляску вталкивают в какое-то тёмное помещение, затем дверь с лязгом захлопывается. Всё вокруг освещает какой-то синий свет, но я почти ничего не вижу, как будто прожектор бьёт в глаза. А где тётя Смерть? Где всё, что я ожидала?

Тут внезапно больничная рубашка исчезает, как и коляска. Я шлёпаюсь на попу, больно ударившись, и понимаю, что сейчас буду просто плакать, потому что такого точно не ждала. Откуда-то сверху что-то падает, но я не обращаю на это внимания, как и на свою наготу, а вот Маша просто ложится на пол.

— Я читала, — говорит она совсем без эмоций. — Сейчас пустят газ, и мы умрём.

— Значит, мы умрём только сейчас? — я понимаю, что можно не сдерживаться, поэтому обнимаю сестрёнку и отпускаю себя.

Мы лежим на полу, а я горько плачу, не думая уже о том, что делаю себе плохо, но смерть всё не приходит. Уже и голова кружится, но я всё ещё живу. Может быть, у них что-то испортилось, или же просто ждут, пока я наплачусь, даря нам последние минуты жизни? Хотя нет, взрослые звери, они, наверное, просто наслаждаются нашим страхом. Мы абсолютно голые, но это совсем неважно, просто совершенно.

Я думаю о том, что, наверное, достаточно уже за смерть папы наказана. Сейчас мы умрём и потом появимся снова. Только вопрос в том, как мы найдём друг друга? В этот самый миг открывается дверь напротив нас. Меня это сильно удивляет, но раз так, то, наверное, мы ещё поживем?

— Маша, посмотри! — показываю я на дверь. — Может, они решили, что мы уже умерли?

— Может быть, — соглашается Машенька. — Только мы всё равно не дойдём.

— Значит, доползём! — твёрдо произношу я. — Цепляйся за меня!

— Тебе же тяжело будет! — пытается отказаться сестрёнка, но я не слушаю, помогая ей уцепиться, а потом ползу.

Я медленно, тяжело ползу навстречу свету. Руки болят так, что хочется плакать без остановки, но я всё равно не останавливаюсь. Это просто надо, а я очень хорошо знаю, что такое «надо». Вот и ползу, не обращая внимания на сильную боль. Ещё пол скребёт по животу, как наждак, но мне это совсем неважно. Я смогу, я доползу!

Доползти я не успеваю — чья-то фигура закрывает проход, даря мне понимание, что я опоздала, отчего становится так обидно, просто до слёз. Но в тот момент, когда я готова уже заплакать, некая сила вытягивает меня и сестрёнку на свет. Просто поднимает и по воздуху выносит туда, где стоят двое каких-то взрослых, наверное, ожидающих нас, чтобы убить. Я обнимаю Машу изо всех сил, готовая встретить свою смерть.

— Мать моя… — ошарашенно произносит женский голос. — Серёжа, что это за кошмар? Что это⁈

— Как из концлагеря, — откликается мужской голос. Наверное, это и есть Серёжа. — Варя, транспортируем вместе, читал я…

— Слившиеся души, любимый, — сообщает ему голос… видимо, Вари. — Только вместе, и никак иначе. Господи…

— Потому и голые, — очень грустно говорит он. — Давай, осторожненько, и накрой их чем-нибудь.

Под нами появляется что-то мягкое, кроме того, меня укрывают сверху, а я уже совсем ничего не понимаю. Они что, не будут нас убивать? А зачем мы им тогда нужны? Я вцепляюсь в Машку, а она в меня, так мы и движемся в чём-то непонятном, пока нас не вносят внутрь… ну, наверное, это санитарная машина. Чем же ещё это может быть?

— В организме разнообразные яды, Серёжа, — сообщает голос Вари. — Причем некоторые симулируют чуть ли не лейкоз.

— А у второй и того веселее, — вздыхает названный Сергеем. — Даже проклятье есть… Что в этих переходных мирах происходит, одному Кощею известно! Надо будет Милалике рассказать, только лагеря таким душам не хватало.

Я совсем не понимаю, о чём они говорят, но вдруг откуда-то сверху доносится громкий рёв, а я чувствую, что мы едем. Наверное, у них тут такие сирены, откуда же мне знать? Но страшно становится, конечно, отчего я открывать глаза не спешу. Чья-то рука гладит меня, заставляя всхлипывать, а тело готово тянуться за такой доброй рукой. Тянуться, чтобы ещё раз это почувствовать — ласку.

— А вы нас когда убьёте? — спрашиваю я. — До опытов или после?

— Точно лагерь, — убеждённо говорит Сергей. — Вы у своих, больше не будет ни лагеря, ни опытов, ни голода, ни боли. Не будет.

— Значит, мы умрём, — понимаю я. — А когда?

— Не поверят они, любимый, — вздыхает названная Варей. — Им мама нужна, тепло, покушать опять же… Но сначала вылечим.

О чём они говорят, я не слушаю уже, потому что мне всё равно. Ни в какой театр я больше не поверю, потому что взрослые — звери, фашисты, как их назвала Маша. Они нас убить хотят, а быстро или медленно — это совсем другой вопрос, результат же не меняется. Так что нечего и надеяться. Сейчас опять будут опыты, вернётся боль, мы опять с Машей будем умирать, но никак не умрём. Выбора у нас нет, и ничего сделать нельзя.

Наш транспорт останавливается как-то очень быстро. Я думаю о том, что сейчас будет, но слышу поражённый вздох Маши и открываю глаза. неподалёку стоит красивый дворец, на улице явно лето — множество деревьев в зелени указывают на это, мы летим по воздуху в очень красивое здание, совсем не похожее на хоспис. Неужели в таком сказочном доме убивают? Не хочется в это верить совсем…

— Здрасте, тётя Варя, — слышу я и вдруг вижу девчонку. У неё на голове кошачьи уши! Не ободок, а настоящие, прямо невероятные. И вот от этого зрелища я теряю мысль, замирая.

— Здравствуй, Талита, — произносит голос Вари. Какой-то очень ласковый голос.

Они начинают общаться, а потом эта Талита спрашивает о нас, но отвечает Сергей. Он рассказывает, что мы с Машей ни во что не верим, но пока больные, на что девочка говорит, что у неё есть идея, и куда-то убегает. А я просто давлю в себе зависть. Я бы многое отдала за то, чтобы со мной кто-то так ласково разговаривал. Не желая втереться в доверие, а по-настоящему, но это невозможно. Этого никогда не будет, поэтому я опять плачу.

Мой плач подхватывает и Машка, а взрослые синхронно вздыхают, пока нас вносит непонятно что внутрь этого красивого здания. Я не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь в кровати, рядом с Машенькой. Её бы покормить, хоть бы корочку хлеба, но мой хлеб исчез вместе с коляской, и кушать нам нечего. Что мне делать? Ну что?

Я оглядываю место, где мы лежим с Машенькой. Всё вокруг в светло-зелёных тонах, отчего пугаться совсем не хочется. Только привычной аппаратуры совсем нет, и это удивляет. Три стула, стол… и всё! Не сразу заметив, что сестрёнка порозовела, я радуюсь этому факту, но голод всё равно мучает сильно. Что с этим делать, я не знаю, пожаловавшись Машеньке.

— Видишь, хлеб наш вместе с коляской исчез, — тяжело вздыхаю я. — Нечего мне тебе дать… А эти покормят ли, кто знает…

— Ох, дети, — слышу я чей-то скрипучий голос, но никого не вижу. — Сейчас дам вам бульону прозрачного, да хлебушка свежего.

— Ой, кто это? — тоненько спрашивает Машка, прижавшись ко мне.

— Тихон меня кличут, — сообщает нам тот же голос. — Домовые мы. Закончились ваши мучения, хоть и не верите вы…

Домовой меня ставит в тупик, потому что они же духи, их не заставишь, значит, травить вряд ли будет. Тут даже нельзя спросить, какой ему интерес, потому что понятно же. Ну мне понятно, после всех сказок, которые я читала. Тут спинка кровати приподнимается, чтобы сесть можно было, а перед нами прямо в воздухе появляется поднос, на котором стоят кружки, видимо с бульоном, и хлеб лежит. Я его сразу же хватаю и кладу под подушку, а кружку беру в руку, чтобы Машу напоить.

— Вот, значит, как, — слышу я чей-то голос, но не отвлекаюсь, потому что сестрёнка голодная же.

— Смотри, Евлампий, — откликается домовой Тихон. — Она сотворённая, но согрела девицу, и та с ней душой поделилась. Теперь едины они, да и дар один на двоих.

— Значит, обеих сразу лечить надобно, — сообщает названный Евлампием. — Сейчас скорачей позову, да и вылечим малышек.

Меня не волнует их разговор, потому что Маше трудно пить, приходится делать паузы, чтобы она могла продышаться и отдохнуть. Я слышу, как в палату нашу кто-то входит, но даже не смотрю, только сжимаюсь немного от страха, снова услышав только вздох. Евлампий тем временем спрашивает кого-то, почему мы голые. Ему отвечает Сергей, я узнаю его голос.

— Они только что из лагеря, Евлампий, у них и одежды-то, почитай, не было, — объясняет он. — Откуда им знать, как одёжку-то натягивать. А Комната их не одела, потому что на полу лежали, смерти лютой ожидаючи.

— Вон оно что, — тянет Евлампий. — Но тогда не поверят они никому?

— Не поверят, — соглашается с ним Сергей. — Но пока давай-ка лечить, а там Ягу позовем, может, придумает чего.

Я ощущаю на коже пощипывание, но меня это не интересует. Евлампий прав, мы никому не поверим, особенно я, потому что последнее предательство было как-то совсем уже неприятным. Хоть я его и ожидала, но последний шанс есть последний шанс. Я замечаю, что Маша становится розовой, начиная как-то слишком радостно улыбаться, чего я не видела очень давно.

— Так, подлечили… — с задумчивыми интонациями в голосе произносит Сергей. — Тихон, девочкам можно уже всё, нужно откормить.

— Понял, — коротко отзывается домовой, а я удивляюсь, но потом решаюсь проверить.

Самая простая проверка — это суставы, я изгибаю их и так, и эдак, но боли нет. Кроме того, мне легко дышится, чего вообще никогда не было, вот только ноги не отзываются. То есть я их чувствую, но пошевелить не могу. Почему это так, я не очень понимаю, но, наверное, это просто не лечится, даже в сказке.

— А мне коляску можно? — набравшись наглости, интересуюсь я и сразу же сжимаюсь от страха.

— А зачем… — начинает женщина, ну, которая Варя, но запинается. — Серёжа! — зовёт она. — А почему?

— Непонятно, — отвечает Сергей. — Должны были ноги починиться. Яды мы убрали, проклятье сняли, должна она уже потихоньку ходить…

— Но она ими не шевелит, — произносит Варя… Варвара, наверное. — Предложения?

Они уходят куда-то обсуждать, попросив домового нас накормить и выдать хоть какую-нибудь одежду. Это меня удивляет, на самом деле, потому что выглядит заботой. При этом трое взрослых отлично осознают, что мы им не доверяем, не стесняются об этом говорить, и… Я не понимаю!

На кровати появляются две длинные рубашки, которые можно надеть. Машка вскакивает и натягивает на себя одну, сшитую как будто точно на неё, а потом помогает и мне с одеждой, отчего я начинаю улыбаться. Появляется ощущение хоть какой-то защищённости. Я вижу, как она двигается, и понимаю: моя сестрёнка здорова! Её как-то вылечили эти странные взрослые, которых я не понимаю, ну а я… мне не страшно, потому что для меня важна только она на всём белом свете.

— Ну, показывайте ваших недоверчивых, — слышу я женский голос.

В палату, заставив Машку ойкнуть и прыгнуть ко мне в постель, входит новое действующее лицо. Это женщина, высокая, лет… ну сорок, наверное… Она одета в русский национальный костюм, волосы у неё светлые, заплетённые в косу, а глаза зелёные, пронизывающие, кажется, насквозь. Тем не менее мне не страшно, а даже интересно.

— Ага, — говорит эта женщина. — Варя, поди-кось ко мне…

— Да, Яга, — в палату входит ещё одна дама со знакомым уже голосом — это Варя, я узнаю её. — Что случилось?

— Значит, одна поделилась душой и даром с той, кого сестрой нарекла, — деловитым тоном произносит первая женщина, которую Варя Ягой назвала. — Без Кикиморы точно не обошлось… Так, а ноги её — это в голове всё, но так просто это не излечить, тут душу надо исцелять, предавали её самые близкие, понимаешь, нет?

— И что ты предлагаешь? — интересуется Варвара, с большим интересом меня разглядывая.

Они начинают говорить о чём-то своём, называя какие-то имена, мне неизвестные, поэтому я рассматриваю местную Ягу. Интересно, где мы вообще оказались-то и что здесь происходит? Откуда взялись взрослые, которые по-доброму к детям относятся? Все четверо к нам, ну… ну как папа прямо! Разве такое может вообще быть?

Я чувствую, что у меня начинает голова болеть от всех этих мыслей и невозможности понять. В этот момент перед нами с Машей, прямо на кровати, появляется небольшой стол, на котором исходят паром две миски. Рядом я обнаруживаю и деревянные ложки.

— Пока спорят, поснедайте, — предлагает нам голос домового. — Каши гречневой рассыпчатой, молочком сдобренной. Как раз вам будет после всего.

— Давай поедим? — спрашиваю я Машу.

— А ты сама сможешь? — интересуется она в ответ, но увидев мой кивок, улыбается, принимаясь за еду. Я от неё не отстаю.

Каша очень вкусная, просто необыкновенная, поэтому я с удовольствием ем её, улыбаясь. Первая наша человеческая еда за долгое время. Может быть, здесь нам действительно не хотят зла? Может ли такое быть?

Почувствовав сытость, но не ощутив вполне ожидаемой реакции желудка, я пытаюсь понять, где мы всё-таки оказались. Несмотря на то, что я сама писала сказки, принять факт того, что мы, возможно, именно в ней и оказались, мне сложно. Вокруг происходит какое-то движение, при этом руки не болят и дышится настолько легко, что я постепенно отпускаю контроль. Машка совсем не бледная, судя по всему, отлично себя чувствует, а большего мне и не надо. Главное, что сестрёнка не умрет.

— Наверное, мы в твоей сказке оказались, — улыбается она мне, потянувшись обниматься.

— Мне трудно поверить, — признаюсь я. — Жду какой-нибудь пакости…

— Расскажи мне, — просит меня Машка. — Просто расскажи, и легче станет.

— Я… — вздохнув, я понимаю, что если не ей, то кому доверять? А домовой… пусть слушает. — Я помню свою предыдущую жизнь.

Вздохнув ещё раз, я начинаю свой рассказ. Начиная от счастливого детства, а переломы… ну что переломы? Я научилась ходить осторожнее, ну а то, что бегать было нельзя, быстро выучила сама. Я рассказываю о том, как впервые мне стало плохо и заболели сначала руки, а потом ноги, как отворачивались близкие, кроме папы. Он единственный мне всегда верил. Рассказываю о «маме»… О том, как она меня била, чтобы я себе не придумывала и не верила в то, что мне больно. Как она кричала на папу за то, что он мне верит и «делает инвалида», а мне было просто больно.

Я рассказываю о том, как она меня бросила и как мне жилось. О бабе Зине, о бесконечном поиске, дорогах, врачах, а Маша уже горько плачет, обнимая меня. Но мне это нужно — рассказать, поэтому я плачу, но рассказываю. О том, как останавливалось сердце, о холодной бездне и как приходилось учить себя контролировать. Дыхание, эмоции, желания. Я говорю о том, что «надо» и «нельзя», плача сама. Мне уже всё равно, что будет, потому что это все слишком долго во мне копилось.

— Мне не дали даже попрощаться с папой, — сквозь слёзы выдавливаю я.

А потом — о хосписе, и как меня там убивали, потому что «мама» заплатила. О Таньке, рассказавшей мне так много о жизни, ставшей моей единственной подругой, потому что отвернулись и забыли все! Совсем все! Я была совсем одна, и если бы не Танька… И о том, как меня убили, рассказываю.

— Полиция приехала, но поздно, — всхлипываю я. — А потом появилась женщина в чёрном плаще, сказав, что она Смерть. Я так надеялась, но…

Но жизнь девочки, которой я стала, была ещё страшнее. Я рассказываю и об этом — как меня нашли в школе, а потом о надзирательницах, что были такими добренькими, но оказались… Я так и называю их — надзирательницами.

— А потом у меня появилась ты… — заканчиваю я.

Машка держит меня в объятиях, прижимая к себе, и рассказывает уже сама. У неё был маленький братик, заболевший раком. Три долгих года вся семья боролась, при этом мама и папа сосредоточились на нём, а Машка была будто лишней. И когда он умер, взрослые люди обвинили в его смерти… её, выкинув в детский дом. Она оказалась им не родной, а «родители» просто сошли с ума. Головой Машка понимала это, а вот сердцем — сердцем нет. Преданная самыми близкими людьми… как и я…

Мы плачем вдвоём, отпуская своё прошлое. Нет, мы не говорим ни о детском доме, ни о хосписе, чего о них говорить-то, но, открыв душу друг перед другом, мы просто плачем. Осознавать, что мы совсем одни, тяжело, просто невозможно, потому что хочется… Хочется, чтобы обняли те, кто никогда не предаст. Только вот ни Маша, ни я уже не верим, что бывают такие, которые не предадут.

Мы медленно успокаиваемся, хотя брать себя в руки не хочется. Просто не хочется, и всё. И тут в палату входит девочка. Я не замечаю её сразу, только когда она подходит к самой кровати. Девочка садится, привлекая моё внимание, и вдруг обнимает нас с Машей. Ей лет, наверное, четырнадцать, но она мне кажется такой взрослой… Хотя и не пугает.

Незнакомка просто обнимает нас с сестрёнкой, и от её объятий становится как-то тепло на душе, отчего слёзы унимаются. Она поначалу не говорит ни слова, только дарит своё тепло. А ещё я чувствую: она не желает зла, наверное, потому что не взрослая. И в её руках я расслабляюсь, как и Машка. Уходит напряжение, унимаются горькие слёзы…

— Меня Таисией зовут, — негромко произносит она. — И я хочу вас в сестрёнки. А вы меня примете?

— В сестрёнки? — удивлённо переспрашивает Маша, точно не понимая, о чём та говорит.

— В сестрёнки, — кивает Таисия. — В самые настоящие! Примете меня?

— А ты драться будешь? — осторожно спрашиваю я, потому что сестрёнки бывают разными.

— Вот вы разве дерётесь? — вопросом на вопрос отвечает она. — Я как вы буду!

Я не могу её понять, ведь мы ей чужие, зачем ей? Может быть, она не знает, что я… не хожу? Надо ей сказать! Сейчас… Вот только ещё чуть-чуть полежу, пока она нас обнимает, и скажу. Прямо сейчас скажу, я смогу!

— Я знаю, что ты не ходишь, — сообщает мне Таисия. — Яга говорит, что тебе душу исцелять надобно, а лекари этого не умеют.

— И ты всё равно хочешь нас в сестрёнки? — теперь уже я поражаюсь, потому что такое в голове укладывается плохо.

— Ну конечно! — улыбается она, как-то очень ласково погладив меня.

— Тогда примем, — хором отвечаем мы с Машкой, а потом переглядываемся и отчего-то хихикаем.

На душе становится легче, ведь, получается, мы уже не одни. Но тут вся весёлость у меня исчезает — ведь у неё есть родители. Во-первых, они могут быть против, а во-вторых, если даже и нет, получится, что мы навязываемся же… Я не хочу ни для кого быть обузой! Не хочу! Не хочу! Я плачу…

— Что с тобой⁈ — прижимает меня к себе сестрёнка. — Что случилось?

— Не хочу быть обузой… — шепчу я сквозь слёзы.

— Совсем плохо, — качает головой Таисия, а затем резко приподнимается и как-то очень отчаянно кричит: — Папа!

В тот же миг в палату буквально залетает кто-то, я даже не успеваю заметить, кто, как оказываюсь в воздухе — на чьих-то руках. Я понимаю, что накручиваю себя сама, но остановить плач просто не могу. Я так устала!

— Что с доченькой? — слышу я густой бас над собой.

— Не верит она никому, папочка, — всхлипывает Таисия. — Думает, что обузой будет…

— Глупый ребёнок, — вздыхает держащий меня на руках. — Как дитя может быть обузой?

От этой фразы у меня будто выключается плач. Я пытаюсь оценить интонации сказавшего это и просто не могу. Я слышу ласку в голосе незнакомого мужчины, бережно держащего меня в руках, и не понимаю, откуда она взялась. Разве так бывает?

Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что нас… что мы… Сидя на коленях мужчины, где мы помещаемся вдвоём, я пытаюсь осознать происходящее и не могу, а напротив на корточках сидит женщина, глядящая так ласково, что хочется плакать просто без остановки. Я тянусь к ней и боюсь её, потому что весь мой опыт говорит о том, что женщина обязательно предаст.

Я хочу ей поверить, потому что уже устала, но боюсь, потому что Маша же… Что будет с ней, когда нас опять предадут? От этих мыслей мне становится нехорошо, голова начинает кружиться, а руки дрожать. Я просто чувствую, как они дрожат, потому пытаюсь опять взять себя под контроль, что получается плохо.

— Не примет она меня, Мир, — качает головой мама Таисии. — Предательства ждёт каждую минуту.

Я вглядываюсь в её глаза, видя там лишь нежность и сочувствие… Она мне сочувствует? Но почему? Одной обузой меньше, радоваться же надо! Пусть… пусть… я не знаю! Кажется, я опять плачу, а Машка бросается меня обнимать, и мы падаем на кровать.

— Даже не знаю, что предложить, Фрося, — вздыхает папа Таисии. — Дитя совсем, а обожжена так, что довериться просто боится.

— Она не за себя боится, а за сестру, — поправляет его Таисия. — Себя она не считает, и… и… и… — девушка вдруг начинает плакать, моментально оказавшись в маминых руках.

Я лежу в Машиных объятиях и отчаянно завидую Таисии, которая может верить своим взрослым, отчего плакать хочется только сильнее. Я не знаю, что предложить, потому что мне просто страшно, и всё. Мне хочется стать очень маленькой и одновременно страшно становиться такой.

— Хорошо, — вздыхает её мама. — Что можно сделать?

— Может быть, если она увидит, что ей зла не хотят, ну, постепенно… — девушка всхлипывает, потому что и сама, наверное, не знает.

— То есть в общежитие царское, — вступает её отец. — Но с ногами как быть. Так бы я её носил, а как быть?

— Лекарей позовём, — решает женщина.

Я опять ничего не понимаю, ведь они серьёзно ищут выход и не могут найти, они действительно хотят найти возможность сделать так, чтобы мне было комфортно? Но… Что мешает меня просто не спрашивать? Пригрозить там… Или… Маше…

— А почему вы просто не заберёте, и всё? — интересуюсь я, вытирая лицо о подушку. — Можно же побить пригрозить… Или… Ну…

— Ох, малышка, — гудит бас папы Таисии. — Это неправильно. У нас не принято бить детей, я тебе больше скажу: во всём царстве не принято, с тех пор как царевна… Впрочем, вам расскажут. А просто забрать — это тебе плохо сделать, ты бояться будешь.

— Может быть… попробуем? — очень жалобно спрашивает меня сестрёнка. — Ну, если… тогда пусть, потому что я устала. И ты очень устала, а вдвоём мы не проживём.

Она права — у нас нет хлеба, денег, и без взрослых нам не прожить. Никто не даст никакой работы ка… такой, как я. Значит, нужно будет просить милостыню, что я могу, наверное, если совсем не будет выхода, но это меня уничтожит. Значит, оставим на крайний случай. Если предадут и я выживу, тогда только поползу выживать, как получится. Ведь мы с Машей действительно устали. Хочется довериться, ещё как хочется, но… Хотя я уже столько раз умирала…

— Поклянитесь всем, что вам дорого, — требую я от них. — Что никогда не предадите Машу! Поклянитесь — и можете забирать!

— Ради сестры… — шепчет мама Таисии. — Мир! Она не о себе думает! Не о себе, Мир!

— Я вижу, милая, — отвечает ей тот, кого Миром называют. — Я всё хорошо вижу… Надо отогреть малышек. Я клянусь вам, что никто из нас никогда не предаст вас!

— Мы все клянёмся, — произносит его жена. — Зови лекарей!

А я решаюсь преодолеть страх и медленно ползу к ней, как будто к эшафоту приближаюсь. Мне сложно, потому что это же женщина, но я преодолеваю свой страх. Старательно загоняя его вглубь, надеясь на то, что бить будут не очень часто и не тронут Машку. Я изо всех сил хочу, чтобы не трогали именно Машу, на себя мне наплевать. Но доползти я не успеваю, что-то происходит, и я оказываюсь на руках этой женщины, и плачущая Машка рядом со мной.

— Никогда я вас не брошу, не предам, малышки мои, деточки, — она сама плачет и целует моё лицо, ну и Машкино, кажется, тоже. — Никогда такого не будет!

Она прижимает нас к себе, но поверить мне так сложно, просто почти невозможно, хотя мне очень тепло и хочется, чтобы эти объятия были всегда. И страшно ещё, но ведь пока обнимают, то руки заняты и что-то плохое сделать не смогут. Мне кажется, что я на мгновение засыпаю, приходя в себя оттого, что в рот что-то льётся.

— Ну-ну, не пугаться, не нервничать, лагеря больше нет, палачей больше нет, — слышу я уверенный голос Сергея, ну того, который местный врач.

— Палачей? — удивлённо переспрашивает отец Таисии.

— В одном мире, Мирослав, — объясняет ему лекарь, — были такие звери, которые ставили опыты над детьми, не кормили, били и мучили их. Это называлось «лагерь». По тому, как девочки были раздеты, насколько они худы и сколько в них обнаружилось ядов — они из лагеря. Потому нет волос, потому и доверять они не спешат, понимаешь?

— Сколько зверства в людях… — вздыхает Мирослав. — С этим я понял, но как теперь быть с дочкой? Она же не ходит, и мгновенно это не решается, ведь так?

— Так, Мирослав, — соглашается Сергей. — Ты её пока на руки возьми, а я свяжусь с Ягой, может, чего и придумаем.

Переспросив его о том, в чём проблема, я ошарашенно замираю, забыв, как надо дышать. Если он не врёт, то в том месте, где мы появились, нет… ну, таких, как я, совсем нет. Потому что колдолекарская наука всё умеет лечить, а генетических болезней тут нет. Вот совсем, совершенно нет генетических болезней, поэтому я уникум, получается. Даже ноги и руки отращивают… Значит, буду мартышкой в зоопарке? Но почему меня тогда не вылечили?

— Вылечили, Катя, — вздыхает Сергей. — Просто у тебя все проблемы в голове. Пока ты не поверишь, что можешь ходить…

— Нет! Это неправда! — кричу я. — Неправда! Я хочу ходить! Хочу! Вы это нарочно сделали, чтобы мучить! Вы все одинаковые!

У меня истерика, и я понимаю это, но ничего сделать не могу. Я плачу, кричу, Маша пытается меня успокоить, но всё тщетно. Они нарочно! Нарочно меня не вылечили! Чтобы было над кем издеваться! Чтобы смеяться! Чтобы унижать! Они все одинаковые!

Мне стыдно. Мне просто очень стыдно за мою истерику, но уже ничего не поделаешь. По крайней мере мне так кажется. Меня усыпили, чтобы я себе плохо не делала, а просыпаюсь я уже на новом месте. Небольшая комната, в которой стоит двуспальная кровать, шкаф, стол, три стула… И всё. Окно ещё есть и дверь, наверное, в туалет. Мне так стыдно, что просто слов нет. Рядом сопит Машка, которую я так подвела.

Я не знаю, где мы находимся, наверное, в детском доме местном, потому что… Нас готовы были взять, а я устроила истерику. Гадина я… Лишила сестрёнку тепла… Может быть, они хорошие были! Ну раз они так поклялись, ну вдруг! Почему я не наступила себе на горло ради сестрёнки? Почему устроила истерику? Я не знаю, но от осознания того, что натворила, я опять плачу.

— Ну что опять случилось? — спрашивает меня моментально проснувшаяся сестрёнка. Опять я плохая, не дала Машке поспать…

— Я плохая девочка, — отвечаю я ей. — Тебя семьи лишила, истерику закатила, и… и вообще.

— Ты хорошая, — обнимает меня сестрёнка. — Просто ты не можешь так просто довериться, а я… У меня самая лучшая на свете сестра. Ведь для тебя хоспис — самый большой кошмар, а ты добровольно со мной поехала, не отдала, боль забирала, и… и… и… — мы плачем вместе.

— Ты знаешь, что я забирала? — удивляюсь я спустя некоторое время.

И тут Машка начинает мне рассказывать, как ей было больно, но она чувствовала, что я забираю, хоть и видела, что и мне после этого было очень больно. Поэтому она потерпит без мамы и папы, главное, чтобы я была. Кажется, я постоянно плачу сейчас, просто без остановки, как Несмеяна из сказок.

— Я плакса, — констатирую факт. — И что теперь?

— Ты не плакса, — вздыхает сестрёнка. — Теперь мы поживем тут вдвоем, пока моя любимая сестрёнка не успокоится чуть-чуть.

— А «тут» — это детдом? — тихо спрашиваю я её.

— Нет, что ты, — улыбается она. — У них нет детдомов, всех по домам разбирают. Тут общежитие для тех, кого ещё не забрали, но сейчас никого нет, только мы.

Меня эта новость и радует, и совсем нет. Потому что, получается, мы опять совсем одни, и всё это из-за меня. Мне-то что… Мне просто холодно внутри, а вот Машу жалко же. Она ничего не видела в жизни хорошего, а у меня хотя бы папа был. Но я свинюшка, взяла и всё перечеркнула, хотя нас готовы были взять. Даже если бы побили… В первый раз, что ли?

В дверь стучат, а я от этого звука сжимаюсь изо всех сил. Наверное, это надзирательница пришла или надзиратель, чтобы мучить. Дверь в ответ на Машино приглашение приоткрывается, а я заползаю на неё, чтобы меня мучили, чтобы защитить. Мне очень нужно защитить мою онемевшую от того, что я делаю, сестрёнку.

— Ого… — слышу я голос Таисии. — Это ты чего?

— Защищает… — тихо отвечает ей Машка, осторожно перекатывая меня на спину. — Заходи, садись.

— Ты для неё центр мира, — говорит Таисия, появляясь перед нами.

Она выглядит озабоченной и встревоженной, а ещё за ней я вижу что-то, на лодочку похожее. Это что-то парит над поверхностью пола, но невысоко. Интересно, что это такое? Девушка берёт стул, присаживаясь, и смотрит на нас, но словно бы только на меня. Мне кажется, я понимаю, что она хочет сделать, поэтому пытаюсь перевернуться, но мне всё сразу понявшая сестрёнка не даёт.

— Она меня спасла, — отвечает Машка, борясь со мной. — Если бы не Катя, не было бы меня на свете. Она даже на самый страшный свой кошмар согласилась ради меня… Да лежи ты спокойно! — выкрикивает она наконец. — Никто лупить не будет!

— Ну, может, налупят и простят… — шепчу я, готовая ради сестрёнки на что угодно. Даже и на взрослых, только бы она улыбалась.

— Она что… Она… Катя! На тебя никто не сердится, малышка! — восклицает Таисия. — Ну хочешь, я маму позову? Папа пока на работе, но, наверное, и его можно… Ну хочешь?

Я осторожно киваю, сразу же зажмурившись. Меня обнимают Машкины руки, а мне просто жутко страшно, я вся, кажется, дрожу. Перед глазами встаёт «мама» из прошлой жизни с проводом в руках. Я пытаюсь взять себя под контроль, что почему-то выходит не сразу. Почему мне так страшно, ну почему? Я не понимаю этого, но тут вдруг чувствую руки Таисии. Она ложится с другого бока и обнимает меня вместе с Машкой.

— Яга говорит, — негромко произносит она, — что ты научишься ходить, когда любовь придёт. А до той поры очень особенная девочка в лодочке полетает.

— А почему в лодочке? — удивляюсь я, прекращая лить слёзы.

— Для ступы навык нужен, — объясняет мне Таисия. — А у нас же никто не знает, как твоя коляска должна выглядеть, понимаешь? — я киваю, потому что действительно, если нет ка… инвалидов, то откуда им знать-то.

— Но лодочку это не объясняет, — я вижу Машкину улыбку.

— Данила из волшебного дерева сделал для нашей Катеньки, — ласково произносит Таисия, — потому что она у нас одна такая, очень всеми любимая.

От её ласки опять хочется плакать, но в то, что я всеми любимая, поверить просто сложно. Я же знаю людей! Знаю! Я для них буду мартышкой в зоопарке, но, может быть, хотя бы дома этого не будет? Так хочется, чтобы обнимали, гладили и не предавали. За то, чтобы не предавали, я согласна и на битьё. Хоть каждый день! Но меня, а не Машку!

— А можно как-то сделать… — я поворачиваюсь к Таисии, — ну… чтобы Машу не наказывали, а только меня?

— Нельзя, — качает она головой, почему-то сдерживая улыбку, — у неё губы подрагивают. — Я старшая, поэтому за вас обеих наказывать будут меня. Мне это твёрдо обещали.

Я от этих слов просто замираю, потому что такого себе просто не представляю. Новая сестрёнка хочет, чтобы её… вместо нас? Но так же неправильно, она же плакать будет! Лучше, чтобы меня, потому что мне не страшно, а я и так плакса же. Я уже хочу это ей высказать, но Таисия не даёт мне ничего сказать, а просто прижимает к себе. Она меня гладит, и я теряю все слова от этих давно забытых ощущений.

Я понимаю — новая сестрёнка решила нас с Машкой защитить, чтобы я не боялась. Чтобы не была постоянно готова, и для этого Таисия мне рассказывает о наказаниях. Потому что я же не верю взрослым, а ещё ужасная плакса. Наверное, она просто стала такой, как Машка для меня в свое время, поэтому можно просто расслабиться. Я ведь знаю — случись что, и я её спасу. Я это очень хорошо осознаю, поэтому просто прижимаюсь.

Лодочка оказывается очень удобной и послушной. Управлять ею надо с помощью оберега. Это такой камень, он как джойстик — вперед-назад-влево-вправо. Для меня — ничего необычного, привычное управление. И, ощутив эту привычность, неожиданно успокаиваюсь: я больше не беспомощная. Теперь я могу хоть в туалет сама. Ну а раз я не беспомощная, то и нечего нервничать, тем более что попытка перевернуть лодочку у меня заканчивается ничем. Таисия с улыбкой наблюдает, а затем встаёт.

— Давай, Маша, одевайся, оденем и нашу Катеньку, — мягко произносит новая сестрёнка. — И пойдём гулять.

— Как ты думаешь… — я говорю тихо, потому что за истерику стыдно до сих пор, — твои родители ещё согласны… Или я всё испортила?

— Ничего ты не испортила, — вздыхает Таисия, ещё раз погладив меня. — Родители не отказываются от своих детей только потому, что у них истерика.

— Как… от своих?.. — ошарашенно спрашиваю я, выезжая в коридор.

— Вот так, доченька, — раздаётся женский голос сзади, а затем я вижу маму Таисии, присевшую рядом с лодочкой. — Ты наша дочь. И Машенька тоже. И ничто это не изменит, тебя больше никто не предаст, и вы, маленькие мои, больше не будете одни.

Она обнимает меня одной рукой, потому что в другой у неё Машка. Моя сестрёнка так доверчиво прижимается к этой очень необыкновенной женщине, что я просто не могу себя контролировать. Да, мой контроль, не раз спасавший мне жизнь, просто рассыпается в её тепле. И мне вдруг становится всё равно — предадут нас или нет, потому что насчёт Машки они обещали, а мне самой очень хочется этого тепла. Даже если потом будет тьма предательства, потому что смерти нет, я это уже знаю. А ради сестрёнки я согласна на всё.

— Честно-честно? — я знаю, что вопрос звучит совсем по-детски, но мне очень важен её ответ.

— Честно-честно, малышка, — очень ласково говорит она мне. — Пойдёмте домой, дети.

— Хорошо… — шепчу я в ответ. Немного поборовшись с собой, тем не менее продолжаю, потому что мне очень хочется её так назвать. — Мама…

— Маленькая моя, — прижимает она меня к себе и вдруг берёт на руки. — Твоя лодочка за нами полетит, а Катенька на маме поедет, да?

Я только всхлипываю в ответ, потому что слов у меня нет. Столько тепла за раз я получала разве что от бабы Зины, да от Машки, а больше… Папочка меня очень любил, но он был постоянно занят, а тут меня буквально завернули в душевное тепло, и сопротивляться у меня больше нет сил. Будь что будет.

— Как хорошо, что ты отпустила себя, — сразу же замечает Машка, она меня очень хорошо чувствует. — Я им верю.

— Я очень-очень постараюсь, — тихо отвечаю ей.

— Ничего, дети, — ласково говорит… мама. — Мы со всем справимся и всё сможем. Сейчас вот поедим дома, младшие отдохнут, а там и на рынок поедем…

— А зачем? — спрашиваю я, не понимая, зачем нас-то брать.

— Одёжки Катеньке и Машеньке купить, — с теми же интонациями отвечает она. — А то у вас даже бельишка нет. Один сарафан и всё, а так неправильно.

Я даже не знаю, что возразить, а она… ну, мама, получается… Так вот, она рассказывает, что тут у нас всегда лето, но всё равно нужно будет и шубку купить, потому что на каникулах мы и в «зимний сектор» поедем, чтобы мы могли в снегу поиграть, и это так странно. Я слушаю её, ощущая себя так, как будто в сказку попала.

— Скажи, мама… А где мы оказались? — тихо интересуюсь я.

— Вам что же? Ничего не рассказали? — удивляется она. — Ну да ничего, сейчас домой придем, и я всё обскажу, как есть. Потерпишь?

— Мы в Тридевятом, — улыбается Машка. — Помнишь, ты рассказывала?

Это что получается, мы в мою сказку попали? Но если это моя сказка, то ничего плохого в ней случиться не может… Я же её специально такой писала, чтобы она была доброй. Но если вдруг я оказалась там, то есть тут, тогда точно не предадут и можно довериться. Я глубоко задумываюсь, совсем не замечая, куда меня несут. В себя я прихожу только будучи усаженной за стол.

— Сначала покушаем, а потом сразу разговоры, — улыбается мне обнаружившаяся напротив… мама.

Я сижу промеж двух сестрёнкок — Маши и Таисии, они меня обнимают, как-то очень загадочно улыбаясь. Какие-то у них улыбки одинаковые, это неспроста, наверное. Хотя я уже устала подозревать гадости, поэтому робко отвечаю своей улыбкой. Ой! Меня сейчас на много маленьких котят разорвут! Сёстры принимаются меня обнимать, и я сразу же забываю бояться.

За объятиями я не сразу замечаю, что передо мной уже миска с чем-то жидким стоит, а чуть поодаль и хлеб обнаруживается. С трудом сдерживаюсь, чтобы не спрятать хлеб в карман, хоть мне это и трудно, потому что я уже привыкла — Машу же нужно будет потом подкормить. Мама видит мою дёрнувшуюся руку, берёт отложенный в сторону довольно большой ломоть и подаёт его мне.

— Бери, доченька, — вздыхает она. — Положи в кармашек, я же вижу, тебе трудно.

— Мама, а почему? — удивляется Таисия, пока я пытаюсь прийти в себя. Такой заботы я точно не ожидала.

— Младшие наши голодали, — объясняет ей мама. Она точно мама, после хлеба я в этом уже уверена, потому что только настоящая мама способна это понять. — Голодом морили их злые люди. Вот Катенька и привыкла прятать хлеб, чтобы сестрёнку свою подкормить…

Маша всхлипывает, снова обнимая меня, а Таисия смотрит… Она так смотрит, как на святую, наверное, отчего я сильно смущаюсь, опуская голову.

— Ну это же нормально… — тихо говорю я. — Маше было плохо, а ей надо было, чтобы прожить ещё…

— Вот такие у тебя сёстры, доченька, — грустно улыбается наша мама. — Берите хлебушек, кушайте, дети, кушайте…

Я беру ложку с опаской, потому что ещё боюсь боли, но рука не отзывается острой пронизывающей болью, оттого я начинаю улыбаться. Ноги свои я то чувствую, а то нет, но мне это неважно, потому что у меня теперь, оказывается, мама есть. И сестра старшая тоже. А ещё нас, кажется, не предадут. В это верится с трудом, потому что взрослые же, но я уже готова верить. Устала я не верить и всего бояться, вот и готова поверить в последний раз. В самый-самый последний, и если… То тогда пусть лучше меня не будет. Потому что жить в таком мире, уже улыбнувшемся мне сказкой, после такого предательства я просто не смогу. Поэтому пусть в последний раз у них всех будет шанс. И у меня тоже… Неужели я не заслужила хоть капельку счастья?

— Мир наш зовётся Русью, — начинает мама свою речь, стоит мне только с трудом доесть свою порцию и откинуться на спинку стула. — Правит у нас царь-батюшка да царица. Ещё царевны есть… И царевичи тоже, но они не чинятся, хоть и много их. Царство, значит, у нас тут. Тридевятым оно зовётся, и всякому люду место в нём найдётся.

— А папа кем работает? — спрашиваю я, потому что рассказанное почти полностью соответствует тому, что я знаю.

— Папа у нас начальник стражи, — с гордостью отвечает мне Таисия.

Я задумываюсь. Стража — это или полиция, или охрана царская, то есть по-любому получается, что положение семьи достаточно высокое и можно всяких недоброжелателей не бояться, потому что шпана два раза подумает, прежде чем лезть ко мне. Это хорошая новость, ну а если царевичи всякие посмеяться захотят, то пусть их. Ничего хорошего я всё равно особо не ожидаю, так что пусть.

— Поэтому мы живем подле дворца, — продолжает старшая моя сестрёнка. — Так царевич Сергей сказал, потому что дураков много.

— Хи-хикс, — реагирует Машка, а для меня это интересная информация, означающая, что мы здесь в безопасности.

— Как немного в себя придёте, в школу пойдёте, — продолжает мама. — Школа Ведовства, значит, будет вас ждать. Научитесь своим даром владеть, ну а потом посмотрим. А сейчас Таисия поможет своим младшим дойти до кровати и отдохнуть немного, а там мы на рынок двинемся, если у детей сил достанет.

Она такая нежная, ласковая, как будто действительно нас любит, но разве так бывает, чтобы раз — и любят? Я не знаю, а поверить полностью ещё не могу, но маме как будто не важно, верю я или нет, хотя это наверняка не так. Я называю её теперь «мамой» с надеждой на то, что она не будет такой, как в моем прошлом. Для меня легко назвать её было, потому что… ну, опыт же… Поэтому ничто внутри не дрогнуло, хотя ведёт она себя, как мама из сказки.

Наверное, это непросто — полностью принять новых родителей, но я постараюсь. Раз уж решила дать им шанс, этот шанс дать надо, то есть и от меня кое-что зависит. Мама относит меня в кровать, рядом оказывается и Машка. Это правильно на самом деле, потому что поели мы хорошо и от сытости в сон клонит. Выглядим-то мы ещё так, что слабонервным лучше не показывать, ведь вес быстро набирать плохо. Отвары нам дают, и голову чем-то помазали. Я так понимаю, чтобы волосы скорее росли, потому что лысенькие девочки в условиях сказки и напугать могут. Интересно, нас на рынок ведут, чтобы народ пугать?

Мысли текут всё медленнее, глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон. Но, наверное, я слишком много себе придумала, потому что сон постепенно становится кошмаром. Я вижу себя на какой-то лежанке или кушетке, неодетой, Маши рядом нет, зато есть Марьиванна. Почему-то я не могу пошевелиться, отчего меня накрывает паникой.

— Машка сдохла быстро, а ты у меня помучаешься, гадина, — зло говорит Марьиванна. — Сейчас ты у меня узнаешь, что такое настоящая боль!

Что-то свистит, и меня затопляет такой болью, что я даже кричать не в силах, только хриплю. Я пытаюсь вдохнуть и не могу, а боль становится всё сильнее, сильнее, сильнее. Я чувствую, как ко мне подбирается ледяная бездна, как становится холодно, очень холодно, перед глазами совсем темно, но я всё пытаюсь вдохнуть и… просыпаюсь на маминых руках.

— Маленькая, проснись, сейчас лекари приедут, проснись, малышка, — повторяет плачущая мама, а я всё не могу вдохнуть.

Мне больно, больно в груди, на ней будто лежит бетонная плита. Я понимаю, что умираю, но пытаюсь вдохнуть, что-то сделать, и тут вдруг мне становится чуточку легче. Сквозь туман, застилающий взгляд, я вижу, что сестрёнка пытается что-то сделать, но, по-моему, уже поздно. Поэтому я прощаюсь с ней, с мамой, уже почти не движущимися губами, я прощаюсь…

В тот самый миг, когда я покоряюсь, потому что силы иссякают, в нос вдруг начинает дуть ветер, помогая мне вдохнуть, потом что-то звонко щёлкает, и я чувствую: уходит ощущение тяжести. Мне по-прежнему нелегко, но я уже могу потихоньку дышать. Правда, боль не унимается, она, правда, не такая, как во сне, но буквально рвёт меня сзади, и я стону, не в силах сдержаться.

— Так, стоп! — командует Варин голос. — Серёжа, ну-ка, поверни её!

— Мать честная! — восклицает Сергей, повернув меня на бок. — Это что за сказки такие?

— Это странно, — отвечает ему врачиха. — Ну-ка… дай ей…

Мне что-то вливают в рот, отчего я засыпаю, едва успев сглотнуть. В этом сне боль сразу куда-то девается, и я чувствую облегчение. А ещё мне хорошо и очень легко дышится, так, что я совсем не хочу отсюда возвращаться обратно в реальность. Но, наверное, у докторов своё мнение на этот счёт, поэтому вскоре мне приходится открыть глаза.

— Так, — произносит Варя, появляясь прямо передо мной. — Быстро рассказывай, за что ты себя так невзлюбила?

— Я не знаю… — растерянно отвечаю ей, потому что вопроса не понимаю.

— Плохой себя считала? — допытывается она. — Ругала себя? За что?

— За истерику… — отвечаю я ей, вздохнув, потому что опять становится стыдно. — И что лишила Машеньку родителей своей истерикой…

— Дать бы тебе! — почти рычит Варвара, но она точно не хочет ударить, просто испугалась за меня почему-то. А почему, я не понимаю. — Тебе нельзя о себе плохо думать, ругать себя и вообще желать, чтобы тебя побили. Это понятно? Сил у тебя много, вот и формируешь ты самопроклятье. Только попробуй мне ещё так сделать!

— Ой… — я не знаю, что такое «самопроклятье», но понимаю, что своими плохими мыслями всё сама натворила. Мамочку вот заставила плакать… Может, и правильно…

— Вот, Серёжа, видишь? — показывает докторша на что-то пальцем, а потом ударяет меня по щеке. Совсем не больно, но очень звонко. — Я кому сказала, не думать о себе плохо?

— Но я не умею… — хнычу я в ответ, не из-за удара, а потому что действительно не получается.

— Надо учиться, а то погибнешь и сестру с собой утянешь, — строго говорит Варвара, отчего я плачу.

Меня сразу же бросаются утешать, а я стараюсь не ругать себя даже мысленно, что получается не слишком хорошо. Почему-то я постоянно возвращаюсь к мысли, что я плохая девочка, раз всех волноваться заставляю. Стараясь взять себя под контроль, понимаю, что у меня не получается, отчего плачу ещё горше. А докторша ещё говорит, что легко не будет, на что Сергей отвечает, что никто и не ждал. Интересно, а этот тот же Сергей, который принц, ну, то есть царевич? Эти раздумья отвлекают меня от мыслей о том, что я заслужила, поэтому я вдруг засыпаю совсем без снов.

Маму я сильно напугала, а главное, оказывается, что мне нельзя себя ругать, потому что тогда я себя проклинаю сама, а от этого и умереть можно. Доктор Варя ещё сказала, что если я умру, то и Машка долго не протянет, потому что у нас одна душа на двоих, но почему так, я не знаю. Когда мы подрастём немного, она разделится, но пока у нас с ней так, и мне нужно внимательно следить за собой.

Спина и попа заживают, потому что их отваром смазали, но порку я, получается, себе сама придумала, поэтому меня перебинтовали, и мы едем на рынок — очень срочно нужны обереги, которые меня от меня же защитят, а их специально подбирают, поэтому я и нужна. Но боли у меня уже нет, так что можно уже и ехать, а остаточная слабость не важна, потому что я в лодочке. Доктор Варя сказала, что пока лучше в лодочке, так раны тревожиться не будут. Хорошо, что Машка не видела… Ей не дали увидеть просто, а Таисия теперь держится за мою руку, потому что ей за меня страшно.

Мама приглашает всех в карету, и я выплываю из дома. Сёстры идут рядом, а я вижу настоящую карету, только без лошадей. Моя лодочка сама поднимается и вплывает внутрь, а потом туда же залезают и Машка с Таисией, и мама. Почему-то внутри остаётся ещё достаточно места, так что я даже могу смотреть в окно.

— Я больше не буду, — говорю я сразу всем, потому что… ну, понятно, почему.

— И не надо, — кивает мне мамочка, сразу же погладив.

Пожалуй, я её приняла. Увидев слёзы, эту панику в её глазах, я принимаю её родным человеком. Даже если я когда-нибудь об этом пожалею, сейчас я принимаю её. У меня действительно есть настоящая, сказочная мама. От этой мысли очень тепло, а ещё Таисия извиняется за то, что сорвалась. Ну она запретила мне плохо думать о себе, сказав, что, если мне это так нужно, она меня сама нашлёпает, но я сказала, что не нужно и что я теперь хорошая. Все с этим согласны, поэтому, несмотря на то что сестрёнки за меня боятся, пока всё хорошо.

Я смотрю в окно, наблюдая за людьми на улице, а меня гладят все попеременно. Ну, и сестрёнки, и мама, отчего я совсем не завидую уличным людям. Кажется, я становлюсь младше, как только понимаю, что приняла маму. Я не знаю, правильно ли это, но прежде, чем думать всякое, решаю спросить маму. Потому что она же лучше знает, правильно же?

— Мамочка, — обращаюсь я к ней. — Мне кажется, я становлюсь младше, это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — вздыхает она, гладя меня по косынке. У меня и Машки косынки, чтобы не показывать всем, что мы лысенькие, ну и чтобы голову не напекло. — Это ты расслабляешься в тепле, доченька, ты не одна, тебе не нужно быть сильной, понимаешь?

— Кажется, да, — отвечаю я, погружаясь в размышления.

Получается, что, приняв маму, я расслабляюсь, потому что меня защищают. А если кто-то захочет сделать что-то плохое родным, что тогда? А если меня обидят? Я спрашиваю об этом, причем Таисия искренне удивляется такой постановке вопроса, как будто не знает, что могут обидеть. Это надо будет обдумать, потому что, раз она такого не знает, значит, у меня мало информации. А прежде, чем бояться, надо информации добыть. Подумав так, я успокаиваюсь.

— Вот и приехали, — удовлетворённо говорит мамочка, когда за окном появляются узнаваемые торговые ряды. — Таисия, сначала к обережникам!

— Да, мамочка, — кивает моя старшая сестра и выпрыгивает из кареты, давая мне возможность выплыть наружу.

Я настороженно оглядываюсь по сторонам, но вижу только улыбки. Никто не хочет в меня тыкать пальцем или глазеть, все, кого я вижу, просто улыбаются мне. Кто-то ласково, кто-то устало, но от этих улыбок мне становится намного спокойнее на душе, и я сама улыбаюсь в ответ. Наверное, всё плохое закончилось, раз мне так улыбаются незнакомые люди?

Таисия ведёт меня куда-то вглубь рядов, я же кручу головой так, что у меня скоро, наверное, шея заболит. Но всё такое необычное! С одной стороны ряды, в которых что только не продают — от тканей до специй, а с другой — лавочки, что там продают, я и не знаю. Думаю, узнаю, а пока надо не потерять старшую сестру из вида, потому что народу много.

— Вот тут у нас обережники, — говорит мама, входя в лавочку, а за ней и все мы.

— Ого, как вас много! — улыбается выглядящий дедушкой мужчина в кожаном костюме и синем переднике. — Здравствуй, Ефросинья, прибавление у тебя?

— Познакомься, Алексей, — возвращает ему улыбку мама. — Старшую мою ты уже знаешь, а это младшие — Машенька и Катенька. Нам обереги для младших нужны, только для Катеньки ещё и особенный.

— Всё, что могу, — становится он серьёзным, кивнув мне как-то очень подбадривающе, по-моему.

— Катенька у меня ведунья сильная, — объясняет ему мамочка наша. — Только жизнь у неё тяжёлая была, почти замучили деток злые люди. Вот когда она о себе плохо думает, то проклинает, понимаешь? Не по злому умыслу…

— Ничего, не она первая, — кивает мастер Алексей и, попросив подождать, уходит куда-то вглубь лавки.

Возвращается он с коробочкой деревянной. Она лаком покрыта, а на крышке я вижу какие-то символы. Мне жутко интересно, что там, а мама только улыбается. Алексей раскрывает коробочку, что-то показывая сразу же обрадовавшейся мамочке.

— Только ты надень, как мать, — просит её мастер.

Мама вынимает из коробки сияющий фиолетовым светом камень на верёвочке и надевает его на меня, при этом проговаривая что-то вроде того, что защищает меня от злых сил и от меня самой. Я не вслушиваюсь, потому что мне камешек очень нравится. Он сначала разгорается ярче, а потом угасает, на что мастер одобрительно кивает.

— Теперь ты себя проклинать уже не будешь, — говорит мне этот дядя Алексей. — Ну а теперь остальные обереги.

Оберегов оказывается много. Часть из них мы наденем дома, часть надеваем сразу, например, плотно прилегающий к коже браслет. Оказывается, он нужен для того, чтобы вызвать лекарей, потому что в Тридевятом даже «скорая помощь» есть! Вот этот оберег следит за пульсом и ещё чем-то, и если что-то плохо, то сразу зовёт лекарей. Поэтому в Тридевятом дети не умирают — лекари успевают вовремя. От этой новости я улыбаюсь — получается, действительно сказка. Просто волшебная, отчего я себя чувствую в безопасности. Давно я себя так не чувствовала, а теперь, получается, со мной совсем-совсем ничего случиться не может? Это интересно и очень сказочно, но нужно будет, если и не проверить, то хотя бы почитать.

— Пошли за одёжкой, — предлагает мамочка, с чем я согласна.

Ну действительно, что может ещё так радовать, как обновки? Я вся в предвкушении!

Оказывается, всем, кто приходит в Тридевятое, положена одноразовая выплата в зависимости от статуса, ну, на первое время. С нами было бы сложнее, потому что наш статус на тот момент Комната Определения не смогла установить, но теперь у нас тот же статус, что и у мамы. Всё это я узнаю в банке, куда мы заходим после всех покупок.

Почему-то все нами встреченные люди совсем не пытаются относиться ко мне с брезгливостью или с жалостью. Они улыбаются, говорят, что я хорошая девочка, и… мне плакать хочется постоянно! Я такого и не видела никогда в той жизни! А они… Вот… И мама накупила нам гору всего, а трусы здесь на заказ шьют, поэтому их домой доставят. Я под впечатлением от горы вещей, и Машка тоже с мокрыми глазами, а тут нас в банк заводят.

— Мария и Екатерина, — записывает сотрудник банка, молодой совсем парень. — Состояние семьсот золотых. Вот ваши расчётные средства.

Нам протягивают два небольших кошелька и какую-то палочку. Выясняется, что палочка — это что-то типа карточки для оплаты, а в кошельках мелочь. Я переглядываюсь с Машкой и отдаю палочку маме. Сестрёнка кивает, да, всё правильно. Будет ли у нас какое-то будущее или нет — это неважно, но сейчас так правильно.

— Оставьте себе, девочки, — пытается она отказаться. — У нас достаточно денег.

— Мы тебе доверяем, — отвечаю я, снова переглянувшись с Машкой. — Поэтому так правильно, а если… Мёртвым деньги всё равно не нужны.

— Ох, малышки мои… — вздыхает наша мама, пряча палочку, а затем обнимая нас обеих. — Когда уж вам полегче станет…

— Ты считаешь правильным купить нам столько красивостей, — объясняю я ей. — А мы — чтобы все деньги были у тебя.

— Хорошо, — кивает она. — Пусть будет так.

После банка мы отправляемся домой, а я размышляю о том, почему в банк мама нас завезла после покупок, и вдруг понимаю — она опасалась, что мы свои деньги тратить будем, но… Мне не верится, но, оценивая мысль с разных сторон, я понимаю, что это действительно так. Мама опасалась, что мы купим себе самый минимум, потому что так привыкли, а она хотела, чтобы у нас было всё. Получается, так… Я точно плакать буду! Почему в той, далёкой уже жизни, моя «мама» не была такой? За что?

Вздохнув, я прижимаюсь к этой необыкновенной женщине, чтобы просто ощутить её тепло и ласку. Наверное, можно себя отпустить полностью, хоть и страшно мне очень, на самом деле. Возможно, я просто разучилась безоглядно доверять? Но ведь ничего не изменилось, мы с Машкой в полной власти, что этой женщины, что её мужа… так что, наверное, нужно доверять. Я постараюсь…

Карета прибывает к нашему дому. Теперь я могу его разглядеть — трехэтажный каменный дом кажется огромным, зачем такой большой нужен, мне непонятно, но я думаю, что это не моего ума дело. Стоит он совсем недалеко от красивого дворца, даже можно увидеть марширующих стражников. Если люди с чем-то длинным в руках и одеты одинаково, значит, это стражники, логично же? Между домом и дворцом проложена дорожка со скамейками, деревья стоят, и вообще дизайн мне что-то напоминает.

Долго рассматривать окружающее пространство я не могу — вечереет, да и усталость сказывается, поэтому я направляюсь внутрь вместе с терпеливо дождавшейся меня Машенькой. Какое-то тёплое чувство живёт в моей груди после посещения рынка. Наверное, всё дело во встреченных мною там людях, но вдруг они так отнеслись ко мне, потому что мама рядом была, а обижать жену начальника стражи опасно? Я не знаю, но эту версию полностью отбрасывать не спешу.

Кажется, не день прошел, а месяц — так много событий случилось. Войдя в дом, узнаём, что бельё уже доставили, но я не спешу, потому что помыться надо, а это всегда было проблемой для меня. Вот поужинаем, я соберусь с силами, и тогда. Машка же сначала делает шаг к «нашей» комнате, а потом останавливается, оглянувшись на меня.

— Тогда вместе? — предлагает она мне, будто прочитав мысли.

— Вместе, — соглашаюсь я.

Я благодарна сестрёнке за эти слова и этот жест, ведь она знает, как мне сложно помыться. Но мама как-то очень по-доброму улыбается, как будто не возражает, хотя в десять лет это, по-моему, уже не принято. Хотя будь мы мальчиком и девочкой, тогда, наверное, да, а так мы же девочки, поэтому можно же…

— Кушать идите, — зовёт нас мамочка. — Папа сегодня задержится, без него сказал вечерять.

Это значит, что ужинают только девочки, ну, мама, Маша, Таисия и я. Это хорошо, потому что мне же нужно привыкать маминого мужа папой называть, а я его совсем не знаю. Думать о том, что бывает в некоторых семьях с приёмными детьми, по рассказам Таньки, мне не хочется. Она мне тогда таких ужасов наговорила — от приветственной порки до совсем страшного, поэтому я опасаюсь, хотя вроде бы знакомились, но это же в больнице было, а теперь я в полной его власти.

— Катя опять боится, — замечает Таисия, затем обнимает меня, пытаясь расспросить, в чём дело, но я молчу.

— Сестрёнка наслушалась, — вздыхает Машка, с тоской взглянув в окно, я вижу её выражение лица, — о том, что в приёмных семьях бывает.

— В том мире, откуда вы пришли? — понимает наша старшая сестра. — Потом расскажете, хорошо?

— Я расскажу, — грустно отвечает Машка, к которой я сразу же тянусь, чтобы обнять. — Только…

— Никто не будет делать больно, никто! — твёрдо произносит Таисия, и мне так хочется ей верить, просто до слёз.

— Кушать, — напоминает мама.

На ужин у нас какая-то жёлтая каша с кусочками мяса и соусом. Всё очень-очень вкусно, но мне кажется, что я столько просто не съем. Ещё вот что непонятно — мы же впроголодь жили с Машкой, почему тогда от такого количества еды не болит живот, должен же? Или не должен? Вроде бы должен, я же помню, что читала что-то подобное.

— Бояться не надо, — сообщает мама. — Живот болеть не будет, потому что отвары у вас, доченьки. Вас теперь надо откормить, чтобы вы людей своим видом не пугали.

— Хорошо, что не будет болеть, — радостно улыбается Машка, принимаясь за свою порцию, ну и я тоже.

Временами накатывает слабость какая-то непонятная, но я её давлю, потому что неоткуда ей, по-моему, взяться. Давлю в себе это ощущение и ем. Правда, небыстро, потому что быстро не могу, но отобрать еду никто не желает, значит, можно и медленно. Откуда-то появляется головокружение, но я его до поры игнорирую — мне надо поесть, очень надо… И вот тут я слышу постепенно усиливающееся жужжание откуда-то сбоку.

— Ох, дети, — вздыхает доктор Варя, погладив меня по голове.

Я опять, получается, нашалила, потому что, испугавшись, вызвала выброс адреналина, который сердцу плохо сделал. А появившиеся как-то очень быстро лекари объясняют маме и Таисии, что мы с Машей здоровы, но сердце, лёгкие и весь остальной организм к этому не привыкли, поэтому нас нужно реабилитировать. Это сложное слово я, наверное, только по слогам смогу произнести.

Машка то ли за меня испугалась, то ли тоже через «не могу» всё делала, ей тоже стало нехорошо, поэтому мы вместе лежим с виноватыми лицами. Особенно я себя виноватой чувствую, отчего оберег на шее ярче светится, что доктора, ну, то есть, лекари, видят.

— Помыться им можно? — интересуется мама.

— Пусть полчасика полежат обе, — решает доктор Варя. — А потом можно будет. Отвары и рецепты я тебе оставила, принимать, как сказано, договорились?

— Спасибо тебе, — кланяется наша мама, которую я сегодня ещё раз испугала.

— Вот этот отвар, — протягивает доктор ещё один листок. — Вам всем можно, потому что легко с девочками не будет.

Странно так всё, доктор Варя, получается, даже мысли не допускает о том, что от чересчур проблемных детей могут отказаться. У нас бы… Сказка получается какой-то очень уж сказочной, что дарит надежду на то, что мама навсегда. Интересно даже, как себя поведёт… «папа». Мне сложно, наверное, его будет так назвать, но я очень постараюсь, просто очень-очень!

— Прекрати думать о том, о чём сейчас думаешь, — строго говорит мне о чём-то разговаривающая с мамой доктор Варя. — Просто отпусти себя, всё будет так, как будет.

Она права. Если меня захотят побить или ещё что-то сделать, я же всё равно ничего не смогу сделать. Я бесправный ребёнок, вокруг взрослые, ещё и добавят, чтобы не возмущалась. Надо просто покориться судьбе, что будет, то будет.

— Просто подожди, хорошо? — тихо говорит мне Маша. — Ты же ничего не знаешь, а уже придумываешь.

— Но я… — я осекаюсь, потому что мне опять хочется плакать, а это совсем неправильно.

Я пытаюсь прогнать свои мысли, в чём мне помогает сестрёнка, а потом и Таисия — они меня щекотать начинают, отчего я смеюсь и совсем не думаю ни о чем, мысли все убегают, хочется только прекратить эту щекотку и не хочется одновременно.

— Сейчас мама доченек искупает, — сообщает нам мама, отчего замираем мы обе — и я, и Машка.

— Как… искупает? — удивляется сестрёнка.

— А вот увидишь, — улыбается наша мамочка.

Купают тут двумя способами — можно в бадье, это бочка такая, а можно в ванне. Меня переносят именно в ванну, осторожно раздев, при этом мама явно заботится о том, чтобы я не пугалась. Через минуту рядом оказывается и Машка. Вокруг много пены, закрывающей наши тела, и, по-моему, именно поэтому мне совсем не страшно. И вот затем нас начинают именно купать, как малышей. Мама не даёт мне ничего сделать самой, да я и не особо могу — слабость ещё есть, конечно, но вот как она купает, заставляет просто наслаждаться процессом, потому что такого у меня не было, кажется, совсем никогда. По крайней мере, ничего подобного я не помню. Пока была больна, купали меня совсем иначе, а потом… В общем, не было такого.

Я просто замираю в маминых руках, а она, кажется, всё понимает, при этом начав расспрашивать Машу, чего я так боюсь. Вздохнувшая сестрёнка грустно смотрит на меня и обнимает, мешая маме меня мыть. Она задумывается на некоторое время, будто делая шаг в прошлое — на Машкином лице появляется какая-то обречённость.

— Катя наслушалась, что девчонки рассказывали, — объясняет сестрёнка маме. — Там были и те, от кого отказывались, потому что кому охота возиться…

— Как отказывались? — ошарашенно замирает наша мамочка.

— Ну кому мы нужны… — вздыхает Машка. — Ну вот они поделились… Если девочка помладше, то могут начать со страха — сильно побив в самом начале, а если постарше…

— Ничего ж себе… — мама как будто не верит, что слышит, а потом просто сгребает нас обеих в охапку, принявшись убеждать, что такого никогда не будет.

— Она теперь этого боится? — голос Таисии какой-то слишком тонкий, отчего я смотрю на неё из-под маминой руки. Кажется, наша старшая сестрёнка сейчас плакать будет. — Я… Я сейчас! — выкрикивает она и убегает.

Отчего она так реагирует, я не очень понимаю, потому что рассказанное Машкой давно перестало пугать, несмотря на то что мужа мамы я пока ещё опасаюсь. Но это пройдет, я точно знаю, даже если… Если случится то, о чём девчонки рассказывали.

— Нет… я не боюсь, — произношу я, поняв, что это действительно так. — Я готова платить за… за… за… — я неожиданно плачу. Неожиданно даже для себя самой, потому что не собиралась же.

Тяжело вздохнувшая мама вынимает сначала меня, потом Машку из ванны, чтобы завернуть в полотенце и уложить в кровать, она уже что-то хочет сказать, но раздаётся звон дверного колокольчика, удивляющий маму. Она выходит из комнаты, наверное, чтобы встретить гостя, но замирает. Что-то случилось? Но я совсем не чувствую опасности, поэтому не напрягаюсь.

В комнату входит молодая тётя со светлыми волосами и какими-то необыкновенными, будто ярко сияющими глазами. Она улыбается очень мягко, глядя на нас с Машей, мама же, оказавшаяся за её спиной, очень удивлена. Интересно почему?

— Ну, здравствуйте, — здоровается с нами эта женщина, а мы что-то пищим в ответ. — Меня зовут Милалика, я царевна.

— Ваше Высочество, но… — мама хочет что-то сказать, но всамделишная царевна останавливает её поднятием руки.

— Таисия позвала, — объясняет она. — Говорит, сестрёнки у неё никому не верят, что по попе не будет. Вот я пришла, чтобы самой сказать. Вы откуда такие красивые? — интересуется она.

— Из хосписа… — отвечаю я необыкновенной царевне. — Машу… А я… А она…

— А перед этим из детдома, я так полагаю, — кивает Милалика. — Понятно всё.

Она садится рядом с нами лежащими, гладит обеих и рассказывает о том, что у неё самой детство было непростым, потому что её убили злые люди и пришлось весь путь проходить заново, поэтому она очень хорошо знает, что такое детский дом. А я понимаю, раз она царевна, то, конечно, постаралась отменить всё самое для неё страшное, а что может быть страшнее ожидания первого удара?

Милалика меня, пожалуй, убеждает, а Машку так сразу, потому что сестрёнка чувствует родственную душу. Ну, царевна же много о детском доме знает, поэтому и убеждает. Мама нас одевает… Ладно, меня одевает, потому что сестрёнка сама справляется, а потом мы все идём чай пить. И царевна тоже, что для меня совершенно необыкновенно.

— Совсем не ходит? — негромко интересуется Милалика.

— Нет… Яга говорит, любовь вылечит душу, — вздыхает мамочка, погладив меня по голове. — Мы справимся, царевна.

— Вы справитесь, — кивает она. — Такие малышки совсем…

В этот самый момент с работы приходит… ну, наверное, папа. Я некоторое время раздумываю, потому что для меня «папа» значит очень много. Мне жить здесь всю жизнь, сестрёнка старшая ради меня даже царевну позвала, мама точно любит, а ещё бить не будут, потому что детей в Тридевятом нельзя лупить, а взрослых как раз можно. Хи-хикс. Так вот, бить точно не будут, тогда, получается, можно довериться… Страшно немного, но можно…

— Гости у нас, Фрося? — интересуется папа. — Здравствуй, Высочество!

— Здравствуй, Мир, — кивает ему Милалика. — Серёжа там ещё бег слоников не устроил?

— Скоро, — смеётся Мирослав. — Так что поспеши домой, царевна, пока муж твой стражу шагистикой не заморил.

После этого царевна как-то очень быстро убегает, к мужу и детям, значит, а папа садится ужинать. Он очень по-доброму на нас смотрит, но ест молча. Мы с Машкой тоже молчим, как и подсевшая к нам Таисия.

— Спасибо тебе, — шепчу я ей на ухо, отчего старшая наша сестрёнка только обнимает нас.

— И не наругаешь даже… — вздыхает мама.

— Что случилось? — отложив ложку, интересуется папа.

Мама рассказывает историю, а я чувствую стыд. Сначала даже не понимаю, почему, но потом до меня доходит — я ведь о нём плохо подумала, ещё даже не зная. Наверное, он теперь ко мне хуже относиться будет! Ну вот, опять я все испортила… Я изо всех сил сдерживаю слёзы, но тут на мою голову ложится мужская рука.

— Ты моя дочь, — твёрдо говорит мне… папа? — Я люблю своих дочерей, этот факт не изменят никакие их мысли. Бить детей плохо, поэтому в царстве не принято. Но ты моя дочь, и относиться я к тебе буду, как к своей любимой доченьке. И к тебе, и к Маше, и к хулиганке нашей старшенькой.

— Но я же… я же… — я не могу найти слов, а слёзы уже сами льются из глаз.

И вот тут я понимаю, что наш папа очень сильный, потому что и я, и Машка вдруг оказываемся на руках поднявшегося из-за стола папы. Одновременно с сестрёнкой я обнимаю его за шею и закрываю глаза. Мне кажется, душа моего старого папы живёт в новом, потому что он меня так же придерживает, так же говорит и так же держит, как хрупкую драгоценность. Пожалуй, именно в этот момент я полностью доверяюсь ему.

— Вот и молодцы, — гудит он. — А сейчас мы допьём чай, а потом и отдохнём.

Я киваю, соглашаясь с этим планом. Я ощущаю себя именно дома и расслабляюсь. Куда-то пропадают нехорошие мысли, потому что папа же здесь, значит, ничего плохого случиться не может. Машка с удивлением смотрит на меня, а потом нас обеих ссаживают обратно за стол. Я тянусь к прянику, не ощущая привычного укола страха, который нет-нет да возникал. Здесь мой дом, я это чувствую всеми фибрами моей души.

— Ну наконец-то, — раздаётся ворчливый голос нашего домового. — Я думал, уже и не дождусь.

— Что, Степаныч? — удивлённо переспрашивает его мама.

— Катя дом приняла, — поясняет ей он. — Почувствовала его.

— Ой, хорошо-то как! — Таисия сразу понимает, о чём речь, поэтому хлопает в ладоши, искренне радуясь. — Ты себя дома почувствовала, — объясняет она мне. — В безопасности.

— Да, — киваю я. — Потому что мама, папа и сестрёнки…

Меня принимаются обнимать со всех сторон, отчего я просто улыбаюсь, ведь я действительно дома. Хотя, если подумать, и мама, и папа приняли, как свою, не сильно-то здоровую девочку, ещё и с мыслями всякими. Приняли, убеждая в том, что не предадут. И хотя поверить в это очень сложно, но я верю. Как так вышло, я не очень хорошо понимаю, но верю всей душой. Какие-то необыкновенные здесь люди, просто сказочные.

После ужина и меня, и Машку опять берут на руки и относят в постель. Я вижу — сестрёнка этим просто наслаждается, отчего на душе так тепло-тепло становится. Главное же — это она, её счастье. Я так чувствую, поэтому для меня это правильно. А Машка обнимает меня и, пока мы засыпаем под мамину колыбельную, просто молчит. Но в этом её молчании столько всего, что я даже тихо всхлипываю. Это же Машка…

Ночью мне снится сон. Я будто хожу своими ногами, хоть и не помню, как это делать уже, бегаю, а ещё — со снежных горок катаюсь. Прямо передо мной Машка с Таисией, чуть поодаль мама и папа, а рядом мальчик какой-то. Я так хочу увидеть, кто это, но мне не удаётся. Я и так стараюсь, и эдак, но просто не получается. Я знаю, что этот мальчик очень важен, потому что именно он сделал так, что я ходить могу, но вот лица не вижу, хоть плачь.

Проснувшись, я долго смотрю в потолок, припоминая детали волшебного сна. В нём я старше себя сегодняшней, мне, наверное, лет четырнадцать, если не больше, значит, так будет. Я твёрдо знаю, что будет именно так, отчего радостно улыбаюсь. Иначе быть просто не может.

Тут просыпается и Машка, дав начало новому дню. Умывание, одевание, потом завтрак. Привычно беру только то, что можно, но потом вспоминаю, что «нельзя» мама отменила. Точнее, доктор Варя, но всё равно мама отменила, потому что это же мама. Так что мне уже всё можно, хотя на завтрак у нас молочная каша, чтобы силы были, как мамочка шутит. Вот сейчас поем, а потом на улицу поплыву. Машка с Таисией побегают, потому что сестрёнке нужно, а я буду смотреть на них и улыбаться. Нет у меня никого дороже сестрёнок и… родителей.

Ви-и-и-и! У меня есть родители! Настоящие! Как у всех других! Они нас с Машкой любят, по-настоящему любят и совсем не хотят предавать! То, чего я себе и не представляла, кажется, совсем недавно, вдруг стало реальностью. И сама сказка, которую я писала, когда не могла уже ничего — она тоже уже реальность, самая настоящая же! Теперь я понимаю, почему папа говорил, что «сказка должна быть сказочной», потому что сама теперь живу в самой наиволшебнейшей сказке. Это так здорово, что объяснить сложно…

Я сижу в лодочке, наблюдая за тем, как Таисия гоняется за Машкой. Мне совсем не завидно, ведь сестрёнки веселятся, а это для меня очень важно. В этот самый момент я слышу мальчишеский голос совсем рядом. Повернувшись, наблюдаю мальчика лет, наверное, двенадцати, одетого в рубашку и штаны, но не выглядящего шпаной, да и не может тут быть шпаны — территория дворца как-никак.

— Привет, — говорит он мне. — Меня Сашкой зовут, а ты Катя, да?

Он смотрит на меня очень внимательно, но не жадно. Впрочем, я в первый момент шарахаюсь, но беру себя в руки. Здесь стражи больше, чем людей, поэтому ничего мне угрожать не может. К тому же он один, а нас трое.

— Да, я Катя, — киваю ему. — А ты из детей стражников? — интересуюсь я.

— Нет, — качает он головой, — царевич я, — спокойно объясняет он, и я всё понимаю.

— А… Глазеть на диковину пришёл, — вздыхаю я, стараясь прогнать горечь, появившуюся где-то в душе. — Ну глазей.

— Что ты, — ничуть не сердится он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Познакомиться пришёл. Если ты не против дружить, конечно.

— Дружить? — удивляюсь я. — Со мной?

— С тобой, конечно, — кивает он, как-то очень по-доброму улыбаясь. — Не против?

— Не против… — киваю я, даже не заметив показавшихся из глаз слёз. Зато Машка отлично всё видит.

— Эй ты! — кричит она, вмиг оказавшись рядом и обнимая меня. — Ты зачем сестрёнку обидел⁈ Вот я тебе!

— Маш… — зову я её, останавливая. — Он не обидел, он дружить предложил!

— А-а-а… — тянет сестрёнка, ведь она помнит мой рассказ. — Ну извини тогда, — бросает Машка, сразу же вернувшись к старшей нашей — бегать.

— Тяжёлая, видать, жизнь у тебя была, — вздыхает Саша, присаживаясь обратно. — Ты хочешь остаться здесь или погулять?

Я задумываюсь. С одной стороны, я бы хотела тут остаться, потому что тут Машка и Таисия, а с другой, мне интересно прогуляться. Я не могу выбрать, поэтому смотрю в сторону сестёр. Старшая сразу же понимает, что мне помощь нужна, поэтому сразу же подходит ко мне.

— Что, Катенька? — спрашивает меня Таисия, с улыбкой кивнув царевичу.

— Саша меня погулять зовёт, — объясняю я, кажется, у меня голос немного жалобный. — А как же Маша?

— А Маша со мной поиграет, — отвечает мне старшая моя сестра. — А ты погуляй, тебе нужно. Царевич, осторожней с ней, хорошо?

— Да я уж понял, — вздыхает он.

Надеюсь, он не жалеет, что вообще ко мне подошёл, потому что одни проблемы со мной. Увидев, что я вздыхаю, Таисия наклоняется к моему уху, обещая, что отшлёпает, если буду себе придумывать. Я от неожиданности даже забываю, о чём думала, вытаращившись на неё в полном изумлении, а она хихикает! Пошутила, значит, и теперь хихикает. Я обнимаю сестрёнок и киваю затем Саше.

Странно, у нас же с Машкой одна душа на двоих, но, несмотря на то что тяжело с ней расстаться даже ненадолго, не настолько всё плохо, чтобы сказать, что вообще невозможно. Это должно что-то значить, надо будет вечером родителей спросить, что это значит, а пока можно погулять немного с мальчиком. Ведь я мечтала встретить принца, вот. Самый настоящий царевич, ещё и сам подошел.

— Ты в школу пой… поедешь? — поправляется он, и я ему за это благодарна.

— Да, наверное, — отвечаю ему. — Мама сказала, что надо, так что придётся, только я о ней ничего не знаю.

— Школа Ведовства, — рассказывает мне Саша, — была устроена не так давно, чтобы притянутые сказкой мальчики и девочки могли учиться, а потом начинать свой путь. Когда мама вернулась в мир, в школе совсем плохо было — там били и запирали в карцер, ну и ещё много нехорошего творилось, поэтому она все позапрещала.

Тут я понимаю, что Саша, судя по всему, сын Милалики, которая к нам приходила. Но он рассказывает так интересно о школе, что мне совсем не хочется задумываться о том, кто он такой. Идти с ним мне очень комфортно, хотя я в лодочке плыву, но она подстраивается по высоте так, что наши головы на одном уровне оказываются. Саша рассказывает не только о школе, но и о царстве, где нам с Машкой теперь всю жизнь жить. И так это похоже на мою сказку… Не полностью, как будто я со стороны увидела и описала, но похоже же… Поэтому мне хочется улыбаться.

А потом я вдруг решаю рассказать ему о том, как сказку писала. Я начинаю свой рассказ, а Сашка меня слушает очень внимательно, отчего у меня не возникает ощущения, что я неправильно поступаю. Я рассказываю о том, как жилось одной очень нездоровой девочке вовсе не потому, что разжалобить хочу, нет. Просто рассказывая о том, как и что писала, объясняю ему, почему именно так получалось. Почему мне хотелось маму, почему для меня весь мир сконцентрировался на папе, а Саша слушает меня.

— Наверное, ты как мама, — говорит он мне. — Она тоже в царство стремилась всю ту жизнь. Вот и у тебя то же было, только ты писала сказку о волшебной стране.

— Наверное, — вздыхаю я. — Я тебе не надоела?

— Ты не можешь надоесть, — улыбается Саша, осторожно беря меня за руку. — Не против?

— За руку? — переспрашиваю я. — Нет, конечно… Знаешь, когда я заболела, все друзья куда-то исчезли, я только в детском доме друзей-то узнала, только там умирали каждый день.

Вот тут он начинает меня расспрашивать. Царевич не знает, что такое «детский дом», потому что в Тридевятом нет такого понятия. Я пытаюсь и так объяснить, и эдак, но он всё не понимает, тогда я говорю ему, что это тюрьма, куда сажают детей за то, что они сироты. От такой постановки вопроса Саша очень сильно удивляется, у него даже рот раскрывается;

— Но постой! — говорит он. — Разве ж дети виноваты, что стали сиротами?

— А кого это там волнует, — тихо отвечаю я. — Там чужие дети чаще всего обуза, а уж больные… — я всхлипываю.

— Вот оно что… — что-то понимает Саша. — Но это же закончилось?

— Да, когда мы уже были почти на грани, потому что оставалось совсем немного хлебушка, пришла Кикимора Александровна, — припоминаю я. — Она стол развернула, а мы же долго только на хлебе…

— Поэтому ты такая худющая? — понимает он.

— Это что, это я уже отъелась немного, — улыбаюсь я. — А там по мне можно было анатомию изучать.

Я вижу, что его впечатлил мой рассказ, поэтому дальше мы разговариваем на отвлечённые темы. Я понимаю, что сегодня обрела друга. Что там будет в будущем и будет ли, мы ещё узнаем, но вот Сашка, пожалуй, мой друг. И от этой мысли мне очень тепло на душе.

Вот и пролетели дни отдыха, пора уже и в школу собираться. Страшно немного, потому что мы с Машкой там одни будем. Сашка, кстати, действительно старается быть рядом, что мне очень странно, потому что совсем необычно, но я не помню, как дружат. Может быть, так и правильно, откуда мне знать?

Сегодня прямо с утра нам пора в школу, что меня немного пугает, потому что школа же. Мама, правда, говорит, что оценки не важны, но я же знаю, что за плохие бывает. Помню, мне в той ещё жизни «мама» это очень хорошо объяснила. А сейчас я не верю уже, что бить будут, но расстроится же, а огорчать мамочку мне совсем-совсем не хочется. Поэтому надо стараться. Надеюсь, что в школе я тоже не буду выглядеть мартышкой в зоопарке. Несмотря на все рассказы, мне всё равно страшно немного, но ничего не поделаешь, надо ехать.

Реабилитация у нас почему-то только отварами, но они работают, и я уже так сильно не пугаюсь, хотя страшно всё равно бывает, вот как сейчас, например, потому что… А вдруг обидят или на Машку нападут? Танька о травле мне рассказывала. Здесь, конечно, сказка, ну а вдруг? Может же такое быть?

— Покушали? — спрашивает мамочка. — Первые дни вы безо всего идёте, портфели вам потом понадобятся. Так что собирайтесь, карета уж заждалась.

— Пойдём? — немного жалобно спрашиваю я Машку.

— Пойдём, — она всё, конечно, понимает, но уверена в том, что всё будет хорошо. Мне же остаётся только надеяться.

Привычно уже моя лодочка поднимается на уровень кареты, залетая внутрь. Лодочку делал тот же мастер, что когда-то давно сделал Летучий Корабль, поэтому она на лодку и похожа, ему-то откуда знать, как коляска выглядит, а вот лодка… так что никакой мистики или издёвки в этом нет. Я, впрочем, и не думала.

Мама на прощанье нас обеих целует, и мы отправляемся. Таисия уже ускакала — у неё практика, на которую раньше вставать нужно, а мы едем к девяти, потому что первый специальный класс. Специальный он потому, что разновозрастной, а первый понятно почему. Вот я сижу в карете, Машка меня обнимает и уговаривает не нервничать, хотя и сама подрагивает. Мало ли что, а опыт у нас обеих так себе. Я смотрю в окно, наблюдая за деревьями. Кажется, мы из города выезжаем даже. В этот момент мимо кареты пыхтя проплывает русская печка с какой-то надписью. Довольно быстро проплывает, что меня удивляет, но потом я вспоминаю сказку про Емелю и улыбаюсь. Правда, когда навстречу попадается такая же, я уже удивляюсь, отметив себе — надо маму спросить, что это за печной транспорт такой.

Слева и справа я вижу прекрасные сады, а ещё — кареты разной конфигурации, одна из которых мне кажется знакомой — я такую у дворца видела. В сердце появляется надежда перекинуться парой слов с Сашей, всё не так страшно будет, но я давлю эту надежду, потому что он старше, у них другие уроки, так что мы вряд ли встретимся, а мне почему-то хочется…

— Понравился тебе Сашка? — интересуется сестрёнка.

— Не знаю, — отвечаю я ей. — Он хороший. А тебе?

— Как друг да, — в некоторой задумчивости произносит Машка. — Но мне кто-то другой нужен…

— Мы еще маленькие, — напоминаю я ей, отчего мы обе улыбаемся.

Рано нам о любви ещё думать, хотя хочется, чтобы так, как у мамы с папой или Милалики с ее Сергеем — раз и навсегда, вне зависимости от возраста. Но случай истинной любви очень редок, поэтому мне он светит сильно вряд ли. Будем, как все, но пока нам рано. Хотя мамочка говорит, что такие мысли у нас уже могут возникать и бояться их не надо, потому что мы были на грани смерти, а в таком состоянии люди меняются. Но мы ещё маленькие и не будем думать о будущем. У нас мамочка есть, папочка, они защитят от всего-всего!

Я понимаю, откуда такие мысли — спрятаться хочется. Просто спрятаться, и чтобы не трогали. Наверное, в школу нам рано, потому что и у Машки, и у меня первая реакция всё равно страх, что с этим только ни делай. Доктор Варя об этом знает и только вздыхает, а мамочка вообще не хотела нас в школу отпускать, но тогда придется полгода ждать до следующего цикла обучения. Здесь как-то очень хитро учатся, циклами, мне Сашка объяснял, но я ничего не поняла…

Вот и школа, кстати, большое такое здание что-то мне напоминает. Кажется, мультик, было там что-то такое. Карета останавливается, а мне очень не хочется выходить, до слёз почти, но я хорошо знаю, что такое «надо», поэтому медленно выплываю наружу, чтобы сестрёнку подождать. Страшно мне очень, и ей тоже страшно, чуть ли не до дрожи. Может, вернуться? Ну подождем полгодика, ничего же не сломается!

— Что, девочки, страшно? — слышу я знакомый Сашкин голос, звучащий спасением в бушующем океане моего страха. Я едва справляюсь с собой, чтобы не приняться его обнимать.

— Очень, — только и говорю ему.

— Вернуться не хотите? — серьёзно спрашивает он меня, на что я только вздыхаю, затем Сашка смотрит на мою сестрёнку, но она упрямо качает головой. — Ладно, тогда идите за мной.

Сашка решил нас проводить, это очень благородно. И нам обеим теперь не так сильно страшно. Неужели всё дело в мальчике рядом. А вот интересно, если бы это была девочка, мне так же страшно было бы или меньше? Или дело в том, что я знаю уже этого мальчика и он безопасный? Надо маму спросить, потому что я не знаю, как правильно. Саша подходит к лестнице, оглядывается на меня и вздыхает.

— Если не получится по лестнице, — говорит он мне. — Не расстраиваемся, у нас еще минимум два варианта есть.

— Хорошо, — киваю я ему и нажимаю управляющий кристалл. — Спасибо…

Как я и думала, лодка у меня летающая, поэтому ей лестница не помеха. Сашка улыбается мне, идя вперёд. Он дорогу показывает, поэтому я ловлю Машку за руку и двигаюсь прямо за ним. Мы поднимаемся на второй, кажется, этаж, потом Саша поворачивает направо и куда-то идет. Вокруг много школьников разных возрастов, они удивляются при виде меня, но насмехаться не спешат. Интересно почему? Может быть, они знают, что Сашка царевич, и поэтому просто опасаются? У меня столько вопросов и ни одного ответа!

— Вот здесь мы и учимся, — сообщает он нам обеим, показывая на открытую дверь. — Залетайте!

— Спасибо за то, что проводил… — я снова чувствую подступающий страх, ведь сейчас мы останемся одни, наедине с другими мальчиками и девочками. А что, если я им не понравлюсь или они захотят напасть на Машку? Что я буду делать?

Я сижу за партой рядом с Машкой, с удивлением погладывая на Сашку. Произошедшее просто не укладывается в голове. Он не позволил мне распрощаться, зашел с нами в кабинет, помог устроиться и мне, и сестрёнке, правда перезнакомиться мы не успели со всеми, потому что учитель пришёл.

— Александр, — обращается к нему учитель. — Ты решил повторить курс?

— У меня разрешение от Яги, — спокойно улыбается царевич.

— Да, я слышал, — кивает тот, кто нас учить будет. — Хорошего сына вырастила Милалика.

— Благодарю, — склоняет голову Сашка.

Я ничего не понимаю, но тут учитель представляется Яромиром Боровичем и начинает урок. Насколько я понимаю, это математика, ну, простейшие действия. Я её помню ещё, Машка тоже, отчего мы переглядываемся, легко выполняя простейшие действия. Яромир Борович поглядывает на нас, одобрительно кивая.

— Вы задаёте себе вопрос: почему мы занялись арифметикой? — обращается он к классу. — Во-первых, повторение — мать учения, во-вторых, не все из вас её помнят. И чтобы никто не чувствовал себя хуже других, мы повторяем.

От этой речи мне хочется заплакать, потому что никто и никогда в моей жизни не заботился так о комфорте учеников. Но всё же, почему Сашка сидит с нами, да ещё учитель его похвалил? Но долго размышлять нет времени, примеры становятся всё сложнее, а я чувствую подступающую усталость. Машка с тревогой смотрит на меня, а я просто улыбаюсь ей, не желая срывать урок, но тут вдруг Сашка поднимается со своего места и подходит ко мне, присаживаясь рядом.

— Закрой глаза, — говорит он мне. — Расслабься. Всё хорошо, ты отлично справляешься, тебе просто нужно немного отдохнуть.

— Но… урок же, — пытаюсь я возразить из последних сил.

— Урок никуда не денется, — отвечает мне Сашка. — Расслабься, отдохни немного. Маш, ты как?

— Тяжело, — признается сестрёнка. — Вроде бы всё просто, а тяжесть какая-то.

— Ты тоже закрой глаза, откинься на спинку стула, — просит он её, и Машка слушается, значит, всё правильно.

Я расслабляюсь и едва не падаю в обморок, но Сашка не даёт мне это сделать. Он гладит меня, успокаивая, потому что я пугаюсь же, а он чувствует это. Как он это чувствует, мне непонятно, но сейчас думать просто нет сил. Я его потом обо всём расспрошу, когда будет полегче. Почему мне так плохо вдруг стало? Всё же хорошо было?

— Страшно от такого состояния, — признаюсь я Сашке, на что он только успокаивающе гладит меня.

— Вы пришли в Тридевятое из разных мест, разных эпох, — слышу я голос учителя. — У каждого и каждой из вас своя история, иногда грустная, иногда тяжёлая, а у этих двух девочек просто страшная. Поэтому важно помнить о том, что можно устать и вовремя отдыхать.

Мне немного стыдно от того, что я всех, получается, подвожу, но тут меня обнимает ещё и Машка, отчего мысли опять разбегаются. Мне кажется, ещё немного, и я просто усну. Наверное, надо было соглашаться пропустить, ведь и сестрёнке тяжело же. Но что мне сейчас делать? Предлагать поехать домой? Или… Надо же что-то делать?

— Александр, как они? — интересуется учитель, дав задание остальным ученикам.

— Не слишком хорошо, — вздыхает Сашка. — Но сейчас придут в себя, только это ничего не решит.

Я понимаю, что он прав. Подняв взгляд на Машку, вижу, что она тоже понимает, потому что вариантов-то у нас немного — или мы пытаемся учиться, или идем домой пристыженные. Вот что лучше? Как будет правильно? Спросить бы маму или папу, но их здесь нет. Вопрос, правда, ещё, надо ли мне решать немедленно?

— Да, это действительно ничего не решит, — соглашается с ним Яромир Борович. — Только они сами должны решить.

От этих слов я тихо всхлипываю, потому что опять хочу стать очень маленькой, только нельзя мне маленькой быть — у меня Машка. Мне обязательно нужно её защитить. Я встряхиваюсь, беря себя под контроль. Усталость полностью не уходит, но отступает, позволяя мне открыть глаза. Обнаружив учителя совсем близко, рефлекторно прикрываю Машку, чтобы её не обидели.

— Вот прямо так? — сильно удивляется Яромир. — Александр, ты это видишь?

— Неожиданно, — соглашается с ним Сашка, а я просто хлопаю глазами. — Яга тут нужна. Только она рассудить может.

— Нужна, значит позовем, — пожимает плечами учитель. — Никогда такого не видел.

— О чём вы говорите? — на меня опять накатывает страх, но я закрываю Машку от них, а вот сестрёнка ведёт себя немного необычно, но вот в чём эта необычность, до меня доходит не сразу.

— Пусть лучше Яга тебе расскажет, — вздыхает Сашка, продолжая меня гладить по едва только отросшим волосам.

Мне кажется, что я не тут, а просто сериал смотрю. Где-то с середины, когда совсем-совсем ничего не понятно, от этого у меня желание расплакаться, но нельзя, потому что Машка же. И я держусь, пока учитель что-то делает, отойдя к столу. Спустя несколько долгих минут в классе появляется уже знакомая нам обеим Яга. Она внимательно смотрит на нас обеих, покачивая головой.

— Чего звали, я поняла, — сообщает она учителю. — Предлагаю отправить детей домой, и туда явиться.

— Хорошая мысль, — вздыхает Сашка. — Только как их уговорить?

— А это уж твоя забота, отрок, — хихикает легендарная нечисть. — Давай, покажи своё умение.

— Нечисть есть нечисть, — бормочет Сашка и поворачивается ко мне.

Я понимаю из всего разговора только то, что он нас сейчас уговаривать будет домой поехать. Я и сама уже понимаю, что сегодня мы точно учиться не сможем. Кроме того, учитель с Сашкой что-то важное увидели, о чём надо с мамой поговорить. И с папой, наверное, тоже. А ещё Машка себя как маленькая вдруг вести начинает, тоже непонятно.

— А что он делать будет? — интересуется у меня Машка, подтверждая мои мысли о «маленькости».

— Уговаривать нас с тобой домой поехать, — объясняю я ей. — Чтобы мы могли отдохнуть, а тётя Яга с родителями поговорить.

— А… Тогда ладно, — она усаживается поудобнее, положив подбородок мне на плечо. — Уговаривай!

— А может, так согласитесь? — интересуется Сашка. — А я вам за это петушка на палочке дам.

— Петушка-а-а-а… — задумчиво тянет сестрёнка. — Ну, разве что за петушка…

Вот тут я пугаюсь уже серьёзно. Я вижу, что она не играет, Маша действительно себя сейчас малышкой воспринимает, и это, по-моему, не очень правильно. С ней такого никогда не было, поэтому происходящее мне очень сильно не нравится. Нужно очень срочно домой, и докторов ещё позвать, и мамочку, потому что мне за Машку страшно так, что я скоро дрожать буду. Я обнимаю сестрёнку, а потом медленно выплываю из-за парты. Машка пытается встать и не может, отчего я вижу зарождающийся ужас в её глазах. Вот теперь ситуация уже, можно сказать, очень плохая. Что делать?

Яга только вздыхает, хлопает в ладоши трижды, и в следующий момент мы обе оказываемся в карете. А нет, не обе — напротив Маши сидит Сашка, вглядываясь с тревогой в её лицо. Карета довольно резко берёт с места и катится прочь, ускоряясь. Как так у Яги получилось нас переместить, я потом спрошу, но сейчас мне очень важно узнать у него — почему он оказался с нами в одном классе? Ведь он ждал что-то подобное, ждал проблемы…

— Саша, а почему? — спрашиваю я его, укладывая Машку на подушки дивана. Она молчит, но я просто знаю такое состояние, сколько раз сама в нём была.

— Ну не могу же я оставить вас одних, — улыбается этот необыкновенный царевич.

Я пытаюсь осознать, что именно он мне сказал, а карета всё набирает ход, летя куда-то, как на пожар. Может быть, с Машкой что-то нехорошее? Но почему тогда лекари не отреагировали?

Я вижу, что мама нашему возвращению удивлена не сильно, а вот явлению Яги как раз наоборот. Я обнимаю Машку, выглядящую так, как будто её сильно напугали, и мне это совсем не нравится. Она молчалива, прижимается ко мне и будто бы хочет спрятаться ото всех. Из-за этого мой собственный страх пропадает, потому что я сестрёнку защищаю. При этом Сашка держится рядом, смотрит понимающим взглядом, но молчит.

— Что случилось? — я вижу тревогу в её глазах, но выглядит мама спокойной.

— Уложи детей, — командует наша директор, но Сашка уже помогает уложить и Машку, да и мне лечь, потому что голова кружится сильно. Почему она кружится, я не понимаю, но отмечаю заботу царевича.

— Яга, что произошло? — мама уже сильно тревожится, я вижу, но у меня сестрёнка, которая сейчас плакать будет.

— Сейчас поговорим, — Яга внимательно рассматривает обнявшихся нас и вздыхает. — Александр, рассказывай!

Я не очень понимаю, что она хочет от Сашки, но мой друг, похоже, этим вопросом не задаётся. Он присаживается рядом с нами, начиная гладить меня и Машку попеременно.

— Я не знаю всего, что с ними делали, — начинает он, — но в школу им обеим нельзя. Катенька очень пугается, Маша вслед за ней, и ощущение у меня такое, что они резонируют. Получается…

— Получается, что Маша не справляется с потоком эмоций, — объясняет Яга. — Кроме того, одна душа на двоих, понимаешь, Ефросинья?

— Разделять надо, — мамочка что-то понимает, а потом начинает объяснять уже мне.

Оказывается, мир, в котором я встретила Машку, ненастоящий, но там мы стали сестрами, и я отдала ей часть своей души. Ну, поделилась. Однако часть — это не вся, поэтому ей сложно. Мы сейчас в реальном, настоящем мире, поэтому нужно нас разделить, но это может быть больно. Я согласна на то, чтобы было больно, только бы Машка жила.

— Она защищает Машу, как мать, — объясняет Яга. — При этом её сестра ведёт себя как малышка, понимаешь, нет?

— Понимаю, — отвечает ей мамочка, а потом садится, чтобы обнять нас обеих. — Машенька, — ласково обращается она к моей сестрёнке. — Что тебе сейчас хочется?

— Стать маленькой и не помнить… — тихо отвечает ей Машка. — И чтобы Катя была…

— О чём я и говорю, — резюмирует легендарная нечисть. — Вариант мне видится только один.

Я глажу и успокаиваю жалобно и как-то виновато глядящую на меня Машку, а взрослые разговаривают. Саша при этом бережно обнимает нас обеих, отчего я чувствую себя в полной безопасности. Он негромко объясняет нам, но, кажется, мне, суть разговора мамы и Яги. Получается, Машку можно сделать малышкой, потому что она какая-то «описанная» и обычные законы в её отношении не действуют. Станет трёх-пятилеткой где-то, тело оформится, и не будет так от меня зависима. Потому что сейчас сестрёнка «ловит» мои эмоции и усиливает их, а учитывая, в каком страшном месте мы жили… Правда, почему оно таким страшным было, Сашка не знает, но говорит, что его мама разберётся. Я ему верю…

А у меня у самой все проблемы «в голове», получается. Нет, я себе их не придумываю, я просто привыкла к тому, что сердце плохо себя ведёт и ножки не ходят. Ну вот, а так как я ведающая, и не самая слабая, то организм сам подстраивается, поэтому лекари мне помочь не могут. Мне никто не может пока помочь, но Машка от этого тоже страдает, потому что я во всём виновата. И даже когда я так думаю, то ей плохо делаю… От таких новостей я плачу, а через секунду и сестрёнка присоединяется ко мне. Получается, что мы друг другу плохо делаем, Саша прав…

— Машенька, ты хочешь стать малышкой? — негромко интересуется мама, прерывая этим вопросом наш плач.

— А Катя? — сразу спрашивает она. — Она меня не…

— Я тебя никогда не, — сразу же понимаю, что она хочет сказать.

У Машки же никакого детства не было — её не любили. Я знаю такие случаи, папа рассказывал, когда из детдома берут, чтобы за больными ухаживать или с целью какой-то, а так не любят даже, что они и доказали, её опекуны. Вот и Машка нужна была только для того, чтобы за младшим ухаживать, а не как ребёнок, поэтому её очень жёстко воспитывали, запугивая просто. Как она после такого могла улыбаться, как? Но вот теперь можно сделать её малышкой совсем и показать, как бывает, когда любят. Сестрёнка тоже это понимает, но решиться не может, поэтому я вступаю в разговор.

— Машка не решится, — объясняю я. — Но если это для неё не больно, то сделайте, пожалуйста.

— Что я говорила? — произносит Яга, после чего трижды хлопает в ладоши, и становится темно.

Мне больно… Я, кажется, плыву в океане боли, а перед глазами встают картины того, что злые нелюди делали с Машкой. Вокруг тьма и боль только усиливается. Я знаю, что могу прекратить это, но что будет с сестрёнкой тогда? Поэтому я держусь. Взяв на себя все последствия разделения, я держусь изо всех сил, ведь это нужно для Машки, очень нужно. И в какой-то момент я перестаю чувствовать боль. Я просто знаю: она теперь будет маленькой, забудет всё плохое, а теперь её будут любить так, как только и заслуживает моя сестрёнка. Я знаю это, и мне становится очень тепло оттого, что Машка будет такой, не будет страдать и плакать тоже… И её не будут бить.

Я открываю глаза, приходя в себя, но на меня тут же забирается совершенная малышка, укладываясь поудобнее. Подняв дрожащие руки, я глажу её, а она смотрит. Подтянувшись поближе, она заглядывает мне в глаза и смотрит так, что я сейчас плакать буду!

Ну а потом Машку забирает мама, чтобы одеть хотя бы, потому что из старой одежды сестрёнка просто выползла. Немного тоскливо становится оттого, что я теперь одна снова, но я прогоняю эти мысли. Меня обнимает Сашка, у меня есть мама и младшая сестренка тоже есть.

— Полку Машек прибыло, — хихикает царевич, хоть я и не понимаю, о чём это он. — Машка даже не ревновала твоё внимание ко мне, ты заметила? — вдруг спрашивает он. — Это потому, что она была маленькой в душе, понимаешь?

Как он только всё замечает? Я же даже не задумывалась о том, что Машка может обидеться или ревновать оттого, что я с Сашкой дружу, а ведь могла же! Я бы на её месте точно, а она совсем нет. Это значит, она и раньше себя маленькой чувствовала, только не говорила никому, даже мне, а вот Сашка сразу всё понял. Интересно, а почему он понял, а я нет?

Этот цикл я пропущу, то есть в школу через полгода пойду. Сейчас мне нужно научиться не бояться, отдыхать, когда устаю… Ну ещё хоть немного доверять учителю, потому что такого опыта у меня почти что и не было. Ну, очной школы. Домашнее же было всегда, когда было, а в Машкином мире нас принялись убивать ещё на каникулах. Наверное, поэтому я так пугаюсь и устаю сильно.

Машка стала трёхлеткой, не знаю, почему так. Она не отходит почти от мамочки, но, когда отходит, висит на мне. И Таисию очень любит, а старшая наша сестрёнка в ней вообще души не чает. А я стала меньше за неё бояться и впервые задумалась о себе. Ну, пока Маша была большой, я всё делала для нее, а вот о себе я впервые задумываюсь.

Сестрёнка теперь будет расти в любви, она успокоится и всё будет хорошо, потому что мозг трёхлетки просто не удержит страшных воспоминаний. Значит, Машка будет счастлива, а мне теперь надо учиться, не бояться и учиться… Я стараюсь не чувствовать себя одинокой, потому что я же привыкла, что со мной рядом Машка, а теперь…

— Привет, — слышу я знакомый голос, ойкнув от неожиданности. — Ну как ты тут?

— Привет, — отвечаю я ему. — А разве ты не в школе?

— Ты важнее, — серьёзно произносит совершенно неожиданно для меня пришедший Сашка. — Поэтому я с Ягой договорился, что два цикла пропущу. А, может, и больше.

— А… а почему? — я понимаю, почему, но очень хочу это услышать, потому что ошибиться просто, понадеявшись на чудо.

— Потому что буду рядом с тобой, — улыбается он мне.

Я не могу сдержаться, просто визжу от странного чувства, описать которое не могу. По-моему, это счастье, потому что Сашка же ради меня! Ради меня! Как такое может быть? Неужели это обычное дело для друзей? Я не знаю ответа на этот вопрос, поэтому просто тянусь, чтобы обнять его. Мне очень нужно его обнять, а Сашка как-то спокойно к этому относится. Ещё мамочка обнимает, стараясь успокоить, и Таисия ещё, а я чувствую себя временами потерянной какой-то.

— Так, — хмурится царевич, — пойдём-ка.

— Куда это? — удивляюсь я, вставать и пересаживаться совершенно не хочется.

— Пойдём, пойдём, — говорит мне он, помогая подняться с кровати. — Гулять будем.

— Гулять? — переспрашиваю я, впрочем, не сопротивляясь.

Постепенно, мне кажется, я начинаю думать, что Сашке виднее. Раньше я думала, что виднее Машке, ну, до хосписа, там-то я ориентировалась лучше, спасибо опыту, которого лучше бы и не было, а сейчас я немного потерянная, как в том лагере первые дни. И вот мне кажется, что ему виднее, причём этот факт не вызывает у меня никакого противоречия. Может быть, мне просто надоело быть сильной? Могла я устать от этого? Наверное, могла, потому что хочется покоя и стабильности, но мысли мне мешают. Эти мысли возникают всегда неожиданно, они пугают меня, заставляют считать себя неправильной, отчего мне некомфортно.

— Идём-идём, — тянет меня Сашка за собой, и я покоряюсь.

Мы выходим в парк, а затем он ведёт меня за территорию дворца, отчего мне становится немного не по себе, но это же Сашка, поэтому я должна держать себя в руках и решить наконец — доверяю я ему или нет. Если нет, то лучше вернуться домой… Задумавшись об этом, даже не замечаю, куда мы идём. Я размышляю, пытаясь сделать так, как когда-то говорил папа — представить, что его нет. Я послушно представляю и вдруг начинаю плакать, что пугает и меня, и Сашку.

— Катенька, что случилось? — обнимает он меня. — Что у Котёнка случилось?

Это слово, произнесённое очень ласково, заставляет меня замолчать, ведь Сашка меня только что назвал так, как только папа называл когда-то давно. От этого я перестаю плакать так же резко, как и начала. А он гладит меня, тихо, но очень ласково разговаривая, и кажется мне, что на свете есть только мы с ним — больше никого вокруг.

— А почему ты меня так назвал? — подняв голову, я хочу заглянуть ему в глаза, и Сашка понимает это. Он отступает на шажок, чтобы я смогла.

— Потому что ты такая… очень милая, как настоящий котёнок, — отвечает он мне. — Талита, когда котёнком была, похоже реагировала. Если тебе не нравится, я не буду…

— Мне очень нравится, — говорю я ему чистую правду. — Меня так только папа называл когда-то очень давно.

— Я помню, что он для тебя значил, — вздыхает Сашка, продолжая меня гладить, и от этого жеста мне кажется, что я мурлыкаю, хоть и не умею. — Почему ты заплакала?

— Не знаю, — качаю я головой. — Просто представила, что тебя нет, и оно само заплакалось.

— Я всегда буду, Котёнок, — улыбается он мне, вернувшись к объятиям.

Вот кажется мне, что какие-то у нас слишком близкие отношения, ближе, чем у друзей, но говорить я об этом не спешу. Пусть всё будет как будет, а я буду просто наслаждаться этими мгновениями, чтобы потом, когда опять всё плохо будет, у меня было что вспомнить. Не хочу думать о том, что будет плохо, но мой опыт говорит, что обязательно. Хотя Сашка же рядом…

Надо будет вечером с папой поговорить, потому что он, по идее, в мальчиках разбирается. Мне очень нужно узнать, почему я так на Сашку реагирую и отчего мне кажется, что рядом с ним безопасно. Очень мне царевичу довериться хочется, но и страшно немного. А может, и не страшно, а я просто привыкла к тому, что должно быть страшно…

— Спасибо, — тихо произношу я, решив оставить всё, как есть.

Такое ощущение, что, хотя мне сейчас десять лет, все мысли и тревоги остались во мне с моего прошлого почти четырнадцатилетнего возраста. Почему я вообще об этом думаю? Я же маленькая! И, как маленькая, должна интересоваться куклами, играми, а не тем, что обо мне Сашка думает и насколько близкие у нас отношения! Или не должна? Чем правильно интересоваться в десять лет? Надо будет узнать! У Таисии узнаю, может быть, она помнит, что её интересовало.

Меня как-то тянет к Сашке. Просто тянет к этому невозможному царевичу и всё. Даже напоминать себе, что я маленькая, не помогает, потому что я же ни о чём таком не думаю, просто мне комфортно рядом с ним и всё. И вот сейчас мы гуляем в каком-то то ли парке, то ли лесу, и мне комфортно. А ещё Сашка меня Котёнком называет, как папа когда-то… И мне тепло от этого. Он же ненамного меня старше, откуда он это умеет? Откуда знает, как правильно с Катей обращаться?

— Меня очень к Сашке тянет, — рассказываю я родителям и Таисии вечером, когда Машка уже спит сладким сном. — И ещё я не знаю, чем должна интересоваться.

— Насколько сильно тянет? — спокойно интересуется папа.

— Мне спокойно и безопасно, когда он рядом, — признаюсь я. — Но я не понимаю, почему это так.

— Талита знала, — хихикает Таисия, но ничего не объясняет.

И вот тут мамочка вздыхает, переглядываясь с папой. Они точно что-то знают и, наверное, сейчас расскажут. Всё-таки мне немножко тоскливо, когда Сашка не рядом, но отчего так, я не могу понять. Неужели только потому, что он угадал, как меня звал папа? Не может же такого быть… Или может? Мне десять лет, а мысли совсем взрослые, почему так? Что со мной происходит⁈ Я сейчас плакать буду!

— Тоскливо, когда царевича нет, да? — с пониманием спрашивает меня мама.

— Да, — признаюсь я. — Но это же ненормально, так не должно быть! У меня мысли о куклах должны быть, а не о царевичах! Почему у меня взрослые мысли?

— Ох, маленькая, — тяжело вздыхает папа. — Видать, не только у Милалики…

— Обожжённые они приходят, вот и рождается, — непонятно объясняет мамочка. — Понимаешь, доченька, на свете есть такое чувство — любовь.

— Мне рано! — категорично заявляю я. — Я деть! До любовей мне ещё года четыре, а то и шесть!

— Ты ребёнок, — соглашается она и принимается мне объяснять то, чего я о сказочной стране не знаю.

Есть любовь обычная. Ну, мальчик с девочкой познакомились, полюбились и потом создали семью. Гормоны, то-се, папа как-то объяснял. Но для таких гормонов мне рано, потому что я ещё незрелая, как зеленая слива на ветке. А есть и другая любовь, она истинной называется. Это когда любятся души. И как она возникает, никто не знает, только вот в царской семье она у каждого второго… Мамочка думает, что на меня именно такая напала, хотя она говорит, что может ошибаться, поэтому нужно просто себя отпустить и не думать. Я постараюсь не думать, хотя как себя отпустить, не понимаю.

— А как узнать, — интересуюсь я, — это истинная любовь или просто дружба такая, потому что у меня никогда друзей не было?

— Не надо пока никак узнавать, — мама хихикает. — Пусть пока будет дружба, а там время покажет.

— Таисия, а о чём девочки думают в десять лет? — интересуюсь я у старшей сестры.

— От девочек зависит, — улыбается она. — Некоторые царевны думали, например, как порядок в царстве навести, а некоторые — как выжить. Некоторые в куклы играют, а некоторые себя грызут. Нет единого рецепта, так что не думай об этом.

— Ну как не думать! — возмущаюсь я. — Оно же думается!

— А вот просто не думай, и всё, — хихикает она.

А оно действительно думается, и не хватает мне как будто чего-то… или кого-то? Может быть, я вообще всё себе придумала, а Сашка сжалился над убогой и возится, как с игрушкой! Нет… больно становится от таких мыслей… Как-то очень больно. Таисия насчёт «по попе», конечно, пошутила, а вдруг нет? По попе не хочется.

— Понимаешь, — вздыхает сестра, — тебе десять лет физически сейчас, но детство у тебя было сложное — полное болезней, предательства и надежды дожить до завтра. Если бы тебя никто не предавал бы, то ты бы чувствовала себя младше, но ты выживала, маленькая, и не сошла с ума, потому и думаешь так…

— Значит, ничего страшного нет? — спрашиваю я, прижавшись к ней щекой. — А если это любовь истинная, тогда что будет?

— Тогда будут танцы, — вздыхает сестра, а папа только кивает, потянувшись за блюдцем.

— Много веселых танцев будет, — подтверждает он. — Но кое-что мы можем сделать и сейчас. Любовь это или нет, но начальника предупредить надо.

— Царевича вызываешь? — интересуется мама и, получив кивок, только вздыхает. — Тоже надо, да.

Папа с кем-то негромко разговаривает по блюдцу, как по смартфону, пожалуй. Обычное такое блюдце, по кромке которого катается небольшое яблочко: кого-то вызываешь, и оно соединяется. Там и изображение, и голос, очень интересно, на самом деле. Интересно, кого папа вызвал? Мы куда-то сейчас пойдём?

— Сейчас придёт, — сообщает папа маме. — Заинтересовался, значит.

— Надо на стол собрать! — восклицает мама, но папа её останавливает.

Я просто сижу и жду новой информации, потому что всё, что мне будет нужно, мне точно сообщат, а что не нужно, то мне знать не обязательно. Нервничать и много думать мне сейчас не хочется, я себя усталой чувствую. Да и то — вечер уже глубокий, поэтому мне скоро спать надо будет, а мы тут вопросы любви решаем, как будто заняться больше нечем.

Проходит минут десять, прежде чем дверь открывается, но первым в неё заскакивает… Сашка. Я, не отдавая себе отчёта, подаюсь ему навстречу, а он буквально подлетает ко мне. На лице царевича беспокойство, он внимательно осматривает заулыбавшуюся меня.

— Что случилось, Котёнок? — спрашивает Сашка, обняв. — Мысли? Тревожно? Плакать хочется?

— Соскучилась, — тихо отвечаю ему, а потом прошу не бросать меня.

— Мысли, значит, — констатирует царевич. — Ну что ты, Котёнок, разве же тебя можно бросить? Не надо плакать, маленькая, — и столько в его голосе ласки, что я тихо всхлипываю от избытка чувств.

— Да, похоже, — слышу я незнакомый голос, но совсем не пугаюсь, потому что меня Сашка обнимает, а значит, ничего плохого случиться не может.

— А я о чём, — непонятно отвечает кому-то папа, но теперь и я царевича обнимаю, поэтому даже смотреть не хочу.

— Сашка! — зовёт тот же голос. — Ты к девочке как?

— Тоскливо без, — вздыхает Сашка. — И кажется, что она в опасности, хотя какая тут может быть опасность в доме начальника стражи?

— Тоскливо… — хмыкает, похоже, его отец. — И она, судя по всему, так же… Маму звать надо!

— Ты что, считаешь… — начинает царевич. — Но мы же маленькие! Котёнок мой, смотри, малышка совсем!

Нежность в его голосе заставляет замереть просто, потому что невыразимое же ощущение. Я улыбаюсь ему, а он стоит так, как будто защитить меня хочет, и от этого в груди появляется незнакомое, но какое-то очень тёплое чувство. Кажется, вечер получается гораздо более динамичным, чем я думала. Интересно, а зачем всё решать на ночь глядя-то? Есть в этом какой-то смысл?

— Всё потому, — будто прочитав мои мысли, произносит Сашка, — что если то истинная любовь, то разлучать нас — плохая мысль. А если нет, то и выдохнуть можно. Обручения там — это всё лет шесть-восемь подождёт, но вот если нам плохо порознь, то проверять нужно.

Ой… кажется, я себе что-то не то напридумывала. Или я это не придумала, а оно само?

Никого вечером звать не стали, царевич Сергей сказал, что ничего не случится оттого, что Сашка одну ночь не дома поспит. А может, и не одну, потому что кто знает. Сашка сказал ему «спасибо», после чего мы с ним были отправлены спать. На разных кроватях, конечно, но в одной комнате. А кровати разные, потому что мы же не обручены, да и неизвестно, будем ли. Но оказалось, что мне достаточно сейчас просто слышать его дыхание. Как-то неправильно я реагирую… Ну ладно, смущаться меня так и не научили, а в больницах много чего было, но сладко засыпать под чьё-то дыхание?

— Доброе утро, Котёнок, — слышу я, лишь открыв глаза.

— Доброе утро, — шепчу в ответ, ощущая себя хорошо отдохнувшей и очень счастливой.

Странное ощущение затопляет меня, как будто ничего больше мне в этой жизни не надо. Но я же маленькая ещё, почему у меня такие ощущения? Разве такое может быть? Я не знаю ответов на эти вопросы, но, по-моему, задаю их по инерции, потому что на душе так светло, так хорошо, что и не сказать как. Наверное, это что-то значит, надо маму спросить!

— Встаём? — интересуется Сашка, а я подглядываю за его кроватью, интересно же.

— А ты мне поможешь? — жалобно спрашиваю его.

Я и сама могу подняться, да и пересесть тоже, но мне так хочется, чтобы он ко мне прикоснулся хотя бы, а прямо попросить почему-то боюсь. Или стесняюсь? Но чего тут стесняться? Я себя сегодня совершенно не понимаю. Сашка же совсем не смущается, он встаёт, быстро одевается и подходит к моей кровати. Интересно, что он делать будет?

Сашка садится рядом со мной, улыбается мне, а потом решительно откидывает одеяло. Я сплю в ночной рубашке, она как платье, совершенно непрозрачная, но я бы и так не смутилась, не научили меня особо смущаться, зато и мыли, и осматривали по-всякому, так что нет в этом ничего страшного.

— Можно? — зачем-то спрашивает царевич, на что я киваю, а он…

Он начинает мои ноги гладить. На самом деле, массировать, конечно, но как-то очень легко и бережно. Он массирует только до колена, не заходя выше, но очень как-то приятно, отчего я всё шире улыбаюсь, пока до меня не доходит — я каждое его прикосновение чувствую! Каждое же! Такое ощущение, как будто ноги вообще всё-всё чувствуют, но ведь так не было же!

— А почему только до колена? — интересуюсь я.

— Тётя Варя сказала, что в первый раз лучше тебя не смущать, — отвечает мне Сашка.

Он обо мне с лекарями разговаривал? Значит, он действительно… А что? Что я себе опять придумываю? Он, может, просто по-дружески всё это делал, чтобы мне помочь, ну, как друг, а я себе уже напридумывала… Нельзя о любовях думать, я ещё маленькая! Я маленькая! Маленькая я, да?

— Ты не сможешь меня смутить, — вздыхаю я в ответ. — Со мной в больницах что только не делали, так что можешь…

— Нет уж, — отнекивается он. — Будем с тобой шажочек за шажочком. Ножки помассируем, животик пощекочем…

Какой же он ласковый! У меня всё желание спорить пропадает от его ласки! И хочется странного, как будто в голове что-то меняется. Но объяснить свои ощущения я не могу, просто слов не хватает. А царевич этот вредный просто советует мне расслабиться, а как тут расслабишься, когда мурлыкать хочется? Ну я же Котёнок? Надо учиться мурлыкать!

— А теперь я буду твою ногу сгибать, а ты будешь мешать мне это делать, сопротивляться, — просит меня Сашка, и я киваю.

Я помню, что ноги не шевелятся, но он же просит, значит, что-то знает. А раз он что-то знает, то я должна быть послушной, чтобы вызнать у Сашки, что он такое знает. Поэтому я по-честному пытаюсь сопротивляться, но у меня ничего, конечно же, не получается. Ну, по-моему, хотя царевич улыбается всё шире и шире. Надо будет его расспросить, отчего он так улыбается. Интересно же!

— Ну вот и молодец, — улыбчивый Сашка помогает мне сесть. — В душе справишься?

— Хотела бы сказать, что нет, но не буду смущать тебя, — я показываю ему язык, быстро пересаживаюсь и уплываю в сторону ванной.

Мне и душ принять надо, и подумать, потому что ноги мои сегодня как-то совсем иначе себя ведут, чем обычно, и это очень странно. А ещё я Сашке, кажется, полностью доверяю, и… и… и… не знаю, что! В таких раздумьях я принимаю душ, отмечая, что хотя ноги и не шевелятся, но я их чувствую полностью. Вот только одеться самой для меня оказывается проблемой, поэтому я натягиваю платье, а бельё в карман прячу, чтобы потом маму попросить помочь. Идея попросить Сашку в голову приходит, конечно, но вдруг он подумает, что я какая-то неправильная?

Выплыв из ванной, встречаю его улыбку, потому что он тоже уже готов, и мы можем двигаться вперёд навстречу своей судьбе. Мы держимся друг за друга, а я просто боюсь, но вот чего, даже определить не могу. Сашка чувствует, наверное, потому что обнимает так, к себе прижимая. Вот так мы и появляемся из спальни.

— Да, — слышу я голос царевны, — убедительно.

— Мама? — удивляется Сашка. — Что случилось?

— Да как тебе сказать… — задумчиво произносит она. — Один мальчик нашёл себе девочку, и теперь их родителям надо думать, что теперь делать.

— А зачем что-то делать? — интересуюсь я. — Ведь всё же в порядке?

— Кушать садитесь, — зовёт нас улыбчивая мамочка.

Ни моего, ни Сашкиного папы нет, наверное, они на работе, поэтому из мальчиков у нас только Сашка. И тут я понимаю, зачем царевна пришла. Наверное, будет объяснять, почему мы не можем так дружить. Ну, он же царевич, а я… особенная. Зачем ему такая обуза? Вот, наверное, поедим и сразу же начнёт. Она, наверное, постарается мягко это рассказать, но суть-то не изменится.

От этих мыслей начинает нестерпимо щипать глаза, отчего я зажмуриваюсь. Внутри становится как-то очень холодно и сейчас будет больно, я знаю это. У меня есть всего лишь несколько минут завтрака, а потом всё закончится. И не будет у меня никакого Сашки… Почему я такая привязчивая? Почему решила, что он рядом навсегда? Ведь…

— О чём бы ты сейчас ни думала, — Сашкино дыхание совсем рядом, отчего я распахиваю глаза, — прекрати немедленно. Мама, чего это она?

— Да понятно чего, — вздыхает Милалика. — Придумала себе, что я пришла объяснять о социальном положении.

— Не понял, — признается царевич.

— Котёнок твой решила, что я рассказывать буду, почему вам вместе быть нельзя, — с грустной улыбкой говорит она. — Тараканы у девочки похлеще моих.

Сашка обнимает меня, прижав к себе, а я прячу лицо в его рубашке, понимая, что сейчас заплачу, потому что царевна очень точно рассказала все мои мысли. А Милалика рассказывает сыну, что я себя считаю обузой, ну и почти точно повторяет все мои мысли. Я чувствую, что царевич очень сильно удивлён, даже поражён, а ещё он меня прижимает к себе.

— Никогда-никогда я тебя не оставлю, Котёнок, — говорит он мне почти на ухо. — Никогда!

И вот после этих его слов я осознаю, что плакать мне почему-то совсем не хочется. А почему?

Я такая глупая оказалось… Царевна объяснила мне, что я очень глупая, так что я расплакалась тогда. Никто не будет нас с Сашей разлучать, потому что ей, как и моей маме, всё хорошо видно. Так что родители думают, как теперь быть, а нас с Сашкой гулять прогнали. Вот не могу я без приключений!

Почему-то мне уже не страшно, а очень даже комфортно. Но вот мысли одолевают, конечно. А вдруг я себе всё это просто напридумывала, а царевна ошибается, и вообще… А вдруг Сашка со мной из жалости? А вдруг мне всё кажется? А…

— Стоп, — говорит мне Сашка. — Вон берёзка красивая, пойдём.

— Берёзка? — удивляюсь я, отвлекаясь от своих мыслей. — Ну, пойдём.

Берёзка действительно очень красивая, так и манит её обнять. Почему-то почти не могу сопротивляться этому желанию, потому подплываю на своей лодочке и обнимаю её. А Сашка обнимает уже меня, но так, чтобы дерево было между нами. Интересно, зачем он это делает? Я помню, что случилось в том, другом мире, поэтому хочу уже разомкнуть объятья, но царевич не даёт мне этого сделать.

— Мы с детства видим маму и папу, — начинает он объяснять мне спокойным голосом. — Это если Алёнку не считать. Да и Машку тоже, которая старшая. Так вот, я с раннего детства знаю, что такое истинная любовь и чем она отличается от всех остальных вариантов. Поэтому я говорю тебе, Котёнок, ты никогда больше не будешь одна. А что чувствуешь ты?

— Без тебя тоскливо и чего-то не хватает, — я понимаю, что нужно говорить правду, и рассказываю её ему так, как понимаю сама. — А стоит представить, что тебя нет, я будто умираю. Я не знаю, что это такое, и ни о чём не прошу… но, если можно, можем мы иногда хотя бы видеться?

— Ты даже не услышала меня, Котёнок, — вздыхает Сашка, а потом задумывается на несколько мгновений. Он будто что-то оценивает, лишь затем выдохнув, — я люблю тебя.

— А я… — тут моя очередь задуматься. Я же не знаю, что такое «любовь», правильно ли будет повторить его слова? А вдруг я совру? — Я не могу без тебя, — шепчу я.

Я не знала любви никогда. Не видела её, потому что мои родители друг друга точно не любили, оттого и не могу сказать ничего по этому поводу, но знаю точно, если Сашка уйдет, я просто умру. Меня не станет, потому что я не могу без него даже, кажется, дышать уже. Что он такое со мной сделал? Почему это произошло? Это хорошо или плохо?

— Если не знаешь, позови Мать-природу, — советует мне царевич. — Обратись к ней, раскрой душу и спроси.

— Я… хорошо, — киваю я, пытаясь сделать, как он сказал.

И вдруг я вижу две стремящиеся друг к другу полупрозрачные тени. Это ответ? Или у меня галлюцинации уже? Что происходит? В этот самый миг мне кажется, что всё вдруг взрывается, а я всей душой стремлюсь к Сашке. Но как же так!

— Интересно, — я слышу откуда-то сзади голос, похожий на директорский. — Такой бардак, и без Кикиморы. Ну и как вы это объясните, молодые люди?

Я резко открываю почему-то закрытые глаза, разворачиваясь в сторону говорящего. Я чувствую поддержку стоящего сзади Сашки, а его руки обнимают меня, но перед нами обнаруживается Яга, а вокруг… Не поняла, тут же парк был, когда мы в таком дремучем лесу очутиться успели? Удивлённо оглянувшись на Сашу, вижу только уверенность в его глазах и успокаиваюсь.

— А нужно ли это объяснять? — интересуется Сашка.

— Ну как тебе сказать… — Яга кривит лицо. — Парк вы превратили в лес, что для истинных ни разу не сюрприз. Мотив-то какой?

— Разбирались, истинная ли, — просто отвечает мой царевич. Ой.

Я задумываюсь о том, что только что подумала. Мой царевич. Он действительно мой, потому что так правильно, я чувствую это. А ещё я вижу, что легендарная директор школы не сердится совсем. Она просто ворчит, но всё понимает. Тогда, раз он мой, значит, я его люблю?

— И кто вас надоумил? — спрашивает Яга.

— Слышал историю лекарей, ну раз они истинные, значит, это верный способ проверить, — объясняет Сашка.

Яга в первый момент хватается за голову, а потом начинает объяснять Сашке, что он причину и следствие перепутал. Царевич внимает, а я пытаюсь разобраться в том, можно ли сказать, что я его люблю или нет. Я глубоко погружаюсь в размышления, а потом мне вспоминаются слова папы о том, как узнать, что человек самый-самый. Я понимаю, что просто хожу кругами, потому что и так понятно же уже всё.

— Я люблю тебя… — признаю я. — Ну, мне так кажется, потому что я не знаю, что это такое.

— Как так? — удивляется царевич.

— Зазноба твоя, — хмыкает Яга. — Никогда любви не видела. Никакой, понимаешь? Она не знает, что это такое. В её жизни была боль, лекарни да предательство. Откуда ей знать…

— Я покажу тебе, — обещает мне Сашка. — Покажу, и ты поймёшь!

— Домой двигайте, — советует легендарная наша.

Но я не удерживаюсь и спрашиваю о том, почему у меня взрослые мысли. Наступает время для ещё одной лекции, судя по всему. Яга вздыхает и начинает мне рассказывать, что возраст тела даёт просто больше времени, но в душе я осталась той же девочкой несколько взрослее своего возраста, поэтому адаптировался и Сашка, хотя он, как сын истинно любящей пары, сам по себе очень отдельная история. Я, правда, половину её речи не понимаю, но послушно киваю, а Яга опять нас домой посылает.

— Что теперь будет? — спрашиваю я своего царевича.

— Жизнь будет, — пожимает он плечами. — Родители разберутся, не переживай. Ты лучше подумай, где тебе комфортнее будет — дома или во дворце.

— Не знаю… — я осознаю, чего ещё не учла — ему же тоже надо внимание мамы, и мне надо. А как тогда?

— Так, двинули домой, родителям вопрос задавать, — решает Сашка.

Я же послушная девочка? Вот я и слушаюсь его, двинувшись по направлению к дому. Интересно, а то, что случилось, значит, что у нас истинная любовь? Ну та, которая душами, или это что-то другое, чего я не знаю? И что мне будет за то, что парк в лес превратился? Я, конечно, знаю, что Сашка защитит, но всё-таки?

К дому мы подходим довольно быстро, но останавливаемся, потому что происходит что-то странное — стоит несколько карет, какие-то незнакомые люди в них что-то грузят. Первая реакция у меня всё-таки страх. Я пугаюсь того, что вижу, поэтому Саша присаживается рядом и успокаивает меня. Почему я всегда думаю о чём-то плохом?

Сашка рассказывает, а доктор Варя хохочет. Ну она так реагирует на рассказ о том, что мы с берёзкой сделали, потому что сама с мужем то же самое в школе натворила. Мы все: царевичи и даже царица, лекари, мои родители — сидим за огромным овальным столом, чаёвничаем, а меня немного ещё потряхивает.

Оказалось, что я глупая девочка и только зря испугалась. Мама и Милалика довольно быстро договорились. Ну как, договорились… Мы теперь во дворце живем, потому что царевна так сказала. Комнат тут очень много, а наш старый дом подождёт, если кто-то отдельно жить захочет. То, что я видела, было переездом, а я испугалась. Милалика очень быстро поняла то, что мы с Сашкой сообразили не сразу, поэтому теперь у нас с ним спальня. Вовсе не обязательно спать в одной кровати, кстати, достаточно просто рядом, потому что мы ещё всё-таки маленькие.

— Яга сейчас явится, — предупреждает нас царица, взяв в руки завибрировавшее блюдо. — Объяснит юным влюблённым, как зять говорит, «политику партии».

— Но как же так! — продолжаю я не понимать. — Нам же рано ещё…

— Ну почему рано? — удивляется девушка со стоящими торчком кошачьими ушками. — Вот я люблю брата изо всех сил.

— Ну это другое, — отвечаю я ей, а взрослые только улыбаются. — Вы брат и сестра…

— У вас лет до восемнадцати разницы тоже не будет, — хихикает Алёна. — А то и до двадцати, так что расслабься.

— До двадцати, скорее, — задумчиво говорит доктор Сергей. — Нечего потомство в восемнадцать заводить, сами ещё дети.

Я, кажется, краснею, потому что об этой стороне любви знаю только теоретически, а Сашка меня обнимает, и мысли опять разбегаются. Царевна Алёна права, я это чувствую — ведь братья и сёстры любят, и им никто не говорит, что рано, разница-то в чём? Правда, разница может появиться, когда гормоны пойдут… Что тогда делать будем? Я не знаю, как правильно спросить, потому что при всех как-то стыдно, что ли… Или не стыдно, но некомфортно, все-таки, это не только меня касается.

И вот тут появляется чему-то хитро улыбающаяся Яга. Она здоровается со всеми, затем по обычаю за стол садится, потому что сначала гостя угостить надо, а потом уж о делах разговаривать. Ну как-то так я поняла, когда Сашка объяснял. Так вот, Яга наливает себе чая, к ней подлетает блюдо со сладостями, варенье опять же, чтобы подсластить чай, а мы сидим тихо все, чтобы не мешать, наверное.

— Это становится традицией, Милалика, — усмехается легендарная наша, отпив глоток чая. — Истинная в царской семье.

— Наверное, в награду, — в тон ей отвечает царевна.

— Ты пошли людей, пусть парк расчистят, а то дремучий лес в центре столицы выглядит странно, — советует ей Яга.

— Да, я уже поняла, — бросив взгляд на сына, произносит Милалика. — Проверяльщики малолетние устроили резонанс посреди столицы. У них та же проблема теперь, что и у лекарей?

— Учитывая, что любовь истинная, я бы проблемой это не называла, — качает головой легендарная нечисть. — Ладно, недосуг мне, поэтому давай-ка по-быстрому запру отрочицу, и по делам…

Что она имеет в виду, понимает, по-моему, только Милалика, сразу же заулыбавшись, а Яга подходит ко мне и просит следовать за ней. Я удивлена, оглядываюсь, но окружающие, по-видимому, считают, что всё правильно, поэтому и мне дёргаться не нужно. Кивнув и оглянувшись на Сашку, я плыву туда, куда показывает Яга. То есть в соседнюю с большой гостиной комнату, расцвеченную в нежно-зелёных тонах.

— Так… — нечисть наша легендарная с интересом смотрит на меня. — Во-первых, запираю я тебя до восемнадцати лет. Крови тоже не будет, ибо незачем тебе ни мучиться, ни потомство пока давать.

— А что это значит? — интересуюсь я, похлопав глазами от непонимания.

— На омовении узнаешь, — хихикает она. — Далее, Александр!

— Да, Яга? — переводит взгляд на неё мой царевич.

— Любовь у вас есть, ходить твоя зазноба может, — лаконично объясняет нечисть. — Нужно объяснить ей это, и дальше от тебя зависит. Это понятно?

— Это понятно, — кивает он. — А…

— Нет, — отрицательно качает головой Яга. — Либо ты пару циклов пропустишь, либо она нагонит.

Яга исчезает, а я внимательно смотрю на Сашку. Очень внимательно смотрю, потому что очень хочется мне узнать, о чём вообще тут речь была. Он улыбается, но пока молчит, я же подплываю поближе, заглядывая в глаза и раздумываю о том, как бы из него информацию добыть.

— Что значит «запираю», Саш? — интересуюсь я, начав с первого вопроса.

— Значит, Яга нас от нас же защитила, — объясняет мне мой царевич. — Не будет половой жизни до восемнадцати. По техническим причинам. А мы с тобой это время потратим, чтобы поучиться, в том числе и ходить. Пошли, будем тётю Варю и дядю Серёжу допрашивать.

Как-то быстро он инициативу перехватывает, я и хрюкнуть не успеваю, зато погрузиться в размышления — вполне. Хотя воображение сразу же рисует мне крепко сжатые зубы в «труднодоступных местах», вопрос о половой жизни и что мне там заперли, я оставляю на потом. У меня есть новость поважнее — похоже, я смогу ходить! Ноги я же чувствую, значит, точно смогу! Только нужна реабилитация, я помню, значит, действительно докторов надо… Но теперь мы, получается, всей толпой в одном месте живём, значит, будет мне медпомощь постоянно…

Странно так… Совсем почему-то не думается о плохом, потому что Милалика мне всё-всё уже объяснила. А ей-то точно от меня ничего не нужно, и она меня ни в чём не обвинит, значит, получается, у нас с Сашкой действительно сказочная любовь, которая между душами. И все-все это понимают, принимают, как само собой разумеющееся, не стараясь разлучить или сделать плохо. Необычно, на самом-то деле.

Погрузившись в свои размышления, я не замечаю, что Сашка уже принялся докторов допрашивать. Я не вслушиваюсь, потому что он мне потом всё сам расскажет. Мне нужно подумать. Раз мы связаны, значит, во-первых, нужно узнать, какие ограничения у нас есть, а во-вторых, как будет со школой? Получается, что Сашка из-за меня пропустит пару лет, ведь он же старше? А смогу ли я нагнать эти знания, чтобы он не пропускал? Ну арифметику я смогу, хотя, учитывая, как утомляюсь… Вот утомление у меня же больше от страха и непривычной обстановки, я же не привыкла к школе. Вот это нужно выяснить!

— Но ты же тогда много пропустишь, а это неправильно, — заявляю я Сашке. — Давай думать, как иначе можно.

— Иначе — только выучить три цикла дома, — улыбается он мне.

Я задумываюсь. Учитывая, как я утомляюсь, это будет очень сложно — за время одного цикла выучить три. Получится ли у меня? А ведь ещё впереди реабилитация, и гулять же надо, так доктор Варя говорит. Как будет правильно поступить? Я не знаю, как правильно, и не очень себе представляю, как это сделать технически. А когда что-то не знаешь, надо спросить. Кого можно спросить?

— Пошли взрослых спрашивать, — решаю я, — потому что я не знаю, как правильно. А ты знаешь?

— Для меня правильно то, что хорошо тебе, — отвечает мой Сашка, поэтому некоторое время мы обнимаемся.

Яга, кстати, действительно защитила меня от моей же дурной головы. Оказывается, так тоже можно, зато точно не буду выносить мозг Сашке предменструальным синдромом, потому что его не будет. Ни синдрома, ни менструаций… Потому что вход закрыт. Не зубами, но накрепко, что, на самом деле, хорошо. И мама сказала, что это хорошо, потому что теперь можно спокойно привыкать друг к другу, а «опыляться», как говорит царевич Сергей, мы ещё успеем.

Я решительно двигаюсь ко взрослым, подумав о том, что читала в разных сказках. Наверное, должны быть отвары, предназначенные для того, чтобы я лучше запоминала и не пугалась. Если они есть, то о них лекари знать должны. Значит, нам нужны доктора. Вот я и ищу, где доктора спрятались.

— Доктор Варя! — зову я, никого не найдя.

— Что тебе, ребёнок? — через некоторое время из какой-то комнаты выходит зевающая лекарка. Ой, я её разбудила!

— Прости… — тихо говорю я, вспоминая, как было поначалу трудно всех на «ты» называть, но тут так принято — все на «ты». На «вы» только врагов называют, а у меня нет врагов.

— Всё хорошо, — гладит она меня по голове. — Что случилось у маленькой?

— Мы о школе думаем, — признаюсь я. — Скажи, а есть отвар, чтобы лучше запоминать и чтобы не бояться?

— Отвар есть, — кивает она, улыбнувшись. — Но у тебя проблема совсем другая — отсутствие кислорода вовремя повредило мозгу, твоё сердце, лёгкие, почки, мышцы — все они не готовы к подобным нагрузкам. Поэтому сначала будет реабилитация, а потом посмотрим.

Тут ничего не поделаешь, мой организм после того, что с ним делали в этой жизни, да и после хосписа нужно вдумчиво восстанавливать. Все органы уже здоровые, они просто этого не знают. Да ещё и я же ведунья, привыкшая к тому, что плохо, поэтому могу сама себе сделать очень плохо одной уверенностью. Но Сашка же тогда много пропустит! И друзья же его? И…

— Саша, — обращается к нему доктор Варя, — так проблематично пропустить?

— Мне нет, — пожимает он плечами. — Это милая моя опять себе что-то придумала.

Мне становится стыдно, потому что я его даже и не спросила, как ему комфортней будет. И хотя заботилась о нем, но без спроса. А без спроса — это ещё даже хуже, чем если бы я только о себе думала! Я нехорошая девочка? Сашка меня молча обнимает, отчего мысли о моей нехорошести пропадают. Мне хочется просто расслабиться в его объятиях и ни о чём не думать. Просто совсем ни о чём и всё.

— Предлагаю сделать так… — доктор Варя задумывается. — Катя у нас будет учиться в том ритме, который сможет вытянуть, параллельно реабилитироваться, а Сашка ей поможет. Вопросы?

— Нет вопросов, — кивает мой царевич. — Пойдём, милая.

Значит, можно будет учиться и хотя бы цикл пройти. А это уже хорошо, потому что очень важно, Сашка тогда меньше времени со мной потеряет. А мне же важно, чтобы он радовался? Значит, надо постараться. Не только постараться, конечно, но и, наверное, не перегрузиться, а то будет очень плохо с двумя минусами, так доктор Варя говорит. А очень плохо нам не надо, потому что Сашка расстроится. Интересно, куда он меня ведёт?

Комната на нашу похожа, только здесь длинный стол стоит, а вдоль стен книжные шкафы. Книг там очень много, и они самые разные, а поодаль, в самом уголке, по-моему, на полках и берёста лежит. Очень похоже, по крайней мере. Наверное, это библиотека. А зачем мы в библиотеку пришли? Ну-ка, Катька, давай думать логически — что царевичу надо в библиотеке?

— Вот тут мы и будем учиться, — сообщает мне Сашка, видимо, на мою догадливость не надеясь. — Сейчас достану кристаллы, чтобы тебе уроки показать.

Ой… Оказывается, в Тридевятом есть такие кристаллы специальные, они выглядят, как стоящие торчком полупрозрачные карандаши бледно-голубого цвета. Эти кристаллы могут короткие записи делать, а потом проигрывать, да так, что возникает ощущение полного присутствия! Ну, Сашка мне так объясняет.

— А у тебя они откуда? — интересуюсь я.

— Шутки ради записывал, — объясняет он. — Интересно было, что получится.

— Значит, я окажусь в твоем классе… — мне уже очень интересно. Страшно немного, но интересно так, что хочется носиться кругами.

— Мы вместе окажемся, — улыбается он и что-то делает с одним из кристаллов.

Я мгновенно оказываюсь в уже знакомом классе. Слева и справа от меня сидят мальчики и девочки, с интересом глядящие в сторону учителя, только что, видимо, представившегося. Он начинает рассказывать о том, что такое колдовство и чем оно от ведовства отличается. Очень интересно рассказывает, я слушаю раскрыв рот. Оказывается, в Тридевятом есть ведовство и колдовство, это отдельные науки, потому что считается, что девочки ведуньи, а мальчики колдуны. Девочки больше работают с живыми существами да силами природы, а колдуны с неживыми. Но вот лекарское дело — оно колдовское, а не ведовское, поэтому «скорая помощь» в царстве правильно называется «скорая колдолекарская помощь».

— Минутку, — останавливает учителя кто-то совсем рядом со мной. — Но лекари СКЛП, они же оба лекари, значит, девочка может быть колдуном?

— Может, — кивает тот. — Это не запрещено. Если бы царевич слушал все слова, то услышал бы, что я сказал «как правило», а исключения возможны всегда.

Ой, это учитель, получается, Сашку поддел! Я тихо хихикаю, но потом пугаюсь — обидеться же может. Но царевич мой принимается меня гладить, и я забываю о страхе. Мне становится очень комфортно и почему-то хочется положить голову на его плечо. Некоторое время я борюсь с этим странным желанием, но потом сдаюсь.

Самая главная новость — от таких уроков я не устаю. Почему-то сейчас совсем не устаю, с большим интересом поглощая кристалл за кристаллом. Мне жутко интересно и очень хочется учиться. А ещё я изо всех сил желаю всё-всё запомнить, поэтому вечером как выжатый лимон — чуть не засыпаю за ужином, что все, разумеется, сразу же видят.

— Вы чем занимались таким? — удивляется мамочка.

— Да кристаллы я показывал Котенку, — пожимает плечами Сашка. — Она не утомляется от них, совсем.

— Вот как… — задумчиво произносит царевна, которая Милалика. — Тогда это можно поставить на поток. У тебя там весь цикл, сынок?

— Да какое там… — вздыхает мой царевич. — Вы ж у меня кристаллы на третий месяц отобрали.

— Да, знать бы… — задумчиво произносит её муж. — Ладно, тогда пусть будут первые два месяца, если динамика сохранится — будем думать.

Мне очень интересно, о чём он собирается думать, но я молчу, потому что взрослые же разговаривают. Отчего-то вдруг становится страшно, но я даже сформулировать ничего не могу, просто прижимаюсь к Сашке. Он с тревогой смотрит мне в глаза, что-то там увидев.

— Тётя Варя! — зовёт мой царевич докторшу. — Котенку страшно, кажется, она пугается того, что страшно, и…

— Получаем замкнутый круг, — кивает доктор Варя, затем обратившись к домовому.

Мгновение — и передо мной чашка с чем-то тёмно-зелёным, пахнущим цветами. Это отвар, который надо выпить. Я послушная девочка, поэтому решаю не капризничать, беру чашку и залпом выпиваю терпкую, вяжущую язык жидкость. Страх почти сразу отступает, спрятавшись где-то у меня внутри. Что это было вообще? Что-то нехорошее? Может быть, мне вредно так учиться? Но я хочу! Мне же нравится! Что делать?

— Страх — твоя привычная реакция на что угодно, — объясняет мне доктор Варя. — В данном случае — на утомление. Детям давно спать пора, а мы тут чаёвничаем. Ну-ка…

Ой… Опять я сама себе что-то придумала. Я привыкла реагировать страхом на любые во мне изменения, поэтому такое и устроила, а потом сама испугалась того, что страшно, и принялась усиливать страх, уже боясь его и боясь того, что боюсь. Мысли у меня такие, а чаще всего я сама себе проблемы делаю. Вот как сейчас. Значит, нужно мыться и спать, а завтра другой день придёт, и всё будет хорошо.

Сашка меня массирует теперь утром и вечером, а всё остальное отвары делают, поэтому скоро я смогу встать, чтобы учиться ходить. Совсем скоро, потому что я начала верить, что случилось чудо и я теперь здоровая, а Сашка меня щекочет во время массажа, и ноги уже сами подёргиваются. Значит, я действительно скоро смогу. Так хочется поскорее!

Я принимаю душ, уже привыкнув к тому, что вход закрыт, что меня заставляет улыбаться. Это пока мне десять лет, а что будет в четырнадцать? А в шестнадцать? Вот то-то и оно, поэтому спасибо большое Яге за то, что она сделала. Теперь я могу хотя бы об этом не думать. Во время мытья чувствую себя достаточно в силах, чтобы даже привстать. Нет привычной боли, нет головокружения, и руки нормально на нагрузку реагируют. Может быть, я уже могу?

— Сашка! Сашка! — зову я своего царевича, вырвавшись из ванной. — А можно мы попробуем? Ну пожа-а-алуйста!

— Что попробуем? — не понимает Сашка, внимательно оглядывая меня.

— Ну… поставить меня, — шёпотом говорю я ему, пересаживаясь на кровать.

— Что нам тётя Варя скажет, — качает он головой, а потом протягивает мне руки.

Я сначала не понимаю, зачем, а потом тянусь к его рукам, чтобы вцепиться в них моими. Кажется, я догадываюсь, что он будет делать, потому что видела в больнице такое и завидовала до слёз. Сашка действительно тянет сидящую меня за руки, я напрягаю ноги и вдруг осознаю, что нахожусь на какой-то очень большой высоте, даже голова кружится. Мой царевич делает шаг ко мне, позволяя на нём повиснуть, но я… Я осматриваюсь вокруг, пытаясь понять, почему всё вдруг такое маленькое вокруг. Я смотрю, но тут до меня доходит — я стою! Стою! Стою!

От моего счастливого визга, кажется, дворец вздрагивает и звенят все окна. Я счастливо визжу изо всех сил, потому что это чудо же! На мой визг в спальню вбегает моментально замершая Таисия, а за ней и взрослые.

— А я тебе говорила, что они попробуют, — слышу я мамочкин голос, когда затихаю, чтобы набрать воздуха.

— Малышка свой страх победила, — отвечает ей доктор Варя. — Ну наконец-то.

— Сашка её выходил, можно сказать, — добавляет Таисия. — Если бы не он…

А я смотрю на своего самого-самого и не могу поверить в то, что стою. Это такое невыразимое счастье, которое я даже описать не могу, только пищать от счастья. Но тут Сашка медленно сажает меня на кровать. Я понимаю, что на сегодня пока хватит, поэтому ложусь так, чтобы ему было удобно меня массировать. Тут к кровати подходит доктор Варя.

— Сейчас мышцы твои гляну, — спокойно говорит она мне. — Серёжа, сумку дай-ка.

Доктора сейчас меня смотреть будут, чтобы придумать, как быстрее на ноги поставить. А я должна тихо лежать и не капризничать, потому что это для меня же делается. А раз делается для меня, то я должна быть послушной девочкой. Я буду самой-самой послушной!

— Смотри, видишь? — показывает что-то доктор Сергей своей жене.

У них тоже истинная любовь, поэтому они знают, каково это. Вот сейчас их что-то удивляет сильно-сильно, а мне жутко интересно — чего это они вдруг так реагируют?

— Да не может такого быть! — восклицает доктор Варя, посмотрев на то, что ей муж показал. — Серёжа, так не бывает!

— Ну, видимо, бывает, — пожимает он плечами. — Видишь же?

— А мне можно? — интересуюсь я.

— Пока нельзя, чтобы не накликать, — объясняют мне.

И тут доктора начинают Сашке объяснять, что со мной надо делать. А я на всё согласна, пока не бьют, хотя от моего царевича я бы, наверное, согласилась, но он точно меня не будет, потому что мы любимые. И тут я вдруг узнаю, что всего через два месяца бал будет в школе! Настоящий сказочный бал! И мне вдруг так хочется на него пойти, просто очень! Доктор Варя коварно улыбается — она нашла для меня стимул. Ну, поскорее расхаживать ноги, раз я уже стою. Не самостоятельно, но стою же! Поэтому завтра, скорей всего, начнем расхаживать меня. И тогда я совсем скоро смогу на балу потанцевать! Я смогу!

Этот сон, приснись он раньше, меня бы уничтожил. Полностью, без остатка, не оставив ничего. А если бы я увидела это наяву, меня бы просто не стало. Я свыклась с мыслью, что в том мире меня предала мама, но этот сон показал мне, что всё было совсем не так, как виделось мне.

Передо мной папа с какой-то женщиной. Он о чём-то думает, а затем согласно кивает, и они продолжают, видимо, начатый раньше разговор. Они говорят о маме, которая очень хочет папину квартиру и за это согласна на что угодно, поэтому эта женщина объясняет папе, почему её идея, в целом, хорошая.

— Катя всё равно не твой ребёнок, ты же это выяснил? — задаёт вопрос незнакомка.

— Да, Вика, — кивает папа, здороваясь с коллегами, которых я знаю. Значит, он находится сейчас в больничном парке, поэтому я вижу деревья. — Когда причину именно такой формы синдрома искали, обнаружилось, что Катя вообще не наша дочь.

— Значит, ты вполне можешь согласиться на такой вариант, — улыбается эта женщина. — Я предлагаю твоей жене вариант, при котором она сообщает дочери, что ты умер. Но, чтобы получить квартиру, ей мешает дочь, правильно?

— То есть Катя становится её проблемой, — кивает папа. — Очень интересный вариант. Тогда при любом исходе виновата она. А как…

— У тебя бумаги на руках, — женщина терпеливо объясняет папе, что доказательства, которые у него есть, достаточные, чтобы… чтобы отказаться от Кати.

Затем картина меняется. Эта же женщина звонит бабе Зине, точно зная, что та сидит со мной, потому что она это уточнила у стоящего рядом и обнимающего её папы. Так вот она звонит и говорит, что у папы был инсульт и он скорей всего не выживет. Выслушивает ответ, кладёт трубку, широко улыбнувшись тому, кто был для меня всем. Моё сердце, кажется, падает куда-то в бездну. Я вижу, как меня предает папа, как он отказывается от Кати в какой-то службе, там кивают, что-то подписывают.

Я чувствую, что просто умру сейчас. Не смогу выдержать событий, которые разворачиваются перед моими глазами. Как мама платит деньги за то, чтобы меня уморили в хосписе, как папа что-то делает с бабой Зиной, отчего та теряет сознание. А потом он говорит такие слова, от которых у меня обрывается совсем всё внутри, и я, кажется, умираю.

— Дышим, дышим, — слышу я голос доктора Серёжи. Что-то помогает мне вдыхать. — Не умирать, я сказал!

Я хочу объяснить, показать что-то, но даже двинуться не могу, а он что-то делает, отчего у меня сильно печёт сзади. Но плачу я совсем не от этого, ведь сон полностью разрушил всё светлое, что оставалось в моей памяти. Было ли это на самом деле или это просто моё воображение?

— Такоцубо во сне, — слышу я задумчивый голос доктора Вари. — Сейчас я всё поправлю, и будет нам Котёнок рассказывать, что ей такое приснилось. Что там Сашка?

— Чуть не упорхнул вслед за ней, истинная же любовь, — вздыхает её муж. — Так, по-моему, готова уже сама дышать.

— Минутку ещё, — просит доктор Варя. — Что ей могло присниться?

И тут я понимаю, я же чуть Сашку с собой не забрала! Мы же связаны! Я плохая девочка! Меня побить надо! Плохая! Плохая!

— Успокоилась, — просит меня доктор Варя и что-то делает, отчего мне кажется, что попа огнём горит. Но желание меня побить пропадает. — Да, ректальный метод себя оправдывает.

— А ощущения-то какие… — хмыкает доктор Серёжа, а потом спрашивает меня. — Ну что, больше умирать не будешь?

Я качаю головой, потому что сказать ничего не могу — что-то не даёт мне говорить. Доктора работают, отчего боль в груди пропадает, и я уже, наверное, смогу сама дышать. Доктор Серёжа что-то делает, отчего я глубоко вздыхаю, поняв, что мешающая мне говорить штука во рту исчезла.

— Саша! — хриплю я. — Где Саша⁈

— Тут он, тут, — вздыхает доктор Варя, положив мою руку на что-то тёплое. — Спит он, чтобы за тобой не последовать.

— Я плохая… — признаюсь я.

— Тебе ещё успокоительного ректально залить? — интересуется она, на что я мотаю головой изо всех сил. Это жгучее отваром было, который мне прямо туда заливали. — Рассказывай, что приснилось такого, отчего ты чуть к предкам на встречу не отправилась.

Я вздыхаю и начинаю рассказывать. В горле першит, говорить сложно, но я рассказываю обо всём, что увидела во сне, а доктор Варя хмурится. Она очень сильно хмурится, потому что ей совсем не нравится мой рассказ. Кому он может понравиться вообще? Трое взрослых решили избавиться от ребёнка. Оказывается, я не стала сиротой, я была сиротой, подменышем, подкидышем, и от этого хочется плакать, но я держусь. Я держусь изо всех сил и стараюсь даже интонации передать.

— Для воображения многовато мелких деталей, — замечает доктор Серёжа. — Что-то мне это напоминает…

— Много чего напоминает, — вздыхает Варя. — Дальше рассказывай, — просит она меня.

Я послушно говорю о том, как бабе Зине сообщили, как она обо мне заботилась, и что теперь я понимаю, почему меня на папины похороны не пустили — не было никаких похорон. Все увиденные картины очень хорошо ложатся в то, что я пережила, и отлично всё объясняют. То есть, почему так со мной поступали, тогда понятно, почему полиция, и очень интересно — сдала ли та нянечка маму и папу или нет? Но получается, у меня родителей не было никогда, а появились только сейчас…

— Ягу надо звать, — замечает доктор Варя. — Без неё не разберёмся, потому что если сон наведённый, надо понять, как, а вот если ведовской…

Меня перекладывают к спящему Сашке, я его сразу обнимаю, а он… Он открывает глаза, слабо мне улыбнувшись. Я начинаю просить прощения за то, что такая нехорошая, и ещё что-то лепечу, а мой царевич просто прижимает мою голову к себе, успокаивая. Тут я слышу что-то о ведовском сне и переспрашиваю, ну, насколько могу, потому что я же к Сашке прижата.

Оказывается, сильная ведунья может увидеть такой сон, он отвечает на мучающие её вопросы, и тогда в нём всё правда, а вот если сон наведённый, то может и неправдой быть, но тогда всё зависит от того, кто навёл сон, потому что за такие вещи на кол сажают. Для этого и нужна Яга, она быстро сможет разобраться, какой именно это сон. Так что всё может оказаться и неправдой, а я только зря всех перебаламутила. Надо было не верить и сразу просыпаться, но я не уверена, что смогла бы…

— Так, — произносит Яга, появившаяся сразу же, как ее позвали лекари.

Она что-то делает с моей головой, явно обнаружив какую-то неправильность в едва отросших волосах. Затем она делает шаг назад, кивнув нашим родителям, и мы с Сашкой вмиг оказываемся в объятиях мамы и Милалики. А вот царевич Сергей выжидательно смотрит на нечисть нашу легендарную.

— Так, — повторяет Яга, рассматривая найденное. — Необычно, — констатирует она. — Царевич, — обращается легендарная наша к Сашкиному папе. — Я тебе дам поводок, найдёшь, кто это у нас такой умный.

— Наведённый, получается? — с надеждой спрашивает Милалика.

— Погоди, царевна, не всё так просто, — останавливает её Яга. — Сейчас я со Смертью переговорю, надо разобраться раз и навсегда. Запутанной оказалась жизнь ребёнка.

Дядя Серёжа, что-то получив от неё, сразу же выскакивает из комнаты, спустя минуту во дворе тревожно звучит труба. Почти как сирена звучит, отчего я поднимаю голову, но Сашка гладит меня успокаивающе, и я снова обнимаю его.

— Тревога это, — объясняет мне мой царевич, едва из-за меня не умерший.

Родители обнимают нас обоих, отчего я расслабляюсь, а вот легендарная директор школы рассказывает им, что причина местная — кто-то хотел меня убить, но с этим разберутся, а вот сама суть сложнее, потому что слишком подробный сон. Поэтому ей уже самой интересно узнать, как на самом деле было. Она исчезает, мамы плачут, а я чувствую себя защищённой. Глупость, наверное, все плачут, за меня Сашка испугался, а я себя защищённой чувствую.

Проходит с полчаса, наверное, и в комнату возвращается Сашкин папа. Выглядит он не слишком добрым, но каким-то успокоенным, даже немного усмехающимся. Царевна Милалика поднимает взгляд на мужа, на что тот просто кивает, и в этот момент в спальню набиваются и Талита, и Аленка со Всеславом, и Таисия с Машкой. Малышка плачет у неё на руках, поэтому у мамы сразу появляется ещё одно занятие.

— Что? — коротко спрашивает Милалика.

— Боярина Дубова дочь, — отвечает ей дядя Серёжа, он сам сказал его так называть. — Посидят в темнице, утром разбираться будем, но, по-моему, стукнутая она.

— Мы голову только одним способом лечим, — сообщает ему доктор Варя со странной улыбкой. — Но утром посмотрим, конечно.

— Хорошо, — кивает тётя Милалика. — Сейчас Яга со Смертью переговорит и нам чего расскажет.

В этот момент и появляется Яга. Одна, без той самой тётеньки в чёрном, но держит в руках какое-то блюдо. Блюдо чёрное, потрескавшееся, при этом выглядит крепким. Яга что-то делает с ним, разворачивая ко мне, при этом лекари поближе ко мне подходят, и тут внутри блюда появляется картинка.

— Ты же знаешь, что она не твоя родная! — кричит на папу мама.

— Катя — моя дочь, — спокойно отвечает он ей. — А чей там сперматозоид был — это детали. То, что ты… — тут он говорит очень нехорошее слово, — ребёнка этот факт не касается.

Затем я вижу, что мама у какой-то подруги или гадалки сидит, та перед ней карты раскладывает и рассказывает, что звёзды благоволят ей и мужа надо только чуть подтолкнуть, чтобы он сделался послушным. Я совсем ничего не понимаю в её речи, а Сашка меня покрепче обнимает. И тут мама просит эту незнакомку позвонить папе, чтобы «проверить».

— Скорая беспокоит, — говорит в трубку эта женщина. — Катерина скончалась, — и сразу же кладет трубку.

А блюдо показывает упавшего у телефона папку. Я понимаю — это мама убила папу, он меня не предавал. Она его хладнокровно убила, а потом начала бороться за квартиру, решив убить и меня. Но медсёстры в хосписе именно убить не соглашались, а вот сделать всё, чтобы я умерла… Но на этом не заканчивается, потому что, когда меня убивает медсестра, перекрыв кислород, врывается полиция.

— Убийство, совершённое по сговору группой лиц, — говорит какой-то дядька, похожий на Смерть, потому что в чёрном то ли платье, то ли плаще.

Он рассказывает о том, что сделала медсестра, и что мама тоже, а потом объясняет им обеим, что они из тюрьмы никогда не выйдут, потому что я была ребёнком, ещё и беспомощным, а за это сильнее наказывают, оказывается. А ещё Таньку показывают, потому что в этот детдом, где она была, комиссия приехала и всем взрослым очень больно сделала. Оказалось, что и до сирот кому-то есть дело…

Я смотрю на эти невозможные картины и улыбаюсь, потому что папа меня не предавал, а потом за него суд отомстил, так что я полностью уже спокойна. Яга как-то складывает блюдо, отчего то развеивается дымом и внимательно смотрит на Сашкиного папу. Тот кивает, а легендарная наша улыбается совсем уж нехорошо.

— Утром так утром, — произносит Яга, задумчиво глядя куда-то в потолок. — Значит, будет интересная ночь у них. Меня позвать не забудь, ишь ты!

— Не забудем, матушка, — отвечает ей дядя Серёжа. — Мне потом на вопросы сына отвечать. Так что никого не забудем.

Я, конечно, успокоенная, но вот из Сашкиной кровати перекладываться категорически не согласна, хоть и из одежды на мне — только ночная рубашка. Ну, бельё лекари стянули, когда лечили меня, поэтому только так. Сашка, по-моему, тоже против того, чтобы со мной расставаться, поэтому тётя Милалика ему разрешает, ну и мне тоже. Нам надо спать, а я боюсь засыпать, вдруг там опять кошмар, но мой царевич меня сдаёт.

— Тётя Варя, — зовёт он. — Котёночку моему страшно засыпать, с этим можно что-то сделать?

— Можно, отчего б нет? — отвечает она. — Серёжа…

— Только не в попу! — восклицаю я. — И так печёт, спасу нет!

— И последствия снять, а то не уснёт, — согласно кивает доктор Сергей. — Сейчас всё будет.

И действительно, меня смазывают чем-то, отчего зуд, понятно где, прекращается, а потом спаивают отвар, от которого глаза сами закрываются. Я понимаю, почему они ректально вводили: рот-то у меня занят был, поэтому и пришлось им через другую дырку, значит. Но, конечно, ощущения те ещё, ничего в них хорошего нет.

Я засыпаю совершенно без снов, потому что утром мне предстоит ныть. Ну ещё узнать, за что меня убить хотели, но и ныть, потому что я завтра ходить начинаю, а это тяжело, больно, грустно и вообще. Опять Саша будет меня поддерживать, гладить, массировать, всячески стимулировать — то пироженкой, то леденцом, а я буду ныть! Буду ходить и ныть, вот!

Хожу и ною. Ною, ною, ною! Ноги болят, дышится не очень хорошо, но я всё равно хожу и даже пытаюсь изобразить что-то вроде танца. Спасибо Сашке, он не комментирует, только подбадривает меня. Говорит всякие ласковости, пока я занимаюсь тем, что ною. И массирует. А я жду — не дождусь, хочу узнать, что это такое было-то и кто меня убить-то хотел. И за что ещё, потому что здесь я врагов заполучить, вроде, не успела же?

Сашка меня усаживает, чтобы ещё раз размассировать, и тут после допроса возвращаются старшие. Ну, взрослые, они в темницах Дубовых допрашивали, а нас с собой не взяли. Младшая Машка пытается, кстати, помочь Сашке и очень за меня переживает, когда я ною. Так вот возвращаются они, а у лекарей улыбки такие, немного ошарашенные.

— Да… — говорит папа. — Такого я ещё не видел.

— Заговоров в такой форме ещё не было, — задумчиво отвечает ему дядя Серёжа. — Надо будет выяснить, как так вышло, что девка в школе не училась. Варь, что скажешь?

— Мать её безбашенная, но что делает, понимала, — пожимает плечами тётя Варя.

Я беспомощно смотрю на Сашку, потому что суть разговора от меня ускользает. Мой царевич задумывается, продолжая меня массировать, но потом пожимает плечами.

— Взрослые, а можно так, чтобы и несчастные жертвы всё поняли? — немного ехидно комментирует он.

— Можно, — кивает дядя Серёжа, и родные нам люди подходят чуть ближе.

Сашка опускает мою ногу, усаживаясь затем рядом, чтобы выслушать подробности ночного происшествия, а Машка усаживается мне на колени с лицом пай-девочки. Царевич у меня святой просто, он совсем не рассердился за то, что я его чуть с собой не утянула. Выслушивает моё хныканье, не сердится, а подкупает. Вот как сейчас: в противоположном конце зала, где мы занимаемся, меня ждёт трубочка с кремом. Я их очень-очень люблю, поэтому она моя награда, если дойду.

— Значит, слушайте, милые дети, — хмыкает дядя Серёжа. — Девица эта не желала твоей смерти, а хотела только напугать, чтобы ты от Сашки убежала. Думала она, в меру своего скудоумия, что для тебя самым страшным кошмаром является предательство Сашкино, потому на кошмар и заворожила.

— Но у нас же истинная… — ошарашенно замечает мой царевич.

— Девица школу как-то профилонила, — отвечает папа. — Потому сама элементарных вещей не знала, а мать её кричит, что такого не бывает. Отец семейства, по-моему, вообще тупой.

— Где-то так, да, — кивает доктор Серёжа. — Интеллект на уровне табуретки.

— И что теперь будет? — тихо спрашиваю я, понимая, что чуть не погибла из-за серости какой-то девицы.

— Ну как, что… — в зал входит тётя Милалика. — Девку на перерождение, родителей её на кол. Дабы неповадно было заговоры плести. В царскую семью она войти хотела, чтобы всех убить и воцариться… Но мысли эти ей мамашка вложила, потому так и будет.

— Ну и хорошо, — говорит Сашка.

Если мой царевич так говорит, значит, так оно и есть. Он точно знает, как правильно, потому что я так решила. Меня саму сильно тревожат мои мысли про «а вдруг», поэтому я решила, что Сашка знает лучше и всё. Мысли от этого куда-то все делись и больше меня не тревожат, вот.

— Проведём мы малое обручение, — говорит дядя Серёжа. — Чтобы, во-первых, все знали, а во-вторых, не было слухов.

— А что это такое? — удивляюсь я.

Оказывается, существует малое обручение, собственно обручение и свадьба. На малом — это просто объявление об истинности любви и недоступности обоих для матримониальных планов. На балу объявят. Ой, бал же!

— А танцевать тебя Милалика учить будет, — хихикает дядя Серёжа. — Она помнит, каково это.

— Не напоминай, — просит его тётя Милалика. — Буду учить, куда денусь…

Я заинтересовываюсь, и тут оказывается, что тётю Милалику сначала нехорошо учили — наказывая, а потом она расплакалась и убежала, и её мама начала учить. Ну да, если хорошо знаешь, что такое «по попе», то, конечно же, запретишь, как только возможность появится. Теперь понятно, почему в царстве совсем-совсем нельзя лупить детей.

Дубовых на кол посадят немедленно, но мне на это смотреть не надо, а вот дочь их сначала почувствует всё то же самое, что я чувствовала, а потом уже пойдёт перерождаться, потому что в Тридевятом какой-то круговорот душ есть. Я, правда, пока не знаю, что это такое, но Сашка говорит, что ещё узнаю. А я ему верю, потому что мой царевич всегда прав. И ещё он говорит, что не надо думать о Дубовых, потому что у меня теперь на один оберег больше будет, ну и все узнают, что мы истинные, так что такого больше не повторится.

Тётя Милалика начинает нас с Сашкой дрессировать. Так она называет процесс учения танцевать. Чувствую я, что буду ныть в два раза больше. И царевич мой тоже что-то такое чувствует, потому что я буду же. Он-то танцевать умеет, потому что ему положено уметь, а я пока нет. Но Сашка, конечно, со мной, потому что он обещал же, что мы всё вместе делать будем, вот и делаем. И ходим, и танцуем, только трубочка с кремом мне положена, но я с ним всегда делюсь, потому что мы вместе.

И вот тут начинается… Ножку туда, ручку сюда… Мне ещё больно немного, и устаю я сильно, но тётя Милалика как будто не знает жалости поначалу, а потом уже начинает обнимать и утешать, когда я плачу. Очень ласково она обнимает, и мамочка ещё тоже, поэтому мне совсем не так хныкательно, как я хочу показать. Они, ну, взрослые, это, кстати, понимают, но только улыбаются.

Так проходит день за днём, и уроки ещё тоже, но они для меня, как отдых от танцев. Так вот проходит день за днём, я уже уверенней хожу, вспоминая с улыбкой, как мне поначалу было страшно. Если бы не Сашка, я бы вообще не ходила, он у меня самый-самый, даже непонятно, откуда он это знает и умеет в двенадцать лет. Но я не задумываюсь, потому что это же он.

Может быть, это и плохо, но я привыкаю к мысли, что Сашке виднее, и от этого мне даже дышится легче. Если что-то непонятно — можно милого моего спросить, а если он не знает, то взрослые же есть. У них дела, но они никогда не отказывают, когда о чём-то их спрашивают. Получается, что у родителей всегда есть на нас время. А ведь такого не было даже, когда всё хорошо было в прошлой уже жизни. А здесь вот есть.

Получается, очень сказочное у нас царство, раз родители такие.

И вот приходит этот день. Сегодня бал, большой бал, проходящий раз в год, это традиция, введенная директором очень давно, чуть ли не с основания школы. Учитывая, что директором у нас Яга… Получается, давняя традиция. Тётя Милалика очень заботливая и всегда внимательна ко мне, поэтому я уже хорошо танцую, если не слишком долго. Всё — таки мне ещё тяжеловато, но тётя Варя говорит, что всё наладится, всё-таки большой прогресс за два месяца.

Я ещё цепляюсь иногда за коляску, ну, в смысле, за лодочку, но Саша сказал, что это плохо, поэтому иногда приходится себя заставлять ходить, хоть и не хочется просто до слёз, как сейчас. Нам на бал пора собираться, уже и карета ждёт, а я сижу в своем платье и понимаю — не могу. Просто нет никаких сил подняться, и это немного пугает, но не сильно, потому что пугаться тоже сил нет.

— Что случилось, милая? — присаживается рядом Сашка. Он сразу чувствует, что со мной что-то не в порядке.

— Сил нет, — говорю я ему, понимая, что даже руки поднять не могу.

— Тёть Варя! — зовёт мой царевич доктора. — Можно вас?

— Что случилось, юный царевич? — интересуется доктор Серёжа, выходя откуда-то сбоку.

— У моего Котёнка сил нет, дядь Серёжа, — сообщает ему Сашка. — Что с ней?

Он сильно встревожен, мой царевич, я хочу его успокоить, сказать, что всё в порядке, но вдруг выключается свет. Мне кажется, я просто мигнула, но обнаруживаю себя лежащей в кровати, без платья, а вокруг меня суетятся доктора. Чуть поодаль мама обнимает Сашку, в глазах которого паника. Опять я любимого своего пугаю…

— Глянь, — показывает что-то доктор Варя. — Видишь?

— Переволновалась, получается, — вздыхает её муж. — Ну и ноги перегружены, опять же, а сердце отчего-то выдает сюрпризики.

— Думаю, это психология полезла, — комментирует она, показывая ему на что-то другое. — Видишь? Голова-то не привыкла к тому, что она ходит, вот и выдаёт…

— Что с Котёнком? — спрашивает мамочка.

Почему-то, несмотря на то что в семье есть дети с кошачьими ушками, Котёнком все зовут именно меня. Я совсем не против, потому что ласково очень и я действительно же такая. Мама сейчас хочет услышать, почему я в обморок упала, доктор Варя это очень хорошо понимает, начав объяснять. Получается, что я просто переволновалась, отчего бывает и у здоровых людей. Поэтому мне сейчас дадут отвар, отнесут в карету, а в школе я буду немножко танцевать и больше сидеть, чтобы себе плохо не делать. Я же очень радуюсь тому, что меня вообще не уложили, потому что пропустить бал было бы очень хныкательно.

Меня берут на руки, переносят в другую комнату, чтобы снова одеть и потом уже и в карету. Сашка не отстаёт ни на шаг, а его я уж точно не стесняюсь. Напугала я своего милого и навек любимого. Доктор Серёжа рассказывает, в основном, Сашке, что пугать я его ещё буду, потому что на восстановление много времени надо. Я понимаю — мне надо бы полежать, а не на балу прыгать, но мне так хочется…

И, главное, все понимают, что мне именно хочется, но не запрещают и не отговаривают, поэтому мне очень как-то спокойно на душе. Да, танцевать я начала слишком рано, но хочется же, настоящий же бал! А ещё на нём объявят о малом обручении нас с Сашкой, поэтому очень хочется поехать.

Оказавшись в карете, я прижимаюсь к уже успокоившемуся царевичу, немного виновато на него глядя, но он совсем, кажется, не сердится. Он на меня вообще никогда не сердится, отчего иногда странно становится, но тётя Милалика объяснила мне уже, что мы друг на друга не умеем сердиться и обижаться, поэтому всё в порядке.

— Как только устаёшь, сразу говори, — деланно строго говорит мне мой милый.

— Да, Саша, — киваю я, изображая послушную девочку, отчего сидящая напротив доктор Варя хихикает.

Карета движется, мимо неё то и дело проскакивают самоходные печи, это транспортная служба Емели, она заменяет автобус и трамвай одновременно, а я смотрю в окно. Вот деревья, деревья, одинокий домик стражи — значит, мы уже на окраине города, а я даже не замечаю, когда мы успели доехать. Я смотрю в окно, но не вижу, что там происходит, потому что погружаюсь в воспоминания о том, как проезжала здесь впервые.

Машка начисто забыла о том, что с ней было, и это хорошо. Сейчас она просто очень хороший ребёнок, девочка трёх лет. Во дворце теперь аж три Машки, дядя Серёжа называет это «Троемашие», потому что, несмотря на разницу в возрасте, они шалят все вместе. Можно сказать, моя сестрёнка стала счастливой. Несмотря на то, что её кто-то когда-то придумал и воплотил в переходном мире, она теперь вполне живая и играющая. Любимая сестрёнка, да. В её жизни никогда не будет предательства, подлости и боли, потому что мы все всё-всё для этого сделаем. Я это знаю.

За размышлениями чуть не пропускаю школу — высокое и узкое какое-то здание, если смотреть на него со стороны дороги, но при этом очень длинное, если сбоку. В школе раньше жили, и окна смотрели на зелень, но царевна Милалика прекратила это, найдя каждому и каждой по семье. Нет в Тридевятом сирот, не принято это, хотя по Звёздной Дороге все сиротами и приходят. Но просто нет и всё…

— Милая, выплывай, — зовёт меня навеки мой царевич. — Пора плясать идти.

— Ой, уже? — удивляюсь я, выплывая из размышлений.

Действительно, карета стоит у самой школы, прямо напротив открытых дверей. Я вздыхаю и поднимаюсь, искренне надеясь на то, что всё пройдет хорошо. Сашка подаёт мне руку, помогая вылезти в бальном платье, и далее мы движемся с ним в сторону огромного бального зала с зеркальными стенами. Я узнаю одноклассников моего царевича, улыбаясь им, а они удивляются. Сашка изо всех сил старается не смеяться, даже улыбку сдерживает. Ну правильно же, я по его записям учусь, конечно же, я всех знаю…

— Прошу внимания, — на середину зала выходит тётя Милалика. — Прежде чем открыть наш ежегодный бал, я хочу объявить о малом обручении моего сына, царевича Александра, и боярыни Екатерины. Основание — они носители истинной любви.

— Поздравляем! — кричат школьники, и мне кажется, что они действительно за нас рады. Разве так бывает?

Но долго раздумывать оказывается некогда, потому что царица, ну, которая бабушка, почти без перехода объявляет бал открытым и звучит музыка, отчего всё для меня сливается в какой-то яркий красочный калейдоскоп, полный веселья и огромного, ни с чем не сравнимого счастья. Пожалуй, именно в этот момент я чувствую себя исцелённой. Больше нет очень больной девочки Кати, а есть только Сашкин Котёнок. Отныне и навсегда.

— Очень хорошо, Катерина, — кивает выслушавший мой ответ Мефодий Игоревич. — А не подскажешь ли мне…

Я экзамен сдаю, чтобы в Сашкин класс попасть. Ну, чтобы он не сильно пропустил, потому что свой экзамен он уже сдал, а теперь моя очередь. Сашка рядом сидит, потому что разлучать нас царским указом запрещено, да и нет дураков — истинно любящих разлучать, но не помогает, потому что нечестно же будет.

После того бала у меня будто второе дыхание открылось, я принялась учиться и по книгам, и по записям и доктора Варю уломала мне отвары дать, потому что в царевны готовлюсь. Потакаю, значит, своему «хочу и всё». Но мамочка и папочка говорят, что это правильно, вот за полгода я и подготовилась. Теперь сдаю.

— Катерина, скажи, что случилось, когда вы с царевичем дерево обняли? — интересуется Кикимора Александровна.

— Мы соединили контур, войдя во внутренний резонанс, — обстоятельно отвечаю я. Мы вовсе тогда не проверили, любовь ли у нас, теперь я знаю это. — А обратившись к сути дерева, распространили этот резонанс на всю область.

— Правильно, — кивает она мне.

Когда мы резонировали с берёзкой, мы фактически подарили радость наших душ Матери-природе, и она нас вознаградила за такое чудо. А то, что парк стал лесом, это несущественные детали. Завтра мне исполняется одиннадцать, и, если я сдам, это будет самым большим подарком.

За дверями собрался весь Сашкин класс. Они переживают за нас двоих. Узнав, что я училась по записям, ребята и девчата сначала хихикали, а потом принялись со мной знакомиться, а то я их всех знаю, а они меня нет. Если всё получится, буду в его классе самой юной. Они меня, кстати, уже Котёнком называют, потому что я же действительно…

— Что же, мы считаем, что у вас получилось, дети, — кивает мне Мефодий Игоревич. — Поздравляю тебя, Котёнок.

— Ура! — радуюсь я, потому что мы теперь с Сашкой в одном классе учимся и ему не надо ничего повторять. Я смогла, у меня получилось!

Правда, теперь меня Котёнком вся школа называть будет. Это немного хихикательно, но я не буду смеяться, потому что я счастлива. Прямо завтра пойду в школу, в класс, где я знаю всех-всех. И они меня знают уже, потому что как же иначе? И мы будем счастливы.

Мы благодарим учителей, чинно выходя за двери, но девчонки и мальчишки всё уже сами видят по моим глазам, потому в коридоре сразу же поднимается визг и другие проявления радости, а я себя так комфортно чувствую, как и не рассказать. Затем мы идём все вместе вниз, чтобы усадить нас с Сашкой в карету — домашних тоже надо порадовать, а встретимся мы завтра поутру… Хотя нет, судя по прибывающим во двор школы каретам, тётя Милалика во мне не сомневается. Поэтому сейчас будет праздник!

Я, конечно, не ошибаюсь. Из карет выходят наши близкие и большая куча стражи, появляются столы, и начинается праздник. Звучат тосты, и все радуются так, как будто эта моя победа — самая большая победа на свете. Огромная победа, хотя они и правы… Ведь я не просто смогла сдать материал трёх циклов, я победила болезнь в себе самой. Я перестала думать о себе плохо, я… Я теперь хорошая девочка, очень-очень.

А вечером, конечно, у нас ещё и дома небольшой праздник, потому что Котёнок вдруг перестала болеть. Не внешне, а перестала за болезнь цепляться, и это — самая большая наша победа. Не только моя, но и родителей, лекарей и, конечно же, моего любимого царевича. Огромное счастье, удача и много ещё чего. Я действительно счастлива, поэтому, наверное, ночью мне ничего не снится, а утром уже пора ехать в школу.

— Впервые в классе учиться, — делюсь я с Сашкой. — Стра-а-ашно!

— Ага, рассказывай, — меланхолично отвечает он. — Страшно ей, как же…

Он прав, мне совсем не страшно, конечно. Я всех знаю: и учителей, и одноклассников. Особенно знаю, что никакой беды произойти не может, потому что Сашка со мной. Он всегда рядом, абсолютно понимающий, всё-всё знающий и готовый поддержать, даже когда у меня что-то не выходит. Бывает же так, что не выходит что-то… Вот он и помогает мне, спокойно объясняя… Самый лучший. Мой.

Мы прощаемся с мамой, папой, тётей Милаликой и дядей Серёжей, отправляясь в сторону кареты, чтобы ехать в школу. Я знаю, что нас уже ждут наши друзья. Вчера я узнала, что все они наши друзья, и мне до сих пор очень тепло от этого факта. Поэтому я радостно влетаю в карету, утащив Сашу с собой.

— Что у нас сегодня? — интересуюсь я у него.

— Кикимора, Яромир и Яга, — коротко отвечает он мне, я благодарно киваю.

Это еще одна традиция: у истинно любящих практику по ведовству Яга лично ведет, чтобы не устраивали нежданных, по её словам, сюрпризов. Поэтому у нас сегодня с ней урок — будем учиться чувствовать окрестности. Сашка-то тоже ведуном стал, потому что у нас дар синхронизовался. А это значит, что у меня колдовство «проросло», потому мне тоже надо учиться с ним работать. От этого у нас получается двойной набор специальных уроков. Но мы выкрутимся, потому что спешить нам обоим просто некуда. У нас вся жизнь впереди.

Карета останавливается, и прямо из неё мы попадаем в руки встречающих нас одноклассников. Кажется, всё вокруг искрится счастьем, а почему так происходит, я не знаю. Нам обоим искренне рады, при этом больше почему-то мне. Потому что я самая маленькая? Непонятно совершенно. Сашка говорит — принимать всё, как есть, и не думать много, я стараюсь, конечно…

— Котёнок, ты не голодная? — сразу же деловито спрашивает Танька.

Она очень заботливая, потому что у неё четверо младших братьев и Таня просто привыкла. Это у неё дежурный вопрос. Второй вопрос — не устала ли я, я уже знаю. Она так каждого спрашивает, поэтому никто не удивляется уже. Вот, сообразила, что мы только что из дому, и смутилась, но я её просто обнимаю, поблагодарив за заботу. Она же действительно заботится, очень хорошей мамой когда-нибудь будет, я знаю это.

— Пошли в класс, — предлагает Сашка.

И мы все идем. Ну я же иду, потому что я послушная девочка, а девочки хихикают и топают за мной следом. Это они от выражения моего лица хихикают, потому что я его перед зеркалом тренировала долго-долго. Вот у меня и получается — послушная девочка идёт, куда сказали.

Я действительно очень радуюсь своим одноклассникам, Сашке и каждому прожитому дню, в котором нет места предательству, боли и ожиданию смерти. Я счастлива.

Ура, у нас каникулы!

На самом деле, это не первые и даже не вторые каникулы, но каждый раз я радуюсь им так, как будто они в первый раз. Потому что на каникулах у нас всегда интересные поездки с Машкой вместе, мама и папа возят нас по всему царству, а оно просто огромное. Я и десятой части, наверное, не видела ещё.

На уроках Яга нам объяснила, что истинная любовь чаще всего в царской семье возникает, потому что это им награда за всё, что они делают, но бывают и исключения. Вот у лекарей истинная любовь была ещё до прихода в царство, а совсем недавно появилась ещё одна пара. Ох, и намучились же с ними! Ошарашенные отсутствием привычного им окружения, да и собственные возможности оказались совсем другими, эти двое носителей истинной любви не понимали вообще ничего из происходящего. Они даже термин «любовь» не знали! Ну теперь-то все исправлено, но как вспомню, так вздрогну. Впрочем, это совсем другая история.

Прошло, конечно, время… Мне уже шестнадцать, а Сашке моему аж восемнадцать, и школу мы заканчиваем. Можно сказать, это последние каникулы, потом экзамены и всё. И ближайшие два года у моего царевича будут непростыми, потому что я же заперта… Но он и так хорошо держится, а у нас впереди много радостей, я знаю это. Разве может быть иначе? Нет, конечно…

История Кати, которая никому оказалась не нужна, предавшей её мамы, давно стала историей. Я уже совсем не больная девочка, каждый день которой может стать последним. А сестрёнка моя младшая из школы пятёрки таскает и совсем не помнит о том, что было когда-то. Значит, все счастливы, а это главное. Самое главное именно то, что все улыбаются, а болеть у нас невозможно, потому что лекари в царстве просто волшебные.

Итак, у нас каникулы, поэтому я просыпаюсь с радостным предвкушением, выбросив из головы грядущие экзамены. Рядом Сашка мой глаза протирает осторожно, чтобы меня не разбудить, хотя мы всегда одновременно просыпаемся. А я молча обнимаю его, залезая сверху. Хулиганю я, значит. Вот и его объятия… Он укладывает меня себе на грудь, и я просто замираю. Такое невыразимое счастье так лежать, просто слов нет…

— Сони, вставайте! — доносится до нас звонкий голос девятилетней Машки. — Вставайте, а то я приду!

Это действительно страшная угроза — прыгающая по нам Машка, поэтому, кивнув друг другу, одновременно поднимаемся. Нужно умыться, переодеться и выйти к завтраку, чтобы узнать, какие сюрпризы подготовили родители на эти каникулы. Интересно, просто жуть как! Поэтому я стараюсь одеться побыстрее, но стоит нам только выйти, как звучит вызов.

Тётя Милалика с мамой связывается, чтобы позвать всех в зиму! Всех-всех, всю нашу огромную семью! Это так здорово! Мы с Сашкой буквально всасываем завтрак, чтобы поскорее одеться и двинуться к месту сбора. Младшую мою сестрёнку сразу же окружат заботой старшие Машки, а то я не знаю. Алёнка со Славкой задорно улыбаются, я отсюда вижу, а Талита… Это ведь она Сашке на меня показала. Это секрет, конечно, но кто знает, что было бы со мной, если бы не он?

Куча карет, конечно, стража ещё, ну и мы всей толпой с шутками и прибаутками залезаем внутрь. У нас впереди такое веселье! Вовсе не потому, что зимний сектор — это редкость, нет, конечно. Просто, когда вся-вся семья собирается, это такое невыразимое счастье! И тётя Милалика знает, какое это счастье, когда все вместе, поэтому и зовёт…

Вот и зимний сектор. Здесь всегда зима, мороз, снег, поэтому можно лепить снеговиков, кататься на санках и на лыжах, чем мы сейчас и займёмся. Из карет вываливается радостно визжащая толпа вне зависимости от возраста, потому что сейчас мы все дети. У нас есть эта зима, наша семья и много-много счастья.

Могла ли девочка Катя, называемая папой Котёнком, предположить, что однажды будет настолько счастлива? Вряд ли. Ведь тогда я жила от рассвета до заката, искренне надеясь на то, что следующий рассвет наступит, а теперь я почти царевна, так здесь принято, потому что уравниваются статусы, но это неважно, у меня огромная семья, волшебное царство, совершенно необыкновенные родители… Они меня никогда и ни за что не предадут. А ещё…

У меня есть Сашка. Сказочный царевич, вернувший мне веру в себя, ставший всем для меня. Весь мой мир — это Сашка. Самый светлый, мудрый… любимый. Мой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Нарушение частоты, ритма и глубины дыхательных движений.

Группа кардиологических расстройств генетической природы, способных приводить к аритмиям, обморокам и внезапной сердечной смерти.