Суссекс, Англия, 1811 год

— Боже милостивый! — выдохнула леди Дейвенпорт, не в силах сообразить, на что устремить взор сначала.

Представшая перед ней картина напоминала сцену из «Тысячи и одной ночи».

Вся лужайка перед Лессинг-холлом и по меньшей мере половина обсаженной деревьями аллеи, которая огибала здание, были заполнены людьми, животными и поклажей. Повсюду высились горы ящиков и чемоданов, стояли тяжелые, окованные медью сундуки, сулившие несметные богатства, и массивные дубовые бочки. Свернутые в трубку ковры пестрели всеми цветами радуги, изящные предметы мебели соседствовали с экзотическими животными и не менее экзотическими мужчинами разных национальностей и внешности.

Эта зрительная какофония ослепляла.

Дафна подъехала к границе этого хаоса и остановилась возле Касвелла, который взирал на все это великолепие, раскрыв рот. Грум держал поводья обоих пони, но самих мальчиков видно не было.

Дафна осмотрела пеструю толпу в поисках сыновей и увидела, как к ним направился очень необычный молодой человек с медовой кожей и глазами цвета расплавленного золота. Он был не только необычайно хорош собой, но еще и полуобнажен: в непристойно узких лосинах, начищенных до блеска сапогах и потертом кожаном жилете, который не скрывал мускулистого торса. За незнакомцем трусили две собаки, у которых был такой вид, словно их упаковали в ящик, где они изрядно помялись, а потом в спешке вытащили. На плече у него сидел исполинский красный попугай с клювом крупнее, чем кулак Дафны. Молодой человек бесстыдно окинул ее взглядом своих странных золотистых глаз, но его тут же отвлекло что-то у нее за спиной. Дафна даже не успела понять, оскорбило ее это или позабавило.

Барон чуть отстранил ее и потребовал:

— Мартен, окажи мне любезность: раздобудь где-нибудь рубашку, сюртук и оденься.

Губы парня с попугаем изогнулись в нахальной улыбке, обнажив ровные белые зубы, и Хью пришлось повысить голос:

— Сейчас же, Мартен.

Усмехнувшись, тот развернулся и размеренным ленивым шагом вернулся к грудам поклажи.

Хью спрыгнул с коня и подошел к Дафне, чтобы помочь и ей спешиться.

— Прошу прощения за Мартена: он как стихийное бедствие. Я снял комнаты на постоялом дворе, но, боюсь, у них недостаточно места для всех моих вещей. Я вспомнил, что у дяди было несколько больших амбаров, вот и подумал спросить, не позволите ли вы мне занять их, пока я не осмотрюсь и не решу, что делать дальше.

Просьба вывела Дафну из ступора, в который она впала, из-за открывшегося ее взору впечатляющему зрелищу. Какая ирония — настоящий граф Дейвенпорт снимает комнаты на постоялом дворе и спрашивает разрешения на то, чтобы хранить свои вещи на собственной земле. По телу Дафны пробежала жгучая волна стыда.

— Лучше вам остаться в Лессинг-холле, лорд Рамзи, — совладав с голосом, учтиво предложила Дафна. — Как вы верно заметили, мы одна семья, и негоже вам жить на постоялом дворе: в Лессинг-холле предостаточно места и для вас, и для пары дюжин слуг. Что касается конюшен, они почти опустели со дня смерти графа. Когда-то это место было для вас домом, — пусть так продолжается и впредь.

Прошло несколько секунд, прежде чем Хью кивнул. В ожидании его ответа сердце Дафны бешено колотилось, но его проницательный взгляд и теплая мягкая улыбка успокоили ее: она вновь почувствовала себя стеснительной девочкой-подростком.

— Благодарю за гостеприимство, миледи. Если вы не…

— Это что, обезьяна? — испуганно перебила его Дафна, поправив очки на носу.

Хью рассмеялся.

— Да, обезьяна, но не пугайтесь, только называйте ее «мистер Босвелл» — по крайней мере в ее присутствии, — если не хотите разозлить. — Он отвесил ей шутовской поклон и направился к разноцветному балагану.

Дафна все еще таращилась на окружающую пестроту, когда из-за поставленных друг на друга бочек раздался визг обезьяны — мистера Босвелла, мысленно поправилась Дафна, — а вслед за ним едва ли менее громкие вопли близнецов.

Она как раз шла в ту сторону, откуда раздался звук, когда мистер Босвелл выскочил из-за бочек, взлетел на гору окованных медью сундуков и пронесся мимо нее, сжимая в кулачке что-то крупное и блестящее. За ним следом мчались Люсьен и Ричард, чуть не падая с ног от хохота. Замыкал процессию худощавый человечек в тюрбане. Эта компания пролетела мимо нее, развернулась на полном ходу и исчезла за штабелем ящиков.

Дафна, протиснувшись между деревянными бочками, подошла к лорду Рамзи, который беседовал со своими людьми, и он показал ей лорнет на золотой цепочке.

— Мистер Босвелл из-за чего-то на меня рассердился и решил позаимствовать вот это, чтобы выразить свое недовольство.

Дафна не собиралась сокрушаться по поводу злосчастной вещицы, а, поднявшись на цыпочки, поискала глазами за горами багажа сыновей:

— Это существо опасно?

— Мистер Босвелл? Ни разу еще никого не укусил кроме тех, кто хотел причинить ему вред.

Дафна с недоверием уставилась на него, но он поднял огромную ручищу и ободряюще улыбнулся.

— Вам не о чем беспокоиться: вашим детям он ничего не сделает.

Кто-то из его людей засмеялся, и граф, нахмурившись, разразился длинной тирадой на французском, но говорил так быстро и цветисто, что Дафна мало что поняла. Мужчины тут же, словно по волшебству, разошлись, оставив даму наедине со своим капитаном. Хью тем временем, указав на стену из сундуков, заметил:

— Видите? Вот и они, целы и невредимы, вместе с Кемалем.

Кемалем оказался сдержанно одетый человек в тюрбане, на плече у которого сидел мистер Босвелл, а мальчики шли за ним следом, не отрывая от зверька восхищенных взглядов.

— Мистер Босвелл приносит свои глубочайшие извинения, милорд. — Кемаль отдал Хью лорнет и посмотрел на обезьянку, явно чего-то выжидая. Наконец та сняла шляпу и поклонилась.

Дафна едва сдержала улыбку, а обезьянка, опустив глаза, все вертела и вертела в лапках свою фетровую шляпу, словно от раскаяния.

Барон бросил на зверька строгий взгляд и завозился с цепочкой и лорнетом, а окружающие с интересом наблюдали, как его крупные пальцы пытаются справиться с тоненькой цепочкой и застежкой.

Дафна сдерживалась как могла, но все-таки не выдержала и шагнула вперед, намереваясь помочь. Оказалось, что на цепочке погнулась застежка. К счастью, металл был податливый, и ей удалось мягко ее разогнуть, и теперь крошечный крючок защелкивался без труда. Довольная, Дафна надела лорнет на цепочку, застегнула крючок и жестом предложила Рамзи наклониться.

Она осознала, какую фамильярность допустила, только когда его золотоволосая голова оказалась в паре дюймов от ее лица, но отступать было поздно, так что она подняла цепочку над склоненной головой и встала на цыпочки, чтобы завершить начатое. Все заняло не больше нескольких секунд, но и за это время она успела уловить его запах: опьяняющую смесь нагретой на солнце кожи, добротного сукна и чего-то острого и терпкого, названия чему ей было незнакомо. На какое-то мгновение ей захотелось уткнуться в его волосы и вдыхать этот запах, пока не поймет, что же это такое.

К счастью, ей удалось сдержаться. Она отпустила цепочку и отступила на шаг, пытаясь успокоить бешено колотившееся после пережитого чувственного безумия сердце.

Дафна кашлянула, стараясь не смотреть в зеленый глаз барона, при виде которого ее каждый раз охватывали совершенно незнакомые чувства.

— Пойду поищу экономку, миссис Тернер, чтобы она подготовила комнаты для вас и ваших слуг, а также нашла подходящее место для хранения ваших вещей.

Дафна развернулась и быстро пошла прочь, не дожидаясь ответа или, того хуже, вопросов.

Горничная Дафны заговорила еще прежде, чем закрыла дверь.

— Зачем он вернулся спустя столько лет? Зачем тянул с этим, пока лорд Дейвенпорт не преставился?

Дафна не стала делать вид, будто не понимает, о ком речь.

Она и сама задавалась тем же вопросом, но признаваться в этом было ни к чему.

— Не могу же я у него спросить, Ровена. Кроме того, почему бы ему не вернуться? Лессинг-холл — его дом. Это мы живем тут на птичьих правах, ты же знаешь. — «Мы воры и обманщики», — добавила Дафна мысленно. — В любом случае, по какой бы причине ни вернулся, теперь он здесь хозяин…

— Вы знаете название его корабля?

Дафна, несколько обескураженная поведением горничной, сурово взглянула на ее отражение в зеркале, когда та подошла, чтобы помочь ей снять верхнее платье.

Ровена прислуживала еще ее матери, и Дафна всегда обращалась с ней скорее как с тетушкой или старшей сестрой, чем со служанкой, но это не значит, что она станет терпеть подобное поведение.

— Как называется? Откуда мне знать, на каком корабле он вернулся? — Дафна сняла шляпку и резко развернулась. — К чему такие странные вопросы?

— К тому, что его корабль — это «Призрак Батавии», и барон его капитан.

Дафна в растерянности смотрела на служанку, переваривая услышанное. Она наверняка неверно расслышала.

— «Призрак Батавии»?

— Да.

— Но это же…

— Да, такое название носит корабль Одноглазого Стендиша.

Дафна рассмеялась:

— Тебя обманули. Да, у лорда Рамзи всего один глаз, но это не значит, что…

— В людской только об этом и говорят, — перебила горничная.

— Поменьше слушай…

Пальцы Ровены вцепились Дафне в руку, словно железные коготки.

— Одноглазый Стендиш и Хью Редверс — один и тот же человек, он же король пиратов, миледи.

Дафна молча смотрела на нее.

Кажется, ее молчание еще больше распалило пожилую женщину, и глаза у нее загорелись фанатичным огнем.

— Этот человек — чудовище, поэтому лорд Дейвенпорт и отослал его семнадцать лет назад. Только эти годы вряд ли его смягчили. Неизвестно, каких неприятностей от него ждать. Но одно совершенно точно — его возвращение не сулит ничего хорошего. Он узнает правду о ваших сыновьях и разрушит все, ради чего мы так долго трудились. — Грудь горничной ходила ходуном, изо рта брызгала слюна. — Вы не можете ему позволить оставаться в Лессинг-холле, просто не можете. Заставьте его уехать, как угодно, только пусть он окажется подальше отсюда.

— Хватит, Ровена! — не выдержала Дафна.

У нее аж мурашки побежали по спине от ненависти, полыхавшей в глазах служанки, и она вырвала руку из ее цепких пальцев.

— Что с тобой? Хочешь, чтобы я выгнала барона из его собственного дома после того, как все у него украла? Ну уж нет: я все ему расскажу. Просто мне нужно время, чтобы решить, как лучше это сделать. — Последние слова она произнесла скорее для себя, чем для горничной.

Когда Дафна попыталась отвернуться, Ровена опять схватила ее за руку:

— Вы не понимаете, потому что были совсем ребенком, когда Хью Редверса выслали из Англии. Это был хулиган, никудышный человек, дьявол во плоти — только и знал, что играть в карты, драться, пить и распутничать. Он творил такое, что язык не повернется произнести, из-за этого его и выгнали из престижной школы. Это был не просто непослушный ребенок, он само зло. Вернувшись с позором в Лессинг-холл, он убил одну из лошадей графа, заделал Мег Стендиш ребенка и бросил ее на произвол судьбы.

Дафна ахнула.

— Да, можете меня хоть испепелить взглядом, но это правда. К тому же Мег не единственная: в деревне не меньше дюжины белокурых зеленоглазых бастардов. Он дьявол с многолетним опытом… — Прищурившись, Ровена взглянула на амазонку Дафны. — Боже мой! Двух пуговиц не хватает, а это что… кровь? — Горничная едва не сорвалась на визг, взгляд ее темно-карих глаз ощупывал подопечную с головы до ног, словно она впервые увидела ее.

— Кровь не моя, а Малкольма, — пояснила Дафна рассеянно, все еще не придя в себя от услышанного.

Смертельная бледность покрыла лицо горничной.

— Малкольма? Что случилось? Он…

Дафна схватила ее за плечи:

— Ровена, прекрати! Нельзя так реагировать каждый раз, услышав это имя: ты же меня выдашь.

— Что случилось, миледи? — пробормотала Ровена.

— Пока Касвелл отошел к ручью, появился Малкольм и начал… донимать меня, прямо при детях.

Ровена задохнулась:

— Похоже, он давно за вами наблюдал — следил за домом и ждал, когда представится подходящий случай.

— Мы не можем знать наверняка, — возразила Дафна, хоть и подозревала, что Ровена права.

— Он как-то… навредил вам?

— Нет, скорее — я ему. Я… ударила его. — При воспоминании об окровавленном лице Малкольма Дафну бросило в жар: было и неловко, и в то же время она гордилась собой.

— Вы… что?

Дафна повернулась к зеркалу, давая возможность служанке наконец закончить ее туалет.

— Да, ударила, головой в лицо — возможно, даже сломала нос — оттуда и кровь на одежде, — а потом появился лорд Рамзи, и Малкольм сбежал.

Больше она ничего не сказала: какой смысл говорить истеричной горничной о шантаже Малкольма? Ее передернуло от одной мысли, что он угрожал ей рассказать всем, что отец ее детей вовсе не лорд Дейвенпорт, если она не согласится выйти за него замуж. Он предлагал дать ей время на размышления, но потребовал за это тысячу фунтов.

И уж точно не стоило рассказывать Ровене, как Малкольм схватил ее и грозился сделать для близнецов братика или сестренку, чтобы Дафна наверняка приняла верное решение. Вот тут-то она и ударила его головой. Сломанный нос не может исправить того, что сделал с ней Малкольм, как, впрочем, и ничто другое.

Дафна мрачно улыбнулась своему отражению и встретилась взглядом с отражением Ровены.

Лицо пожилой женщины окаменело от ужаса.

— Догадываюсь, зачем там был Малкольм, но с какой стати вас искать Хью Редверсу? Боже, что же ему нужно от вас, миледи, что? Зачем он вернулся спустя столько лет?

Дафна не могла осуждать служанку за то, что та высказала вопрос, который волновал и ее, вслух. Действительно, с чего бы ему возвращаться? И еще важнее: что он успел сегодня увидеть и услышать?

К тому времени как Хью удалось добраться до своей комнаты, там уже Кемаль возился с его одеждой и бормотал себе под нос что-то о заломах на ткани, которые видел только он. Хоть Кемаль и стал камердинером в преклонные годы, к своим обязанностям относился со всей ответственностью.

Мистер Босвелл крутился в своем деревянном домике, который был точной копией дома Хью в Шанхае, а два щенка-шарпея, Гораций и Горация, пристроились на большой бархатной подушке. Никто из них не обратил внимания на появление хозяина, кроме вездесущего попугая.

— Спасайтесь! Спасайтесь! — выкрикнула птица и разразилась демоническим хохотом.

— Надо было оставить тебя на «Призраке»! — пробормотал Хью.

Кемаль никак не отреагировал на это замечание и обратил взор на одеяние хозяина.

Хью, слишком уставший, чтобы терпеть дотошную возню слуги, попросил оставить его в покое, и тот заявил:

— Хорошо. Но пока наполнят вашу ванну, капитан, я вас хотя бы побрею.

— Прекрасно.

Пока Кемаль стаскивал с него сапоги, Хью мысленно перебирал события сегодняшнего дня.

Наблюдать, как прибытие «Призрака Батавии» в гавань взволновало весь город, было бы смешно, если бы местные констебли — компания неопытных блюстителей порядка, склонных сначала стрелять, а потом спрашивать, — не попытались его потопить. Никогда еще сборщики пошлин, трудившиеся на этом участке берега, не встречали подобных судов и отнеслись к его появлению скептически, даже увидев грамоту, которая позволяла капитану «Призрака» заниматься приватирством. Чтобы убедить их не препятствовать судну, потребовалась целая папка документов, в том числе письмо, подписанное самим адмиралом Нельсоном, который в свое время и убедил Хью заняться таким бизнесом.

Хью занимался контрабандой, когда впервые встретил «Агамемнон», корабль Нельсона, уходивший от преследования французской эскадры. Поняв, что соотечественник в беде, Хью отвлек флагман французской эскадры выстрелом из пушки, после чего спешно отступил и едва успел сам спастись из передряги. Благодаря ему Нельсону удалось спастись и продолжить сражение.

Через несколько месяцев Хью встретил Нельсона в Тунисе, где история о его бегстве распространилась, как сирокко, еще до его появления.

Нельсон отблагодарил его пожалованием документов, которые помогли бы в трудных ситуациях, а также поспособствовали получению грамоты на занятие приватирством. Знаменитый адмирал отблагодарил его первым, но в последующие годы многие другие представители британского флота, от простых матросов до высших чинов, высоко оценили помощь «Призрака Батавии» и его капитана Редверса.

Хью набросил один из своих самых любимых ярких халатов — изумрудно-зеленый с золотом, подарок любовницы из Нового Орлеана, — стащил повязку с глаза и бросил на столик в гардеробной, устраиваясь поудобнее перед зеркалом, пока Кемаль готовил все для бритья. Отражение не порадовало: лицо изможденное, испещренное шрамами, кожа серая, как у много пожившего и едва ли не глубокого старика. Свет играл на бритве, которую натачивал Кемаль, напоминая Хью о другом, не менее остром лезвии, которое пятнадцать лет назад располосовало ему глаз пополам. Веко спасло то, что, когда вонзилось лезвие, глаза были открыты. Только спустя какое-то время он по-настоящему оценил свою удачу. Хью знал, что ему повезло лишиться лишь одного глаза, но до сих пор приходил в ярость при виде шрама. Хью убил пятерых из тех, из-за кого стал калекой, но последний — и самый худший — все еще жил и дышал. От этой мысли шрам, как всегда, заныл, и это будет продолжаться до тех пор, пока Хью не покончит со всеми своими обидчиками. Но с этим придется подождать: сперва нужно заняться письмами с угрозами, которые показал ему Уилл.

Перед его мысленным взором всплыло очаровательное личико. Было весьма непросто сопротивляться отстраненной неприступной красоте графини и ее в высшей степени материальному телу, но сильнее всего захватили его внимание строгие взгляды, которыми она отвечала на его подтрунивания.

— Капитан?

Хью моргнул и взглянул в зеркало. Пока он предавался мечтам о своей цветущей молодой тетушке, Кемаль закончил его брить.

Хью встал, сбросил халат и направился в ванную, облицованную серым и белым мрамором, где его ожидала горячая вода в облаке пара. Суставы хрустнули, а мышцы заныли, когда он опустился в необычно длинную ванну, изготовленную в свое время для его деда, который был еще выше. Хью откинулся на спинку и предался размышлениям, по мере сил заставляя себя думать не о своей обольстительной тетушке, а о проделанном пути.

Уже направляясь в Англию в ответ на письма Уилла, он получил срочное сообщение от женщины, которую не видел с тех пор, как сбежал из дворца султана Баба Хасана.

Она была еще девочкой-подростком, когда грозный капитан пиратов Фейсал Барбаросса захватил ее в плен вместе с Хью и еще десятками мужчин и женщин и передал султану. Даже сейчас ему было мучительно вспоминать тот день. Когда ее утащили прочь, девочка кричала так, словно ее сердце рвали на части. Хью по неосмотрительности бросился за ней, но люди Барбароссы схватили его и высекли бичом до полусмерти.

На протяжении двух лет Хью старался не думать о ней, боясь спятить, если не перестанет представлять себе ее дальнейшую жизнь в гареме султана — так близко от того места, где он ежедневно трудился под кнутом надсмотрщика, — но так и не забыл и рискнул жизнью, отправив ей весточку о своем намерении бежать. Она так и не ответила тогда, а теперь вот сама ему написала. Ей как-то удалось все эти годы выживать во дворце султана, но, по всей видимости, удача ей изменила и теперь она оказалась в страшной опасности. В письме она умоляла Хью о помощи и просила приехать в Оран как можно скорее.

Если бы не послания Уилла Стендиша, Хью отправился бы в Оран сам, но в этих записках было столько отчаяния, что он оставил трех своих лучших матросов на острове Гран-Канария с приказом нанять первый же корабль, который держит курс в Средиземное море. Добравшись до Орана, они должны были отыскать женщину и ее сына и позаботиться об их безопасности, пока за ними не вернется «Призрак Батавии».

Намыливая испещренную шрамами левую руку и грудь, Хью размышлял о следующем путешествии корабля — путешествии, в которое он отправится без своего капитана. Теперь, раз уж он в Англии, надо остаться и выяснить, что за письма с угрозами приходили к леди Дейвенпорт. Он уже подготовил судно к скорому — возможно, уже завтра — отходу с его старшим помощником во главе. Хью хотел отослать корабль до того, как слух о его возвращении достигнет ушей газетчиков и превратит Истборн в настоящий цирк. Он поморщился. Скорее рано, чем поздно, этот взрыв прогремит, и Хью должен оказаться поблизости, чтобы погасить бушующее пламя.

Хью думал над записками, которые ему показал Уилл. Пока что первым и единственным в списке подозреваемых оставался Малкольм Гастингс, и для начала следовало выяснить, не был ли он автором писем, их причиной или совершенно не связанной с ними угрозой.

Он погрузился в воду по шею, чтобы смыть остатки мыла. Ему неприятно было отправлять свой корабль навстречу опасности без капитана, но не игнорировать же опасения Уилла и покидать Лессинг-холл, не разобравшись в ситуации.

Хью фыркнул. Если уж не лгать самому себе, причина в том, что ему приходилось постоянно бороться со своей страстью к красавице вдове.

Остаток дня Дафна провела за решением тысяч хозяйственных вопросов, возникших с приездом Хью, и в результате, когда она вернулась к себе в комнату, у нее оставалось меньше часа на то, чтобы отдохнуть, принять ванну и переодеться к обеду.

Платье, которое Ровена приготовила для нее на вечер, было, наверное, самым уродливым у нее в гардеробе. Дафна всегда позволяла горничной выбирать для нее одежду, потому что самой ей безразлично, что носить. Но сейчас даже она не могла не заметить, что это тусклое серое платье неописуемо ужасно.

Сначала она хотела напомнить горничной, что ее траур закончился, и распорядиться приготовить другое платье, но поняла, что не в настроении опять спорить со своей эмоциональной служанкой.

Кроме того, ее раздражала сама мысль об одежде — ее никогда не интересовали подобные вещи — но еще больше раздражало, что причиной ее внезапного интереса к одежде был великан шести с половиной футов ростом, который никогда не обратит внимания на долговязую матрону в очках. И вовсе сводил с ума совершенно необъяснимый мгновенный отклик ее тела, стоило этому варвару появиться в поле ее зрения.

Дафна пыталась убедить себя, что и более искушенные женщины не смогли бы устоять в присутствии такого мужчины, но легче от этого не становилось.

И дело было не только в его роскошной внешности — хотя и в ней, конечно, достаточно: невозможно игнорировать его уверенность в себе и чисто животный магнетизм, который он излучал.

К тому же это был сам Одноглазый Стендиш.

Дафна закатила глаза. Господи, да он же пират! И не какой-нибудь, а самый знаменитый, который держал в страхе весь средиземноморский флот, к тому же ему симпатизировал сам король и осыпал милостями, о чем знала вся Англия.

Казалось совершенно невероятным, что племянник ее почтенного мужа оказался тем самим пиратом, грозой корсаров и французских мореходов. Что сказал бы Томас, если бы узнал о возвращении племянника? И что подумал бы о своей невзрачной молодой жене, если бы узнал о ее непреодолимом влечении к законченному распутнику и мерзавцу? Эта мысль поневоле вызвала у Дафны улыбку. Томас обладал превосходно отточенным чувством абсурдного — как и Хью Редверс, который, впрочем, в отличие от благоразумного пожилого мужа Дафны, не трудился это скрывать.

Если в чем Дафна и была уверена, так это в том, что близость барона, который живет с ней в одном доме, таила опасность и грозила унижением.

Но что же делать? Рассказать правду о сыновьях сегодня за обеденным столом и уехать до рассвета? Но куда? И как они будут жить? Неужели им придется поселиться в старом доме в Йоркшире — развалюхе, которая принадлежит ей самой?

Ей полагалась пожизненная доля наследства, так что денег на жизнь им худо-бедно хватит, но какая жизнь ждет ее сыновей после такого скандала? И что, если Хью Редверс окажется мстительным?

Дафну затошнило от страха, и она прижала руки к груди. Барон столько лет жил без своей законной собственности — так что с того, если потянуть с признанием еще немного и решить, как лучше подойти к делу, чтобы все спланировать?

Перед ее мысленным взором возникло окровавленное лицо Малкольма. Малкольм! Она и забыла про его угрозы. Боже милостивый! Сколько у нее осталось времени, когда Малкольм хватает ее за пятки, как сварливая собачонка?

Дафна мрачно размышляла над этим вопросом, пока Ровена возилась с ее волосами.

— Вы должны немедленно лечь в постель, мисс Дафна! — заявила служанка, когда обнаружила у нее шишку на лбу.

— И не подумаю!

— Но у вас рана! Я приготовлю припарку, а…

— Это не обсуждается! — отрезала Дафна так холодно, что ее голос мог бы превратить воду в лед.

Но, разумеется, этим все не закончилось: ей пришлось обсуждать эту тему еще с полчаса.

Как она может валяться с пропитанной вонючим отваром тряпкой на лбу, когда по дому свободно разгуливает этот пират? Она была слишком взволнованна, чтобы оставаться в постели, как бы сильно ей этого ни хотелось.

Дафна наблюдала за проворными руками Ровены, которая приводила в порядок ее непослушные светлые локоны, а думала о бароне Рамзи и предстоящем вечере. Как жаль, что она не расспросила Томаса о его исчезнувшем наследнике, пока была такая возможность. Но такие разговоры всегда причиняли ее мужу боль, и она знала, что Томас винит себя во всем, что произошло с племянником: это он отослал Хью в Европу много лет назад.

При мысли о любимом муже, друге и учителе в груди у Дафны что-то привычно сжалось. Томас всегда был добр к ней — с того дня, как предложил защиту своим именем, и все последующие годы. Особенно ласков муж был с ее детьми и всегда называл своими отпрысками.

«О таких сыновьях можно только мечтать. А ты, дорогая, — сказал Томас перед смертью, — стала мне дочерью, о которой я тоже всегда мечтал. Хоть мне и жаль, что тебе пришлось выйти замуж по расчету, а не по любви, как ты того заслуживаешь, для меня было честью оказать тебе помощь».

После несчастного случая во время верховой езды, когда Томаса парализовало, Дафна находилась при нем день и ночь. Она не могла представить себе жизни без его защиты и заботы, без его любви.

— Я жалею лишь о том, что твоя мать не дожила, чтобы увидеть, какой красивой и сильной ты стала. Она бы тобой гордилась.

Дафна знала, что сейчас Томас видел перед собой не ее, а свою дорогую подругу Альтею, ее мать.

Слезы навернулись Дафне на глаза от воспоминаний, и Ровена, прищурившись, взглянула на ее отражение в зеркале, на минуту убрав руки от головы.

— Вам нехорошо, миледи?

Дафна покачала головой и утерла слезы тыльной стороной ладони.

— Нет-нет, все в порядке. Сегодня я хочу надеть агаты.

Горничная нахмурилась, но достала из коробки изумительное агатовое ожерелье — один из подарков Томаса — и застегнула у подопечной на шее.

Дафна кивнула своему отражению и поднялась, но, прежде чем уйти, позволила горничной набросить ей на плечи уродливую серую шаль.

Спускаясь вниз, она вдруг осознала, что ждет обеда с нетерпением, несмотря на все свои тревоги. После смерти Томаса никогда нельзя было предсказать, как пройдет вечерняя трапеза, потому что в Лессинг-холле остались только Дафна и ее золовка Амелия. Сказать, что Амелия была рассеянной, значило не сказать ничего. Она могла вообще забыть об обеде или явиться на несколько часов позже, а то и раньше, но если и случалось ей прийти вовремя, мыслями она витала далеко. А когда Амелии удавалось сосредоточиться на реальном мире, ее было не слышно за оглушительным лаем дюжины ее мопсов, которые повсюду следовали за ней.

Когда Дафна вошла в столовую, барон был уже там.

Томас тоже был крупным мужчиной, но на момент их свадьбы ему перевалило за семьдесят, и его внушительная фигура согнулась под тяжестью прожитых лет. Сэр Рамзи молод и здоров, и грубо вырубленный из камня старинный зал с массивной деревянной мебелью и огромными коваными люстрами служил идеальным фоном для его могучего тела.

Дафна могла себе представить, как Хью Редверс кутит после дня, проведенного на поле боя с норманнскими захватчиками. Пол покрыт душистым тростником, вокруг тяжелого стола на козлах носятся собаки и толпятся женщины, в то время как мужчины обсуждают военные планы за кружками меда, а глаза их блестят от воспоминания о недавних битвах. В исполинском очаге на вертеле крутится целый бык…

— Тетушка? — Голова барона наклонилась в ее сторону. — Что-то не так?

Дафна часто заморгала, и его образ в одежде из грубой кожи и с распущенными волосами развеялся.

— Нет-нет, все хорошо.

Единственный глаз Хью окинул взглядом ее уродливое платье, но по выражению его лица было невозможно понять, что он об этом думает. Его собственный изысканный вечерний туалет пирата резко контрастировал с ее облачением. Черный фрак из ткани высочайшего качества делал его широкие плечи поистине исполинскими, в то время как незатейливо повязанный шейный платок отделял привлекательное лицо от мощной груди.

Атласные черные бриджи плотно облегали бугрившиеся мышцы бедер, а тонкие белые чулки обтягивали мускулистые икры. Единственным цветным пятном был жилет такого темного оттенка зеленого, что и он казался почти черным.

Даже одетый как лондонский денди, барон Рамзи ничуть не изменил своей греховности, и благопристойный костюм нисколько его не обуздывал. От него исходила сила, опасность и варварское пренебрежение к общественным уставам и нормам морали. Он был из тех, кто живет как вздумается, не заботясь о требованиях света.

Что-то в блеске его единственного глаза вызвало у Дафны желание убежать и спрятаться. Она сдержала глупый порыв и повернулась посмотреть на портрет, который он разглядывал, когда она вошла. Это был портрет его тети Элоизы, первой жены Томаса, в полный рост. Дафна подумала: быть может, он находит странным, что огромный портрет первой жены Томаса висит у них в столовой.

— Вас не смущает необходимость обедать под суровым испытующим взором вашей предшественницы? — спросил барон, эхом откликнувшись на ее мысли, так что у Дафны мурашки побежали по спине, в горле пересохло.

Она поправила очки и, облизав губы, выдавила:

— Она не показалась мне суровой, напротив… выглядит вполне жизнерадостно…

Хью низко наклонился и подался к ней, словно хотел увидеть портрет с ее точки зрения. Правую сторону ее тела обдало жаром, и Дафна инстинктивно отстранилась, моля Господа, чтобы барон не заметил, как она струсила.

— Нет, она определенно сурова и осуждает нас, — заключил Хью. — Мальчишкой мне всегда казалось, что она взирает на меня сверху вниз в полном согласии с моим дядей по поводу моих проступков, коих было великое множество.

— Охотно верю.

Губы Хью сложились в дьявольскую улыбку.

— Вы на меня смотрите с таким строгим осуждением — как учительница на ученика-проказника. Признайтесь: вам бы хотелось меня наказать? Возможно, заставить раз сто переписать какое-нибудь наставление? — Он протянул к ней громадные ручищи. — Или, может, побить линейкой по пальцам?

Дафна осознала, что покраснела до корней волос:

— Уверяю вас, ни о чем подобном я не думала.

— Да? О чем же тогда думали? — Дафна поджала губы, и Хью рассмеялся. — Вы, наверное, наслушались историй обо мне, тетушка? Кто-то возвел на меня поклеп?

Неужели он и правда ожидает ответа на эти вопросы? Она взглянула на стол, накрытый на троих, гадая, как долго будут откладывать обед в ожидании золовки.

Барон заметил этот взгляд:

— Я вижу, тетя Амелия, как обычно, опаздывает.

— Боюсь, она не всегда вспоминает о еде.

— Так было всегда. — Хью последовал за Дафной к столу и отмахнулся от лакея, самолично отодвигая для нее стул. — Тетя Амелия частенько являлась с целой оравой мопсов в столовую, когда вздумается, и не всегда осознавала зачем. Помнится, однажды она пришла к джентльменам, когда те курили и пили портвейн.

Дафне не пришлось напрягать воображение, чтобы представить себе эту сцену: ее рассеянная золовка допустила такую же ошибку при ней, когда Томас еще был жив, и это привело ее обычно спокойного мужа в отчаяние.

— А я уж было подумала, что хотя бы ради вашего возвращения она придет к столу вовремя, — заметила Дафна.

Даже такая безалаберная дама, как Амелия Редверс, не могла не заметить племянника, восставшего из мертвых!

Хью рассмеялся:

— Ну, это вы зря! Я встретил ее в галерее, так она и виду не подала, что вообще заметила мое отсутствие. Признаюсь, это несколько понизило мою самооценку.

— Но она, не сомневаюсь, по-прежнему весьма высока.

Хохот сэра Рамзи, как всегда, сбил ее с толку.

— Сдаюсь, дражайшая тетушка! Мне лестно слышать, что вы заметили мою высокую… самооценку.

Как и следовало ожидать, к лицу Дафны опять прилил жар в ответ на этот плохо скрытый намек.

— Осторожнее: вы рискуете возбудить еще больше невежественных домыслов!

— Самооценкой?

Уголок ее губ пополз вверх, но она приказала себе не расслабляться.

— Словом «тетушка», лорд Рамзи. Вам лучше его не употреблять. Мне неприятно думать, что каждый встречный-поперечный будет знать о нашем гротескном родстве.

Хью наклонился к ней:

— А о чем вам приятно думать?

Дафна кашлянула, пытаясь спрятать предательский смешок, который так и рвался наружу. Нет, она не должна его поощрять. Она прищурилась, как обычно, когда следовало унять неугомонных сыновей, и сухо проговорила:

— Постарайтесь не говорить двусмысленности и называть меня просто по имени.

— Ваше желание для меня закон… Дафна. — Его доверительный тон и чувственные губы превратили ее имя во что-то вроде названия непристойного иностранного нижнего белья.

Она нахмурилась и дала дворецкому знак подавать на стол. В просторную комнату величавым шагом вступили шестеро лакеев и под неусыпным надзором Гейтса подали первые блюда.

Еды на столе выставили столько, что можно было прокормить небольшую деревеньку.

Дафна поблагодарила дворецкого и добавила:

— Мы с лордом Рамзи сами справимся.

Если Гейтса и удивило ее распоряжение, то он ничем этого не выдал.

Это и в самом деле не соответствовало традициям, но Дафне хотелось поговорить с племянником без зорких глаз и чутких ушей слуг, ведь, вполне возможно, речь зайдет о Малкольме. Ей не хотелось бы делиться такими фактами из своей жизни со всей округой.

Пока они заполняли тарелки всевозможными кушаньями, в комнате стояла тишина, если не считать звона столового серебра по фарфору.

Когда стало ясно, что Хью не собирается по своей воле удовлетворять ее любопытство, Дафна положила вилку и нож и повернулась к барону:

— А как мне вас называть: «лорд Рамзи» или «капитан Стендиш»?

Если она рассчитывала выбить его из колеи своими познаниями, то ошиблась. Хью откинулся на спинку стула, расслабленный, как паша, лениво обозревающий свои владения.

— Вы правы… Дафна: вот уже довольно давно я известен как Одноглазый Стендиш. — Он поднял свой бокал, словно намереваясь произнести тост. — Но, осмелюсь заметить, намерен попрощаться с этим именем, пока пребываю в цивилизованном мире.

Издевательский тон с головой выдавал его отношение к этому самому миру. К чему это было сказано: «Пока пребываю в цивилизованном мире»? Он что, собирается опять уехать? Прежде чем Дафна успела хоть что-то сказать, он продолжил:

— Как я сегодня уже говорил, мы одна семья, поэтому зовите меня Хью.

На его довольную улыбку Дафна ответила своей. Если он желает подчеркнуть их весьма условное родство, с какой стати ей отказываться.

— Прекрасно, Хью! Раз уж мы семья, то, быть может, откроете мне, где были все эти годы? Думаю, я имею право это знать, раз благодаря вашему внезапному воскрешению из мертвых к концу недели (а может, уже сейчас) нас с вами станут обсуждать в каждом уголке страны.

Вместо того чтобы по ее примеру принять серьезный вид, Хью радостно воскликнул:

— Вот и замечательно! Мы ведь и правда одна семья, так что, полагаю, у нас обоих есть право узнать все подробности личной жизни друг друга во время моего отсутствия. — Он наклонился к ней. — Признаюсь, мне тоже весьма любопытно узнать о вашем прошлом, как и вам — о моем.

Дафна сглотнула. Что ж, это ее просчет, так почему бы и не выложить ему всю эту унизительную историю прямо сейчас, чтобы больше уже ничего не бояться?

Хью глотнул вина:

— Вы не сочтете это бестактностью, если я начну первым?

Дафна кивнула, не решившись довериться своему голосу.

— Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, не утомляя деталями и не затрагивая тем, не предназначенных для нежных женских ушей.

Хью поднял бокал с вином, любуясь рубиновым сиянием на свету.

— Не сомневаюсь: вы слышали, что мы с дядей были не в самых лучших отношениях. Меня выгнали из Оксфорда за дуэль и… — Он сделал паузу, потом покачал бокалом, так что вино внутри заплескалось из стороны в сторону. — Впрочем, это неважно. Никто не пострадал, по крайней мере серьезно.

Его губы изогнулись в улыбке, которая прекрасно дополняла черную повязку, глубокий шрам и жесткий взгляд зеленого глаза, и от которой, Дафна была уверена, у нее покраснели даже волосы. Она мгновенно представила, что осталось невысказанным.

— К тому времени я уже столько всего натворил, что дядю можно понять. Еще в Итоне я научился у парней постарше весело жить, игнорируя правила. Граф терпел мою необузданность гораздо дольше, чем можно представить (определенно дольше, чем стерпел бы на его месте я). Так или иначе, его не было в Лессинг-холле, когда я вернулся с позором. И вот однажды, основательно поднабравшись, я взял одну из его лучших охотничьих лошадей и загнал чуть не до смерти. Лошадь потом пришлось пристрелить. — Улыбка исчезла с его лица. — После этого граф не выдержал и решил, что я должен уехать из Англии, пока не научусь держать себя в узде. В то время Франция сулила большие проблемы нашей стране, так что мы — вместе со мной отправили Уильяма Стендиша, чтобы за мной приглядывал, — сразу отправились в Италию после короткой остановки в Гибралтаре. Потом наш корабль попал в шторм и налетел на скалы. — Хью лишь пожал плечами, хотя говорил о катастрофе, которая изменила всю его дальнейшую жизнь. — Мы с Уильямом были на палубе и как идиоты любовались штормом. — Взгляд Хью затуманился, когда он начал перебирать события прошлого. — Нам повезло. Большинство тех, кто остался внизу, не выжили. Мы помогли усадить женщин и детей в две первые спасательные шлюпки и ждали следующую, когда корабль качнуло и нас выбросило за борт.

Дафна поняла, что уже долго держит вилку на весу, не в силах есть, и положила ее на тарелку.

— Уильяму зажало ногу между двумя большими обломками корабля, и мы из последних сил старались не дать ему утонуть. К счастью, незадолго до утра шторм утих, нам удалось собрать несколько крупных обломков и смастерить нечто вроде плота. Я привязал Уильяма к плоту, но он потерял так много крови, что был без сознания, а это сулило новую проблему: акулы. Хоть эти чудища и были мелкими по сравнению с теми, что я впоследствии встречал у берегов Африки, но все же вызывали тревогу. Не знаю, как долго мы цеплялись за нашу едва державшуюся на плаву конструкцию, пока я отгонял голодных акул, но я был вне себя от радости, завидев вдалеке мачту. — Хью невесело улыбнулся. — Но моя радость быстро сменилась безысходностью, стоило кораблю приблизиться. Уверен, вам доводилось слышать о берберийских корсарах.

Дафна кивнула. Все слышали о жестоких пиратах, которые сотни лет безнаказанно разбойничали в Средиземном море.

Хью потер пальцами шрам, ощутив зуд.

— Обычно они требовали выкуп за ценных пленников. Ранение Уилла стало бы для него смертным приговором, если бы мы сказали пиратам, что он простой слуга, так что мы решили выдать себя друг за друга и в мгновение ока я стал Хью Стендишем, скромным слугой барона Рамзи, наследника умопомрачительно богатого графа Дейвенпорта.

Дафна ни на секунду не усомнилась, что такой план придумал сам Хью, поскольку Уилл был без сознания. Дафна хотела было кое-что спросить, но передумала, чтобы не прерывать увлекательный рассказ, но Хью это заметил и наклонился к ней с пугающей серьезностью во взгляде.

— Слушаю вас: вы ведь хотели что-то спросить?

— Я вдруг подумала… ваш титул… Откуда он? У Томаса такого не было.

Хью чуть прикрыл глаз и опять расслабленно откинулся на спинку стула, словно услышал не тот вопрос, которого ждал.

— Я получил этот титул от матери — один из редких случаев, когда титул передается по женской линии, если нет прямого наследника мужского пола. Увы, имя — это все, что осталось от древнего, но обедневшего рода. Земель и поместья, которые сопутствуют титулу, не осталось еще до поколения моей матери. — Хью пожал плечами. — Я последний в этом роду, и титул умрет вместе со мной. По правде сказать, я чуть не забыл, что меня звали Рамзи, пока сегодня Гастингс не назвал меня так.

— Простите, милорд, что прервала ваш рассказ. Прошу, продолжайте.

Глаз Хью хитро блеснул, но он решил пока не спрашивать о Малкольме.

— Корсары отпустили Уилла, чтобы он привез выкуп за нас обоих. Они не отпускают пленника до того, как получат деньги, но корсары понимали, что без необходимой медицинской помощи он погибнет, и тогда они не получат ничего.

Хью встал и подлил вина себе и ей.

— Вы не голодны, Дафна?

— С такими историями мне не до еды.

— Рад слышать, — пробормотал Хью и продолжил: — Кроме нас на корабле были и другие пленники. Пираты захватывали все новых по пути, так что к тому времени, как мы отправились в их родной порт в Оране, корабль был нагружен под завязку. Те корсары, к которым мы попали в руки, подчинялись султану Баба Хасану, дворец которого располагается на окраине города. Прибывая в Оран, они подносили дары султану и продавали всех ненужных им рабов с молотка. — Хью криво усмехнулся. — Мне повезло: не пришлось терпеть позор на невольничьем рынке, когда мы сошли на берег. Однако я ухитрился привлечь внимание капитана своим… скажем так, неразумным поведением во время путешествия и позже, на берегу. — Хью махнул трехпалой рукой, словно отгоняя муху. — Капитан корабля, Фейсал Барбаросса, отдал меня в распоряжение султана, и мне полагалось работать на него, пока не будет получен выкуп.

Пока Дафна раздумывала, как бы потактичнее спросить, чем он навлек на себя гнев капитана, Хью продолжил:

— Неважно, чем я разозлил Барбароссу. К сожалению, я прогневал и султана. Баба Хасан всего единожды говорил со мной лично, через несколько месяцев после того, как дядин агент прибыл в Оран с выкупом за нас с Уиллом. — Мягкая улыбка Хью ожесточилась так, что Дафну бросило в дрожь. — Султан с откровенным удовольствием сообщил мне, что не собирался меня отпускать ни за какие деньги и что для всех моих родственников я мертв.

Дафна ахнула от ужаса, и Хью взглянул на нее с добродушным весельем.

— Не отчаивайтесь, дорогая! Эта история хорошо заканчивается, по крайней мере для меня. Как видите, я все-таки спасся и забрал с собой корабль Фейсала Барбароссы — после того, как отрубил ему голову.

Хью сидел в расслабленной позе, с бокалом в руке, — и впервые с их встречи Дафне приоткрылось, что скрывается за улыбкой, которую он носил как маску, и она увидела то, что капитан корсаров, должно быть, понял перед тем, как лишиться головы: что Хью Редверс сама опасность в человеческом обличье.

Опасность с улыбкой наклонилась к ней.

— Не сомневаюсь, что вам доводилось слышать о подвигах «Призрака Батавии», но это уже другая история. — Хью поставил бокал на стол и, взглянув на нее зеленым и твердым, как изумруд, глазом, сказал: — Ну, теперь моя очередь задавать вопросы.

Хью готов был поклясться единственным глазом, что лицо Дафны окаменело от ужаса при его словах, но это выражение исчезло так быстро, что он уже не был уверен, действительно ли видел его. Какого, черт побери, вопроса она так боится?

Он начал с темы, которая поистине жгла его изнутри.

— Признаюсь, мне любопытно, почему вы вышли за моего дядю. История, должно быть, любопытная. Не поделитесь со мной… Дафна?

— Но… вы так и не сказали, почему долго не возвращались и позволили всем считать вас погибшим.

— Верно, не сказал.

Дафна допила вино, поставила бокал на стол, и Хью наполнил его.

— Вы помните мою мать?

— Вашу мать? — Он порылся в памяти, но смог вызвать перед мысленным взором лишь одну картинку — оранжерею своего дяди. — Она интересовалась орхидеями, верно?

— Да, она была на них помешана, да и с Томасом познакомилась благодаря орхидеям: они оба увлекались ими.

Почему-то сейчас упоминание о дяде безжалостно резануло его: эта женщина делила с ним постель, родила от него детей, которые приходились Хью кровными родственниками.

Ревность была настолько несвойственна Хью, что он даже не понял, она ли закипает у него внутри, но что бы это ни было, ему это не нравилось.

Он глотнул вина, но у него почему-то был привкус желчи.

— Вы не разделяли интереса моего дяди к орхидеям?

— Нет, нас свела его обширная библиотека.

Хью молча ждал продолжения.

— В те дни Лессинг-холл был моим спасением, и я провела множество восхитительных дней в библиотеке: читала книги, потом обсуждала их с графом. — Улыбка исчезла у нее с лица. — В отличие от многих мужчин вашему дяде была по душе моя тяга к знаниям, даже если речь шла о политике или философии, а не об орхидеях. — В глазах Дафны появился вызов. — Когда мы поженились, Томас уговаривал меня отправить одну из моих статей в философское общество.

Его удивление было столь заметно, что Дафна нахмурилась и, сдвинув светлые брови, спросила:

— Вы находите неприличным, если женщина интересуется философией?

Хью покачал головой:

— Мне нет дела до того, чем занимается дама — строит корабли или шьет шляпки. А в этой вашей общей страсти к книгам нет ничего зазорного, просто любопытно…

Зрачки Дафны сузились, и на мгновение ему показалось, что она может чем-нибудь в него запустить. Он не хотел ее оскорбить, но разве семнадцатилетние девушки выходят за семидесятилетних стариков из-за общей любви к книгам? Вместо того чтобы что-то объяснить, ее рассказ лишь еще больше его озадачил.

Он в упор посмотрел на нее, и Дафна выдержала его взгляд, покраснев до корней волос. Хью не был уверен, что это говорит о чувстве вины или о каких-то зловещих тайнах; у этой дамы был самый очаровательный румянец, какой ему доводилось видеть, ее нежная кожа краснела в мгновение ока по всякому поводу.

Хью предпочел сменить тему:

— Вам никогда не хотелось обзавестись семьей побольше?

Он знал, что в приличном обществе такие вопросы недопустимы, и не удивился бы, если бы Дафна поставила его на место, но она ответила.

— Я была не против, но Томасу хватало и двух сыновей… — Она помедлила, наморщив лоб. — Разумеется, они не вытеснили вас из его памяти.

Хью не сдержал смех.

— Прошу вас, не щадите мои чувства, миледи. Я лучше других знаю, что обо мне думал дядя и сколько всего я натворил, чтобы заслужить такое отношение. Граф взял меня к себе — трехлетнего сироту — после смерти моих родителей и вырастил как сына после того, как его собственная жена умерла при родах, не выжил и сын. Вместо того чтобы проявить благодарность за его доброту, я вел бурную жизнь и нарушал все мыслимые и немыслимые правила.

Дафна пристально оглядела его из-за стекол очков. От этой вдумчивой инспекции Хью занервничал, чего с ним прежде почти не случалось.

Он передернул плечами, стряхивая непрошеные ощущения:

— Я всегда думал, что моя смерть избавила его от тяжкого бремени.

Дафна не стала спешно его разубеждать, и это еще больше говорило в ее пользу.

— Не возьмусь об этом судить, но я знаю, что ваша смерть его глубоко потрясла и привела к тому, что он открыл двери — и свое сердце — перед юной девушкой, которой некому было помочь в поисках мужа, если бы она сама того и захотела. — Дафна прямо взглянула на него. — Буду откровенна, милорд. В Уиттон-парке мы с матерью влачили жалкое существование. Мой отчим, сэр Уолтер, к тому времени уже давно растранжирил состояние мамы, доставшееся ему после свадьбы. Он также не скрывал, что ненавидит и мою мать, и ее отродье. — Полные губы Дафны изогнулись в горькой усмешке. — Он не давал ей забыть, что опустился до брака с дочерью угольщика только потому, что отчаянно нуждался в деньгах. — Дафна пожала плечами. — После его смерти все стало еще хуже. У отчима не было сыновей — еще одно преступление, в котором он винил мать, — поэтому состояние досталось его племяннику Малкольму, и он стал нашей единственной опорой. У матери ничего не осталось, а я не могла вступить в права своего небольшого наследства до тех пор, пока не исполнится двадцать один год.

В огромном очаге затрещало и брызнуло искрами полено, это застало Дафну врасплох, и она сглотнула, прежде чем продолжить.

— Жить под властью Малкольма было неприятно еще при жизни матери, но после ее смерти… — Дафна взглянула на Хью вмиг погрустневшими голубыми глазами. — Это были тяжелые перемены, и четыре года, отделявших меня от наследства, казались вечностью.

Так значит, его дядя спас девушку от беды. Хью понимал, что ее положение, наверное, не такая уж редкость: юная леди, которая вынуждена вступить в брак. Но неужели у нее не было других вариантов, кроме семидесятилетнего соседа? Хью отказывался в это верить. Томас Редверс был богатым и могущественным, а его сестра, леди Летиция Торнхилл, — одной из самых влиятельных фигур высшего света, дамой, которая превратила сводничество в свое хобби. Наверняка они могли подыскать Дафне более подходящего спутника жизни.

— Вы помните своего кузена Джона?

Вопрос оторвал Хью от раздумий, и он кивнул, поморщившись.

— Джон проиграл отцовское поместье и земли меньше чем за пять лет. Наверняка вы знаете, как много людей зависело от графа Дейвенпорта, милорд. Томас не мог рисковать их судьбами, отдавая их в лапы Джону: ему нужен был наследник.

Неудивительно, что щеки Дафны залились густым румянцем, но она смотрела на Хью прямо и без тени стыда.

Хью не мог отделаться от ощущения, что все не так просто, как она старается это представить, но был не в состоянии объяснить почему. Оставив пока вопросы о ее браке, он отдал предпочтение другим, не менее интересным.

— Могу ли я спросить, в каких отношениях вы с вашим кузеном Малкольмом? Судя по сцене, свидетелем которой я стал, между вами нет… особой любви?

«Или, наоборот, слишком сильная любовь».

Эта мысль поразила его, словно шальная пуля из мушкета. Не могло ли быть увиденное им результатом ярости, порожденной любовью, а не ненавистью? Но по тому, с каким отвращением исказилось лицо Дафны при упоминании о Малкольме, Хью понял, что это не так.

— Мы с Малкольмом не в лучших отношениях.

«И это еще слабо сказано!»

— Мой кузен заблуждается, полагая, что теперь, овдовев, я нуждаюсь в мужской опеке. — Дафна кашлянула, вертя в руках ложку. — Его опеке, если быть точной.

Хью опять показалось, что она что-то недоговаривает.

— И он не принял отказа?

— Верно. — С минуту Дафна рассматривала свой полупустой бокал, прежде чем поднять взгляд. — Боюсь, что я отреагировала слишком жестко.

Хью был уверен, что она гордится своей реакцией, и, скорее всего, заслуженно.

— Может, мне стоит объяснить ему ваш отказ в тех выражениях, которые заставят Малкольма его принять? — предложил Хью.

На лице Дафны промелькнул прежний ужас, а рука непроизвольно взметнулась к горлу.

— Нет, прошу вас, это ни к чему! Думаю, теперь он меня понял. Умоляю, не ввязывайтесь в это дело.

Хью как раз собирался спросить, докучал ли ей Гастингс и раньше, когда в комнату ворвалась тетя Амелия со своими собачонками, в сопровождении дворецкого и трех лакеев. После долгих лет службы Гейтсу были знакомы привычки леди Амелии, и он быстро выставил перед ней блюда с едой, а лакеев разослал с другими поручениями, которые у нее, как всегда, появлялись.

Амелия жила в Лессинг-холле с тех пор, как Хью был мальчишкой, и он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь обходилась без целой оравы собачонок, которые оглушительно тявкали, хоть и были размером чуть больше ладони.

— Добрый вечер, Хью, Дафна, — провозгласила Амелия так громко, как было возможно, чтобы быть услышанной, несмотря на шум от ее питомцев, и принялась энергично черпать ложкой суп, то ли не понимая, что никто еще не ест, то ли не заботясь об этом. — Рада видеть, что ты вернулся, дорогой. Как долго ты планируешь оставаться с нами на этот раз?

Леди Амелия взяла кусочек с одного из многочисленных блюд и бросила лающему зверинцу в попытке его утихомирить, которая с треском провалилась. Вдобавок к бешеному лаю теперь комната наполнилась рычанием и скрежетом когтей по полу, когда мопсы устроили свару из-за еды.

— Я польщен, что вы обратили внимание на мое отсутствие, тетушка! — прокричал Хью.

Тетя Амелия не заметила иронии.

— Клемп сказала, что ты привез с собой двух диковинных собак.

Это была пожилая горничная леди Амелии, настолько же практичная, насколько ее госпожа была склонна витать в облаках.

— Да, это шарпеи — очень умные и верные псы.

Леди Амелия фыркнула.

— Надеюсь, они не станут досаждать моим мопсам. Буян совсем недавно научился уважать их хрупкие нервы. — Она поставила на пол рядом со своим стулом тарелку с недоеденным супом, и поднявшийся вокруг нее гвалт едва не оглушил присутствующих.

— Буян? — повторил Хью.

Тетушка пропустила вопрос мимо ушей.

— Ваш дядя подарил мне Буяна на свадьбу, — объяснила Дафна, умело повышая голос ровно настолько, чтобы быть услышанной, не срываясь на крик. — Он сейчас довольно стар, но все еще имеет обескураживающую привычку периодически лаять без всякой причины, поэтому его редко берут на охоту.

Хью не мог поверить своим ушам:

— Прошу прощения. Мой дядя подарил вам собаку?

Дафна бросила в его сторону тот холодный, надменный и отчужденный взгляд, от которого вся кровь в его теле приливала к одному месту. Что бы Дафна сказала, если бы знала, что этот взгляд вовсе не подавляет его, а, напротив, возбуждает? Она что, нарочно его дразнит? Впрочем, вряд ли она походила на женщину, привыкшую к флирту.

— Я согласна: Буян ужаснейший пес, — откликнулась Амелия, хотя Дафна ничего подобного не говорила, и продолжила своим зычным голосом: — Его лай расстраивает моих крошек. Они, знаете ли, очень чувствительны.

Хью скептически взглянул на свору у ее ног: мопсы расправились с супом и теперь заливисто лаяли и покусывали друг друга.

Не обращая на них внимания, леди Амелия продолжила:

— Понятия не имею, с чего Томасу вздумалось дарить тебе столь неподходящее животное. Если бы он спросил у меня совета, то приобрел бы такое же чудо, как мои крохи.

Дафна изобразила восторг и умиление, но тут же вернула себе серьезное выражение лица.

Хью как зачарованный таращился на нее. Заметив, что он пожирает ее взглядом, Дафна вопросительно подняла брови, и он пояснил:

— Не хочу повторяться, но давайте вернемся к собаке. Мой дядя решил, что вам понравится такой питомец, как охотничья собака?

— Да, он принял мою шутку за истинное желание, вот и… Как-то я позволила себе поддразнить его, и он затаил обиду.

Глаза Хью чуть не вылезли из орбит.

— Позволила себе что?

Дафна нахмурилась, но ничего не ответила, а Хью был слишком поражен, чтобы развивать эту тему. То, что он услышал, совсем не подходило мрачному, без намека на какие-либо чувства графу, и ничуть не напоминало холодного субъекта, зацикленного на скорби по погибшей жене, заботе о проклятых орхидеях и попытке подчинить племянника своей воле.

Дафна повернулась к леди Амелии, и Хью воспользовался возможностью разглядеть ее, а заодно переварить услышанное. Так значит, его дядюшка и не скорбел вовсе, когда потребовалась помощь юной девушке? Что ж, вполне понятно: она была достаточно хороша собой, чтобы привлечь внимание даже такого угрюмого мужчины, как дядя Хью. По правде говоря, она не просто хороша, а обворожительна. Иногда она казалась искушенной и уверенной в себе дамой, которой без труда дается управление таким огромным поместьем, а порой заливалась краской от самого безобидного замечания.

«Она вдова твоего дяди», — пожурил его неотступный голос совести.

«Ох, да заткнись ты!» Хью опять наполнил свой бокал и поддался мрачному настроению.

Еще не рассвело, когда Хью разбудил громкий шепот за дверью спальни. Он потер глаза и, выбравшись из кровати, направился к двери, по пути накидывая халат и возвращая на место повязку. В коридоре он увидел Люсьена и Ричарда, сидевших на полу, с оловянными солдатиками в руках.

Люсьен с улыбкой объявил:

— Как хорошо, что вы проснулись! А то мама не велела вас беспокоить!

После чего, как предположил Хью, можно было беспокоить его сколько душе угодно. Он вгляделся в два войска у себя под ногами.

— У вас тут что, сражение? — не слишком радостно поинтересовался Хью.

— Битва при Дуэро и…

— Мистер Филбин называет ее Второй битвой при Порту, — поправил брата Ричард, но тот, закатив глаза, возразил:

— Это потому, что он младший священник и зануда. Так ведь, сэр?

— На чьей ты стороне? — спросил Хью, решив не обсуждать священников.

— Я Веллингтон, а Ричард — Сульт, — ответил Люсьен с неприкрытым самодовольством победителя.

Хью понял, что мальчик не впервые играет за победителя, но Ричарда, похоже, не слишком тяготила необходимость играть за потерпевшего неудачу Сульта. Хью бы не удивился, если бы оказалось, что у молчаливого близнеца припрятано несколько тузов в рукаве против более общительного брата.

— Это правда, кузен Хью?

— Что именно, Люсьен?

— Касвелл сказал, ваш корабль, «Призрак Батавии», спас «Агамемнона», а еще захватил множество судов с благословения его величества. — Люсьен прикусил губу, поерзал, но все же продолжил: — Если это ваш корабль, то…

— Вы капитан Одноглазый Стендиш! — с холодной уверенностью заявил Ричард.

В это мгновение он был очень похож на мать, разве что глаза другого цвета.

— Ты прав, Ричард, это мой корабль.

— Одноглазый Стендиш, — выдохнул Люсьен, пробуя слова на вкус словно какой-то магический талисман.

Хью рассмеялся.

— Но вы все-таки зовите меня Хью, кузены. Договорились?

Кажется, они его не услышали: их глаза буквально горели в немом обожании, — и Хью покачал головой. Черт побери!

Люсьен пришел в себя первым:

— Ровена сказала, «Призрак» пришвартован в Истборне.

— Так и есть.

— Папа иногда брал нас с собой туда посмотреть на корабли: их видно из таверны «Свинка и свисток». А еще там отличный лимонад!

— Вот как? Я люблю лимонад. — Хью помолчал, словно ему только что пришла в голову свежая мысль. — Если хотите, можем сегодня сходить на корабль, потом выпить по стаканчику лимонада.

— Да, хотим! — Мальчики вскочили, утратив всякий интерес к солдатикам на полу, и захлопали в ладоши.

— Люсьен, Ричард!

Предостережение прозвучало у Хью за спиной, и он обернулся.

— Я же вам сказала не докучать лорду Рамзи и… — Дафна словно споткнулась.

Ее взгляд с лица Хью ненароком опустился к V-образному вырезу шелкового халата, который совершенно не скрывал тела. Словно по сигналу, у нее по шее неумолимо пополз алый румянец. На ней было очередное отвратительное платье, на этот раз мрачно-серое, по текстуре напоминавшее древесную кору.

Хью определенно нравилось выводить ее из равновесия и чувствовать вот такие взгляды на своем теле.

— Доброе утро, Дафна.

Ее взгляд метнулся вверх, и она моргнула, словно вдруг вспомнила, что к его телу прилагается голова. Несмотря на то что она застыла как изваяние и покраснела до корней волос, выражение ее лица оставалось холодным и непроницаемым, словно замерзший пруд.

— Мальчики, соберите своих солдатиков и отправляйтесь в столовую: пора завтракать.

— Но, мама…

Дафна вскинула брови, и Люсьен с тяжким вздохом принялся собирать игрушки, что-то бормоча себе под нос.

Она тем временем смотрела куда угодно, только не на Хью, но ее поджатые губы и строгий взгляд возбуждали его еще больше. Он скрестил руки на груди и оперся спиной о дверной косяк, отчего халат распахнулся еще больше.

— Я предложил мальчишкам сходить на корабль: пусть посмотрят.

Ее взгляд метнулся вверх и остановился на его груди. От неловкости она кашлянула и выдавила:

— Очень любезно с вашей стороны.

Хью ухмыльнулся, заметив дрожь в ее голосе:

— Буду рад, если и вы составите нам компанию.

— Возможно. Мы обсудим это за завтраком. — Она отвела взгляд и проворчала: — Когда вы оденетесь.

Хью расхохотался: именно так она делала замечание своим мальчишкам.

Дафна никак на это не отреагировала и повела сыновей в столовую.

Хью вовсе не так уж досаждал, как Дафна поначалу опасалась. Каждое утро она проводила время вместе с ним и Рендалом — своим измотанным управляющим, — который был на седьмом небе от счастья, когда узнал, что у поместья будет хозяин. Неслыханно теплая весенняя погода так же внезапно, как и началась, сменилась ненастьем, и все трое теперь проводили большую часть времени дома, за конторскими книгами и бумажной работой покойного графа в ожидании улучшения погоды, чтобы можно было объехать владения.

Присутствие Рендала несколько сдерживало Хью: он меньше подтрунивал над ней, а она не вела себя, как влюбленная дурочка (по крайней мере, ей так казалось).

День они проводили по отдельности — Хью занимался своими делами, которые, похоже, требовали множества писанины, а Дафна работала над новой статьей и выполняла хозяйственные дела по дому.

По вечерам было по-прежнему довольно опасно проводить слишком много времени в обществе Хью, но ситуацию спасла леди Амелия, которой вдруг вздумалось находиться в их компании.

Все дни протекали размеренно и предсказуемо до тех пор, пока небо наконец-то не прояснилось, возвещая перемены в погоде, и не только.

Стоял полдень, и Дафна в малой гостиной работала над статьей, но, вместо того чтобы набросать заключение, решила перечитать «Критику чистого разума». Гармония и логика книги лились на ее взбудораженный мозг как бальзам, и она пребывала в глубоких раздумьях, когда ее отвлек какой-то звук. Подняв взгляд, она увидела Хью: тот стоял, прислонившись к двери, и вид у него был хмурый.

— Простите, если я вас напугал. Я несколько раз стучал, но вы не ответили. — Его руки были скрещены на груди, словно он намеревался преградить Дафне путь к двери. — Признаюсь, я крайне разочарован.

У нее сердце ушло в пятки, а остатки рассудительности сбежали прочь, точно напуганные мыши.

Боже милостивый! Откуда он узнал? Как?

Хью ухмыльнулся, как будто умел читать мысли, и по телу Дафны пробежала волна облегчения, а вот к горлу подкатило раздражение. Она захлопнула книгу.

— Разочарованы, милорд? Чем? Тем, что женщина читает книгу?

— Помимо прочего. — Хью оттолкнулся от двери и начал расхаживать по комнате, разглядывая то один, то другой предмет и явно приковывая к себе внимание.

Дафна напряглась всем телом, когда Хью наконец остановился перед кушеткой, на которой она сидела, и попытался прочитать название книги, что она читала.

— Хм. — Его выразительные брови поползли вверх. — Немного легкого чтения не повредит, верно?

Дафна еще крепче вцепилась в книгу и взглянула на него так надменно, как только могла.

— Да, свежий выпуск «Женского журнала» я уже пролистала.

Чувственные губы Хью изогнулись в улыбке.

— В самом деле?

От его теплого понимающего взгляда ее тело начало покалывать в самых сокровенных местах, и всю ее обдало волной жара. Дафна раздраженно вздохнула, чтобы скрыть смущавшие ее ощущения.

— Вам что-то нужно, милорд, или вы пришли побеседовать о дамской моде?

Хью опустился на кушетку рядом с ней — его мощная фигура смотрелась до забавного громоздко на этом миниатюрном предмете мебели, — а когда он чуть придвинулся, устраиваясь поудобнее, Дафна ощутила тепло его крепкого тела. Она хотела было отодвинуться, но на кушетке не осталось свободного места.

Его зеленый глаз весело заблестел, когда он заговорил, растягивая слова:

— Дражайшая леди Дейвенпорт, я бы с удовольствием обсудил с вами и последнюю моду, и длину юбок, и даже немецкую философию.

Каждое его слово в сопровождении лукавой улыбки, казалось, имело подтекст. Она занервничала и случайно коснулась его бедра своим. Между ними словно искры полетели, и Дафна вскочила на ноги. Хью тоже поднялся и теперь возвышался над ней, заботливо поддерживая за руку. От прикосновения его теплой, чуть грубоватой ладони ее горло сжалось.

— Прошу прощения, если, упомянув о женской одежде, я допустил бестактность.

Выражение его лица совершенно не вязалось с обжигающим блеском в глазу, когда его пальцы скользнули выше по ее ладони и коснулись чувствительной кожи внутренней стороны запястья.

Дафна высвободила руку и нервно пригладила юбку, конвульсивно сглотнув, прежде чем откашляться.

— Меня ждут дела: нельзя пренебрегать своими обязанностями.

Господи, как она ненавидела себя за то, что при нем превращалась в идиотку, деревенскую дурочку!

— А вы пренебрегли?

Дафна не приняла его приглашения к шутливой беседе:

— Вам от меня что-то нужно?

— Да, нужно. — Хью навис над ней совершенно неприличным образом.

Дафна ждала продолжения, но он молчал, и она наконец сорвалась:

— Ну так что же вам нужно?

Уголки его губ приподнялись, и в уголке глаза появились очаровательные морщинки. О, это невыносимо! Почему она каждый раз попадается в его ловушки? Дафна скрестила руки на груди, поклявшись себе, что больше не скажет ни слова.

— Я только что встретил Рендала. Он вас искал и был в отчаянии. Ему срочно нужно домой по семейным обстоятельствам. Что-то связанное с дочерью, и ребенком, и…

— Его старшая дочь скоро должна родить.

— Да, кажется, дело в этом. Так или иначе, он не сможет к нам присоединиться, когда мы поедем осматривать Дауэр-хаус. — Хью медленно расплылся в улыбке. — Боюсь, нам придется разобраться с этим вдвоем, без посторонних.

У Дафны екнуло в груди. Посторонних?…

— Если вы не против отложить это на несколько дней, мы могли бы…

— Я против.

Дафна сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Провести все утро в его обществе, наедине… Она кивнула.

— Очень хорошо. Это все?

— Нет, я еще хотел спросить, почему вы бросили меня в библиотеке.

— В библиотеке? — глупо повторила Дафна. — Бросила?

— Да, знаете, бросили в той комнате, где много книг. Вы все убрали со стола. Я сделал что-то не то?

Дафна лихорадочно соображала, потому что не могла сказать ему правду: на чем-либо сосредоточиться в его присутствии не легче, чем пройтись колесом до Лондона. Пришлось лгать.

— Я подумала, вы хотите побыть в одиночестве.

Брови Хью поползли вверх, и он неприязненно оглядел тесную, плохо освещенную комнатушку.

— В самом деле? Вы и при жизни моего дяди работали в этой комнате?

— Нет. Я работала в библиотеке.

— Но теперь вы перебрались сюда, чтобы оставить библиотеку в моем распоряжении?

Неловкость и множество других эмоций сдавили ей грудь. Что ему от нее надо? Чего он добивается и зачем пришел сюда?

— Я поступила так из деликатности, то есть из вежливости, — добавила Дафна на случай, если он не знает, что такое «деликатность».

Ей было крайне неприятно, что Хью никак не оставит эту тему, особенно оттого, что истина оказалась так унизительна: она сбежала из библиотеки, потому что не в силах сосредоточиться в его присутствии; потому что, находясь с ним в одной комнате, она могла думать лишь о его лице, теле, дразнящих взглядах, и особенно потому, что стремление опробовать с ним все то, о чем она узнала из его порочной книги, становилось непреодолимым.

Дафна стиснула зубы; ах, эта чудовищная, проклятая книга, которую лучше было бы никогда не находить, но которую она читала и перечитывала.

Она осознала, что Хью молчит, и подняла взгляд. Он улыбался, словно прочел ее мысли и увидел все, что видела она: их обнаженные тела, которые переплетались в порыве страсти, и…

— Из деликатности? Я нахожу это крайне неделикатным. Буду очень признателен, если вы не станете бросать из-за меня ни свой стол, ни библиотеку, ни еще что-нибудь в Лессинг-холле. Уверяю вас, дражайшая тетушка, я смогу преодолеть неловкость при виде женщины, окруженной таким количеством книг или — о ужас! — читающей их. — Он опять ерничал, но лицо было серьезным. — Если вы так и будете убегать, стоит мне куда-то войти, я могу только заключить, что вы бы предпочли от меня избавиться.

— Нет! — выпалила Дафна. — Я хочу сказать… я с удовольствием продолжу работать в библиотеке.

— Рад это слышать. Вам помочь перенести вещи?

— Спасибо, но нет. Их не так уж и много.

Хью улыбнулся и, отвесив поклон, молча покинул комнату.

Дафна рухнула на кушетку и судорожно вздохнула. О боже! Теперь у нее не осталось повода его избегать. С каждым днем все труднее становилось удерживаться, чтобы не расспрашивать его о прошлом, особенно когда в газетах только об этом и писали, но она понимала, чем это чревато, и отнюдь не горела желанием делиться событиями собственного прошлого. Нет, между ними перемирие, и, если начать допытываться, хрупкое равновесие можно нарушить.

Прошло несколько недель, а она до сих пор так и не приблизилась к тому, чтобы рассказать ему правду, скорее даже отдалилась. Необходимость проводить время с Хью только заставило ее понять, как сильно ей нравится обладатель этого роскошного тела. За маской ленивого веселья и постоянных подтруниваний скрывались острый ум и великолепное чувство юмора. Его буквально боготворили ее мальчишки, с которыми он постоянно возился.

И что ей теперь, скажите на милость, делать? Ведь ей придется отправиться с ним на утреннюю конную прогулку до Дауэр-хауса и провести вместе полдня наедине.

Дафна закрыла глаза и принялась молиться о дожде.

Господь не внял молитвам Дафны, и, когда три дня спустя утро выдалось ясным и теплым, что редко случается в Англии в весенние дни, они, как и договаривались, встретились после завтрака и вместе поехали инспектировать Дауэр-хаус.

Старый дом на западе от Лессинг-холла, прямо рядом с границами его идеально подстриженного парка, был в ужасном состоянии. Когда они ехали верхом по заросшей тропе, Дафна вдруг поняла, что уже больше года не посещала эти места — с тех пор как Томас покалечился.

— Боже мой, в каком состоянии розы! — воскликнула она, когда Хью помог ей спешиться и привязал обеих лошадей к столбу возле узкой тропинки, среди роз.

— Тут не только их надо привести в порядок. — Хью нахмурился, окидывая взглядом запущенный газон и непроходимые заросли кустарника. — Помню, я приезжал сюда еще мальчишкой. — Он наклонился под увитую розами арку, чтобы не задеть головой длинные плети. — Здесь много лет жили мои двоюродные бабушки Матильда и Мэри. Это были две старые девы, сестры деда. В детстве я их страшно боялся: думал, что эти две тощие ведьмы варят и едят детей, — и ненавидел, когда дядя заставлял меня их навещать. — Хью усмехнулся, и у Дафны сразу же ослабели колени. — Я был совершенно невоспитанным мальчишкой. — Они поднялись по замшелым ступеням, и Хью постучал в обшарпанную дверь, покрытую потрескавшейся краской. — Кто теперь здесь живет?

— Только старый Кенвик, — сказала Дафна рассеянно.

Ее обдало жаром от случайного прикосновения Хью к ее руке. Господи, когда уже она наконец привыкнет и перестанет содрогаться от каждого неловкого движения.

— Кенвик? — Хью перестал колотить в дверь и взглянул на Дафну. — Серьезно? Он был уже тогда глубоким старикашкой, насколько я помню. Какого черта он тут делает?

Дафна надеялась, что старый дворецкий слишком плохо слышит, чтобы разобрать, как нелестно о нем отзывается Хью.

— Томас предлагал ему уютный коттедж со слугой, который будет о нем заботиться, но Кенвик предпочел остаться в Дауэр-хаусе и справляться своими силами. Видимо, сил оказалось не слишком много, — признала Дафна, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь грязное окошко около двери.

Хью хмыкнул и опять постучал.

— Похоже, Кенвик оглох окончательно. Он же не может жить тут в одиночку?

— Время от времени приходит девушка, чтобы готовить и убирать, так что не стоит…

Дафна все еще подыскивала подходящие слова, чтобы повежливее описать брюзгливого смотрителя, когда дверь со скрипом отворилась и на пороге появился мужчина весьма преклонных лет. Он напоминал ощипанную птицу, но был одет со всем тщанием в костюм, какой мог бы носить дворецкий лет тридцать назад.

Он оглядел гостей, задрав нос, больше похожий на клюв.

— Кто это тут расшумелся? — спросил он ворчливым голосом, а когда запрокинул голову и прищурился, уставившись на Хью, кости громко хрустнули.

— Кенвик, старый ты мошенник! — прогрохотал Хью. — Неужели не узнаешь?

Он широко ухмыльнулся, но Кенвик только растерянно моргнул.

— Я думал, ты меня никогда не забудешь, после того как я разбил мячом для крикета окно в столовой.

Челюсть старика отвисла, и он покрепче вцепился костлявой рукой в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Мастер Хью?

— Он самый! — Хью, заглядывая в комнату через голову престарелого дворецкого, спросил: — Слушай, Кенвик, разве обязательно держать леди Дейвенпорт на пороге, пока мы предаемся воспоминаниям? Чертовски невежливо обращаться с ее милостью как с каким-нибудь докучливым агентом.

— Э-э, да, мастер… то есть милорд. — Кенвик растерянно перевел взгляд с Хью на Дафну, прежде чем отступить и пошире распахнуть дверь.

Громоздкое тело Хью едва протиснулось в скромную переднюю, которая от этого показалась еще меньше, и его золотоволосая голова задела низкую люстру, густо оплетенную паутиной.

— Прошу вас, следуйте за мной, милорд, миледи. — Старик со скоростью улитки добрался до гостиной на первом этаже и открыл дверь, чуть не рухнув при этом на пол.

Представшая их взору комната была темной и сырой, с наглухо задернутыми тяжелыми бархатными шторами. Кенвик проковылял к окну и попытался их раздернуть, но только поднял облака пыли, так и не пропустив ни лучика света. Прежде чем опустить руки и обернуться, он посмотрел на упрямую бархатную ткань и обиженно что-то пробормотал, а потом спросил:

— Не желаете ли чаю, милорд?

Он говорил очень громко, как все слабослышащие люди, чуть покачиваясь из стороны в сторону в попытках удержать равновесие.

Хью не удержался от смеха, представив, как старик тащит поднос с чаем.

— Спасибо, ничего не нужно. Мы приехали осмотреть дом. — Хью мягко положил здоровенную ручищу старику на плечо. — Не будем отрывать тебя от дел, мы просто осмотримся.

— Осмотритесь? — буркнул Кенвик. — Ну, для этого меня было незачем беспокоить, мастер Хью! Глядите не сломайте ничего, — добавил он, прежде чем уйти. — Я как раз чай пил. Теперь уже, наверное, совсем остыл. — Он потихоньку двинулся к двери, продолжая что-то бормотать себе под нос, и с грохотом захлопнул ее за собой.

Хью развернулся на каблуках и взглянул на Дафну:

— Черт побери! Хорошо еще, что он дом не спалил вместе с собой.

Она поморщилась:

— Я и забыла, что он так… стар.

Хью фыркнул и подошел к самому большому окну, взялся покрепче за тяжелые шторы и раздернул их, впуская в комнату свет. Теперь стал виден огромный след от воды, тянувшийся от середины рамы до самого потолка.

— Боже мой! — выдохнула Дафна, с каждым мгновением ощущая все больше свою вину, ведь это ей Томас поручил заботиться о таких вещах.

Хью уставился на место стыка стены и потолка.

— Надо бы глянуть, как там наверху.

Они поднялись по узкой темной лестнице и учуяли проблему до того, как увидели. В комнате, расположенной точно над гостиной, было разбито окно, и, видимо, уже давно.

Хью шагнул в комнату и замер.

— Ближе лучше не подходить. — Он указал на окно, скрытое полуистлевшей шторой. — Взгляните на это пятно — доходит прямо до кровати. Боюсь, что комната вся прогнила. Отремонтировать будет непросто.

Дафна слушала его и не слышала, не в силах не думать о близости его тела, как и о том, что они совсем одни. Конечно, она испытывала и чувство вины за то, что по ее недосмотру здание пришло в столь плачевное состояние. Она отвернулась, пытаясь справиться с непрошеными эмоциями, но сделала всего пару шагов, как вдруг пол под ней прогнулся и ее качнуло вперед. Рука Хью едва успела удержать ее и оттащила назад. Он схватил ее за плечи и не очень-то бережно развернул к себе лицом.

— Какого дьявола вы творите? Ведь шею могли себе сломать. Я же только что сказал, что пол ненадежный. — Его зеленый глаз гневно сверкал, а губы сжались в нитку.

Дафна вывернулась из его рук и взглянула на то место, куда собиралась наступить, приготовившись обвинить Хью в том, что он преувеличивает, но от того, что увидела, у нее перехватило дыхание: там теперь зияла дыра. Дафна прикусила губу и вновь почувствовала его руку у себя на плече, на этот раз он повернул ее мягко.

Дафна чувствовала себя круглой дурой, и это не слишком лестное ощущение ей не нравилось. Она не могла заставить себя оторвать взгляд от его груди, но Хью взял ее за подбородок обтянутыми перчаткой пальцами и приподнял лицо.

Оно оставалось напряженным, но уже не выражало гнева.

— Дафна…

Она смотрела в его единственный глаз, зачарованная золотистыми искорками, сверкавшими на зеленом фоне, словно солнечные зайчики в кроне дерева. Пальцы Хью крепче сжали ее подбородок, а так смущавший взгляд скользнул с ее глаз на губы и обратно.

— Проклятье! — со стоном пробормотал Хью за секунду до того, как его рот впился в ее губы.

Дафна закрыла глаза.

«Наконец-то!» — гулко отдалось у нее в голове, и на какое-то мгновение она испугалась, что произнесла это вслух. Но если и так, Хью, по-видимому, не обратил на это внимания.

Он положил затянутую в перчатку ладонь ей на затылок, притянул ее ближе, и она почувствовала себя хрупкой, словно стебелек цветка. Рот Хью был горячим и требовательным, она не знала, как отдать ему то, чего он ждет. Он, похоже, почувствовал ее напряжение и смятение: его губы стали мягче и нежнее.

Он шептал ее имя, скользя губами из стороны в сторону, легонько целуя ее рот снова и снова, не ограничиваясь ее плотно сжатыми губами, а касаясь подбородка, щек и челюсти. Когда он принялся легонько покусывать ее нижнюю губу, Дафна поняла, что стоит на цыпочках, подаваясь к нему лицом, словно боялась, что это происходит не наяву.

— М-м, ты такая сладкая, — все еще касаясь ее рта, с улыбкой буркнул Хью.

Дафна так дрожала, что пришлось ухватиться за него, чтобы не упасть. От его нежных ласк в глазах ее появились яркие вспышки. Тугие бугрящиеся мышцы его торса были твердыми и горячими под сукном сюртука, и руки Дафны скользнули по широким плечам к шее, легко коснулись шейного платка и наконец зарылись пальцами в его густые волосы.

Хью низко зарычал и прижался к ней еще плотнее. Чуть раздвинув ей губы, он вторгся в бархатные глубины ее рта языком, и это было похоже на… проникновение.

Дафна резко вдохнула, и пол ушел у нее из-под ног, когда Хью взял ее лицо в ладони и наклонил, лаская… пробуя на вкус…

Она, конечно, знала, что такое поцелуй, и воображала, какое от него должно быть ощущение, но на сей раз мозг ее подвел: Хью проникал в глубины ее рта языком и вызывал совершенно невыразимое чувство.

Жалкие остатки разума, за которые она цеплялась как могла, разлетелись во все стороны, словно пушинки одуванчика на ветру. Он буквально пожирал ее, от упорного горячего проникновения его изощренного языка у нее слабели колени. Дафна смутно сознавала, что его рука двинулась вниз, мягко обводя пальцами ее грудь и обрисовывая изгиб талии, прежде чем лечь на бедро. Она крепче ухватила его за волосы и притянула к себе, открываясь перед ним в жажде наслаждения.

«Опыт — вот что это такое. У него просто было очень много женщин. — Прагматичный внутренний голос, которому подчинялось ее сознание, прорезал страсть точно бритва, оставив ее истрепанной и изорванной. — Он просто демонстрирует давно отточенные навыки, точно так же, как тысячу раз делал это и раньше».

«Нет, это совсем другое! — попыталась она спорить. — Это… как будто предначертано. Я чувствую…» — «Ты чувствуешь то же самое, что, должно быть, чувствовала Мег Стендиш перед тем, как лечь с ним в постель».

Эти слова подействовали на нее как ведро ледяной воды, выплеснутое на распаленный от страсти мозг, охлаждая неудержимый пыл.

— Нет! — воскликнула она, пытаясь высвободиться из его объятий.

— Дафна? — Порочный язык прервал свою одурманивающую работу, и мягкие горячие губы коснулись ее уха. — Что-то не так?

Его теплое дыхание дразнило ее чувствительную кожу точно перышко, прикосновения были так приятны…

«Он тебя возненавидит, когда узнает правду». Эта мысль была как удар бичом, и Дафна отшатнулась.

— Что с тобой?

Она отвернулась от его чувственного взгляда. Сердце так колотилось о ребра, что было больно. Что она натворила? Как можно было это допустить, зная о тайне, лежащей между ними?

Дафна прижалась лбом к прохладной дубовой стенной панели и судорожно вздохнула, отказываясь принять чудовищный образ неуклюжей деревенской дурочки, падкой на ласки, маячивший перед ее мысленным взором. Она была просто очередной женщиной в длинном списке легких побед. И даже если сейчас Хью испытывает к ней нежные чувства, скоро все изменится.

Дафна злилась на себя и, как бы нелогично это ни было, на него. От бурлящих эмоций ком подступил к горлу. Она сглотнула, сморгнула слезы, чувствуя, как теряет остатки самообладания, и напомнила себе, что у нее все-таки хватило силы воли остановить Хью — и себя. Она сделала глубокий вдох и начала долгий и тернистый путь к рассудку и чувству собственного достоинства.

Когда она повернулась к Хью, на его лице было написано недоумение.

— Дафна, я чем-то…

Она подняла руку.

— Нет, не извиняйтесь, милорд. — Голос был холодным и ровным. — Я могла отступить, но не сделала этого, так что мы оба виновны в произошедшем. Прошу лишь никогда не упоминать об этом неловком моменте, который я уже стерла из памяти.

Хью долго молчал, потом поднес ее поднятую руку к губам и тихо сказал:

— Как пожелаете.

Тепло его дыхания ощущалось даже сквозь лайковую перчатку, и от этого простого действия у Дафны внутри все воспламенилось, она стиснула зубы от едва сдерживаемой похоти, гнева и… сожаления. Доставшееся дорогой ценой чувство собственного достоинства уступило место инстинкту самосохранения, и она отдернула руку и стремительно спустилась вниз по лестнице, не слушая его окликов и не заботясь, идет ли он за ней.

То, что случилось в Дауэр-хаусе, должно было бы заставить Дафну бежать в Лондон как ошпаренная кошка, но все оказалось иначе, особенно после того, как Хью вечером вел себя так, будто ничего предосудительного не произошло: именно так, как она его просила, — но вместо того чтобы обрадовать, его поведение только еще больше ее раздразнило.

Дафна упрямо подыгрывала ему. Они говорили о делах с недвижимостью, о погоде, об урожае и о текущих событиях в Европе — о чем угодно, только не о том, что так волновало их обоих. Она даже заставила себя провести после обеда час в библиотеке, сделав вид, что работает над статьей, а на самом деле разглядывала Хью исподтишка, распаляясь все больше. Она отказывалась подавать вид, как сильно ее задело случившееся, в то время как для него это, очевидно, ничего не значило.

Пусть Дафна была наивной, невежественной, чудовищно неопытной в том, что касалось мужчин, но она понимала, что произошло. Хью развлекался с ней, потому что больше под рукой никого не было. Надо быть склонной к самоуничижению идиоткой, чтобы придавать значение его поступку. А Дафна не была дурочкой, по крайней мере при нормальных обстоятельствах, — но здравый смысл покидал ее, когда дело касалось Хью, и вернуть его было необходимо. Для начала требовалось вести себя так, словно между ними ничего не произошло.

Следующим утром она все еще раздумывала, как это осуществить, когда случилось нечто такое, отчего всякие мысли о ее недавнем позоре исчезли сами собой.

Когда она спускалась к завтраку, ее перехватил Гейтс с подносом, на котором лежало письмо.

— Пришло вчера поздно вечером, миледи, но я увидел его только сейчас.

Хоть Дафна уже десять лет не видела почерк Малкольма, узнала его сразу же. Она бы предпочла сунуть руку в гнездо гадюки, чем касаться белого бумажного прямоугольника, но…

Она взяла письмо:

— Спасибо, Гейтс.

Дафна развернулась и направилась в библиотеку: у нее пропал аппетит, и, прислонившись к двери, распечатала письмо.

Поездка в Лессинг-холл в экипаже заняла не больше получаса, но к концу пути лицо Хью стало совсем серым.

Дафна оставила его на попечение Кемаля и поспешила к себе в комнату — переодеться. Это заняло больше времени, но ей требовалось побыть одной, чтобы подумать о том, что случилось, а главное — помолиться, чтобы раны Хью Редверса не оказались серьезными.

Меньше чем через час она, переодетая в платье мрачного темно-серого цвета, спустилась вниз.

Гейтс встретил ее в большом зале:

— Доктор Николс приехал почти сразу после вас, миледи.

— Так быстро?

— Повезло, что он был дома, когда его вызвали. — Гейтс открыл дверь в гостиную и прошел туда следом за Дафной. — Послать за чаем, миледи?

— Да, но дождись, пока доктор закончит, и пригласи его сюда. Он сказал, сколько времени займет осмотр?

— Он только что…

В дверь постучали, Гейтс открыл и впустил доктора Николса с потертым черным саквояжем в руках.

— Спасибо, что приехали так быстро, доктор. — Дафна улыбнулась, стараясь не вспоминать, как на глазах у этого доброго пожилого мужчины с обветренным лицом угасал в своей постели Томас.

Доктор оглядел ее проницательными серыми глазами и поклонился:

— Мне жаль, что вам снова понадобились мои услуги, миледи.

— Останетесь выпить чаю?

— Чай — это чудесно.

Гейтс ушел, и Дафна жестом указала на одно из удобных пухлых кресел.

— Как себя чувствует лорд Рамзи?

— У его милости по меньшей мере два ребра сломано, сильные ушибы, а кроме того, перелом ключицы, огромный синяк на ноге. Ему потребуется для восстановления время и уход, конечно. Больше всего меня беспокоит его голова. Признаков сотрясения мозга нет, но у него внушительная шишка, и я бы предпочел подержать его под наблюдением следующие сорок восемь часов.

Дафна кивнула:

— Конечно.

— Забывчивость, растерянность, невнятная речь, сильная и продолжительная боль в голове — если заметите один из этих симптомов, сразу же пошлите за мной. — Доктор запнулся. — Он мужчина своенравный и, боюсь, откажется лежать в постели.

Дафна вспомнила, каким строгим может быть Кемаль, и улыбнулась:

— Думаю, его слуга справится.

— Да, я с ним уже говорил — весьма разумный джентльмен.

Дверь отворилась, и вошла служанка с чаем — должно быть, Гейтс ожидал такого приказа, судя по тому, как быстро все приготовили.

Дафна отослала горничную и повернулась к густо заставленному подносу, давая чаю настояться, пока она наполняет тарелку доктора. Глаза мистера Николса удивленно распахнулись при виде того количества пирожных и бутербродов, которые подали к чаю.

— О, вы слишком добры, миледи! — Он съел маленький бутерброд за два укуса и застенчиво улыбнулся. — Боюсь, я сегодня был так занят, что не успел не то что позавтракать, даже чаю попить.

Доктор принял из ее рук чашку с горячим ароматным чаем, сделал большой глоток, заел лимонным пирожным и, наконец, вздохнул с довольным видом.

— Я дал ему легкое успокоительное, поскольку опасений, что имеется сотрясение, у меня нет. Надеюсь, это поможет удержать его в постели. Ему сейчас нужно больше лежать. Грудная клетка перевязана, но время от времени бинты необходимо затягивать поплотнее. — Доктор отпил еще чаю и продолжил: — Может показаться странным, что ему нужно наблюдение. Дело в том, что я увидел последствия достаточно серьезной травмы головы в прошлом. — Он нервно потер ручку чашки. — Буду с вами откровенен, миледи. Лорду Рамзи довелось перенести чрезвычайно жестокое обращение.

Чашка Дафны звякнула о блюдце, когда она поставила ее на столик, и доктор шумно сглотнув, отвел взгляд.

— У него… Ну, у него много шрамов, причем некоторые… — Он помолчал и выдавил: — Я бы предположил, что его пытали.

В комнате повисла тишина, слышно было только тиканье аляповатых часов из позолоченной бронзы на каминной полке.

Дафна так и не нашлась что сказать, лишь в ужасе покачала головой.

Добрые глаза доктора потускнели.

— Помимо признаков многочисленных повреждений черепа у него десятки — может быть, сотни — шрамов на груди, спине, руках… — Он снова замолчал, а потом коротко кивнул. — Да, я заявляю как медик, что его пытали.

Какое-то время они сидели в тишине. Первым нарушил молчание доктор, поставив на столик пустую чашку и блюдце и откашлявшись:

— Мне очень неловко поесть и сразу уходить, но Китти Фенвик рожает, и это ее первый ребенок.

Дафна рассеянно кивнула, все еще не в силах переварить услышанное.

Доктор с усилием поднялся на ноги:

— Я приеду завтра утром, если не случится ничего непредвиденного. Можете не провожать, леди Дейвенпорт.

Он забрал саквояж и тихо покинул комнату.

Дафна понимала: вполне ожидаемо, что жизнь в рабстве оставила шрамы, но ей и в голову не могло прийти, что Хью пытали. Она предполагала, что шрам на лице — следствие ранения в бою. Она вдруг вспомнила подрезанную подпругу и в ужасе закрыла глаза. Панический страх своими щупальцами опутал все ее существо. Уилл Стендиш уже наверняка видел седло, и Дафна знала, что он скажет: кто-то подрезал подпругу, чтобы Хью разбился. Если бы она лопнула на несколько секунд раньше, когда он ломился через деревья…

Дафна приказала себе не устраивать истерик и холодно все проанализировать, разложив по полочкам. Хью Редверса не было в Англии семнадцать лет; кому может быть выгодна его смерть?

Дафна не могла придумать ни одного мало-мальски подходящего кандидата… кроме себя самой и сыновей.

Когда Хью проснулся, солнечный свет лился из узкой щели между неплотно задвинутыми тяжелыми шторами. Проморгавшись и бегло оглядев комнату, никого, кроме Кемаля, сидевшего у окна с шитьем в руках, он не увидел.

На Хью накатили воспоминания о прошлой ночи, и он застонал, вспомнив, как не сумел удержаться. Вовсе не состояние после падения заставило его схватить Дафну. Он очнулся от беспокойного сна и увидел перед собой ее нежное лицо — такого выражения, по крайней мере по отношению к себе, Хью не ожидал.

— Вы проснулись, милорд.

Кемаль, как всегда бесшумно, приблизился к кровати и оглядел его.

— Да, проснулся, — кивнул Хью и поморщился от боли, когда попытался сесть, чтобы не смотреть снизу вверх, к чему не привык.

Кемаль поправил подушки, и скоро Хью смог с удобством сесть и даже выпить чаю со свежим хлебом и маслом.

— Что говорит доктор? — поинтересовался Хью, вдыхая душистый чай с бергамотом, приготовленный Кемалем по собственному рецепту.

— Врач сказал опасаться потери памяти, дезориентации и тошноты.

— Кто ты? Где я? Ой, тошнит! — изобразил симптомы сотрясения мозга Хью и, рассмеявшись, поднес чашку ко рту.

— Да, как-то так, милорд, — кивнул Кемаль, лишний раз убеждая Хью, что у него начисто отсутствует чувство юмора. Ему явно было интереснее приводить в порядок постель, чем беседовать с подопечным.

Хью не хватало Дафны.

— Как долго я должен оставаться под наблюдением?

— Два дня, милорд.

Хью фыркнул и, откусив теплого хлеба с тающим маслом, буркнул:

— Черта с два!

Он так долго не лежал в постели, даже когда ему рассекли лицо. Даже ради общества Дафны Хью был не готов сорок восемь часов валяться как бревно. Он ухмыльнулся: если, конечно, она разделит постель с ним, тогда другое дело.

— Что может быть лучше горячего хлеба с маслом! — провозгласил Хью, потянувшись за очередным куском.

Кемаль никак не отреагировал — только поднял брови.

Хью пил чай и думал о вчерашнем дне, пытаясь понять, как упал с лошади (чего с ним не случалось с детства). Последнее, что он помнил, это как он летит вниз, хотя ноги еще в стременах. Он нахмурился. Такого просто не может быть.

Он допил остаток стремительно остывавшего чая и доел хлеб. Надо было одеться и поговорить с Уильямом, а после этого с Гейтсом. Он почувствовал, что веки вдруг отяжелели… почему он такой уставший? Он поднял было чашку, но вдруг понял, что в руке у него ничего нет.

— Кемаль?

— Да, милорд?

Хью открыл было рот, но тут же забыл, что хотел сказать. Кемаль наклонился натянуть на него одеяло так близко, что поры на его лице показались громадными.

Хью попытался отстраниться, но тело слишком отяжелело, чтобы двигаться.

— М-м…

— Вам надо отдыхать, милорд.

Хью уставился на его почему-то жутко толстые волосы как зачарованный. Нос Кемаля изгибался и увеличивался в размерах, и Хью никак не удавалось вернуть ему прежнюю форму.

Пожалуй, я немного вздремну, да… только не больше получаса… нет…

— Да, милорд. — Его обычно серьезный слуга улыбался, а голос доносился откуда-то издалека.

Проснувшись в следующий раз, Хью увидел Кемаля, который сидел возле его кровати и что-то читал, и разочарованно вздохнул.

— Доброе утро, милорд, — сказал верный слуга, оторвавшись от книги.

Утро? Хью попытался отбросить волосы с лица, но охнул от боли. Голову как будто набили ватой, а потом поколотили доской.

Он подозрительно уставился на слугу.

— Подмешал успокоительное в чай, да?

— Да, милорд.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Хью и прошипел: — Никогда больше не смей мне ничего никуда подмешивать, понял?

— Да, милорд, больше не буду, — согласился Кемаль и вернулся к чтению, словно Хью ему наскучил.

Подопечному это невнимание пришлось не по душе, и он сварливо проговорил:

— Какого черта происходит? Все что-то читают… Что там у тебя?

Кемаль, не отрываясь от чтения, показал ему обложку. Ага, «Путешествия Гулливера». Значит, ночью здесь была Дафна, а Хью по милости Кемаля и его мерзкого снадобья ее так и не увидел.

— Положи эту треклятую книжку, принеси мой халат и распорядись, чтобы приготовили ванну! Больше ни минуты не проведу в этой чертовой кровати. — Он гневно взглянул на слугу, давая понять, что возражения не принимаются.

Дафна склонилась над «Neue oder anthropologische Kritik der Vernunft»[1] Якоба Фридриха Фриза, рядом с книгой лежал немецко-английский словарь. Она надеялась дописать предварительный черновик очередной статьи до отъезда в Лондон. Под псевдонимом «Публий» было издано уже несколько научных статей, но после смерти Томаса она ничего не отправляла в Лондонское философское общество.

Пока что было похоже, что вряд ли она когда-нибудь еще пошлет туда свои работы, если, конечно, их не заинтересует статья о Хью Редверсе.

Дафна вот уже полчаса разглядывала страницу, когда открылась дверь и объект ее утомительных размышлений замер в дверном проеме, такой привлекательный и полный жизни, что у нее сдавило грудь.

— Я вас не отвлекаю, миледи?

Дафне хотелось швырнуть перо на стол и заорать: «Да! Отвлекаете!», а потом запустить ему в голову книгой — самой толстой.

Вместо этого она указала на кресло:

— Пожалуйста, присаживайтесь. Как самочувствие сегодня?

Хью осторожно уместил свое тело в глубокое вольтеровское кресло напротив ее стола.

— Ребра все еще болят, но в остальном нормально. — Он поднял одну ногу, словно хотел положить ее на другую, но поморщился и опять поставил на пол. — У меня еще не было возможности поблагодарить вас за заботу.

Воспоминания обрушились на нее как волна прибоя, сердце пустилось вскачь, соски отвердели.

— Не стоит благодарности, — выдавила Дафна, бездумно перекладывая стопку бумаг с одного края стола на другой, а потом обратно.

— Очень даже стоит, не представляете сколько.

Больше он не улыбался, и Дафна не имела ни малейшего понятия, что означает этот пронзительный, почти суровый взгляд. В следующий миг ему на смену пришло привычное дружелюбие.

— Я хотел вас поблагодарить, а еще у меня есть к вам вопросы.

— Вопросы? — спросила Дафна неожиданно высоким голосом.

— Уильям Стендиш считает, что мое падение не было несчастным случаем.

Дафна едва не лишилась чувств: на какую-то ужасную бесконечную секунду ей показалось, что он узнал о Малкольме, но нет.

— Я тоже так считаю: подпруга на вашем седле была подрезана.

— Хотелось бы знать, почему вы мне об этом не говорили.

Было ли в его голосе что-то необычное — может, обвинение?

— Не было возможности с вами поговорить — вы лежали в постели, одурманенный лекарством.

Хью кивнул, по-видимому удовлетворенный таким ответом.

— У вас есть предположения, кто бы мог это сделать?

— С чего вы решили, что мне что-то известно?

— Я так не думаю, всего лишь спрашиваю.

— Нет, ничего не приходит в голову. Вот разве что…

— Что?

Дафна взглянула на его настороженное лицо: идти на попятный было поздно.

— Могу я говорить с вами откровенно, милорд?

— Мне бы этого хотелось.

— Это не мог быть кто-то из вашего прошлого?

Хью поднял бровь, и Дафна вздохнула, с ужасом ощущая, что краснеет.

— Это не мог быть чей-то брат, отец или… муж?

Какое-то время Хью непонимающе смотрел на нее, потом запрокинул голову и расхохотался, хватаясь за бок.

— Ой! Дорогая Дафна, вы смерти моей хотите? У вас воображение еще богаче, чем у Уилла Стендиша.

Она не знала, что это значит, и холодно взглянула на него.

— Рада была вас повеселить.

— Думаете, это какой-то очень злопамятный рогоносец? Или тот, кому жена изменила со мной за то недолгое время, что я пробыл здесь?

Дафна не ответила, и, к ее удивлению, Хью больше не стал ее дразнить. Вместо этого он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, словно там были начертаны все ответы. Минута проходила за минутой, и Дафна, воспользовавшись возможностью полюбоваться его телом, задержала взгляд на паху, словно жвачное животное, которое выпустили на изумрудный луг.

— Хм.

Звук напомнил ей, что к этой части тела крепится целый человек, и она подняла взгляд.

Хью пожал плечами и в раздумье произнес:

— Пока никто не приходит в голову, но я как следует над этим поразмыслю. У вас есть подозреваемые?

— У меня? С какой стати? — удивилась Дафна.

Хью оттопырил нижнюю губу и с загадочным видом наклонил голову.

— Вы первая об этом заговорили. Вот я и подумал: возможно, у вас есть… личная информация.

«На что он намекает?»

— Мне ничего не известно о ваших подвигах — ни давнишних, ни нынешних.

Хью с улыбкой поднялся, прижав руку к пораненному боку, и внезапно сменил тему:

— Скоро доставят мою двуколку. Может, хотите завтра покататься?

— Вы спрашивали доктора Николса?

Хью подошел ближе, нависнув над столом.

— Спрашивал, но он отказался и предложил пригласить вас.

Дафна прикусила губу, чтобы не рассмеяться:

— Нет, вы невыносимы, милорд!

— Да, мне не раз это говорили.

— Вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы разъезжать в экипаже?

— Если вас будет мучить совесть, можете сами взять поводья.

— Осмелюсь предположить, что при виде женщины, управляющей вашим транспортом, вам опять станет плохо. — Дафна пожала плечами. — Если вы считаете, что разъезжать по окрестностям в двуколке вдвоем разумно, то я спорить не стану.

Хью усмехнулся:

— Да что вы? Неужели просто согласитесь?

Чего он добивается? Дафна хотела было об этом спросить, но увидела его спину — Хью направился к двери.

Раздался тихий щелчок, и Дафна опустила голову на стол. Хью, конечно же, пытался выяснить, кто мог причинить ему вред. Ну конечно! Боже милостивый! Ну почему она сразу не открыла ему правду? Как теперь обо всем рассказать?

К счастью, Хью больше не заговаривал о случившемся. Впрочем, если этой темы он избегал, то не избегал Дафны, наоборот, искал ее общества больше, чем обычно: катался в экипаже с ней и ее сыновьями, одним очень погожим днем все вместе они ходили на рыбалку и даже дважды ездили в Истборн.

Две восхитительные недели пролетели как один день. Как-то вечером Хью и Дафна заканчивали ужинать и собирались сыграть в шахматы, когда в столовую вошел лакей с запиской.

Хью взглянул сначала на бумажный прямоугольник на серебряном подносе, потом на Дафну.

— Прошу прощения, миледи, это почерк Делакруа: «Призрак» вернулся. — Сообщение оказалось коротким, и он почти сразу же поднял глаза: — Боюсь, сегодня вам повезло — не получится обыграть вас в шахматы.

Дафна фыркнула: Хью играл довольно средне, и до сих пор каждая игра заканчивалась ее победой.

Он взял ее руку в свою и поднес к губам, потом, глядя в глаза, объяснил:

— Я никогда не сбежал бы от вас, если бы мог кому-то препоручить этот груз.

Дафна надеялась, что он не слышит, как у нее колотится сердце, и, кивнув, убрала руку.

— Я пока займусь канализацией: у меня есть кое-какие мысли по этому поводу.

Как только эти слова сорвались с ее губ, Хью расхохотался так, что она испугалась за его ребра, а отсмеявшись, заметил:

— С нетерпением жду возможности обсудить канализацию — или любую другую тему на ваш выбор, — когда вернусь, дражайшая Дафна.

Хью пришлось прикусить язык, чтобы заглушить рвавшийся наружу рев. Как теперь все объяснить Дафне? Он взглянул на источник своих проблем — притихшую женщину на кушетке.

Юфимия Марлингтон пытливо смотрела на него подведенными сурьмой глазами.

— Это твоя жена, да?

Голос у нее был низкий и мелодичный, с легким акцентом после стольких лет, когда она не говорила по-английски.

— Нет, я не женат. — Хью взъерошил пятерней волосы, злясь скорее на себя, чем на Мию, которая была ни в чем не виновата.

— Она твоя наложница?

Боже милостивый! Только не это! Стоит об этом прознать в высшем обществе, мало никому не покажется.

Не считая рыжих волос и зеленых глаз, Мия Марлингтон ничем не напоминала ту девочку, образ которой преследовал его на протяжении семнадцати лет. Она выглядела не хуже любой другой из его женщин, но была в десятки раз коварнее логова гадюк, опаснее и экзотичнее любой из редких орхидей его дяди.

Хью устало улыбнулся:

— У английских джентльменов не бывает наложниц.

— Тсс! — прошипела она как змея, ее испепеляющий взгляд заставил Хью отступить за массивный стол его дяди.

Да, от той девочки, которую он повстречал столько лет назад, не осталось и следа. Теперь это была многоопытная женщина, которая за годы, проведенные в гареме безжалостного убийцы, из юной одалиски превратилась в прекрасную и коварную хищницу. Хью знал, чего стоило выдержать жестокость султана Хасана, но и представить не мог, какая сила воли требовалась, чтобы при такой жизни еще и расцвести.

— Воспитанные английские леди никогда даже не употребляют таких слов, как «наложницы» — это неприлично. И шипеть так тоже неприлично.

Леди Юфимия, единственная дочь герцога Карлайла, изогнула губы в понимающей улыбке.

— Кем бы она тебе ни приходилась, лучше постарайся ее как-нибудь умаслить, иначе спать с ней под одной крышей станет небезопасно.

Хью подозревал, что она знает о мужской природе куда больше многих других женщин, особенно о ее дурных сторонах. Мало кому удавалось выжить в гареме, не поднаторев в смертельно опасной хитроумной политике не меньше своего хозяина и повелителя. Одна мысль о жизни среди наложниц, которые постоянно сражаются друг с другом за внимание султана и выживание своих детей, вызывала дрожь.

— Проводи меня лучше в дом отца, — распорядилась Мия с изящным зевком.

Хью тяжело вздохнул, потирая пальцами висок, пульсировавший болью с тех пор, как эта женщина, ради спасения которой он подверг опасности своих людей, сошла с его корабля. Всего несколько часов в компании Мии заставили его понять, что препоручить ее никому другому нельзя: это ураган, чертова буйная стихия.

Как только он ступил на борт «Призрака», Делакруа буквально бросил ее ему в руки.

— Теперь это ваша забота, капитан. И если вы не хотите неприятностей — ни себе, ни своему кораблю и его команде, — увозите ее как можно скорее.

Старый мореман не выглядел таким издерганным с тех пор, как бежал из плена.

— Что-то не так?

Делакруа взмахнул руками и по-французски грязно выругался.

— Она чуть не устроила на «Призраке» бунт — умасливала матросов, чтобы те захватили корабль и вернулись за ее сыном туда, где мы его высадили по его же просьбе. — Делакруа покачал головой и сердито цокнул языком. — Слава богу, что мальчик уехал, иначе вызвал бы на дуэль по меньшей мере трех матросов за то, что чуть не изнасиловали его мать.

Хью провел в обществе Мии всего несколько часов, но уже мог понять своего изможденного старшего помощника.

Теперь она хоть и смотрела на Хью с откровенным недовольством, но по крайней мере больше не грозилась его изувечить, как это было, когда он силой вытащил ее на берег и заявил, что не станет отправлять корабль назад за ее сыном.

Хью тяжело вздохнул. Придется проводить ее к ее отцу: ей как минимум на несколько дней понадобится своего рода переводчик, хотя, конечно, не хватит и года, чтобы она смогла вписаться в высшее общество.

Ему было жаль эту миниатюрную женщину. Такой ярый защитник, как ее отец герцог, конечно, позаботится о ней, но общество никогда ее не примет. Ни один джентльмен не пожелает взять в жены бывшую рабыню из гарема — сколько бы золота Карлайл за нее ни обещал.

Дафна замерла в дверях утренней столовой, увидев Хью, который наслаждался своим исполинским завтраком, листая газету.

В последние несколько недель она довольно часто слышала, как он возвращается домой: тяжелые шаги Хью были слышны около ее двери на рассвете, и он не покидал свою комнату до темноты, — но с того первого дня так ни разу его и не видела.

Но вот он здесь: глаза горят, и хвост трубой.

Лорд Рамзи поднялся на ноги, оглядывая ее с головы до ног, а потом с ног до головы, совершенно ошарашенный, что ей очень польстило.

— Боже милостивый, Дафна, вы словно оживший нарцисс в этом оттенке желтого. Выглядите потрясающе.

Дафна стиснула зубы, разозлившись на себя за ту радость, которая сразу же расцвела у нее в груди.

— Какой сюрприз, милорд: не ожидала вас здесь встретить.

Хью усмехнулся, а заметив прохладцу в ее голосе, спросил:

— Скучали по мне, Дафна?

— Кофейник, пожалуйста, — сказала она лакею и только после этого обернулась и увидела, что над ней нависает Хью с заискивающей улыбкой на губах, сжимая в здоровенных ручищах тарелку.

— Позвольте мне прислуживать вам сегодня, миледи.

Дафна забрала у него тарелку:

— Пожалуйста, лорд Рамзи, перестаньте паясничать и не отвлекайтесь от завтрака.

Хью рассмеялся, и Дафна услышала, как ножки стула скрипнули о паркет. Она подошла к судкам на жаровне, хоть и лишилась всякого аппетита, как только его увидела: но просто не хотела, чтобы он об этом догадался.

— Очень рад, что ваш траур окончен, Дафна.

Она взяла кусочек ветчины и яйцо пашот и села как можно дальше от Хью.

— Как вы находите Лондон? — спросил он, ничуть не устрашившись ее холодности.

— Пока не знаю — много дел.

— Но дело не только в работе, я надеюсь? — Хью отрезал себе толстый кусок ростбифа с кровью, и Дафна, краснея, отвела взгляд. Уж у него-то не было проблем ни со сном, ни с аппетитом от беспокойства после той ночи в Лессинг-холле. — Надеюсь, вы не забывали и о развлечениях?

— Я хочу подобрать мальчикам учителя, если вдруг вам любопытно, почему к нам приходят и от нас уходят так много молодых людей, — сказала она, и сразу же пожалела об этом.

Вилка с мясом замерла у Хью на пути в рот, и он ухмыльнулся.

— Рад, что вы меня просветили, а то бог знает что подумал бы. — Он сунул мясо в рот и принялся жевать, сверкая зеленым глазом.

Какого черта он имел в виду? Что молодые люди не могут ее посещать по другим причинам? Дафна поняла, что он выжидающе смотрит на нее, и напомнила себе, что он любитель провоцировать. Ну уж нет, не дождется!

Хью прожевал, сделал глоток кофе и, наконец, заговорил:

— Это моя тетушка посоветовала подыскать учителя?

— Едва ли мне требуются советы леди Летиции в том, что касается образования моих детей. — Она прикусила губу, попеняв себе за несдержанность.

Губы Хью медленно изогнулись в улыбке, но он ничего не сказал, возвращаясь к остаткам завтрака.

Теперь был слышен только звон посуды. Дафна не имела ничего против тишины.

— Вы часто виделись с моей тетушкой? — спросил Хью.

Она ждала подвоха, но он смотрел на нее вполне доброжелательно. То есть настолько, насколько он на это вообще способен.

— Ваша тетушка взяла меня под свое попечительство. — Дафна нахмурилась. — Мы навещаем друг друга каждый день больше месяца, не говоря уже о привычных вечерних развлечениях. — По тону Дафны было ясно, что он бы знал об этом, если бы поменьше торчал в клубах.

Хью фыркнул, но не поддался на провокацию.

— Ваша тетушка и леди Анна задались целью познакомить меня со всеми представителями высшего света, с которыми может быть полезно знакомство. — Дафна не стала делиться с ним, что это занятие ей порядком надоело.

И все же это куда лучше, чем рассказать Хью правду, опозориться в глазах высшего света и обречь сыновей на унылое существование в диком Йоркшире, где они будут вынуждены прозябать в стыде и изоляции и едва сводить концы с концами.

И когда она все-таки собирается все ему рассказать?

Разум ее пока не был способен породить какой-нибудь адекватный ответ.

— Очень вам сочувствую, — сказал Хью.

Она моргнула:

— Прошу прощения?

— Ну же, Дафна! Вы что, меня не слушаете?

— Нет.

Хью запрокинул голову, и столовую сотряс его хохот. Она его что, рассмешила? Но чем?

— Я выразил вам сочувствие в связи с вашим времяпровождением в последние несколько недель. Мне известно, как неутомима моя тетушка. — Он доел ростбиф и перевел взгляд на ветчину. — Тетя Летиция в любой момент может на кого угодно наброситься и взять в оборот.

— Поэтому вы все время прячетесь в своем клубе?

Хью прожевал и проглотил еду, прежде чем ответить.

— Вы очень проницательны.

— Трус!

— И горжусь этим.

У Дафны вырвался смешок, прежде чем она успела справиться с собой, и Хью поднял бровь с таким видом, что все ее тело покрылось мурашками от… бог весть чего. Она проигнорировала непонятное чувство и холодно взглянула на Хью.

Он улыбнулся ее попытке обуздать его:

— А неужели вам негде спрятаться?

Дафна воспользовалась своевременным появлением лакея со свежим кофе, чтобы уйти от ответа.

— По правде говоря, я почти жду, что тетушка заявится к Уайту или Уэйтеру с этой своей тростью и будет колотить меня ею по голове, пока я не соглашусь сопроводить ее в ассамблею «Олмак».

Дафна подлила в кофе молока и не без удовольствия представила себе, как согбенная сморщенная дама колотит Хью тростью.

— Я смотрю, эта мысль вам по нраву, миледи.

Дафна не стала отрицать.

— Остается лишь предположить, что она выжидает удобного случая и собирается напасть на меня на этом треклятом балу, о котором столько говорит.

Он был прав в своем подозрении, но Дафна не спешила его предупреждать. Когда тетушка до него доберется, Хью придется забыть об отдыхе. При мысли об этом Дафна улыбнулась с мрачным предвкушением. Противники достойны друг друга. При всей его напускной безрассудности Хью обладал стальной волей.

Хью на минуту прервал процесс уничтожения ветчины.

— Я сегодня свободен и хотел пригласить вас с мальчиками в Тауэр.

У Дафны странно кольнуло в груди, но, к счастью, она вовремя спохватилась и не дала себе расплыться в улыбке. Пусть лучше очаровывает свою рыжеволосую любовницу, или кто она там ему…

— Они там уже бывали?

— Прошу прощения?

— Ну-ну, миледи, вы сегодня камня на камне не оставите от моей самооценки. — Он рассмеялся ее хмурому выражению лица. — Я спросил, бывали ли мальчики когда-нибудь в Тауэре.

— Пока нет.

— Прекрасно. Ну что, принимаете мое предложение?

Дафна раздраженно прищурилась. Он избегал ее с тех пор, как приехал в Лондон, а до этого исчез, ничего толком не объяснив. Он что, думает, она забудет о том, что произошло в Лессинг-холле, если не станет показываться ей на глаза? В этом все дело?

— Сегодня днем я занята, но, возможно, вас сможет сопроводить Ровена.

Это повеселило Хью.

— Да вы что? Она не согласится ехать со мной в одном экипаже — разве что на гильотину, в качестве стражника. Нет, благодарю вас, я возьму с собой Кемаля: он большой специалист по части общения с озорными мальчишками. — Хью тяжело вздохнул и положил нож и вилку на опустевшую тарелку. — Кстати, скажите, почему ваша верная компаньонка так отчаянно меня ненавидит?

— Это не так, — солгала Дафна. — Она родилась в Йоркшире, а особенность выходцев оттуда — недоверие. Ей просто требуется время, чтобы сдружиться с новыми знакомыми.

— Хм. Вы сегодня обедаете дома?

Дафна растерянно моргнула от резкого поворота темы.

— Да, я пригласила ваших родственников: Мелинду и Саймона, а также Анну.

— А как же моя тетушка?

— Она сегодня занята.

Хью улыбнулся:

— Превосходно! Пожалуйста, добавьте и меня в список гостей.

Дафна смотрела, как он допивает остатки кофе. Что это вызвало у него такой порыв любви к семейному очагу? Неужели устал играть, пьянствовать и развлекаться со своей рыжеволосой подругой?

— Что ж, — сказал Хью, бросая салфетку на стол и поднимаясь на ноги. — Пойду приведу Кемаля: пусть поторопит этих маленьких чудовищ. — Он отвесил насмешливый поклон. — Увидимся вечером, миледи.

Дверь за ним закрылась.

Может рассказать ему все прямо сейчас? А как же прогулка с мальчиками? К тому же сегодня…

Это все отговорки!

Дафна смотрела на почти не тронутую еду на своей тарелке, а противный внутренний голос все твердил: «Расскажи ему».

— Но не могу!

— Миледи?

Дафна подняла глаза и увидела рядом молодого лакея Уильяма.

— Вы что-то сказали, миледи?

— Нет-нет, больше мне ничего не нужно, можешь идти.

Дафна дождалась, когда дверь за слугой закроется, отодвинула тарелку и уронила голову на руки.

«Расскажи ему». Слова стучали у нее в голове как боевой барабан.

«Да, расскажу, обязательно… после бала», — сказала себе Дафна.

Внутренний голос молчал, и ее плечи расслабились от облегчения, потому что она знала: на этот раз сказала правду. Хью вернется в высшее общество и в лоно своей семьи. Больше не будет никаких отговорок и промедлений. Никаких.

Наконец-то она сможет собрать обломки своей жизни и бежать куда глаза глядят.

Дафна проснулась рано, хоть и уснула лишь под утро. На сегодня был назначен бал в Торнхилле, завтра она расскажет, наконец, Хью правду, а после этого уедет — она уже оплатила места в следующей почтовой карете. Позже их вещи перевезут в Йоркшир. Если начать собираться прямо сейчас, Ровена забеспокоится. По правде говоря, Дафна больше боялась реакции на эти новости своей пожилой горничной, чем сыновей.

Дафна слабо помнила дом в Йоркшире, принадлежавший ее деду. Она была там только раз, семь лет назад, по просьбе Томаса, когда унаследовала дом и скромное состояние — деньги, на которые им теперь с сыновьями предстоит жить.

Когда она предложила мужу продать дом, Томас сказал: «Твой дед был прекрасным человеком. Зарабатывать на жизнь тяжелым трудом и собственным мастерством — достойно мужчины, что бы там ни думали сливки общества. Не позволяй Уолтеру Гастингсу все испортить!»

Хью не смог удержаться от смеха. Тот, кого он выискивал в каждой дыре, каждом борделе и игорном доме, стоял прямо перед ним и подносил к губам затянутую в перчатку руку Анны.

Беспутная жизнь оставила глубокие следы на лице Гастингса, но он все еще был привлекателен, или по крайней мере мог бы быть таковым, если бы не наглая ухмылка.

— Гастингс, какой сюрприз! Выглядишь гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. — Хью даже не пытался скрыть брезгливую ухмылку. — Рад видеть, что твой нос в порядке. Я и не знал, что леди Летиция знакома с тобой.

Вместо того чтобы смутиться от недвусмысленных намеков Хью, Гастингс расплылся в улыбке:

— Увы, я не имею удовольствия быть знакомым с леди Летицией: это ваша другая тетушка уговорила меня прийти, узнав, что я в городе.

Хью фыркнул. Что за беспардонная ложь! Даже из другого конца комнаты он видел, что Дафна замерла, словно испуганная лань, услышав имя своего кузена. Глядя в наглые и необычно светлые карие глаза Малкольма, он боролся с искушением сгрести его в охапку и вышвырнуть из дома.

Что-то его заинтересовало в облике Гастингса. Такие необычные светло-карие глаза он уже у кого-то видел. Перед его мысленным взором внезапно возникли две другие пары глаз, и в голове у него словно что-то щелкнуло. Черт побери! Его взбудораженный разум пустился во все тяжкие, и всякие рациональные мысли ускользали от него.

Как и Малкольм Гастингс, Хью, затерявшись в толпе, взглянул туда, где только что видел Дафну, но ее там уже не было.

Дафна с трудом скрыла отвращение, когда Малкольм направился в ее сторону, источая презрительное самодовольство.

— Здравствуй, дорогая кузина, — пропел он, хватая ее за запястья и пытаясь развести руки стороны. Его взгляд облепил ее словно рой насекомых, он влажно расцеловал ее в обе щеки и прошептал на ухо: — Я буду гордиться такой женой!

Дафну едва не стошнило от прикосновения его влажных губ, она попыталась высвободить руки, но он отпустил только одну.

— Какая неожиданная встреча, Малкольм, — пролепетала она.

— И конечно, приятная? — Рассмеявшись, он положил ее ладонь себе на локоть.

Дафна отчаянно искала Хью глазами, и наконец обнаружила у входа в зал, поглощенного беседой с экстравагантной дамой с грудью, едва умещавшейся в декольте платья из золотистого шелка (на ней было сосредоточено всеобщее внимание, и никто не смотрел на Дафну с Гастингсом).

— Сейчас для этого не время и не место, но, осмелюсь предположить, тебя это не волнует. Ты хочешь о чем-то поговорить? — Она оглядела просторный бальный зал и нашла небольшую нишу, почти полностью скрытую за пальмой в кадке.

— Как ты проницательна! — воскликнул Гастингс, уже явно нетрезвый.

Если он еще и не был вдребезги пьян, то явно двигался в этом направлении, поэтому ниша не подойдет: придется увести его из зала, подальше от гостей.

— Не стоит выставлять себя дураком на людях. Библиотека за второй дверью дальше по коридору. Мы можем туда пройти через комнату для игры в карты и поговорим с глазу на глаз, если уж ты так этого хочешь.

— Конечно, милая Дафна, как скажешь: я за тобой, за тобой…

Но не успели они добраться туда, куда собирались, как рядом с Дафной возник Саймон и заявил, озадаченно переводя взгляд с нее на Малкольма и обратно:

— Кажется, вы обещали мне первый танец, миледи.

Дафна замешкалась, решая, как от него отделаться, но Малкольм ее опередил:

— Конечно, любезный! Потанцуйте с моей очаровательной кузиной, а я ненадолго отлучусь: поиграю в карты.

Он мерзко улыбнулся им обоим и удалился.

— Пойдемте? — предложила Дафна, пока кавалер не задал какой-нибудь неловкий вопрос.

Танец, казалось, длился целую вечность, и стоило ей освободиться от Саймона, как появился маркиз Абермарл.

Дафна едва не завопила, не смогла справиться с собой и сказала:

— Я очень устала, милорд. Вы не против, если мы пропустим этот танец?

— Конечно нет, миледи: я с вами присяду, и отдохнем вместе…

Дафна судорожно вздохнула:

— Я так хочу пить! Не могли бы вы…

— Разумеется. Хотите лимонаду?

— Это было бы чудесно.

Как только Абермарл повернулся к ней спиной, Дафна бросилась к игровой комнате. Без очков она хоть и видела плохо, но не настолько, чтобы не узнать здоровенную фигуру, направлявшуюся к ней.

— Проклятье, проклятье… — прошептала она, ввинчиваясь в толпу.

Гостей было не счесть, и пробраться через толпу не было никакой возможности. Как только слева открылся небольшой зазор, Дафна устремилась туда, но налетела на трех юных леди.

— О, прошу прощения! — на цыпочках пробираясь на другую сторону, пробормотала она.

Наградой за то, что она, расталкивая всех на своем пути, прорезала толпу, был Малкольм, возникший прямо перед ней. Он стоял, опираясь на одну из больших колонн по сторонам от входа в игровую комнату. Их разделяло еще несколько человек, и Дафна как раз продралась через компанию наглых молодых самцов, когда оркестр грянул марш, возвещавший о прибытии кого-то из королевской семьи.

Одним из преимуществ высокого роста было то, что Дафна могла видеть поверх голов. Прибыл Эрнест, герцог Камберленд. По залу прошел шепоток — до того громкий, что перебивал оркестр. Дафна предположила, что герцог решил показаться на публике, чтобы прекратить слухи, будто он убил своего камердинера. Толпы зевак устремились к герцогу, не в силах противостоять обаянию высокого положения, и, как только это стало возможно, Дафна бросилась к Малкольму.

— А, Дафна, — проговорил он заплетающимся языком. — Вид у старины Эрнеста какой-то измученный, а? Думаю, с ним приключился пренеприятный…

— Тише! — прошипела Дафна и, преодолевая отвращение, схватила его за локоть.

Комната для игры в карты опустела — все бросились посмотреть, что происходит. Дафна открыла дверь и выглянула: в коридоре было пусто, а библиотека — совсем близко. Дафна приоткрыла створку двойной двери и заглянула внутрь, но и там никого не было.

Едва оказавшись внутри, Дафна отпустила руку Малкольма и отступила на шаг. Гастингс с чем-то возился у двери, и Дафна внезапно поняла, что он ее запирает или как минимум пытается, но у него так тряслись руки, что получалось с трудом. Он обернулся и ухмыльнулся.

— Вот так. Теперь никто не помешает нашему разговору.

— Что тебе надо?

— Стыдись, Дафна. Не так быстро. — Он погрозил ей пальцем. — Я хочу, чтобы наши ухаживания прошли как у цивилизованных людей, а не как у какого-нибудь добытчика угля и его девки.

Дафна проигнорировала эту давно надоевшую издевку, а Малкольм на заплетающихся ногах направился к столику с графинами, налил себе выпивки, одним глотком осушил стакан и налил еще.

Если так пойдет и дальше, он свалится мордой в пол до того, как начнет ее шантажировать.

Он обернулся и причмокнул:

— У родственничков твоего покойного муженька неплохая выпивка. Итак, о чем это мы?

— Ты начал говорить, что здесь делаешь.

Малкольм вызывающе пожал плечами:

— Как еще помолвленным проводить вечера, если не вместе?

— Это не про нас. Не будет ничего подобного. Никогда.

Что-то в настроении Дафны пробилось даже через густой туман, одурманивавший Гастингса.

— Что это ты вдруг так расхрабрилась, дерзкая девчонка? Думаешь, я не пущу в ход свои доказательства, если ты не дашь мне то, чего я хочу? Твоя жалкая жизнь станет хуже смерти, когда я камня на камне не оставлю от твоей репутации — и репутации наших сыновей.

Дафна надеялась, что вся ее ненависть написана на лице.

— Ты больше ни пенни от меня не получишь, и если не совсем дурак, то будешь благодарен мне за то, что имеешь, и пойдешь своей дорогой. Жаль, что мудростью ты не отличаешься.

Малкольм прищурился, забыв о стакане в руке.

— Что? — В это единственное слово он вложил всю злобу, которую, как Дафна знала, он к ней питал.

Точно так же его дядя, сэр Уолтер, смотрел на ее мать каждый день на протяжении их совместной жизни. Оба мужчины были в бешенстве от того, что их существование зависит от женщин настолько ниже их по положению.

Дафна помнила, когда в последний раз ненависть Малкольма дала ему силы навредить ей: в тот судьбоносный день, когда он домогался ее в лесу неподалеку от Уиттон-парка.

«Знаешь, как называют таких, как ты? — спросил он тогда и, не дожидаясь ответа, зажал ее у дерева. — Членодразнилки».

Дафну больше поразило грубое слово, чем угрожающее поведение кузена. Он воспользовался ее минутным замешательством и набросился на нее, со всей силы ударив головой о дерево, так что она потеряла сознание.

Потом он ее изнасиловал.

Осознание содеянного им витало на задворках ее сознания не один год. Она постоянно об этом помнила, но старалась не слишком сосредоточиваться. До этой минуты.

Дафна содрогалась всем телом, словно от холода, но ей было жарко — жгло даже глаза. От нее словно волнами валил пар, из-за которого в глазах все еще больше расплывалось. Дафна посмотрела на своего мучителя сквозь раскаленную пелену гнева и выпустила на волю всю ненависть, копившуюся в ней больше десяти лет.

— У меня есть письмо, написанное, подписанное и содержащее клятву лорда Дейвенпорта, заверенное мировым судьей. Оно предупреждает, что ты можешь попытаться меня шантажировать. — Дафна улыбнулась ему с неизбывной ненавистью. — Конечно, ты можешь поступать как знаешь, но тебе никогда не наложить руки ни на пенни моего сына. Он граф Дейвенпорт, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Дафна не стала говорить ему, что сама изменит это завтра утром, что сама расскажет правду настоящему графу Дейвенпорту, и ее сыновья станут всего-навсего Редверсами.

Малкольм попытался поставить стакан на стол, но промахнулся, и тот упал на ковер.

— Ты лжешь! Он бы никогда ничего подобного не сделал, особенно если бы узнал, что ты его обманула.

Дафна рассмеялась, искренне веселясь.

— Ты еще тупее, чем я думала, хотя это почти невозможно. Граф прекрасно знал, что произошло, и какой ты негодяй, и что нужно сделать, чтобы тебе помешать. — Дафна откровенно наслаждалась потрясением, написанным на бледном опухшем лице Малкольма. — Он знал, что ты растранжиришь все деньги жены и однажды приползешь клянчить подачки, как дворовая псина.

Внутри Дафны клокотала ярость, и она совсем не пыталась ее обуздать. Злоба во взгляде Малкольма должна была ее насторожить, но только еще больше подзадорила.

Только что Малкольм был в другом конце комнаты и смотрел на нее, а в следующее мгновение впечатал в книжный шкаф. Перед глазами у Дафны расцвела белая вспышка, и она сползла на пол, а Малкольм ее оседлал.

— Ты лживая шлюха! — процедил он сквозь зубы, сжимая ее шею с такой силой, что воздух перестал поступать в легкие.

Дафна извивалась и билась под ним, колотила его кулаками, царапала ему руки, но перед глазами у нее было мутно, она задыхалась. В какую-то минуту руки бессильно упали, а комната начала погружаться в темноту…

Внезапно вцепившиеся в нее руки исчезли, а на груди больше никто не сидел. Дафна перекатилась на бок, задыхаясь и кашляя, хватая ртом воздух.

Первое, что она увидела, открыв глаза, был Хью, державший Малкольма за горло, прижав спиной к книжной полке, так что его ноги болтались на добрый фут от пола.

Лицо ее кузена побагровело, глаза закатились. С трудом поднявшись на ноги, шатаясь, она подошла к Хью и, слабо цепляясь за руки, крепкие, как железные крюки, выдохнула:

— Хью! Хватит. — Дафна несколько раз ударила лорда Рамзи по рукам, но это было все равно что пытаться сдвинуть повозку без колес.

Тогда она кулаком что есть силы стукнула его по плечу.

Руку скрутило болью, и наконец-то Хью повернулся к ней.

— Вы сохраните этой свинье жизнь? — Слова сорвались с его губ, словно раскаленные искры в кузне, а зрачок уменьшился до размеров черной булавочной головки.

Руки Хью сжались еще сильнее на горле Малкольма.

— На него мне плевать, но я не хочу, чтобы вас повесили!

Дафна потянула его руку, но это было бесполезно.

Хью ослабил хватку, все еще глядя ей в глаза. Дафна не ожидала этого движения и упала бы, если бы Хью ее не поддержал, отпустив обмякшего Малкольма. Тот сполз на пол, а Дафна, отстранившись, упала на колени с ним рядом. Пульс у него бился, хоть и неровно. Слава богу! Дафна прислонилась к книжной полке и закрыла глаза. Хью обхватил ее за плечи, взял на руки и, прижав к груди, отнес на кушетку, а сам присел на корточки рядом.

— Как вы себя чувствуете?

— Трудно дышать.

Лицо у Хью было мрачное.

— Вы едва не перестали дышать.

Дафна посмотрела на дверь библиотеки.

— Как вам удалось войти? Здесь же было заперто…

Хью указал на большой шкаф, за которым, как оказалось, скрывалась дверь.

— Это тайный ход, его тут давно построили для каких-то коварных целей. В детстве мы здесь играли с Саймоном и Джоном.

— Как вы догадались, что мы здесь?

— Я вас заметил, когда вы сбежали от меня. Наблюдал за вашим продвижением в толпе. — Он улыбнулся. — Должен сказать, вы оставили за собой разрушительный след. — Хью провел пальцем по ее щеке, остановился на подбородке и приподнял его. — Похоже, это входит в привычку — вмешиваться каждый раз, когда вы сталкиваетесь с Гастингсом.

— На этот раз мне повезло меньше. Если бы не вы, я бы уже отдала богу душу.

Хью бросил взгляд на все еще скрюченное тело Малкольма и помрачнел.

— Что вы хотите, чтобы я с ним сделал? Можно притащить его в суд: я охотно буду вашим свидетелем. Или могу разобраться с ним сам, по-тихому.

Дафна содрогнулась, поняв, к чему он клонит:

— Суд привлечет всеобщее внимание, а я этого не хочу. Отвезите его туда, где он сейчас остановился. Не думаю, что он еще доставит мне проблемы.

— Дафна…

— Пожалуйста, Хью.

— Это ошибка, — со вздохом сказал Хью.

— Но я прошу вас.

Наконец он кивнул:

— Хорошо, я сделаю, как вы скажете. Давайте приведем вас в порядок, чтобы можно было незаметно уйти.

Он взял Дафну за руку и подвел к большому зеркалу, чтобы она поправила платье и прическу.

— Боюсь, появятся синяки. — Хью поморщился, глядя на уже весьма заметные следы вокруг ее сапфирового ожерелья. — Я принесу палантин, чтобы скрыть следы. — Он взглянул на Малкольма. — Ничего не случится, если я вас оставлю на пару минут? Надо позвать грума и сказать тетушке, что я провожу вас домой.

— О нет, Хью, вы не можете так рано покинуть бал, который устроен в вашу честь.

Ничего не ответив, Хью подвел ее к креслу, подальше от Малкольма.

— Я скоро вернусь. Если он попытается встать, ударьте его вот этим. — Хью взял со стола мраморную статуэтку и протянул ей, потом, ухмыльнувшись так, что сердце Дафны бешено забилось, добавил: — Или просто ударьте, когда захотите.

Хью бросил шляпу и перчатки лакею, который ожидал их в Дейвенпорт-хаусе, и повернулся к Дафне:

— Не присоединитесь ко мне в библиотеке?

— Скоро там буду.

Дафне требовалось повидаться с сыновьями, прежде чем выполнить задуманное. Оба мальчика спали крепким сном, когда она зашла в их комнату. В канделябре на стене возле двери все еще горела свеча, потому что Люсьен боялся темноты, хотя никогда в этом не признавался.

Даже спали они по-разному: Люсьен, сбросив одеяло, свесил босую ногу с края кровати, а Ричард лежал ровно посреди постели, аккуратно обернувшись одеялом. Что бы ни случилось завтра, они это выдержат, все трое. Дафна поцеловала сыновей и затушила свечу, прежде чем направиться в библиотеку.

Когда она вошла, Хью повернулся к ней от окна:

— С мальчиками все в порядке?

— Да, крепко спят. Хоть из пушек пали — не проснутся.

Дафна присела на большую кожаную софу возле камина, в котором Хью попытался развести огонь. Это было бы кстати — ее знобило.

— Хотите выпить чего-нибудь?

— Может быть, немного хереса.

Дафна приняла у него из рук бокал с янтарной жидкостью и залпом выпила, едва не задохнувшись, когда алкоголь обжег внутренности.

Хью удивленно вскинул брови, но ничего не сказал и молча опустился в кресло напротив.

Дафна, не глядя ему в лицо, медленно заговорила:

— Сегодня я наконец-то решилась рассказать вам то, что всегда намеревалась держать в тайне.

Мышцы под гладким черным атласом его бриджей напряглись, когда он вытянул ноги и скрестил лодыжки.

— Что Малкольм Гастингс — отец ваших детей?

Дафна вскинула голову.

— Как… Кто вам сказал?

— Я сам догадался, когда увидел его сегодня.

Дафна задохнулась.

— Я так понимаю, он вас шантажирует? — Упрек и боль отразились на его лице. — Почему вы мне не рассказали?

Вот уж этого Дафна не ожидала от него услышать, совсем не ожидала.

— Я… я боялась: мало ли что вы можете подумать.

— Что подумать?

— Что я обманула Томаса, когда вышла за него.

Хью покачал головой.

— Я думал, вы обо мне лучшего мнения, но, похоже, это не так. — В его голосе она услышала разочарование и закрыла глаза, а он спросил со вздохом: — Вы объясните, что произошло?

Когда открыла глаза, Дафна увидела, что Хью внимательно смотрит на нее — совсем как на ее сыновей, или леди Амелию, или еще на кого-то, с кем следует обращаться помягче. Как она могла подумать, что он не поверит ей?

— Он… изнасиловал меня.

Хью молчал, но по комнате словно прошел холодок.

Дафна опустила глаза в пол: затейливые повторяющиеся узоры на ковре ее успокаивали — и тихо заговорила:

— Сэр Уолтер пригласил Малкольма в Уиттон-парк, когда стало ясно, что моя мать никогда не подарит ему сына. Я была еще подростком, а он уже почти взрослым, но мы с ним никогда не ладили. Он совершал мерзкие поступки, издевался надо мной, оскорблял мою мать, но, пока был жив его дядя, он меня пальцем не тронул. Не прошло и года, как он начал устраивать веселые пирушки с дружками: они играли в карты ночи напролет, пили, он даже женщин приводил. Я делала все возможное, чтобы не попадаться им на глаза, но это становилось все сложнее. Однажды я наткнулась на них на прогулке, и они заставили меня стрелять из пистолета — просто так, для забавы, чтобы развеять скуку. — Дафна горько рассмеялась. — Что могло быть забавнее, чем девчонка, которая стреляет из пистолета? И тем не менее я стреляла лучше Малкольма, и они начали его высмеивать и поддразнивать. Он был в ярости, и позже, когда я была одна, подкараулил меня. Я бросилась было бежать, но он загнал меня в лес, избил и… сделал то, что сделал. Спустя несколько недель я поняла, что беременна.

Странный звук застал ее врасплох, и она вскинула глаза. На ковре валялись осколки бокала Хью, а с его пальцев капала кровь.

Дафна сразу же вскочила и, опустившись на ковер у его кресла, схватила за руку. Его лицо было словно высечено из гранита, и на нем застыло уже знакомое пугающее выражение.

— Хью?

Он попытался отдернуть руку:

— Ерунда.

— Это не ерунда. Дайте мне ваш носовой платок.

Дафна в который раз пожалела, что на ней нет очков. Пришлось ощупью искать осколки стекла, впившиеся ему в руку. Убедившись, что вытащила все, она обернула его порезанные пальцы платком и подняла глаза.

— Пойду принесу бинт.

— Не сейчас. — Лицо Хью было невероятно бледным.

Даже губы, обычно такие чувственные, посерели и сжались в ниточку. Он помог Дафне подняться на ноги и усадил на софу, а сам сел рядом.

— Мой дядя женился на вас, когда вы узнали, что беременны? — Его голос звучал ровно и спокойно.

— Да. Наш брак был чистой формальностью. Мы никогда не жили как муж с женой.

Хью на мгновение закрыл глаз и выдохнул:

— А Гастингс ничего не заподозрил?

— Мы с мамой и Ровеной были очень осторожны и скрывали правду от всех — даже от Фаулер, моей горничной. — Дафна прикусила губу. — Хоть мать и была очень больна, но успела поговорить с Томасом перед смертью. — Дафна так крепко сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев. — Думаю, то, что со мной сделал Малкольм, приблизило ее смерть. Томас сказал, что мы должны пожениться немедленно, не дожидаясь конца траура, и что в глазах общества нас оправдает то, что семнадцатилетней девушке не подобает жить под одной крышей с неженатым двадцатичетырехлетним кузеном. Томас все взял на себя, даже отвез меня в Лессинг-холл перед свадьбой, чтобы мне не пришлось больше видеться с Малкольмом. И я с ним не виделась — до того дня, когда вы вернулись в Лессинг-холл.

— Он вас шантажировал, и вы его ударили.

— Да, но я ударила его только после того, как он попытался… Он сказал, что даст мне время подготовиться, если я пойду ему навстречу и выплачу тысячу фунтов. Я медлила и медлила как последняя дура: все надеялась на чудо. — Дафна взглянула на Хью. — Потому так долго вам ничего и не рассказывала. Это было для меня так важно, понимаете? Я и не подозревала, что возможность навсегда остановить Малкольма, на которую так надеялась, ждала меня в Лондоне, поэтому заплатила ему.

Дафна поморщилась, но Хью смотрел сквозь нее, словно видел что-то или кого-то другого.

— Пожалуйста, простите меня, я очень виновата перед вами.

Его взгляд сфокусировался, а брови поползли вверх.

— Простите? Виноваты? Вы о чем?

— Да, потому что это ведь были ваши деньги.

Хью наморщил лоб, ничего не понимая:

— О чем вы, черт побери, говорите, Дафна?

— Деньги, которые я отдала Малкольму, принадлежат вам, графу Дейвенпорту.

— Что за дерьмо? Какой я к черту граф?

Дафна не знала, какое из слов шокировало ее сильнее.

Хью отмахнулся здоровой рукой.

— Ладно, мы к этому вернемся, но сначала я хочу до конца разобраться с Гастингсом. О каких доказательствах вы говорите?

Дафна рассказала о встрече с сэром Маркусом Лоури и письмах, предложила показать их, но Хью отмахнулся, глядя в пространство перед собой:

— Позже. Наверное, это Гастингс подрезал подпругу или приказал слуге. В это трудно поверить, но он всегда был дураком. Могу лишь предположить, что он решил позаботиться о будущем Люсьена на случай, если я сам узнаю правду или… вы наконец откроете ее мне.

Лицо у Дафны пылало.

— Я бы все вам рассказала…

Хью прижал указательный палец к ее губам.

— Тсс, дорогая! Скоро мы до этого дойдем. — Он улыбнулся и продолжил: — Наверное, он решил, что если избавится от меня, то сможет жениться на вас без всяких опасений.

— Но он не мог не понимать, что я не выйду за него, чем бы он мне ни угрожал.

— Думаю, вы переоцениваете его умственные способности!

Уверенность в его голосе вызвала у Дафны улыбку.

— Даже если и так, поверить не могу, что ему хватило смелости попытаться убить вас, да еще таким ненадежным способом.

Хью пожал плечами:

— Согласен, но кто, если не Малкольм?

Дафна смотрела на его израненную руку, которую держала в своих ладонях.

— Я страшно боялась, что вы заподозрите меня: ведь мне это было выгодно, как никому.

Хью фыркнул:

— Не смешите!

Дафна едва скрыла улыбку:

— Возможно, тот, кто это сделал, пытался не убить вас, а припугнуть.

— Меня? Припугнуть?… — Хью расхохотался.

— Возможно ли…

— Да, возможно ли — что?

Дафна знала, что, скорее всего, это в ней говорит ревность, но не смогла удержаться.

— Я боялась сказать вам, милорд, но не могла не заметить, что Уильям Стендиш за что-то зол на вас. Очень зол. — И без того высоко поднятые брови Хью поднялись еще выше. — Вы сами в этом признались, когда сказали, что думаете, будто все дело в том, что вы отослали его назад. Но, возможно, есть какая-то другая причина? Возможно, речь идет о его сестре?

Вот она это и сказала.

Хью моргнул.

— Вы считаете, что Уильям подрезал мне подпругу, чтобы отомстить за сестру?

Теперь, из его уст, это прозвучало откровенно дико. Так, словно она его ревнует. (Она и правда ревновала.) Дафне захотелось от стыда провалиться сквозь землю.

— Моя дражайшая Дафна. — Хью обнял ее за плечи и погладил обнаженную кожу. — Почти с первой нашей встречи я понял, что вы обладаете недюжинным интеллектом, но теперь вижу, что у вас еще и потрясающая фантазия. Вы уже во второй раз говорите о моих любовных похождениях как о причине для убийства. Мне лестно слышать, что я, по вашему мнению, способен вдохновлять на такие страсти, а также что вы такого высокого мнения о моей мужской силе. И мне невероятно любопытно было бы знать, какие действия мне приписывает ваше воображение, что они порождают такую живучую жажду мщения. — Хью широко улыбнулся. — Но об этом мы поговорим позже, а сейчас я должен ответить на ваши подозрения относительно Мег Стендиш и мести, замышленной ее братом. Думаю, я уже упоминал, что мы втроем росли как родные братья и сестра?

Дафна кивнула.

— Когда Мег узнала, что носит ребенка, первым делом она обратилась ко мне и призналась, что отцом был не кто иной, как Блейк. — Хью улыбнулся, когда Дафна ахнула от изумления. — Она боялась, что Уилл его убьет, если узнает, и я с ней согласился: ее брат и правда убил бы Блейка, а потом отправился бы за это на виселицу. Все это случилось незадолго до того, как мы с Уиллом отправились в наше судьбоносное путешествие. — Его рука, все еще лежавшая у нее на плече, начала выводить узоры у нее на коже. — От моей репутации уже не оставалось камня на камне, так что я уговорил Мег сказать, что отец — я. — Хью рассмеялся при виде выражения ее лица. — Я вижу, вы меня считаете каким-то мучеником, но это не так: мне ничего не стоило взять вину на себя, а для Мег это было очень важно. Печально, но к женщине, забеременевшей от аристократа, относятся намного лучше, чем к той, что понесла от мясника. Она приняла мое предложение, и мы оба пришли к Уиллу. Мег солгала, что беременна от некоего барона, который останавливался в местной гостинице. Когда я рассказал Уиллу то, что мы с Мег задумали, он был в ярости, но изменить ничего не мог, так что я сделал, как посчитал нужным, а чтобы придать слухам вес, распорядился, чтобы поверенный перед моим отъездом основал траст на имя этого ребенка. Тем самым я убил двух зайцев одним выстрелом: обеспечил Мег и ее сына и в то же время подкрепил подозрения, что ребенок от меня. Вот вы же поверили, — усмехнулся Хью, плотнее прижимая ее к себе.

Дафна судорожно сглотнула в ответ на его прикосновение, а Хью вдруг посерьезнел:

— У вас есть еще вопросы по этому поводу?

Дафна покачала головой, слишком смущенная, чтобы говорить.

— Прекрасно. Тогда давайте разберемся с Юфимией Марлингтон. Во-первых, я прошу прощения, что не объяснился с вами сразу же, как вы нас увидели.

Дафна хотела было сказать, что не вправе требовать от него объяснений, но Хью опять приложил ей палец к губам.

— Прошу, позвольте мне договорить!

Дафна кивнула, но палец он так и не убрал. Его взгляд был прикован к ее губам, но он сумел остановиться, глубоко вздохнул и тихо чертыхнулся себе под нос.

— Я понимаю, как это выглядело со стороны, но в ту ночь, когда вы нас увидели, я лишь пытался утешить Мию. Она боялась возвращаться домой после почти двадцатилетнего отсутствия. Я не мог сказать вам, кто она, потому что это была не моя тайна. Признаю, что в ранней молодости и в годы странствий я был далеко не святым, но с тех пор, как вернулся, желал лишь одну женщину. — Он легонько провел пальцем по ее плечу, прежде чем коснуться подбородка. — Не сомневаюсь, вы ее знаете. — Хью погладил ее подбородок, и у Дафны побежали мурашки по всему телу. — Даже когда думал, что вы были женой моего дяди… — настоящей женой и матерью его детей, я не мог справиться с чувством к вам. Я никогда не умел себе ни в чем отказывать. — Он наклонился и, прежде чем коснуться ее губ своими, признался: — И я очень, очень хочу вас… любимая.

Дафну бросило в жар, а потом в холод.

— Вы хотите быть моим… любовником?

Было больно и стыдно говорить об этом так прямо, но Дафна больше не могла мириться с неопределенностью.

— В том числе.

— В том… числе?

— Да, помимо многого другого. Это будет справедливо — ведь вернулся я ради вас.

— Ради меня?

— Да, ради вас. — Хью развеселила откровенная растерянность, написанная на ее лице. — В прошлом году Уилл прислал мне два письма: в одном сообщал, что мой дядя при смерти, а во втором — что вскоре после дядиных похорон дважды получал записки с угрозами в ваш адрес.

— В мой адрес? — как попугай повторила Дафна, разве что не так громко и внятно.

— Да, и в адрес ваших детей.

От его слов разум Дафны взорвался, и она вскочила на ноги.

— Это ни к чему, любовь моя, — сказал Хью, мягко притягивая ее к себе. — Они сейчас наверху, у себя в постелях, с ними все будет хорошо. Кроме того, Кемаль спит в комнатушке рядом с ними.

— Вот как?

— Да. Я вернулся из-за этих писем, чтобы позаботиться о вашей безопасности, и очень старался, хотя и не был уверен, что вам и правда что-то угрожает.

Дафна его слышала, но не могла понять.

— Вы вернулись ради незнакомой женщины и ее сыновей, один из которых обманом занял ваше место?

Хью расхохотался.

— Для такой умной женщины вы порой говорите страшные глупости. Разве похоже, чтобы меня так уж интересовало то, что вы зовете моим местом? Разве похоже, чтобы мне не хватало денег и я хотел наложить руки на то, что принадлежит вашему сыну? — Он покачал головой. — Нет, Дафна. Мое место где угодно, только не здесь, вот уже почти двадцать лет.

— Вы уедете?

— Я не покину Англию, пока не найду того, о ком в них говорится, хотя почти уверен, что речь идет о Гастингсе.

Дафна пыталась навести хоть какой-то порядок в своих мыслях, но ее хватило только на то, чтобы повторить:

— Вы уедете.

Хью замешкался, но, кажется, принял решение:

— Я не останусь в Англии, если вы меня отвергнете, не смогу, но знайте, что независимо от того, ответите вы на мои чувства или нет, никогда не посягну на право Люсьена на титул — даже если бы это было возможно. Напротив, я сделаю все, что смогу, чтобы его защитить. Даю вам слово.

Дафна не могла ни говорить, ни адекватно соображать.

Хью погладил ее по щеке:

— Я обожаю вашу кожу, этого нежного предателя, который выдавал ваши истинные чувства, в то время как надменные холодные взгляды отпугивали. Отвечая на ваш вопрос, да, я хочу быть вашим любовником, но не только: я также прошу вас стать моей женой.

— Но…

— Вы боитесь пересудов?

Он уткнулся носом ей в шею, и Дафна кивнула.

— Это правда: вступив в брак, мы нарушим церковные уставы. Многие представители высшего света осудят нас, и существует возможность, хоть и не очень значительная, что кто-то оспорит наш союз.

Дафна кивнула, потому что и сама изучила этот вопрос, и почувствовала, как губы Хью изгибаются в улыбке, касаясь ее шеи.

— Но я богаче Креза и неплохо умею защищать то, что мне дорого, так что сплетен я не боюсь. А вот те раны, которые нам может нанести общество — смерть от тысячи порезов, как это называют в Китае, — меня пугают. Особенно это касается вас. Вы должны иметь это в виду, Дафна. Вы готовы — и хотите ли — это вынести? А как насчет Люсьена и Ричарда? Вы готовы рискнуть их будущим?

Пока говорил все это, Хью покрывал ее шею поцелуями. В его словах не было лжи, только вот он ни словом не обмолвился о себе и о том, как это может сказаться на его судьбе. Неужели его не пугает перспектива стать изгоем? А ее?

Он сжал губами ее ухо, посасывая, и все ее мысли рассыпались, точно осколки стекла. Дафна тряхнула головой, словно хотела их стряхнуть, и Хью, приняв ее жест за отказ, сказал:

— Я не могу винить вас за такое решение. Сыновья всегда у вас будут на первом месте. — Его голос звучал глухо и безжизненно.

Дафна тихо вздохнула и, прижавшись к его груди, с усмешкой заметила, поражаясь его недогадливости:

— Для такого умного мужчины вы порой говорите страшные глупости. Я всю свою жизнь провела изгоем, даже когда была замужем за Томасом. На меня таращились, за моей спиной перешептывались: мол, внучка добытчика угля окрутила дряхлого графа. А еще раньше я была изгоем иного рода: жила в изоляции, лишь мать и книги составляли мне компанию. — Она посмотрела на него. — Вы ведь понимаете, что мальчишки нам теперь прохода не дадут. Больше не видать вам покоя.

Хью взял ее за плечи и отстранил на расстояние вытянутой руки. У него было непривычное выражение лица: изумление наряду с тревогой.

— Это на вас не похоже, Дафна. Вы обычно внимательно изучаете вопрос, прежде чем принять решение, тем более такое судьбоносное. Вы уверены? Вполне уверены? Даже если забыть о пересудах, вы совсем ничего не знаете об этом мире — о мужчинах. Разве вам не хочется сначала познать удовольствия, которые может предложить жизнь, прежде чем посвятить себя кому-то, прежде чем предаться жизни, за которую вас наверняка осудят? — Челюсти Хью напряглись. — Я дам вам время подумать над моим предложением — столько, сколько понадобится.

Дафна взяла его за руку.

— Мое «поспешное» решение вовсе никакое не поспешное. Неужели думаете, что вы единственный, кто размышлял о нас и о том, что могло бы между нами быть? Я отчаянно пыталась заглянуть по ту сторону дружелюбной ироничной маски, чтобы понять, значу ли я для вас нечто большее. А потом… — Она прикусила губу.

— А потом появилась Мия.

Дафна кивнула:

— Да, это было… непросто.

Хью со смешком опять притянул ее к себе:

— Предположу, что вам хотелось меня убить.

— Только покалечить. Слегка. — Дафна, хоть и не без труда, немного отстранилась. — Мне не нужно время на размышление. Уверена, ваше присутствие перевесит всякий позор, который может пасть на меня и моих сыновей. Мне не нужен никто другой.

Под конец этого эмоционального монолога ее лицо так пылало, что она чудом не лишилась чувств, а Хью, запрокинув голову, оглушительно расхохотался, прежде чем до боли стиснуть ее в объятиях.

— Я солгал, когда сказал, что дам вам время на раздумья. — Он говорил ей в макушку, и его слова громыхали точно валуны при камнепаде. — И я покалечу любого, кто посмеет хотя бы взглянуть на вас. Видите, какого деспотичного мерзавца вы готовы взять в мужья? Если бы вы не согласились, я бы силой забрал вас к себе на корабль и ублажал до тех пор, пока не смените гнев на милость.

Дафна уткнулась лицом ему в грудь, с наслаждением вдыхая опьяняющий запах.

— У вас есть прекрасная возможность именно так и поступить.

— Дафна! — поперхнулся Хью. — Какая вы, оказывается, порочная — и как я это одобряю. — Высвободившись из ее объятий, он отодвинулся. — Мы, кажется, еще не закончили. Вы не раз выражали опасения по поводу моей… любвеобильной натуры. — Его губы изогнулись в лукавой улыбке, и он поцеловал ей руку. — Спрашивайте у меня что хотите. Между нами не будет никаких секретов — по крайней мере таких, что могут заставить вас пожалеть о принятом решении. Это ваш последний шанс, миледи. Когда вы станете моей, пути назад не будет.

У Дафны пересохло во рту от его собственнического взгляда, но она заставила себя успокоиться, чтобы наконец задать все те вопросы, что мучили ее со дня возвращения Хью.

— Вы упомянули, что уедете.

Улыбка сползла у него с лица, и Дафна почувствовала, что он борется с собой.

— Да, мне придется время от времени уезжать.

Это был не тот ответ, на который она надеялась.

— Вы подолгу будете отсутствовать?

Хью помедлил:

— Постараюсь возвращаться как можно скорее.

— Вы всегда будете возвращаться?

— Я всегда буду возвращаться.

— Вы будете уезжать… часто?

Хью погладил ее по руке:

— Надеюсь, что нет.

Ответы ее не удовлетворили, но не могла же она требовать, чтобы он навсегда изменил ради нее свою жизнь. Она бы не хотела совсем измениться ради него. Они смогут об этом поговорить — подробно, но как-нибудь потом. А пока…

— Что еще? — проговорил Хью.

— У вас было много любовниц. — Голос сорвался на последнем слове, и Дафна сжала зубы, жалея, что решила говорить напрямик.

— Да, это правда.

Ее реакция была примитивной: яростный, отчаянный приступ ревности, сильнее всего, что она когда-нибудь испытывала, за исключением ее любви к сыновьям и теперь к Хью. Она сглотнула. Да, любви. Не увлечения, не похоти — ну, частично и похоти тоже, — но любви. Она любила его и понимала, что лучше не затрагивать эту болезненную тему, но та часть сознания, которая подчинялась только разуму, требовала большего.

— Как вы можете знать, что меня вам будет достаточно, Хью? Жизнь со мной будет не очень увлекательной. Я люблю книги, а не балы.

Хью до боли сжал ее руки.

— Именно потому, что изведал так много, я знаю, чего хочу. — В его глазу не было и тени веселья. — Я знал других женщин — очень многих, — но у меня еще никогда не возникало желания провести с кем-то остаток жизни или обзавестись детьми. До вас.

Дафне хотелось выхватить его слова прямо из воздуха и прижать к груди, упиваться ими снова и снова. Хотелось…

— А как же вы? Могу ли я кое о чем спросить и вас? Как вы можете знать, что вам нужен именно я? У вас ведь нет никакого опыта общения с мужчинами. Как вы можете быть уверены, что я удовлетворю все ваши потребности и сделаю вас счастливой?

Дафну поразил ход его мыслей. Его вопрос был ничуть не менее справедлив, чем ее собственный. У нее не было никаких гарантий, только вера и доверие, а еще… любовь.

— Я уверена.

Хью тяжело вздохнул:

— Я благодарен небесам, что из-за подлеца Гастингса вы не возненавидели всех мужчин…

Дафна могла бы сказать то же о себе, а он сжал губы, и выражение, исполненное благодарности, исчезло у него с лица.

— Если бы я узнал чуть раньше, что он с вами сделал, вам бы не удалось помешать мне его убить. Я с ним определенно еще не закончил. — Холодная мрачность его зеленого глаза вызвала у нее волну дрожи, и Хью тотчас сделался заботливым. — Вы замерзли?

— Нет, это нервы. Как только подумаю, что этот день чуть не стал для Малкольма последним…

— Неужели это для вас была бы такая уж большая потеря? — удивился Хью.

— Я не о нем, о вас. Вам пришлось бы бежать из Англии, спасаясь от обвинений в убийстве, и это было бы действительно большой потерей.

Его переменчивое лицо опять стало лукавым.

— Вы бы по мне скучали, да?

Дафна хотела ответить, но Хью лишь со смешком притянул ее к себе, утыкаясь лицом в шею и вдыхая ее аромат, и прошептал между поцелуями в пульсирующую жилку, в подбородок:

— Скучали бы, страшно скучали. А я бы сошел с ума вдали от вас.

От слов Хью у Дафны захватило дух, в то время как его пальцы зарылись ей в волосы и он запрокинул ей голову, чтобы, глядя в глаза, признаться:

— Я безумно хочу вас. Знаете об этом?

Дафна моргнула, чувствуя, как все тело буквально звенит от примитивного желания.

— Что, прямо здесь? Сейчас?

Потребовалось время, чтобы разум Хью осознал услышанное, и он потрясенно покачал головой.

— Боже мой, ты просто дар свыше!

В ее голубых глазах под полузакрытыми веками вспыхнуло желание, не уступавшее его собственному.

— Я мечтал об этом с того мгновения, как увидел тебя сегодня вечером, искусительница.

Он коснулся губами округлости над краем декольте, все ее тело будто кольнуло тысячами иголочек, и она плотнее прижалась к нему. Он обвел мягкие выпуклости языком, дразня ее сквозь тонкую шелковую преграду, облепившую упругое тело. Как он и подозревал на том проклятом обеде, ее соски были меньше чем в дюйме от края.

Дафна выгнулась, когда он начал посасывать ее сосок сквозь шелк, и тот сразу же отвердел, превратился в плотную бусинку, а он перешел к другому, лаская, пощипывая, покусывая до тех пор, пока в глубине ее существа не проснулся безумный голод. И ему захотелось взглянуть на нее.

Он отодвинул ее на расстояние вытянутой руки и прошептал, касаясь влажной натянувшейся ткани, которая ее едва прикрывала:

— Ты прекрасна!

Он скользнул большими пальцами под шелковый край и потянул вниз, пока ее соски не обнажились, потом еще. Теперь вырез платья оказался у Дафны под грудью, тугой шелк подпирал ее.

— Боже милостивый!

Хью наслаждался ее красотой. Его пальцы обхватили гибкий стан, создавая двойную тюрьму вместе с корсетом. Дафна запрокинула голову, у нее вырвался низкий стон, дыхание стало судорожным, и она выгнула спину, предлагая себя ему. Хью наклонился к ложбинке между грудями и на мгновение прикрыл глаза.

Его столь богатое воображение закидало его картинками, одна другой восхитительнее: вот Дафна прижата спиной к книжному шкафу, ее длинные стройные ноги обхватывают его бедра, вот Дафна нагнулась над большим столом в библиотеке, юбки задраны до пояса, а его руки держат ее за золотистые кудри, и его…..

Хью снова натянул измявшуюся влажную ткань на соблазнительные кремовые полушария и помог Дафне встать.

— Пойдем.

Полные неутолимой жажды голубые глаза, затуманенные страстью, так взглянули на него, что Хью вновь испытал искушение нагнуть ее над столом. Но с ней надо обращаться нежно, ведь для нее все это впервые. Стол может подождать.

Ноги не держали Дафну, и Хью подхватил ее на руки.

— Что ты…

— Тише! — приказал Хью. — Открой лучше дверь.

Дафна растерянно моргнула, не глядя нащупала ручку двери и потянула за нее.

— Умница.

Она прищурилась, но не сопротивлялась, когда Хью понес ее по коридору, а потом взбежал по лестнице с ней на руках, шагая через две ступеньки, и устремился к ее спальне.

К тому времени как они добрались до двери, он дышал тяжело и хрипло. Поставив Дафну на ноги, он потянулся к дверной ручке, но вдруг остановился.

Дафна вскинула в удивлении брови, взглянув на него с холодной надменностью, от которой у него заныло в штанах.

— Ее ведь там нет?

— Ее?

— Твоей служанки.

Губы Дафны разомкнулись.

— Кажется, вы ее боитесь.

— Так и есть, черт побери. — Он чуть толкнул Дафну вперед. — Иди первой. Не удивлюсь, если эта престарелая горгона сидит в засаде, чтобы поймать меня с поличным, когда я попытаюсь тебя осквернить, ее сокровище.

Дафна рассмеялась, потом покачала головой, открыла дверь и исчезла внутри.

Хью пришлось прождать всего несколько секунд, прежде чем дверь распахнулась.

— Ура, капитан Стендиш! Берег чист! — проговорила Дафна театральным шепотом.

— Ха! Ну ты и шутница! — Хью зашел внутрь, закрыл и запер за собой дверь, прежде чем повернуться к ней.

Она улыбалась, но как-то по-новому: дерзко, чувственно, дразняще.

— Что это вас так развеселило, миледи?

— Вы.

Хью притянул ее к себе и стиснул в объятиях.

— Вот как? — прошептал он ей в висок, утыкаясь носом в волосы и вдыхая глубоко, до одури, их аромат.

Дафна издала звук, подозрительно похожий на хихиканье.

— Что люди скажут, если узнают, что грозный Одноглазый Стендиш боится чьей-то горничной?

Хью чуть прикусил ей подбородок, отметив про себя, что это входит у него в привычку.

— Я буду до последнего все отрицать.

Руки Дафны обвились вокруг его шеи, и она притянула его к себе, касаясь губами его губ. Хью стоял неподвижно, позволяя ей исследовать его рот, дрожа от желания под робкими движениями ее язычка — это был самый чувственный опыт в его жизни. Когда Дафна затянула его язык к себе в рот, Хью застонал. Впрочем, он ведь знал, что ей легко даются языки.

Когда Хью уже казалось, что он не в силах вытерпеть больше ни секунды и вот-вот швырнет ее на кровать и овладеет ею, Дафна выпустила его язык изо рта, но на этом не закончила. Она мягко провела языком по его губам, повторив их контур и оставив обжигающий след, и стала целовать его шрам, едва касаясь губами бугристой чувствительной кожи. Прежде чем Хью осознал, что происходит, она распутала тесемки повязки, скрывавшей его второй глаз.

Он потянулся за ней, но Дафна отбросила ее и сжала его лицо в ладонях, притягивая ближе.

— Я хочу целовать тебя всего.

Хью не думал, что может возбудиться сильнее, но ошибался.

Ее губы уже оставляли нежные влажные дорожки на израненной коже у глаза, словно заявляли права на новую территорию. Воздух касался его слепого глаза, от этого ощущения он чувствовал себя голым и уязвимым, так что он закрыл оба глаза и отдался ей на милость. Дафна остановилась, дойдя до того места, где шрам исчезал под волосами, и прошептала:

— М-м, как приятно пахнет! Я чувствую мяту и что-то еще… острое и резкое, не могу понять, что.

— Это бергамот в моем мыле для бритья. Старичок Кемаль готовит его для меня — говорит, отгоняет злых духов. — Он рассмеялся. — Если тебе нравится запах, я в нем купаться стану.

Хью едва не замурлыкал, когда ее руки переместились с головы на шею, поглаживая и легонько разминая напряженные мышцы. Он наклонялся все ниже и ниже, пока почти не сложился пополам, и, стиснув зубы, отстранился, прежде чем выпрямиться.

Ее глаза сейчас были голубыми озерами, по которым пробежала рябь укора — и сладострастия.

— Я старик, любимая. Осторожнее, а то я себе что-нибудь сломаю.

Дафна фыркнула, а Хью потянулся к подушкам у нее за спиной, и просто потому, что знал: ее это разозлит — приказал:

— Ложись, дорогая, будь умницей.

Дафна зашипела, но спорить не стала.

Хью отступил на шаг, чтобы ею полюбоваться. Лицо у нее было насупленное, когда она подтянула ноги на кровать и скромно улеглась, хотя шелковое платье обрисовывало все контуры тела. Взгляд ее был туманным, а губы, всегда розовые, сочные, теперь стали ярко-красными и припухшими, после того как так долго изводили его.

Хью отчаянно жалел, что может видеть ее лишь одним глазом. Это навело его на мысль об очках:

— Где они?

Дафна пожала плечами:

— Я и так тебя вижу.

— Но обычно ты их носишь. Ты ведь весь вечер была без них. Почему?

Дафна наморщила лоб и нахмурилась с очаровательным упрямством:

— Какая разница?

— Почему ты без них?

— Ровена говорит, мужчины находят их уродливыми.

— Твоя горничная — дура. Где они? — Хью взглянул на прикроватный столик и потянулся к ящику.

Дафна перекатилась к краю кровати, вытянув руку.

— Нет! Стой!

Но Хью уже выдвинул ящик и заглянул внутрь. Там были ее маленькие очки — рядом с книгой «Фанни Хилл». Хью раскрыл форзац и фыркнул: это была его книга.

Дафна заломила руки:

— Это не то, что ты думаешь.

— Да? И что же я думаю?

— Я ее не украла… просто взяла почитать и собиралась вернуть.

Хью расхохотался:

— Поверь, любимая, я даже не думал об этом.

Он закрыл книгу и достал очки. Они были необычные: через нижнюю треть проходила горизонтальная линия. Он поднял их и увидел, что увеличение на линзах разное. Дафне они действительно необходимы.

— Надень.

Дафна вырвала очки у него из рук и послушно надела. Наверное, надеялась, что это поможет отвлечь его от злосчастной книжки. Хью улыбнулся, отметив это про себя на будущее.

— Ты всегда командуешь? — сердито спросила Дафна.

— Как правило, так что привыкай: скоро я стану твоим господином и повелителем.

— У меня еще полно времени, чтобы передумать.

Хью отступил на шаг, упиваясь видом восхитительного тела, раздраженной складки между бровями и чопорных очков.

— Нет, — сказал он, вполне довольный увиденным. — Уже нет.

Дафна сорвала очки и скрестила руки на груди.

Хью улыбнулся ее маленькому бунту.

— Нет, лучше надень. Я собираюсь тебе кое-что показать, и мне бы хотелось, чтобы ты это увидела со всей четкостью.

Он уселся в кресло напротив кровати и принял позу готового ждать хоть до конца дней. Какое-то время Дафна смотрела на него, потом тихо фыркнула и надела очки.

— Умница, — похвалил ее Хью с явным намерением позлить.

Дафна с вызовом потянулась к хрупкой оправе. Хью поднял брови: ему было искренне любопытно, на что она готова, но так или иначе, это его развлечет.

Она излишне драматично снова скрестила руки на груди.

— Очень хорошо. Итак, что вы собирались показать мне, милорд?

Хью вытянул ноги и сбросил домашние туфли, сначала одну, потом другую.

Дафна глубоко вдохнула, отчего ее аппетитные груди поднялись еще выше.

Хью принялся неторопливо стягивать один за другим чулки, неотрывно глядя на нее. Дафна выпрямилась и, чуть склонив голову, так что глаз не было видно за бликами на очках, стала наблюдать.

— Я собираюсь раздеться, — пояснил Хью, не слишком заботясь о том, что объяснения излишни. — Супруги обычно раздеваются каждый в своей комнате или в темноте. — Он улыбнулся, встал, расстегнул сюртук и стащил со своего горячего, переполненного страстью тела, потом помедлил. — Прости. Надо было спросить: тебе хочется посмотреть, как я раздеваюсь, или предпочтешь, чтобы я сделал это в темноте?

Дафна судорожно сглотнула, да так громко, что Хью услышал, и буркнула:

— Предпочитаю посмотреть.

Хью мог бы поклясться, что слышал, как кровь, забурлив, прилила к паху, и удивился, что она, оказывается, еще осталась в других частях тела. Он бросил сюртук в кресло, с которого только что встал, но замешкался, снимая шейный платок, и для начала вынул булавку с изумрудом, положил на прикроватный столик. Придвигаясь ближе к постели, он размотал наконец платок, потом стащил и его и тоже швырнул в кресло.

Дафна глаз не сводила с его пальцев, расстегивавших жилет, и он не стал спешить, замедлился, чтобы насладиться ее увлеченным вниманием. Вот он расстегнул последнюю пуговицу и сбросил жилет, отчего ворот рубашки разошелся.

Грудь Дафны вздымалась от коротких вдохов, горящие страстью голубые глаза были прикованы к треугольнику распахнутого ворота. Хью смотрел на нее, пока она не заметила этого, посмотрев на него в упор, словно хотела заглянуть в самую душу.

Хью закинул руки за голову, взялся за ворот рубашки и, стащив ее через голову, бросил на пол. Он ожидал, что Дафна будет смотреть на шрамы на плечах и груди, но ее взгляд приковал бугор у него на штанах.

— Не забывай дышать, любимая, — посоветовал Хью с улыбкой.

Дафна вскинула глаза и прищурилась.

Хью начал раздеваться так неторопливо, потому что не был уверен, доводилось ли ей видеть обнаженное мужское тело, и боялся напугать ее или вызвать отвращение, но теперь откровенно наслаждался повисшим между ними напряжением, которое усиливалось по мере того, как он избавлялся от очередного предмета одежды.

Он провел рукой по груди, и взгляд Дафны последовал за его ладонью, как у кошки, высматривающей добычу. Он медленно спустился ниже, огладил плоский живот и нырнул кончиками пальцев под край гладкого атласа. Ее внимательный взгляд вызывал невероятное удовольствие. Он отстегнул маленькие петли, которые удерживали его возбужденное естество внутри, и слегка поправил его, наслаждаясь эффектом, который этот жест произвел на ее корсаж, хоть ему ничуть не помог сбросить напряжение.

Шесть пуговиц Хью расстегивал так, словно получал почасовую оплату, и к тому времени как добрался до последней пуговицы, Дафна так подалась вперед, что чудом не упала с края кровати, а он чудом не взорвался.

Хью наклонился, спуская бриджи и исподнее, а потом выпрямился.

Дафна застыла как изваяние, взгляд ее был прикован к его возбужденному органу, который незамедлительно дернулся, когда ее губы разомкнулись, чтобы издать нечто среднее между вздохом и стоном.

Дафна ахнула:

— Как ты это делаешь?

Хью чуть не расхохотался, но, когда Дафна потянулась к нему, стало не до смеха: удержать бы контроль над телом.

Ее гладкие прохладные пальцы между тем многообещающе сомкнулись у основания члена, и Хью со свистом втянул воздух.

Дафна удивленно вскинула брови, и лицо у нее стало таким же серьезным, как при чтении труда по немецкой философии. Она погладила его от основания до кончика и, глядя на реакцию Хью, спросила:

— Это больно?

К нему наконец вернулся дар речи, хоть голос и звучал совсем не так, как обычно.

— Нет, наоборот: очень приятно.

Губы Дафны изогнулись в улыбке, о которой раньше он мог только мечтать.

— Тебе нравится.

Она крепче сжала его в руке и скользнула пальцами по головке.

— О боже, что ты делаешь! — прошипел Хью, чувствуя, как трепещет каждый нерв в теле, как ему хочется толкаться, снова и снова, и излиться как можно скорее.

Хью мягко отстранил ее руку, и это был один из главных в его жизни подвигов.

Дафна в недоумении взглянула на него, и он пояснил:

— Я довольно давно не был с женщиной, и не хотелось бы, чтобы все закончилось так… внезапно.

Дафна по-прежнему не понимала, о чем он.

— Кроме того, сейчас моя очередь.

— Очередь? Какая очередь?

— Ну, ты меня увидела, даже потрогала. — Он почувствовал, как по лицу его расползается улыбка. — Теперь и я хочу и увидеть… и потрогать. Хочешь раздеться сама или тебя раздеть?

И то и другое было до крайности возбуждающе, и Дафна, подумав, сказала:

— Лучше это сделай ты.

Где-то в дальнем уголке сознания Хью небесными голосами запел хор, когда он притянул ее ближе и развернул к себе спиной.

Дафна подчинилась его манипуляциям и даже наклонила голову, чтобы ему было удобнее расстегнуть платье, и он коснулся губами беззащитно выступившего позвонка, наслаждаясь ее резким вдохом, когда он проследил ртом изгиб ее склоненной шеи, покрытой синяками и ссадинами — следами рук Гастингса. Член опасно дернулся, и Хью заставил себя остановиться.

Ощущая восхитительный, чуть солоноватый вкус ее кожи, Хью начал расстегивать пуговицы, явно не предназначенные для его пальцев. Каждый раз, как они касались ее обнаженной кожи, Дафна вздрагивала от наслаждения. Гладкий шелк платья касался горячей чувствительной головки, и разгоряченная плоть требовала сорвать с нее одежду, но он старательно, не спеша расстегнул все пуговицы до последней и похвалил себя за выдержку, когда платье соскользнуло ниже, но на пол не упало.

Хью предстояло еще вытащить из ее волос огромное количество шпилек и сапфировых бусин, прежде чем развязать шнурок. Наконец копна светлых локонов рассыпалась по спине, вызывая у него невероятные ощущения.

Дафна стыдливо придерживала расстегнутое платье на груди, но Хью взял ее руки в свои и поднял, завороженно наблюдая, как платье выскальзывает из ее пальцев. Она всхлипнула, но сопротивляться не стала, отдаваясь в его руки. Наконец-то Хью позволил себе рассмотреть ее не спеша и во всех подробностях. Она была невероятно хороша: узенькая талия переходила в неожиданно крутые бедра, а те, в свою очередь, в длинные стройные ноги. Нижняя сорочка и корсет были сейчас одного цвета с ее зардевшимися щеками, а чулки держались на подвязках с вышитыми розочками.

Хью завел руки ей за спину и, нащупав шнуровку, начал было ее распускать, но, вместо того чтобы ослабить, нечаянно затянул еще туже. Дафна ахнула, когда панцирь из ткани и китового уса клещами стиснул ее со всех сторон, а корсет еще выше поднял грудь.

Хью обмотал шелковый шнурок вокруг кулака и отстранился осмотреть плоды своих трудов. Кремовые полушария выглядывали из корсета, соски — две твердые розовые бусинки — торчали вверх.

— Черт побери!

Только когда по телу Дафны пробежала дрожь, он осознал, что произнес это вслух, и почувствовал себя при этом так, словно его приложило гиком по голове. Он наклонился, прихватил аппетитную вершинку губами и слегка прикусил. Дафна застонала и выгнулась. Подзадоренный, Хью начал лизать, посасывать, обводить языком, безжалостно возбуждая и без того отвердевший сосок, прежде чем переключиться на другую грудь.

Дафна со свистом втянула воздух, и Хью занялся корсетом, в исступлении распуская шнуровку настолько, чтобы можно было стянуть его через бедра.

Не дожидаясь его команды, она изящно переступила через кольцо одежды на полу и осталась в одной нижней сорочке, прозрачной там, где оставили след его губы.

— Боже мой!

В горле застрял такой ком, что он едва мог говорить. Дафна инстинктивно подняла руки, чтобы прикрыться, но Хью поймал ее запястья и решительно замотал головой.

— О нет, любимая, мы так не договаривались!

Он таращился как школьник на открывшееся ему восхитительное зрелище, и в его сознании личный парламент приступил к прениям: «Раздеть?» — «Не раздеть?…»

Дафна, устыдившись, отвернулась, покраснев до корней волос.

Хью окликнул ее, но она так и не повернулась. Тогда он медленно обошел вокруг нее, наслаждаясь ее видом со всех сторон. Как и всякий хороший государственный орган, его разум пришел к компромиссу: оставить нижнюю рубашку и чулки — восхитительный комплект, от которого ее можно избавить позже.

Он улыбнулся собственному решению и уткнулся носом Дафне в волосы, глубоко вдыхая ее аромат:

— Тебя смущает, когда я на тебя смотрю?

Не получив ответа, он остановился у нее за спиной и прижался к тончайшему муслину сорочки.

— Ты ведь видишь, как возбуждаешь меня?

Его руки поглаживали ее тело от шеи до бедер, в то время как свидетельство его возбуждения терлось о сладостный изгиб ее спины и ягодиц. Дафна промолчала, но Хью почувствовал, как она чуть заметно кивнула.

Одну руку он опустил ниже и легонько коснулся ее между ног, а второй обхватил узкую талию. Хью почувствовал, как в ответ она инстинктивно прижималась к его бедрам упругими округлыми ягодицами за невесомой преградой муслина.

Хью, довольный, тихо рассмеялся, когда она начала сама тереться о него, возбуждая еще сильнее, почти до боли.

— Это сладчайшая пытка, любимая, но ты слишком спешишь, а я хотел бы растянуть удовольствие.

Он подхватил ее на руки, уложил на кровать, и, оглядев распростертое тело, оседлал ее, прижав возбужденное естество к ее паху. Когда его жадный рот впился ей в губы, Дафна ответила с неменьшим энтузиазмом, прижимаясь к его телу и судорожно лаская спину руками, прежде чем перейти к ягодицам, дразня его снова и снова сильными крепкими движениями.

Какая-то далекая часть его разума напомнила, что, несмотря на наличие детей — и, по-видимому, неплохо запомнившиеся самые яркие моменты из «Фанни Хилл», — Дафна ни разу не предавалась плотской любви по собственному желанию. Его слишком возбудили ее руки, надо было успокоиться.

Она тихо возмутилась, когда Хью выскользнул из ее объятий, и потянулась губами вслед за ним, когда он отстранился. Хью улыбнулся, глядя на ее недовольную гримасу, и мягко толкнул ее на кровать, а сам, опершись на локоть, улегся рядом.

Веки Дафны отяжелели, глаза превратились в голубые полумесяцы — было очень похоже на неудовлетворенное желание. Отлично. Пока она хочет большего, он может быть уверен, что не перешел черту.

Нижняя сорочка смялась, а на груди и бедрах розовая ткань туго натянулась, словно вторая кожа. Он обвел пальцами сквозь ткань ее соски, снова и снова поглаживая груди и лишь изредка позволяя себе двинуться вниз, к животу, и погрузить палец в ямку пупка. Дафна хихикнула.

— А, боишься щекотки!

Хью это запомнил: потом пригодится — и втянул мочку ее уха в рот, в то время как рука его гладила грудь и живот, а остановилась, только наткнувшись на мягкие завитки между бедрами. Он обвел нежный холмик ладонью, поглаживая, чуть сжимая до тех пор, пока ее бедра не начали подаваться навстречу его руке.

Хью улыбнулся знакомому проявлению желания и прижал к ней ладонь, прежде чем скользнуть пальцем внутрь. Дафна конвульсивно дернула бедрами, и его палец вошел глубже, возбуждая ее в мягком, но постоянном ритме, с каждым разом проникая чуть глубже и жестче. Ее нежная плоть пульсировала вокруг его пальца, и влажный жар дал понять, когда она стала готова к большему. К первому пальцу присоединился второй, и бедра Дафны охотно откликнулись, двигаясь в такт движениям его руки.

— Боже, ты такая влажная, такая тугая, — прошептал Хью, и тело Дафны отозвалось дрожью на его слова.

Хью казалось, что он только начал, когда она сомкнулась вокруг его пальца и резко вскинула бедра, словно пытаясь принять его еще глубже. Хью наблюдал за ее лицом, пока ее накрывала первая волна наслаждения. Дафна зажмурилась, удерживая ощущение внутри, замотала головой, пока волны удовольствия накатывали одна за другой, ее кожа покрылась испариной и засияла, точно жемчужина.

Хью мягко гладил ее подрагивающий живот, пока она приходила в себя, а когда открыла глаза, вкрадчиво проговорил:

— С возвращением, дорогая. Если я не окажусь в тебе как можно скорее, то сойду с ума.

Он проложил дорожку поцелуев по ее шее и улыбнулся, когда услышал те самые слова, которых так ждал:

— Да, сделай это.

Дафна раздвинула бедра в немом приглашении, и Хью застонал:

— На тебе слишком много надето. Приподнимись, чтобы я мог снять твою сорочку.

Снимать с нее чулки он не стал — их вид рядом с порозовевшими разведенными бедрами едва не довел его до черты, когда он наклонился над ней.

— Возьми его и направь.

Пальцы Дафны сомкнулись на его члене еще до того, как он успел договорить. Она крепко сжала его и скользнула рукой вверх, а потом вниз.

Хью содрогнулся и прошептал:

— Умоляю, любимая, не так активно: это жестоко.

Злодейка рассмеялась, но направила влажную пульсирующую головку ко входу в свое тело и ахнула, когда она оказалась внутри.

Хью вцепился в простыни обеими руками, чтобы сдерживать себя, мягко двигаясь вверх-вниз, медленно наполняя ее до краев и проникая с каждым разом все глубже.

— Ты мне подходишь идеально, как перчатка, очень тугая влажная перчатка. — Он заставил себя остановиться и спросил дрожащим голосом, балансируя на грани того состояния, в котором больше не было места ничему, кроме его собственного удовольствия, его желания: — Тебе не больно, любимая?

— Ощущение… странное, но очень приятное.

Хью сдавленно рассмеялся и скользнул внутрь до упора, а потом остановился, наслаждаясь ощущением обладания и тем, как он внутри ее напрягся еще сильнее, почти до боли.

— Тебе все еще приятно, дорогая?

Она кивнула, широко распахнув глаза:

— Я хочу подарить тебе такое же наслаждение, какое испытала сама.

Ни на мгновение не отводя от нее взгляда, он вышел почти полностью, потом снова наполнил ее одним долгим движением. Ее веки затрепетали, а тело сжалось вокруг него, и из груди Хью вырвался стон.

— Потрогай меня, Дафна, поласкай, и не останавливайся, пока я в тебе.

Он опять вышел почти до конца и снова толкнулся в нее, на этот раз резче. Руки Дафны пустились в путешествие по его телу — торс, грудь, спина, ягодицы. Он двигался все быстрее, все жестче, входя в нее мощными глубокими толчками, больше нисколько не сдерживаясь.

Он был на грани разрядки, когда ее губы коснулись его соска. Он охнул и вошел в нее до упора. Она замерла на мгновение, а потом вдруг вскинула бедра, стараясь принять его еще глубже. Этот чувственный жест сжег остатки его самообладания, и он дал себе полную волю.

Дафна отвечала на каждый мощный толчок не с меньшим пылом, пока не довела его почти до безумия. Когда она сжалась вокруг него, Хью испугался, что больше не сможет ждать.

— Да, Дафна, да. Сделай это для меня.

С каждым словом он бешено толкался в нее. Дафна впилась зубами ему в грудь, когда разрядка накрыла ее — стремительно и мощно, заставив и его испытать «маленькую смерть». Хью вскинул голову, что-то выкрикивая и продолжая толкаться, пока не излился глубоко внутри ее.

Какое-то время слышно было лишь их тяжелое дыхание, Хью перекатился на бок и притянул Дафну к себе, забросив ногу на ее бедра, отвел влажные пряди от лица и удовлетворенно улыбнулся.

Дафна в ответ одарила его ленивой довольной улыбкой кошки, налакавшейся сливок.

Хью позволил себе минуту самодовольства и, чмокнув ее в нос, спросил:

— Надеюсь, я обошелся с тобой не слишком грубо? Не хочу, чтобы ты считала меня эгоистом, который думает только о своем удовольствии.

— Ты был великолепен! — промурлыкала Дафна, и ее рот тут же распахнулся в широком зевке. — Прости, Хью. Не знаю, что на меня нашло.

Хью подтянул ее к себе, обнял и свернулся клубочком.

— Наконец-то моя…

Она рассмеялась и плотнее прижалась к нему.

— Постарайся поспать, — шепнул Хью ей в волосы, — потому что я, скорее всего, возобновлю атаку еще до того, как наступит утро.

Дафна хихикнула, но ответить ничего не успела — провалилась в сон.

Первое, что она увидела, когда разомкнула веки, было лицо Хью, наблюдавшего за ней с самодовольной улыбкой на губах.

— Я уже начал сомневаться, что ты проснешься, — проговорил он бархатным голосом, поглаживая ее между ног, а потом проникая в нее пальцем.

Дафна застонала и принялась двигать бедрами в такт его руке, потом вдруг замерла и спросила:

— Который час?

— Час твоего следующего урока, — прошептал Хью и встал с кровати.

Дафна поморгала и с интересом взглянула на него. Совершенно бесцеремонно он развел ей ноги в стороны, ухватил огромными ладонями за ягодицы и устроился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от того места, которое уже стало влажным и припухло в предвкушении.

Дыхание у нее сбилось.

— Что ты делаешь?

Руки Хью переместились на внутренние стороны ее бедер, раздвигая их еще шире, словно растягивая ее.

— Наконец-то я осуществлю свое главное желание, — проговорил он, с вожделением глядя на средоточие ее наслаждения.

Брови Дафны поползли вверх.

— Одно желание ты уже исполнил. Есть еще?

Хью ухмыльнулся.

— О, ты даже не представляешь сколько. Но, поверь, тебе все понравится. — Он провел горячими губами по чувствительной коже ее бедер, отчего у Дафны вырвался прерывистый вздох.

— Ты такая мягкая, — прошептал Хью, мучительно медленно скользнув руками к пушистому треугольнику светлых волос.

Его пальцы пробрались в глубь завитков и развели в стороны нежные лепестки, обнажив крошечный бугорок сладострастия.

По телу Дафны пробежала дрожь, и она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда он прикоснулся к нему.

— Ты просто истекаешь соками, — проговорил он с изумлением, лаская ее пальцами.

Когда она начала вскидывать бедра и вздрагивать от неутоленного желания, он приказал:

— Смотри на меня, Дафна!

— О боже!

Она едва не потеряла сознание, когда язык Хью начал свой танец вокруг самой чувствительной части ее тела. Он то замирал, то начинал все заново. Он доводил ее до исступления.

Дафна, не в силах больше этого выносить, закричала и из последних сил вскинула бедра, недвусмысленно давая понять, чего хочет.

Его тихий довольный смешок отдался дрожью во всем ее теле, посылая искры блаженства к каждой его частичке. На мгновение она испугалась, что он продолжит ее дразнить, но тут он расслабился, склонил голову и поцеловал ее.

Дафна ахнула, взгляд ее был прикован к его голове у нее между ног: зрелище почти такое же упоительное, как ощущения, которые он вызывал.

Прекрасно вылепленные мышцы его спины и плеч сокращались со сдерживаемой мощью, а белокурая голова ритмично двигалась, пока умелый язык и пальцы творили чудеса. Дафна всецело отдалась наслаждению, взмывая на гребне волны, которая с непреодолимой мощью поднималась у нее внутри, которая все росла и росла, пока не разбилась тысячей брызг, качая ее тело из стороны в сторону, так что сознание отключилось, навалилась слабость, и она без сил обмякла на постели, выдохнув его имя и уронив на простыни руки, каким-то образом помимо ее воли вцепившиеся ему в волосы.

Поцелуи Хью поднимались все выше, пока не дошли до груди, где чуть коснулись ставших невероятно чувствительными сосков. Он встал на колени, не скрывая свидетельства своего возбуждения, гордо выступавшего между могучими бедрами. Возвышаясь над ней, он казался настоящим варваром с испещренным шрамами телом, молчаливо свидетельствовавшем о былых победах и поражениях.

И когда он поднял руку, чтобы отвести со лба влажные пряди, Дафна едва не задохнулась при виде перекатывающихся у него на груди, плечах и руке мышц. Дафна понимала, что женщина, только что допустившая такие варварские действия, должна устыдиться — или, быть может, уйти в монастырь, — но, глядя на своего прекрасного любовника, испытывала лишь жажду ощущать его в себе.

Она раздвинула ноги, и губы Хью изогнулись в порочной улыбке.

— Умница!

Когда он обхватил ее бедра, Дафна лукаво улыбнулась и выдохнула чуть слышно:

— Я… я хочу…

Чего — она понятия не имела, и Хью, рассмеявшись, скользнул ладонями под ее ягодицы, чтобы было удобнее.

— Ты хочешь… этого? — Он вошел в нее одним бесконечно долгим движением.

Дафна застонала, запрокинув голову и закрыв глаза. Было… восхитительно глубоко, сильно, доводило до безумия. А он ускорил движения, толчки становились все мощнее, он словно вколачивал себя в нее все глубже и глубже.

— Твое тело — для меня рай, — выдохнул он, приостанавливая яростные толчки и ублажая ее медленно, продвигаясь внутрь дюйм за дюймом и так же неспешно выходя.

Дафна обхватила его ногами, чуть изменив угол проникновения и сжавшись вокруг него.

— О боже, Дафна!

Вспышка была такой яростной, что кровать с пологом заходила ходуном. Он приподнял ее бедра, впиваясь в них пальцами, и, не переставая двигаться, напрягся всем телом, взмокшим от силы его желания.

Ее руки скользнули с пояса на тугие мышцы его ягодиц, она расставила пальцы, толкая его глубже в себя. Она уже теряла контроль над собой, когда его крупное тело захлестнули волны близившейся разрядки. Хью что-то пробормотал, напрягся и замер глубоко в ней, наполняя ее собой, опять доводя ее до края и уводя за край.

Дафна, совершенно обессилевшая, едва удерживалась на границе сна и яви, когда Хью уперся локтями в постель и перекатился на бок.

Когда их тела разделились, она протестующе застонала.

— Это было…

— Да, было, — согласился Хью со смешком.

— Мне так…

Хью погладил ее по волосам, и Дафна улыбнулась, уткнувшись ему в грудь. Она пыталась бороться со сном, но веки отяжелели и она чувствовала себя так легко, словно все тревоги предшествовавших месяцев и дней свалились наконец с ее плеч.

— Я только минуточку подремлю, ладно?

Хью запечатлел на ее губах легкий поцелуй и сказал с улыбкой:

— Отдохни, милая, просто поспи.

Дафна проснулась на рассвете, но никак не могла разомкнуть глаз, и странно болела шея. Она забросила руки за голову, пытаясь потянуться, и поняла, что на ней нет одежды, совсем никакой. Нахлынули воспоминания о прошедшей ночи, невероятно отчетливые даже в полусне. Она взяла подушку, от которой все еще пахло Хью, и уткнулась в нее лицом: бергамот.

Это не сон!

Дафна наконец-то познала любовь, пусть и в преклонном возрасте: двадцать восемь лет не шутка! И это перевернуло ее мир и навсегда изменило жизнь. Но как хочется спать! Как хорошо, что сегодня у нее нет никаких неотложных дел, ни единого. Она уже обняла подушку, намереваясь еще подремать, но тут же вскочила как ошпаренная. Она же голая!

Ровена!

Дафна взглянула на часы: десять минут девятого — выскочила из постели, накинула ночную сорочку, которую горничная приготовила для нее прошлым вечером, и застегнула на все пуговицы.

Ее платье и нижнее белье, которые она оставила на полу, теперь были аккуратно развешаны на спинке кресла, в котором валялась одежда Хью, когда он разделся. Дафна прикрыла глаза и прижала ладони к пылающим щекам. Вот это ночка! Какая же она развратница! Что они вытворяли…

— Что случилось, миледи?

Дафна резко распахнула глаза и увидела в дверном проеме Ровену.

На мгновение Дафна решила, что горничная догадалась о том, что она провела ночь с Хью, но потом поняла, что она с ужасом смотрит на ее шею.

У нее ушел почти час, чтобы убедить Ровену, что с ней все в порядке. Даже после того, как она рассказала о письме покойного графа и своем признании Хью, та все равно отказывалась ей верить и выглядела испуганной. Она согласилась покинуть спальню только ради того, чтобы найти для Дафны подходящую одежду, чтобы спрятать синяки.

Когда служанка ушла, Дафна залезла в приготовленную для нее ванну, надеясь, что успеет одеться к завтраку. При мысли, что скоро опять увидит Хью, она зарделась — и от удовольствия, и от смущения — и невольно совсем по-новому посмотрела на свое тело. Оно всегда казалось ей слишком тощим и угловатым, а теперь она видела себя глазами Хью и была вполне довольна.

Она смотрела на свои изгибы и впадины и вспоминала, как руки Хью ласкали ее ночью. Хоть Дафна и была одна, при мысли о совершенно волшебной ночи у нее на щеках появился румянец.

Конечно, все только усложнилось: если они поженятся, скандала не избежать, а Хью, если продолжит свои морские приключения, будет опять подвергать себя опасности вдали от нее, но все это мелочи по сравнению с тем, к чему она готовилась вчера. Дафна закрыла глаза и позволила себе раствориться в ощущении счастья.

В гардеробной Дафна увидела заранее приготовленное для нее платье желтого цвета с глухим воротником — это был ее наряд для прогулок.

— Мы что, куда-то идем? — спросила она у горничной, усаживаясь за туалетный столик.

— Вы обещали мальчикам погулять с ними в парке. Им не терпится опробовать это устройство, которое подарил им лорд Рамзи. Они попытались играть с этой штуковиной в доме, но разбили окно в классной комнате.

Дафна рассеянно кивнула, думая лишь о том, присоединится ли Хью к ним на прогулке. Он привез «штуковину» — судя по описанию, это оружие — из какого-то путешествия — быть может, из Австралии. Решив за завтраком выяснить, что это, она заодно предложит ему прогуляться с ними.

Если поначалу желтое платье ей казалось простоватым, то, одевшись, теперь она заметила, что оно очень ей идет. По подолу узкой юбки шло три ряда оборок, такие же оборки украшали и лиф. Дополнением к платью служил очаровательный спенсер из жатого бархата, который застегивался на пуговицы. Даже Дафна, злостно пренебрегавшая модой, не могла не залюбоваться собой.

И все же она едва могла усидеть на месте, пока Ровена возилась с ее волосами, потом вдевала в уши жемчужные сережки и надевала браслет из пяти ниток жемчуга на запястье. Дафна уже собиралась отказаться от украшений, но поймала свое отражение в зеркале и поняла, что очень неплохо выглядит. В груди у нее потеплело при мысли о том, что скажет Хью, и она поднялась на ноги.

— Миледи? — Ровена протянула руку, чтобы забрать очки.

— Нет, я их надену.

Дафна решила не обращать внимания на неодобрительное выражение лица горничной. К чему каждый раз биться лбом в закрытую дверь, когда единственный человек, чье мнение имеет ценность, обожает, когда на ней очки и больше ничего.

Лелея эту мысль, Дафна поспешила покинуть комнату на крыльях редкостной эйфории.

Хью бросил поводья Паши груму.

— Больше он мне сегодня не понадобится, Уилкинс.

Возможно, ему повезет и у Дафны не окажется никаких срочных дел — тогда они смогут вместе поужинать, а если все сложится совсем благоприятно, можно сразу приступить к десерту. Он взбежал на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки, и, бросив шляпу и перчатки лакею у входа, спросил:

— Леди Дейвенпорт дома?

— Нет, милорд. Она взяла молодых господ на прогулку в парк и все еще не вернулась.

— Когда вернется, передай ей, что я жду ее в библиотеке.

Усевшись за стол, Хью достал бумагу, за которой ездил: специальное разрешение, и разложил на столе, вспоминая утреннюю встречу.

Он не слишком рвался поговорить с леди Летицией после вчерашнего, но должен был признать, что разговор прошел лучше, чем он рассчитывал.

Она приняла его у себя в комнате, и намного раньше того времени, когда ей наносили визиты. Волосы, обычно скрытые под тюрбаном, смотрелись мягким белым облаком под чепцом, но взгляд по-прежнему был острым как лезвие ножа.

— Ты пришел объяснить, почему вчера внезапно сбежал?

Хью взял ее руку и низко склонился над ней, прежде чем присесть на шаткий позолоченный стул, который горничная поставила возле кровати.

— Спасибо, что приняли меня в столь вопиюще ранний час, тетушка. Я действительно пришел просить прощения за вчерашнее.

Леди Летиция поджала губы:

— Ты очень сладко врешь. Думаю, на самом деле ты пришел мне сказать, что намерен жениться на вдове Томаса.

Хью не удержался от смеха:

— Как всегда, прямоту превосходит лишь ваша проницательность.

— Ха! Смотри цени эту прямоту, мой мальчик. Не уверена, что все наши знакомые готовы проявить к тебе такую любезность. Знаю: тебе уколы и оскорбления нипочем, но как насчет девочки?

— Ей нет дела до мнения лондонского общества. Думаю, ей хватило светской жизни, хоть она и уделила ей не так уж много времени.

— Это она так говорит.

— Она умная женщина и знает, чего хочет. Я не стану сомневаться в ее словах.

Леди Летиция фыркнула.

— Что ж, не удивлюсь, если так и есть. Осмелюсь предположить, десять лет в обществе моего брата почти не оставили ей надежды по этой части. — Она с отвращением покачала головой. — Ты готов защищать ее и заботиться о ней и ее сопляках? Ты почти двадцать лет назад сбежал от цивилизованной жизни. С чего ты взял, что теперь она тебе подойдет?

Хью не поддался на провокацию и безмятежно улыбнулся:

— Я пришел не за вашим одобрением или благословением, миледи. Я здесь исключительно из вежливости.

На этот раз рассмеялась тетя Летиция.

— Ха! Вы только посмотрите на этого чванливого капитана! Не топорщи перышки, мальчишка. Со мной можешь не хорохориться. — В ее взгляде появилась хитринка. — Я вас обоих у себя приму, не волнуйся. В конце концов, на что еще нужны деньги и положение в обществе, если не на обретение возможности устанавливать собственные правила?

Хью постарался скрыть, как его поразило, что она так спокойно отнеслась к его решению жениться на вдове ее брата, но, похоже, ему это не удалось, поскольку старая дама издала коварный смешок и посоветовала:

— Прикрой рот, а то птичка влетит!

Хью рассмеялся и хотел было откланяться, но леди Летиция еще не закончила.

— Я с первого же взгляда поняла, что эти сопляки не от Томаса. Их глаза — единственная привлекательная черта, которую они унаследовали от своего прадеда, Калеба Гастингса.

— Вы его знали? — глупо спросил Хью.

— Конечно, болван, и весьма неплохо, а вернее — очень хорошо. Калеб был между мной и Томасом по возрасту, а с его первой женой мы дружили. Эту милую девочку он довел до самоубийства, да практически сам убил. — Леди Летиция нахмурилась. — Боюсь, что ее сыновья пошли в отца. Не сомневаюсь, что Дафна и ее мать натерпелись, пока жили под одной крышей с Уолтером Гастингсом. Когда его племянник Малкольм унаследовал Уиттон-холл, думаю, им стало еще хуже — то еще гнилое яблочко, которое падает недалеко от яблони. Я всегда подозревала, что Томас просто помог бедняжке. — Она сердито взглянула на Хью. — Это был один из самых разумных поступков со стороны моего брата. Поверь, никто не хотел, чтобы твой кузен Джон стал следующим графом Дейвенпортом, кроме разве что его самого. — Леди Летицию передернуло от гнева. — А благодаря твоему позорному бегству именно так бы и случилось.

Лицо Хью пылало от стыда, но он промолчал.

— Я бы предпочла, чтобы титул перешел к какому-нибудь дикарю, но только не к Джону, который бы камня на камне от него не оставил. — В ее серых глазах сверкнул вызов, словно Хью мог ее осудить за соучастие в обмане ее покойного брата. — Ты не станешь ничего менять.

Это не было вопросом, но Хью кивнул.

— Люсьен Редверс — граф Дейвенпорт. Любой, кто в этом усомнится, будет иметь дело со мной.

Его слова ее не удовлетворили, и она угрожающе подняла палец.

— Я даю свое согласие на этот брак, мальчишка, но вам обоим на какое-то время лучше залечь на дно, и это даже не обсуждается. Если бы не эта проклятая война, вы могли бы на некоторое время переехать в Париж: местные недоумки не в состоянии ничего удержать в голове дольше нескольких дней, но, конечно, этот мелкий корсиканский мерзавец закрыл вам туда путь.

Она выругалась при мысли о коварстве злобного карлика, который управлял большей частью континента.

Хью рассмеялся: пожилая леди ухитрилась низвести войну, полыхавшую по всей Европе, до мелкой неприятности семьи Редверс. Но она не обратила внимания на его неуместную веселость.

— Смотри, чтобы свадьба прошла чин-чином: никакой скрытности, или вы оба об этом пожалеете, не сомневайся. Помню, так случилось с девчонкой Пендлтон какое-то время назад: просто взяла и сбежала в Шотландию с этим старым дураком. — Она умолкла, задумчиво глядя в пространство. — Хотя, насколько я помню, она была вдовой его брата, а не племянницей. Впрочем, неважно. Они повели себя так, словно в чем-то провинились. Нет, так не пойдет! — заявила пожилая дама, словно Хью пытался с ней спорить — или вообще хоть что-то сказал, — вы должны все сделать как надо.

Хью претили поучения этой яростной престарелой гарпии.

— Я получил специальное разрешение и…

— У тебя что, студень между ушами?

Хью нахмурился.

— Ты что, позабыл английский, прожив столько лет в обществе дикарей? Я сказала, что все должно быть правильно организовано.

— Нет, я просто…

— Остынь и отдышись, дурень!

Хью, пораженный, молчал, не в силах вспомнить, когда ему в последний раз устраивали столь основательную выволочку.

— Ты должен пригласить всех родственников и влиятельных знакомых и устроить церемонию не менее помпезную, чем у королевской семьи.

— Да, я предоставлю Дафне решать…

— Не предоставишь! — Леди Летиция выплюнула каждое слово так, словно это был удар дубиной. — Все, что выходит из твоего рта, только доказывает, что ты олух. Вы, два влюбленных идиота, только все испортите. Девчонка знает о светских условностях не больше, чем я об этой философской галиматье, о которой они с Томасом так любили нудить. — Леди Летиция метнула в Хью взгляд, полный глубочайшего презрения. — Я всем этим займусь сама и позабочусь, чтобы все прошло достойно. Осмелюсь сказать, мне приходилось разгребать последствия и не таких дел, как вы двое натворили. — Ее лицо исказилось в гримасе, сделав похожей на зловредную фею. — У тебя уйма денег, мальчишка, и вряд ли кто-то из нашего общества сможет это игнорировать. А теперь выметайся, — сказала она сухо и по-деловому, замахав обеими руками в сторону двери. — Хватит тебе здесь околачиваться.

Хью оставалось только сдаться перед таким натиском.

— Спасибо, тетя Летиция. Как всегда, понадобилось совсем немного времени в вашем обществе, чтобы мозги встали на место.

— Ха! — почти улыбнулась пожилая леди, но в последний момент удержалась, потому что явилась горничная и недвусмысленно указала Хью на выход.

Покинув тетю Летицию, он, чтобы разобраться с еще одним делом, решил заглянуть к Рендалу и Бриджу.

У Хью уже было несметное количество украшений и драгоценных камней, но ему не хотелось дарить Дафне бесчестным путем нажитое добро какого-нибудь корсара.

Он разглядывал товар дольше, чем рассчитывал, и уже готов был потребовать, чтобы ему сделали что-нибудь на заказ, когда увидел именно то кольцо, которое подходило Дафне: самый крупный неограненный звездчатый сапфир, какой ему доводилось видеть, в окружении бриллиантов. Он никогда прежде не встречал такого оттенка голубого, который так подходил бы к глазам Дафны.

Хью в сотый уже, наверное, раз достал карманные часы. Где ее, черт подери, носит? Она должна была вернуться еще час назад. Он уже собирался вызвать слугу, когда дверь распахнулась и в библиотеку ворвались растрепанные возбужденные мальчишки в сопровождении Понсби и принялись наперебой что-то кричать.

Хью встал и спросил, когда мальчишки бросились к нему.

— Что случилось, Понсби?

— Я… я не вполне понимаю, милорд.

— Где леди Дейвенпорт?

— Не знаю. Я распорядился, чтобы мисс Клакстон отнесли наверх и вызвали врача. Она без сознания, а мальчики говорят, что… похоже, леди Дейвенпорт похитили, милорд. — Он был белым как полотно. — Лакея, который их сопровождал, молодого Чарлза, ударили по голове, и он не помнит ничего после того момента, как вышел из дома и отправился в Гайд-парк.

Маленькие тела мальчишек содрогались от рыданий.

— Оставь нас на минутку, Понсби.

Дворецкий удалился, и Хью осторожно высвободился из объятий мальчиков и опустился перед ними на корточки, положив руки на хрупкие плечики.

— Люсьен, Ричард, успокойтесь. Вы должны вспомнить и в подробностях мне рассказать, что случилось с вашей матушкой и Ровеной. Ричард? — начал он с обычно более собранного из сыновей Дафны.

Мальчик несколько раз тяжело сглотнул, утирая слезы кулаком и заговорил:

— Там было двое мужчин. Они появились, когда мы кидали бумеранг. Люсьен забросил его в кусты, и, когда мы пошли за ним, тот, что поменьше, его схватил. Второй ухватил меня за руку, и тут появилась мама. Она закричала, чтобы нас отпустили… — Он шмыгнул носом и расплакался.

— Держись, юный джентльмен, — пробормотал Хью. — Ты большой молодец.

Ричард несколько раз громко всхлипнул и продолжил:

— Она пыталась оттащить меня от того человека, но тогда он схватил ее саму. Мы оба сопротивлялись, но не могли вырваться, а потом услышали страшный крик, и тот человек меня отпустил.

— Я ударил его между ног бумерангом, сэр, — сказал Люсьен, немного успокоившись. Лицо у него все еще было заплаканное, но голос уже не дрожал. — Я попытался помочь маме, но она потребовала, чтобы мы бежали к Ровене. Мы и побежали, а ее увезли! — Голос у него сорвался, и он опять зарыдал.

Хью обнял обоих мальчиков и прижал к груди.

— Вы не должны себя ни в чем винить: сопротивлялись оба и пытались защитить маму, но вы бы не смогли справиться с двумя взрослыми мужчинами. Зато теперь вы можете помочь мне ее найти. Успокойтесь и хорошенько постарайтесь вспомнить любые детали, которые могут пригодиться. Как выглядели эти мужчины? Экипаж? Что они говорили? Какие-то особенности…

— Экипаж, — сказал Люсьен, уткнувшись в лацкан сюртука Хью.

Он отстранился.

— Что насчет экипажа?

— Тот человек, который меня держал, чуть не затащил меня в экипаж, прежде чем я укусил его за руку. Он был очень старый и облезлый — экипаж, а не тот человек. На нем была только половина герба, но вроде бы лошадь на зеленом поле. — Он наморщил лоб, вспоминая. — И как будто еще белые и красные клетки.

Герб Гастингсов. Хью не раз видел его в молодости. Проклятый ублюдок! Ну и дурак же он, что его отпустил! Теперь Дафна и ее сыновья расплачиваются за его глупость.

— Хью?

Испуганный голос Люсьена не дал ему впасть в ярость, и он заставил себя улыбнуться.

— Ты молодчина, Люсьен. Еще что-нибудь помнишь? Может, они говорили, куда собирались вас везти?

— Он только сказал, что ехать очень долго и что, если буду себя хорошо вести, я смогу покататься на лодке. Но это все, сэр. После того как я его укусил, он больше со мной не разговаривал.

— Тот, кого укусил Люсьен, крикнул второму, чтобы забрал маму и что именно ее надо было похитить, потому что больше заплатят, — добавил Ричард, и его бледное заплаканное личико исказилось. — Ровену сильно ранили, кузен Хью. Как думаешь, она умрет?

Он понятия не имел, насколько тяжело ранена служанка, но не мог же он сказать об этом вслух.

— Она крепкая: даст бог, все обойдется. Расскажите, что с ней случилось. Она была с вами?

Дыхание Ричарда было неровным, но плакать мальчик перестал.

— Ровена бросилась на одного, и он ее ударил так сильно, что она упала на землю. Он затащил маму в экипаж, и они быстро уехали, а мы только потом добрались до няни. Я держал ее голову у себя на коленях, пока Люсьен бегал искать коляску. Потом Чарлз пришел в себя, и мы ждали вместе.

— Вы оба большие молодцы. — Хью поднялся на ноги и проводил близнецов до двери из библиотеки. — А теперь я бы хотел поговорить с Ровеной.

Несколько минут спустя Хью постучал в комнату горничной. Дверь ему открыла экономка Дафны, которая ухаживала за старушкой. Он подозвал ее к себе и тихо спросил:

— Она в сознании? Говорить может?

— Да, милорд, несколько минут назад пришла в себя. Я как раз собиралась послать за вами: она очень встревожена и хочет о чем-то с вами поговорить.

Хью кивнул:

— Мальчики ждут в коридоре. Отведите их на кухню, пусть их там накормят, а я пока поговорю с мисс Клакстон. Когда закончу, я вернусь за ними.

Экономка улыбнулась:

— Да, милорд, им не помешает перекусить.

Хью закрыл за ней дверь и придвинул к постели стул.

— Милорд, — начала Ровена, не дожидаясь, пока он заговорит, — это был старый экипаж Уолтера Гастингса: я видела герб. — Она скривилась от боли: ей явно было тяжело говорить.

— Тсс, не напрягайтесь, спокойнее. Про экипаж мальчики рассказали. А про поездку на лодке вы что-нибудь слышали?

Ровена качнула головой, но даже от такого легкого движения поморщилась.

— К тому моменту как я до них добежала, один из них уже почти затащил леди Дейвенпорт в экипаж, а другой был внутри.

— Вам, случайно, не известно о каком-нибудь доме у воды, принадлежащем Гастингсу, или, быть может, яхте?

— Не припомню, чтобы сэр Малкольм или его дядя, сэр Уолтер, говорили о чем-то таком. — Она досадливо качнула головой и тут же застонала. — Простите, но ничего не приходит в голову. Я просто хотела рассказать вам об экипаже и… — Она умолкла и шумно сглотнула.

— И?… — поторопил ее Хью, стараясь сохранять терпение, хоть у него руки чесались поскорее взяться за дело и что-нибудь предпринять — что угодно, — пусть он и не знал, что именно.

— Милорд, — прошептала она едва слышно, — я могу не выжить и не хочу отправиться в могилу с этим грузом на душе.

Хью уже собирался заверить ее, что с ней все будет в порядке, но понял, что ей чрезвычайно важно что-то сказать.

— Это была я, милорд. Это я… подрезала вашу подпругу. — Она отвела глаза.

Хью решил, что плохо ее расслышал:

— Прошу прощения? Вы подрезали подпругу Паши?

Ровена кивнула с несчастным видом и залилась слезами.

— Но зачем?

Даже если бы сознался Понсби или Гейтс, Хью бы так не удивился.

— Я ужасно боялась, что вы у нас все отберете и все измените. Так случилось с матерью Дафны, когда за ней приехал Уолтер Гастингс. — Ее лицо исказила гримаса боли. — Тогда я ничего не сделала, хоть и знала, что он лживый мерзкий человечишка, который никогда ее не любил. — Ровена сглотнула, слезы катились по ее лицу. — Я боялась, что ваш приезд разрушит все, ради чего мы так долго трудились. — Она вцепилась ему в руку. — Я знаю, что поступила ужасно: вы совсем не такой, как о вас думала. Вы защитили ее от него. Хотите, я сдамся властям.

Хью покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя ее безумное признание.

— Вздор, женщина! — сказал он жестче, чем хотелось бы. — Ни к чему огорчать вашу хозяйку, она к вам очень привязана.

— Вы ее найдете, милорд? — Перепуганные карие глаза служанки с надеждой впились в него.

— Конечно, найду. Не сомневайтесь!

В дверь постучали, вошел молодой мужчина и представился:

— Я доктор Комптон. Что случилось?

Хью встал и пожал Ровене руку.

— Как только что-нибудь прояснится, сообщу. Пожалуйста, позаботьтесь о ней как следует, доктор. Она очень дорога леди Дейвенпорт.

По дороге к лестнице Хью наткнулся на Кемаля.

— Мартен здесь, капитан: всю ночь ехал верхом, чтобы с вами повидаться, изможденный и весь в грязи, но настаивает на том, чтобы переговорить с вами как можно скорее. Я велел ему ждать в вашей гостиной.

— Пойду прямиком к нему. Спустишься на кухню, скажешь мальчикам, что они могут навестить мисс Клакстон, как только доктор уйдет.

Хью немедленно отправился в свою комнату.

— Мартен! — Он пожал мускулистую руку Бушара.

— Капитан. — В кои-то веки дерзкая усмешка исчезла с его лица.

— Прошу, садись, — указал Хью на кресло, с которого измученный Мартен поднялся, когда он вошел.

— Я ехать чертовски быстро, милор, но, надеяться, не опоздать, — признался он, возвращаясь в кресло рядом с маленьким столиком, на котором Кемаль уже приготовил кофейник и хлеб с маслом для изголодавшегося Мартена.

— Я был в Уиттен-парг'к с тех пог', как эта свинья уехал.

Он умолк, сунул в рот кусок щедро намазанного маслом хлеба и запил большим глотком кофе.

Хью сообразил, что надо было сначала дать ему поесть. Речь Мартена было практически невозможно разобрать, даже когда его рот не забит едой. Он всегда ставил ударение на последний слог, произносил вместо твердого звука «л» мягкий, а вместо «р» говорил «г».

— Я спать с этой… этой… — Он тщетно пытался подыскать английское слово, но в результате произнес его французский эквивалент. — …salope[4], пока весь член себе не ободг'ать, а она ничего полезного не сказать. Ничего! И тут кого же я видеть ночью? Вы не мочь повег'ить, капитан. Ни за что не повег'ить, кто явиться.

— Боже милостивый! Кто, Мартен?

— Калитен!

Хью моргнул:

— Калитен? Здесь? Это какая-то ошибка.

Мартен бросил на него испепеляющий взгляд.

— Я думать… я знать, когда видеть Калитен.

— Ради бога, что он делает в Уиттон-парке? — спросил Хью, лихорадочно соображая.

— Не г'ади бог, а г'ади дьяволь. И вот что я узнать. — Даже с набитым ртом Мартен явно торжествовал. — Я убедиться, что он меня не видеть, но я пг'обг'аться в конюшню, где ждаль Блейк, этот… этот tête de chou![5] — Он с отвращением покачал головой. — Вы знать Блейк?

Хью подавил улыбку — его позабавило, как Мартен использовал по-французски английское выражение «кочан капусты». Он явно учил английский, хотя и не достиг тех речевых высот, на которые надеялся Хью.

— Я встречал Блейка — он у Гастингса в лакеях, или грумах, или что-то вроде того. — Хью не мог больше ждать, пока молодой человек подберет нужные английские слова. — Расскажи остальное по-французски, Мартен.

Мартен с облегчением расслабил плечи и перешел на родной язык.

— Спасибо, капитан. Калитен сказал Блейку, что, если его хозяин не принесет ему оставшиеся деньги, он обратится с тем же предложением к какому-нибудь другому англичанину. А еще он сказал, что Гастингс об этом очень пожалеет. — Мартен сунул в рот еще кусок хлеба, и Хью пришлось ждать, пока тот прожует его и проглотит. — Блейк стал успокаивать Калитена и сказал, что деньги у Гастингса, и тот готов увидеться у него на корабле. Когда Калитен ушел, я проследил за ним до хибары за городом — э-э, может быть, ее использовали для контрабанды. Я увидел с ними только одного человека. — Мартен сделал большой глоток кофе, прежде чем продолжить. — Тогда я ушел и поговорил с Делакруа. Он сказал, что постарается найти корабль Калитена. И, распрощавшись с ним, я поехал прямо сюда. En fin![6] — Он резко махнул рукой, давая понять, что его рассказ подошел к концу.

Хью откинулся на спинку кресла, не зная, что и сказать. Калитен торговал рабами много лет, и вряд ли была причина, которая заставила бы его вернуться в Англию, где за его голову была назначена награда, если это не возможность забрать деньги у партнера, который его обманул.

— Если Гастингс ему и должен, то только за один товар, — сказал наконец Хью.

— Oui, рабы, — сказал Мартен ровно.

Дафна пришла в себя в темноте; руки ее были связаны и прикручены к чему-то над головой, но она их совсем не чувствовала: наверное, они ехали уже довольно долго.

Глаза быстро привыкли к полумраку, так что Дафна по крайней мере убедилась, что одна, и чуть не разрыдалась от облегчения: похитители не стали возвращаться за ее сыновьями.

Если мальчики и Ровена успешно добрались до дома, Хью уже знает о случившемся. Малкольм, должно быть, совсем отчаялся, раз рискнул использовать такую приметную карету, чтобы преступно похитить знатную даму.

Окна экипажа были замазаны черной краской, но сквозь редкие царапины проникал свет. Значит, прошло не так уж много времени — ночь еще не наступила. Дафна подняла руки повыше, чтобы чуть ослабить давление веревок, и несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула, стараясь не обращать внимания на охвативший ее страх. Куда Малкольм ее везет? Явно не в Уиттон — там слишком сложно будет держать ее присутствие в тайне, а единственный другой особняк в собственности семьи Гастингс Уолтер продал много лет назад. Куда еще ее могут везти? И боже, что он собирается делать, когда ее доставят в условленное место? Принудить ее выйти за него? Или получить от нее еще денег?

Дафна закрыла глаза от обилия вопросов, на которые не было ответа.

К чему гадать? Вместо этого она попыталась взять себя в руки, успокоить бешено колотившееся сердце и собраться с силами — скоро они ей понадобятся.

Когда трое мужчин въехали во двор Лессинг-холла, было уже совсем темно. На стук копыт по булыжнику из конюшни вышел заспанный парень и часто заморгал. Двое из прибывших уже спешились, а третий, сбросив тяжелую седельную сумку на землю, развернул коня и поскакал во весь опор в сторону города.

— Задай лошадям тройную порцию зерна: они знатно потрудились — и не спи, скоро здесь будет Мартен.

Хью широким шагом направился к парадному входу, следом за ним поспешал Кемаль.

Массивная парадная дверь распахнулась еще до того, как Хью добрался до верхней ступеньки. В дверях стоял Гейтс со свечой в руках, как обычно, если не считать довольно экзотического красного шелкового халата и вышитого ночного колпака.

— Милорд.

— Прости, что прерываю твой сон, Гейтс. — Хью не смог сдержать улыбки при виде странного наряда старика.

— Что вы, милорд. Бетси пошла приготовить вам комнату. Желаете что-нибудь: перекусить, выпить?

Измученное тело Хью преисполнилось благодарности, и он бросил пыльную шляпу и перчатки на столик в передней, направляясь к лестнице. Гейтс следовал за ним по пятам.

— Да, поесть на троих… нет, на четверых, и пару бутылок бордо — получше, из погребов. Пусть принесут не ко мне в комнату, а в библиотеку. А еще отправьте весточку Уиллу Стендишу, чтобы явился немедленно. Когда закончишь с этим, можешь идти досыпать. Больше нам сегодня ничего не понадобится.

— Очень хорошо, милорд. — Гейтс изобразил поклон и направился вниз по лестнице, а барон повернулся к Кемалю, который стоял подле него, сгибаясь под тяжестью сумок, пистолетов и огромного гессенского меча.

— Давай сюда. — Хью забрал у слуги меч и точильный камень, свисавший с рукояти в кожаном мешочке. — Остальное отнеси ко мне в комнату, а потом приходи в библиотеку.

У Хью будет прекрасная возможность наточить эту штуковину в ожидании спутников. Пока Мартен и Делакруа не вернулись, больше все равно нечем заняться. Он вошел в библиотеку и щедро плеснул себе бренди, чтобы взбодриться, и, когда янтарная жидкость обожгла горло, а по телу разлилось тепло, отставил полупустой стакан и распутал кожаный шнурок, которым меч был примотан к ножнам. Металл с тихим шелестом вышел из ножен. Хью отбросил их и внимательно осмотрел клинок, зловеще посверкивающий под дюжиной свечей. В этом оружии не было изящества: слишком тяжелый и широкий клинок, чтобы тягаться по красоте с фехтовальной рапирой; не хватало ему и экзотического очарования восточных сабель, с которыми Хью приходилось иметь дело в Средиземном море.

Нет, этот меч был выкован с единственной целью: убивать, — конечно, если попадал в умелые руки.

Меч достался ему после гибели одного из бывших рабов, бежавшего вместе с ним из плена, Вюстенфалька из Гессена. Как и Хью с Делакруа, он пережил пытки, которым их подвергли из-за предательства Калитена. Рослый немец был с Хью на «Призраке Батавии» с самого начала, они сражались плечом к плечу в самые ранние и самые опасные годы, но погиб почти десять лет назад, во время заварушки с Калитеном и еще одним пиратским кораблем. Сражение было недолгим, но яростным, и обе стороны понесли тяжелые потери.

Рана в живот не убила Вюстенфалька сразу. Гессенец находился на грани между жизнью и смертью несколько дней, слабея все больше и больше, пока, измученный болью, не начал умолять Хью избавить его от страданий, и сделать это с помощью его собственного меча — Кралле, как он его называл. День, когда Хью исполнил последнюю волю друга, был один из худших в его жизни.

Лишь спустя полгода Хью узнал, что неудача, которую Калитен потерпел, пытаясь вновь захватить «Призрак Батавии» в тот судьбоносный день, стала той самой соломинкой, которая разрушила дружбу между капитаном пиратов и его капризным хозяином султаном Хасаном. Калитен взбунтовался и захватил один из кораблей султана, чем навлек на себя на многие годы гнев и ненависть бывшего патрона. С тех пор Калитену пришлось залечь на дно — за его голову была назначена награда, а союзников у него не имелось.

С этого времени Хью стал хозяином меча и использовал его так умело, что гессенец мог бы им гордиться. Приметное оружие, меч, который мог бы стать двуручным в руках кого-то поменьше ростом, заслужило не менее грозную славу, чем сам Хью. Одноглазый Стендиш никогда не отличался склонностью к мистике, но порой, орудуя мечом Вюстенфалька, невольно чувствовал его присутствие.

И не он единственный. До него доходили самые невероятные слухи о нем самом: будто он возродившийся нордический берсерк, которого так ослепляет ярость в пылу битвы, что он впадает в состояние транса. Хью разглядывал оружие в своей руке и уже в который раз гадал, не могут ли едва различимые руны под рукоятью меча быть древне-нордическими. Он достаточно хорошо понимал немецкий, чтобы видеть, что начертаны они на каком-то другом языке.

Так или иначе, это было великолепное оружие, которое внесло свою лепту в легенды, сопровождавшие Одноглазого Стендиша. Пугающая репутация — хороший помощник, когда живешь среди тех, кто понимает лишь язык страха.

Хью взял точильный камень и принялся править и без того острое лезвие, неторопливо и размеренно водя им по металлу. Какое-то время он трудился в тишине, и слышно было лишь тихий скрежет камня о край клинка.

Усталый разум начал подкидывать ему мысли о Дафне, но Хью не позволил себе идти у него на поводу. Нельзя было допустить, чтобы пустое беспокойство поколебало его решимость, так что он предпочел подпитать неутихающую жажду мести и обратился мыслями к Калитену.

Его поразило, что работорговец посмел сойти на берег на британской земле — в стране, которую отчаянно ненавидел. Несмотря на французское имя, Калитен вырос в Лондоне, но покинул Англию в юном возрасте из-за инцидента с убийством пэра. Он никогда не скрывал ненависти к представителям аристократии. Хью слышал, будто бы он бастард лорда, который изнасиловал его мать, служанку, что вполне возможно: многие джентльмены относятся к служанкам как к наложницам. Так же вели себя американцы — те из них, что владели рабами.

С точки зрения Хью, изнасилование было не лучше убийства, и любой, кто применял силу, заслуживал публичного позора, а то и смерти. И Хью не испытывал ни малейших угрызений совести при мысли, чтобы наказать насильника таким образом.

Он потрогал край только что наточенного лезвия большим пальцем: от легкого прикосновения остался крохотный порез, и, довольный, перевернув меч, начал точить другую кромку.

С тех пор как он в последний раз видел Калитена, прошли годы, но он знал, что тот часто ходит вдоль западного побережья Африки и зарабатывает на жизнь работорговлей. Доход его значительно возрос, когда в Америку был запрещен ввоз рабов и его бизнес стал нелегальным, как контрабанда.

В дверь тихонько постучали, вырывая Хью из его мыслей, и вошел Уилл, встрепанный и заспанный.

— Я пришел как только смог, милорд.

Хью отложил точильный камень и вернул меч в ножны. От этого движения Уилл разом насторожился, и остатки сна слетели.

Хью указал на кресло напротив стола:

— Садись. Хочешь выпить?

— Нет, благодарю, милорд.

Было видно, что он взволнован и удивлен столь необычным распоряжением барона.

Хью подлил себе еще бренди и откинулся на спинку кресла:

— Мартен уехал в Лондон с важной информацией.

— Да, я видел, как он ускакал.

— Очень вовремя он вернулся: Гастингс похитил леди Дейвенпорт.

Бледно-голубые глаза Уилла чуть не выкатились из орбит.

— Боже милостивый! Как? Когда?

Прежде чем Хью успел ответить, дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и вошли Мартен и Делакруа, которые кого-то за собой тащили. Было видно, что они уже успели тесно пообщаться с пленником. Один глаз у того опух и не открывался, а губа была разбита в кровь.

Хью поднялся на ноги.

— Кто это у нас тут?

— Мы поймали его по дороге из Лессинг-холла, — со злорадной ухмылкой на обветренном лице сообщил Делакруа и показал бумажный прямоугольник. — Похоже, он только что подложил вот это. По всей видимости, не хотел, чтобы его застукали. — Он выкрутил пленнику руку, побуждая ответить. — Расскажи-ка его светлости, почему ты так спешил покинуть его владения.

Хью усмехнулся, вспомнив, как развеселилась его команда, когда узнала, что Одноглазый Стендиш на самом деле английский лорд.

— Я просто записку хотел оставить, э-э, ваша светлость, — прохрипел пленник, закашлялся и едва не подавился сгустком крови, который выпал на ковер.

— Проклятье! — выкрикнул Хью, едва успев убрать ногу, а то бы эта липкая дрянь плюхнулась ему на сапог, и, взглянув на перепуганного типа, пригрозил: — Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, я тебе башку отрублю.

Ответ ему был не нужен, Хью развернул записку:

«Рамзи, твоя девка у нас. Если к вечеру не принесешь 50 штук в старый коттедж под маяком, можешь с ней попрощаться. Не пытайся тянуть время или, напротив, явиться раньше, чтобы застать нас врасплох: за тобой следят. Сделай все правильно или пеняй на себя».

Хью взглянул на пленника.

— Я так понимаю, ты — это те самые люди, которые за мной следят?

— Да, ваша светлость, — пробормотал пленник, глядя в пол.

— Ты хоть понимаешь, чем грозит участие в похищении аристократки и попытке получить выкуп за нее? — Хью не стал ждать ответа. — Если поможешь мне, возможно, я проявлю к тебе милосердие, а если соврешь, пожалеешь, что на свет родился. Ты меня понял?

— Я правду говорю, ваша светлость! Тот, кто заплатил нам с Джедом, велел доставить записку и ждать. Мне сказали присматривать за одноглазым здоровяком. — Он нервно взглянул на Хью. — Мне было приказано следить за вами, если вы куда-нибудь уйдете, и обещали потом заплатить.

— Где твой подельник?

— Отправился в Лондон, ваша светлость, с такой же запиской, на всякий случай.

Все им сказанное выглядело вполне правдоподобно.

— Кто-нибудь еще следит за домом?

— Нет, ваша светлость.

— Сколько народу в лачуге?

— Трое мужчин и девка.

Хью едва сдержался, услышав, как неуважительно он говорит о Дафне.

— Кто они?

— Я не знаю. Нам заплатил какой-то коротышка. Двое других были чудно одеты и говорили не по-нашему. Может, французы. Один сказал, что ждет корабль и убьет и лорда, и девку, если не получит денег до завтрашнего вечера.

У Хью мороз пробежал по коже от его слов. Он обернулся к Уиллу и Мартену:

— Вам известно, где у нас подземелье? Отведите туда это ничтожество и проследите, чтобы сидел тихо как мышь.

— С удовольствием!

Уилл схватил пленника за одну руку, а Мартен — за другую, и они выволокли его из комнаты.

Хью повернулся к Делакруа и указал на столик, на котором стоял поднос с холодными закусками: ростбифом, ветчиной, хлебом и сыром.

— Поешь и расскажи, что тебе удалось узнать о Калитене.

Делакруа не пришлось просить дважды: навалив еды на тарелку, он заговорил:

— Мы обнаружили «Серп» совсем не там, где искали, в излюбленных убежищах и бухтах контрабандистов; он оказался неподалеку от Плимута, на самом виду. Похоже, Калитен сумел подмазать кого следует. Я оставил «Призрак» всего в нескольких милях к востоку и распорядился, чтобы он следовал за «Серпом», если тот снимется с якоря. Мы ждем лишь ваших приказаний.

Он набросился на еду, а Хью взял бокал бренди и принялся медленно крутить его в руке, обдумывая ситуацию.

— «Серп» уйдет в море не позднее завтрашнего дня, если команде назначена встреча с Калитеном с наступлением темноты. Как только он снимется с якоря, вы уже будете его ждать.

Улыбка Делакруа не предвещала ничего хорошего для команды «Золотого серпа».

— Да. Давно пора с этим покончить, капитан.

Раздался тихий стук в дверь, и вошел Кемаль. Окинув взглядом хозяина, потом гостя, он вскинул брови и веско спросил:

— Милорд?

Хью почувствовал, как губы сами собой кривятся в мстительной усмешке.

— У меня тут зреет весьма неплохой план. — Он налил бренди в бокал и подал Кемалю.

По мере того как он думал о том, что произойдет в ближайшие двадцать четыре часа, улыбка становилась все шире, и, наконец, вскинув руку с бокалом, он провозгласил:

— Выпьем за то, чтобы раз и навсегда разделаться с Калитеном.

Дафна ощутила странную щекотку на губах и провела рукой по рту, злясь сквозь сон, что ее побеспокоили. Низкий смешок напугал ее до полусмерти, и, вскочив, она наткнулась на крепкое мужское тело. Сильные руки схватили ее за плечи и опять опрокинули на кровать. Бездонные глаза всего в паре дюймов от нее впились в нее взглядом.

— Ну-ну, миледи, не бойтесь, — тихо сказал Калитен, мягко убирая с ее лица непослушные пряди. Его глаза обездвижили ее вернее, чем руки. — Я не причиню вам вреда. — Он нежно коснулся ее подбородка. — Не хотите ли перекусить, то есть позавтракать? — Его взгляд задержался на ее корсаже, и он рассмеялся. — Вообще-то я пришел предложить вам приготовить нам завтрак, но вспомнил, что вы высокородная английская леди, а значит, не обучены таким приземленным занятиям, как приготовление пищи.

Он был прав: Дафне никогда еще не доводилось готовить. Как и у большинства леди, ее кулинарные навыки ограничивались способностью разливать чай и раздавать печенье.

— Плевать, — сказал Калитен, внимательно разглядывая ее и все еще поглаживая по волосам. — Жан-Поль неплохо готовит. Пойдемте.

Он взял ее за руку и поставил на ноги.

— Так можно все проспать. А что, если этот день окажется последним? Постарайся насладиться каждой минутой и расскажи о своих ощущениях. Не всем так везет — узнать, когда живешь последний день.

Он взял ее за обе руки и, притянув к себе, прижавшись к ней всем телом, от груди до бедер, с улыбкой сказал:

— Понимаешь, я дарю тебе то, о чем другие могут только мечтать. У тебя есть возможность подумать над смыслом прожитой жизни, прежде чем отойти в мир иной.

Он смотрел на нее едва ли не с благоговением, и Дафна поняла, что он совершенно безумен.

Он отпустил ее так же внезапно, как перед этим схватил, и Дафна последовала за ним, стараясь не злить и не раздражать. Они вошли в комнату чуть побольше, Дафна перевела взгляд со стола и трех стульев на матрас, где валялся без чувств Малкольм.

Калитен проследил за ее взглядом:

— А, ты смотришь на нашего маленького лорда. Беспокоишься о нем? Зря. Все с ним в порядке, просто выпил лишнего. Похоже, он не оценил дар осознанности в последний день жизни. Может, сегодня еще передумает, а? А пока садись. Жан-Поль приготовит нам завтрак, достойный стать твоей последней трапезой.

Второй мужчина склонился над дымящимся очагом, помешивая что-то вонючее в металлическом котелке.

Калитен, который, похоже, действительно был очень наблюдателен, обратил внимание, как дрогнули ее ноздри.

— О, какая жалость! — Он ухмыльнулся своему сообщнику. — Боюсь, твоя скромная стряпня недостаточно хороша для нашей леди, Жан-Поль. Может, у тебя еще что-нибудь найдется? Скажем, круассан или клубника со сливками?

Оба мерзко рассмеялись, и Дафна приказала себе получше прятать свои мысли в дальнейшем.

— Ничего страшного. — Он вдруг оказался совсем рядом с ней, двигаясь до жути стремительно. — К стряпне Жана-Поля надо привыкнуть, но подозреваю, что это произойдет очень скоро. — Он отломил кусок хлеба от большой черной буханки и, швырнув ей, приказал уже без всякого веселья: — Ешь!

Дафна не стала капризничать и последовала его примеру, макая кусочки хлеба в очень крепкий кофе. Сочетание оказалось неожиданно вполне приемлемым. За едой она украдкой разглядывала француза. Как и моряки на корабле Хью, Калитен и Жан-Поль выглядели закаленными, словно их обожгли в горне. Мелкая сетка шрамов, покрывавшая лицо и шею, делала их похожими на разбитый горшок, который второпях склеили заново. Очень мускулистые руки капитана лежали на столе, и под смуглой кожей бугрились мышцы. Руки были почти такими же крупными, как у Хью, и мозолистыми после долгих лет тяжелой работы. Вид у него был такой, словно он способен переломить Дафну пополам с той же легкостью, с которой отламывал куски от буханки хлеба.

Оба мужчины двигались как-то нервно, словно каждую секунду ожидали нападения. Жан-Поль казался напряженным, а Калитен выглядел так, словно вот-вот разлетится на куски: движения его были резкими и стремительными, казалось, он скрипел всеми своими шрамами-швами. Он ни минуты не сидел спокойно. Даже когда тело было неподвижно, глаза постоянно бегали и неустанно оглядывали комнату, словно волки, высматривавшие добычу. Иногда его губы беззвучно двигались, как будто он бесконечно спорил с самим собой.

Все это делало его совершенно непредсказуемым, и Дафна по-настоящему испугалась. Главное теперь — ничем не раздражать этого неуравновешенного типа. Из угла комнаты вдруг донесся страдальческий стон. Дафна и Калитен обернулись. Гастингс, обхватив голову обеими руками, вжался в стену, и это вызвало у Калитена презрительный смех.

— Что… что было в бутылке? — проскулил Малкольм.

— Всего лишь маленький раскат грома. — Губы Калитена изогнулись в усмешке. — Фирменный напиток Жана-Поля. Ты ведь не хочешь его обидеть?

Жан-Поль оторвался от своих дел и взглянул на дрожащего Гастингса.

— Нет! Я ничего плохого не хотел сказать: просто выпивка оказалась довольно… э-э… крепкой. Голова чертовски раскалывается. Можно мне чаю?

Дафна могла бы сказать кузену, что просить о чем-то этих людей, не говоря уже о чем-то настолько английском — а они явно ненавидели Англию, — это очень плохая затея.

Калитен схватил Малкольма за горло в мгновение ока и встряхнул с такой силой, что зубы у того клацнули, словно игральные кости. Он покосился на Жана-Поля, все еще сжимая горло пленника в здоровенном кулаке. — Что сказал его милость, Жан-Поль? Что он сказал? — прорычал он, брызжа слюной Малкольму в лицо.

Жан-Поль пожал плечами, прежде чем заговорить — впервые за этот день, — и ухмыльнулся.

— Он хочет le thé[11].

— Да, мне тоже так показалось. — Калитен нахмурился, словно не в силах решить, рад он или разочарован, что его догадка оказалась верна, и заморгал, глядя на Малкольма, словно не мог вспомнить, зачем схватил его за горло.

Малкольм задохнулся, и Калитен отпустил его так же внезапно, как схватил, бесстрастно глядя, как он опять снова сполз по стене на грязный матрас, хватая воздух ртом, точно выброшенная на берег форель.

Калитен указал на третий стул за маленьким столом.

— Вставай и подкрепись. Жан-Поль приготовит тебе хороший французский кофе, никакого le thé.

Гастингс с перекошенным от страха лицом поднялся на ноги и рухнул на шаткий стул, а когда Жан-Поль подошел к нему сзади и со стуком поставил на стол побитую миску с кофе, вскрикнул и сжался в комок.

Калитен наблюдал, как он смотрел на миску, а потом на их кружки, и на мгновение Дафне показалось, что ему достанет глупости потребовать кружку и себе, но тот взглянул на Калитена и прочел по его лицу что-то такое, что заставило его взять миску и сделать шумный глоток.

Калитен повернулся к Дафне с нехорошим блеском в глазах.

— Мы с Жаном-Полем не ожидали, что у нас будут гости: мы вообще не думали, что окажемся здесь, но всему виной его светлость. Пожалуй, я сам виноват: поверил его светлости на слово, что он привезет мои деньги. Поверил слову джентльмена, да, Жан-Поль?

Француз бросил на Гастингса очередной злобный взгляд.

Малкольм благоразумно разглядывал свою миску с кофе, избегая смотреть на обезумевшего пирата, с которым имел глупость связаться. Рука Калитена то сжималась в кулак, то снова разжималась, подергиваясь на столе, и Дафна ожидала, что он того и гляди ударит Малкольма, но он только отмахнулся эффектным равнодушным жестом.

— Мне грех жаловаться. — Он наклонился вперед и взял руку Дафны в свою, чуть поглаживая, когда продолжил говорить. — Если бы не наш маленький лорд, я бы еще долго не воссоединился с моим добрым другом Одноглазым Стендишем. Мне не терпится увидеть, как удивится мой старый приятель: наверняка не меньше, чем я, когда узнал, что он, оказывается, лорд Рамзи, а? Барон даже, Жан-Поль! Ты можешь в это поверить? — Он перевел взгляд с Дафны на немногословного француза.

— La vérité est plus étrange que la fiction, — сказал Жан-Поль, пренеприятно улыбнувшись.

Калитен тоже взглянул на Гастингса, напоминая при этом сорванца, который собирается оторвать мухе крылья.

— Вы ведь поняли, что сказал Жан-Поль, а, милог'д? Вы же образованный британский аристократ и наверняка свободно владеете несколькими языками. — Когда племянник смущенно покачал головой, глаза Калитена порочно блеснули, и он опять рассмеялся — словно собака залаяла, — и повернулся к Дафне, пристально ее разглядывая, словно пытался что-то прочесть по ее лицу. — Вы умная леди, не то что ваш невежественный спутник, а? Скажите милог'ду, что это значит.

— Правда причудливее вымысла, — перевела Дафна, и уголок ее губ чуть приподнялся в некоем подобии улыбки при взгляде на несчастного Малкольма.

Несмотря на нависшую над ней самой угрозу, она поистине наслаждалась унижением этого мерзавца, которому его подверг настоящий безумец. Калитен заметил ее улыбку и расхохотался; на этот раз смех был искренний.

— Мне кажется, леди вы не особенно по нраву, милорд.

Дафна поняла, что сумасшедший намеренно присваивает Малкольму титул, который ему не принадлежит.

Безумец перевел взгляд с Малкольма на Дафну.

— С вашим amour[12], лордом Рамзи, мы — как бы это выразиться — были последние несколько лет не в самых дружеских отношениях. Слишком уж он обидчивый, знаете ли. — Он поднял руки, очень по-галльски, и пожал плечами. — Я не такой, как он. Бизнес есть бизнес. Понимаете? — Кажется, наконец это был вопрос, требующий ответа.

— Да. — Дафна ответила так, как он хотел, постаравшись сохранить нейтральное выражение лица.

Калитен, словно в глубокой задумчивости, продолжил свой монолог:

— Мне годами приходилось терпеть Стендиша и его жажду мести. Он — как это будет по-английски? — словно бульдог, вцепившийся в добычу, а? — Калитен с отвращением покачал головой. — Ему бы следовало быть мне благодарным, вместо того чтобы затаить обиду. — Он стукнул кулаком по столу, явно что-то вспомнив, и его глаза остекленели. — Да, лучше бы спасибо мне сказал. Если бы не я, он бы принял смерть от руки султана. Это я убедил Баба Хасана не убивать его, когда план побега раскрылся: дал понять, что Стендиш его еще знатно развлечет. — В его мертвых черных глазах вспыхнули язычки пламени. — Если бы не я, твой барон уже давно бы сдох. Но разве он меня поблагодарил? Нет!

Он подался вперед, нависнув над ней на несколько бесконечных секунд, но Дафна сидела совершенно неподвижно, и он опять плюхнулся на стул.

— Ничего подобного. Он меня изводит, мучает и загоняет как дикого зверя, так что мне и податься-то некуда: всюду за мной охотятся ради награды, которую он объявил за мою голову.

Калитен смотрел не на Малкольма, а сквозь него, сжимая и разжимая кулаки, сжимая и разжимая, и на мгновение Дафне показалось, что остатки разума вот-вот покинут его и он положит конец жизни ее незадачливого кузена.

Но он расслабился, напряжение каждой мышцы схлынуло, словно вода сквозь решето. Его руки, которые только что угрожающе подергивались, теперь лежали на столе неподвижно, словно парочка дохлых крабов после отлива.

Его лицо исказилось, но Дафна не могла понять отчего, и он впился в нее едва ли не просящим взглядом.

— Это из-за него мне приходится торговать рабами — а чем еще заработать себе на хлеб? Это из-за него мне все время приходится быть начеку, нигде не задерживаться надолго, постоянно гадать, не соблазнится ли кто-нибудь из моей команды наградой, обещанной за мою голову.

Он склонил встрепанную черноволосую голову, словно этот тяжкий груз давил на него прямо сейчас, а Дафна смотрела и представляла себе, как разобьет о нее полупустую кружку.

Он вскочил на ноги так резко, что стул отлетел назад и врезался в стену.

— Теперь я вижу, что возможность оказаться сегодня в этом домишке ниспослана мне Господом. Мусульмане называют это «кисмет» — ты об этом слышала? — спросил он Дафну непринужденным тоном, который никак не вязался с маниакальным блеском в глазах.

— Судьба.

Он радостно ухнул и врезал кулаком по столу, так что посуда запрыгала.

— Я начинаю понимать, почему Стендиш так вами очарован, миледи. Мне тоже нравится делить постель с начитанной дамочкой. Верно, Жан-Поль? — бросил он через плечо.

Француз улыбнулся.

Калитен подтащил к столу упавший стул и сел.

— Значит, будем ждать ночи, а с ней и Стендиша. И тогда, mon amour, — сказал он, мягко взяв Дафну за подбородок мозолистыми пальцами, — я заберу у него деньги и убью его, чтобы наконец-то со всем покончить. — Его улыбка казалась почти блаженной. — И завтра кисмет отвалит мучить какого-нибудь другого дурня.

И снова именно Гастингс отвлек безумца от Дафны:

— А что насчет нее?

Даже сейчас, на волосок от смерти, он не забыл о своей ненависти к ней.

Быстрее, чем вспышка молнии, Калитен замахнулся тяжелым как молот кулаком и врезал ему с такой силой, что тот развернулся на триста шестьдесят градусов, прежде чем шмякнуться на пол.

— А ты кто такой, чтобы меня о чем-то спрашивать? — завопил в ярости Калитен. — Ты мне вообще больше не нужен. Придет Стендиш или не придет, ты-то мне на что? Надо тебя прикончить. Или, может, это сделает она?

Он навис над скорчившимся пленником, и брови Дафны поползли вверх от этого внезапного предложения. Она задумалась, способна ли убить человека, даже такое ничтожество, как Гастингс.

Калитен, как обычно, мгновенно сменил тему.

— Ты дурак и слишком много о себе возомнил, как и все такие аристократишки. Я много повидал таких, как ты. — Он запрокинул голову и ликующе кукарекнул. — Я в родстве с такими, как ты. А, тебя удивляет, что какой-то отщепенец вроде меня претендует на родство с представителями высшего общества?

Калитен пнул Малкольма по заднице, но явно вполсилы, опять вернулся к столу и рухнул на стул с раздраженным фырканьем.

Малкольм же отполз по полу в темный угол подальше, где даже матраса не было, и Дафна решила, что он, пожалуй, наконец-то поступил мудро.

Жан-Поль подошел к столу и поставил перед Дафной и Калитеном две миски с едой, как обычно, не утруждая себя хорошими манерами. Для Малкольма у него ничего не было. Дафна сразу же взяла предложенную ложку и приступила к еде.

Калитен, погрузившись в мрачные раздумья и больше не обращая на нее внимания, подтащил к себе миску и принялся буквально закидывать в себя еду.

Казалось, целую вечность они ели в молчании, прежде чем Калитен со стуком положил ложку на стол.

— Да, я знаю благородных господ. — Его губы изогнулись. — Моя дражайшая покойная матушка тоже много узнала о благородных господах, к несчастью для нее. — Он обмакнул в миску кусок черного хлеба и сунул в рот, яростно прожевал, потом опять заговорил: — Ее привезли в Англию какие-то французские аристократишки, которые навещали там родичей. Их сынку приглянулась моя мать, очаровательная девчонка, которая не говорила по-английски.

Калитен прищурил черные глаза.

— Но маленькому лорду это было по душе. Он не искал изысканной беседы с простой служанкой. Когда он ее изнасиловал, мама — заплаканная, в рваной одежде — пошла к своей хозяйке и рассказала, что с ней сделал благородный английский лорд. — Калитен горько усмехнулся. — Хозяйка ударила ее по лицу с такой силой, что она упала, и обозвала путаной. Тебе знакомо это слово? — спросил он Дафну, но не стал дожидаться ответа. — Это значит «проститутка». Да, она назвала мою мать проституткой, лживой проституткой, и выставила из дома без единого пенни. И это в чужой стране, языка которой она не знала.

Калитен сжал ложку в кулаке как оружие.

— Так что матери пришлось зарабатывать на хлеб единственным доступным способом. Она и в самом деле стала проституткой. — Он так улыбнулся, что Дафну продрало холодом. — Да-да, перед тобой человек не ниже тебя по происхождению. Только подумай! Конечно, меня не растили в фамильном гнезде, но я часто его видел мальчишкой, по крайней мере снаружи. Может, отчасти я все же унаследовал замашки аристократа, а?

Его ноздри дрожали, выдавая бешеную ярость, взгляд черных глаз обжигал как пламя. Дафне даже показалось, что он вот-вот пронзит этой ложкой ей грудь, но вот он прикрыл глаза, и выражение его сурового лица сразу стало странно трогательным.

— Я вновь увидел своего дорогого папочку. Понимаешь, он женился и завел детей, моих сводных братьев и сестер. Конечно, мы вращались в разных кругах. — Он хрипло рассмеялся. — Однажды я даже поговорил с отцом, всего один раз, но мне этого хватило, чтобы обсудить с ним то, что меня волновало. — Калитен с болью взглянул на Дафну. — Не огорчайся, но он не встретил меня с распростертыми объятиями, и больше того: вообще отказался признать меня своим сыном! Это бы меня не слишком расстроило, но потом — ты можешь в это поверить? — он обозвал мать лживой французской потаскухой, которая его соблазнила.

Голос Калитена сорвался, и какое-то время он смотрел в пространство перед собой, прежде чем ударить по столу с такой силой, что тот чудом не развалился.

Его взгляд медленно сфокусировался на Дафне.

— Я ведь не мог этого так оставить? Ты бы стала сидеть и терпеть, как на твою мать возводят напраслину? И это после того, как она скончалась еще совсем молодой. Измученная жизнью, которую ей приходилось вести после него, бросила меня еще ребенком, так что мне пришлось пойти по ее стопам. Я все это ему высказал, и думаю, все же заставил его признать правду… в конце концов. Да, прямо перед смертью он попросил прощения за то, что так дурно обошелся со мной — со своим старшим сыном.

Положив руки на стол перед собой, он долго рассматривал их, словно видел впервые.

— Меня так расстроила его смерть, что пришлось покинуть Англию. — Калитен поднял взгляд, его тон стал доверительным. — Откровенно говоря, должен признать, что, когда в самом начале первого морского путешествия я попал в плен к корсарам, это было лучшее, что могло произойти с таким впечатлительным юношей, каким был я. Не верьте всему, что рассказывают об их злодействах, миледи, — произнес он с иронией. — Они дают возможности для развития, надо только их не упустить, когда представится случай. — Он вздохнул. — Стендиш этого никогда не понимал. Мне всегда было непонятно, с чего это он считал, что лучше меня, а теперь я узнал, что он просто еще один избалованный аристократишка. Вот увидишь: я ему скажу, что мы, возможно, даже родственники. — Он ухмыльнулся, и безумные глаза его сверкнули при мысли о воссоединении с Хью.

«Боже милостивый!»

Дафна резко развернулась.

— Хью!

Малкольм перехватил ее за шею и оттащил назад, приставив нож к горлу.

— Еще раз шевельнешься, и я тебе глотку перережу, — прошипел он ей в ухо!

— Стендиш! — радостно воскликнул Калитен, когда Хью въехал в маленький круг света факелов и фонаря. — Ты сегодня вовремя, друг мой. Что, не терпелось со мной повидаться?

Перед ними возвышался барон Рамзи верхом на Паше. Дафна отчаянно искала глазами подмогу, но за спиной у Хью был только Кемаль. Ее сердце, только что бешено заколотившееся от радости, замерло. Как могут два человека справиться с целой командой головорезов?

— Хью! Это ловушка! Есть еще люди в…

Рука Малкольма вдавилась ей в шею, оборвав на полуслове и не давая вдохнуть. Дафна попыталась вырваться, но почувствовала, как кончик ножа коснулся ее лица прямо рядом с глазом.

— Закрой пасть, дрянь!

Калитен повернулся к ним и цокнул языком.

— Ну и ну, маленький лорд: негоже так обращаться с леди. Ослабь хватку и опусти нож. Мы же не хотим, чтобы у тебя рука дрогнула и ты сам себе выколол глаз, правда же?

Его слова были учтивы, но прозвучали угрожающе.

От Дафны не укрылась внутренняя борьба у Малкольма в голове, но нож он опустил и хватку ослабил, так что можно было дышать.

Калитен опять повернулся к Хью:

— Вот видишь? Не о чем беспокоиться: она в полной безопасности.

Дафна взглянула на Хью, и тот одарил ее одной из тех своих улыбок, от которых она таяла, как снежинка на ладони. Элегантно соскочив с Паши, барон бросил поводья Кемалю и подошел к мужчинам, не отводя взгляда от Дафны. Он двигался с ленивой уверенностью, которая сразу же вдохнула в нее жизнь и прибавила сил. Она больше не одна: теперь с ней рядом мужчина, который готов за нее сражаться. Дафна перевела взгляд на Кемаля, и тот, успокаивающе улыбнувшись, кивнул. Ну что же, теперь их трое.

— Ни шагу больше! — предупредил Калитен Хью.

Лорд Рамзи остановился. На нем сейчас не было повязки, и его разные глаза показались ей прекрасными до боли. Он был очень странно и в то же время элегантно одет. Все на нем: плащ с капюшоном, рубашка, перчатки и кожаные сапоги на тонкой подошве — было кромешно-черным и облегало тело словно вторая кожа. Единственным светлым пятном был чудовищный меч, висевший на плече. Дафна аж рот разинула от удивления: оружие было так велико, словно вышло из легенды о короле Артуре.

— Неплохая у тебя лошадка, Стендиш, — пропел Калитен, но его напряженная поза никак не вязалась с непринужденной речью. — Пожалуй, заберу ее, когда отправлю тебя в мир иной.

— Попробуй, — дружелюбно сказал Хью, однако взгляд его был полон презрения. — Но я не думаю, что ему это понравится. Видишь ли, он терпеть не может предателей и грязных работорговцев.

Кажется, слова Хью скорее повеселили Калитена, чем оскорбили. Лишь безумные глаза выдавали его беспокойство, нервно скользнув взглядом от противника к лодке, которая подползала к берегу со скоростью улитки.

— Мои деньги… Где они? — буркнул Калитен, больше не пытаясь притворяться веселым.

— Деньги? А чего ради мне давать тебе деньги?

Ночной воздух наполнился грохотом калитеновского смеха, и он положил руку на рукоять сабли.

— Я не собираюсь состязаться с тобой в остроумии, Стендиш. Давай деньги или его милость, — дернул он подбородком в сторону Малкольма, — убьет твою девку.

Дафна взглянула на Хью, и тот посмотрел сначала на нее, потом ей под ноги и чуть заметно кивнул. Все ясно: надо падать на землю. Малкольм крепче сжал ей горло, но, помня слова Калитена, нож не поднял. Это был ее единственный шанс, и Дафна его не упустила, что есть сил укусив своего мучителя за руку.

Малкольм оглушительно взвыл и, вырвав руку, толкнул Дафну в спину. Она пошатнулась и, запнувшись ногой в подоле, потеряла туфлю, а когда нагнулась за ней, Малкольм ударил ее по голове, так что она упала на четвереньки.

— Сука! — Он перевел взгляд с нее на прокушенную до крови руку и замахнулся ногой в сапоге, намереваясь ее пнуть, но удара не последовало.

Дафна откатилась в сторону, когда его нога поднялась, закрыла глаза и обхватила руками голову.

Малкольм все еще стоял над ней, но больше на нее не смотрел. Его внимание было приковано к острию стрелы, торчавшей у него из груди. Он открыл рот, но звука не последовало. Его взгляд метнулся от металлического острия к ней.

Из уголка его губ потекла струйка крови, присоединившись к пятну на груди, которое расцветало подобно алой розе. Он конвульсивно вцепился в стрелу, глаза его закатились, и он мешком рухнул на землю.

Дафна не единственная таращилась на него разинув рот. Калитен и Жан-Поль начали отступать, а потом, словно очнувшись от сна, одновременно выхватили оружие, озираясь в поисках лучника.

Дафна поднялась и бросилась к хижине, в любой момент ожидая жестокой стрелы в грудь. Когда она сползла по стене на землю, живая и невредимая, рядом с ней очутился, присев на корточки, Кемаль, на обычно непроницаемом лице которого играла улыбка.

— Пойдемте, миледи.

Он положил руку ей на плечи и повел к деревьям, где были привязаны две лошади.

Хью проследил за ней взглядом и подмигнул, прежде чем повернуться к противникам. Движения его были расслабленными, даже с ленцой, а вот Калитен и Жан-Поль встали спиной к спине, поворачиваясь по кругу и вытягивая шею, чтобы рассмотреть людей в лодке. Ялик пристал к каменистому берегу, и на него начали выскакивать люди, срывая с себя темные плащи.

Дафне не нужны были очки, чтобы узнать приближающуюся фигуру Двух Каноэ с массивным луком в руках — новая стрела уже лежала на тетиве, готовая к полету.

Калитен с натянутой улыбкой отвернулся от приближавшихся мужчин. Что касается Хью, Дафна видела лишь его профиль, и в кои-то веки он не улыбался, а потом, указав на Жана-Поля, сказал:

— Тебе лучше бросить оружие. Это наши личные счеты.

В следующее мгновение гигантский меч с шипением выскользнул на свободу, и Хью отбросил портупею прочь.

Какое-то время Жан-Поль и Калитен смотрели друг на друга. Дафна не могла разглядеть, что между ними произошло, но, наконец, оторвав взгляд от пирата, напарник бросил меч на землю, вытащил три ножа — один из-за пояса и по одному из каждого сапога, — швырнул все это под ноги Двум Каноэ и прошел к группе вооруженных людей, подняв руки.

Калитен усмехнулся Хью.

— Давно не виделись, а? С тех пор, как я убил предыдущего владельца этого меча, Вюстенфалька. Скажи, что ты сделал с моей командой? — В его голосе было больше любопытства, чем волнения.

— Их перегруппировали. — Хью держал меч почти небрежно.

— А мой корабль? — Голос Калитена был напряжен, левый глаз дергался.

— Твой корабль? — Хью рассмеялся. — Нет, уже не твой. Теперь он принадлежит тому, кто лучше подходит на роль его хозяина. Помнишь Мартена Бушара, того самого, что основательно потрепал тебя и твою команду, когда в прошлый раз наткнулся на «Золотой серп»? — Хью не стал дожидаться ответа. — Он уже давно у меня выпрашивает собственный корабль. «Дайте, дайте, дайте!» Так что, когда мы нашли «Серп», простаивавший без дела и готовый к захвату — прямо-таки напрашивавшийся на него, учитывая, какую жалкую горстку людей ты на нем оставил, — я решил поддаться его чертовым уговорам. Когда мы в последний раз виделись с Мартеном, он перетаскивал свои пожитки в твою каюту. — Хью ухмыльнулся. — Еще жаловался, что платяной шкаф маловат.

Весь этот день Дафна имела возможность видеть, как стремительно двигается Калитен, но она и предположить не могла в нем такую жажду крови. Если бы она стояла на месте Хью, то ни за что не успела бы отбить чудовищный удар, который этот дикарь нанес с молниеносной скоростью, а Хью просто улыбнулся и отступил в сторону, и сабля Калитена рассекла воздух там, где всего секунду назад была его голова. Когда безумец развернулся к своему мучителю, Хью уже наседал на него, орудуя огромным мечом, словно тот был частью его тела. Он нанес быстрый и сильный удар пятью футами стали, оба меча столкнулись с громким лязгом металла о металл, мужчины тут же опять разошлись и принялись ходить вокруг друг друга, как коты в переулке.

Даже совершенно не разбираясь в фехтовании, Дафна понимала, что Калитен очень опасен: не только очень быстр и силен, но его непредсказуемость требовала от противника сверхбдительности. Он наносил удар и отлетал, словно рассерженный шершень, вновь нападая со слепой стороны и заставляя Хью отступать снова и снова. Хью двигался быстро для такого крупного мужчины, но ему не под силу было обогнать Калитена. Он был не только медлительнее, но и уязвимее из-за слепого глаза, чем Калитен не преминул воспользоваться. И тем не менее мужчина шести с половиной футов ростом, размахивающий пятифутовым мечом, представляет серьезную угрозу. Каждый раз, как его меч встречался с саблей Калитена, сила удара заставляла того содрогаться словно гудящий колокол. Если Калитен пропустит хоть один подобный удар, все будет кончено.

Их мечи были такими разными, что сразу становилось ясно: этот поединок не станет развлечением. Противники двигались рывками, всякий раз принимая решение второпях, а не в рамках определенного стиля, но были настроены очень решительно.

Единственными звуками, помимо звона металла о металл, были шаркающие шаги — наблюдающие отступали, давая место дерущимся. Соперники были в своем отдельном мире и тяжело дышали. Их танец завораживал, опасная красота сверкающей стали убаюкивала, вводила в своего рода транс. Но тут в самый разгар сражения Калитен нарушил танец и сделал ложный выпад с такой скоростью, что ни Дафна, ни Хью не успели уследить за его саблей. Она поняла его ошибку даже раньше, чем Хью ее допустил: парировал по слишком большой дуге, так что не смог вовремя заблокировать размашистый горизонтальный удар Калитена. Зловещий кривой скимитар вспорол рубашку и кожу с одинаковой легкостью.

Дафна закричала и рванулась было к Хью, но Кемаль удержал ее железной хваткой.

Она попыталась вывернуться из его рук и крикнула молчаливым наблюдателям:

— Остановите их! Кто-нибудь… помогите ему!

Но никто не тронулся с места, а Кемаль не дал ей вырваться.

Характерный звон металла о металл привлек внимание Дафны, и она ахнула. Поперек торса Хью шел длинный порез, кровь сочилась на тонкую черную ткань вокруг широкой прорехи через всю грудь.

Вид крови, кажется, ободрил Калитена, и он рассмеялся с безумным восторгом, продолжая делать выпад за выпадом и шаг за шагом теснить противника назад.

Хью отбивал вихрь ударов, лицо у него было мрачное и сосредоточенное, единственный глаз трудился за два. Дафна заметила корягу в тот самый момент, когда каблук его сапога запнулся о нее и он пошатнулся, парируя мощный удар. Хью на мгновение потерял равновесие, и оттого не смог толком увернуться от резкого взмаха сабли, нацеленной ему в голову.

Меч Калитена едва не попал по незрячему глазу, оставив тонкий кровавый след у Хью на лбу.

— О, сколько воспоминаний, а? — расхохотался пират, из последних сил дразня противника, который быстро вернулся в боевую стойку, но продолжал отступать. — Может, тебе и второй глаз не нужен? Могу посодействовать, как советовал Барбароссе годы назад — в тот день, когда он перебил твоих друзей и повысил меня. — Калитен ухмыльнулся. — Но он сказал, что ему нравится, чтобы ты видел, что он с тобой делает. Слишком уж ему это пришлось по душе, а, Стендиш? Но в конечном счете это стоило ему головы. Я не повторю его ошибки.

Калитен двигался стремительнее хвоста гадюки. Хью пригнулся и увернулся вправо, чтобы избежать удара. Его крупное тело двигалось плавно, как вода. Дафну удивляло, как менялось его лицо. Секунду назад это было просто залитое кровью и потом лицо человека, которого она знала и любила, и вдруг он сделался воплощенным духом мщения. Кто-то иной смотрел его глазами — обоими, хоть это и было невозможно, — и они сочились ненавистью, как его тело — кровью.

Вместо того чтобы отступить, он сделал шаг вперед. Калитен так оторопел, что отшатнулся и допустил мгновение промедления, прежде чем нанести новый удар. Этого мгновения Хью хватило, чтобы с усилием поднять огромный меч и взмахнуть им по большой стремительной дуге, так что тяжелая сталь вспорола воздух подобно гигантской косе.

Калитен, споткнувшись, ушел от массивного клинка, пошатнулся и перестарался, восстанавливая утраченное равновесие в попытке избежать страшной раны.

Снова выпрямившись, он успел отбить следующий удар и больше не улыбался. Хью размахивал мечом как топором, тесня отступавшего противника, и звон металла о металл оглушал.

Калитен отступал каждый раз, блокируя такие чудовищные удары, что Дафна поражалась, как лезвие его сабли не переломилось пополам.

Поединок на мечах закончился, превратившись в битву на уничтожение. Хью снова, снова и снова налетал на отступавшего спотыкаясь противника. Правая рука Калитена все сильнее тряслась, и его утомленное тело все медленнее откликалось на его волю, пока оглушительный удар не выбил саблю из онемевших пальцев. Он вскрикнул, развернулся и бросился к лачуге.

Но Хью был подобен карающему ангелу, когда бросился за ним. Он перехватил рукоять меча и ударил плашмя, так что широкое лезвие с оглушительным хрустом приложило Калитена по плечам и опрокинуло на землю.

Он закричал, упал на четвереньки, потом перекатился на спину и уперся лопатками в стену, закрыв голову руками.

— Давай! Прикончи меня, ублюдок! — Каждое его слово вырывалось со свистом между рваными вдохами. — Ты об этом мечтал пятнадцать чертовых лет! Чего ты ждешь?

Хью занес меч над головой, взявшись за рукоять обеими руками.

Дафна в ужасе открыла рот, но не смогла издать ни звука.

В отсветах факела массивный клинок казался пылающим. Он висел в воздухе целую вечность. Все молчали, никто не двигался и даже не дышал.

И тут руки Хью начали опускаться, и Дафна зажмурилась, но жуткого звука разрубленного пополам человеческого тела не последовало. Она приоткрыла глаза и увидела, что Хью стоит над поверженным врагом. Рука с мечом висела неподвижно, клинок снова стал холодной тусклой сталью.

— Пятнадцать лет я был убежден, что ты разрушил мою жизнь, и все эти годы единственным моим желанием было разыскать и убить тебя. — Он с отвращением покачал головой. — И пятнадцать лет я позволял тебе иметь надо мной власть, Эмиль.

Калитен поднял глаза, услышав свое имя, и были они чернее бездны ада.

Хью, глядя на него сверху как на грязь под ногами, продолжил:

— Я был глупцом — но с этим покончено. Смерть для тебя — слишком милосердное наказание, а для меня недостаточно. Ты торговал людским несчастьем и погубил тысячи жизней, но моя жизнь тебе не принадлежит.

Он отвернулся, и Дафна, безвольно прислонившись к огромному коню Хью, закрыла глаза, чтобы сдержать слезы. Слава богу…

Что-то теплое и бархатистое коснулось ее щеки, и, открыв глаза, Дафна увидела возле самого лица морду Пашц. Конь фыркнул и посмотрел на нее так, словно ему было скучно, словно хотел сказать, что такие истории приключаются с его хозяином постоянно, так что пусть привыкает. Его челюсти снова начали флегматично двигаться, уничтожая то ли яблоко, то ли морковку. Конь наслаждался вкусным угощением и не намерен был позволять человеческой глупости помешать этому.

Дафна утерла слезы и погладила бархатистую морду. Паша одобрительно фыркнул и для пущей убедительности стукнул огромным копытом.

— Ты правильно делаешь, что не волнуешься, — прошептала Дафна и повернулась к группе людей, сгрудившихся вокруг ее возлюбленного. — Впрочем, рядом с таким мужчиной волноваться не о чем. — Она поцеловала мощное животное в нос и направилась к его хозяину.

Мужчины расступились, пропуская ее.

Кемаль поклонился:

— Демонов больше нет.

Дафне ни к чему было спрашивать, о ком он говорит: она видела их своими глазами.

Она тронула Хью за плечо, страшась увидеть его лицо, но прежде всего заметила окровавленные порезы на лбу и груди.

— Хью! О боже…

Большая рука мягко приподняла ей голову, чтобы она посмотрела в лицо, а не на грудь.

— Здравствуй, любимая.

Ее взгляд опять метнулся к окровавленному лбу. Кровь сочилась из свежего пореза, но он был не так глубок, как тот, что на груди.

— Хью, твои раны. Нужно…

Хью приподнял ее над землей и сжал в объятиях так крепко, что Дафна едва могла дышать.

— Моя прекрасная взбалмошная возлюбленная! — пророкотал он ей на ухо, прижимая к себе. — Сколько раз тебе надо повторять, чтобы ты не запрыгивала в карету к незнакомым мужчинам?

Смешок отдался дрожью в его груди.

— Хью… Не могу… дышать.

— Прости, милая, — прошептал Хью, поставив ее на землю, и накрыл ее губы своими. Этот лихорадочный поцелуй говорил больше любых слов. Он отпустил Дафну и чуть отстранился, чтобы ее оглядеть. — Боже, что я натворил с твоим чудесным платьем. А мне так нравится этот оттенок желтого!

Дафна рассмеялась:

— Боюсь, с этим уже ничего не поделаешь.

— Мы купим тебе еще десяток подобных. — Он провел пальцем по глухому вороту и с сожалением вздохнул.

Дафна прижалась щекой к его руке:

— Ты хоть о чем-нибудь еще можешь думать?

— Хочешь сказать, помимо дамской моды?

Дафна вздохнула, и Хью расхохотался, опять притягивая ее к себе.

— Поедем домой.

Он повел ее к лошадям, но Дафна остановилась и показала на тело Малкольма.

— А как же он? И остальные…

— Сэр Малкольм трагически погиб при пожаре в своем рыбацком домике. Увы, он много выпил и не заметил запаха гари. А что до этих… — кивнул он на Калитена и Жана-Поля, которых, связанных, уже вели к ялику. — Думаю, пора им самим изведать то, на что они обрекли тысячи людей. Мартен отвезет их к нашим знакомым, которые сделают все, чтобы эта компания работорговцев как можно дольше не увидела свободы.

Хью обхватил Дафну за талию и подсадил на спину Паше, прежде чем вскочить в седло у нее за спиной почти так же элегантно, как всегда. Одной рукой он обнял ее и прижал к себе, жарко прошептав ей на ухо с плутовским смешком:

— Поедем домой, моя любимая будущая жена, чтобы я мог избавить тебя от рваного платья и уложить в постель. Или попробуем выяснить, получится ли это сделать прямо здесь, верхом на коне?

Он недвусмысленно прижался к ней бедрами, и Дафна делано возмутилась:

— Что я слышу, милорд? Вы собираетесь выбрать что-то одно?

Хохот Хью разнесся по поляне, и Дафна заметила мысленно, что, похоже, научилась кокетничать.

К тому времени как Хью явился в комнату Дафны, было уже далеко за полночь. На нем был тот же халат из роскошного китайского шелка, который мягко обтекал каждую мышцу крупного тела. На виске у него был пластырь, а грудь опять в бинтах.

Дафна за туалетным столиком расчесывала волосы, и их глаза встретились в зеркале. Все тело ее вмиг напряглось под его взглядом, когда он подошел ближе.

— Ты со всем разобрался?

Хью забрал у нее щетку и принялся причесывать ее сам, глядя на отражение в зеркале.

— От Малкольма и его хибары остались одни головешки, а Калитен со своими подельниками отправился в дальний путь. — Щетка остановилась, и Хью поднял взгляд. — Да, кстати: анонимные записки, которые получал Уилл Стендиш, писала твоя бывшая горничная Фаулер, а точнее — миссис Блейк.

Дафна удивилась:

— Как ты об этом узнал?

— Мартен отправился в Уиттон-парк на поиски ее мужа, чтобы… э-э… выяснить, причастен ли он к твоему похищению. Вместо него он нашел миссис Блейк. Похоже, ее муж сбежал и оставил ее расхлебывать заваренную им кашу. — Хью помедлил. — Боюсь, это она в минуту слабости рассказала ему правду о твоих сыновьях, а он, конечно, Гастингсу. Так или иначе, это она отправляла письма в надежде искупить свою вину.

Дафна кивнула: ее слишком ранило предательство служанки, чтобы думать об этом сейчас.

— Что ж, похоже, все разрешилось.

— Почти все.

Уголок губ Хью дернулся вверх в полуулыбке. Конечно, Дафна покраснела и, разумеется, он рассмеялся.

Ее сердце забилось чаще под его обжигающим взглядом.

— Вечно ты меня дразнишь.

— У тебя роскошные волосы, — промурлыкал он и медленно провел щеткой от макушки до талии.

Ощущения, которые она испытывала, меркли в сравнении со зрелищем перекатывающихся под гладкой кожей мышц его могучих рук. Он был совершенно неотразим в своем экзотическом халате. Дафна взглянула на свое отражение и нахмурилась. Даже в своей лучшей ночной сорочке она выглядела слишком чопорной, не то что дамы в воздушных кружевах, к которым он наверняка привык.

Дафна перевела взгляд с закрытого ворота своей рубашки на глаза Хью в зеркале и задохнулась: черты его лица казались жесткими и опасными, а в глазу пылал огонь. Хью положил щетку на туалетный столик и взял Дафну за плечи, притягивая к себе, пока она не почувствовала спиной его готовое к бою естество. Он двинул бедрами, касаясь возбужденным членом ямки между ее лопатками, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Выражение его лица говорило о наслаждении, которое он испытывал.

Дафна смотрела на его отражение; может ли быть что-то более чувственным, чем доставлять любовнику удовольствие и видеть при этом его лицо? От этого хотелось ублажать его сильнее, довести до безумия, как он доводил ее.

Дафна обернулась и положила руки на его бедра, потом развязала пояс халата и развела в стороны полы. Сердце так забилось, что ей показалось, будто Хью тоже его слышит.

Она посмотрела на его возбужденную плоть и судорожно вздохнула. Ее взгляд скользнул к узкой полоске волос в центре твердого мускулистого живота, которая тянулась вверх и рассыпалась на груди множеством золотистых волосков. Когда она сжала его член в кулаке, Хью содрогнулся и подался ей навстречу.

— Дафна… — Короткое слово, словно вырванное у Хью из уст, прозвучало как молитва, как приказ, как мольба.

Она провела рукой по всей его длине от основания до гладкой головки. Кожа была нежнее, чем у младенца, но таила под собой определенно мужественную твердость. Ее пальцы стали влажными, и она попросила, не в силах оторвать взгляд от его члена:

— Позволь мне о тебе позаботиться.

Хью взглянул на нее из-под опущенных век:

— Погладь меня еще — это чудесно.

В зеленом глазу полыхал огонь страсти, голос стал глубже обычного. Дафна просунула руку ему в промежность и сжала яички, поражаясь хрупкости мужского тела.

— О боже, да! — прорычал Хью, и Дафна улыбнулась примитивному желанию в его голосе, гладя его все более уверенно, исследуя его очертания.

Она собрала на большой палец источаемую им влагу и использовала ее вместо смазки. Когда ее рука поймала ритм, который был ему приятен, Дафна наклонилась и лизнула головку.

— Черт побери! — сорвалось у Хью с губ, и он шире расставил ноги, чтобы приблизиться к ее рту.

Дафна взяла в рот только головку, продолжая мягко поглаживать основание члена.

— Да, вот так, — хрипло выговорил Хью, обвел рукой ее подбородок и коснулся того места, где ее губы обхватили его возбужденную шелковистую плоть. Он низко, по-звериному зарычал, заполняя и растягивая ее рот. — Прими меня глубже. Да… именно так.

Он запустил пальцы ей в волосы, слегка придерживая голову, и Дафна с изумлением обнаружила, что для такого занятия важно координировать усилия. Тем не менее по тому, как Хью дышал, было понятно, что он едва сдерживается: видимо, у нее получилось доставить ему удовольствие.

Ободренная, она сжала в кулаке основание его члена, и движения Хью сразу же вышли из-под контроля, он содрогнулся, скользнул пальцами по ее губам, и Дафна почувствовала, как все его тело напряглось, прежде чем он отдернулся, удержав ее на месте, когда она попыталась следовать за ним.

Дафна смотрела как завороженная, как он несколько раз грубо дергает себя и изливается на свой живот, с каменными от напряжения мышцами, пока его тело принимает взрыв наслаждения, а потом еще один и еще.

Она никогда еще не имела ни над кем такой власти — и не испытывала такого обжигающего желания.

Глаза Хью чуть приоткрылись, его все еще шатало после разрядки, грудь тяжело вздымалась, а лицо озаряла довольная улыбка, как у кота, объевшегося сметаны.

— Ты заставила меня почувствовать себя зеленым юнцом, который впервые делит постель с певичкой из варьете.

Лицо Дафны запылало, и она потупилась, а Хью обвел пальцем контур ее губ и устало рассмеялся:

— Что? Ты меня стесняешься? После такого?

Дафна смотрела на его обнаженное тело со все возрастающей похотью, пока он приводил себя в порядок, стоя к ней спиной, так что она могла видеть его длинные мощные ноги, крепкие мускулистые ягодицы, переходившие в невероятно широкую спину и плечи. Он налил в таз воды из кувшина, вымылся и, бросив губку на пол, повернулся, застав Дафну с приоткрытым ртом. Его губы немедленно расползлись в порочной удовлетворенной улыбке. Он взял ее за руку и повел к постели. После того как она забралась на кровать, он лег рядом и накрыл их обоих простыней. Хью повернулся на бок, глядя ей в глаза, а его умелые пальцы принялись расстегивать пуговицы ночной сорочки, пока не дошли до пупка. Он взглянул на ее обнаженные груди и застонал.

— Мне бы очень хотелось проникнуть в тебя и довести до пика. — Теплая сильная рука скользнула по ее боку, груди, вызывая мучительное наслаждение. — Но твоему старичку любовнику нужно время, чтобы подготовиться к бою, так что придется нам найти другое развлечение.

Он отвел от ее лица выбившуюся прядь, скользнув чуть шершавой теплой рукой по лицу и шее, прежде чем наконец остановился на груди. Он обвел пальцем уже отвердевший сосок, и Дафна закрыла глаза.

— Это из украденной у меня книжки ты почерпнула свои впечатляющие новые навыки? — шепнул Хью, прежде чем взять ее сосок в рот.

Все мысли вылетели у нее из головы, и она выдохнула, не узнав собственного голоса:

— Одолженной.

Хью тихо рассмеялся.

— Хочешь растянуть удовольствие или получить как можно быстрее?

Не открывая глаз, она задумалась. С одной стороны…

Рука Хью скользнула по ее животу к бедрам и, достигнув цели, обхватила пушистый холмик сквозь тонкий хлопок, не шевеля пальцами.

— Скажи, чего ты хочешь, и я подчинюсь.

Все тело Дафны откликнулось на его слова, бедра подрагивали от желания.

— Я хочу… скорее.

Голос ее дрожал, лицо горело, и губы Хью изогнулись в довольной улыбке, касаясь ее виска:

— Как пожелаешь, любимая.

Он пососал мочку ее уха, легонько покусал, забрался языком внутрь, в то время как его рука мучительно медленно тянула вверх сорочку, пока она не поднялся выше шелковистых завитков.

Его ладонь скользнула между плотно сжатыми бедрами, и хриплый голос потребовал:

— Раздвинь ноги, дорогая.

Мышцы ее бедер дернулись, когда она развела бедра в стороны. Умелый палец раздвинул нежные складки и принялся гладить ее от набухшего бугорка до входа в тело.

Дафна задрожала и стиснула челюсти, чтобы не застонать.

Указательный палец тем временем проник внутрь, и она вскинула бедра ему навстречу, а большой нащупал самое чувствительное местечко и начал чертить вокруг него кружочки, все ближе подходя к вершинке. Она вся горела, из нее сочилась влага, и он добавил второй палец, ускорив движение. Пальцы двигались в едином ритме, и вскоре волна наслаждения захлестнула ее с головой, вырывая из собственного тела.

— Вот так, моя прекрасная возлюбленная. Отдайся мне, — прошептал Хью, когда Дафна сжалась и конвульсивно дернулась вокруг его пальцев, которые сразу же заставили ее испытать второй, еще более острый взрыв наслаждения, так что в голове у нее помутилось.

Она смутно осознавала, что Хью устраивается рядом и накрывает одеялом ее скользкое от пота тело. Она попыталась открыть глаза, но веки отяжелели от удовольствия и ее хватило только на низкое удовлетворенное мурчание.

Он крепче прижал ее к себе и стал гладить, чертить кончиками пальцев узоры на коже. Дафна уткнулась ему в грудь, стараясь не касаться забинтованной раны, и поцеловала то место, где мощно и размеренно билось его сердце.

— Я тебя люблю, Хью, как же я тебя люблю!

— Ах, милая, как долго я мечтал услышать эти слова из твоих уст, — выдохнул Хью. — Я тоже тебя люблю, Дафна.

Она обвила руками его мускулистую шею.

— Я сегодня так за тебя испугалась: тысячу раз умерла, глядя на тебя, переживая за тебя. — Она прикусила губу, на глаза навернулись слезы. — Я согласилась жить в Лондоне, чтобы ты мог ходить на «Призраке» и заниматься тем, что любишь, но…

Хью перекатился на спину, усадил ее верхом себе на бедра и, глядя на нее снизу вверх с нежной улыбкой, сказал:

— Обещаю, любовь моя — больше никаких поединков.

Дафна сморгнула слезы:

— Правда?

— Конечно! Что же до «Призрака»… Я внезапно понял, что больше не хочу выходить в море и искать приключений.

У Дафны помутилось в глазах от облегчения.

— Ты это всерьез? Уверен? Я не хочу тебя принуждать. Мне бы не понравилось, если бы…

— Тсс, милая. Ты меня ни к чему не принуждаешь. — Хью заправил волнистую прядь ей за ухо и поднес ладошку к губам. — Мне очень жаль, что тебе пришлось стать частью моего гнусного прошлого. Наверное, ты была в ужасе, когда оказалась в руках у Калитена.

— Поначалу я и правда пришла в ужас, но к вечеру устала бояться. — Дафна покачала головой. — Этот человек настоящий психопат. Он не причинял мне боли, в отличие от Гастингса, только постоянно бушевал и что-то бормотал. Ты знаешь, как Малкольм с ним познакомился?

Хью пожал плечами.

— Многие англичане не брезгуют контрабандой, и кое-кого это приводит к торговле людьми — она приносит больше всего прибыли. Не удивлюсь, если окажется, что Малкольм знал кого-нибудь из тех, кто в прошлом вел дела с Калитеном, и не устоял перед искушением.

— Прости меня, Хью.

Он прищурился:

— Простить? За что?

— Думаю, это Малкольм подрезал тебе подпругу или кто-то по его приказу. Наверное, ему хватило глупости поверить, что я за него выйду, и он боялся, что ты этому помешаешь. Если бы я сразу рассказала тебе, что он меня шантажирует, может, ничего бы и не случилось. Это из-за меня твоя жизнь дважды оказалась под угрозой.

Хью, как обычно, ее удивил, расхохотавшись.

— Что смешного я сказала?

Он медленно обвел ее взглядом, задержавшись на груди с напряженными в ожидании ласки сосками.

— Прости, мне не следовало смеяться, но ты должна уяснить, что у твоего будущего мужа своеобразное чувство юмора.

Дафна скрестила руки на груди:

— Я заметила.

— А смеюсь я потому, что знаю, что подпругу мне подрезала твоя вздорная служанка Ровена.

Дафна вскинула брови, решив, что он сошел с ума.

— Бедняжка решила, что я пришел сломать тебе жизнь, как это сделал Гастингс. Она просто пыталась тебя защитить. Я велел ей позабыть и об этом печальном инциденте, и о том, чтобы снова попытаться выкинуть нечто подобное. Один раз я ее простил, но в следующий непременно накажу.

Дафна лихорадочно вспоминала, как Ровена расписывала, какой страшный человек Хью.

— Она, наверное, умом тронулась.

— Да нет: когда признавалась мне в содеянном, она не была похожа на сумасшедшую. Думаю, она просто готова на все, чтобы защитить тебя и твоих сыновей. Она глубоко раскаивается.

Дафна понятия не имела, что на это ответить. Совершенно.

Хью притянул ее к себе и куснул за подбородок:

— Ты голоса лишилась, любимая? Тебе помочь его вернуть?

Он многозначительно поднял брови и потянулся рукой к ее широко раздвинутым бедрам.

Дафна только тут осознала, на чем сидит верхом.

— Как ты можешь шутить по этому поводу?

Она ахнула, чувствуя, как пальцы Хью скользнули к влажным лепесткам.

— О, я серьезен, как никогда, уверяю тебя.

Дафна стиснула зубы, когда ее прошило острым удовольствием от движений его пальца, и потратила все оставшиеся силы, чтобы положить ладонь ему на руку.

— Хью, посмотри на меня, пожалуйста. Да не туда, а в лицо, — сказала она, увидев, что он не отрывает взгляда от ее промежности.

Он поднял глаза с мечтательной улыбкой:

— Да, любимая?

— Ты очень хорошо умеешь меня отвлекать.

— Буду еще тренироваться в этом, пока не доведу свои навыки до совершенства. — Дафна нахмурилась, и Хью убрал руку, выражение его лица сразу же стало нарочито смиренным. — Но я вижу, что сейчас неподходящий момент: ты хочешь мне что-то сказать, дорогая?

— Расскажи, что случилось с твоим глазом. — Дафна приготовилась вытерпеть холодный злой взгляд, которым он ее окинул в прошлый раз, когда она заговорила об этом, но Хью улыбнулся.

— Конечно, расскажу, любимая. Я бы не хотел держать это от тебя в тайне. — Он подложил себе под голову подушку и откинулся на нее, одной рукой рассеянно поглаживая колено Дафны. — Когда меня покалечили, это было само по себе ужасно, но еще хуже были обстоятельства, при которых это случилось. Придется рассказать всю историю, если ты готова слушать.

Дафна кивнула.

— Через несколько месяцев после того, как меня захватили в плен, я стал подумывать о побеге и поделился своими задумками кое с кем из рабов, к которым испытывал братские чувства. — Он задумчиво помолчал. — Сложно описать тому, кто сам этого не пережил, каково это — быть рабом. Скажу лишь, что ощущение себя бесправной чужой собственностью поглощает человека целиком. Со временем это чувство так изнуряет, что многие сдаются и превращаются в марионеток. — Хью мрачно взглянул на Дафну. — Больше всего меня пугали их глаза, и я поклялся во что бы то ни стало вырваться из этого ада, чтобы не стать одним из них. Первым шагом был поиск единомышленников, чтобы помогать друг другу в минуты отчаяния, которые случались очень часто. — У Хью дернулась жилка на виске, и Дафна ощутила укол вины за то, что открыла эту дверь, но закрывать ее было поздно.

— Нас набралось десять человек — достаточно маленькая группа, чтобы не привлекать к себе внимания, но достаточно большая, чтобы стать командой корабля, если нам повезет вырваться. На тщательную разработку плана ушло несколько месяцев. Мы были очень близки к тому, чтобы начать действовать, когда нас внезапно схватили без всякой причины и бросили в подземелье султана. Только одного с нами не было — наполовину англичанина, наполовину француза, моряка по имени Эмиль Калитен.

По спине Дафны пробежал холодок.

— Калитен был рабом примерно на год дольше меня. Когда его не оказалось с нами, я решил, что он сопротивлялся и его убили. Увы, это было не так.

Лицо Хью вновь исказила ярость, но на этот раз в нем не было той кровожадности, которую Дафна видела, когда он душил Малкольма или сражался с Калитеном. Теперь его гнев не был таким… всепоглощающим.

— Так уж случилось — к несчастью для меня, — что Фейсал Барбаросса, тот самый, что захватил меня в плен, стоял в это время в порту. Он был родственником султана, и, когда узнал о том, что мы собирались бежать, и моей роли в подготовке побега, он охотно согласился пустить в ход свои немалые навыки, чтобы вытрясти из нас правду.

Дафне не хотелось спрашивать, но если бы она промолчала, эта история навсегда встала бы между ними.

— Навыки?

Хью посмотрел на нее, выбитый из колеи этим вопросом, и несколько раз сглотнул, да так шумно, что Дафна это услышала и мягко положила ладони на его нервно вздымавшуюся грудь.

— Не обязательно об этом говорить.

— Нет. — Хью глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Обязательно. Я не хочу иметь от тебя секретов, любовь моя, но и не хочу запятнать твой разум рассказом о том, как низко могут пасть люди, хотя ты и сама уже убедилась в этом на собственном опыте. — Хью так сильно сжал челюсти, что на него было больно смотреть. — Они хотели знать, кто был замешан в подготовке побега и кто помогал нам снаружи. Я поделился своим планом со всеми в нашей группе, но имя стражника, семья которого нам помогала — его знали только я, Делакруа и старик португалец по имени Альто.

Дафна заметила, что его лоб и шея блестят от пота.

— Они пытали нас по одному, но в присутствии остальных. — Он горько рассмеялся. — Это неплохо мотивировало наблюдателей и в конце концов принесло свои плоды. — Он до боли сжал кулак, глаз пылал ненавистью, яростью и болью. — То, что они творили с нами… — Хью перевел взгляд на Дафну. — Тебе лучше других известно, на что идут некоторые мужчины, чтобы сломать кого-то и подчинить себе.

Дафна наклонила голову и прищурилась, с минуту раздумывая над тем, что он имел в виду. И тут правда обрушилась на нее словно лавина, заставив задохнуться, унеся все прочие мысли из головы, Дафна замерла, пришибленная пониманием того ужаса, который сотворили с ее возлюбленным.

Дафна смотрела в его холодное суровое лицо и наконец поняла ярость Хью на Малкольма за то, что он сделал с ней. Это были и гнев, и злость, естественные для любого порядочного человека, узнавшего о подобном, но еще и жажда крови со стороны такой же жертвы, как она.

— Не знаю, сколько дней это продолжалось. Несколько раз я терял сознание. После особенно мучительного испытания в компании наших палачей, которого четверо из нас не пережили, в нашу комнату страха вошел Калитен. — Губы Хью скривились. — Нет, его не втащили окровавленного и в цепях. Его круглая розовая рожа явно принадлежала вполне здоровому человеку, а одет он был не как раб, а как моряк — точнее, как член команды Барбароссы. Похоже, что несчастье одного — точнее, девятерых в нашем случае — означало удачу для другого. Калитен сам выкупил себя из рабства, заплатив своими друзьями.

Хью выглядел одновременно пораженным и растерянным, словно до сих пор не мог поверить в предательство.

— Этот человек был мне как брат, можешь поверить? Как брат!

Дафна крепче сжала его руку, и Хью одарил ее тенью улыбки.

— Даже в том жутком состоянии вид его сытой рожи пробудил во мне прискорбную животную ярость. К тому времени как меня от него оттащили, он лишился уха. — Хью пожал плечами. — Это было лучше, чем ничего, но явно недостаточно, чтобы отомстить за моих погибших друзей.

Слезы струились по ее лицу тонкими ручейками. Ах как ей хотелось, чтобы они могли смыть его боль.

— Барбаросса отнял у меня глаз и сказал остальным, что будет делать то же самое и с ними. Неудивительно, что Альто сломался. Не могу винить старика: он прошел через ад, а Барбаросса все равно его убил. — Хью медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Троих из нас, оставшихся в живых, — меня, Делакруа и гессенца Вюстенфалька — снова бросили в темницу. Если бы не они, не знаю, что бы со мной сделали. Делакруа кое-как зашил мне раны и заботился обо мне, пока я метался в лихорадке между жизнью и смертью. Пока Делакруа меня выхаживал, Вюстенфальк взял на себя большую часть моей работы, потому что султан пожелал, чтобы мы продолжали трудиться даже в полумертвом состоянии. — Хью фыркнул. — Баба Хасана приносили к нам в ямы в паланкине специально, чтобы он мог полюбоваться, как я работаю.

Дафна покачала головой.

— Но почему? Почему он так тебя ненавидел? — Она хотела спросить об этом с того самого дня, когда Хью рассказал ей о выкупе и лжи султана.

— Конечно, я сам был в этом виноват: когда меня схватили, сопротивлялся до последнего и в драке убил двух людей. Один из них оказался младшим братом султана. — Хью невесело рассмеялся. — Султан так меня и не простил, и не потому, что особо переживал из-за брата: на самом деле он годами систематически устранял всех своих родственников мужского пола, чтобы те не попытались отнять у него власть, — нет, он наказывал меня просто за то, что я, раб, посмел напасть на хозяев. — Хью пятерней пригладил волосы, и Дафна заметила, что его рука дрожит. — Такое неповиновение стало скверным прецедентом. Он не мог наградить меня свободой, сколько бы денег мой дядя ему ни предложил.

В сознании Дафны никак не укладывалось, как можно пережить столько горя и насилия.

Хью с тревогой взглянул на нее:

— Я тебя отпугнул?

Дафна взяла его лицо в ладони.

— Даже не мечтай, я не из пугливых. — Она нагнулась и поцеловала его в губы, потом в кончик носа, — Я тебя боготворю, Хью. Мне не терпится забрать сыновей и поскорее начать нашу совместную жизнь. Я буду счастлива, если еще лет десять не увижу Лондон и великосветские приемы. — Она поцеловала его в подбородок. — Мне не терпится стать твоей женой.

Хью почти нервно кашлянул:

— Э-э… рад это слышать.

Дафна отстранилась и посмотрела на него:

— Что такое? Почему ты так на меня смотришь?

Он хотел было что-то сказать, но передумал.

Дафна нахмурилась:

— Хью, ты меня пугаешь. Что случилось?

Он накрыл ее руки своими и чуть сжал:

— О, не стоит беспокоиться, по крайней мере так уж сильно, Дело, э-э, в свадьбе.

— В свадьбе?

— Да.

— Нашей свадьбе?

Улыбка Хью скорее походила на гримасу.

— Да, в ней самой.

— Чего ты мне не рассказываешь?

— Ну, похоже, что ее будет организовывать моя тетя Летиция.

Дафна пожала плечами:

— Что ж, наверное, это к лучшему, потому что у меня нет ни желания, ни способности организовать даже самую скромную свадьбу.

— А, вот в этом все и дело.

— В чем?

— Свадьба не будет скромной.

— Не будет?

Хью покачал головой.

У Дафны все оборвалось внутри.

— Она будет пышной?

— Да.

— О, Хью, зачем? Это займет кучу времени, и мы намучаемся хуже, чем если бы устраивали бал.

Хью обнял ее:

— Знаю, знаю. Это ужасно, но тетя Летиция говорит, что по-другому никак, если мы хотим, чтобы все прошло хорошо.

— Но из-за этого придется дольше проторчать в Лондоне, — выдохнула Дафна ему в грудь. — Как долго?

Хью поцеловал ее в макушку:

— Я не знаю, это решать тете Летиции. Все делается не ради нас, ради мальчиков.

Дафна отстранилась и отбросила волосы с зардевшегося лица.

— Почему ты покраснела, милая?

— Потому что мне стыдно.

— За что?

— За то, что я такая эгоистка: подумала только о себе, а не о сыновьях и не о тебе.

Хью ухмыльнулся:

— Тебе должно быть стыдно, любимая. У меня есть прекрасная идея, как ты могла бы загладить свою вину передо мной.

Дафна прыснула:

— Какой же ты порочный!

Хью кивнул, опуская веки:

— Да, и готов показать насколько Дафна потянулась к нему.

Лондон

Брак Хью и Дафны был бы запрещен Таблицей степеней родства 1560 года.

Законы кровосмешения относились к церковному праву, а не к общему английскому праву, и были созданы для того, чтобы предотвратить брак между кровными родственниками. Определение кровного родства было намного строже в 1811 году: согласно ему брак создает реальное кровное родство в глазах церкви, то есть согласно церковному праву женщина, вышедшая замуж за брата какого-либо мужчины, становилась его единокровной сестрой.

Если же подробнее изучить церковное право (как сделал Чарлз Остен, брат Джейн Остен, когда женился на сестре своей покойной жены в 1820 году), то мы увидим, что их брак не являлся противозаконным или недействительным, но мог быть признан оспоримым. Оспоримый брак всегда мог быть оспорен любым, кто сможет доказать, что является законной заинтересованной стороной, а значит, в теории такой брак всегда оставался под угрозой.

Интересно, однако, что брак между двоюродными братом и сестрой не был запрещен Таблицей степеней родства.