<emphasis>Эндо Биндер</emphasis> <emphasis>На Солнце</emphasis>

Ахой, Земля! Мы говорим так, потому что — как бы невероятно это ни звучало для вас — мы находимся менее чем в десяти миллионах миль от Земли и стремительно приближаемся!

Венерианская Экспедиция Номер Один возобновляет связь по эфирному радио. Оператор Гиллуэй стучит по клавишам, я так взволнован, что не знаю, есть ли в моих словах смысл и звучу ли я хоть сколько-нибудь связно.

Пять месяцев мы провели в заточении на Венере, почти не надеясь снова увидеть Землю. Теперь же, если нам не изменит наше космическое везение, через две недели мы начнем посадочные маневры. Семеро человек — Уилсон погиб — когда-то смирившиеся с неминуемой смертью на чужой планете, теперь так же уверены в благополучном возвращении!

Предстоит многое объяснить. Пять месяцев назад в моём последнем сообщении я обрисовал довольно мрачную ситуацию. И сейчас вы, конечно, ломаете голову: как мы вообще могли оказаться здесь, буквально на пороге Земли? Венера и Земля сейчас далеко разошлись после противостояния, их разделяет около ста миллионов миль. Как нам удалось сократить эту критически важную разницу в орбитальной скорости, если Венера уходит вперёд?

Правда вас поразит. Мы проделали путь не в сто, а почти в двести миллионов миль! И мы приближаемся к Земле с тыла, а вовсе не со стороны Венеры. Астрономы сразу поймут, что это значит. Я изложу детали позже. Мы совершили небывалую одиссею. Проложили новый маршрут, по которому в будущем пойдут другие космические корабли, если того потребуют обстоятельства.

Нам пришлось нелегко. Мы изнурены и измотаны, но в остальном с нами всё в порядке. Однако мы беспокоимся за Карсена. После потери руки на Венере он так и не восстановился окончательно. У него жар. Но через две недели он будет на Земле, под опекой хороших врачей.

Земля! Как ярко, как величественно ты сияешь! И теперь… да, вы включили «Привет, космические путешественники» — песню, посвящённую возвращению Марсианской Экспедиции. Спасибо.

Продолжу завтра, когда солнечное зеркало подзарядит мои батареи.

Шестьсот двадцать девятый день.

Чтобы вкратце рассказать о событиях последних пяти месяцев, вернусь к тому дню, когда погиб Уилсон.

Сопряжение планет миновало, и наша надежда вернуться на Землю во время противостояния рухнула. Мы приготовились к четырнадцати месяцам тяжёлой жизни на Венере. Как и предсказывал Маркерс в своих мрачных прогнозах, в один из дней наш УФ‑аппарат испустил последний вздох. Без него малейшее повреждение кожи означало быструю смерть.

Так и случилось с Уилсоном. Хотя мы все были предельно осторожны, стараясь избегать травм, однажды Уилсон поскользнулся в грязи, выходя из корабля. Плечом он ударился о небольшой острый камень. Появилась ссадина длиной всего в пару дюймов. И тут же началась стремительная работа смертоносной плесени.

Уилсон с криком бросился к нам. Парлетти метнулся к флакону с антисептиком и поспешно обработал рану. Вокруг ссадины начала вздуваться плоть. Парлетти иссёк опухоль, заливая рану антисептиком. В глубине раны начала набухать кость. Надежды почти не оставалось — даже после ампутации руки.

Уилсон молча терпел боль. Лишь Парлетти всхлипывал, выполняя свою кровавую работу. Остальные стояли вокруг, бессильные, кусая губы и впиваясь ногтями в ладони.

Ампутация была жестом отчаяния. Она лишь увеличивала риск дальнейшего заражения. Плечо Уилсона начало опухать. Его Парлетти отрезать уже не мог. Уилсон обвёл нас взглядом, в котором читалась обречённость. Сквозь боль он улыбнулся нам на прощание и сделал знак рукой. Мы поняли. Через минуту там, снаружи, капитан Этвелл пустил ему пулю в висок. Мы отнесли тело к обрыву и сбросили вниз.

Венера, планета неистовства жизни и неистовства смерти, забрала третью жизнь из прибывших на неё изначальных десяти. С тех пор мы смирились с неизбежной гибелью. Мы ждали конца. Каждый из нас втайне надеялся, что не окажется последним. Какой ужас мы пережили!

Земля, кстати — возвращаясь в настоящее — это явно голубая планета. Не зелёная, как можно было бы ожидать из‑за покрытых растительностью участков суши. Мы заметили это еще во время возвращения с Марса. Маркерс выдвинул вполне логичное объяснение: три четверти поверхности Земли покрыто морями. А моря — голубые.

Шестьсот тридцатый день.

Как ни парадоксально, наша фаталистическая позиция на Венере, казалось, придала нам сил. Смирившись с неизбежной смертью, мы перестали ее бояться. Это укрепило наш моральный дух, и мы с головой погрузились в изучение венерианских явлений, не обращая внимания на дамоклов меч, зависший над нашими головами.

Маркерс разработал систему определения широты и долготы, основанную на красивых геометрических радужных эффектах, создаваемых невидимым солнцем после каждого дождя.

Суинертон долгими часами просиживал за микроскопом, изучая образцы ядовитой венерианской плесени. Опыты показали, что соединения серебра довольно эффективно уничтожают грибок.

Тарней сделал открытие, которое однажды может оказаться ценным. Экспериментируя с металлами из наших химических запасов, он создал сплав хрома и бериллия, устойчивый к коррозии в агрессивной венерианской атмосфере. Жаль, что наш корабль не сделан из него. Даже нержавеющая сталь на Венере быстро «ржавеет». Нам оставалось только постоянно полировать и смазывать все металлические поверхности, надеясь, что они прослужат как можно дольше.

Вооружившись лопатой и электроскопом, Парлетти провел анализ богатых залежей радиоактивной руды неподалеку. Когда эти месторождения начнут разрабатывать, радий может подешеветь до тысячи долларов за грамм.

Что касается меня, то я обнаружил удивительную вещь. Ионные токи в воздухе Венеры — те самые, что заряжают мои батареи, — настолько сильны, что моя основная тиатронная лампа начинает выдавать телевизионные изображения. Возможно, это откроет новые пути для развития телевидения.

Так что, несмотря на наше отчаянное положение, мы не сидели сложа руки. Все, кроме Карсена. Отсутствие одной руки было для него серьёзной помехой, казалось, приводившей его в ярость. Он часами выводил на бумаге какие-то формулы. Когда бумага заканчивалась, он опускался на колени в песок и выводил цифры палкой. На наши вопросы он не отвечал. Мы начали опасаться, что он сходит с ума.

Теперь я слышу радостные возгласы остальных членов экспедиции. Они только что заметили Луну — крошечную точку шестой звёздной величины рядом с Землёй. Это верный признак того, что мы уже близко…

Шестьсот тридцать первый день.

Продолжая восстанавливать в памяти события на Венере, отмечу, что туземцы оставались дружелюбными и приносили нам дары ввиде еды. Они — не более чем добродушные дикари. И всё же они способны прийти в ярость — мы однажды это видели. Вероятно, они станут препятствием для будущей колонизации. Этвелл ссылается на тот факт, что даже высокоразвитые марсиане потерпели неудачу в попытке колонизировать Венеру, если, конечно, наши переводы записей в пирамиде точны.

К слову о пирамиде: мы держались от неё подальше после того, как троих из нас едва не похоронило там заживо. Пирамида — словно символ канувшего в вечность прошлого, эпитафия всей марсианской расе.

Однажды Парлетти с воодушевлением заговорил о возможной экспедиции на Меркурий: мол, и там может обнаружиться пирамида, завершающая великую драму межпланетной истории, разыгравшуюся задолго до того, как человек научился писать и мыслить разумно. Но затем блеск в его глазах угас. Он вдруг вспомнил, что мы застряли на Венере и у нас почти нет шансов пережить ещё четырнадцать ужасных месяцев.

Шестьсот тридцать второй день.

Да, шансов становилось всё меньше. Прошло три месяца, и мы почти начали надеяться, что продержимся. Но внезапно на нас обрушились несчастья, словно поджидавшие своего часа.

Во-первых, лопнул топливный бак. Маркерс отметил, что швы ослабли из‑за проклятой, вездесущей влаги. Мы собрали всё, что смогли — ложками! Снова принялись за изнурительную работу: таскали пролитое топливо туда‑сюда к пирамиде, чтобы высушить. Сколько ещё баков преподнесут нам сюрпризы? Все они не внушают доверия, так как ослабли и истончились из-за медленной, убийственной коррозии.

Во-вторых, во время очередной ночи, длящейся двадцать восемь земных суток, мы едва не умерли от голода! Плесень каким-то образом добралась до половины наших запасов вяленого мяса, заготовленного в световой период. Нам предстояло как-то пережить две недели кромешной, залитой дождями тьмы.

Капитан Этвелл в конце концов вышел наружу — в непроглядную тьму — с маленьким фонарём и ружьём. Он вернулся через десять часов, когда мы уже потеряли всякую надежду, неся на плечах три жирные туши. К счастью, в ночной период плесень неактивна.

Но днём смертоносная плесень вновь начинала охоту. Суинертон, оторвав заусенцы и поранив палец, вдруг заметил, что края раны потемнели. Действуя быстро, он полил палец раствором нитрата серебра, вспомнив свои опыты с плесенью. Он был спасен — благодаря раствору из мелкой земной монетки!

Мы тут же начали рыться по карманам в поисках серебра. Тарней нашёл четвертак, Маркерс — десятицентовик. И это все. То, что они оказались у нас, было чистой случайностью. Нам не приходило в голову брать с собой с Земли деньги на планету, где они бесполезны. Иронично было осознавать, что несколько долларов серебром могли бы стать нашим спасением.

Суинертон приготовил раствор серебра. Капитан Этвелл установил мудрое правило: с этого момента никто не выходит наружу в одиночку. Только по двое, и никогда больше двух — будь то охота, сушка топлива или любая другая важная задача. И те двое всегда несут с собой флакон с половиной нашего «серебряного запаса».

Однажды Тарней вернулся с охоты с царапиной, которую его напарник Парлетти обработал нитратом. А еще через час, уже на корабле, Маркерс сильно ушиб колено. На этом запасы серебряного раствора иссякли.

Казалось, будто какой-то невидимый демон — союзник смертельной плесени — всегда стоял у нас за спиной и толкал нас на предметы, о которые мы могли пораниться. Возможно, из-за нашей чрезмерной осторожности, из-за постоянного страха пораниться, мы сами делали всё только хуже. Мы задавались вопросом, как аборигены Венеры вообще живут с такой постоянной угрозой?

Кто станет следующей жертвой? И что еще страшнее — кто останется последним? Эти безумные мысли не давали нам покоя.

А сейчас — когда все это осталось в прошлом, как страшный сон, — мы с упоением слушаем вашу музыкальную программу. Музыка в космосе звучит неописуемо сладостно, особенно если не слышал её несколько месяцев.

Шестьсот тридцать третий день.

Мы жили как роботы: работали, спали, ели. Но на самом деле мы ждали. Ждали смерти. И вот однажды, всего шесть недель назад, Карсен вдруг закричал. До этого он всё время вычерчивал формулы на своей последней «доске» — секции металлической переборки. Мы с грустью отвели взгляды.

Это был крик безумца. Но затем он заговорил — быстро, сбивчиво, взахлёб. Я никогда не забуду его слов. Никто из нас не забудет.

— Смотрите! У меня получилось! Мы можем покинуть Венеру прямо сейчас! Нам не нужно ждать следующего противостояния планет — ждать, пока до нас доберётся смертоносная плесень!

Его палец дрожал, указывая на цепочку уравнений, занимавших добрых пять футов стены.

Мы терпеливо, стараясь его успокоить, принялись объяснять Карсену, что Земля находится от Венеры по другую сторону Солнца, почти в самой дальней точке — в афелии. Было бы чистым безумием покидать планету именно сейчас. Мы говорили мягко… но безумие только разгоралось в его глазах.

— В том-то и дело! — отрезал он, взмахнув обрубком руки. — Мы опишем дугу вокруг Солнца, пройдем по касательной, как комета. Таким образом мы подойдем к Земле сзади. Избыточная скорость, набранная при прохождении мимо Солнца, будет погашена орбитальной скоростью самой Земли. Мы будем догонять её.

Он обвёл взглядом наши снисходительно-терпеливые лица.

— Говорю вам, я всё просчитал! — почти в отчаянии выкрикнул он. — Да, риск огромный. Но какие у нас шансы, если останемся на Венере? Топлива хватит — я и это рассчитал — чтобы совершить посадку на Земле.

И тогда мы поняли, что Карсен не сошел с ума. Он показал нам путь, позволяющий покинуть Венеру, планету, где нас ждала верная смерть.

Шестьсот тридцать четвертый день.

Мы как могли подготовились к путешествию, которое могло продлиться неизвестно сколько. Пустые кислородные баллоны наполнили венерианским воздухом с помощью компрессора. Водяные баки — свежей дождевой водой. Кладовую набили дарами туземцев — мясом и съедобными растениями, заботливо завернутыми в травы, помогающие сохранить свежесть продуктов.

Кстати, туземцы, казалось, были искренне огорчены нашим отлетом. Огромная толпа обступила корабль, проводя некое подобие церемонии. Вождь торжественно помахал нам на прощание.

Но мы заметили, что одна группа вела себя враждебно. Вероятно, они боялись, что, как в легенде о марсианских пришельцах, мы вернёмся во главе орды завоевателей. Искренне надеюсь, что этого не случится.

Момент отлета был волнительным.

Двигатель на холостом ходу работал ровно. Но когда Тарней увеличил обороты, тот начал чихать!

Неужели какие-то детали двигателя были безнадежно источены коррозией? Или в топливо снова попала влага? Неужели Венера всё-таки заберет наши жизни? Эти молниеносные предчувствия тошнотворной волной захлестнули нас.

Все закончилось через несколько секунд — просто двигатель прогревался. Вскоре он запел во всю мощь. Следующей нашей заботой было отогнать аборигенов подальше. Думая, что мы взлетим вертикально вверх, они столпились со всех сторон. Тарней ловко отогнал их короткими импульсами боковых рулевых ракет. Затем, когда путь был свободен, он резко открыл дроссель.

Нам пришлось пережить еще один неприятный момент, когда вязкая грязь под полозьями замедлила наш разгон. Мы направлялись в сторону моря, к обрыву. Проходя над краем на недостаточной скорости, корабль «клюнул» носом к воде. Тарней выжал из двигателя все, на что он был способен, но задние дефлекторы потянули хвост вниз. Это было всё, что он мог сделать. Что ж, мы справились — нас отделили от гибели считаные дюймы. Одна волна, ударившая в нос корабля, положила бы конец всем нашим усилиям.

Мы рванулись вверх, сквозь мили наполненной туманом атмосферы — казалось, ей не будет конца. Я никогда не забуду миг, когда Маркерс закричал: «Смотрите, звезда!»

Это была первая звезда, увиденная нами за шесть месяцев, проведенных под непроницаемым облачным панцирем Венеры. Вскоре, когда мы вырвались из венерианской стратосферы, появились и другие.

И тогда Солнце вспыхнуло во всём блеске своей славы!

Не могу описать, что мы чувствовали. Мы были свободны от Венеры, от ее мерзких ужасов разложения. Мы летели — домой!

Шестьсот тридцать пятый день.

Первоначальный восторг быстро угас. Впереди нас ждал долгий, необычный путь. Мы держали курс домой, но наш маршрут пролегал возле Солнца — а это вчетверо дальше, чем любой космический перелет, совершенный до сих пор!

Никто из нас не мог проверить расчёты Карсена. Только он один настолько глубоко разбирался в продвинутой небесной механике. Нам оставалось лишь поверить ему на слово: описав параболическую дугу вокруг Солнца, мы достигнем Земли. Однако сам Карсен, теперь, когда мы уже стартовали, казался полным сомнений. Первые три дня он просидел за письменным столом, почти ничего не ел и не спал, снова и снова проверяя свои уравнения.

— Должно сработать, — бормотал он время от времени. — Должно сработать!

Это, признаться, не слишком нас ободряло. Тем не менее мы готовились к долгому путешествию с мрачной решимостью.

Капитан Этвелл проявил благоразумие и решил избавить корабль от всех следов венерианской плесени. Мы сделали это просто: закрыли иллюминаторы, отсекая солнечный свет, и выключили отопление. В кабине стало очень холодно. Этвелл велел нам закутаться в теплую одежду. Целый день мы провели при температуре близкой к нулю. И наслаждались этим. Мы буквально упивались холодом. За шесть месяцев на Венере мы ни разу не видели температуры ниже ста градусов[1]. Помёрзнуть для разнообразия было истинным блаженством.

Суинертон проверил заранее взятые образцы плесени. Все они погибли. Венерианская плесень, никогда не сталкивавшаяся с холодом, мгновенно погибла при понижении температуры. Тогда мы снова прогрели кабину, уверенные, что ни одна частица этой дьявольской заразы больше не таится в углах, ожидая своего часа.

Затем, по предложению Карсена, была собрана временная система охлаждения. Тарней и Маркерс использовали трубопроводы топливных баков, провели их через кабину и вывели через предохранительные клапаны в корпусе. По ним медленно текла вода, испаряясь в вечно голодном космосе. Таким образом, трубы охлаждались за счет хорошо известного и простого принципа расширения газов.

Наконец мы позволили себе осторожно позагорать, раздеваясь и принимая солнечные ванны по несколько минут каждый день. После долгого пребывания на Венере мы были бледны как призраки: её атмосфера полностью отфильтровывала ультрафиолетовое излучение.

Шестьсот тридцать шестой день.

В последующие две недели Солнце неуклонно росло, становясь всё больше и жарче. Тарней, следуя указаниям Карсена, ежедневно корректировал наш курс залпами боковых ракет. Маркерс каждый час проводил расчеты с помощью космического октанта. Карсен совсем исхудал, его била лихорадка; он был поглощен вычислением угла сближения с Солнцем.

Все мы без лишних слов понимали: малейшая ошибка — и нас либо швырнет прямо в Солнце, либо выбросит в пространство за орбитой Земли — дрейфовать без топлива.

Температура в кабине неуклонно росла, даже при работающей на полную мощность холодильной установке. К счастью, из‑за пребывания на адски жаркой Венере мы были более или менее привычны к жаре. Но столбик ртути продолжал ползти вверх, вверх…

Мы пересекли орбиту Меркурия. И всё же мы продолжали нестись внутрь системы, к самому Солнцу, идя по касательной. Вот тут-то и начались наши истинные мучения. Обливаясь потом, задыхаясь, вдыхая воздух, обжигавший лёгкие словно расплавленный металл, мы с тоской вспоминали Венеру! Её сто пять градусов[2] и высокая влажность теперь казались нам благословенной прохладой.

Карсен сидел за столом и что-то записывал. Пот заливал его расчеты, но он хрипло требовал у Маркерса новых показаний октанта. Его глаза горели. Он противопоставлял человеческий разум и смелость грубой силе Вселенной.

Наконец мы оказались на расстоянии всего двадцати девяти миллионов миль от Солнца. Ближе человек ещё никогда не был! Но мы не испытывали никакого восторга от этой мысли. Мы лишь чувствовали, что у нас горит кожа. Металлические стены кабины дымились, к ним невозможно было прикоснуться. Мы боялись, что в любой момент взорвется топливо.

Теперь показания октанта Маркерса стали жизненно важны. Правильно ли мы описываем дугу вокруг Солнца? Глаза Карсена, проверявшего расчёты, превратились в два лихорадочно горящих провала. Наконец он хрипло вскрикнул и кивнул. Мы ответили ему чем-то вроде радостного возгласа — насколько хватило сил. И наконец почувствовали, как корабль совершает разворот!

Шестьсот тридцать седьмой день.

О том, что последовало дальше, трудно рассказывать. Но дело чуть не дошло до бунта!

После недели медленного, но неуклонного движения вокруг Солнца по ведущему к Земле курсу, Карсен внезапно объявил, что нам придется использовать ракеты и приблизиться к Солнцу еще немного.

Наши обожжённые нервы, казалось, лопнули разом. Мы сверлили Карсена злобными взглядами и осыпали проклятиями. Кто-то — неважно кто — выкрикнул, что Карсен безумен. Что мы все психи, раз решились на этот невозможный полет! Карсен решил направить нас прямо на Солнце!

Карсен попытался что-то ответить, но кричавший бросился на него с кулаками, изрыгая ругательства. В той звенящей, наэлектризованной атмосфере он действительно был готов убить Карсена. Мы все были на грани помешательства.

— Разорви его на куски! — кричали мы.

Удар так и не был нанесен. Кулак капитана Этвелла резко врезался в подбородок нападавшего. Тот рухнул на пол. Один лишь Этвелл сохранил хладнокровие. Мы снова оказались обязаны ему жизнью.

Он спокойно и твердо смотрел на нас, держа в руке пистолет. Если бы кто-то из нас пошевелился, он бы хладнокровно выстрелил. Но мы отступили, бормоча под нос проклятия и уже почти сгорая от стыда.

Тарней задействовал ракеты, как велел Карсен. Мы подошли еще на два миллиона миль ближе к Солнцу — еще ближе к аду!

Десять дней Солнце держало наш корабль в своей хватке и раскручивало его, словно камень на веревке; десять дней мы терпели эту ужасающую жару.

Я не буду больше об этом рассказывать. Мы исхудали, ослабли, стали апатичными; энергия вытекла из нас по капле. Еда вызывала отвращение, вода почти кипела. Когда мы пытались говорить, язык прилипал к нёбу. Мы прижимались к трубам охладительной системы. Охладительной? Они нагрелись почти до температуры тела. Но, по крайней мере, они были прохладнее, чем раскаленные потоки воздуха, циркулирующие по кабине.

Теперь позвольте мне рассказать о Карсене.

Лон Карсен — худощавый двадцатишестилетний парень, самый маленький и слабый из нас. После потери руки он так и не оправился. Какой-то сверхчеловеческий источник энергии поддерживал его во время всего этого жуткого, высасывающего душу периода. Маркерс настолько обессилел, что мог лишь неуклюже водить по космическому октанту потными, скользкими пальцами. Поэтому Карсен сам снимал показания, час за часом вращая винты визира культей.

Он следил за нашим курсом, вел нас сквозь бездну, и его мальчишеские губы были сжаты с непреклонной решимостью. Будучи «юнгой» нашей экспедиции, он более чем доказал, что он мужчина — настоящий мужчина.

Шестьсот тридцать восьмой день.

Однажды мы это заметили. Нестерпимая жара спала на несколько градусов. А затем быстро стало ещё прохладнее. Мы миновали Солнце и продолжали движение к Земле по параболической орбите. Наши затуманенные глаза увидели цель.

Земля, огромная яркая звезда, висела прямо перед носом корабля. Мы справились!

Это было пять недель назад. Теперь мой рассказ добрался до сегодняшнего дня.

За последние пять недель мы немного оправились после пережитого. Мы всё ещё измождены и измучены, но знаем, что скоро окажемся в безопасности — на Земле!

Оглядываясь назад, всё это кажется почти невероятным. Мы совершили бросок от Венеры к Солнцу, преодолев расстояние вдвое большее, чем путь до Марса во время противостояния. Мы описали величественную дугу вокруг светила, пройдя ближе, чем любая планета и, возможно, ближе, чем любое живое существо — если только древние марсиане не пробовали нечто подобное. Затем был долгий путь к Земле.

Мы не использовали ракетные двигатели. Солнце, как и в случае с кометами, само разогнало нас и выбросило с увеличенной скоростью в сторону Земли. Теперь наша главная проблема — торможение при крайне ограниченных запасах топлива. Но, как и планировал Карсен, мы подкрадываемся к Земле сзади, следуя за ней по орбите. Это сокращает нашу скорость относительно Земли на восемнадцать миль в секунду.

Впрочем, нам придется совершить посадку на Луне, как и при возвращении с Марса. У нас недостаточно ракетной тяги для того, чтобы побороться с земным притяжением.

Сегодня Земля видна как небольшой диск. Луна — звезда первой величины, приближающаяся к нам. Вскоре она пройдет точку перигелия и начнёт удаляться. Это тоже снизит нашу относительную скорость и сэкономит нам топливо. Карсен учел все это, когда рассчитывал время старта и прокладывал курс.

Мы очень обеспокоены состоянием юного Карсена. Хотя он чудом выдержал чудовищные испытания, теперь он явно сдает. У него жар. Парлетти делает все, что в его силах. Карсен — ключевая фигура на борту. Маневры при посадке потребуют ещё более сложных расчётов.

Шестьсот тридцать девятый день.

Сегодня Парлетти сообщил нам плохие новости, отозвав нас в сторону, чтобы шепотом поведать о том, что Карсен быстро угасает. Он совсем обессилел. Его бедное терзаемое лихорадкой тело мечется на койке.

Капитан Этвелл воспринял эту информацию очень серьёзно. Дело не только в том, что математические способности Карсена нужен нам для посадки. Мы все любим Карсена. Мы хотим, чтобы он жил!

Кажется, первым о переливании крови заговорил Суинертон. Эта идея поразила нас. Парлетти с минуту обдумывал ее, с сомнением качая головой.

— Мы все так ослаблены, — сказал он. — Карсену понадобится целая пинта крови. Пинта от любого из нас может…

Мы понимали, что он имел в виду. Жизнь за жизнь! Капитан Этвелл быстро принял решение.

— Карсен должен жить, — сказал он. — Шансы на посадку возрастают как минимум на пятьдесят процентов, если он будет вести расчёты. Следовательно, если донор погибнет, его жизнь будет отдана ради всех, а не только ради Карсена.

Никто не мог оспорить логику его решения. Более того, мы хотели загладить свою вину за тот отвратительный момент безумного гнева, направленного на Карсена, спасшего нас.

Суинертон, как биолог, напомнил нам, что сначала нужно найти подходящую группу крови. Мы закатали рукава, и он взял образцы, чтобы исследовать их под микроскопом. Затем он провел анализ крови Карсена.

— Вторая группа, резус-фактор А, — объявил он.

— Я уже сдавал как-то раз кровь на анализ, — сказал Тарней. — Кажется, у меня вторая группа, резус-фактор А. Так что я…

Суинертон покачал головой.

— Здесь только один человек с второй группой и резус-фактором А, — спокойно произнес он. — Это я.

Чтобы заявить об этом, требовалось мужество. Мы все это понимали. Будь Суинертон слеплен из другого теста, он мог бы переложить риск на кого‑то другого. Он мог бы воспользоваться плохой памятью Тарнея и спасти себя. Даже если бы Карсен погиб от переливания неподходящей крови, всё равно оставался бы призрачный шанс на благополучную посадку. Да, Суинертону потребовалось истинное мужество, чтобы самому вынести себе возможный смертный приговор.

Грубовато, но эффективно Парлетти перекачивал кровь ручным насосом через стерилизованные резиновые трубки. Мы с надеждой наблюдали за состоянием Карсена. У него начался сильный озноб, как иногда случается. Мы укутали его теплыми одеялами.

Суинертон тут же уснул. Он спит до сих пор. По словам Парлетти, особой опасности для него не было, хотя в его состоянии отдать пинту крови — дело нешуточное.

Что ж, теперь мы все чувствуем себя спокойнее. Этот новый кризис, случившийся так близко от Земли, по‑видимому, разрешён. Тарней тщательно проверяет ракетный двигатель перед последним запуском. Земля уже кажется нам размером с Луну — завораживающее зрелище.

Шестьсот сороковой день.

Если мы вообще вернемся на Землю, нас будет всего шестеро. Суинертон мертв!

Он так и не проснулся после того, как вчера уснул после переливания крови. Теперь, когда это многое проясняет, я могу раскрыть имя того, кто чуть не ударил Карсена.

Это был Суинертон. Нам, оставшимся в живых, хочется думать, что, идя на смерть, Суинертон думал о том, что хочет искупить свою вину. Он знал, что спасает жизнь человеку, когда-то спасшему его самого — человеку, которого он однажды хотел убить. У нас такой утешительной мысли нет.

Карсен поправляется удивительно быстро. Он уже сидит на койке и снова ведет расчеты. По его прояснившимися глазами мы видим, что его холодный разум вновь взялся за работу. И этот разум нам сейчас жизненно необходим!

Наша скорость всё еще слишком велика. Если бы мы просто приблизились к Луне, тормозя с помощью ракетных двигателей, у нас не хватит топлива для самой посадки. Мы разобьемся. Чтобы снизить скорость, не расходуя топливо, придётся пойти на страшный риск, — говорит Карсен.

Его расчет курса вокруг Солнца оперировал исполинскими цифрами, имея дело с огромным светилом и целыми днями пути. Теперь же он должен рассчитать маневр с использованием куда более деликатных факторов, полагаясь на значительно меньшую гравитацию Луны. Малейшая ошибка в расчётах мгновенно приведёт к нашей гибели.

Мы должны пронестись в считанных футах от твердой скалистой поверхности Луны! Это единственный способ сбросить скорость до уровня, необходимого для посадки…

Шестьсот сорок первый день.

Мы готовы скользнуть над Луной. Тарней тщательно выровнял корабль, следуя инструкциям Карсена. Мы все напряжены. Мы готовы.

Мы проносимся над валами исполинского кратера Тихо, разминувшись с ними в считаных дюймах. Держитесь!..

На мгновение мы почувствовали, как нижняя часть корпуса скребёт о камни. Карсен ухмыляется, словно именно так всё и задумал.

Продолжая движение по касательной, мы чувствуем притяжение Луны, оно вцепилось в корабль, помогая нам погасить скорость. Сейчас мы на высоте двухсот миль. Маркерс только что объявил, что наша относительная скорость упала ниже отметки, установленной Карсеном для безопасной посадки. Теперь можно включать двигатели для окончательного торможения.

Мы заметили возле Тихо строительный лагерь— там Космическая комиссия возводит постоянную солнечную электростанцию и трансземной космопорт. Мы совершим посадку в долине к северу от него. Если вы там, внизу, слышите нас — приготовьте для нас бочек пять горячего кофе, ладно?

Продолжу после посадки…

Посадка прошла успешно! В баках осталась всего кварта ракетного топлива!

Мы устроили овацию Карсену и начали хлопать его по спине, пока капитан Этвелл не остановил нас. Бедняга Карсен, ухмыляющийся, как школьник, едва ли понимает, что значит быть героем. Когда мы сказали, что по возвращении на Землю в его честь устроят парад, а на грудь приколют медаль, он буквально побледнел.

Тарней только что произнёс поразительную вещь. Он вдруг отчетливо вспомнил, что у него вторая группа крови с резус-фактором А. Если бы Суинертон так решительно этого не отрицал, Тарней тоже мог бы стать донором. Суинертон сознательно принес себя в жертву!

Я смотрю сейчас на лагерь и на гору рядом с ним — гору Чарльза Суинертона. Мы видим огромные голубые искры на её вершине — искры, которые будут вспыхивать до тех пор, пока человек способен заменить установленный там селеновый элемент. Это вызывает горькие воспоминания у капитана Этвелла, Парлетти, Маркерса и у меня — ветеранов экспедиции на Марс. Чарльз Суинертон установил тот первый селеновый элемент как сигнал для нашего спасательного корабля, пожертвовав при этом жизнью. Мы видим рабочих, выводящих там его имя огромными золотыми буквами.

Там же будет высечено имя его брата Ричарда Суинертона. Его тело будет покоиться в том же склепе на вершине горы. Братья Суинертоны смогут вечно взирать на космос, сумевший забрать у них жизни, но не великий дух первопроходцев.

В летопись космических путешествий будут вписаны ещё три имени — тех, кто погиб на Венере: Домберга, Гривза и Уилсона.

Сейчас по долине в нашу сторону бегут люди в скафандрах. Скоро мы с ними встретимся.

Венерианская Экспедиция Номер Один завершает передачу.