Если посмотреть внимательно на географическую карту Египта, на которой Нильская долина представляется устрицею, лежащею между двух створок своей раковины, то можно наперед сказать, какой класс животных с наибольшим удобством мог развиться в этой оригинальной стране. Не всякий же зверь может ужиться в такой узкой долине, растянутой и несколько расширенной только у самого моря. Долина так тесна, что большие звери не найдут в ней ни довольно пищи, ни достаточно безопасных логовищ; горы так бесплодны, что многих травоядных прокормить не могут; леса так редки, жидки и малоплодны, что в них нельзя укрыться ни травоядным, ни крупным и опасным хищным зверям. Зато земноводные и птицы, конечно, с охотой уживутся в таком месте, где влага и суша сходятся между собой так удивительно, что песчаные пустыни непосредственно прилегают к болотам. Ясно, что египетская земля всего лучше приспособлена для класса птиц.

Перелетная птица, залетающая сюда на перепутье с севера, находит здесь все удобства: крупные зубчатые обнаженные горы, которые окаймляют равнины, цветущие, возделанные и поросшие лесами; веселые поля, для птиц достаточно обширные, прилегающие к жгучим песчаным пустыням; могучий Нил с бесчисленным множеством каналов; морской берег, изборожденный соляными озерами и болотами, которые то заливаются морскими волнами, то питаются подземными источниками пресной воды. Один из приятнейших климатов земного шара, равномерно господствующий на пространстве в 6° по широте, позволяет птице выбирать себе любое место для отдыха вдоль берегов громадной реки. Последствия такого удобного положения очевидны: в Египте повсюду, куда ни пойдешь, встречаешь птиц.

Над вершинами неприступных гор, в ущельях которых только и водятся шакалы да ночные хищники — гиены, высоко в небесах парят грифы, зорким глазом высматривая падаль. Лишь изредка спускаются они отдохнуть на утесе, пережидая, пока совершается процесс пищеварения, или же строят в расселине скалы свое грубое гнездо. Небольшой египетский стервятник, доверчивый Neophron percnopterus, встречается в каждой египетской деревне, где он отыскивает себе отвратительный корм. Его встретишь иногда даже у городских ворот или на развалинах древних дворцов и храмов, на стенах которых и поныне видны его изображения.

Смелые благородные орлы избрали своим местопребыванием пальмовые рощи среди полей; весь день они гоняются за добычей, а к вечеру, насытившись, рассаживаются по деревьям на ночлег. Сюда же слетаются на покой змеиные крачуны^[1], которые по целым дням деятельно занимаются истреблением различных земноводных; быстролетные благородные соколы, коршуны, сарычи, ленивые пустельги; каня плавно летит по золотистому вечернему небу к апельсиновым садам, где она поселилась; в разбросанных группах мимоз приютились луни; они садятся на самые нижние ветви и прижимаются к стволу.

Между тем как дневные хищники устраиваются на ночлег, ночные встают на работу. Один редкий филин (Bubo ascalaphus) выходит вместе с гиеной и шакалом из своего безопасного убежища в утесах и появлением своим наводит ужас на египетские голубятни или на выводки рябков, плотно прижавшихся к песку пустынь; вой гиены пугает газель, мирно пасущуюся в поле, завывание шакала наводит уныние.

В каждой деревне на крышах жилищ виднеются домовые сирины (Athene meridionalis) и самыми оживленными телодвижениями переговариваются между собой, зловещий крик их в Египте не пугает никого, напротив, всякий любуется этим опрятным маленьким животным, которое, завидев человека, тотчас начинает преуморительно кланяться и выделывать различные курбеты и до того освоилось с людьми, что охотно гнездится в трещине феллахского жилища. Зловещее же значение (предсказание смерти) приписывают обыкновенной сипухе, которая в Египте, так же как и везде, селится в жилых местах и по ночам с криком летает взад и вперед. В более пустынных местах (хальфа) по ночам вместе с египетскими совами подымаются на добычу козодои (Caprimulgus aegyptiacus и C. isabellinus); описывая в воздухе грациозные круги, они быстро и беззвучно летают над травянистыми зарослями и ловят насекомых.

В каждом селении водятся многочисленные стаи ласточек, этих милых птиц, которых не стреляют нигде, кроме Италии, и которых арабы зовут райскими птицами (тиур эль джинна) за то, что они, не убоясь пламенного меча херувимова, проскользнули через райские врата вслед за человеком, когда Адам был изгоняем из Эдема. Араб ребячески радуется, если одна из этих «благословенных птичек» пристроит свое гнездо в стропилах его жилища, и не возбраняет ей гнездиться даже под кровлей своих мечетей. В селениях водится вид Hirundo boissoneauti, а по скалам у берегов Нила и в уединенных гробницах шейхов гнездится преимущественно Hirundo cahirica.

По зеленеющим равнинам шумят и резвятся рябки, в песчаных пустынях быстроногие соловые бегунки и увертливые маленькие жаворонки с кривыми клювами; в скалистых частях пустыни водятся стаи диких, или скалистых, голубей; на сухих полях живут полевые коньки, полевые и хохлатые жаворонки; на клеверных лугах — несметное количество щевриц. Зато тут же где-нибудь день и ночь бродит египетская лисица, охотящаяся за мелкими пташками; нередко в ближнем кустарнике или в хлебах с тою же целью притаилась и болотная рысь или здешняя дикая кошка, оспаривающая у ней добычу.

С вершины смоковницы раздается громогласное пение невзрачного дрозда; в кустах саликарии, как флейты, распевают славки; на шелковичных деревьях и в терновых изгородях щелкает египетский соловей (Agrobates galactodes); на низких кустарниках сидят попарно миловидные щурки, которых особенно много встречается по опушке мимозовых зарослей; в глубине этих рощиц, в самой чаще, водится нелюдимая хохлатая кукушка, всегда чуждающаяся своих птенцов и отдающая их на воспитание вороне, в гнезде которой она кладет свои яйца.

Пустынный ворон Геденборга встречается лишь в обширных пальмовых лесах; гораздо чаще попадаются на глаза серые, или обыкновенные, вороны, которые гнездятся в садах по городам и деревням. Миловидные горлицы, как европейские, так и египетские (Turtur auritus и T. aegyptiacus), водятся в каждом лесу; весьма часто встречаются также некоторые виды сорокопутов.

Таковы в общих чертах представители птичьего мира. Гораздо богаче и разнообразнее мир водоплавающих и болотных птиц, населяющий берега озер, каналов, реки и болота. Для птиц, прилетающих с севера, наибольшие удобства представляет дельта, заключающая в себе озера, болота и лагуны, характеризующие морское побережье Египта. Озера, из которых самое обширное Мензале, изобилуют рыбой, насекомыми и иными водяными животными и поэтому привлекают громадное количество птиц, питающихся ими. Озера эти врезываются в сушу неглубокими, тинистыми заливами, в которые впадают обыкновенно разветвления каналов, или соединяются непосредственно с настоящими болотами, заросшими тростником, или же с рисовыми плантациями. Все это водяное пространство обыкновенно обрамлено великолепнейшими пальмовыми рощами, и, таким образом, образуется совсем особый мир — истинный рай для птичьего населения. Определить хотя бы приблизительно численность этого населения, по-моему, невозможно; для натуралиста истинное наслаждение наблюдать жизнь этих птиц, но, глядя на их несметные полчища, не можешь понять, как могут на таком пространстве прокармливаться сотни тысяч животных, которым на ежедневное продовольствие нужно по меньшей мере 60 тысяч фунтов рыбы.

Хотя озеро Мензале, на котором преимущественно сосредоточивается наше внимание, и в летнее время изобилует птицами, но настоящее оживление на берегах его наступает только зимой. Как только золотисто-желтая иволга и быстролетная ласточка возвестят начало птичьего перелета с севера, так один за другим появляются все знакомые северные гости. Перепела летят такими сплошными тучами, что в один час стрелок может положить их до 30 штук, едва успевая заряжать ружье; стаи морских птиц иногда затемняют воздух. Бакланы, эти настоящие морские птицы, притом искуснейшие рыболовы, летят тысячами; все породы и виды уток, известные в Германии, здесь налицо; особи одного вида собираются стаями, покрывающими собою озеро сплошь на четверть мили; их ловят в таком множестве, что за один зильбергрош продаются четыре утки. Орлы-могильники и подорлики, сапсаны, балобаны и иные представители благородных соколов, разумеется, не пропускают случая поживиться легкой добычей и слетаются сюда во множестве. Дикие гуси и фламинго особенно опасаются мощного орла-могильника (Aquila imperialis), который неутомимо преследует их и истребляет с успехом. Там и сям на берегу встречается одинокая и неподвижная фигура хищного орлана-белохвоста (Haliaëtos albicilla), которого равно страшатся и крупные и мелкие птицы; напротив того, хищная речная скопа (Pandion haliaëtos) со своими крепкими когтями, по-видимому, внушает мало опасения, потому что нередко сидит среди стаи уток. Эти последние очень хорошо знают, что скопа питается рыбой, и потому допускают ее летать над собою на расстоянии фута; но зато уткам известно, что нет у них врага хуже благородного сокола.

Этот хищник издалека высматривает свою жертву, зоркий глаз его с высоты вперяется в стадо уток, мирно плавающих и крякающих в мелководной бухте; как молния, сокол падает с неба в середину стаи, и одна из уток неизбежно становится его добычей. Остальные в испуге взлетают вверх, но вскоре снова опускаются на воду, как бы зная, что от такого врага все равно нигде не укроешься. Но сокол еще не вполне овладел своею жертвой. Едва он успел подняться с нею в воздух, как уже за ним погнался задорный коршун-паразит со своими товарищами. Сокол гордо предоставляет свою добычу этим бродягам, предпочитая совершить новый самостоятельный набег, лишь бы не вступать в борьбу с такими недостойными соперниками.

В мелководных местах кроме уток водится множество меньших болотных и водяных птиц. Весь берег усеян сотнями песочников, грязовиков и улитов, несколько поглубже в воде стоят шилоклювки, расписанные попеременно черными и белыми перьями, и ходулочники с темными спинками, оба ловят водяных насекомых. Первые для этой цели низко опускают голову, а последние, знакомые нам посетители деревенских прудов (ходулочники-акатки), охотятся больше по окраинам заливов. Далее, на еще большей глубине, стоят большими стадами колпицы (Platalea leucorodia) и своими широкими лопатовидными клювами проворно роются в озерной тине; за ними длинными огненными рядами блистают на своих высоких ногах тысячи фламинго, как бы выстроившись во фронт.

Арабы ловили этих великолепных птиц сетями; говорили они мне и о другом способе ловли, но так как я не видал, как это делается, то и не ручаюсь за достоверность. Выследив предварительно, в каком месте фламинго собираются на ночлег, один араб садится на легкий плот или паром, связанный из камыша, и, приблизившись как можно осторожнее к спящему стаду, отыскивает чауша, т. е. сторожевого фламинго, который непременно стоит и караулит, пока остальные спят, запрятав голову под крыло. Араб, раздетый донага, бережно приближается к нему под водой, быстро хватает за шею и, опустив ее под воду, переламывает там пополам. После этого охотники хватают спящих краснокрылов и связывают их, сколько успеют второпях. Петли, арканы или сетки для этой цели заготовляются, конечно, заранее. Говорят, что этим способом в одну ночь забирают более 60 экземпляров.

Фламинго, или пашарош (как его называют арабы), — одна из крупнейших птиц. На пирах римского императора Лукулла^[2] считалось необыкновенно лакомым блюдом кушанье, приготовленное из мясистых, сочных языков фламинго. Многие ученые усомнились в справедливости этого сказания на том основании, что у римлян не было огнестрельного оружия. По-моему, именно огнестрельным-то оружием и мудрено было бы убивать такое множество этих пугливых птиц, и я уверен, что в те времена на болотистых берегах Черного моря краснокрылов точно так же ловили сетями, как и теперь на озере Мензале.

Большие стаи пеликанов, занимающихся коллективной ловлей рыбы, переплывают обширные пространства. Нужно видеть, какое тут несметное количество этих прожорливых птиц, чтобы понять, что приведенная мною примерная цифра ежедневного потребления рыбы птицами далеко не преувеличена. Нигде в Северо-Восточной Африке пеликаны не водятся в таком громадном числе, как на Мензале. Во время нильского разлива очень часто случается видеть на поймах от 1000 до 1200 пеликанов в одном месте, но все это пустяки по сравнению с теми легионами пеликанов, какие встречаются на Мензале. Здесь они часто покрывают собой сплошное пространство на полмили протяжения, и, если смотреть издали, такие места представляются как бы украшенными несметным множеством белых водяных лилий.

Проворные птицы деятельно и бодро шарят в волнах. Они сначала располагаются широким хороводом в круг, потом теснятся все ближе к центру и таким образом отрезывают у рыб всякую возможность отступления. Птицы жадно погружают свои длинные шеи вглубь, крепкие клювы раскрываются, и рыбы, одна за другой, пропадают в ненасытных желудках. После таких трудов пеликаны спокойно отдыхают на песчаных отмелях, охорашиваются, ощипываются и оправляют свои гладкие короткие перья, которые в зимнее время принимают бледно-алый оттенок, свойственный многим плавающим птицам. Когда выстрелишь из ружья в такую стаю плавающих пеликанов, они взлетают с шумом, который слышен за четверть часа ходьбы и уподобляется барабанной дроби на двадцати барабанах.

Пеликан плавает хорошо, но нырять решительно не способен. Я полагаю, что причиной этому, главным образом, особое устройство его подкожного жирового покрова (Panniculus adiposus): он состоит из множества крупных ячеек, очень плотно прижатых одна к другой, наполненных воздухом и образующих слой от 6 до 10 линий в толщину. Какова бы ни была угрожающая ему опасность, пеликан никогда не прячется в воду, не ныряет, как это делают в подобных случаях все плавающие птицы, исключая чаек и крачек.

Арабы ловят и едят также и пеликанов, хотя, собственно, это запрещено по мусульманским законам, ибо когда строилась в Мекке Кааба^[3] и воду нужно было привозить издалека, то дело дошло вскоре до «сакхат». Рабочие стали жаловаться, что должны были оставаться без дела. Но Аллах не захотел, чтобы священное здание осталось незаконченным; он послал тысячи пеликанов, которые наполняли свои обширные мешки водой и таким образом доставляли ее рабочим.

Если рыбак поймает пеликана, то он прокалывает ему нижние веки, продевает через отверстия нитку и связывает на голове оба конца ее вместе. В короткое время веки сильно воспаляются, и бедное животное должно страшно страдать. Пойманный в молодости пеликан скоро становится ручным до того, что повсюду ходит один и сам себе достает пищу. Туземцы ценят его мясо наравне с бараньим, однако мясо баклана считают выше по качеству. Последнее чрезвычайно жирно, отзывается ворванью и для нас несъедобно. Но арабы не обладают особенно утонченным вкусом и думают, что все, что жирно, то и хорошо.

Вместе с пеликанами попадаются изредка лебеди кликуны (Cygnus musicus), множество белолобых казарок (Anser albifrons), также бесчисленные чайки и крачки, держащиеся на свободной поверхности озера. Гораздо больше видов (но не особей) птиц живет в болотах около озера, которые кишат обитателями. В каждом рисовом поле скрываются мелкие и крупные бекасы или малые кулики; они до такой степени многочисленны, что хороший стрелок может там наохотиться всласть. Реже попадаются кроншнепы (Numenius arquatus); вальдшнепов, дупелей и средних куликов нет вовсе. На открытых местах между камышами можно видеть красных караваек (Falcinellus igneus) стаями от 20 до 30 штук.

Разнообразные цапли (Ardea cinerea и A. purpurea) избирают более открытые и глубокие места, тогда как большая белая цапля (Herodias garzetta), дающая драгоценные перья, прячется в самом густом камыше, внимательно сторожа охотника, и, завидев его еще издали, взлетает, медленно ударяя крыльями. Выпь скрывается в самой заросли; товарищ ее — ночная цапля, или кваква, — сидит с растопыренными крыльями и полузакрытыми глазами на самой верхушке сикоморов и пальм, часто среди деревьев, взглядывает по временам на солнце и опять смыкает свои веки для сна и мечтаний, если светило окажется еще слишком высоко. Малая белая цапля, или цапля-нужда (Egratta garzetta), вместе с желтой цаплей (Ardea comata), попадающейся всегда поодиночке, бродит в рисовых полях; Ardeola bubulca, коровья цапля египтян, спокойно расхаживает по клеверным полям, заходит в стада и усаживается на спины египетских буйволов, освобождая их от насекомых. Она не боится людей; козни охотника ей незнакомы.

Carbo pygmaenus, малый баклан, лазит по камышу; пестрый зимородок сидит тут же или перелетает с места на место, порхая над открытой водой; завидев рыбу, он бросается за ней с быстротой стрелы, так что вода всплескивает над ним. Если ему посчастливилось, то он садится на прежнее место и переваривает пищу.

Наш же более красивый и робкий зимородок с голубой спинкой держится в укромных местах. Sylvia turdoides, камышовый дрозд, или дроздовидная камышевка, вместе с варакушкой перелетает в камышах и следит почти за каждым полетом камышового луня (Circus rufus), который здесь очень обыкновенен. С криком и шумом кружатся крачки; большая Sterna caspia опускает свой тяжелый клюв книзу и бросается с большим шумом в воду.

Дно морское исследуют гуси и пеганки; на всех островах попадаются быстрые ржанки и береговики.

Охотник пробирается сквозь камыши, разыскивая редкую птицу; вот попадается ему постоянно внимательный шпорцевый чибис (Hoplopterus spinosus). Мгновенно он подымается и начинает кружиться с громкими криками над головой охотника, суживая постоянно свои круги. Его сторожевой крик нарушает покой остальных птиц, которые спешат удалиться одна за другой.

«Это тебе даром не пройдет!» — думает охотник; выстрел повергает чибиса на землю. Чибис этот имеет темные грудь и голову, белую шею и серый верх; на лапках, на сочленениях у него находятся более или менее длинные острые шпорцы. Мы думаем, что это — оружие птицы, арабы же знают это лучше нас.

«Все птицы, — рассказывают они, — устроили однажды большой праздник в честь бога и собрались на обширном месте. Со всех сторон света собрались пернатые гости, недоставало только одного чибиса. Через три дня наконец появился и он и извинялся, что опоздал, потому что проспал. Но над ним разразился гнев Аллаха, который сказал ему: „За то, что ты спал в то время, когда все птицы собрались в честь мою, вперед ты не будешь спать уже никогда“. Затем он приставил ему к обоим крыльям шпоры. Когда несчастная птица хочет заснуть, шпоры эти втыкаются ей в бока, и она, проснувшись, начинает летать и кружиться, беспрестанно издавая жалобный крик».

Болота особенно оживляются после заката солнца; тогда на них собираются большими кучами утки, гуси, чайки, крачки, бакланы, цапли и другие болотные птицы, которые днем были рассеяны по обширной поверхности озера, теперь же собираются сюда на ночлег. Отовсюду раздается разнообразнейшее карканье, писк, гоготанье, кваканье, барабанные звуки, свист и всякого рода голоса.

Временами из этого хаоса звуков раздается звонкий голос песочника, тут же слышится глухой бас пеликана. Тихо ударяя крыльями, подымается кричащая цапля, отыскивая себе уютное местечко; крякающие утки, гогочущие гуси внимательно следят за ее полетом. Громкий приветственный крик других цапель встречает ее, когда она опускается по-соседству. Мало-помалу становится тише, крик переходит в болтовню, карканье в шепот. Теперь начинают раздаваться ночные голоса.

Дикая свинья, скрывавшаяся в камышах, подымается со своего логовища, отправляясь за добычей. Осторожно принюхивается она на все стороны и пускается затем по знакомой тропинке. Она подвигается, постоянно прислушиваясь, и горе тому, кто неосторожно и не приготовившись нападет на нее. Страшным своим оружием она разрывает ему кожу или даже живот.

Но умный охотник не допустит до этого. Он скрывается в хорошо выбранном местечке и ожидает прохода зверя, держа в руке свою винтовку. Вот он появился, едва заметно щелкает курок, но зверь все-таки на мгновение останавливается, прежде чем продолжать путь. Сердито хрюкая, поворачивает он свою голову; тогда раздается выстрел. Страшный рев свидетельствует о точности удара. Затем следует короткое хрипение, и вот зверь лежит без дыхания. Если выстрел был неудачен, охотник должен тотчас же браться за лежащую подле него двустволку: зверь непременно на него нападет.

В тех же местах появляется потом хитрый шакал и без шума крадется по земле. Короткий хвост покоится на ногах, нос в постоянном движении. Время от времени он останавливается, поджимает хвост и жалобно лает. Затем спешит дальше.

Теперь же приободряются и ночные птицы. Ночные цапли выспались, намечтались и расправляют свои крылья; с наступлением темноты они вылетают. С криком покидают ночное общество, деревья и летят на болота, чтобы начать охоту, которую едва закончили дневные цапли, за рыбой и амфибиями. Дотоле молчаливая выпь опускает свой клюв в воду и издает громкий крик, который можно счесть за рев быка. При лунном свете оживляются и другие птицы. Колпица-лопатень переворачивает ил с таким же тщанием, как и при солнечном свете, и все ржанки толпятся так же беззаботно и весело, как днем. Oedicnemus crepitans, авдотка, — птица по преимуществу ночная, появляется из деревень и городов, где она прохаживалась днем по плоским крышам больших зданий, и спешит присоединиться к веселому обществу. Задолго до утренней зари отлетают все эти ночные птицы на покой. С началом дня покидают болота также и те, которые прилетали сюда ночевать, и с восходом солнца восстанавливается здесь полная тишина. Необходимость в пище привлекает птиц на бывшие ночлеги в более позднее время, так что болота никогда не остаются без обитателей.

Таким образом, это совместное житье разнообразных птиц продолжается почти всю зиму, пока усиливающиеся лучи солнца не изгоняют одних, привлекая других. К концу февраля начинают собираться в путь бакланы; вечером они направляются к ночлегам обыкновенно длинными вереницами, но с каждым днем стаи эти становятся все меньше и меньше.

Пеликан уже приготовился к отлету; фламинго все более и более разлетаются. Каждую ночь слышится шум крыльев отлетающих на родину уток. Орлы, не отлетающие в Европу, удаляются на некоторые пустынные острова и начинают гнездиться; каня устраивает свое гнездо уже в январе; черный коршун «строится» прилежно в феврале. К этому времени начинают сохнуть болота, которые поддерживаются иногда падающими дождями. Число обитателей их уменьшается, по мере того как они высыхают. В середине марта появляются птицы из более южных мест. Одно время все кусты оживлены европейскими славками; на пшеничных полях раздается голос перепелки. Они остаются здесь на короткое время, чтобы среди обильного корма приготовиться к путешествию через море.

К концу марта все птицы в полном перелете, и те, которые к началу апреля еще не отлетели, остаются в Египте и на лето. К последним присоединяются и те насекомоядные, которые не захотели оставаться зимой в теплых местах дельты. Щурки снова располагаются на знакомых деревьях, разыскивая обрывистый берег, чтобы основать в нем потом колонию гнезд. Жара в Египте в апреле та же, что у нас в июне и июле. Большинство хищных птиц, вороны и голуби уже вывели в это время птенцов.

О млекопитающих Египта я уже упоминал. Представляю еще краткий их перечень. Газель (Antilope dorcas), аэриель (Antilope arabica), аравийский козел (Ibex arabicus) — в горах между Нилом и Красным морем; дикий кабан — зверь, отличающийся от нашей Sus scropha; сирийский даман (Hyrax syriacus), много мышей и крыс, среди которых весьма любопытна Mus cahirica — средней величины зверек, живущий в домах Каира; крыса (Mus alexandrinus), заяц (Lepus aegyptiacus), замечательный своими необыкновенно большими ушами, два вида хорошеньких тушканчиков (Dipus), из которых один, Dipus gerboa, называется арабами «джербоа», несколько землероек, небольшой еж (Erinaceus aegyptiacus), фараонова мышь, или ихневмон (Herpestes ichneumon), тот зверь, который прежде питался яйцами крокодила, теперь же довольствуется и куриными, египетская лисица (Canis niloticus), обыкновенный шакал (Canis aureus), полосатая гиена (Hyaena striata); египетская дикая кошка (Felis maniculata), болотная рысь (Felis chaus) и до 40 видов летучих мышей.

Египет — страна летучих мышей. В каждом монументе, в каждом старом доме, в каждом темном минарете они живут дюжинами. Во многих горных пещерах, в щелях скал и т. д. скрываются они тысячами. Почти каждое из семейств этого отряда представлено здесь многими видами. На закате солнца воздух наполняется тучами летучих мышей. Поблизости от Каира они летают тысячами.

Египетские рыбы мне не знакомы; класс пресмыкающихся богат змеями и ящерицами. Сюда же можно присоединить несколько сухопутных черепах, в Ниле живет большая речная черепаха Trionyx niloticus. Класс этот, впрочем, так же как класс насекомых, сравнительно беден видами.

До сих пор из египетской фауны исследованы прилежными учеными только классы птиц, млекопитающих, рыб и насекомых. К числу обширнейших работ этого направления принадлежит большое творение французской экспедиции, а также наблюдения Рюппеля^[4] и Эренберга^[5]. Классификацией летучих мышей особенно занимался Жоффруа Сент-Илер^[6], Рюппель — преимущественно рыбами; один Эренберг, сколько нам известно, с одинаковым старанием исследовал все классы богатой здешней фауны. В Египте можно сделать еще много открытий, но только в том случае, если какому-нибудь естествоиспытателю удастся прожить тут несколько лет и объездить всю страну. Тогда только можно надеяться получить полный обзор египетской фауны. При кратком же пребывании это невозможно.

До сих пор мы бродили по пустыне и ознакомились со степью; бросим теперь взгляд на леса Внутренней Африки, которые можно назвать девственными лесами. Многие из них еще не слыхали удара топора, и в них не раздавалось биение пульса цивилизации; они еще вполне принадлежат сами себе. Орел вьет свое гнездо возле хижины негра, носорог бродит рядом со слоном, пантера крадется вместе с царем пустыни. Но для того чтобы понять их жизнь, нам надо еще раз возвратиться к предметам, отчасти нам уже знакомым.

Когда путешественник, направляющийся к экватору, переступает 18° с. ш. и входит в область тех дождей, от которых вздуваются реки Внутренней Африки, он тотчас же замечает могучее влияние воды, посылаемой небом. Песчаные моря исчезают; пыльные низменности, на которых произрастала до сих пор одна полуиссохшая низкая трава, покрываются ковром растительности, правда еще скудной вначале; даже между раскаленными обломками скал, бесплодная дикость которых угнетает человеческий дух, кое-где пробиваются и пускают ростки веточки, листья и цветы, стремясь распуститься на чистом воздухе.

Каждый раз, когда переступаешь еще через один градус широты к югу, встречаешь все новые и новые формы растений; виды становятся многочисленнее, а также увеличивается число отдельных экземпляров. Уже под 16° с. ш. мимозы, до сих пор попадавшиеся только кое-где поодиночке по берегам рек, начинают скучиваться в леса и становятся могучими, тенистыми, благоухающими деревьями.

Чем ближе подходишь к тропикам, тем ярче вспыхивает молния, тем шумнее и продолжительнее становятся ливни тропических гроз и тем богаче делается флора, а вместе с нею и фауна еще не изведанных, полных чудес стран Внутренней Африки.

Равнины, известные нам под именем хала, все покрыты травой в рост человека, над которой кое-где возвышаются деревья и кустарники. В низменностях деревья теснее сближаются между собою, и вершины их, сплетаясь, образуют прохладный навес из листьев, под тенью которого могут произрастать и другие, более нуждающиеся в воде растения; даже в горах замечаются признаки растительной жизни.

Севернее 13° только реки составляют единственные источники этой жизни, и вплоть до 16° берега их покрыты лесами, часто повторяющими картину девственных лесов Внутренней Африки; далее же к югу растительность распространена повсюду вследствие большого количества падающего дождя и соответствующей этому непродолжительности убивающего всё времени засухи. Чем скорее возвращается хариф, тем более походит страна по растительности на тропические страны богатой водою Америки.

В то время как в «ауадиэ»^[77] с окончанием дождей исчезает вся вода, накопившаяся в этот период, а вместе с нею деревья теряют все средства существования, так что едва бывают в состоянии выдержать второе время года, в более южных странах растения в эту пору так пресыщаются водой, что потом почти весь год живут за этот счет. Поэтому можно сказать, что только здесь кончается сравнительно жалкое произрастание всегда тощих растений степей и растительная жизнь, которую мы замечали до сих пор только по берегам всегда изобилующих водой рек, развертывается повсюду, как на горах, так и в долинах, как на плоских возвышенностях, так и в низменностях. Но и в этих странах засухи бывают еще так сильны, что уничтожают на короткое время лиственный убор деревьев и на несколько недель погружают их в мертвенный сон. Но вскоре шум падающего дождя снова пробуждает их к весенним радостям и к весенней жизни. И с этой радостной картины я начну свое описание, хотя и трудно передать всю ее прелесть.

Мы вступаем с берега на поляну девственного леса, откуда доносится до нас непрерывный, смутный хор голосов и веет бальзамическим благоуханием. Едва мы успели сделать несколько шагов, как уже со всех сторон окружены величественной картиной. Все вокруг нас утопает в роскоши и изобилии. Глаз не знает, к чему обратиться; ухо тщетно пытается разобрать что-нибудь в бесконечном хаосе звуков; нога колеблется при каждом шаге. Растения и птицы развертывают перед нами все свое непостижимое великолепие.

Усыпанные цветами верхушки мимоз одеты еще покровом из вьющихся растений; лианы с роскошными цветами перекидываются от одного дерева к другому, завладевают большею частью леса, перевивают ветви и корни, верхушки деревьев и кустарники, так что все сливается в одно непроницаемое для взора целое, среди которого все живет и копошится, прельщая сердце любителя природы. Цветы, которые могли бы украсить лучшие наши сады, растут здесь в диком состоянии. Одних ползучих растений насчитывают больше десяти видов. Между вьющимися растениями одни поражают нас своими цветами, другие — плодами. На некоторых находят карминово-красный плод, похожий на огурец и называемый туземцами «таммр эль аабид» (плод рабов); на других растут крупные ягоды цвета киновари и по форме похожие на сердце, составляющие лакомое кушанье птиц. В иных местах по деревьям вьются исполинские бобы с красивыми цветами, с мясистыми стручками длиной в один фут и с тяжелыми зернами. Суданцы употребляют их только как корм для скота; но я не сомневаюсь, что они могли бы служить хорошим овощем.

Творческая сила природы распространяет свое действие даже на листья и прицепки. Первые не только отличаются всеми оттенками от темно-зеленого до темно-красного, но и представляют самые разнообразные формы; прицепки иногда гладкие, иногда покрыты тонкими шипами и в поперечном разрезе представляют иногда сложные геометрические фигуры. Многие из деревьев, кустарников и других растений, в особенности же мимозы, распространяют бальзамическое благоухание. То, что в Германии созревает в течение месяца, здесь развертывается роскошно в течение одной недели.

Но удивительная растительность поражает нас не только на высоте, но и внизу у самой земли; трава, покрывающая землю, достигает нередко 4 футов вышины и чрезвычайно затрудняет всякое движение; когда же к ней присоединяются ползучие растения и мелкие кустарники, то ходить становится почти совершенно невозможно. На протяжении целых миль лес бывает неприступен. Каждый вид трав, каждое дерево, почти что каждое ползучее растение снабжены шипами или колючками. Из всех растений травы самые неприятные; между прочим, там находится известный нам асканит, шипы которого вцепляются в платье и кожу каждого, кто пытается проникнуть в лес; другой подобный же вид арабы называют эссеик и ненавидят почти более первого. Его колосья очень крепко пристают к полотняной одежде, и их нельзя отодрать от нее ни в сухом состоянии, ни при мытье. Третий вид травы, тарбэ арабов, производит такие твердые семенные коробочки, что они разрезают обувь, вследствие чего крайне несносны для путешественника. Сюда присоединяются еще кустарники с шипами всякой величины и всякого рода, начиная от шипов мимоз длиной в 3 или 4 дюйма до маленьких изогнутых шипов набака или теряющего листья весной харази. В чащу леса можно проникнуть, не иначе как запасшись большими непромокаемыми сапогами; но при томительном зное эти последние становятся тяжелым грузом и не годятся для употребления в тех местах, где кустарники, чертополох и травы, сплотившись как бы в одну колючую ткань, останавливают всякое движение.

Несмотря на все это, попытаемся снова проникнуть в самую глубь леса. Там открывается перед нами совершенно новый мир; изумлению нашему нет конца. Взор беспокойно переходит с одного предмета на другой; станем ли мы следить глазами за птицей, украшенной яркими перьями, или остановим наш взор на душистых цветах, на грациозной антилопе, на земляной белке, золотистом жуке или на пестрой бабочке? Мы не в состоянии в один раз охватить все прекрасное, великолепное, что представляется нашему взору. Мы изумлены и восхищены поразительными формами и прелестью красок, которыми Творец наделил здесь все свои создания. Обитатели леса довершают всю его прелесть.

Кто может не испытывать живейшего удовольствия, видя, как блестящий дрозд (Lamprotornis), стально-синие перья которого отливают на солнце всевозможными цветами, перепрыгивает с ветки на ветку? Кто может следить равнодушно за полетом райской вдовушки (Vidua paradisea), когда она с трудом тянет по воздуху свой красивый, кажется, слишком огромный в сравнении с телом хвост?

Здесь слышатся самые разнообразные голоса и звуки. Начиная от смелого когтистого орла до блестящей, как смарагд, пчелки, все жужжит и чирикает, поет и щелкает во всех ветвях. Уже издали блестит из самой густой чащи ярко-карминово-красная грудь пурпурного сорокопута (Lanius erythrogaster); его замечательный призывный крик возбуждает внимание наблюдателя; он состоит из чистого, мелодического свиста, напоминающего свист иволги, за которым следует громкий, в высшей степени немелодичный скрип.

Мы тихонько подкрадываемся к птице и внезапно замечаем, что свист раздается с одной, а скрип — с другой стороны: самец и самка соединили свои голоса в один непрерывный, призывный крик. Сперва самец начинает свой свист, похожий на звуки флейты, а внимательная самка заканчивает дуэт своеобразным скрипом^[78].

Высоко над землею, на верхушках больших деревьев, мы замечаем птицу-носорога (Tokus erythrorhynchus), которая во все стороны выкрикивает свою призывную песнь, как бы сзывая веселых гостей. Помогая себе забавными, как бы насильственными движениями верхней части туловища, она медленно начинает свое выкрикивание, состоящее из одного тона, но так разгорячается еще до конца песни, что уже не в состоянии следить головой за голосом, тогда как вначале при каждом возгласе низко кивала головой. Совершенно таким же образом звучит воркование миловидного земляного голубя, тоже, вероятно, высматривающего себе подругу. Мало в лесу певцов, а много крикунов, но громче всего остального раздается визг попугаев в лиственно-зеленой одежде.

Время от времени слышится особое завывание, производимое одним попадающимся здесь видом обезьян. Длиннохвостая мартышка (Cerkopithecus griseoviridis) несется смелыми прыжками по самым высоким ветвям стремящихся к небу деревьев; старый самец, изведавший все случайности жизни обезьян, опытный и хитрый, ведет потешно прыгающее стадо и время от времени сзывает громким возгласом. Дятлы барабанят; жужжат и стрекочут тысячи насекомых; змеи и ящерицы шелестят чешуей, и над всем этим шумят деревья.

Каждый шаг открывает перед нашим взором какое-нибудь новое чудо. Лишь немногие деревья представляют дупла, в которых птицы могли бы устраивать свои гнезда, и потому всеблагой Творец научил этих птиц строить себе жилища, в которых яйца почти так же безопасны, как в дупле. Одна из вьюрковых птиц, названная ткачиком за свое искусство вить гнезда из травы, шерсти и других материалов, прикрепляет искусственное жилище свое к самым гибким и упругим ветвям длинными и крепкими травяными стеблями, покрывает его конусовидной крышей, под которой оставляет трубчатое отверстие для входа, и спокойно дает ветру покачивать себя вместе со своим семейством.

Ни одна змея не может проникнуть в ее жилище; обезьяна не может похитить ее яйца, и вообще никакой разбойник не может угрожать им или птенцам; она живет безопасно и беззаботно, и когда маленькие ее начнут летать, весело проскользает с ними через узкое отверстие на чистый воздух. Другая птица, вечно шумящий Textor alecto, дальний родственник первой, величиною со скворца, наносит себе множество шиповатых ветвей, соединяет их в одно колючее целое, почти так же, как это делают наши сороки, и оставляет с одной стороны доступный лишь для себя вход во внутренность жилища, кажущегося снаружи составленным из одних шипов; внутри птица сглаживает его и возводит свод над своим сиденьем.

Нектарки также привешивают свое гнездышко к ветвям и так искусно вьют его из шерсти, что разрушить его довольно трудно; маленькие виды вьюрков наносят себе кучки сухой травы, которые никто из их врагов не признает даже за гнезда, и в них кладут свои яйца; козодои, полагаясь на свое оперение, похожее по цвету на кусок древесной коры, кладут два яйца на голую землю, так как и эти последние едва отличаются от окружающих предметов. Другие птицы выкапывают себе глубокие норы в отвесных земляных обрывах, а некоторые склеивают свои гнезда и на широких листьях различных деревьев. На одной пальме мы с удивлением находим много пар одного вида малых стрижей (Cypselus parvus), которые всегда возвращаются к длинностебельчатым, широким и изогнутым веерообразным листьям. Сверху нам бросается в глаза что-то белое; мы взбираемся на дерево и убеждаемся, что это не что иное, как гнезда этих маленьких пташек, замечательных быстротой своего полета. Гнездо составлено из волокон хлопка и приклеено в середине выемки листа. Почти на всех листьях мы находим то же самое. В иных гнездах лежат яйца, в других уже вылупившиеся птенцы. Гнезда такие плоские, что можно было бы опасаться, чтоб маленькие, беспомощные, едва вылупившиеся из яйца или еще отчасти заключенные в скорлупе создания не были выброшены вон из гнезда во время сильной бури.

Но всеблагой Творец, вечный заботливый отец всех живущих существ, вложил в душу маленького животного удивительный инстинкт для охранения своего семейства от опасности. Родители склеивают слюной как птенцов, так и яйца! Скольким разнообразным путям следует природа, и все они ведут к цели!

Между млекопитающими, живущими в лесу, мало таких, которые выкапывали бы себе норы. Земляные белки Судана живут в норах и быстро ускользают в них при приближении человека. Более крупные постройки, которые мы замечаем в иных местах, принадлежат, по словам туземцев, дикобразу, а некоторые из них — замечательному трубкозубу Северной Африки. Повсюду встречаются мышиные и крысиные норы; но очень опасно исследовать их неосторожно, потому что ими часто завладевают гадюки.

Вот приблизительно картина, которую представляет нам внутренность леса во время харифа. Если даже смотреть на лес снаружи, то он производит величественное впечатление. Темно-зеленые вершины деревьев со свежими живыми листьями перемешиваются с более светлыми, образуя всевозможные оттенки и переходы теней; прелестнейшие формы деревьев гордо возвышаются над остальным лесом. Повсюду видишь жизнь; в это время цветения всех других растений один только безлиственный харази уныло возвышается среди моря зелени и ждет, чтобы реки понизились, чтобы пожелтела или совсем опала листва других деревьев, и тогда только облекается он в свой весенний убор.

С усиливающейся засухой одно дерево за другим лишается листьев. Их иссушает и уносит знойный хамсин, и от сокровищ леса остается только самая неприятная часть; цветы и листья засохли, но колючки, иглы и шипы сохранились. Живые существа тянутся на юг или же, если они прибыли с севера, возвращаются снова на север. Лес опустел и затих. В тех местах, где деревья растут не слишком густо, туземцы зажигают не вытоптанную или не истребленную рогатым скотом траву и этим, правда, уничтожают множество несносных насекомых, но также обращают в бегство и ее безвредных и интересных обитателей. Эти последние возвращаются только в начале дождей.

Познакомимся теперь поближе с фауной леса. О его флоре я говорить не могу, потому что не знаком с ней; постараюсь описать только два дерева: адансонию и дулеб-пальму. Оба произрастают приблизительно под теми же градусами широты; они начинают попадаться уже между 14 и 13° с. ш. и к югу становятся все многочисленнее, но никогда не встречаются севернее 14°.

Самое замечательное дерево Восточного Судана, бесспорно, адансония (Adansonia digitata), по-арабски табальдиэ, баобаб, кунхлехс или гунглэхс, а самое красивое дерево — пальма-дулеб. Первое из них занимает такое же место между деревьями, как толстокожие между животными. Ствол его почти всегда дупловатый, но поражает своими размерами. 17 сажен в окружности — не редкость, 10 сажен — самое обыкновенное явление. Деревья, растущие близ селений, часто обращаются в хлева и укрывают от 15 до 20 коз. Высота адансоний совсем не соответствует их окружности; они никогда не бывают выше 150 футов. Ствол утончается очень быстро; уже на незначительной высоте от дерева начинают отходить горизонтальные ветви толщиной с наши большие дубы; а на высоте 30–40 футов над землей ствол едва ли представляет половину своей первоначальной толщины. Тонких веточек на дереве, конечно, совсем нет; его могучие голые сучья так странно торчат во все стороны во время засухи, что толстокожий исполин производит тогда еще более колоссальное впечатление и еще глубже врезается в память путешественника. В дождливое время все дерево покрывается листьями, которые придают ему величественный вид. Листья у него большие, длинностебельчатые, разделенные, точно пальцы на руке, на пять лопастей, откуда и название Ligitata. Их толстые черешки заменяют веточки. Всё в адансонии, даже цветы и плоды, колоссально. Цветы ее превосходные, белоснежные мальвы, превосходящие по величине все мальвы на свете; они имеются в большом количестве, издалека светятся между темно-зелеными листьями и удивительно украшают исполина.

Я не знаю прелестнее вида цветущей табальдиэ. Овальные, величиной с полузрелую тыкву, плоды висят на длинных ветках, снабжены шершавой твердой скорлупой и содержат кисловатую мякоть, в которой заключено большое число зерен величиной с боб. Из мякоти, как я уже заметил, приготовляют очень вкусный лимонад. Часто высказываемое мнение, что кункхлехс достигает глубокой старости — говорили даже о нескольких тысячах лет, — находится, по-видимому, в противоречии со свойствами древесины. Последняя состоит из легкой пробковой массы, очень незначительной твердости и плотности, и потому трудно себе представить, чтобы она образовалась путем медленного развития. Под черной как уголь, блестящей и сочной корой находится тонкий и вязкий луб, из которого свободные негры выделывают крепкие плетенки и разные другие изящные изделия.

Дулеб по своей форме представляет совершенную противоположность табальдиэ; это, бесспорно, один из благороднейших видов пальмы. Ствол его возвышается, точно восковая свеча, утончается на расстоянии нескольких футов над землей, затем постепенно утолщается до середины своей высоты и отсюда снова утончается, подобно коринфской колонне, до самой верхушки, составляющей прекрасную капитель этого чудного здания природы. Самая вершина вполне достойна ствола. Она представляет широкие веерообразные листья, которые походят по форме на листья пальмы-дум, но еще превосходят их по красоте, потому что черешки их не гнутся под тяжестью листьев, но гордо расходятся во все стороны от ствола. Между нижними листьями просвечивают плоднущие ветки, на которых висят гроздья бурых съедобных плодов величиной с человеческую голову. Их можно добыть только тогда, когда они уже упадут с дерева, потому что взобраться на пальму-дулеб, как я убедился в этом после многих опытов, решительно невозможно.

Я бы охотно развернул перед моими читателями еще много подобных картин для того, чтобы ближе познакомить их с девственным лесом, но я не в состоянии сделать это. Неспециалисту невозможно проникнуть в тайны столь величественного царства растения. Я не в состоянии даже перечислить вам замечательнейшие формы их; как же могу я говорить об отдельных видах, если только эти последние не так резко бросаются в глаза, как табальдиэ и пальма-дулеб. Зато я попытаюсь ознакомить вас с самыми интересными классами и их главными отрядами, с некоторыми родами и даже видами животных, насколько эти последние известны мне самому.

Хотя существующие в наше время африканские животные часто напоминают европейские формы, но своеобразность и самостоятельность их бросаются в глаза каждому; особенности же высших животных выступают иногда так резко, что в иных случаях нельзя даже допустить сравнения между африканскими и европейскими типами. Чтобы быть понятным, мне стоит только упомянуть о допотопной тройке: слоне, бегемоте и носороге, к которым присоединяется еще весьма кстати крокодил, или напомнить о жирафе (Cameleopardus), ящере (Phatages) и трубкозубе (Orycteropus).

Если мы станем сравнивать между собой представителей тех форм, которые принадлежат одинаково как Европе, так и Африке, то заметим, что африканские животные обыкновенно меньше европейских, но превосходят их красотой. Что касается класса птиц, то явление это можно принять за закон; в этом убеждают нас все роды длинношеих грифов (Gyps), орланов (Haliaëtos), орлов (Aquila), благородных соколов (Falco), перепелятников (Nisus), сов (Bubo, Otus, Ephialtes и т. д.), ласточковые птицы (Chelidones), семейство кукушковых (Cuculus, Chrysocopus), воронов (Corvus), дятлов (Picus, Dendromus и др.), сорокопутов (Lanius), толстоклювых (Ploceus, Amadina и др.), овсянок (Emberiza), славок (Sylvia), голубиных (Columba, Turtur, Peristera), куриных (Numida, Francolinus Pterocles и др.), дрофовых (Otis), аистов (Ciconia), колпиц (Platala) и многих других.

В классе амфибий мы находим обыкновенно противное, но это, по-видимому, зависит от того, что Африка представляет особенно благоприятные условия для развития животных этого класса. У млекопитающих же этот закон опять применяется ко многим родам, так, например, к рыси (Lynx), лисице (Vulpes), зайцу (Lepus), белке (Sciurus) и др.

При моем, как я откровенно сознаюсь, очень неполном описании животных я не буду ограничиваться областью только тех девственных лесов, в которых бывал сам, но изредка буду бросать беглый взгляд на тот или другой из соседних лесов, например на леса, покрывающие горы Абиссинии. Большую часть тех сведений, которые я сообщаю здесь о животных, незнакомых мне лично, я получил от моего друга, доктора Т. Гейглина, недавно вернувшегося из Судана.

Девственные леса Африки сравнительно с лесами Европы чрезвычайно богаты различными семействами и видами из класса млекопитающих. В нашей области насчитывают до девяти видов обезьян, принадлежащих к четырем родам. Из них прекрасная Colobus guereza Rüpp, быть может, самая красивая из всех обезьян, очень распространена в Абиссинии, но встречается также и по берегам Белого Нила. Гораздо чаще попадается серо-зеленая мартышка (Cercopithecus griseoviridis), живущая во всех лесах, богатых водой, тогда как родственница ее (Cercopithecus pyrrhonotus) предпочитает унылые, безлюдные леса, подходящие к ее мрачной наружности. Доктор Гейглин^[79] получил из Фухр новый вид обезьян, похожий на нее, но далеко превосходящий ее красотой; он назвал его C. polyophaeus. В горах верховьев Голубого Нила встречается, вероятно, также гелада абиссинцев, Theropithecus gelada Ruepp.; все известные до сих пор павианы Северо-Восточной Африки (Cynoephalus Anubis, C. sphinx, C. porcarius и C. hamadryas) были найдены в этой же самой области.

К отряду полуобезьян причисляется здесь только один вид — «тэнжь» суданцев (Otolicnus senegalensis); зато представителями рукокрылых служат четыре рода и больше 35 видов.

Между хищными животными девственных лесов мы находим много родов и видов, о которых я уже упоминал при беглом обзоре пустыни и степи; но мы встречаем также и совершенно незнакомые нам роды и виды. Семейство псовых так же богато представителями, как и семейство кошачьих. В гористых местностях скрывается волк этих стран (Canis simensis Ruepp) и, не боясь человека, целыми стаями охотится за антилопами; в лесах живут C. variegatus, C. mesomelas и C. lupaster; в степных лесах встречается маленькая миловидная бледная лисица (Vulpes pallida Ruepp), которая довольно обыкновенна уже в окрестностях Хартума. Еще далее к северу живет Megalotis famelicus Smith., едва превосходящая по величине V. pallida и известная в Хартуме под именем абу-хуссеин; это красивое животное, одаренное высокими быстрыми ногами и отличающееся от своих родственников острыми ушами и тонкими светло-грязновато-желтыми или серебристо-серыми волосами. Уже описанный нами Lycaon pictus, «зиммир» туземцев, житель степи. Мы ознакомились также с двумя встречающимися в Судане видами гиен, известными под названием табаэ^[80] (Hyaena striata) и марафил^[81] (H. crocuta); первая из них встречается повсеместно, вторая принадлежит известным областям.

Между кошачьими первое место принадлежит, конечно, благородному льву. Встречающийся в нашей области вид есть, вероятно, известный у писателей под именем Leo senegalensis, который хотя и достигает необыкновенной величины, но всегда имеет темно-рыжую, а не черную гриву. На юг от 14° лев встречается повсеместно и держит туземцев в постоянном трепете. Он так силен, что может убить верблюда одним ударом своей могучей лапы и без труда уносит быка в своей широкой пасти. Сильный, взрослый лев-самец бывает иногда величиной с быка, хотя и не так высок. Из множества арабских названий для льва в Судане всего употребительнее сабаэ^[82] и эссед или ассав (возбуждающий тревогу); в шутку его иногда называют также абу-Фатьмэ (отец Фатьмэ). Для борьбы с этим животным суданцам недостает необходимого огнестрельного оружия; но мне казалось, что вследствие преувеличенного страха они даже и не думают о возможности вступить с ним в ожесточенный бой.

Леопард (Felis leopardus), «ниммер» туземцев (пятнистый), почти так же ужасен, как и могучий царь лесов. Его справедливо причисляют к опаснейшим обитателям лесов; он хитер и отважен и дерзость свою доводит до того, что входит в деревни и города, прохаживается по улицам, похищая и унося все, чем только может завладеть. Суданцы совершенно серьезно рассказывают о нем следующее: если громко прокричать леопарду его имя, то он приходит в неописуемое бешенство.

Номады, эти «аулад эль шиддэ» (сыны силы), хорошо это знают и пользуются таким приемом в борьбе с губителем своих стад. Они вооружаются двумя крепкими, острыми копьями и отыскивают в лесу своего врага. Когда этот последний примечает их, то спасается на дереве и, лежа на горизонтальной ветви, злобно смотрит на них сверху. Номад, держа свои копья близ головы таким образом, чтоб оба остроконечья торчали кверху, подходит под дерево и несколько раз громко вскрикивает: «Сойди, ниммер! О сойди, сойди, ниммер!» Вне себя от ярости, леопард забывает всякую осторожность, спрыгивает на своего противника и, конечно, натыкается на подставляемые копья. Из этого видно, что и в Судане имеет силу поговорка «Не любо — не слушай, а врать не мешай». Я не мог узнать достоверно, составляет ли Felis nimr Ehrenb. самостоятельный вид или нет.

Кроме леопарда здесь известна еще одна настоящая кошка (Felis maniculata), от которой, говорят, происходит наша домашняя кошка. Мы несколько раз держали ее в неволе и не сомневаемся в справедливости приведенного мнения.

После леопарда стоит еще упомянуть о гепарде (Cynailurus guttatus), «фахад» арабов, которого в гористых местностях заменяет C. soemmeringii. Гепард по форме тела и нравам представляет переход от собаки к кошке; он принял голову, длинный хвост, узор меха и своеобразное мурлыканье и мяуканье этой последней, а на первую походит формой тела, честностью и приручаемостью. Известно, что его без особого труда можно приучить к охоте за маленькими антилопами; в неволе он скоро теряет всякую дикость и никогда не проявляет того коварства, которое, кажется, присуще всем кошкам.

Очень распространенный каракал (Lynx caracal), «умришахт» суданцев, «обладатель великолепного платья», — также постоянный житель девственных лесов. Он редко достигает величины нашей европейской рыси и, подобно ей, никогда без нужды не нападает на человека; но уж если делает это, то является далеко не презренным противником. Очень редко удается встретить каракала, так как он вообще мало показывается на свет; но присутствие его можно смело предполагать в большом лесу.

Наши куницы находят себе в девственных лесах соответствующих представителей в виверрах и курмах. Большая Viverra civetta, «собахт» туземцев, живет в земляных норах; по ночам она разбойничает в лесу и крадет в деревнях птиц, молодых домашних животных и другую дичь. Ее часто держат ручной за ее мускус. Этот последний образуется в сумке, лежащей близ заднего прохода; время от времени его извлекают оттуда, наполняют им бычачьи рога и пускают в продажу как очень ценное вещество.

Так же часто приручаются маленькие виверры (Genelta senegalensis и G. abyssinica Ruepp.); они обыкновенно скоро привыкают к своим хозяевам и веселят их своими миловидными формами и приятным нравом. В степных лесах находятся два вида животных, близко подходящих к предыдущим: Ratelus capensis и Rhabdogale mustelina. Первый известен в Нубии как «абу-кэм», или «абу-ком»; второго называют за его дурной запах «абу-эффн» (вонючка).

Курмы (мангусы) очень обыкновенные, но, подобно всем куньим, малозаметные хищники этих стран; я постараюсь описать поподробнее самый известный вид их. Я не могу определить с точностью, сколько видов их находится в нашей области, тем более что иногда сами натуралисты не согласны насчет видовой самостоятельности того или другого вида. Кроме четырех видов, открытых Рюппелем (Herpestes sanguineus, H. gracilis, H. zebra и H. mutgigella), сюда причисляются еще H. leucurus Ehrenb., H. taeniotus Smith и H. albescens Geoffr. Этот род разделяется на три подрода.

По словам Гейглина, теперь уже не подлежит никакому сомнению, что в реках Судана находятся выдры; но до сих пор эти животные еще не известны и не получили названия.

В нашей области находится четыре вида ежей: Erinaceus sennaaricus Hedenborg, E. brachydactylus Wagner, E. pruneri Wagn. и E. frontalis Benett.; представителями землероек, служат два рода и шесть видов, которых я не стану перечислять здесь.

Я могу также представить только беглый очерк отряда грызунов, очень богатого семействами, родами и видами. Рюппель нашел в Абиссинии маленькую, живущую на деревьях белку (Sciurus multicolor); сверх того, доктор Гейглин открыл один новый, еще не описанный вид. В землях Восточного Судана, подвластных Египту, находили до сих пор только земляных белок (Xerus), а именно два вида их: Xerus leucoumbrinus Ruepp. и X. rutilus Cretzchm или Brachyotus Ehrenb. Оба они в своей родине известны как сабэра (норо- или домостроители). Земляные белки, живые, веселые создания, выкапывают себе обширные норы под густыми кустарниками и редко удаляются на большое расстояние от них. Несмотря на их ловкость, они часто становятся добычей хищных птиц, против когтей которых совершенно бессильны их острые зубы. От настоящих белок они отличаются своими жесткими, щетинистыми, но гладкими волосами.

К этой группе приближается одна свойственная тропическим лесам соня, которую я поймал раз в мимозе, но вскоре потерял, прежде чем успел определить ее точнее. Вероятно всего, это была уже известная Myoxus coupei.

Тушканчики (Dipus), очень обыкновенные в Египте, менее многочисленны в Судане относительно числа особей, но зато богаты видами и родами. Туземцы называют их джербоа. В нашей области известны следующие виды: D. (Haltomys) hirtipes Licht. и D. (Scyrtomys) tetradactylus Licht. Мыши чрезвычайно многочисленны, и между ними определено 20 с небольшим видов, принадлежащих к четырем родам. Я опускаю также и их перечисление. Наши крысы Mus rattus и M. decumanus переселились на все прибрежья Средиземного и Красного морей, и потому их также можно причислить к фауне Северо-Восточной Африки.

Из семейства зайцев в Судане встречаются, вероятно, только два вида: Lepus abyssinicus Ehrenb. и L. isabellinus Ruepp. Все зайцы Северо-Восточной Африки меньше наших, но мало отличаются от них по цвету и образу жизни. Уши их удивительно велики в сравнении с телом. Арабы называют их арнеб или эрнеб и предпочитают их мясо всякой другой дичи. Но нигде они не встречаются в таком большом количестве, как в хороших охотничьих областях Германии. Кроликов здесь совсем нет.

Семейство дикобразов состоит только из одного вида — Hystrix cristata, норы которого так же многочисленны в девственных лесах, как и в степях. Дикобразы вполне безвредные животные, но если на них нападают, то умеют защищаться, бросаясь на врага сбоку. Суданцы называют их абу-шок — отец шипов или одаренный шипами. Когда они бегут, то слышно своеобразное шуршание, производимое постоянным движением их хвоста, покрытого короткими твердыми и тупыми шипами.

При перечислении самых замечательных животных степи я уже описал два рода, которые служат представителями отряда роющих в Северо-Восточной Африке. Но от друга моего доктора фон Гейглина я узнал так много интересных сведений об этих животных, что не хочу пропустить удобного случая сказать о них еще несколько слов. Из наблюдений этого отличного натуралиста кажется очень вероятным, что в нашей области из рода Orycteropus рядом с O. aethiopicus встречается O. capensis и рядом с Manis (Phatages) temminckii — Manis tricuspis.

Чрезвычайно трудно добыть трубкозуба и ящера, хотя оба они хорошо известны арабам, первый под именем абу-теляф^[83], а второй под названием абу-кирфэ^[84]. После долгих стараний Гейглин добыл как то, так и другое животное и долгое время содержал их обоих живыми. Он говорит о них следующее: трубкозуб подвижное, ночное и очень робкое животное, которое почти наверняка можно встретить в степи на больших дорогах. Вследствие его удивительной ловкости в копании поймать его чрезвычайно трудно, потому что при преследовании он тотчас же зарывается в землю. Но, несмотря на это, Кабабиши, Дархаммер и Баггара приносили мне их время от времени за большие деньги. Животные казались мало общительными; однако же трое молодых иногда заигрывали друг с другом. Они восхищали Гейглина быстротой своих движений и ловкостью, с которой копали землю, если их оставляли на свободе, разумеется, под строгим надзором. В спокойном состоянии все экземпляры, которыми он обладал, стояли всегда на трех ногах; одна же из передних ног опиралась на землю только ногтями или висела совершенно свободно; голову они наклоняют таким образом, что рыло стоит отвесно к поверхности земли. Гейглин выкормил их молоком, к которому примешивал сырые яйца, мед, муку, хлеб, финики, виноград и т. д. и очень небольшое количество муравьев. Они пили очень охотно бузу (см. ч. I) туземцев.

Ящер, по словам Гейглина, водится только в степях Кордофана, где, как рассказывают номады, весь день лежит на боку, свернувшись клубком в неглубоких норах, выкопанных не им самим. Это также ночное животное, которое выходит только по утрам или вечерам и охотится за песколюбами, скакунами и другими насекомыми; в неволе его можно кормить зернами дурры. Он ходит только на задних ногах и удерживается в равновесии при помощи хвоста. Оба вида неполнозубых отличаются той особенностью, что зарывают в землю свои извержения передними лапами. Они постоянно и чрезвычайно обильно потеют.

В Африке находится наибольшее число толстокожих. На юг от 14° с. ш. могучий слон (Elephas africanus) становится постоянным обитателем лесов. Он достигает здесь исполинской величины, и каждый из клыков его весит иногда до 100 фунтов. Скопившись в многочисленные стада, слоны совершают огромные переходы и делают доступными для человека самые густые части леса. Вожак пробивает себе путь через густой лес, превратившийся от множества ползучих растений и шипов в одну непроходимую для других животных чащу, и своим могучим хоботом обрывает толстые сучья и тонкие ветви, разбрасывая первые по своему пути и съедая последние; за ним следуют другие члены стада и своими неуклюжими стопами и ловким органом хватания уничтожают все остальные препятствия на своем пути; 10 или 15 слонов после одного перехода оставляют после себя прочищенную дорогу через лес.

Хотя значительная прибыль, получаемая от счастливой охоты за слонами, должна была бы соблазнить многих охотников затеять губительную борьбу с лесными исполинами, но в настоящее время действительными врагами этих последних можно считать только негров, которые преследуют их из-за слоновой кости, так как едва ли можно принимать в соображение небольшое число охот, предпринимаемых на них европейцами, живущими в Судане.

По дорогам, протоптанным слонами, идет потом свирепый носорог или бегемот, выходящий по ночам из рек. Теперь, кажется, вполне доказано, что в Судане встречаются три вида первого: Rhinoceros africanus, Rh. keitloa, Rh. simus, которые все идут у туземцев под общим именем аназа, или фертиет. Носорог — чрезвычайно страшный зверь; он не имеет врагов, потому что не находит такого противника, который бы мог состязаться с ним. Только храбрый негр или хитрый абиссинец решаются иногда вступить с ним в борьбу, к которой хорошо приготовляются заранее. Первый выкапывает для него ямы или с высоты дерева вонзает ему в затылок острое копье, а последний нападает на него с мечом в руке, но не иначе как в обществе хорошо испытанных товарищей.

Суданцы чрезвычайно боятся его. Аназа — это именно то животное, в котором думали узнать легендарного единорога. Мне самому никогда не удалось видеть его, но тем не менее я сильно сомневаюсь в существовании единорога, ибо мне положительно известно, что фертиет, аназа и носорог — названия однозначащие.

Бегемот (Hippopotamus amphibius L.) на юг от 14° встречается почти в каждой реке и речке; но и на него охотятся очень мало и только в иных местах шумом и постоянным огнем стараются прекратить его опустошения в засеянных полях.

В верховьях двух главных рек нашей области находится несколько видов свиней, которые, вероятно, все принадлежат к роду Phacochoerus и между которыми до сих пор определены только два вида: Ph. aethiopicus и Ph. Aeliani Ruepp. По образу жизни и нравам эти животные вполне походят на наших диких свиней, но не так опасны, как египетские свиньи, которые, как полагают, просто одичалые домашние свиньи.

По систематике даманы, неповоротливые, но чистенькие жители скал, также причисляются к толстокожим, но по нравам они ближе подходят к грызунам, а именно к суркам. Они как дома на всех горах Северо-Восточной Африки и, вероятно, принадлежат к большему числу видов, чем обыкновенно думают. Мне кажется, что видовое различие четырех эренберговых видов — Hyrax ruficeps, capensis, syriacus и abyssinicus — имеет свое основание. В Судане встречаются все эти виды, за исключением H. syriacus, очень обыкновенным вблизи Хартума.

Все рассказы туземцев сходятся на том, что в степных лесах встречается несколько видов «дикого осла». При описании степи я уже упоминал об этом, еще сомнительном животном, но недавно получил от Гейглина драгоценные разъяснения на этот счет. Гейглин видел вблизи развалин, открытых им между Нилом и Атбарой, большие стада этих животных, которых он принимает за Asinus onages или As. festivus, или burchellii; с верховьев Белого Нила ему доставили шкуры этого последнего животного. Дикий осел, по-видимому, необыкновенно боязлив.

Рассказывают чрезвычайно много о неудержимой дикости «сумарэль-хала» (степного осла), как называют его туземцы, хотя и замечают, что он всегда предпочитает лесную местность открытой степи. Главной родиной его считают землю Така; он очень обыкновенен в Дарфуре и большими стадами переселяется из одного леса в другой.

Сверх тех жвачных, которые уже были перечислены при описании степи, в Судане находится еще много других и преимущественно антилоп. Соседняя Абиссиния особенно богата ими, и, может быть, многие виды их переходят из нее в область низовьев Голубой реки. Но и леса по берегам Белой реки не беднее этими животными, и доктор Гейглин недавно нашел одну очень красивую антилопу, которую назвал Antilope megaceros.

В горах Абиссинии живет один открытый Рюппелем вид дикого козла (Capra walie), по-видимому тождественный с известным еще «Джезире», которого видели на некоторых горных хребтах. Во всей Северо-Восточной Африке попадаются небольшие стада одного вида баранов.

Кафрский буйвол (Boscaffer L.) бродит по нашей области довольно многочисленными стадами и в глазах туземцев слывет за животное, не менее опасное, чем самые крупные из хищных. Он с дикой яростью кидается на охотника и превосходно умеет употреблять в дело свои сильные рога. Если воспитывать его с ранней молодости, то, как это доказал экземпляр, привезенный доктором Гейглином в Европу, первый, которого видели там, — он способен сделаться ручным и сильно привязаться к своему воспитателю. Суданцы называют его джамус эль-хала, абиссинцы — гоша, кордофанцы — эль-куа.

Класс птиц несравненно богаче видами и индивидуумами. К нему принадлежат красивейшие обитатели леса и прелестнейшие явления интересной фауны африканских тропиков. Уже сами по себе девственные леса чрезвычайно богаты птицами, но богатство их еще значительно увеличивается ежегодно перелетными птицами, прибывающими к ним на зиму с Севера. Известные части леса особенно излюблены птицами; иные места, изобилующие водой и деревьями, служат иногда убежищами для сотни видов и для несчетного числа индивидуумов. Без этих голосистых, веселых, наслаждающихся жизнью животных леса, несмотря на весь остальной величественный мир животных, казались бы мертвыми; только птицы оживляют лес своей веселой игривостью. Большие, обыкновенно не одаренные голосом птицы открывают, правда, свое присутствие только взору; но в существовании маленьких убеждаешься задолго перед тем, как увидишь их.

До сих пор я старался представить картину птичьего мира так, как она представляется при первом нашем вступлении в девственный лес; теперь мы попытаемся поглубже вникнуть в него.

Естествоиспытатель, который старается провести границу между степью и лесом, часто находится в затруднении, куда причислить то или другое животное. В Судане особенно часто находишь степных животных в лесах, если эти последние содержат достаточное количество воды, и наоборот, настоящие лесные животные часто заходят далеко от степи. Таких животных я причисляю к тем местообитаниям, которые можно считать их родиной.

Так как при описании животных я начал с обезьян, то теперь должен прежде всего описать отряд попугаев, представляющий в Северо-Восточной Африке только три рода и шесть видов, из которых самый обыкновенный — Palaeornis Cubicularis. Попугаи — настоящие лесные жители, хотя они и не населяют сплошь очень большие пространства леса. Скрипучий крик попугаев слышится везде, где растут вместе несколько тамариндовых деревьев, прекрасные вершины которых дают им сразу и тень, и защиту. Их самих только изредка удается увидеть, так как они чрезвычайно искусно умеют прятаться между листьями такого же цвета, как их перья.

Отряд хищных птиц в нашей области чрезвычайно богат представителями. Восемь различных видов больших и малых грифов принадлежат девственному лесу; грифы хотя и постоянно встречаются в степи, но, по рассказам арабов и по моим собственным наблюдениям, вьют себе гнезда только в лесах, которые и надо поэтому считать их родиной. Переходную ступень между ними и благородными орлами представляет орлан-крикун (Haliaetos vocifer), абу-ток туземцев, отличающийся громким голосом и живущий по берегам всех лесных рек. Эта великолепная птица настолько же превосходит своих европейских родичей красотой оперенья, насколько уступает им по величине тела. Голова, шея, горло, затылок, грудь и хвост у нее снежно-белые, брюшко и часть крыльев — коричневые, остальные перья черные. Но только тот, кто видел орлана, когда он сидит на верхушке зеленого, склоняющегося над рекою дерева, может вполне оценить его красоту. Вблизи от мест, где обитает человек, эта птица чрезвычайно робка, но в лесу, где никто ее не тревожит, она спокойно смотрит в дуло ружья. Орлан питается исключительно рыбою и только изредка ест мясо, плавающее в реке. Птиц и млекопитающих он, по-видимому, совсем не трогает, по крайней мере, я сам видел крокодилового сторожа, который был до такой степени дерзок, что клевал с ним вместе одну рыбу. Его звучный крик слышен задолго перед той минутой, когда он сам становится видимым.

Между благородными орлами недостает больших северных форм, таких, например, как беркут и могильник, и только все виды и подвиды крикунов находят себе представителей в хищных орлах, между которыми мы с достоверностью различаем три вида. Зимой в лесах встречаются Agnila bonelli, A. Pennata (карлик орел). Лесу принадлежит также открытый мной и названный по мне Aquila A. Brehmi V. muelles.

В более южных странах к поименованным видам присоединяется еще хохлатый орел Левайяна^[85] — Spizabtos occidentalis и один новый вид, найденный Гейглином: Sp. lencostigma. Хохлатые орлы напоминают наших ястребов. Они очень хорошо летают, принадлежат к числу коварных хищников, но это довольно ленивые и вялые птицы. Sp. occipitalis иногда целыми часами сидит неподвижно на одном и том же суку, занимаясь лишь тем, что охорашивает, топырит и снова опускает свой убор из перьев. Иногда он медленно взлетает, дает себе труд поднять с земли какую-нибудь мышь или земляную белку и опять возвращается на прежнее место, чтобы снова приняться за свою забаву.

В Абиссинии встречается Aquila vulturina, относящийся к грифам; из степи в леса прилетают змеиные крачуны за исключением секретаря; и иногда, но чрезвычайно редко сюда залетает скопа (Pandion haliaëtos).

Buteo rufinus Рюппеля принадлежит собственно Египту и иногда случайно (потому что вообще она не странствует) заходит и в нашу область, в которой встречает трех своих родственников: Buteo augur, eximius и senegalensis. Коршуны и кани (Mievus parasiticus, Elanus melanopterus) очень многочисленны в Египте: по-видимому, не любят леса. Близко к сарычу подходит Polyornis rufipennis Стрикланда, которого бы я желал назвать саранчовым сарычем. Во время харифа он встречается в большом количестве на всех лесных полянах, охотится за мышами и пожирает саранчу; но он исчезает, лишь только высыхает трава, и никто не знает, куда он отправляется.

Между обитателями леса мы находим также благородных соколов и преимущественно сапсанов. Здесь встречается часто наш Falco peregrinus, залетающий вверх по Голубому Нилу до самого Россереса; сначала он завидует беззаботной жизни своих родственников, но, найдя здесь достойных представителей своего рода, снова возвращается в свои северные сосновые и еловые леса. Представителями его на юге служат Falco tanypterus, biazmicus, feldeggi и cervicalis, которые редко или никогда не покидают тропические леса и встречаются очень часто.

Высоко над землей, на самых верхних ветвях табальдиэ, сидят они, зорко высматривая себе добычу, и, лишь только приметят ее, с быстротой молнии бросаются вниз, схватывают ее и медленно возвращаются с нею на свой прежний пост. Самая красивая птица из этой группы — красношеий сокол (Falco ruficollis Swains); это краса леса и самый великолепный представитель сапсанов, хотя по величине он меньше нашего кобчика. Хитростью он не уступает своим родственникам, а быстротой превосходит всех известных мне соколов. Я нашел однажды под его гнездом Cypselus parvus и видел впоследствии, как два сокола до тех пор преследовали этого стрижа, пока один из них не схватил его.

Пальма-дулеб составляет любимое местопребывание этих красивых птиц; на ее широких листьях они вьют свои гнезда и живут в добром согласии рядом с одним большим голубем (Columba guinea). Пищу они добывают себе играя. Как стрела, пущенная из лука, врываются они в одну из многочисленных стай ткачиков и всегда выбирают себе такую пищу, которая способна на весь день утолить их голод. Они также чрезвычайно любят высокие верхушки адансонии. Falco concolor составляет гораздо более редкое явление, чем они.

Зимой в нашу область прилетают и могут считаться настоящими благодетелями пустельги и красноногие кобчики, так как они одни из всех птиц пожирают сверчков. Представителями наших ястребов и перепелятников служат здесь довольно неуклюжие формы рода Melierax, к которому принадлежит певчий сокол. В Судане встречаются два вида: M. polyzonus и M. gabar, первый очень обыкновенен. Настоящим перепелятником следует считать ловкого Nisus minullus, которого замечают обыкновенно только в одиночку. Кроме него в Абиссинии встречают еще несколько настоящих перепелятников.

В прежней системе рядом с перепелятником ставили еще одного из самых своеобразных хищников Африки — голощекого перепелятника Nisus gymnogenys, которого в последнее время сделали представителем особого рода Polyboroides. Это чрезвычайно странная птица с довольно одноцветным, серо-голубым оперением, очень высокими ногами и длинными крыльями, которые могли бы поддерживать на воздухе любого орла и решительно не соответствуют тощему телу самой птицы. Весь внешний вид ее напоминает своеобразно сложенных хищников, питающихся пресмыкающимися, и в самом деле она живет исключительно ими. В Судане это одна из самых обыкновеннейших хищных птиц. Ее встречаешь перелетающей медленными, ленивыми ударами крыльев с одного дерева редкой рощи или степи к другому. О ее образе жизни мы не знаем решительно ничего.

Коршуны, составляющие соединительное звено между соколами и совами, хотя и встречаются иногда в лесах, но принадлежат, собственно, к степным птицам. Мы нашли четыре вида сов, образующих три отдельных рода. Место нашего филина занимает Bubo lacteus, место нашей ушастой совы — Otus africanus; Otus leucotis замещает нашу Otus brachyotos, а миловидная Passerinla pusilla — нашего воробьиного сычика. К европейским гостям, живущим в первобытном лесу, следует причислить облетающую полмира короткоухую, или болотную, сову и еще малую ушастую сову (Ephialtes), которая по своей незначительной величине представляет видовое различие от E. scops.

Род козодоев имеет в Африке многочисленных представителей — до сих пор известно восемь видов, живущих большею частью в степи. В первобытных лесах попадается ступенчатохвостый козодой (Caprimulgus climacturus) и четырехкрыл (C. longipennis); наш C. eurapaeus является только зимним гостем. Ступенчатохвостый козодой, о котором я уже говорил не раз, мурлычет в период спаривания так же мило, как и наш европейский козодой, вследствие чего он и получил арабское имя — кхуррэ. На лету это в самом деле удивительная птица. Ее ступенчатый хвост тянется по воздуху, точно шлейф фантастического одеяния, и появление ее доставляет решительно наслаждение всякому истому любителю природы.

Четырехкрыла я не видал, так как он встречается не севернее 11°; но все, видевшие его, единогласно утверждают, что невозможно представить себе ничего фантастичнее вида этой птицы на воздухе. Она довольно невелика, всего 8 дюймов длиной, но на кончиках крыльев прикреплены шестнадцатидюймовые голые перья, снабженные на кончиках длинными бородками. Эти придатки имеют на лету совершенно вид двух добавочных крыльев.

Представителем наших черных стрижей, встречающихся в первобытных лесах только во время перелета, служит упомянутый выше Cypselus parvus, к которому южнее 14° присоединяется еще C. caffer. Эта последняя птица, подобно нашей береговой ласточке, гнездится в выкопанных ею самой норах по крутым обрывам рек. Место нашей домашней ласточки занимает краснолобая блестящая ласточка Cecropis rufifrons; место нашей береговой ласточки — маленькая Cotyle paludibula. Кроме названных попадается еще много других видов.

Мы насчитали пять местных видов роскошно украшенных щурок; к ним присоединяются еще во время пролета и европейские Merops apiaster и M. savignyi. Из известных по своей величине и красоте всего резче бросается в глаза M. cooeruleocephalus и по особой яркости оперения M. bullockii. Щурки значительно содействуют оживлению лесов; попарно сидят эти птички на выдающихся низких ветках, издавая время от времени свой обычный «геп, геп» (отсюда их французское название Guépier, пока не увидят перелетающее насекомое, на которое бросаются с чрезвычайной быстротой. Зрение их в самом деле удивительно; они замечают самое мелкое насекомое на расстоянии сотни футов. В то время как один супруг преследует добычу, другой остается спокойно на месте, и я никогда не видал, чтобы две щурки спорили из-за добычи. Это чрезвычайно уживчивые, в высшей степени общительные и миловидные птички, которые радуют наблюдателя как своим чудным оперением, так и добрым характером.

Из числа зимородков в девственных лесах встречаются замечательные формы, которые известны систематикам под именем Dacelo и Halcyon. В центре Африки попадается несколько видов этих птиц, живущих скорее на суше, чем на воде, и питающихся вместо рыб насекомыми. Нашего зимородка напоминает чудный Alcedo coerulea, отличающийся от первого только незначительной величиной, почти вдвое меньше его с великолепным хохлом из перьев, которые птица может поднимать и складывать. Пестрый зимородок Египта (Ceryle rudis) попадается здесь реже, чем около Нила. В Абиссинии встречается еще несколько других отличных видов.

Наша кукушка, так же как и южноевропейская хохлатая кукушка, появляется в тропических лесах только зимней гостьей. Из числа туземных видов мы нашли четыре, между которыми в особенности бросается в глаза золотая кукушка (Chrysococcyx). По величине и форме она подходит к нашей вертишейке и принадлежит к числу самых великолепных птиц Средней Африки; пурпурное оперение ее по металлическому блеску и цвету может поспорить с оперением блестящих дроздов и нектарок. Centropus, весьма скромная и высиживающая сама свои яйца кукушка, вечно сильно пахнущая муравьями, исследует самые густые заросли девственных лесов с тою же легкостью, как в Египте тростниковые заросли; Centropus afer и C. superciliosus встречаются обыкновенно в более редких частях леса. Медоуказчик (Indicator) попадается в Абиссинии чаще, чем в Судане, где он встречается в лесах, окружающих верховья Белого Нила.

Наша иволга спускается каждую зиму в тропические леса, где живут еще два схожих с нею африканских вида: Oriolus aureus и O. moloxita.

К обыкновеннейшим лесным птицам Восточного Судана принадлежит еще абиссинская ракша (Coracias abyssinica), которая похожа на нашу, только поменьше и как будто развитее. Ее ласточковый хвост, наружные рулевые перья которого удлинены на 4 дюйма над прочими, и яркий цвет легко отличают ее от нашей птицы, схожей с ней по нраву. В кордофанских лесах живет гораздо более редкий вид ракши (C. naevia). Сюда же относятся два рода: Eurystomus и Apoloderma, из которых оба имеют только по одному представителю.

Пустынный ворон Геденборга также встречается в Судане, а еще гораздо чаще его — белогрудый ворон (Corvus seapulatus). Южнее 13° попадается еще иногда в высшей степени осторожный Corvultur crassirostris Ruepp. — довольно большая птица с толстым клювом; в Абиссинии, по словам Рюппеля, встречаются еще два других ворона и похожая на ворона альпийская галка Fregilus graculus.

Чрезвычайно богатый род или семейство блестящих дроздов (Lamprotornis) согласно системе следует за воронами, но заключает в себе самых роскошных птиц африканских тропических стран. До сих пор известно приблизительно 10 видов этих птиц, с полным правом носящих свое название блестящих. Мы часто стреляли три вида: L. nitens, L. aeneus, L. ruftventris, а также в самом деле великолепного L. superbus. Блестящие дрозды очень живые, резвые птицы, которые всегда умеют выказать в самом лучшем свете чрезвычайную красоту своего оперения.

Dilaphus carunculatus похож по форме на скворца, но лишен как миловидного оперения его, так и того философского духа, с которым наш любимец сохраняет свою веселость при всевозможных обстоятельствах. Здешний скворец — это скромный, тихий обитатель лесов, который совсем не может заменить нашего веселого, забавного весеннего вестника.

Представителями птиц-носорогов (Bucerotidae) служат три рода, из которых два в тесном смысле принадлежат к нашей области, именно Северо-Восточной Африке. Бананоеды (Musophagidae), образующие два рода, принадлежат уже больше Абиссинии, личинкоеды (Buphagidae) принадлежат Абиссинии и тропическим лесам притоков Нила. Из числа первых Tragopan abyssinicus, достигающий величины нашего удода, составляет редкое явление; тогда как виды, принадлежащие к роду Tackus в числе четырех — шести, повсюду водятся в значительном количестве. В Судане встречается всего два вида: T. erythrorhynchus и T. nasutus.

Птицы-носороги в высшей степени фантастические существа, с серьезно комическими движениями и манерами. На лету они значительно вытягивают шею и, помахав некоторое время крыльями, бросаются по крутой дуге вниз, но вскоре опять подымаются на прежнюю высоту. Полет их напоминает дятлов, а походка — воронов, все же поведение есть какая-то странная смесь куриного, вороньего и других птиц. Они питаются плодами и семенами и принадлежат к чрезвычайно благодушным существам.

В числе бананоедов попадается несколько в самом деле великолепных видов. В Абиссинии живет Turacus lencatis и T. leucolophus Heuglin в одиночку или небольшими обществами; Chizaerhis zonura Ruepp. также очень обыкновенен в тропических лесах.

В отряде лазящих птиц замечается странное отсутствие дятлов. Уже Глогер замечает, что все леса, состоящие из твердодревесных пород (как, например, австралийские), чрезвычайно бедны дятлами. В Судане попадаются только три вида, из которых ни один не превосходит по величине нашего большого пестрого дятла: Picus aethiopicus, Hemprich, P. hemprichi Ehrend. и P. poliocephalus. Рюппель нашел в Абиссинии еще один вид — Picus schoensis.

В отличие от великолепно окрашенных дятлов Америки, они одеты в довольно скромный наряд; их поведение напоминает поведение пестрых дятлов. Наша вертишейка касается первобытных лесов только при перелете и в Абиссинии заменена уже другим видом, открытым Рюппелем, — Jynx aequatorialis.

Из бородастиков известны до сих пор приблизительно 10 видов, составляющих три рода. По всей вероятности, со временем откроют еще некоторых, так как все бородачи любят выбирать на жительство густые верхушки деревьев, в которых их чрезвычайно трудно заметить.

Они сидят здесь долгое время неподвижно на сучках, занимаясь пением, которое состоит из нескольких звуков, соединенных между собой весьма монотонным образом, так что это даже нельзя назвать пением.

В Абиссинии одна из самых распространенных птиц — обыкновенный удод, исчезающий в Судане почти совершенно; он заменен здесь другой, схожей формой, Promerops, которую я называю древесным удодом. До сих пор известны четыре вида: P. erythrorhynchus, P. cyanomelas, P. minor, P. pusillus Henge, встречающиеся в Судане. Древесные удоды обладают тем же своеобразным, вошедшим в пословицу запахом наших Upupa epops и столь же живы, но только гораздо крикливее их. Они встречаются небольшими группами, бегающими по стволам мимоз, и уже издали слышится их своеобразный разговор. В удаленных от человеческого жилья лесах они становятся чрезвычайно смелыми и решительно не понимают, что им грозит опасность. Охотник может, если желает, убить одного за другим, так как они до такой степени глупы, что не ищут спасения в бегстве.

Живые порхают вокруг умирающего с громкими жалобными криками и подвергают свою жизнь опасности, не желая оставить убитых. Все вышеупомянутые виды живут парами.

Колибри Америки находят себе здесь достойнейших заместителей в нектарках, из которых два вида — Nectarina metallica и N. pulchella — встречаются в Судане очень часто; вместе с абиссинскими их насчитывают до 10 видов. Всюду, где водится какой-нибудь вид птицы, попадаются в значительном количестве и нектарки, безусловная краса лесов и садов. Металлические оттенки их оперения блестят при удачном освещении, точно драгоценные камни. Их поведение напоминает несколько поведение наших корольков. С тихим, часто повторяющимся криком подлетают они к цветкам, подвешиваются к веткам и опускают свой длинный, как у дятлов, язык глубоко в чашечки цветков, чтобы выпить из них нектар; впрочем, они не гнушаются также и мелкими насекомыми. Это чрезвычайно резвые, бодрые, миловидные птички.

Рядом с настоящими мухоловками Muscicapa, к которым присоединяются зимой еще несколько европейских видов, в тропических лесах живут несколько других относящихся сюда видов. В числе их, например, в роде Muscipeta встречаются виды, поражающие нас своим красивым оперением; зато им недостает обыкновенно живости наших северных мухоловок.

Сорокопуты отличаются богатством родов; почти всякий вид сорокопутов, встречающихся в здешних лесах, принадлежит к особому подвиду. Наши европейские сорокопуты являются в леса только как зимние гости и совершают здесь благодаря обильной пище свою зимнюю линьку. Всего мы имеем до 16 видов, которые появляются как зимние и летние гости; из них четыре вида совершенно неизвестны нам, и мы не сомневаемся, что здешние леса служат убежищем еще многим другим известным или неизвестным видам. Из числа их в особенности бросаются в глаза два вида: Laniarius erythrogaster Ruepp. красотою своего оперения и Prinops cristatus Ruepp. своим головным украшением; на голове у него посередине расположен шлемовидный перистый хохол, который он может по желанию то распускать в виде веера, то складывать в виде узкого гребешка; он замечателен еще в особенности тем, что соединительная оболочка глазных век (conjunctiva palpebrarum) заворачивается у него кнаружи и в соединении с наружной кожей образует ярко окрашенный пояс, распадающийся на несколько долек, — явление почти единственное между птицами.

Из отряда клестов (Loxiadae) в нашей местности насчитывается несколько, хотя и немного, семейств. Больших вьюрков нет, но и большинство видов поражает нас своими незначительными размерами. Семейство ткачиков распадается на три рода, из которых до сих пор открыто приблизительно до 15 видов, принадлежащих большей частью Абиссинии. Textor alecto, Ploceus flavoviridis Ruepp., PI. aurifrons, PI. larvatus, PI. sanguinirostris и Euplectes ignicolar попадаются во всех лесах, собираются иногда в огромные стаи и перелетают с одного места на другое.

Искусные гнезда устраиваются большей частью настоящими ткачиками; огненный вьюрок, например, собирает себе зеленые стебельки и сплетает их в довольно незатейливое гнездо.

К числу дубоносов принадлежит красивая птичка, которая часто привозится в Европу и содержится здесь в клетках, Coccothraustes fasciatus; самец отличается от самки пурпурно-красным ошейником и более темным цветом оперения. Пение его весьма просто, но, во всяком случае, стоит пения C. cantans, еще более маленькой птички, попадающейся чрезвычайно часто и даже в разных пустынных местностях Судана.

Вдовушки (Vidua), эти небольшие, красиво оперенные птички, у которых хвостовые перья достигают в сравнении с величиною тела несоразмерной длины, представлены повсюду двумя видами: Vidua paradisea и V. erythrorhyncha. Полет их несколько тяжеловат, но доставляет всякому любителю природы большое наслаждение, в особенности в сильный ветер; в этом последнем случае птица может лететь только против ветра, потому что при всяком другом направлении ветер решительно уносит ее благодаря ее огромному хвосту. Все настоящие вьюрки Восточного Судана встречаются в Средней Европе в лавках большей части продавцов под именем «сенегальских вьюрков» и поэтому, по всей вероятности, известны моим читателям. Впрочем, в первобытных лесах нам удалось найти около 10 видов, отличающихся слиянием красок и нежными эффектными переливами их.

Нашего домашнего воробья замешает здесь уже описанный нами вид Pyrgita rufidorsalis, живущий в Хартуме, а нашего полевого воробья — относимый до сих пор к роду Fringilla или Serinus (!) Pyrgita lutea, о котором я уже упоминал. Кроме того, в лесистых деревнях Судана живет неуклюжая Pyrgita swainsonii Ruepp., а в лесах — напоминающая нашего каменного воробья Porgita albigularis nobis и еще другой вид, найденный Гейглином.

Кроме вьюрков мы замечаем в нашей области еще два вида овсянок, из которых одна, Emberiza caesia, была не раз подстрелена уже в Южной Европе, а в особенности в Греции. Место нашей овсянки заступает великолепная Emberiza flavigastor Ruepp. — маленькая птичка с светло-желтой нижнею частью тела и буроватой спинкой.

На лесных прогалинках попадаются также жаворонки. В зимнюю пору здесь появляется отличная от европейского Melanocorypha calandra, несколько менее полевого жаворонка, Melanocorypha rufescens, L. Brm., которая водится целыми стаями в лесах; в это же время встречается довольно часто огромными стаями, в несколько тысяч штук, еще другой жаворонок — M. brachydactyla. Все остальные виды жаворонков принадлежат собственно степи. Из коньков только немногие виды залетают во время зимнего перелета до Судана, где до сих пор не найдено ни одного туземного вида этих птиц; тогда как в Абиссинии их два: Anthus sordidus и A. cinnamoneus.

Зимой поблизости от рек замечается много трясогузок (Budytes); их встречают также в значительном количестве вокруг и посреди стад скота. Мы встретили в Судане все известные нам до сих пор виды трясогузок, за исключением Budytes neglectus; кроме того, открыли еще несколько новых видов. Наши белые трясогузки также попадаются здесь; собственно, туземный восточноафриканский вид есть Motacilla lichtensteinii; он попадается всего чаще там, где скалистые обрывы ограничиваются рекой и вдаются в ее волны.

Наши славковые почти все без исключения показываются зимой в тропических лесах, которые сами по себе чрезвычайно бедны настоящими славками. Камышевки (Calamoherpe) замечаются здесь сходными с ними несколько по форме и нравам ступенчатохвостыми, Drymoica, Jwains, в значительном числе видов. К числу хороших певцов следует отнести встречающегося всюду белолицего дрозда (Pycnonotos le vaillant) — единственного певчего обитателя садов этих местностей. Настоящие дрозды очень редки — мы встречали только одного Turdus olivaceus — и появляются здесь только при перелете. На нашего пестрого дрозда похожа одна веселенькая, резвая птичка Cerotrichas erythropterus, живущая в низких кустарниках, откуда она издает свое пение, состоящее из нескольких строф.

Каменные дрозды — пестрые и синие, родиной последним служит Египет, — принадлежат к числу зимних гостей в лесах, в которых попадаются еще две пестрые дроздовидные птицы: Bessornis semirufa Ruepp. и B. monache Heuglin. Многие виды из семейства крикливых дроздов исследуют с шумом самые густые шиловидные заросли и встречают охотника нескончаемыми криками. Они обыкновенно держатся обществами и попадаются очень часто.

Представителями резвых синиц в Северо-Восточной Африке служат только два рода и три вида; в нашей области мы замечали несколько раз только Parus leucomelas Ruepp.

Не менее многочисленны по числу видов и экземпляров голуби. В тропических лесах исчезают столь обыкновенные в Египте дикие полевые голуби и горлицы (Columba livia, C. glauconotos nobis, C. unicolor, Turtur auritus, T. aegyptiacus), но зато на месте их появляется много новых видов. Самый крупный из них Columba guinea, а самый маленький из лесных голубей — C. chalcospilos; попугайный голубь (Columba (Oena) capensis) часто появляется в садах деревень и городов; смеющиеся голуби (Turtur risoria) весьма обыкновенны и по временам скопляются в стаи в несколько тысяч штук, кочуя по самым сухим местам лесов или в степных рощицах, заросших кустарником; очень схожий с ними, несколько больший голубь (Turtur semitorquatus) предпочитает деревья, стоящие по берегам рек; зеленые (Vinago abyssinica) выбирают себе на жительство самые густые, подлинно тропические части леса.

Эти последние птицы отличаются от всех прочих представителей своего семейства ярким оперением, попугайные голуби — своей странной формой, металлически пятнистый, земляной голубь — своею миловидностью; эти три последние соперничают между собой по красоте.

Абиссинский голубь попадается южнее 13° с. ш. довольно часто парами в лесах; зеленое оперение его возбуждает наше удивление, хотя я сомневаюсь, не отдать ли преимущество красивым попугайным голубям с их чудным черным горлом на светлом фоне, коричневыми нижними кроющими перьями крыла и длинным ступенчатым хвостом. Только клюв, ноги, крылья и строение перьев напоминают голубя; в сущности, птица представляет совершенно своеобразную форму, вполне чуждую жителям севера. Тело величиной не больше жаворонка снабжено хвостом равной с ним длины, так что мы удивляемся и спрашиваем себя: да в самом ли деле перед нами голубь?

Еще меньше, еще красивее земляной голубь. Вскоре после дождливого периода раздается в густых кустарниках его незатейливое воркование, переходящее в простой зов, и при внимательном рассмотрении мы можем заметить на самом нижнем сучке красивую птичку, сидящую рядом с самкой, к которой обращаются эти любовные вздохи. Все это чудные картины из жизни птиц; я с наслаждением вспоминаю о них и теперь, по прошествии многих лет.

Цесарки (Numida ptylorhyncha Sicht) попадаются так же часто в лесах, как и в степи. К югу от 18° нам часто случалось встречать в уединенных частях леса выводки более чем в 50 штук. Они совсем неловки и доставляют собою добычу охотнику, который уже издали слышит дребезжащий зов самца. Франколины — уже реже, и в лесах нам удалось встречать только Francolinus rueeppelli. Наша перепелка попадается здесь зимой на всякой лесной полянке; по берегам Белого Нила живет более яркий вид, Coturnix erucigera.

Подобно курам, некоторые из бегунков также очень любят эту область. Мы встречали в лесах два вида авдоток: Oedicnemus senegalensis licht и Oed. affinis Ruepp., трех бегунков: Cursorius isabellinus, C. chalcopterus и C. bicinctus, «крокодилового сторожа», или дождевую птицу, Hyas aegyptiacus (почти на всякой песчаной отмели реки), два вида тиркушек: Glareola austriaca и Gl. nordmanni, двух лопастных чибисов — Loabivanellus melanocephalus и L. senegalensis — и множество видов ржанок.

Отряд голенастых представляет нам все европейские формы, а вместе с ними несколько и чисто африканских, свойственных исключительно только центральной части этой загадочной страны. Многие из европейских голенастых посещают своеобразными представителями леса Судана. Так, из настоящих цапель Ardea cinerea и A. nycticorax появляются регулярно в тропических лесах, в которых водится всего до 15 видов цапель, и в числе их два новых вида серебристых цапель, открытых нами. Из них я указываю главным образом на исполинскую цаплю и на цаплю Штурма (Ardea goliath, Ruepp. и A. sturmii Wagl.). Первая в самом деле Голиаф; она почти вдвое больше серой цапли, или чепуры, с громадным клювом и глоткой, в которую без труда можно просунуть кулак. Неповоротливость птицы не очень вредит ей благодаря крайней осторожности, так как она еще пугливее, чем наша обыкновенная цапля, и уже на значительном расстоянии улетает от приближающегося охотника и редко попадается ему под выстрел. Несмотря на всю ее неуклюжесть, ее нельзя назвать некрасивой, напротив того, оперение ее довольно яркое. Мы не видали ни у одной цапли такого сильного окрашивания цветной пылью, лежащей на оперении.

Полную противоположность этой большой птице составляет маленькая, доверчивая Ardea sturmii, несомненно, одна из самых красивых птиц этой группы. Краски ее перьев, отливающих металлическим блеском, чрезвычайно эффектно сливаются одна с другой и поражают своей необыкновенной нежностью. Цапля Штурма подходит по величине к южноевропейской Ardea ralloides, живет по берегам рек и дождевых потоков и в залитых водой частях леса, где она ловко движется между корнями и ветвями деревьев, подстерегая мелких рыб, водяных насекомых и других водных обитателей. Доктор Гейглин открыл недавно на берегах Белого Нила одну новую цаплю — Ardea concolor, серо-голубого цвета.

Род Scopus имеет в Северо-Восточной Африке своим представителем только один вид Scopus umbretts L. Это чрезвычайно замечательная птица величиной с ворона, с не очень длинными голенастыми ногами, крепким высоким, сжатым с боков клювом и, как уже показывает само название, цвета довольно темного, коричневого. Вместо нашей колпицы здесь является Platalea tenuirostris Tem. и несколько меньше нашей PI. leucorodia, отличающаяся от нее голым лбом и карминово-красными ногами.

Семейство аистов представляет не менее замечательные формы, чем семейство цапель. На обоих главных рукавах Нила живет большая птица величиной с нашего аиста — разиня (Anastomus lamelligerus, Illig.), которая столь же поражает нас своим шершавым, неуклюжим клювом, смыкающимся только на конце, как и роговидными переливчатыми листочками, которыми оканчиваются перья груди и спины; птица эта совсем не редкость и скопляется часто в стаи в несколько сот штук. У верховьев Белого Нила встречается знаменитый Balaeniceps rex — китоглавая цапля, одна из самых замечательных птиц земного шара, которую находят только здесь. Знаток, увидевший это животное в первый раз, решительно не может достаточно выразить свое удивление, да и простой человек с удивлением смотрит на птицу, которая ясно говорит ему, что она может быть произведением только сказочных внутреннеафриканских стран. Все в ней колоссально, в особенности клюв, за который арабские матросы и называют ее «абу-маркуб» (обладатель или отец башмака). В самом деле, клюв ее очень похож на неуклюжий башмак египетских крестьян; он чрезвычайно широк, толст и силен, почти вдвое длиннее головы и у основания вдвое шире, чем на конце, где он переходит в сильный крючок. Нижняя половина клюва чрезвычайно гибка, подобно клюву пеликана.

После того как первые экземпляры этой птицы, которую мы видели в Хартуме у Николая Уливи, попали в Европу, прошло много времени, прежде чем удалось добыть другие. «Только зимою 1853 года, — говорит доктор Гейглин, — некоторые из моих знакомых, с которыми я послал на Бахр-эль-Абиад охотника, добыли исполинскую птицу в стране Кичь, или Кик, между 7 и 8° с. ш.».

«Птица эта живет в одиночку и небольшими стаями в необитаемых местах, среди кустарников амбадж^[86] и высоких злаков на затопленных берегах и в болотах. Около самого Белого Нила ее встречали в одиночку только в области негров Кичь; гораздо чаще попадается она к западу от реки, близ некоторых хоров, в особенности в одной реке, идущей параллельно с Нилом, — в Ниборе.

Птица эта чрезвычайно боязлива и робка и тщательно укрывается в высоких злаках. Внешний вид ее напоминает несколько марабу, полет короткий и низкий; она питается исключительно рыбами, которых искусно ловит, стоя часто по грудь в воде. Раненые птицы этого вида, громко хлопая клювом, приготовляются к защите против охотника. До сих пор еще не удалось услышать ее голоса, но только короткое хлопанье клювом.

В июне птица строит себе на куче амбаджа фута в два вышиной, посреди густых злаковых зарослей, прямо на земле, грубое гнездо из стеблей камыша, хвороста и травы».

Наши европейские аисты, как черные, так и белые — Ciconia alba и nigra L., встречаются здесь при перелете, и последние огромными стаями. Вместе с появлением их местные суданские аисты (C. abdimii) удаляются далее к югу, точно желая уступить место своему родственнику, и только гораздо более редкий C. leucocephala L. остается небольшими семействами в стране. К югу от 14° попадается исполинский аист Mycteria ephippiorhyncha, который уже издали бросается в глаза своей странной формой и яркостью красок. Чтобы вполне оценить красоту этого гиганта, нужно видеть его в первобытном лесу, в котором он, собственно, и обитает. Наша германская птица редко имеет достаточно данных для сравнения ее с птицей тропиков; такое явление, как, например, сенегальский аист, не представляется нам даже в сновидениях. Зобатые аисты (марабу) (Leptoptilos crumenifer Gray), среди которых часто встречается миктерия (исполинский аист), кажутся перед ними невзрачными птицами, и только облитый розовым оттенком клювач (Tantalus ibis) дерзает показать рядом с царем аистов красоту своих перьев, не боясь того, что они при нем потеряют все свое достоинство.

С видом священного ибиса (Ibis religiosa auct) сроден Harpiprion hagedash, Sparrman, узнаваемый уже издали при благоприятном освещении по металлическому блеску своих перьев. Его далеко слышный крик похож на плач ребенка. На юг от 12° встречается замечательный Geronticus comatus Ehrenb, имеющий сходство с серым стервятником и Falcinellus igneus, появляющийся только зимой, родина которого собственно Венгрия, но за которым охотились также и на острове Исландия^[87].

Кроншнепы (Numenius L.) и другие кулики в своих странствиях посещают лесные потоки и своею пугливостью дают знать о том, что прилетели из Европы; по счастью, мы получили брачную пару нового вида из этого отдела.

Там и сям, по большей части в одиночку, встречается грязовик (Limosa); ходулочники, или акатки (Himantopus), попадаются чаще. Маленькие песчанки, песочники, кривоносые улиты (Pelidna, Tringa и Totanus) встречаются в нескольких видах и отыскивают соответствующие своему образу жизни места в потоках и дождевых ямах: египетский золотой кулик (Rhynchaea varicgata, или Capensis) отправляется с двумя видами болотных куликов (Telmatias) туда же и удивляется, находя там прекрасно разрисованную египетскую листовую курицу, или якану (Parra africana).

Наш полевой дергач выбрал себе сырую, покрытую высокой травой лесную часть, где прячутся также некоторые камышницы и посещают в прохладное вечернее время кочующую по дождевым ямам лысуху (Fulica atra), которая, собственно говоря, не знает, чего она хочет в первобытных лесах. Я думаю, все эти европейские птицы, встречаясь на расстоянии нескольких сотен миль от своей родины, внутри Африки, с нашим братом, удивляются точно так же, как удивляется путешественник, с изумлением приветствуя старых знакомых.

Отряд водоплавающих птиц относительно беден, тогда как Египет принадлежит к таким странам, которые так богаты представителями этого вида птиц, этими зимними гостями, прибывающими сюда из всей Европы.

Реки служат постоянным местопребыванием для трех родов и стольких же видов гусей: Anser (Plectropterus) gambensis Leach., A. (Sarkidiornis) melamonotos Eyton и один из египетских A. (Chelanopex) aegyptiacus Stephens, совершенно особенный, несравненно меньшей величины — так называемый нильский гусь. Первые выводят своих птенцов в дождевых ямах, а этот последний гнездится на деревьях. Из перелетных уток немногие породы достигают Судана; довольно часто попадалась нам Anas (Dafila) acuta, реже A. (Casarca) rutila, а кроме них, только A. (Mareca) penelope, A. (Querquedula) crecca, A. (Querquedula) circia, A. (Spatula) clypeata; из свойственных Судану родов и видов часто приходилось нам наблюдать A. viduata (неверно названную Dendrocygna), реже A. (Poecilonetla) erythrorhyncha Eyton.

Немногие породы чаек следуют по Нилу до наших владений; гораздо чаще встречаются крачки. В окрестностях Хартума в продолжение целого года видна плавающая в речках чеграва Sterna caspia (Stylochelidon) с ее направленным вниз большим красным клювом, за который суданцы прозвали ее абу-беллахом, т. е. владетелем финика, по сходству его с этим плодом; осенью и зимою шныряют крачки St. (Gelochelidon) anglica, St. (Hydrochelidon) leucoptera, St. leucopareia, St. nigra по всем прогалинам, дождевым ямам и часто по степи за стрекозами.

Имеющий сходство с крачками водорез занимает между ними то же место ночной птицы, какое сова занимает между хищными птицами. С наступлением сумерек он оставляет мели, где целый день, съежившись, неподвижно почивал, и летит с унылым криком, свойственным вообще, кажется, всем ночным птицам, над самой поверхностью воды. Временами опускает он в воду свой клюв, как бы разрезая им волны, вероятно для того, чтобы поймать насекомых. Во время самого низкого уровня воды (в апреле, мае и июне) он роет в песке плоские ямы и кладет туда от трех до четырех зеленовато-серых яиц, усеянных коричневыми пятнами и точками. Он представляет собой птицу общественную; перелет они совершают целыми стаями, в которых участвуют от 20 до 100 штук. Его находят уже с 20° на богатых песком островах Нила.

Во главе всех пород пеликанов я ставлю великолепную змеиную птицу анхингу (Plotus le vaillanti). Ее прозвище, данное ей будто бы готтентотами, самое удачное из всех, которые мне, по крайней мере, известны. Шея ее по своей форме и цвету имеет большое сходство со змеей, но только той, у которой чешуйчатая кожа играет самыми великолепными металлическими красками; родина птицы дала ей самые странные формы. Пеликаны везде встречаются в большом количестве. В каждом саду живут эти невинные, безвредные животные, в каждом лесу они дома. Здесь они часто неприятны потому, что их шорох в сухих листьях постоянно напоминает о всюду находящихся змеях, а бояться их можно отвыкнуть только до некоторой степени. Самые большие животные этого вида — ящерицы-вараны, из которых нильский варан (Polydaedalus ndoticus), или по-арабски «варан эль-бахр», встречается чаще всех. В безлюдных местах он нередко достигает величины 6 футов и более; его часто можно видеть, когда он, греясь на солнце, лежит на берегах небольших рек и при появлении человека тотчас скрывается в воду. Он по преимуществу плавает и ныряет, хотя между его длинными пальцами на ногах нет плавательной перепонки. Отростки его нижней челюсти соединены между собой только связками и дают ему возможность, подобно змеям, проглатывать больших животных. Это позволяет предположить, что он подстерегает птиц и мелких млекопитающих, чему может способствовать его необыкновенное проворство.

В пустынных местах живет почти такой же величины Psammosaurus griseis Fitsinger, наземный варан, или по-арабски «варан-эль-ардт», такое же ловкое, но не столь пугливое, а, напротив, крайне смелое, злобное животное, которое бросается в лицо приближающимся людям и животным или вцепляется зубами им в ноги. У нас в настоящее время известно около 20 видов, принадлежащих к этому отделу.

В отделе полуящериц (Hemisauri Kaup.) насчитываются многие виды, принадлежащие к восьми родам; все они настоящие жители лесов.

Отряд змей (Ophidia, Fitsinger), к сожалению, также имеет очень много представителей в первобытных лесах. Рядом с невинной ассалой суданцев (Eremiophyton hieroglyphicus) извивается ядовитая гайя, спрятавшись в высокой траве, покрывающей местность (Uraerus haje Hasselguist), вследствие чего она здесь гораздо опаснее, чем в Египте, хотя там она встречается несравненно чаще.

Из ядовитых змей встречаются еще следующие: Gonyechis cerastes, C. cleopatrae, Echis pavo, E. pyramidum и некоторые другие, которых арабы называют общим именем «дебибе» (что ползает по земле). Арабы и обезьяны чувствуют одинаковый страх перед змеями, от которых, впрочем, ни на минуту нигде нельзя быть в безопасности, так как они часто заползают и во внутренность жилищ.

Суданцы рассказывают про какую-то маленькую, длиною в полтора фута, ядовитую змею, укусы которой приводят к неминуемой смерти в самый короткий промежуток времени; я сам никогда не видел это животное. Но удивительно, что при таком множестве ядовитых змей жители очень редко умирают от укусов этих животных; крокодилы поедают их в несравненно большем количестве, нежели они сами причиняют смерть людям.

Наша страна очень бедна сухопутными черепахами (Tylopoda, Wagler). Часто встречающийся в Египте Chersus mauritanicus Wagl. в Судане уже больше не встречается; оттуда попала в Судан только Geochelone senegalensis Fitsinger. Рюппель нашел в Шао один вид из замечательного рода cinixys Bell (у которой задняя часть спинного щита подвижная), известный под названием C. Schoensis Ruepp.

Отряд речных черепах Steganopoda Wagler едва ли богаче; из них в Абиссинии и Судане вместе удавалось видеть и наблюдать только четыре вида: Pelomedusa olivacca, P. adansonii, Aspidonectes aegyptiacus, Gryptopus senegalensis.

Отряд батрахии (Batrachia, Каир) также чрезвычайно беден или еще крайне мало исследован. Из семейства квакш известен только один вид, имеющий большое сходство с европейской; из водных зеленых лягушек известны только два вида, а из жаб — три, из которых самая обыкновенная и наиболее распространенная Bufo regularis Reuss. Принадлежащий к подразделению жаб Microps, доставленный нам из Кордофана и Фассокла, отличается особенным строением головы.

Из отряда полулягушек, или саламандроподобных (Hemibatrachia Fitsinger), не находится ни одного вида в Северо-Восточной Африке, точно так же, как и изгимнофион (Jchthyodea Fitsinger), если только не считать пресмыкающимся загадочного Protopterus aethyopicus, о котором я еще сообщу кое-что.

Наконец в отряде броненосных, или крокодилов (Loricata Merret), насчитывают в настоящее время три вида: Crocodilus vulgaris Cuv., C. marginatus Geoffr. и C. Suchus Geoffr. Мумии крокодилов доказывают нам, что во времена фараонов водился в Ниле еще четвертый вид — C. lacunosus Geoffr., но теперь он, кажется, совсем вымер.

Класс рыб, судя по сделанным до сих пор наблюдениям и открытиям в наших странах, довольно богат семействами, родами и видами. Я пропускаю сухое перечисление их, но зато хочу сообщить нечто о двух рыбах, которые мне кажутся наиболее интересными из всех рыб Северо-Восточной Африки и которые снова убеждают меня в существовании рыб в тех дождевых ямах, о которых я говорил выше. Я разумею Protopterus aethyopicus Haeckel и Clarotes heuglini Knerr.

Знатоку сообщу также, что в Ниле, его притоках и в окрестных озерах имеется множество представителей следующих родов: Heterotis, Hydrocyon, Malapturus, Tetrodon, Mormyrus, Chromis, Lates, Bagrus, Heterobranchus, Synodontis, Polypterus, Gymnarchus и т. д.

Protopterus aethyopicus живет у Белого Нила в землях негров Кик, или Кичь, которые называют его кондоком. Доктор Гейглин сообщает мне о нем следующее: «Protopterus встречается довольно часто в сухих руслах хоров, именно в хоре Долло, в Бари, где он живет в ямах, которые он покидает только ночью. Его видали также в больших болотах в земле Кик, но до сих пор никогда не встречали в самом потоке. В дождливое время он делает ходы в иле. Если на него нападают, он начинает шипеть, как змея, спасается, если это возможно, внутри своего жилища и там уже ожидает врага. Он так смел, что бросается на беспокоящих его людей и животных и по мере возможности кусает их; между собою, как говорят, они устраивают поединки; во всяком случае, все полученные экземпляры были с искусанными хвостами. Его пища состоит из моллюсков, мелких пресмыкающихся, рыб, млекопитающих и т. д. Его едят, и мясо его довольно вкусно».

Долгое время не знали, причислять ли это замечательное животное к рыбам или к пресмыкающимся. Его внешнее сходство с земноводными из отдела полулягушек и одинаковый с последними образ жизни возбуждал в ученых основательное сомнение в его рыбьей природе. Только найденные у него накожные слизеотделительные железки, которых нет у пресмыкающихся, упрочили его место среди рыб. Но и там по системе он стоит особняком и представляет собой переходную форму от пресмыкающихся к рыбам. «Nil fit per Saltum»^[88].

В натуралистах может возбудить такой же интерес Clarotes heuglini Knerr. Подробного описания его еще не существует. «Роя колодезь в степи, — рассказывает натуралист, открывший ее, имя которого носит эта рыба, — работники нашли никогда до сих пор не виданное европейцами животное на глубине 6 или 8 футов и совершенно целое, здоровое и неповрежденное. Тогда еще не добрались до воды, но уже нашли признаки ее в сырости глины, окружавшей рыбу. Мне принесли ее живую, я положил ее в воду и заметил, что она умеет в ней шевелиться с таким же проворством, как и прочие рыбы; спустя некоторое время я вынес ее на сухую землю и увидел, к моему величайшему удивлению, что рыба эта — настоящее земноводное животное. Она издохла только через три дня, проведенных ею без воды в моем саду, на земле, раскаленной солнцем Центральной Африки». Все эти сведения уничтожили во мне сомнение относительно периодического появления рыб в дождевых ямах, совпадающего с дождливым временем. Я считаю теперь сведения, которые мне часто сообщали туземцы, за совершенно основательные. Как добросовестный описатель путешествия, я говорил прежде только о возможности этого явления, кажущегося неправдоподобным, но теперь охотно заявляю, что это подлинный факт. Виды рыб, живущих в Фулате, еще не известны; может быть, обе вышеупомянутые рыбы также водятся там.

В заключение позволю себе бросить еще взгляд на насекомых. Можно уже ожидать, что столь богатая флора должна благоприятствовать успешному развитию этого класса животных, так тесно связанного с жизнью растений. Вот почему мы находим здесь представителей почти всех отделов этого длинного ряда животных в значительном количестве видов и особей, начиная с жуков или жесткокрылых и кончая клопами или разнокрылыми. Более всего бросающиеся в глаза жуки имеют здесь, по-моему, самое большое число представителей. Златки (Buprestis) летают днем по цветущим мимозам и, сидя на них при солнечных лучах, блестят светлыми крыльями, покрытыми золотистой пылью. Они являются во многих видах и в таком количестве, что с одного деревца их можно набрать целыми десятками.

По всем солнечным и сырым, не заросшим травой местам видны блестящие скакуны (Cicindela), роящиеся в воздухе или на песке, как мухи; они пугливы, и можно их наловить только рано утром, когда они густо сидят друг возле друга на орошенных утренней росой былинках у берегов рек, тогда не представляется никакого труда захватить их целую кучу. По исследованиям профессора Апеца, нам известны шесть видов этих замечательных жуков, которых большей частью наблюдали у Сенегала. Из рода жужелиц (Carabus) он определил по нашим коллекциям пока только 33 вида; из рода бронзовок (Cetonia) я наблюдал приблизительно шесть видов. В болотах кружатся в воде вертячки (Gyrinus) и плавунцы (Dytiscus), принадлежащие к семейству плавунцовых (Hydrocantharene). Gyrinus, которых мы набрали пять видов, вертятся на поверхности воды сотнями у берега каждого залива и около каждого куста, задерживающего течение; последние же (Dytiscus) встречаются в большом количестве видов; профессор Апец определил их девять, но некоторых из них можно найти только с трудом. Навозные жуки (Geotrypes) и мертвоеды (Silpha) находятся во множестве вблизи каждого стада и отличаются богатством видов. Между первыми назову известного копра (Corpis isidis), которого, чтобы поймать, нужно выгнать водой из земляных дыр, глубина которых достигает от 6 до 8 футов. Он бросается всем в глаза по своей величине и форме тела. Щелкуны (Elater) и долгоносики (Rhynchophorus) очень обыкновенны.

Не менее многочисленны тут из отдела перепончатокрылых (Hymenoptera) «жалящие насекомые», живущие в лесах. Вокруг каждого павшего животного собираются сотнями большие опасные шершни; они жадно едят мясо и сильно жалят; из ос выдается преимущественно блестянка (Chrysis). Эти красивые насекомые становятся истинным мучением для путешественника, когда, не узнав их под блестящей и невинной наружностью, он охотно ловит их. Один вид часто попадает в жилища; по цвету насекомое походит на блестящий изумруд, по характеру — на дьявола, потому что жалит очень чувствительно. Есть также и обыкновенные пчелы. Свободные негры собирают их мед в большие бурамы, или горшки, считают его лакомством и дорого ценят.

Поразительно здесь то, что бабочек видно мало. Дневные бабочки бросаются в глаза больше, чем ночные; но первые значительно малочисленнее вторых как по видам, так и по количеству экземпляров. Это может быть вследствие того, что гусеницы ночных бабочек требуют больше времени для своего развития и потому легче дневных бабочек выносят сухое время года, проводимое ими в состоянии гусеницы. Дневные бабочки, как замечено, достигают в мотыльках (Papilionidae) своего совершенства и часто представляют поразительное великолепие своих красок; желтый и черный цвета, во всех их смешениях, кажутся преобладающими в красках, дарованных им Творцом. Все большие дневные бабочки очень пугливы и, если заметят, что их преследуют, быстро скрываются в высоких вершинах деревьев. К тому же они с такой легкостью перелетают через терновые кусты, степные леса, кустарники, канавы и болота, через которые тяжело обутому, запыхавшемуся под тропическим солнцем ловцу приходится перелезать, пробираться, делать обходы, чтобы, идя прямо, не завязнуть по колено в иле, и ему обыкновенно удается только посмотреть им вслед.

Для двукрылых (Diptera) тропические лесные местности — рай. Пчеловидные мухи необыкновенно многочисленны. Вероятно, и «тубан» арабов относится сюда же. «Муха» принуждает укрываться с их стадами волов и верблюдов в дождливое время в самых высоких и сухих местах халы (степи). Утверждали, что это насекомое было главной причиной вымирания верблюдов к югу от 12° с. ш. Я сам никогда не видал его и никогда не получал удовлетворительного его описания. Сделанные мне сообщения номадов чрезвычайно наивны. «Тубан, — говорят они, — нападает в большом количестве на верблюдов, которые и умирают от этого». «А что же такое тубан?» — «Ты разве не знаешь тубана? Это и есть самый тубан! Он мал, но очень лих!» Так приблизительно описывают эти люди животное, которое не имеет ни волос, ни перьев, не кричит и не делает понятных, подражаемых движений и на которое они смотрят как на «дар дьявола».

К отряду двукрылых, — упоминая о них, я охотно сознаюсь в своем незнании, — принадлежат, как известно, дневные и ночные духи-мучители тех стран, жадные, голодные мухи, обезоружить которых было бы полезно, если бы только это могло быть в человеческой власти, и адское отродье комаров — выходцев из болот, скрывающих в себе и без того много вредного. Виды их неизвестны; известно только, что они принадлежат к роду Culex и Simulium. Назойливость этих демонов в образе комаров превосходит всякое выражение; никакое описание того неприятного чувства и мучения, которое они причиняют, пока насыщают свое прозрачное, как стекло, тело кровью человека, не может передать того, что в действительности при этом ощущается.

Прежде чем закроешь веки, наболевшие от хоботков дневных мух (африканские мухи в сравнении с их безвредными европейскими товарищами утонченные злодеи, дюжинами забираются в уши, нос, глаза и даже в рот, куда только возможно, и их не так легко прогнать, как благонравную северогерманскую домашнюю муху), рои комаров затемняют воздух. Каждая в тени находившаяся сторона листа, каждый ствол камыша, каждый лист тростника, каждая былинка высылает этих негодяев на мучение людям и животным; они появляются отовсюду, хотя бы им пришлось спуститься даже с облаков. Со зловещим жужжанием приближаются они к избранной жертве, постепенно сокращая вокруг нее описываемые своим полетом круги, страх — имею право на это выражение — увеличивается с вечерней темнотой, так как невидимый враг страшнее видимого.

Я уже рассказывал, что негр Белого Нила, презирая смерть, смело выступает против своего врага, но боится комаров и, чтобы уйти от них, устраивает себе постель в куче золы; европеец очищает свою кисейную сетку, надевает ее на голову, напускает табачного дыму во все ее углы и складки, наконец, засыпает и просыпается — увы! — опять от зуда, причиной которого были те же насекомые, которые забрались-таки целыми дюжинами под сетку. Каждую ночь повторяется то же самое, каждая ночь начинается и кончается проклятиями комарам. Чтобы судить об этой муке, нужно знать по собственному опыту постель путешественника во Внутренней Африке, лишенную всяких удобств, и каждую ночь в продолжение нескольких месяцев быть искусанным этими насекомыми. В засуху немного лучше, но комары, впрочем, существуют весь год.

И из сетчатокрылых (Neuroptera) мы находим в тропической Африке многие семейства, роды и виды. Термитов, разрушающих деревянные строения и деревья, мы рассмотрим подробнее ниже; они самые опасные представители этого отдела.

Из безвредных веснянок (Perlida) известно в Судане несколько родов. Один вид сиалид, близко стоящий к этому семейству, мы часто находили целыми сотнями в темных лесах на мимозовых стволах, где их жадно отыскивают птицы. Насекомое это имеет запах розового масла, который оно сообщает поедающим его птицам.

Африка — земля прямокрылых (Orthoptera). В течение харифа большие птицы и их выводки, о чем я уже несколько раз упоминал, не едят ничего другого, кроме саранчи. Даже аисты и журавли не пренебрегают охотой на саранчуков, их количество превосходит всякое воображение. Я думаю, что число видов, встречающихся в Африке: богомолов (Maktida), листокрылых (Phasmida), саранчи (Acridium), кузнечиков (Locusta) и других семейств — дошло уже до 500. Некоторые виды вообще довольно редкого «летучего листа» (Phyllium) встречаются часто в первобытных лесах.

Из отдела полужесткокрылых я назову водяных клопов и щитоносок, как частое явление в царстве животном Внутренней Африки; блохи (Aphaniptera) исчезают по большей части за тропиком.

Наша обыкновенная блоха (Pulex irritans) ведет очень веселую жизнь в Египте, в шкуре самых тонких европейских «львов»; но суданцев не беспокоит. Зато им приходится бороться с другими паразитами, которых они никогда не одолевают.

Итак, я предложил беглый обзор фауны верхненильской области. Как ни неполон он — при существующем еще незнании царства животных Внутренней Африки оно и не может быть иначе, — он все-таки показывает, насколько богат Судан живыми существами. Разнообразие животных так значительно, что натуралист и коллектор должны исследовать только одну ветвь большого целого, если хотят серьезно отнестись к делу. Читатели мои, без сомнения, заметили, что я занимался преимущественно изучением птиц. Млекопитающих тщательно наблюдали до сих пор только Рюппель и Гейглин; рыб Судана описал Геккель^[89] по особям, привезенным в Европу Руссегером; класс пресмыкающихся исследовали Рюппель и Фитсингер; все прочие классы животного царства ждут еще до сих пор естествоиспытателя, который бы их разобрал, привел в систему и описал. И потому пусть удовольствуются моим скудным обзором и простят мне также, если я в некоторых местах не входил в подробности, которые бы не могли согласоваться с планом моих очерков.

«Вернетесь ли вы еще когда-нибудь в наши края, найдете ли опять эту дальнюю, дальнюю дорогу? Какое беспокойное чувство заставляет вас покинуть родину, какое обманчивое ожидание вынуждает расстаться с нами; куда летите вы? Куда стремитесь вы, пернатые воздушные пловцы, вы, веселые певцы лесов? В какую страну направляете вы полет свой? О, вернитесь, вернитесь к нам назад!»

Так скажет или, по крайней мере, подумает вслед улетающим какой-нибудь любитель этих милых созданий; не одно сердце почувствует, когда птицы приготовляются покинуть эти пустынные, негостеприимные страны, что и для него также они теряют свою прелесть. Каждый ребенок радуется, увидав на вершине башни в феврале или марте первого скворца, возвратившегося назад из своего далекого путешествия. Сидя там, он машет крылышками, которые еще не совсем защищают его от весенних бурь и снегов, и приветствует весну своей весенней мелодией.

«Вот он и опять здесь, но откуда он, этот веселый вестник всеоживляющей весны?» — «На юг улетел он, с юга же и вернулся». — «Но какая же страна света дала ему приют на время суровой зимы? Хорошо ли было ему на чужой стороне?»

Разве ты не понимаешь его веселой песни? Разве не узнаешь той радости, с какой он возвращается на родину? И спрашиваешь, хорошо ли ему было на чужой стороне. Нет, наверное нет! Он поспешнее оставляет свое зимнее пребывание, чем свою родину. И как он обрадовался, узнав через неизвестных нам вестников, что у него на родине уже наступила весна! Как весело стал он расправлять свои крылышки и пробовать голосок, точно хотел испытать силу их для предстоящего далекого пути и для громкого, веселого пения на родине. И вдруг он исчез; забывая все правила общежития, он думал только об одном — скорее совершить свое путешествие. С грустью, как казалось, улетал он от нас и весело возвращался назад. А где был он, расскажу я тебе сейчас.

Птицы улетают в далекие южные страны. Я отправился за ними и действительно нашел некоторых из них, но только некоторых. Мы, прикованные к земле, конечно, не понимаем, что для крылатых жителей Земли нет расстояния, мы никак не хотим сообразить того, что воздушные путешественники пролетают пространства в часы и дни, для чего нам нужны целые недели. Что мы называем путешествием, для них, парящих и летающих, кажется небольшой веселой прогулкой. Но мы все-таки полагаем, что то, чего перелетные птицы ищут вдалеке, могли бы они найти гораздо ближе. Перелет птиц во многих отношениях нам еще непонятен и останется таким даже и тогда, когда страны, привлекающие на зиму тех или других, сделаются нам известны.

Я наблюдал многих птиц на их зимних квартирах, но одно осталось для меня все-таки неразъясненным — то нечто, что побуждает птиц делать такой длинный перелет, прежде чем они достигнут цели; что именно заставляет их покидать места, которые целые годы снабжали их всем необходимым для жизни и благосостояния, по крайней мере, по нашему человеческому разумению.

«Птицы покидают наши страны, — говорил знающий натуралист Науман^[105] в своем замечательном сочинении, — для того, чтобы избежать холода и недостатка в пище, они летят целой вереницей в более теплые страны, во все время пути у них остается та же температура и та же пища в изобилии до места их зимнего пристанища, и снова возвращаются назад, как скоро исчезают причины, побудившие их к этому. Как постепенно усиливающийся холод выгоняет их от нас, так, наоборот, приятное для них потепление возвращает их обратно и т. д.».

Наблюдения мои поселили во мне сомнение относительно истины этих взглядов. Не может быть, чтобы один только недостаток в пище и тепле вынуждал их переселяться. Должны быть и другие побудительные причины к этому. Вот что еще говорит Науман, почти противореча самому себе:

«Стремление перелетать в более теплые страны есть врожденное свойство птиц, и родителям не нужно показывать дороги своим птенцам. Птицы, взятые молодыми из гнезда и воспитанные в большой комнате в полной свободе, совершенно подтверждают это предположение. Когда настает время перелета, они так кружатся по ночам в своей темнице, как будто бы между ними находились старые представители их породы».

Да, это врожденное побуждение к перелету, это стремление побывать в чужих странах, это желание, с весьма редкими исключениями, покидать в известное время свою родину и снова возвращаться в нее основывается на удивительной способности птиц предчувствовать то, что должно случиться; это и есть главная причина перелета птиц. Иначе мы видели бы этот перелет птиц только в холодных странах, а не в тех, которые лежат под вечно светлым и безоблачным небом. Как могли бы мы иначе объяснить себе это, когда, живя под 12° с. ш., мы все еще замечаем эту страсть к путешествиям, которую мы называем перелетом; если дрозд, ласточка, щурка и другие птицы не могут там спокойно оставаться на зиму?

В Египте проживают целый год два вида ласточек и один вид щурок. Ласточки уже в январе и в феврале принимаются за постройку своих искусных гнезд и, бесспорно, отлично чувствуют себя всю зиму, а наши, выросшие в гораздо более холодном климате, не останавливаются ни на один день в своем полете ни в Египте, ни в Нубии, ни в богатых насекомыми степях и лесистых местностях Восточного Судана; они летят в сердце чужой части света. Но зачем же так далеко? Почти в каждом леске, на каждом кусте в Верхнем Египте живет парочка миленьких зеленых щурок (Merops viridissimus), и только летом появляются там другие сородичи веселых, расторопных птичек (Merops savignyi); там они выводят своих птенцов и снова покидают эти края, когда многочисленная семья их совершенно подрастет и выучится сама добывать себе корм.

Другой вид их (Merops apiaster), который несет яйца в Венфии, а иногда попадается в Германии, пролетает через Египет только во время своих странствований. Оба вида питаются тем же, чем и египетские ласточки. Зачем же не остаются они у них?

Естествоиспытатель с большим удивлением встречает в Кордофане (16–13° с. ш.) перепела, живущего в первобытных лесах Германии, который, вероятно, большую часть своего пути, 500 немецких миль, проделал бегом. Он видит, как суданские аисты в известное время соединяются и собираются в путь, между тем как наш белый аист (Ciconia alba) малыми и большими стаями — большинство перелетных птиц переходит также и за 12° с. ш. — свободно проживает там; он мог бы, как полагают, без заботы о пище прожить и в болотах Египта; затем он наблюдает, что тысячи молодых уток проводят зиму в озерах и прудах Нижнего Египта, тогда как другие сотнями в длинных вереницах, наподобие буквы V, летят вверх по Нилу, делая различные изгибы, до Рас-эль-Хартума и даже дальше от Каира и, может быть, отдыхают только разве под 4° от своего пути, равняющегося шестой части окружности земного шара^[106].

Чудесная султанская курица (Porphyrio chloronotos nobis) оставляет богатые пищей рисовые поля Египта и улетает на юг в известные периоды, согласующиеся со временем перелета европейских птиц; прилетающий с Севера соловей соединяется с своим египетским представителем Sylvia galactodes и из европейских переселенцев с кладущим яйца в Египте лицевым сорокопутом (хотя отдельные экземпляры обеих пород и остаются на родине) и летит с ними в тропические страны; живущего в Египте пеликана тоже заражает всеобщая страсть к странствиям, и он многочисленными стаями направляется к экватору; и все они улетают не от недостатка пищи. Чего же хотят они, чего ищут они вдалеке? Зачем странствуют они, когда могли бы спокойно жить на своей родине? Все это вопросы, на которые до сих пор объяснения перелета птиц не дали еще ответа. Но мы не будем больше заниматься необъяснимыми предметами; мне хочется перечислить моему читателю самых знакомых перелетных птиц, которых я встречал на их зимних квартирах, и рассказать ему об их жизни на чужой стороне.

Большинство орлов остается в Египте, только немногие виды, преимущественно мелкие, переселяются в более южные страны. Их можно встретить на озерах и по течению всего Нила, чаще же всего в пальмовых рощах, далеко отстоящих от деревень. Вместе с ними встречаются благородные соколы, их останавливает здесь и тесно соединяет надежда на хорошую добычу, но поодиночке можно встретить их также и в тропических лесах Восточного Судана; при их ловкости и силе в полете целые сотни миль не составляют для них ни малейшего препятствия. Все неблагородные соколы залетают дальше, чем благородные виды их. Различные виды соколов стаями от 30 до 100 штук нападают на многочисленные рои саранчи, опустошающие деревья и поля, и истребляют их как лакомое кушанье. Сарычи, ястребы и бакланы прилетают только поодиночке и всегда остаются в Египте. Коршуны распространяются по всей Северо-Восточной Африке и без шума скользят в своем полете, а камышовый лунь с громким криком перелетает вдаль через тростниковые леса, поля и степи. Болотная сова (Otus brachyotus) летит до Судана.

Наш козодой зимует в тропических лесах между 15 и 10° с. ш., ласточки перелетают через все знакомые мне страны Северо-Восточной Африки; касатка не долетает так далеко на юг. Сизоворонка и зимородок постоянно прилетают в Египет; первая даже попадается в тропических лесах. Птички певчие долетают до самой Внутренней Африки; только пеночки, малиновки, камышовые славки, мухоловки, чеканы и т. д. остаются большей частью в Египте. Трясогузки, кажется, проводят зиму повсюду в Северо-Восточной Африке, только желтая трясогузка (Motacilla sulphured) не бывает в Египте. Из дроздов прилетает туда только чудный певец лесов — черный дрозд; он живет преимущественно в садах, в апельсиновых и оливковых рощах и необыкновенно дик.

Наш милый скворец поселяется в Нижнем Египте, но, вероятно, немногие долетают туда; золото-желтый дрозд не довольствуется первобытными лесами 12° с. ш., в которые возвращался наш сорокопут, и летит дальше; между видами вороновых страсть к путешествию оказывается только у грача; он попадается в нильских долинах.

Редкие гости там зяблик, коноплянка, щегол; чаще встречаются толстобрюхие стрепятки. Наших овсянок не встречал я южнее 30° с. ш.; коньки, как бодрые путешественники, попадаются там чаще. Из лазающих птиц перелетают вертишейка и кукушка; первая долетает только до Судана, а вторая, как и ласточка, в самую глубь незнакомой страны. Пигалица и зуек остаются в Египте, стрижи летят южнее.

Наши журавли с берегов Волги летят к берегам Судана, аисты еще дальше, цапли же уживаются везде.

Из породы куликов достигают Египта только бекасы; дергачи же, пастушки и лысухи летают, плавают и бегают до 13° с. ш.

Каждую зиму появляются в Египте в одиночку лебеди и многочисленные стада белолобых казарок, уток, чаек, белых и черных крачек, из которых попадаются там почти все виды целыми стаями.

Какое отрадное чувство испытывает натуралист, живущий на юге, когда видит северных птиц, прилетающих к нему. Он встречает их как старых знакомых, потому что птицы ведь знают родимый свой дом.

Ему кажется, как будто бы они должны принести ему поклоны с его далекой дорогой родины. А как осваиваются они, какими доверчивыми становятся на чужой стороне! Орел, который дома выбирает для себя самую высокую сосну или дуб, скоро довольствуется для своего ночлега тоненькой пальмой или высоким сикомором; грачи кажутся на египетских полях так же дома, как бы у себя на родине; пеночки так же ловко скользят между колючими мимозами и густыми деревьями, как дома между изгородями боярышниковых и можжевеловых кустов. Какое дело стенной ласточке до черных жителей городов? Как у старинного немецкого монастыря или церковной башни, так вьется она и у арабских мечетей и минаретов. Чеканы громоздятся в царстве камней необозримой степи; коньки весело селятся в египетском болоте; некоторые породы жаворонков бродят по нубийским полям; водяные птицы плещутся и кувыркаются во всех каналах и притоках Нила.

Но все же это не настоящая жизнь. Птицы знают, что они на чужбине. Все время своего перелета они держатся большими стаями; многие виды линяют и все молчат, ни одна птица не поет здесь своих песен. Ни одна из перелетных птиц не устроит себе на чужбине другого очага, ни одна не совьет гнезда, ни одна не снесет яйца.

С нетерпением, как кажется, ожидают они времени возвращения домой. Веселыми становятся они, когда время это приближается. Их оживляет как бы новая жизнь. Чувство ли это любви, так сильно овладевающее ими, или радость скорого возвращения охватывает их? Я не знаю этого. Но, вероятно, они узнали, что весна на их родине близко, что пришло время возвращения; чем иначе можно было бы объяснить их необыкновенную радость?

Веселый скворец блестит своими перьями на февральском солнце Египта, вспархивает на спину буйвола и поет на ней «свою родную песенку»; жаворонок весело вьется под небесами и поет; перепел в густом пшеничном поле повторяет свое звонкое «пикпервик». Когда же солнце еще выше восходит к северу, то милое пение прекращается; певуны улетели, спеша в свое отечество. Пшеница Египта склоняет под серпом свои тяжелые колосья, но перепел не останавливается более в этих лесах стеблей, он уже давно улетел на милую родину. Тише и уединеннее становится на юге. Одна за другой улетают отсюда наши птицы; остаются одни туземные, вьют себе гнезда и несутся. Когда птенцы их подрастут, тогда все северные гости покинут их. Только через несколько месяцев снова появляются эти стаи, снова начинается перелет, беглецы прибывают снова, и мы с тоской следим за ними.

Следующие странички содержат в себе отрывки из моего дневника во время нашего путешествия в Россерес. Я постараюсь выбрать из них самое интересное; дневник мой наполнен названиями птиц, наблюдениями из жизни животных и другими заметками, из которых я уже сообщил некоторые в прежних отрывках. Теперь я по мере возможности ограничусь описанием нашей жизни и только изредка при случае брошу взгляд в прибрежный лес.

23 ноября, в обычное время отъезда, т. е. в аасср, оставили мы Хартум на хорошо снаряженном судне. Общество наше состояло из 13 человек: доктора Фирталера, моей особы, как организатора экспедиции, нашего служителя немца, Али-ара, повара, охотника Томбольдо, работников Мухаммеда и Муклэ, проводника и четырех матросов. Утром меня трясла ужасная лихорадка, тем не менее я настоял на отъезде, надеясь, что в лесах, при постоянном движении и деятельности, я могу скорее выздороветь, чем оставаясь дольше в Хартуме. Диван паши приветствовали мы развевающимся флагом и тремя выстрелами; на них нам тотчас же ответили. Затем, пользуясь благоприятным ветром, мы быстро стали подыматься вверх по течению реки.

Утро и вечер, невзирая ни на какие препятствия, мы должны были посвящать охоте. Она доставляла нам столько добычи, что все остальное время дня мы были очень заняты. Я и теперь с удовольствием вспоминаю об этом самом приятном из моих путешествий. Мы жили славной охотничьей жизнью, никакая неприятность не омрачала нашего благополучного путешествия; не было недостатка ни в добыче, ни в занятиях, ни в беседе; охотничьи забавы сменялись охотничьими приключениями. Вой гиен в нашем путешествии сделался для нас обычным звуком, рев пантеры, ворчание гиппопотама утратили для нас свой ужас, и только

Когда царь лесов уже чересчур близко приближался к нам, волосы невольно становились дыбом. Но вместо того чтобы забегать вперед, я сделаю лучше точную выписку более интересных мест из моего дневника на пользу и в назидание моим читателям.

27 ноября утром охотились мы в почти непроходимом, девственном лесу, около деревни Камлин. Некоторые арабы обратили наше внимание на след одного эсседа (льва) и рассказывали про него, что он три дня назад задрал двух ослов и частью съел их, чем так напугал обитателей некоторых хижин на правом берегу, что они, оставив все свое имущество, перебежали на другой берег.

При ближайшем исследовании узнаем мы, однако, что попали на след леопарда. Мы утешаем арабов, уверяя, что непременно нападем на этого зверя, в благодарность за что один из них вывел нас на свет Божий из совершенно непроходимых тропических лесов по различным, почти исчезнувшим тропинкам, видимым только для арабского глаза. Высокие мимозы красовались на украшенной цветами и сочной травой роскошной поляне; здесь был бы совершенный рай, если бы только это «чертово отродье», кочующая саранча, не уничтожило этот чудный лес. Нежных листьев и душистых цветов сочных могучих деревьев не видно более и следов. Ветви и сучья приобрели теперь другую одежду. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на них одни из самых прожорливых насекомых, вечно враждующих и своими алчными хвалами оправдывающих свое арабское название; между ними нет никакого промежутка, но нет и ни одного листочка. Насекомые эти, уничтожив лиственное украшение дерева, принимаются обгладывать кору его.

Многочисленность этих роев превосходит всякое описание и представляется вашим взорам только тогда, когда начнешь трясти дерево и обратишь их в бегство. Тогда этот дикий, стремящийся на зеленые деревья рой затемняет воздух, но вместе с тем привлекает и врагов своих. Множество соколов, улетевших из Европы, чтобы совершенно спокойно пережить естественный акт линьки, имея обильную пищу, или неподвижно сидит на самых верхушках мимоз, или парит, качается и скользит в изменчивом и неутомимом полете над черно-серой тучей насекомых. Пока эти последние висят на ветвях, иглы и колючки деревьев не допускают ловких хищников спуститься между насекомыми, избранными ими в добычу; но вот они взлетают. В одно мгновение соколы спускаются на них, пробиваются через густейшую массу и схватывают ловкими когтями гадких и вредных тварей. Они обороняются, больно кусают своими острыми жалами ноги сокола. Одним ударом мощного клюва голова саранчи разбивается, и победитель спокойно принимается пожирать свою добычу. Не теряя времени, он отрывает ей крылья, ломает хрупкие лапы и съедает лакомое блюдо, держась с большим искусством в воздухе. Не более чем в две минуты опытный ловец наловил, ощипал и съел саранчу и снова торопится назад к не успокоившемуся рою, чтобы похитить кого-либо еще.

Эта кажущаяся забава красивых соколов так нам понравилась, что мы не только не мешали им нашими выстрелами, но даже помогали, беспрестанно потрясая деревья, покрытые саранчой, и тем доставляя им случай к новой ловле. Вероятно, саранча знает, какого врага имеет она в лице соколов, потому что все насекомые тотчас же разлетаются врозь, как только одна из этих птиц внезапно влетает в середину их.

Вблизи опустошенной полосы леса лежит окаймленная деревьями и штамбовыми мимозами фула. Она, усеянная болотными и водяными птицами, вьющимися растениями и водяными лилиями, представляет волшебную картину:

Что, кроме цапель, соколов и орлов, водяных лилий и покрывающих своими великолепными цветами всякое сухое место вьющихся растений, могла скрывать в своих недрах фула, осталось для меня тайной, открыть которую помешала мне моя лихорадка. Вследствие этого и охота наша не имела особенного успеха, как и ночной поход на хищных зверей.

3 декабря увидели мы первого гиппопотама. Днем он возился в реке и постоянно был окружен своими детенышами, с которыми, по-видимому, забавлялся. Далее добрались мы до более глубоких и больших следов, которые он оставил во время ночных переходов по лугам.

Теперь мы недалеко от лежащего в степи города Муселлемие. Он находится на расстоянии одной мили от реки, ведет довольно обширную торговлю и служит центральной станцией для отправляющихся в Абиссинию купцов. Дня два спустя остановились мы в главном городке этой области — Волед-Мединэ, где в то время стояли два батальона негритянского войска. Весь городок большею частью состоит из глиняных бараков — танака, между которыми кое-где попадается еще токуль. Прежде известны были только эти последние жилища, до тех пор пока Муса-бей, временный правитель провинции Хартума, не велел вследствие часто случавшихся пожаров выжечь весь город и не принудил жителей выстраивать танаки. Этот жестокий способ предупреждения пожаров не достиг своей цели, потому что жители и теперь часто так много заготовляют соломы для корма верблюдов, что этим точно так же способствуют пожарам, как бывало и прежде.

Вечером мы получили приглашение на ужин к Саид-Гашему, первому писарю негритянского полка, и встретили у этого богача нашего хартумского знакомого военного инспектора Али-бея, который сообщил нам, что предпринимает такое же путешествие, как и мы. Хозяин задал нам большой пир.

Тишендорф в первый раз ночью услышал рев льва в лесу на противоположном берегу, а другое четвероногое животное, вероятно, гиена, вынудила его поспешно возвратиться к судну.

От Волед-Мединэ Голубой Нил поворачивает к востоку, но вскоре опять возвращается к западу и к своему первоначальному направлению с юга на север. Вследствие этого изгиба образовался полуостров, названный туземцами Джзирст-Эльфиль — Слоновый остров. Лет десять назад в пространных лесах полуострова, вероятно, часто встречались целые стада слонов; но мы приметили там только обезьян и птиц. В кустах висели замечательные летучие мыши (Megaderma frons), из которых мы убили несколько штук. Цвет животного темный, зелено-оливковый; перепонки крыльев похожи на пропитанную маслом бумагу. К одной убитой нами самке прицепился полувзрослый детеныш, который и после смерти матери не выпускал ее соска. Он уже мог летать. Я полагаю, что ночью мать и детеныш летали порознь и только днем соединялись вместе.

На одной равнине, поросшей высокой колючей и в высшей степени пахучей травой — более точного определения я, как не ботаник, дать не могу, — убил я старого самца аравийской дрофы, называемой здесь хубара (Otis arabs L.). Королевские журавли, серые и журавли-красавки попадались часто, но были очень робки.

15 декабря. Теперь мы приблизились к городу Сеннару. Из большой деревни Вади-Абах, в которой мы вчера закупили съестные припасы, мы уже видели горные хребты, поднимающиеся из равнины на несколько миль южнее старого города Фунги. Река до того извилиста, что мы могли пользоваться северным ветром только на небольшие пространства, остальное же время должны были плыть на веслах. Мы, однако, не теряли времени при этом медленном плавании. Оба берега, как бы наперерыв один перед другим, старались снабдить нас богатой добычей. Ползучие растения лесов попадаются чаще и становятся все больше и крепче; обыкновенно они щеголяли своими чудесными цветами. Почва здесь кажется необыкновенно плодородна; она черна как уголь. Несмотря на это, равнины по обоим берегам реки мало приспособлены к земледелию, они во всех направлениях перерезаны и перерыты хорами.

Наконец подъезжаем мы к плавучему острову, сплошь покрытому птицами. При первых выстрелах они тотчас же улетают в лес, расположенный на правом берегу. Я переправляюсь туда и через несколько минут нахожу узкое, не более 600 шагов в длину, болото, по которому снуют сотни болотных птиц.

Для меня было совершенно непонятно, как это одна речонка могла прокармливать такое огромное количество птиц, тем более что я заметил между ними большие стаи ненасытных и зобатых аистов или марабу, которые тоже не из самых скромных.

Среди этой пестрой толпы бросились мне в глаза две птицы, похожие на аистов, огромной величины, которые, летая, выказывали только два преобладающих цвета своих перьев: черный и белый, но, сидя, вовсе не допускали рассмотреть себя. Позже узнал я между ними великолепного седлоклювого аиста — Mycteria ephippiorhyncha.

Преследуя орлана (Haliaëtas vocifer), я однажды попал в лес мимоз, какого до сих пор никогда не видывал. Высокие великолепные деревья стояли довольно редко на обнаженной равнине и образовали, сплетаясь наверху ветвями, величественный и тенистый свод. Я был в настоящем высокоствольном лесу. Попугаи кричали на верхушках деревьев, но они умели так ловко прятаться между листьями одного цвета с их перьями, что я, в особенности в полумраке наступающего вечера, не мог рассмотреть ни одного из них. Только орлан достался мне в добычу.

Доктор Фирталер и Томбольдо также сошли на берег и преследовали марабу, которые в сообществе с «ненасытными» расселись уже по деревьям на покой. Первые выстрелы вызвали такой испуг, что все старания поймать их живьем остались безуспешными. Они пришли в такое смятение, что в течение целого вечера мы могли слышать хлопанье их крыльев. Издали долетал до нас страшный рев леопарда, непосредственно подле нашего судна высовывал из воды свою неуклюжую голову гиппопотам и ревел время от времени под самым нашим ухом. В довершение всего мы слышали к концу ночи страшный голос царя лесов.

На следующий день судно наше бросило якорь близ города Сеннара, окруженного густейшим лесом. Снова в лесу ворчал, рычал или ревел очень своеобразно леопард, подавая нам надежду, что желание наше сразиться с ним исполнится. Поэтому 17 декабря мы пристали к этому самому берегу напротив города и имели, таким образом, двойную выгоду: быть близко к месту охоты и далеко от меризы, приводившей всегда моего прилежного служителя в совершенный восторг и тем отвлекавшей его от дела. Для нас, немцев, этот бедный городишко не представлял ничего интересного, зато лес — очень много.

Сеннар, столица уничтоженного турками королевства Дар-Фунги, был, по словам Бруса, построен в XVI столетии неграми-шиллуками. В прежние времена он был средоточием власти и цивилизации Восточного Судана, теперь же превратился в незначительное местечко. Народонаселение его вместе с двумя тысячами негритянского войска состоит едва из 10 тысяч человек, между тем как во времена королей Фунги здесь насчитывалось до 25 тысяч жителей. Сеннар во всех своих частях грязнее и беднее Волед-Мединэ и на месте рынка или базара всего несколько жалких лавчонок, где можно купить только самые необходимые предметы повседневного употребления турок. Для потребностей туземцев два раза в неделю устраивается большой базар — «сук», на который стекаются жители всех окрестностей, кто пешком, кто на ослах или на верблюдах. Совершенно противоположно другим внутренним городам здесь рано прекращается веселая ночная жизнь, потому что гиены еще до полуночи посещают улицы города. Мы были приглашены на ужин к майору Аабд-эль-Керим-эффенди вместе с приехавшим сюда за несколько дней до нас Али-беем и, возвращаясь домой по главным улицам города, слышали, как выли гиены.

На большую песчаную мель, к которой мы пристали, ежедневно после полудня выплывали несколько крокодилов. Я убил одного полувзрослого; другой, громадной величины, хотя и смертельно раненный, успел скрыться в волнах реки, прежде чем мне удаюсь овладеть им или пустить ему другую пулю в мозг. Томбольдо убил в ближайшем лесу тремя зарядами дроби удава (называемого здесь ассала). Змея была 8 французских футов в длину и весила 15 фунтов. Мы велели себе сварить кусок этого мяса. Его белоснежный цвет много обещал, но оно оказалось жестким и упругим, так что мы едва могли разжевать его. Вкусом оно было похоже на куриное мясо.

Томбольдо открыл неподалеку от места нашей стоянки большую фулу, существование которой мы уже предполагали по множеству летавших здесь водяных птиц. Очень узкая, едва заметная тропинка, ведущая на высоту береговой равнины, давала нам возможность проникнуть в чащу леса. Здесь мы встретили совсем такую же жизнь птиц, какую наблюдали уже в других дождевых прудах; но исключительно привлекла наше внимание только пара седлоклювых аистов, которые с полным достоинством прохлаждались среди знакомых им обитателей болот. После долгого, утомительного преследования мне удалось подойти к одному самцу шагов на двести и послать ему смертельный выстрел. Обладание драгоценной птицей крайне обрадовало нас; мы измеряли этого исполинского аиста с живейшим выражением удивления.

Мы покинули Сеннар 22 декабря и после двухдневного путешествия приехали опять к очень большим лесам, т. е. к таким, которые на огромном пространстве не пересекались ни деревней, ни безлесными равнинами, ни ручьями расширяющейся на таггере^[107] халы. В строгом смысле берега Голубого Нила непрерывно покрыты лесом. Утром 24 декабря поднялись мы по образованной дождем лощине на высокий берег и прошли через пространную равнину к необозримому лесу. Равнина была покрыта упомянутой уже нами пахучей травой, но была очень бедна птицами.

Только немецкий перепел, зимовавший здесь, взлетал иногда из-под самых наших ног. Я надеялся найти здесь дрофу и для этого направился дальше от берега.

Не замечая того, я все более и более отклонялся от предполагаемого направления и после долгого блуждания в траве высотой в рост человеческий попал на протоптанную дорогу, которая привела меня наконец к лагерю номадов. Как всегда, встретил меня при моем приближении громкий лай собак. Несколько старых женщин угомонили их и, таким образом, дали мне возможность пойти в самый лагерь.

Меня мучила жажда, и я попросил воды, но мне подали кислого молока, потому что во всей местности не нашлось ни капли воды. Только позднее показалось несколько молодых женщин, несших за спиной полные мехи с водой на широких ремнях, проходящих по лбу. Меня напоили свежей нильской водой и указали настоящую дорогу.

Через полчаса ходьбы я дошел до обильной водой халы, которую многие дикие гуси избрали местом гнезд своих и в настоящее время собрали здесь многочисленное общество.

В лесу почти на каждом кусте сидело несколько чудесных, тогда мне еще не знакомых щурок (Merops bulockii), из которых я убил более 12 штук. Стада рогатого скота номадов сделали лес удобопроходимым, и в нем, казалось, поселилось самое разнообразное сообщество животных. Вследствие этого я велел причалить наше судно, на которое я возвратился, пройдя с полмили вдоль Михераэ или по дороге, ведущей с высоты берега к руслу реки, и объявил моим сотоварищам и служителям, что мы пробудем здесь несколько дней. На крутом скалистом берегу мы открыли целую колонию замеченных нами в лесу щурок, устраивающих гнезда с более чем 80 входами в норы, имеющие форму хлебной печи, на площади 20 квадратных футов. Вот причина скученности этих миленьких птичек.

Величественный мир, открытый нам тропическими лесами, заглушал в нас до сих пор всякое стремление к цивилизованным странам и к удовольствиям общественной жизни. Сегодняшний вечер был иным. После ужина мы сварили себе пунш и при звоне стаканов попытались, насколько возможно, прогнать стремящиеся к отчизне мысли. Но это не могло вполне нам удаться. Сегодня у нас на родине справляют великий праздник — рождественский Сочельник. Как естественно, что мы мысленно присутствуем в кругу близких! Никто не зажег для нас елки, но первобытный лес захотел доставить нам праздничные удовольствия.

По другому берегу прошло целое стадо слонов на водопой, и до нас доносились их громкие приветствия. И как будто трубные звуки, звуки этих великанов были сигналом, чтобы вызвать голоса первобытных лесов к всеобщему соревнованию, так оживилось и зазвучало теперь в лесу! В тиши ночной раздалось рыканье льва, еще бывшего довольно далеко от нас; и мгновенно смолкло все живущее; затем высунул из воды свою голову гиппопотам и заворчал, как бы пытаясь состязаться со львом; по ту сторону на мели пищали несколько стрижей, в лесу хором выли совы и гиены, а через весь этот хаос голосов и звуков гармонически раздавался серебристый голосок тропических кузнечиков.

Вот какова была музыка первобытных лесов в ночь под Рождество; праздничным же подарком было для нас удовольствие именно сегодня в первый раз услышать слонов.

27 декабря. Если бы я перечислил орнитологу все виды птиц, которых мы встретили на полмили в окружности упомянутой фулы, и сообщил, что многие виды имели своими представителями сотни индивидуумов, то он, если бы и поверил мне, наверное, в высшей степени поразился бы удивительным богатством тропиков. В Европе никогда не встретишь на таком маленьком пространстве подобного собрания птиц. В дневнике моем я отметил более 70 видов птиц, встреченных нами здесь; а сколько еще ускользнуло от нашего внимания — я определить не могу. Бедность германских лесов не допускает ни малейшего сравнения с жизнью животных в тропических лесах. В Северо-Восточной Африке, где только есть деревья и вода, можно видеть одновременно многие тысячи этих веселых существ.

Но рядом с птицами замечаем мы множество змей. Вчера проползла, не более как на расстоянии полутора футов от ног нашего доктора, чрезвычайно ядовитая очковая змея и скрылась в высокой траве, прежде чем он успел послать в нее заряд дроби. Была ли то египетская Uraeus haja, которую очень боятся жители Судана, или змея другого какого-нибудь рода, я не знаю, но знаю, что укус ее, равно как и укус египетской гайи^[108], всегда смертелен. Ужи и виперы длиной от полутора до 2 футов попадаются часто, и мы невольно схватываемся за ружье, когда какая-нибудь из бесчисленных здесь ящериц зашевелится в кустах. Мы убивали каждую попадавшуюся нам змею, потому что никогда не могли распознать, ядовитая ли это випера или безвредный уж.

Сегодня утром мы убили на охоте самку антилопы величиною с козулю — вероятно, из породы Antilope madoqua, или saltiana, которая не принадлежит к обыкновенным явлениям, хотя доставила нам такое же удовольствие от вкусного жаркого, как обыкновенные газели.

Погода стоит теперь хорошая. Дует постоянный северный ветер, очень благоприятный для нашего путешествия. Но мы нарочно замедляем движение, чтобы возможно больше извлечь из лесов добычи. Пища наша состоит большей частью из мяса убитых животных и из привезенных нами из Хартума сухих продуктов (риса, гороха, чечевицы, бобов и т. д.). Свежие овощи попадаются очень редко. Туземцы отказывают нам обыкновенно во всех жизненных припасах, даже когда мы предлагаем им за них двойную цену. Они слишком недоверчивы и, вероятно, считают нас за турецких солдат, которые редко платят, — напротив, все, что им нужно, берут силой.

А между тем народ принуждает нас следовать этому дурному примеру. Али-ара крадет для нас баранов и кур и уже потом платит за них владельцам или же овладевает шейхом какой-нибудь деревни, приводит его к нам на судно и предписывает ему свои повеления. Чтобы «освободить драгоценного главу», бежит к нам все сельское общество, умоляет дать свободу пленнику и обещает покориться нашей воле. Затем притаскивают в изобилии баранов, кур, яиц, масло и т. п. и ужасно удивляются, когда мы за выбранное нами платим настоящую цену. По окончании дела шейх оставляет судно с бакшишем в руках и с пожеланиями всякого благополучия нашим особам вступает в кружок своих подчиненных и тихонько говорит им: «Эти люди сумасшедшие, они платят за то, что прежде похитили. Валлахи хаса ааджайб». (Ей-богу, это удивительно!)

Около полудня оставили мы наш богатый добычей лес и продолжали идти при попутном ветре. Вечером достигли деревни Терере, окрестности которой, по словам Томбольдо, должны быть богаты животными, за которыми стоит охотиться. Нубиец идет в деревню и приносит оттуда известие, что номады приблизились вчера к реке и привели за собой львов, всегда преследующих их стада. Слоны показались было, говорят жители деревни, несколько дней назад в огромном количестве на их полях и произвели бы там страшное опустошение, но благочестивый факиэ составил амулеты, прикрепил их на высоких шестах в поле, и они произвели свое действие. Слоны, которые совсем не выносят такого рода заклинаний, были до того напуганы словами святого человека, что ни один из них не посмел искать себе пищу в столь надежно защищенных полях. Томбольдо уверял меня, что это средство очень действенно.

По дороге встретили мы девять плотов, нагруженных теми тонкими жердями (рассас), которые употребляются для постройки террас танаки. Плоты эти отправились из Хартума пять месяцев назад; с большим трудом люди собирали жерди в лесах и подвергались всем лишениям и трудностям путешествия по воде и на суше для того, чтобы, возвратясь в Хартум, выручить от 15 до 30 кейериен или столько же гульденов. Такое предприятие дает в день максимум 12 крейцеров каждому участнику.

28 декабря переехали мы на противоположный берег в деревню Тахеле. Здешние жители хотят свести меня среди белого дня с одним львом, которого они очень боятся и который задрал у них несколько штук скота, а в прошлую ночь даже одного верблюда, но теперь, должно быть, лениво отдыхает в густой тени низкого кустарника. Меня обещают подвести к хищному зверю на расстояние выстрела, прежде чем он заметит охотника. Пылая страстью к охоте, сообщил я моим спутникам и служащим о своем намерении сразиться со зверем и просил их поддержать меня. Однако доктор и все служители наотрез отказались идти со мной на эту охоту. Итак, к моему великому сожалению, я должен был пропустить этот прекрасный случай, потому что было бы глупостью и безрассудной смелостью пойти в первый раз одному на охоту за львом.

На следующий день мы пришли к хижине одного факиэ, находящейся в глубине леса. Небольшие близлежащие поля составляли все его богатство. Неподалеку оттуда мы опять нашли вторую гнездящуюся колонию щурок. Подле них лежал огромный крокодил, которому я намеревался всадить пулю из ружья.

Я сделал большой обход, чтобы незаметно подобраться к нему, осторожно прополз на руках и на ногах через окружающий меня кустарник и прилег наконец на берегу, заранее радуясь его смерти из чистой жажды мести. Место, на котором он грелся на солнышке, оказалось пусто.

«Постой же ты, дьявол!» А он преспокойно плавал себе в реке, высунув голову из воды и не подозревая о своем смертельном враге. Я весь дрожал и горел желанием убить его и наслаждался тем, что чудовище попадалось мне в руки. Его серо-зеленые глаза сверкали, и я боялся, чтобы они не увидели меня, а потому не мог более терять времени. Тихонько приподнял я смертоносное орудие, быстро и метко прицелился, курок спустил — и пуля попала в цель. Волны высоко поднялись. Раненный в голову зверь забил своим страшным хвостом и заметался, как сумасшедший, на поверхности воды. Вдруг с ним сделались судороги, он открыл свою вооруженную зубами пасть, испустил страшный крик и опустился в мутные волны медленно текущего потока. Это была самая лучшая охота на крокодила из всех, на которых мне случалось бывать. Эти хищные твари попадаются здесь так часто, что нам иногда случалось за день плавания насчитывать их более 20-ти.

Мы провели всю ночь вблизи хижины факиэ, а на другое утро с восходом солнца двинулись пешком. Лес почти от самой опушки оказался непроходимым, кроме известных дорог. Дороги эти шли в лес по всем направлениям, но кончались у берега реки, откуда протоптанные тропинки спускались к самой воде. Проложены же они были слонами, что мы могли заключить по лежащим на них огромным кучам помета, такой величины, какой ни один другой зверь наложить не мог, состоящего не из одних остатков листьев, но также из сучков толщиной в палец и длиной от 3 до 4 дюймов, кусков дерева и древесных волокон. На иле речного берега мы ясно могли отличить следы слонов от следов гиппопотамов и диких буйволов. На всех деревьях в лесу видели мы опустошения, произведенные этими мощными обжорами; самих же зверей не видали (хотя по совершенно свежим следам могли заключить о недавнем их присутствии); они, вероятно, возвратились на таггеру. Некоторые же вполовину теперь одичавшие поля хлопчатника были почти совсем опустошены.

Здесь на Голубом Ниле жители слишком ленивы или беспечны, чтобы преследовать слонов, довольно часто разоряющих их поселения, и тем самым завладеть приносящей большие выгоды слоновой костью. Негры Бахр-эль-Абиада, значительно отличающиеся во многих отношениях от жителей Судана, вырывают глубокие ямы, в которые попадают слоны. Затем длинными острыми и тонкими копьями они наносят им удар в затылок, вытаскивают убитых животных из рва, съедают мясо и при помощи огня выламывают из челюстей бивни. Мы в нашем лесу легко могли бы убивать слонов, если бы были снабжены надлежащим оружием, но, к сожалению, у нас были ружья, из которых можно было стрелять только маленькими пулями.

На многих песчаных островах лежали крокодилы поразительной величины, в реке возились три гиппопотама. Они быстро ныряли с короткими промежутками и, подобно китам, с шумом выбрасывали из ноздрей попавшую туда воду. Мои большей частью метко попадавшие пули, казалось, не очень тревожили их; да я и не думаю, чтобы они хоть раз пробили их толстую кожу головы. Если пуля задевала их, то они издавали яростный рев, похожий на рев наших быков, но только гораздо громче, отплескивали от себя с явным гневом воду и ныряли несколько дольше обыкновенного.

Сегодня было очень жарко. К вечеру только стало немного прохладнее. Мы пристали к правому берегу реки и с наступлением ночи развели большой огонь, потому что на берегу лежало без всякого употребления несколько сухих толстых деревьев. Через несколько минут на высоком берегу показалась ярко освещенная пламенем гиена, которая пристально поглядела на нас и начала жалобно выть. Все общество громко расхохоталось, не подумав о том, чтобы послать гиене пулю. Эти хищные звери здесь очень обыкновенны. Каждую ночь слышим мы громкие, но вместе с тем отвратительные вокальные концерты. Стоит только одной подать голос — и тотчас завоет вся стая. Никто и не думает бояться их.

3 января 1851 г. Вчера в полдень поднялся с севера сильный ураган, принудивший нас оставаться на якоре. Только к вечеру могли мы продолжать наш путь. Вскоре после отъезда увидели мы на одном из берегов реки нескольких стервятников, сидевших на падали. Один из номадов разогнал птиц и после осмотра мертвого животного разразился громким плачем. На наши расспросы он отвечал, что сегодня утром у него пропал его любимый бык и что теперь он нашел его мертвым на берегу. Крокодил откусил голову этому двухлетнему животному. «Шуф иль малааун, я аху-ана!» («Да будет он проклят (лишен всего доброго), братья мои!») — сказал Томбольдо. Вечером мы застрелили огромную цаплю, птицу, попадающуюся только изредка и которую я описал выше.

У моего ружья сломался винт, придерживающий оба курка. Это, конечно, крайне неприятное обстоятельство. Но, по счастью, я нашел точно такой винт в нашем запасном ящике, приделал его и снова привел свое необходимое охотничье оружие в надлежащее состояние.

На другой день достигли мы местечка Каркоди на правом берегу реки. На другом берегу лежала деревня Зеро, разрушенная неграми. Самое интересное, что могло представить нам Каркоди, была ручная, бегающая на свободе жирафа. Красивое доверчивое животное тотчас прибежало к нам, как только мы пристали к берегу, ело у нас из рук хлеб и зерна кукурузы и так ласкалось к нам, как будто мы были его старые знакомые.

Мы узнали здесь, что абиссинцы, которые редко живут с турками в добром согласии, снова ворвались в турецкие владения и что майор стоявшего в Сеннаре линейного батальона Салех-эффенди получил приказание выступить против них. Жители верхней речной области совсем не так обеспечены турецкой защитой, как можно было бы предполагать. С востока им угрожают нападением абиссинцы, а с запада негры Белого Нила. Первых, обыкновенно называемых макате, очень боятся; свирепость их, должно быть, настолько же ужасна, насколько велика их храбрость^[109]. Вследствие того, что они вырезают из бедер живых зверей куски мяса, чтобы съедать их сырыми или, по их мнению, сочными, их считают в некоторых странах людоедами. Говорят, что они с безумной смелостью лезут на смерть. Они подставляют свои щиты пулям и штыкам турецких солдат и выдерживают, не отступая, убийственный огонь этих орудий. Их наступательные орудия состоят обыкновенно из дубин, луков и стрел, редко из ружей большого калибра, которые они заряжают закругленными кусками железа; но все-таки они не безопасные враги турецкого правительства, так как совершают свои походы во всякое время года.

Каркоди окружено с трех сторон холмистой, поросшей отдельно стоящими деревьями, но богатой дичью халой, которая на некотором расстоянии от деревни превращается в лес. Самый же лес здесь вовсе не тот великолепный лес мимоз, а состоит почти лишь из одних небольших кустообразных деревьев, покрытых длинными стручьями, которые туземцы называют каратом и употребляют для дубления очень прочной кожи. Кустарник страшно колюч и до того густ, что делает лес столь же непроходимым, как делают непроходимыми первобытные леса ползучие растения, набак и другие кустарники. Многочисленная стая журавлей выбрала себе эту чащу для ночлега, и каждый вечер долетал до нас их ночной крик.

Однажды после обеда я спрятался в этой чаще вместе со служителем моим Муклэ и убил двух из прилетевших птиц. Но между тем наступила ночь, и мы заблудились в спутанном низком и тернистом кустарнике, так что никак не могли отыскать выхода. Иглы раздирали наше легкое платье и изранивали все тело. В короткое время мы лишились большей части нашей одежды. Муклэ был неутешен. «Прокляни, Господи, эти иглы и воздай тебе, эффенди, за то, что ты меня среди ночи, ву хихе аатухе эль махе (а она ведь враг людской), водишь по лесу», — вскричал он в отчаянии и тщетно отыскивал дорогу без шипов. Лай деревенских собак благополучно вывел нас наконец снова в открытую степь.

6 января я вторично убил огромного крокодила, но он также погиб для меня, хотя и долго пролежал на берегу без сознания.

Турецкое платье, которое мы носим здесь, до того незнакомо, что поражает даже зверей. Вчера я подошел довольно близко к стаду рогатого скота и вдруг увидел, что все быки с пригнутыми к земле головами и поднятыми кверху хвостами устремились на меня. Я встретил фыркающих животных чувствительными выстрелами дроби и благополучно прогнал их обратно.

Мы оставили Каркоди 10 января после обеда, но отъехали только на полмили вверх по реке, потому что хотели охотиться в лесу, обещающем богатую добычу, и не обманулись в наших ожиданиях; мы удачно поохотились и только на следующий день вечером отправились дальше. С наступлением ночи достигли деревни Тибебе.

В полночь разбудил нас шум. Загорелся один из токулей, и пламя распространялось с поразительной быстротой. В продолжение получаса 25 этих соломенных хижин превратились в пепел. Пламя горевших жилищ достигало высоты более 40 футов и распространяло такой сильный жар, что мы боялись за наше судно и велели оттащить его шагов на сто в сторону.

Во время пожара пронзительные крики отчаяния женщин оглашали воздух. Туземцы не имели ни малейшего понятия о возможности потушить огонь. Никто не думал о том, чтобы принести из близлежащей реки воды. Старались только перерезать огню дорогу и больше ничего не делали. Пламя охватывало все сгораемое с неимоверной быстротой и, подобно змее, взбиралось по кустарникам и тернистым заборам, которыми обыкновенно бывают обнесены хижины. Дерево горело, как сера, и огонь доносился даже до самых отдаленных хижин. Что раз было охвачено разрушающей стихией, то погибало; достаточно было пяти минут, чтобы превратить токуль в пепел до самого основания.

Большая часть населения деревни смотрела с немым отчаянием на всепожирающий пожар. Лишь немногие работали и, чтобы предохранить себя от жара, держали перед собой кожаные щиты и соломенные рогожи. Некоторые мужчины старались спрятать скот, другие разбивали глиняные сосуды с маслянистым зимзимом, потому что он давал продолжительную пищу огню, другие относили в сторону анакариб и другую домашнюю утварь. Женщины закрывали себе лицо, плакали и кричали.

На другой день, часа через полтора после отъезда, мы закончили наш путь лесом мимоз близ деревни Зумурко. Мы причалили к мишераэ, ведущему к верфи, и с удивлением вступили в величественный лес, состоящий из высокоствольных деревьев. Нас приветствовали гортанные крики сотни обезьян, смешивавшиеся с криком бесчисленного множества попугаев, которые лазали взад и вперед по зеленым верхушкам. Томбольдо нашел гнездо большой абиссинской птицы-носорога (Buceros abyssinicus) с одним почти оперившимся птенцом величиной с домашнего петуха, но никак не мог поймать осторожных родителей, которые предпочли лучше покинуть своего птенца, чем самим подвергнуться опасности.

Жители деревни Зумурко принесли нам на продажу пять только что пойманных обезьян. За каждую из них мы заплатили по пиастру и привязали их на нашем судне крепкими веревками. Там сидели они, спрятав голову под руки, с выражением глубочайшего уныния на лице и пренебрегали всякой предлагаемой им пищей.

Наши охоты всегда бывали чрезвычайно обильны. Лес населен множеством цесарок, мы стреляем этих вкусных птиц столько, сколько нам нужно для еды. Время от времени удается убить и антилопу. До сих пор мы очень довольны результатом нашего путешествия. С отъезда нашего из Хартума мы набили 800 штук тушек птиц. Виды птиц представлены обыкновенно многочисленными экземплярами. Сегодня насчитал я на очень небольшом песчаном острове 95 королевских журавлей. Журавли-красавки и серые журавли еще многочисленнее. Первые часто в полном смысле слова покрывают целые отмели и соединяются в стаи в несколько сот и даже тысяч экземпляров. При таких условиях охотиться приятно. По счастью, все мы за исключением Тишендорфа остались здоровы. Его же все еще мучает лихорадка.

Переехав 18 января очень незначительный, но тем не менее очень страшный для нашего трусливого экипажа шеллаль, мы достигли 21 января дождевого пруда, но пробыли в нем всего несколько часов, потому что наш проводник обещал нам провести нас к другому пруду, который он называл даже биркетом — озером. Мы добрались туда дня через два и нашли еще наполненную водою фулу, настолько большую, что она действительно заслуживала название биркета. Она лежала на расстоянии не более восьми минут от берега реки и служила в описываемое время убежищем нескольким гиппопотамам с их детенышами. Быть может, они и родились тут; по крайней мере мне казалось, что биркет был очень удобен для спокойного и тихого пребывания этих животных. Вокруг них лежали плодородные поля, с которых они без всякого затруднения могли добывать себе пищу.

Мы нашли здесь кроме известных уже нам птиц еще и змеиную птицу Северо-Восточной Африки (Plotus le vaillanti) в порядочном количестве, но ее легче было наблюдать, нежели убить. Прежде чем можно было в нее выстрелить, надо было по грудь погрузиться в воду, и тогда еще благодаря только счастливому случаю дробь попадала в ее тонкую змееподобную шею, которая одна торчала из воды. Несмотря на все затруднения, сопряженные с этой охотой, мы все-таки три штуки убили, многих других поранили. Раненые не дались нам в руки благодаря своему необыкновенному искусству в плавании, но и четвертая, убитая Томбольдо, также пропала.

Нубиец только что хотел было притащить к себе плавающую по воде мертвую птицу, как вдруг работающий на берегу араб закричал ему, умоляя, чтобы он «во имя милосердия Божия» поспешил на берег, потому что за ним плыл гиппопотам. Томбольдо оглядывается и видит, что яростно фыркающий зверь быстрыми прыжками приближается к нему; он уже почти на твердой почве и вот-вот настигнет его, но тут Томбольдо пустился бежать, и действительно ему посчастливилось достигнуть леса раньше, чем его страшный враг покинул биркет. Чудовище преследовало его до самого берега, и только в лесу охотник почувствовал себя в безопасности, потому что ружье его, заряженное дробью, не заслуживает даже названия оружия против такого зверя. Нет сомнения, что, попадись он только животному, приведенному в ярость выстрелами, застревавшими в его шкуре, оно растерзало бы моего славного охотника, тем более что, как известно, гиппопотам, ослепленный яростью, бросается на предмет даже совершенно безвредный с намерением уничтожить его. Таким образом, как рассказывает Рюппель, гиппопотам убил четырех быков, привязанных к колодезному колесу, совершенно непонятно за что.

«Ааус биллахи мин эль шейтан я рабби, аллах женарл эль аэссинт — ву эль раттас рах!» (Оборони меня, о Боже, от дьявола! Господь, прокляни этих гиппопотамов! — И мой славный нырок пропал!) — сердито сказал мне Томбольдо. И тут начал он неотступно просить меня послать этим малайнам, т. е. проклятым, побольше пуль в их шкуру. Неудивительно, что гиппопотамы оттого все более свирепели. При нашем прибытии они были довольно спокойны, но на другой день стало опасным спускаться в воду.

После двухдневной остановки мы поехали дальше. Служители обратили наше внимание на появляющиеся здесь эбеновые, или черные, деревья — «саджер-эль-бабанус». На Белом Ниле попадаются они несколько севернее. Те черные дерева, которые видал я, имели скорее вид кустарника, нежели дерева, и редко были выше 30 футов. Дерево бабануса не особенно замечательно, но все-таки годно к употреблению; здесь же оно сгнивает и высыхает без всякой пользы.

27 января. Около полудня прибыли мы к довольно большому лагерю арабов баггара. Они вчера только перебрались сюда с противоположного берега и расположили свои воздушные палатки под тенистыми мимозами на правом берегу реки. Вскоре после нашего прибытия несколько человек подошли к нашему судну и рассматривали разложенные на соломенной рогоже чучела птиц. Вскоре к ним присоединились еще некоторые и, между прочим, женщины, так что немного спустя около нас собралась половина всего населения палаток.

Женщины разукрасили себе ожерельями из янтаря, отдельные куски которого часто были полдюйма в диаметре, из кораллов и стеклянных бус голову, шею, руки и волосы. Некоторые же из них вплели себе в волосы толстые медные кольца или носили их продетыми в носу; но одна из этих красавиц перещеголяла их всех: она носила в волосах совершенно необыкновенный убор — от 12 до 15 медных наперстков и закидывала иногда свою голову с чисто европейской претензией нравиться, для того чтобы производить весьма жалкий и прозаический звон наперстками.

Девушки и женщины были прикрыты только платком, обнимавшим их бедра, остальное же тело было совершенно обнажено. Они все без исключения были безукоризненно хорошо сложены и выказывали зубы такой необыкновенной чистоты и правильности, что не одна европеянка позавидовала бы им. Столь же красивы, как и зубы, были черные глаза красавиц, а у молодых полная и действительно пластично сложенная грудь. Одежда невольниц и маленьких девочек состояла из короткого передничка; мальчики ходили совершенно голые.

Мне было приятно разговаривать с этими детьми природы. Точные изображения Библии воспроизводятся ими во всей их чистоте, но нимб, в котором представляется ребенку пасущий овец Иаков или черпающая воду Ревекка, к сожалению, исчез. И теперь, как прежде, можно видеть пастуха, стоящего с посохом или копьем у своего стада; и теперь, как прежде, подходит к реке девушка со старинными сохранившимися сосудами почерпнуть воды; и теперь, может быть, так же завертывается она в складки своей одежды, как и несколько тысяч лет назад, но все это может казаться библейским только издали. Если подойти поближе, вся эта патриархальная картина исчезает в тумане: жирный запах в высшей степени грязной «библейской» одежды чувствительнее для нас, чем это могло быть при чистоте нравов наших праотцев. Фантазия входит в более узкие рамки, несмотря на то что какой-нибудь старец приглашает нас в свою хижину точно такими же словами, какими некогда Авраам приглашал к себе странствующих ангелов.

Прежде всего я показал женщинам бусы. Они понравились им, но были слишком хрупки. Потом подал я им свое зеркало и был вознагражден за него нескончаемыми криками радости. Зеркало переходило из рук в руки, от женщин к мужчинам и от них опять к женщинам и, казалось, служило всем, в особенности женщинам, несказанной забавой. Я получил его обратно только тогда, когда все они по нескольку раз рассмотрели внимательно свои не слишком красивые, а скорее неправильные черты лица. Некоторые красавицы, как это ежедневно полагается, намазали себе кожу коровьим маслом, и одна из них примешала еще к нему толченого корня куркумы, что придавало ее лицу желтый, шафранный цвет. Она не переставала смотреться в зеркало и, казалось, с таким же удовольствием любовалась своим желтым цветом лица, с каким любуются некоторые из моих прекрасных соотечественниц «искусственным» цветом своих нежных щечек.

Наконец я принес естественную историю Каупа и показал им на картинках людей и зверей. Крики удовольствия раздавались каждый раз, как я развертывал перед ними изображение какого-нибудь знакомого им животного. Замечательно то, что они, никогда даже не слыхавшие о картинах, тотчас же узнавали всякий порядочный политипаж; они каждый раз умели то жестами, то подражанием голоса или описанием наружности представить мне точные признаки нарисованного животного. Больше всего понравились им изображения людей. Изображение же негра послужило предметом бесконечных острот и неудержимых насмешек.

К вечеру оставили мы этот счастливый люд и пристали после нескольких часов пути к маленькой деревушке, лежащей неподалеку от Россереса. Тут узнали мы, что знакомый наш, Али-бей, возвратился из своего путешествия в Кхассан и лежит, больной, в Россересе.

Сегодня в пути мы видели по правому берегу реки только пальмовый лес, в котором редко живут дикие звери. На другом берегу могло быть иначе, потому что вечером несколько раз раздавался голос «лютого зверя»; вероятно, он был голоден и злился на бакару, которая лишила его добычи, быков и диких коз номадов и увела их в безопасные места.

Рано утром явились двое слуг Али-бея и от имени своего господина просили нашего доктора навестить его. На случай, если бы мой товарищ захотел ехать верхом, они привели отлично оседланного жеребца. Но доктор, пользуясь попутным ветром, предпочел сделать этот визит на лодке и посетил полковника тотчас же по приезде нашем в Россерес.

Али-бей лежал в выстроенной на самом берегу рекубе, больной в лихорадке, но ему становилось уже лучше, а с помощью некоторых лекарств он скоро выздоровел.

От него мы узнали подробнее о его путешествии. Он взял с собой для прикрытия со стороны Фассокла 250 солдат из негров, но, несмотря на это, на него все-таки напали свободные негры горы Таби. По его показанию, более 2 тысяч негров напали на его отряд, и пятерых из них убили. Хотя на стороне темнокожих от 25 до 30 человек были убиты пулями солдат, но они нисколько не устрашились битвы, напротив, с полным презрением смерти бросались на штыки солдат, хватали их руками и подымали их с трумбашем над головами последних. Полученные ими раны они посыпали землей, чтобы остановить кровотечение, и, несмотря на них, продолжали драться. Наконец они все-таки не устояли против огнестрельного оружия, и Али-бей беспрепятственно достиг золотых рудников Кхассана. С каким ожесточением дрались они, можно было видеть по убитым: один унтер-офицер получил более 20 ран копьем.

На обратном пути бей взял с собой еще 50 солдат и велел отпустить каждому из них по 50 патронов. На этот раз обратное путешествие совершилось без препятствий. Место битвы было снова найдено, но не нашли на нем ни одного трупа, и это послужило лишь новым доказательством того издавна существующего, ни на чем не основанного мнения, что все свободные негры людоеды. Али-бей, человек вообще здравомыслящий, теперь сам твердо и непоколебимо поверил этому. Добряк был бесконечно рад, что ему удалось уйти целым и невредимым из этой «чертовой страны», и он уверял нас, что при нашей малочисленности привести в исполнение запланированное нами путешествие из Фассокла в Кхассан было безумием. «Советую вам, — сказал он нам на ломаном итальянском языке, — не ходить в эти от Сотворения мира проклятые Богом страны, где вы легко можете лишиться вашей шкуры; конечно, если, несмотря на все мои предостережения, вы хотите сумасшествовать, то это другое дело».

Россерес, прежняя столица королевства Фунги, лежит на правом берегу Голубого Нила на расстоянии доброй четверти часа от нее, на несколько минут южнее 12° с. ш. Со стороны реки город, в настоящее время едва заслуживающий своего названия, ограничен необозримым, почти непроницаемым пальмовым лесом, с остальных же трех сторон довольно заросшими степями. В настоящее время Россерес представляет только как бы соединение нескольких местечек, разделенных между собою полосами полей или степей и носящих отдельные названия. С тех пор как стоявшее здесь прежде войско перевели в Фассокл и Кхассан, базары опустели и торговля стала незначительна. Видны только токули, но ни одной танаки. Первые во избежание пожаров построены очень далеко друг от друга, а потому город кажется больше, чем он на самом деле. Число жителей насчитывает 2 тысячи человек. Самое положение города невыгодно. Он расположен на нескольких холмах и страдает недостатком воды. Каждый вечер встречается множество женщин и ослов — обычных переносчиков тяжестей суданцев, — тянущихся длинной вереницей к реке, чтобы достать воды, необходимой для питья. Россерес мертвен и неприветлив.

В это время жители местечка страшно боялись макатов. Они сожгли пальмовый лес, чтобы уничтожить верное убежище своего страшного врага, и выстроили себе частью на другом берегу реки, частью на островах, омываемых этим же потоком, легкие соломенные хижины, чтобы при первом появлении вражеских воинов иметь возможность убежать туда. Но они, к величайшему благополучию бедных обитателей этих стран, вовсе и не появились — напротив, опустошив несколько пограничных деревень, снова удалились; быть может, это было вызвано тем, что они услыхали о приближении целого батальона негритянского войска, который шел на них из Сеннара.

В Россересе мы пробыли до 4 февраля. Мы не могли далее продолжать путешествия на Юг, потому что река обмелела и проводник наш боялся, что при дальнейшей проволочке мы вовсе не пройдем через некоторые мелкие места.

Охота была довольно обильна, вероятно, была бы еще лучше в противоположном лесу. Но идти туда мы не смели, так как там бродили негры таби.

Каждую ночь доносился до нас оттуда рев льва; по рассказам туземцев, в нем часто бывали и слоны. О гиенах и гиппопотамах я не упоминаю более, потому что не проходило дня, чтобы мы их не видали или не слыхали. Вскоре после нашего отъезда, который, по обыкновению, последовал в аасср, увидал я двух диких буйволов (Bos caffer), которые пили у потока, но не попал в них не по причине слишком большого расстояния, а из-за темноты. Ночью попеременно с обоих берегов реки слышался рев льва. До позднего часа тихо спускались мы вниз по течению.

На следующий день пристали мы к биркету, наполненному гиппопотамами и змеиными птицами. Мы охотились там целый день и хотели с наступлением сумерек убить еще нескольких пеликанов, которые прибыли сюда после полудня в большом количестве. Я застрелил две штуки; Томбольдо же охотился на другой стороне. Обратный путь мой лежал через тернистое, снова поросшее лесом хлопковое поле. Один из сопровождавших меня нубийцев нес ружье и добычу.

Мы уже почти достигли конца берега, когда нубиец обратил мое внимание на три темных холмоподобных предмета, которых я, сколько мне помнится, днем не видал. Ночь была так темна, что я мог рассмотреть только их очертания, принял их за кучи земли и беззаботно пошел на них. Страшный рев гиппопотама показал мне мою ошибку: три вышедших из воды гиппопотама, которых мы привлекали целый день, стояли теперь едва в 50 шагах от меня.

«Хауен аалейна я рабб!^[110] — воскликнул в ужасе нубиец. — Беги, эффенди, спасайся, ты погибнешь, если промедлишь хоть одну минуту». И, бросив застреленных пеликанов, ружье и ягдташ, в несколько прыжков исчез в кустарнике. Что чудовища заметили нас, было очевидно. Тотчас же после первого рева стали они подвигаться на нас; нубиец был прав: бегство было нашим единственным спасением. Оружия у меня не было, потому что ружье мое нельзя было назвать оружием, а безоружный человек — не человек.

Я бросился вслед за нубийцем. Шипы кустов разрывали мне платье, расцарапывали кожу, колючие ветви хлестали меня в лицо, все тело мое болело, — ни на что не обращал я внимания! За мною мчалось разъяренное животное, оно подвигалось все ближе и ближе, страх смерти придавал мне силы, но надолго ли? В отчаянии стремился я по выбранному направлению все далее и далее, никакие препятствия для меня не существовали, я бессознательно перескакивал через страшнейшие колючие заборы. Положение мое было ужасно. Передо мной темная ночь, позади — мой страшный враг; я не знал более, где я и что со мной.

О небо! Я упал! Но упал я во что-то мягкое, я лежал в воде! Слава Богу, я попал в реку, и в нескольких шагах передо мной приветливо светился огонек с нашего судна. Быстро переплыл я узкую бухту, отделявшую меня от полуострова, к которому пристал наш корабль, вышел на берег и был спасен! На берегу футов двадцать вышиной, с которого я свалился, стояло ревущее чудовище. Дрожа всем телом и совершенно выбившись из сил, добрался я до нашего судна.

Томбольдо воротился позднее меня и, продолжая бежать без разбору, оказался еще ближе к гиппопотаму, который преследовал его так же, как и меня. Убегая от зверя, он взял то же направление, что и я, но попал при этом в еще большую опасность. Гиппопотам был от него уже в нескольких шагах, когда он вдруг зацепился одной ногой за шипы и упал. Ружье его разрядилось, не ранив его, однако преследующее его животное на минуту остолбенело, а он мгновенно вскочил и также достиг берега. Очертя голову бросился он в волны и переплыл на тот же полуостров; когда он прибыл туда, ему пришло в голову, что он едва не попал из Харибды в Сциллу: несколько часов назад в той самой бухте, которую мы оба переплыли, видел он трех громадных крокодилов.

В страшном волнении пришел он к нам. «Братья, — обратился он к матросам и другим слугам, — молитесь сегодня двумя ракаатами (собственно ракаат, множественное — „ракаа“) больше, благодарите Бога вместе со мною за мое спасение! Если с помощью Милосердного я благополучно доберусь до Хартума, то обещаю вам пожертвовать большой мешок фиников. Ла иллаха иль Аллах, Мухаммед рассуль Аллах! Рука смерти была простерта надо мною, но — эль хамду лиллахи — Аллах керим! Саллах-эль-небби я ахуана!» (Восхвалите Пророка, братья мои, — Аллах керим! Бог милосерд!)

Один из наших матросов купил себе в близлежащей деревне Секаи молодую красную мартышку (Cercopithecus pyrrhonotos), самое отвратительное создание. Ее безбородая морщинистая морда похожа на физиономию безобразной старухи.

Рев льва слышим мы теперь каждую ночь.

20 февраля. Последнее время мы очень удачно охотились по ночам на журавлей-красавок. Птицы эти, по-видимому, собираются теперь к перелету. Мы встречаем на некоторых песчаных островах такие многочисленные стаи, что почти безошибочно можно насчитать их до 6 тысяч штук. Птицы теперь в полной красе своей одежды.

Третьего дня утром дул сильный и холодный северный ветер. Мы страшно зябли, кутались в одеяла и только через несколько часов после восхода солнца решились выйти на холодный воздух. В полдень дошли мы до опустошенного саранчой леса, где застрелили много соколов, которые, как обычно, охотились за насекомыми.

Река значительно обмелела, так что в некоторых местах ее можно перейти вброд. Хотя, чтобы переплыть ее, требуется с четверть часа времени, масса вод ее все же несравнима с тем, что бывает во время харифа. Проводник наш часто жалуется на недостаток воды и уверяет, что в настоящее время Голубой Нил становится почти совсем несудоходен. Зато ночью прошли мы очень глубокое, окруженное высокими скалами место реки, которое вследствие очень тихого течения называется Биркет-эль-Фелата (Мертвое озеро). К полудню прибыли мы в Сеннар.

Дня через два мы снова сходимся с судном Али-бея и отправляемся с ним вместе дальше. В продолжение дня встретили более 30 крокодилов, что могло быть отчасти потому, что при мелководье опасные враги были видны издалека. Стрелял я во многих, но убил только одного.

Вечером остановились мы в середине леса и посетили Али-бея на его судне. Чубуки дымились, полковник был очень разговорчив и весел. Как вдруг лицо его омрачилось: невдалеке послышалось рычание льва.

«Черт побери этих проклятых животных, — сказал он, — ни одной ночи нельзя провести спокойно. Я велю отойти к острову, чтобы предохранить себя от них». Едва успел он договорить, как другой лев не более как в 200 шагах отвечал первому. И вот начался страшный, дикий дуэт.

Не только шерсть пантеры, но, кажется, и волосы самого Али-бея встали дыбом.

«Господа, я сейчас прикажу переехать к острову, вы ведь, вероятно, не захотите остаться здесь?» — «Конечно нет, полковник». — «В таком случае я должен буду просить вас возвратиться на ваш корабль, потому что, право, я не настолько сумасшедший, чтобы без всякой нужды лезть в опасность». «Buona note, signori»^[111].

Он действительно тотчас велел отъехать от берега и почувствовал себя в безопасности даже и на острове только тогда, когда там был разведен большой огонь. Мы остались у берега, но не скрою, что от рыканья льва и у нас временами поднимались волосы дыбом.

Рев льва можно было бы назвать выражением его силы; он единственный в своем роде, и его не превосходит голос никакого другого живого существа. У арабов есть для этого очень определенное слово: «раард» — «греметь». Описать его невозможно. Он исходит как бы из глубины груди льва, как будто хочет разорвать ее. Ужасом потрясает он слух каждого. Воющая гиена, рычащая пантера, мычащее стадо — все смолкает; горластая обезьяна карабкается на самые высокие ветви вершины дерева; газель стремительно убегает; навьюченный верблюд дрожит, не слушает более криков погонщика, сбрасывает с себя ношу и всадника и ищет спасения в бегстве. Даже человек, который так разумен, так превосходит своим разумом всякое животное, спрашивает себя: неужели же сильно возбужденная нравственная сила не преодолеет физическую?

На другое утро остановились мы неподалеку от нашего ночлега вблизи сакиэ, чтобы купить там свежих овощей. Суданец-торговец сказал нам, что они ни одной ночи не бывают гарантированы от нападения львов, которые даже иногда и днем появляются из чащи леса.

С наступлением вечера прошли мы устье Диндера, маленькой речки, текущей из абиссинских гор в Бахр-эль-Азрак, которая во время дождей превращается в большую реку; в настоящее же время она была не больше нашей Эльстер^[112]. Здесь мы простились с царицей пальм дулеб, потому что далее к северу она уже больше не попадается.

Но пора уже нам и домой. Заряды наши почти все вышли. Тушки птиц уже не помещались более в наши сундуки, так что мы большими кучами навалили их на соломенную палатку. За это время мы собрали более 4 тысяч шкурок и вообще были довольны результатом нашего путешествия. Теперь в лесах становится тише. Даже и у зверей заметно приближение смертоносного сухого времени года. Листья с деревьев опадают, пернатые гости лесов возвращаются в более южные, более богатые водой страны; охота наша стала менее обильна.

25 февраля. Во время послеобеденной молитвы послал я одному из семи спящих крокодилов пулю прямо в грудь так, что она положила его на месте. Длиной был он 10 французских футов, и в нем оказалось более 30 полузрелых яиц. Мне показали только 26 из них, потому что остальные матросы тотчас же съели. Сначала они хотели съесть и всего крокодила, но одумались и порешили отвезти его на рынок в Волед-Мединэ. Поэтому сегодня уничтожен был только хвост. Матросы нашли белое нежное мясо очень вкусным; нам, европейцам, запах мускуса, который он издавал и после варки, был до того противен, что мы не могли взять в рот ни кусочка. Люди наши порядочно нажили в Волед-Мединэ продажей этого приятного для суданцев кушанья, на вырученные деньги купили себе меризы и устроили вторично обед из мяса крокодила и нескольких горшков меризы. Барабанный бой весело раздавался между прищелкиваниями и выражениями удовольствия пирующих.

В Волед-Мединэ встретили мы нашего дорогого Пеннэя. Каждый уважаемый житель города устраивал ради него какое-нибудь увеселение, на которое и мы всякий раз приглашались. Один пир следовал за другим, позже они стали превращаться всегда в вакханалии и, наконец, просто даже в оргии и скоро так опротивели нам, что мы уже 1 марта отправились дальше. Вскоре после нашего отъезда убил я еще одного журавля-красавку, но тотчас же увидел, что за ним плыл крокодил, которого мне удалось прогнать только несколькими меткими выстрелами. Птица неслась к берегу вниз по реке с отстреленной ногой. Я сделал из нее чучело, и она до сих пор находится в моей коллекции.

Мы приехали в Хартум 6 марта. Тут нашел я письмо от своих родителей. Для так называемой третьей экспедиции барона Мюллера не было ни писем, ни векселей.

8 марта. Контарини пришел сегодня к нам с многозначительным выражением лица. «Новость, господа, интересная новость!» Долго напрасно старались мы выведать его тайну. И, только возбудив наше любопытство до последней возможности, приступил он к делу. «Сюда приехали трое англичан, настоящих, живых англичан. Поверите ли вы этому? Трое коренных англичан». И тут начал он в юмористическом тоне описывать нам лица, очки, цепочки часов, шляпы, панталоны, сюртуки, манеры и движения этих людей, затем выпил свой «аквавитэ»^[113] и исчез, чтобы распространять эту важную новость далее.

Но англичане вовсе не были похожи на те карикатуры, которые нарисовал нам Контарини. Это были совершенно порядочные люди, с которыми мы провели много приятных часов. Старший из них объездил все замечательные страны, хорошо говорил по-немецки, был ботаник и вообще очень сведущий, образованный человек; двое других служили в морской службе ост-индской компании и совершали во время отпуска путешествие из Бомбея через Каир в Хартум! Попали же они сюда совершенно случайно. Они хотели объездить Верхний Египет, переезжали из одного города в другой и, наконец, прибыли в Хартум. Нечто подобное может случиться только с англичанами.

Тут оказалось, что у них не хватало денег на обратный путь. Затруднение их было велико. Я поручился за них и достал требующуюся им сумму у Николы Уливи, и только благодаря прежде полученным от меня побоям принудил я его к умеренным процентам. В короткое время мы сделались самыми лучшими друзьями. Одного только затруднения не могли мы тотчас преодолеть. Ботаник доктор Бромфильд один говорил по-немецки, молодые же люди не говорили ни на каком знакомом мне языке, кроме своего родного, так что часто разговор наш ограничивался жестами или велся через посредство общего нашего драгомана Бромфильда, что как для него, так и для нас становилось тягостно. Мало-помалу мы научились понимать друг друга и все больше сближались.

И теперь я еще с большим удовольствием думаю об этом приятном знакомстве, сделанном в глубине Африки. К сожалению, мы недолго оставались вместе. Мы обещали писать друг другу, но смерть сняла с нас это обещание. Через несколько дней после отъезда из Хартума один из англичан, мистер Лакес, пал жертвой климата Восточного Судана. Он умер в Бербер-эль-Мухэйрэфе. Доктор Бромфидьд умер еще до моего приезда в Египет в Дамаске от местной лихорадки, и только третий, мистер Пенгеллей, возвратился обратно в Индию. О нем я не слыхал ничего более. Как во сне мне представляется то время, которое я пережил в Северо-Восточной Африке; более же всего те счастливые, веселые часы, которые я провел с этими честными, хорошими людьми посреди развратных негодяев. Не будь у меня оставленной мне ими в Каире на память превосходной зрительной трубы, мне кажется, я готов был бы уверить себя, что и не знал их.

Иногда у меня просто сердце сжимается при мысли о тех роковых, обильных приключениями годах, прожитых мною в Африке. Почти все мои тамошние друзья и знакомые пали жертвой адского климата. Лишь немногие наслаждаются теперь полным здоровьем, но эти так далеко, что письма их доходят до меня как бы в виде голосов с того света. Многое из того, что я пережил, сохранилось в моей памяти, но все же этого для меня слишком мало.

18 марта выехал я вместе с англичанами из Хартума, чтобы проводить их немного. На дахабие было шесть гребцов, и мы быстро спускались вниз по течению реки. Молодые люди хотели до отъезда своего из Судана поохотиться еще на Белом Ниле, для чего мы объехали кругом Рас-эль-Хартума и поднялись вверх по течению. Здесь, на расстоянии 2 миль от Хартума, провели мы ночь и большую часть следующего дня, затем обошли и пристали к знакомой уже нам деревне Гальфайя.

20 марта. Из-за противного ветра медленно спускались мы по реке. К вечеру за горным хребтом, близ деревни Суррураб, показался корабль, идущий под австрийским флагом. Он быстро поднимался вверх по реке, но неподалеку от нас сел на большую мель. Мы тотчас же приветствовали его выстрелами и затем стали опрашивать. Немецкие слова донеслись нам в ответ; дахабие привезла к нам давно ожидаемого австрийского консула, друга нашего, доктора Константина Рейца. Его сопровождал красивый мужчина, которого мне отрекомендовали как немецкого купца из Санкт-Петербурга, некоего Бауэргорста.

После первых дружеских приветствий я спросил о бароне Мюллере. Ответ консула был неудовлетворительным, он почти подтверждал известие, давным-давно распространенное в Хартуме летучей молвой, что барон Мюллер обанкротился. Для нас доктор Рейц не получил от него денег, а только письмо, полное сожалений, жалоб и описаний пережитых им бедствий. Так рушилась последняя надежда.

Я решительно не знал, каким образом проеду я те сотни миль, которые отделяли меня от моего отечества. Если бы я даже продал все, что у меня было, исключая мои коллекции, собранные с таким трудом, то все же мне не хватило бы на проезд до Каира. Быть покинутым и обманутым внутри Африки — вот в коротких словах та участь, которую приготовил нам барон Мюллер! Не найди мы в Хартуме добрых людей, мы или умерли бы с голоду, или, по крайней мере, пали жертвой болезней Восточного Судана, которые свели в могилу многих из моих тамошних знакомых, так, например, лихорадки, от которой умер доктор Фирталер, добровольно оставшийся в Судане дольше меня^[114], или дизентерии, которая свела в могилу в степной деревне Восточного Сеннаара Тока нашего славного Рейца^[115]. Об образе действий барона мне нечего больше говорить; факты сами говорят за себя, и мне ничего не остается прибавить к ним.

Мы пробыли с англичанами еще до следующего утра. Расставаться было как мне, так и им очень грустно. Лакес еще несколько раз обнял меня со слезами на глазах. Я пожелал ему счастливого, веселого пути в Каир и в жизни; он отвечал на мои желания тем же. С платком в руках и влажными глазами стоял он на палубе своего судна и кланялся мне до тех пор, пока совсем не скрылся из моих глаз. Две недели спустя он был похоронен на кладбище в Бербере!

После обеда вернулись мы снова в Хартум. Я отправился к паше, чтобы возвестить ему о прибытии в Хартум австрийского консула nel Africa central^[116].

22 марта. Официальный визит к паше. Консул в полной парадной форме и в сопровождении всех европейцев; Али-ара в качестве консульского проводника с окованной серебряной булавой в руках важно выступает впереди. Паша старается выказать всевозможную любезность, вежлив и приветлив донельзя.

Консул поместился на время у доктора Пеннэ; Бауэргорст живет в переднем отделении нашего просторного дома. Последний кажется истым честным немцем. Мы сблизились с ним, насколько возможно. Он привез с собой образцы разных европейских товаров, в особенности материй и мелочных товаров, и, вероятно, лучше распродаст их, чем хлопчатобумажные материи.

30 марта. Торжественное водворение знамен консула, на что приглашены все европейцы. Консул сказал им речь по-итальянски, представив в ней всю важность и значение европейского консульства, и затем пригласил их к себе в гости. Вечером пришел туда и паша с важнейшими своими чиновниками. Мы ознаменовали праздник 21 пушечным выстрелом.

Дня через два Никола Уливи устраивает в честь консула большое празднество, на котором я не присутствовал, потому что лежал в лихорадке. Контарини в точности описал мне все, что там происходило, и говорил, что обед состоял из самых роскошных и богатых блюд.

Птица-носорог, которую мы привезли с собой из нашего путешествия по Голубому Нилу, погибла на этих днях вследствие ушиба. С обезьяной, пойманной нами в том же лесу, она была в большой дружбе. Обезьяна делала с ней все, что хотела; она обращалась с птицей со свойственным обезьянам бесстыдством и дерзостью, и птица вовсе не сердилась за это, мало того, переносила от своего кичливого друга даже обиды.

Так, например, у обезьян страсть очищать от грязи всякое существо, которым им удавалось завладеть. У меня был павиан, который всякое меньшее млекопитающее животное оберегал как свое собственное дитя и всегда тщательно обчищал его. Даже люди, к которым он благоволил, должны были покоряться заботливому вычесыванию волос. Такого рода старания обезьяна приложила и к птице. Она схватывала ее за огромный клюв и одной из передних рук принималась перебирать ее перья. Птица не только не сопротивлялась, но даже помогала этому. Она сама подбегала к своей приятельнице, сгибалась в надлежащее положение, растопыривала перья и предоставляла их осмотру. Конечно, это очень интересный пример взаимопомощи животных.

Положение наше вследствие постоянных денежных затруднений становилось все тяжелее и неприятнее. Доктор Фирталер расстался со мной, потому что теперь каждый должен был заботиться только о себе. Он переехал к своему университетскому товарищу, консулу, который купил себе дом купца Роллé, подновил его и устроил в нем консульство; я остался по-прежнему в нашем жилище. Охотно распустил бы я своих слуг, но у меня не было средств выплатить жалованье, которое я задолжал им. В Хартуме же не составляет большой разницы кормить одного или шестерых нубийцев-служителей. Кроме того, я имел ту выгоду, что благодаря им мои коллекции все более и более увеличивались. Вследствие этого я работал беспрерывно, для того чтобы употреблять излишки добытого при коллекционировании на покупку провианта, или потому, что чувствовал, как благодаря работе мое положение становилось сноснее, ибо природа наделяла меня высшими наслаждениями, которые дозволяли мне до некоторой степени забывать мои личные неприятности.

Расходы, потребные для коллекции, я ставил выше всех других. Я променял серебряные цилиндрические часы на 8 фунтов пороху! Я продал платья, оружие, книги, сундуки, белье и немногие бывшие у меня украшения. Я продал все, что только мог продать. Когда мне становилось уж чересчур тяжело и если демон лихорадки покидал меня на несколько часов, я выходил с ружьем на плече на воздух, чтобы подкрепиться и приобрести силы. Тогда часто приходила мне на память охотничья песня:

а с ней вместе являлись утешение и бодрость. Хотя вокруг меня и не шумели ели, но вместо них ароматические мимозы навевали на меня благодатный мир и спокойствие; вместо дроздов пели африканские певцы, вместо дичи моей родины показывалась мне стройная антилопа.

Время охоты было для меня утешением, подкреплением и отдыхом. Я был одинок, но чувствовал это менее, чем, может быть, предполагают; у меня все-таки еще оставались друзья, и я был настолько счастлив, что приобрел себе верного добродушного друга. Это был ты, мой дорогой Бауэргорст, ты, который услаждал мне многие горькие минуты и облегчал тяжелые невзгоды. Ты был для меня новым другом, и мне не важно было, чтобы ты состарился, «как молодое вино», я скоро увидел, чем ты был для меня. Ты поддерживал, возвышал и укреплял меня нравственно и физически. Эти легкие, летучие страницы не могут служить тебе ручательством прочного воспоминания, но они должны, если только долетят до тебя, благородный человек, принести тебе мою глубокую сердечную благодарность. Ты единственный, который заставил меня забыть всех остальных живущих в Хартуме христиан. Поверь мне, если я не умел оценить то доброе, что ты делал для меня в Африке, здесь, на родине, я вполне понял все!

Но я хочу припомнить еще и других друзей моих. Вот пришел мне на память один добрый человек; он мусульманин, имя его Гуссейн-ара. Но чтобы не прерывать моего рассказа, я опишу этого человека позднее. Теперь же я назову еще одного друга. Он был нам ближе знаком, потому что был самым знатным человеком во всем Судане; я говорю о генерал-губернаторе Лятиф-паше.

Четыре месяца, в течение которых я обещал уплатить ему мой долг, уже прошли. Я сообщил паше о моих стесненных обстоятельствах и сожалел, что не мог сдержать слова. Он дал мне очень короткий ответ, заключавшийся в немногих следующих словах: «Бени ву бенак мафишь теклиеф», но эти немногие слова были исполнены великодушия. Вот их построчный перевод: «Между мной и тобой не может быть никаких затруднений». Для нас это, конечно, непонятно, или, по крайней мере, мы можем искаженно понять смысл этих слов, а потому я хочу передать их точно. Слова эти в этом случае выражали приблизительно следующее: «Халиль-эффенди, ты был в нужде, а я, благодаря Бога, мог помочь тебе. Через это ты сделался мне обязан; но я не хочу поставить тебя снова в затруднительное положение — напротив, говорю тебе, что между мной и тобой нет никаких обязательств».

Я попросил пашу, если это возможно, снабдить меня небольшим количеством пороха. «Выдать этому господину 6 тысяч военных патронов по казенной цене!» — гласил ответ, который я должен был передать смотрителю порохового магазина. Порох был, правда, плох, но зато он стоил мне всего по 5 пиастров фунт, свинцовые же пули при этом расчете обошлись мне даром; я перелил их в дробь.

Как назвать действия этого человека? Турецкими назвать я их не могу, потому что большая часть моих читателей представила бы себе что-нибудь ужасное. Христианскими? Но это выражение в сравнении с действиями христиан Хартума было бы унизительно для тех благодеяний, в которых я сам себе не мог дать отчета. Но как же может турок, неверный мусульманин, Виландов язычник, поступать по-христиански? Предоставляю моим читателям самим решить это. Итак, пусть не удивляются, что я люблю и уважаю турок. Они вынудили меня к этому; вынудили многими великодушными поступками, истинной любовью к человечеству и милосердием. Повторяю: христиане Восточного Судана, за исключением немногих, оказавшихся справедливыми и честными, оставили бы меня умирать с голоду, даже отравили бы меня и с радостью поделили между собой мое имущество, если бы только могли; они глубоко оскорбляли меня, клеветали, обманывали, обкрадывали и злословили на меня. Турки же приняли во мне участие, называли меня другом, братом, сыном и обращались со мной действительно как с другом, братом и сыном; я люблю их и уважаю; и презираю этих преступников против всего, что есть святого в нашей религии, оскверняющих самое имя моих единоверцев! Если бы я хотел лицемерить, то сказал бы, что сожалею о них, но я слишком глубоко убежден в том, что ненависть моя справедлива.

Список друзей моих еще не окончен. Я назову еще моего достойного Али-ара, моих черных служителей, которые остались мне верными, как золото, и делили со мною и радость и горе. Есть у меня еще друг, который всегда оставался для меня таковым, который был утешителем и для многих других. Он холоден и бесчувствен, а все-таки способен дать и радость и утешение. Пусть назовет его мой охотник, автор вышеупомянутой охотничьей песни:

Да, в самом деле, мне, собственно, не следовало бы жаловаться. При всей моей бедности я обладал еще многим. Надо мной светило Божье солнце, меня окружала чудесная природа, на моем дворе был у меня свой собственный мирок. Сколько удовольствия доставляли мне мои ручные ибисы, большие живые птицы. Как ласкались ко мне обезьяны, как любила меня Бахида. Правда, денег у меня не было, и часто приходилось задавать себе вопрос: «Что будем мы завтра есть?» Часто отнимала у меня силы и мужество противная перемежающаяся лихорадка, это дьявольское наваждение. И при этом какой глубокий, горький гнев питал я к большинству людей, с которыми мне приходилось входить в более близкие сношения и которые почти все клеветали и обманывали меня и почти лишили меня моей любви к человечеству; и теперь, когда я спокойно и безучастно смотрю на их хлопотливое существование, мне приходится смеяться над моими тогдашними мыслями, но и теперь еще я нахожу их понятными. Тогда часто ходил я к Бауэргорсту, чтобы выбить из головы тяжелые мысли, или для того, чтобы поболтать с ним. Иногда мы и спорили друг с другом, но мир скоро восстанавливался снова. По целым часам, бывало, играл я с Бахидой! Я очень полюбил ее, она сделалась моей лучшей приятельницей. В характере ее соединялись чистосердечие, сила, честность и добродушие. Но кто же наконец была эта Бахида? — спросит читатель. Мне бы следовало, правда, раньше рассказать это, тем более что, как мы знаем, «Бахида» — имя девушки, значащее по-персидски «счастливая». Поэтому можно бы подумать, что любовь к женщине была тогда моим утешением. Действительно, Бахида была женского рода, но не девушка; короче сказать, Бахида была молодая львица, принадлежавшая Бауэргорсту, воспитание которой он поручил мне. Он получил ее в подарок от Лятиф-паши, потому что я сказал ему, что друг мой находит очень милым это молоденькое животное. Львице было, должно быть, около полугода, когда мы получили ее. Величиной она была со среднего барсука, совершенно ручная и привыкшая к людям, так что бегала повсюду свободно. Я особенно занимался ею, и скоро мы подружились.

Она следовала за мной по пятам, как собака. Часто посещала она также и своего бывшего хозяина, которого она тотчас же узнавала, если он пешком или верхом приближался к нашему дому. Ночью нередко львица спала со мной; она была ручнее собаки и вообще вела себя очень хорошо. Только когда она стала постарше, ее приходилось иногда наказывать за резвость. Она играла с павианами, которые были у нас, но те со страхом избегали ее. Однажды съела она маленькую обезьяну, другой раз убила одним ударом лапы барана, с которым часто играла. Когда уже слишком строго наказывали ее, то она неистово наступала на нас, но очень скоро снова усмирялась и делалась по-прежнему добродушна. Мы проводили много приятных часов с этим милым животным, и я убедился, что звери могут иногда восполнять недостаток общения с людьми.

Так прожил я лето 1851 г. Много было в нем тяжелых дней, но были и хорошие. В Хартуме все шло своим обычным порядком, без событий, которые бы внесли малейшую перемену в нашу однообразную жизнь. Заметки о пережитом были всегда коротки. Но я все-таки хочу сообщить из них кое-что.

8 мая 1851 г. Получено несколько писем с родины.

9 мая. На базаре повесили одного убийцу.

17-го у нас была довольно сильная гроза; 24-го крокодил сожрал мальчика лет восьми на одной песчаной мели Голубого Нила; 1 июня поехали мы в Гальфайю и посетили там одного моего знакомого турка, Ибрагим-ара, который принял нас очень радушно. В конце июня ушел от меня мой служитель Али-ара, потому что вздумал жениться на вдове одного богатого турецкого купца и был определен пашой кавасом Нахзир-эль-Энке с содержанием 150 пиастров в месяц. Али-ара надеется удвоить эту сумму посредством многих браков по принуждению. Он уверял меня, что совершенно доволен своим домашним счастьем и благодарит своего доброго гения, который соединил его со мной и сделал его тем, что он есть. Да будет счастлива эта честная душа. К сожалению, как я недавно узнал, его упрятали в тюрьму.

В начале июля приехал сюда наш домохозяин, некий Солиман-эффенди из Кордофана, без разрешения своего начальника, уже неоднократно упоминаемого Мухаммед-ара-Ваннли, чтобы принести паше жалобу на этого последнего. Так как Мухаммед-ара ведет войну против короля такальского, то путешествие это признано дезертирством и он будет наказан 500 ударами плетью и с шэба на шее отправлен к своему бессовестному начальнику. 26 турецких солдат, пришедших прежде него также с жалобою на Мухаммед-ара, были точно так же наказаны и потом отправлены в Кхассан на работы в рудниках.

Паша редко смягчается при таких поступках; для преступников он не признает никакой пощады. Два турецких солдата, бывших в услужении Ибрагим-ара в Гальфайе, из которых один, раз уже наказанный за грабеж, обвинен в убийстве и теперь сидел в тюрьме в Гальфайе, а другой был его караульным, бежали и на украденных верблюдах направились к границе Абиссинии. Их преследовали, догнали и хотели взять под стражу, но они убили нескольких из преследовавших их солдат и сдались только тогда, когда были изранены и лишены возможности защищаться. Их возвратили обратно в Гальфайю и доложили паше о случившемся. Последний отдал приказ расстрелять обоих преступников, но прежде исполнения этого приказа один из них умер от ран, а другой был при смерти. И умершего и полуживого связали, на анакарибе вывезли за деревню и застрелили обоих пулей в грудь.

Бауэргорст покончил свои дела в Хартуме. Он увидал, что теперь ему почти нечего было делать, и порешил возвратиться в Каир, чтобы оттуда с большими капиталами произвести новый торговый оборот, который бы дал ему больший барыш. Дружба его ко мне простиралась так далеко, что он обещал взять меня со всем моим багажом с собой в Каир и заплатить за меня все дорожные издержки. Теперь дело стало за тем, даст ли мне мой главный кредитор, паша, разрешение на выезд. Вследствие этого, 3 августа мы отправились к нему: Бауэргорст — чтобы проститься с ним, а я — чтобы попросить его взять вексель на Каир.

Паша был в дурном расположении духа и сначала очень холоден. Прежде всего я перевел ему прощальные слова Бауэргорста, а затем перешел к своей просьбе.

«Господин, — сказал я ему, — я погибну, если проживу здесь еще несколько недель. Доктора говорят, что ослабевший организм не будет в состоянии выдержать новый припадок лихорадки. Я должен спешить в здоровый климат; кроме того, мне хотелось бы увидеться с моими близкими на родине, с которыми я так долго был в разлуке». — «Но кто же тебя держит здесь, Халиль-эффенди? Отправляйся спокойно к себе на родину!» — «Господин, меня удерживает единственно данное мною слово. Честный человек должен считать себя связанным им, даже если и видит перед собой неизбежную погибель. Я твой должник и радуюсь этому, потому что таким образом я узнал твое великодушие. Но я не могу сдержать моего слова здесь; я могу сделать это только в Каире. Если ты дозволишь мне уехать туда, то довершишь меру твоей милости, великодушно оказанной тобой чужестранцу». — «Eh diabolo! Что же ты обо мне думаешь, Халиль-эффенди? Поезжай спокойно! Ты должен не мне, а правительству Восточного Судана. Казначейство его даст тебе более долгий срок для уплаты твоего долга. Уплати хоть месяца через два по прибытии должную тобою правительству сумму вашему консулу в Каире, я там велю получить эти деньги. Но как хочешь ты добраться до Каира? Тебе придется совершить путешествие в несколько сот миль, откуда же ты возьмешь средства для этого?» — «Приятель мой Бауэргорст обещал снабдить меня ими до Каира». — «Хорошо, Халиль-эффенди. Но я дам тебе еще один совет. Ты молод и не можешь обладать тем знанием людей, которое я приобрел долгим опытом деловой жизни. Поверь мне, что лучший друг превращается мало-помалу во врага, когда к нему беспрестанно приходится обращаться за деньгами. Я могу предохранить тебя от этого опыта и сделаю это. Пришли ко мне завтра прошение; я прикажу выдать тебе из казначейства еще 5 тысяч пиастров. Тогда ты будешь должен правительству 10 тысяч; выплати их в Каире твоему консулу».

Сначала я не находил слов выразить ему мою благодарность. Наконец сказал: «Господин, твоя милость уничтожает меня, я никогда не забуду твоего великодушия». При этом он должен был прочесть в глазах моих, наполнившихся слезами, все, что я чувствовал. Затем он дружелюбно простился со мною^[117].

11 августа. Сегодня я ходил проститься с пашой. После долгой беседы с ним я собрался уходить и, по турецкому обычаю, спросил на это позволение. «Нет, Халиль-эффенди, — отвечал паша, — подожди еще немного; сейчас узнал я, что мне предстоит дать очень интересную аудиенцию; сюда должен немедленно прибыть посланник его величества, „Великого Буйвола“, ныне всемилостивейше царствующего милостью Божиею и Пророка его, короля дарфурского, чтобы поговорить со мной о важных государственных делах». Хотя паша при перечислении почетных титулов его черного величества не скрывал лукавой улыбки и хотя мы заранее приблизительно знали, как выглядит его черное превосходительство, любопытство наше все-таки было возбуждено настолько, что мы остались.

Скоро действительно явилась в диван ожидаемая особа в сопровождении одного поселившегося в Хартуме шейха, темнокожего уроженца страны. Его превосходительство черный министр, закутанный в длинную, ярко-красную с желтым полосами ситцевую рубашку, выступил на средину комнаты с должным достоинством, бессмысленно осмотрелся, затем обернулся к паше с поклоном и три раза прикладывал руку ко рту и ко лбу, не произнося при этом ни слова.

Паша движением руки пригласил министра и его арабского спутника садиться; обоим им подали кофе, но трубок не дали. Тут шейх начал передавать просьбу его превосходительства. Сначала он позволил себе уверить пашу в чрезвычайно дружественном расположении его величества «Великого Буйвола», затем просил свободного пропуска для тетки его величества, всемилостивейшей принцессы Соакимы, которая собирается воздать священную дань посланнику Божию, благословенному и высокочтимому Пророку Мухаммеду — Аллах м’селлем ву селлем аалейу, — предприняв путешествие ко святым местам в Каабу, и совершить это опасное путешествие для своего временного и вечного спасения.

Его величество вполне уверен, что соседи его, турки, наверное, ничем не воспрепятствуют такому богоугодному делу, напротив того, всеми мерами будут способствовать ему. Причем правительство, несомненно, возьмет на себя попечение и дорожные издержки принцессы и ее свиты во все время ее путешествия через турецкие владения; потому что хотя казначейство его величества неисчерпаемо богато слоновой костью, но тем не менее было бы желательно…

Во время доклада паша несколько раз взглядывал на меня с улыбкой; он был очень весело настроен торжественностью речи министра и на итальянском языке обращал мое внимание на особенно резкое хвастовство. Затем он обратился к темнокожему и уверил его в своей готовности исполнить его просьбу, но в течение своей речи при очень извинительном, не совсем бойком объяснении на арабском языке упорно изменял epitheton ornans^[118] его величества «Великого Буйвола» на не совсем лестный титул «Великого Быка», причем каждый раз мрачная тень пробегала по темному лицу министра.

Затем один из чиновников дивана получил приказание снабжать весь этот караван пилигримов жилищами и пищей за счет правительства. Им отвели очень большое здание на время их пребывания в Хартуме. Сама принцесса поселилась в гареме. Свита ее состояла из 68 человек: служителей и рабынь ее высочества, купцов и набожных богомольцев, приставших к каравану.

Весьма естественно, что мы, европейцы, пожелали видеть принцессу. Мы порешили сделать ей официальный визит с консулом во главе, для чего избрали день 14 августа. В должном порядке направились мы поутру к жилищу ее высочества, но, к сожалению, визит наш был не вовремя, потому что принцесса только что отправилась верхом посетить обитательниц гарема Лятиф-паши; она ехала на тамошней маленькой, но очень известной рабочей лошадке, с турецким седлом и в турецкой сбруе, но не так, как обыкновенно ездят женщины, а по-мужски, к чему турецко-арабское платье, которое она носила, годилось гораздо более, нежели платья наших женщин. Она была окружена, несколькими служителями, закутанными в лохмотья; один из них, вероятно обер-шталмейстер ее высочества, вел лошадь под уздцы. Справа и слева шли от шести до восьми невольниц в одежде женщин Судана, т. е. в наброшенном на них знакомом нам фердахе; в намазанных жиром волосах носили они нанизанные на шнурки круглые янтарные бусы и были босы. На голове у Соакимы был надет ярко-желтый платок, свернутый в виде чалмы; концы платка низко свешивались по обеим сторонам. Лицо же ее было тщательно закрыто покрывалом. Только немного пониже стремени виднелась пестрая, полосатая полушелковая материя, какую носят женщины египетских феллахов; вероятно, из нее делались и шаровары.

Так прошла мимо нас полной рысью эта процессия. Обманутые в наших ожиданиях, смотрели мы вслед, выражаясь по-восточному, «скрытому в облаках покрывал» явлению. Прежде всего консул излил свою досаду за эту неудачу на несчастного своего служителя Османа, потому что своею небрежностью он заставил своего хозяина промешкать несколько часов.

Зато после обеда счастье улыбнулось нам. Вход к принцессе был открыт, и, когда мы появились во дворе ее жилища, она находилась то ли в гареме, то ли в задних отделениях дома. О нас доложили; затем мы услышали внутри сильный шум и брань и терпеливо дожидались, пока упомянутый бедняк, выполнявший сегодня должность шталмейстера, в сопровождении другого не пригласил нас различными выразительными кивками войти внутрь. Консул пошел вперед, а мы за ним. Посреди просторного двора, на длинном, узком ковре сидела принцесса, поджав ноги, и при нашем появлении привстала. Его превосходительство, известный уже нам министр дивана, пригласил нас сесть, чему последовало и все пестрое общество в разнообразных позах и со странными телодвижениями.

Место для сидения было устроено уже слишком по-турецки; это был тонкий ковер, гладко положенный на землю. Для меня и для других европейцев, одетых по-турецки и знакомых с турецко-арабскими нравами и обычаями, ковер был совершенно удобен, но не таким был он для консула, одетого в узкий мундир, или для моего друга Бауэргорста в бальном фраке и узких панталонах со штрипками. После того как мы наконец уселись или скорее улеглись, ее высочество тоже снова опустилась на свое место и тотчас же повела беседу с обществом через его превосходительство шталмейстера, который был так бесстыден, что уселся скорчившись у нее за спиной и время от времени нашептывал ей на ухо слишком интимные вещи.

Министр сел перед ней на почтительном расстоянии и принимал участие в начавшемся разговоре. Беседу эту начал консул тем, что предложил принцессе через своего слугу подарки, состоявшие из благовонного мыла, конфет, одеколона и т. п. Она приняла их, по-видимому, с большим удовольствием и благодарила за них на арабском языке. Ее отборные выражения свидетельствовали о большом навыке в языке, между тем как консул тщетно старался объяснить ей в таких же отборных выражениях высокую цель его посещения и важность прямых сношений европейцев с подданными его величества «Великого Буйвола». В то время он был так не силен в местном наречии, что нам приходилось переводить его фразы, смысл которых был для нас весьма понятен, на чисто арабский язык, чтобы сделать их понятными и для принцессы.

Пока Рейц занимался дипломатией, мне удалось несколько поближе рассмотреть принцессу Соакиму. Она была закутана в большую полушелковую милайэ^[119] и закрыла ею и голову и шею. Но мне все-таки удалось на одно мгновенье увидеть лицо ее; на нем очень явственно были видны следы 30 лет, прожитых под лучами солнца Центральной Африки, и было оно очень некрасиво. У кистей рук она носила цепочки из янтаря в виде браслетов; отдельные зерна были значительной величины. Она отвернулась от нас лицом, сидела повернувшись боком и, казалось, очень заботливо сохраняла турецкие нравы женщин. Притом она была очень внимательна ко всему, что происходило вокруг, и быстро и удовлетворительно отвечала на многие вопросы. Кроме того, она находила еще время отдавать приказания своей прислуге на неблагозвучном, как все эфиопские и негритянские, дарфурском наречии.

Прислужница эта была молодая и недурная собой невольница, вероятно горничная или компаньонка ее величества, которая стояла на коленях неподалеку от своей повелительницы и постоянно смотрела на нее. Она также была богато украшена янтарными ожерельями. Несколько слов принцессы, выражавшие, вероятно, приказание, принудили ее уйти во внутренние покои, откуда она уже не возвращалась более. Но строгий этикет не позволял ей выйти; она должна была уползти на четвереньках, как собака.

На заднем дворе другая невольница занималась резанием на тонкие куски сочной говядины и сушением их на солнце для того, чтобы сделать удобными для перевозки при путешествиях по степям. Третья развешивала для просушки шаровары принцессы; две девочки-подростка сидели в углу и чистили другие платья. Вся одежда их состояла лишь из двух полос грубой бумажной ткани, шириной в два с половиной дюйма. Одна из них служила поясом, а другая была прикреплена к первой; я предоставляю моему благосклонному читателю самому догадаться, как именно это было устроено.

Вот все, что мы видели в домашнем быту ее высочества. Посещение наше продолжалось недолго, так что поле наших наблюдений было очень ограничено. Через четверть часа приблизительно принцесса Соакима встала. Его превосходительство министр удостоил проводить нас до ворот и с крайней любезностью уверял нас, что посещение наше, наверное, было приятно ее высочеству. Консул тотчас же снова завел с ним дипломатические переговоры и добился того, что его превосходительство обнадежил, что его величество король дарфурский дозволит ему посетить страну. Но все же я бы не отважился на это, если бы даже у меня были и время и средства; я бы не мог положиться на слова господина министра, потому что имею основание думать, что меня постигла бы та же участь, как и всех европейцев, попадавших туда^[120]. Мы расстались с уверениями во взаимном уважении.

Когда я получил от паши деньги на мое путешествие в Египет, я думал было расплатиться с некоторыми моими кредиторами, которым, впрочем, я мог уплатить и из Каира. Между ними был Гуссейн-ара, у которого, как известно, я занял 2 тысячи пиастров. До сих пор я еще мало сообщал об этом человеке. Гуссейн-ара был полковник одного арнаутского сенджеклика, но при вице-короле Абас-паше попал в немилость, потому что этот последний при жизни и царствовании деда его Мухаммеда Али хотел купить у него лошадь, подаренную ему дедом, которую Гуссейн-ара отказался продать, причем совершенно сухо сказал ему: «Эффенди, ты любишь ездить на хорошей лошади, но и я тоже люблю». Гуссейн-ара был идолом своих солдат, самый храбрый и самый отважный в каждой битве и самый лучший начальник, но он тотчас же был отставлен, как только Абас-паша стал во главе правления. Старый турок, который служил под начальством Гуссейна и очень хвалил его, сказал: «Абас-паша боится льва, потому что привык играть только с собаками». И так полковник наш сделался купцом; а так как он был из хорошего и зажиточного семейства и имел наследственное состояние, да, кроме того, мог еще в течение своей долголетней службы скопить себе кое-что, то жил на такую же широкую ногу, как и прежде, был точно так же уважаем, но не чувствовал себя по-прежнему довольным, потому, что старый воин, конечно, неохотно променял меч на аршин.

Жилище и гарем Гуссейн-ара находились в Шенди, где полковник обладал или, лучше сказать, управлял значительными поместьями, потому что, как известно, вся земля считается собственностью правительства. Но он проводил большую часть года в Хартуме и жил здесь в маленьком домике с очень немногими слугами. Я отыскал его там. Это было именно во время аассра. Гуссейн молился, а я в это время расположился на диване. Окончив свою молитву, он сел возле меня и искренне пожелал мне счастья в предстоящем путешествии. Я сказал ему, что приехал для того, чтобы уплатить долг мой, сделанный более 30 месяцев назад. Благородный турок с удивлением посмотрел на меня:

«Ты хочешь возвратить те немногие пиастры, которые ты мне должен, Халиль-эффенди? Но как же доедешь ты до Каира? Оставь у себя твои деньги и выплати мне эту безделицу из Каира; я охотно подожду еще. Или пришли мне вексель через александрийского консула с родины. Если же и там у тебя не будет денег, то и это ничего не значит; я человек богатый благодаря Всевышнему, — и при этом он поцеловал свою руку изнутри и снаружи, как это обыкновенно делают мусульмане, когда произносят „эль хамди лилляхи“, — я не так нуждаюсь в этих 2 тысячах пиастров и буду счастлив, что мог оказать тебе услугу».

И при этом самым дружелюбным образом пустил в ход все свое красноречие, чтобы уговорить меня остаться его должником еще долее. Но именно вследствие этого долг этот был для меня тягостен. Я передал деньги его дворецкому и просил отдать их его господину впоследствии. Убедившись в бесполезности своих увещеваний, полковник дружески простился со мною и обещал дать мне рекомендательное письмо к своему векилю в Шенди, потому что там только я мог получить обратно мой вексель. Я расстался в Гуссейн-ара со словами благодарности на устах и искренним уважением в сердце. Это один из самых любезных турок, которых я когда-либо знал. Родившийся и воспитанный вдали от столицы, он сохранил патриархальную простоту и честность нравов своих предков; это один из тех турок «старого закона», которых можно поставить в пример многим христианам^[121].

Вместе с Бауэргорстом искали мы теперь, где бы нанять лодку. Мы хотели совершить наше путешествие водою, потому что таким образом путевые издержки несравненно меньше, чем при путешествии по степи. Правда, как я знал это по опыту, опасность при переезде через пороги была несравненно больше, чем при сухопутной езде, но молодые люди вообще не робкого десятка мало заботятся об этом.

После долгих поисков сговорились мы наконец с «накр» и наняли его до Каира за 130 талеров — три четверти стоимости всего судна. Чтобы обеспечить себя на всякий случай, я пригласил с собой нашего судохозяина в мудирию и заставил его составить и подписать контракт по всей форме. Мы хотели прицепиться к шести другим лодкам, которые с грузом аравийской камеди под руководством человека, хорошо знакомого с рекой, отправлялись в Каир, и потому, погрузив нашу поклажу и наш маленький зверинец, ждали только их отплытия, чтобы покинуть Хартум.

Дожди уже начались и обещали быть столь же обильными, как и в прошлом году. Теперь, следовательно, была настоящая пора пуститься в путь для того, чтобы в полноводие прибыть в Египет. Консул задал нам 16 августа прощальный пир. Приглашены были только мы, немцы. Вино и пунш возбуждали нашу веселость; мы пели, пили и были веселы. Неужели собрались мы все вместе в последний раз? Рейц поднял вверх свой стакан и воскликнул: «Друзья мои, чокнемся за нашу веселую встречу в будущем, хотя мы и не знаем, придется ли когда-нибудь встретиться. Я сам сомневаюсь в этом, но все же опорожним наши стаканы с этим желанием!» К сожалению, он сказал правду.

17 августа мы (Бауэргорст и я) с нашими слугами прикрылись соломенной палаткой, устроенной на палубе нашего судна. Доктор Фирталер и доктор Рейц явились с бутылками вина под мышкой, чтобы провести половину последней ночи в дружеской беседе. Когда они удалились, я тщетно пытался уснуть на своей койке. В голове моей проходили воспоминания обо всех 14 месяцах, в которые я пережил так много дурного. Воспоминание о них возбуждало во мне радостное и гордое сознание, что я преодолел все. Затем я думал также о том многом прекрасном и отрадном, что испытал, и был почти готов простить Хартуму все дурное, что перенес в стенах его. Я вступил в Хартум с богатыми надеждами, и лишь немногие из них осуществились. Почти все это время я должен был бороться с бесконечными трудностями и заботами. Но конец — всему делу венец, и потому: «Эль салам аалейк я Хартум!»^[122]

Таковы были мои мысли; а между тем волны реки однообразно мелодично били о борт нашего корабля и тихо укачивали меня. Сон принес с собою поэтические грезы, с которыми я проснулся на следующее утро под душистой тенью апельсиновых деревьев в прекрасном саду Махерузета.

Утром 18 августа еще несколько других европейцев Хартума пришли к нам на судно проститься. Рейц и Фирталер хотели провожать нас до Гальфайи. С отрадным чувством отчалили мы от берега; река при своем полноводье быстро уносила наше судно вниз по течению. Часа через полтора мы были уж вблизи упомянутой деревни. На горизонте еще виднелась область Восточного Судана. Дождливое время приманило сюда несколько видов птиц, населяющих более южные страны. Розовато-красный клювач и священный ибис бегали взад и вперед по берегу; ткачик сидел вблизи своего искусно свитого гнездышка, коноплянка на стеблях дурры; на правом берегу Нила, в степи, поросшей высокой жирной травой, пестрокрылый сокол охотился за саранчой; высоко над землею парили коршуны. Гиппопотам, как бы на прощание, высунул из воды свою неуклюжую голову и оглядел своими большими глазами наше вблизи него проплывающее судно и стада, пасущиеся в степи.

Мы с Фирталером вышли на берег в удобном для остановки месте и направились через богато населенный лес к деревне Гальфайе. Наш старый приятель Ибрагим-Ара послал за оставшимися позади лошадьми, на которых они скоро и приехали. Хозяин наш рассыпался в любезностях и был необычайно предупредителен. Он устроил для нас блестящий праздник, который продолжался еще и на следующее утро. Мы хотели отправиться дальше, но Ибрагим-ара воспрепятствовал этому по-турецки. Он призвал к себе нашего провожатого и объяснил ему, что мы намереваемся отправиться в путь, но так как он не желает этого, то приказывает ему остаться здесь и отказать нам в своих услугах; в противном случае ему достанется 50 палочных ударов по пятам, если он когда-нибудь вернется в Гатьфайю.

После этого проводник наш, конечно, решительно воспротивился нашему отъезду, и, таким образом, мы были просто вынуждены принимать любезности, которыми осыпал нас наш хозяин. Он прикладывал все усилия, чтобы мы приятно провели у него время. Он предоставил в наше распоряжение превосходных лошадей, показывал нам свои поместья и конские заводы и кормил нас на убой. «Три дня, — говорил он, — я, как гостеприимный хозяин, имею право удержать у себя дорогого для меня гостя, а потому и не помышляйте уйти из моего дома ранее этого срока».

Только 20 августа согласился он на наш отъезд. Мы дружески распростились с ним и друзьями нашими, Рейцем и Фирталером, и около полудня отчалили от берега. Очень благоприятный южный ветер, который в этот день был довольно силен, быстро понес нас вниз по течению. Мы проехали на правом берегу Джебель-Вод-Аабас влево от другой, неизвестной мне горы Бахиуда и вечером бросили якорь позади могучего Рояна, вблизи уже знакомой нам деревни Эль-Эджер. Хозяин судна дал матросам барана, чтобы этим карамом — жертвой — обеспечить себе благополучное плавание. На берегу я убил виперу, занимавшуюся, вероятно, ловлей больших златок (Buprestidae) и очень искусно двигавшуюся взад и вперед между ветвями.

21 августа. С рассветом поплыли мы дальше. Вскоре очутились между горами узкой, скалистой долины Рерри. Они представили нашим взорам много красивых картин. Величественная река извивалась между крутыми, отвесными горами, которые все более и более теснились около реки и наконец сходились не более как на 250 шагов. Что же касается глубины, то спущенный здесь лот в 18 сажен не достал дна.

Сегодня также дул сильный южный ветер, и мы быстро плыли вниз по Нилу. К полудню ветер перешел в бурю, которая сильно гнала наше судно к скалам левого берега и принудила бросить якорь. Справа и слева расстилалась бесплодная пустыня. Полосатый стрепет и желтоватый степной жаворонок казались единственными представителями животной жизни.

Часа через полтора мы снова отправились в путь. Долина все расширялась, а вместе с нею расширялась и река. Она омывает многие острова, которые кажутся зелеными от разросшихся на них тропических роскошных мимоз и разноцветных вьющихся растений. Красивый орлан-белохвост сидит на густо сросшихся кустарниках, и его ослепительная белая голова отражается в волнах реки. Позднее достигли мы берега, покрытого лесом, выше деревни Госс-эль-Реджеб, к заходу солнца причалили к нескольким хижинам и водокачкам и отправились в соседний лес на охоту. Мухаммед занялся ловлей жуков; мы вспугнули стадо цесарок и многих цапель и орлов, причем несколько последних стали нашей добычей. Это снова был дикий, заросший, чисто первобытный лес Внутренней Африки.

На следующее утро, еще до полудня, достигли мы маленького городка Метэмме. Это жалкий городишко с небольшим числом жителей, которые занимаются изготовлением изящных золотых, серебряных, железных и кожаных вещей. В этот день как раз был рынок, который показался нам очень жалким. Мы велели свести себя к развалинам замка, которым в 1822 г., во время народного восстания при Мелик Ниммре, завладели нубийцы. Теперь же замок этот в развалинах. В одной очень порядочной для Судана хижине нашли мы хороший бильбиль, но тщетно искали страусовые перья, которые составляют здесь довольно значительный предмет торговли.

Шенди лежит на другом (правом) берегу Нила на полмили в сторону от Метэмме. Гуссейн-ара дал мне рекомендательные письма к своему векилю Гассан-ара. Нас встретили здесь очень радушно и взяли обещание провести ночь в доме моего друга. Вечером мы вместе с Гассан-ара проехались верхом по городу. На том месте, где стоял токуль, в котором сгорел Измаил-паша, построена мечеть. Дворец великодушного «короля леопардов» лежит в развалинах, так же как и весь город, который едва ли занимает одну треть своего прежнего пространства. Число жителей убавилось с 20 до 4 тысяч. Кроме турецких солдат, здесь живут почти исключительно арабы и совсем не видно нубийцев.

Шенди лежит под 16°37′ с. ш. и 31°12′ в. д. к востоку от Парижа.

Гассан-ара принимал нас как нельзя лучше. Почти силой хотел он заставить меня принять двух живых страусов. Но я не мог взять их из-за недостатка места. Зато я просил его дать мне рекомендательные письма к шейху Тамра, деревни, лежащей недалеко от Атбары, жители которой приготовляют очень изящные изделия для украшения или других потребностей суданцев, потому что нам хотелось обогатить наши этнографические коллекции.

Рано утром 23 августа оставили мы Шенди. Ветер и сегодня очень для нас благоприятен, он избавляет наших матросов от труда грести и необыкновенно ускоряет наше путешествие, несмотря на то что парусами служат только два связанных вместе ферадах (множественное число от фердах). В 10 часов утра проехали мы мимо Мероэ, лежащего на правом берегу Нила и известного с древних времен своими развалинами и пирамидами. Эти последние лежат слишком далеко внутри страны; но мы могли с корабля разглядеть очень хорошо развалины, удаленные от нас на полмили. Довольно высокая цепь гор на заднем плане Джебель-эль-Коли обрамляет картину. К полудню подплыли мы к большой деревне Ум-Али^[124] со многими коническими гробницами шейхов. Они заключены между большими дугами Джебель-Ум-Али, составляющими продолжение горы Джебель-эль-Коли. На противоположном левом берегу лежит деревня Эль-Микниэ.

К аассру достигли мы деревни Сикалэ. Здесь прежде имелась богатая фабрика индиго, теперь находящаяся в полном упадке. Она была очень доходна, потому что индиго растет в диком состоянии в степи, и нужно только собирать его.

Нил достигает здесь величественной ширины — почти в полмили. Оба берега покрыты лесом или засеяны дуррой. Течение очень сильное. Оно несет нас так быстро, что уже ко времени морхрэба мы могли пристать к деревне Зейтабэ, чтобы переночевать там. В окрестности ее растут прекрасные мимозы, вследствие чего там и устроили верфь для обыкновенных нильских судов.

На следующий день мы было хотели выйти на берег в Тамре, но по незнанию местности проплыли мимо деревни и увидали нашу ошибку только тогда, когда достигли устья Атбары. Затем мы прошли еще мимо обеих деревень, лежащих на правом берегу Нила, Термали и Саламэ, а после полудня при хорошей погоде достигли известного уже нам Бербера, или Мухэйрэфа.

Этот маленький, ничтожный городишко лежит под 17°58′ с. ш. и 31°36′ в. д. по парижскому меридиану и имеет около 6 тысяч жителей. В последнее время он сделался местопребыванием мудира, а затем главным городом мудириэ. Но эта последняя заслуживает свое название только вследствие того, что многие номады близ Атбары обязаны вносить сюда подать. Число их доходит до 400 тысяч, причем 200 тысяч из племени бишарин, 100 тысяч из племени абабде и 100 тысяч из других племен.

Торговля Бербера незначительна, хотя большая часть товаров, идущих из Хартума и обратно, проходит через этот город. Базар в нем один из самых жалких во всей Нубии. Так как, начиная отсюда и далее, река становится уже очень обильна подводными камнями и удобна для судоходства только во время полноводия, то здесь обыкновенно нанимают верблюдов, чтобы пройти большую Нубийскую пустыню, и идут таким образом вдоль Нила вплоть до Абу-Хаммеда.

Француз Ла Фарк, которого мы посетили, рассказал нам, что недели две назад вблизи города убили большого льва-самца. Это царственное животное заставляло трепетать всю окрестность, похищало рогатый скот и овец и уходило со своей добычей в самую чащу леса. Четверо морарби с огнестрельным оружием соединились для охоты на это хищное животное с 12 нубийцами, вооруженными копьями. Жители западных стран стреляли плохо, удары копий не были смертоносны. Лев ранил двух из своих противников и страшно изуродовал их. Тогда один нубиец, собравшись с духом, пошел прямо, к счастью, уже на совершенно сытое чудовище и убил его несколькими сильными ударами набута, укрощающего даже льва. Раненые сильно страдали, но уже выздоравливали, хотя и не прибегали к врачебной помощи.

Для европейца, путешествующего по Внутренней Африке, встретить «соотечественника», поселившегося там, всегда отрадно. Мы были очень рады встретить Ла Фарка и охотно приняли его приглашение погостить у него. В доме француза провели мы очень приятно целый вечер. Было уже поздно, когда мы вернулись на наше судно.

С запада надвигалась гроза, сверкало, но гром раздавался еще издали. Мы не обратили на это никакого внимания и улеглись спать. Но едва успели заснуть, как были крайне неприятно разбужены. Сильный восточный ветер нанес тучи песку и пыли и покрыл ими все окружающие нас предметы слоем в толщину линии. Он пробился даже сквозь наши ковры и одеяла. Прошло немало времени, прежде чем мы пришли в себя. Но, наконец, несмотря на наше печальное положение, мы начали потешаться друг над другом. Затем снова заснули и снова были разбужены гораздо более неприятным ощущением. Дождь лил как из ведра. Гроза все свирепствовала вокруг нас. Молния поблизости ударяла в Нил. А какая жалкая защита была у нас против грозы! Простая палатка из соломенных циновок. Дождь скопился на ней и тем обильней вылился на наши постели; не более чем за четверть часа три ковра и моя венгерская волчья шуба, самый лучший покров, какой только у меня был, промокли насквозь. Несмотря на то что при каждом движении я стряхивал с нее целые ручьи воды, я все-таки лежал как бы в ванне.

«Бауэргорст, ты как поживаешь?» — «О Боже мой! отвратительно, скверно, я промок до костей!»

Затем долгая-долгая пауза, и каждый «промокший до костей» засыпал снова.

На следующее утро сырой, холодный западный ветер разбудил общество вымокших путешественников. Август Тишендорф стоял на ветру совсем раздетый и перерывал свой сундук, чтобы отыскать хоть полусухое платье; Бауэргорст, сбросив с себя промокшее одеяло, пытался согреться в своей мокрой шубе; я же без всяких церемоний в полнейшем неглиже бросился в ближайший дом и велел развести огонь. Тишендорф последовал за мной, а Бауэргорст отправился в дом Ла Фарка.

Это была ночь действительно адская, а утро дьявольское. На что ни взглянешь, все было мокро; что ни возьмешь надеть — также. Повар Мансур с отчаянием глядел на дрова, которые, несмотря на все его старания, не хотели гореть; а между тем мы не переставая требовали крепкого кофе; Мухаммед тщетно обшаривал все ящики, чтобы отыскать сухое белье; матросы сидели на палубе корабля молча, неподвижно, с печальными лицами. О том, в каком мы были виде, я лучше умолчу. Платье наше было похоже на платье пьяных рабочих, проведших ночь под водосточной трубой. Но мало-помалу положение наше стало сносно. Нам принесли наконец кофе и трубки. Платья высохли у разведенного в хижине огня. Сырой, холодный ветер несколько утих, на горизонте из-за туч показалось солнце и распространило на нас свои живительные лучи. Но все-таки мы не скоро могли отделаться от неприятного ощущения, испытанного нами. Нас знобило, несмотря на солнечное тепло.

В Бербере буря причинила много вреда. Между прочим, потонули три барки, нагруженные аравийской камедью.

Около полудня я опять отправился к нашему гостеприимному приятелю. Он оставил нас обедать и перед уходом представил нам свою жену. Это была одна из прелестнейших абиссинок, которых я когда-либо видал. Муж купил ее шестнадцатилетней девочкой, привел в Каир и дал ей там воспитание. Впоследствии он взял ее к себе и совершал с ней несколько путешествий, все трудности которых она переносила с величайшей стойкостью и все опасности встречала с твердостью настоящего мужчины. Однажды своим редким присутствием духа она спасла жизнь «своему господину» и собственноручно застрелила человека, который хотел напасть на него. Она любит француза, и он не имеет никаких причин раскаиваться в своем выборе. Красивый мальчик — по имени Камиль (что значит «совершенный») — плод их супружеской жизни.

Ла Фарк занимается в Бербере торговлей довольно счастливо. Своими иногда очень прибыльными торговыми операциями он составил себе довольно хорошее состояние и думает вернуться с ним впоследствии во Францию. Но сколько я слышал, он честный, прямодушный человек и составляет редкое исключение между купечеством Восточного Судана.

Мы оставили Бербер после полудня, не видавши тех барок, с которыми предполагали совершить вместе наше путешествие через шеллалат^[125]. Одна из них принадлежала Ла Фарку и была нагружена 400 центнерами аравийской камеди. Единственный искусный, знакомый с рекой реис некий Солиман, по прозванию Эль-Махасси, находился на барке, принадлежавшей нубийскому купцу Абд-эль-Хамиду.

26 августа. Переночевав в деревне Баннкэ, сегодня ранним утром отправились мы снова в путь. Через час только догнали мы остальные барки, которые дожидались нас и при появлении нашем тотчас распустили паруса. Перед нами лежал шеллаль Акабат-эль-Хумар. При теперешнем уровне воды он не представлял действительной опасности, но все-таки следовало вести судно осторожно. В сухое же время года он едва проходим. Мы быстро и легко проплыли опасные места реки. Матросы других судов отыскали удобное место у берега вблизи одной деревни на мысе Бакер, куда мы и причалили, и отправились в деревню. Жители ее занимались в это время собиранием фиников, которые здесь особенно хороши. За несколько пара мы купили несколько сотен этих вкусных плодов.

Матросы наши отдыхали здесь от довольно утомительной дневной работы и до 4 часов пополудни пролежали в тени пальм, с аппетитом уничтожая финики. Затем мы снова пустились в путь, но только до начала шеллаля Бакера, где решено было ночевать. Вблизи от него лежит деревня того же названия. С другого берега реки, которая здесь шириной в добрую четверть часа расстояния, переплыли к нам несколько мужчин и женщин на больших, надутых воздухом кожаных мехах. Им нечего было опасаться крокодилов, потому что, как было сказано выше, эти животные любят только тихие воды, а отнюдь не стремительные водопады.

После быстрого и благоприятного плавания достигли мы на следующий день плодородного острова Моград, который лежит выше Абу-Хаммеда, куда мы прибыли 28 августа после полуторачасового плавания. Матросы, как водится, желали остановиться здесь на несколько дней, чтобы хорошенько снарядить суда для предстоящего путешествия через чрезвычайно опасные шеллалат. Так как шейх Мухаммед Али, векиль, или местный представитель шейха пустыни Гуссейна-халифа, объявил мне, что здесь можно найти верблюдов, то я и решился отправить наибольшую часть моих коллекций через Нубийскую пустыню в Короско. Один взгляд на печать эффенди-кебира, или вице-короля, на моем фирмане побудил Мухаммеда Али взять с меня за провоз моих сундуков по казенной таксе, так что мне пришлось заплатить до Короско всего по 15 пиастров за центнер.

С большим интересом слушал я рассказ шейха, и в особенности его описания внутренних областей пустыни. Он хорошо знал Нубийскую пустыню от Абу-Хаммеда до Красного моря или оттуда до самого Короско. Я узнал, что в глубине страны есть много источников, при которых обладающие многочисленными стадами номады племени аабабдэ раскинули свои палатки. Дождей, идущих во время харифа, достаточно для поддержания в низких местах хоть скудной, но все-таки удовлетворительной растительности для прокормления верблюдов, коз и овец номадов и для наполнения источников водой.

Турецкие чиновники редко или даже вовсе не проникали в эти оазисы, и поэтому обитатели их спокойно пользовались своей собственностью. Они должны были только платить умеренные подати своему шейху, упомянутому Гуссейну-халифу; я говорю «умеренные», потому что турки не знают их богатства, если я осмелюсь только употребить это выражение. Нубийская пустыня есть как бы запасной магазин для множества верблюдов, которые гибнут на пути из Короско в Абу-Хаммед. Без нее этот путь невозможно было бы поддерживать, ибо число околевающих на нем верблюдов так значительно, что из всех караванных путей турецкого государства для него требуется самое большое количество вьючных животных.

Гуссейн-халиф знает все места жительства бедуинов. Ему подчинены их маленькие шейхи. Но он остерегается, чтобы турки не познакомились с их положением ближе, чем до сих пор, потому что в таком случае доходы его значительно бы уменьшились.

30 августа. Пребывание в Абу-Хаммеде порядочно стало надоедать нам; но мы поневоле должны подчиняться распоряжениям сведущего реиса Солимана. Все, как нарочно, соединилось, чтобы привести нас в дурное расположение духа. Я уже несколько дней страдаю сильной ревматической зубной болью; хозяин Солимана с тоской ждет своего несносного брата, Бауэргорст не в духе, охота жалкая и в довершение всего холодный северный ветер свищет нам в уши. Арабы называют подобное состояние «белауи». Сегодня мы были еще больше раздосадованы. Мансур уронил в Нил две серебряные ложки — память родины; Бауэргорст вздумал купать обезьян, причем они делали отвратительнейшие гримасы; это приводит в восторг Тишендорфа, и он принимается купать и свою собственную обезьяну, но при этом так неловко выпустил из рук веревку, что прекрасный павиан тотчас пошел ко дну и не показался более на поверхности. Тут Бауэргорст, чтобы излить свою досаду, отправляется к собравшемуся здесь экипажу корабля и с хлыстом в руках понуждает их к дальнейшему путешествию. Но матросы не спускают ему этого и сами начинают драться; тут поднимается общая свалка, и я прибежал вовремя, чтобы защитить моего друга от побоев.

Едва зашло солнце, как поднялся сильный ветер, который перешел в бурю, сорвал нашу соломенную палатку и через толпу сбросил ее в Нил; разыгралась гроза, и ливень принудил нас бежать в деревню. Здесь представляется мне убежище. Вхожу в одну хижину — она пуста. Я собираюсь уже расположиться в ней с комфортом, как вдруг отворяется дверь и входит обладательница хибарки, женщина, такая старая и отвратительная, как могли быть ведьмы Макбета:

Охотно обратился бы я в бегство, но на дворе ревела буря и лились потоки дождя, так что я принужден был остаться!

Собственно говоря, мне не следовало бы надоедать читателю подобными рассказами. Я это очень хорошо чувствую, но вот мое оправдание: мне хотелось выяснить чрезвычайно выразительное слово «белауи».

31 августа. Рано поутру под прощальное пение фатхи мы оставили вместе с остальными барками Абу-Хаммед.

В четверти часа пути ниже деревни Нил делает поворот к западу и в этом направлении течет далее почти 25 миль. Мы завернули у правого берега, вошли в рукав реки и скоро миновали три стремнины шеллаля Мур, или Абу-Хаммед. Около полудня подошли к острову с развалинами старого замка Вод-Абу-Хеджен. Полюбовавшись несколькими финиковыми пальмами, растущими на узких полосах обработанной земли в верхней части Вади-Гаммара, мы достигли замка того же имени. Он расположен чрезвычайно красиво и крайне живописно. Отвесно возвышается колоссальный, блестяще-черный утес, вокруг которого дико бушуют разбивающиеся о подножие его волны; а замок как бы короной увенчивает его темную главу. Он построен из камня и глины, и при употреблении пушек легко было бы взять его, во время своей постройки он выдержал несколько нападений. Одна часть замка, вероятно, древнейшая, в развалинах; стены сложены из больших необтесанных камней. У нижнего конца скалы река образовала небольшой наносный плодородный остров, на котором несколько нубийских семейств устроили себе хижины и поля.

В здешней местности встречаются в порядочном количестве развалины подобных укреплений. Такого рода укрепленные жилища имели главною целью защитить обитателей этой бедной страны и их стада от хищнических нападений шейкие. Часто это воинственное племя распространяло свои разбойничьи набеги даже до Эль-Мухэйрэфа. Они захватывали людей, скот, зерно и другие плоды и возвращались с этой добычей на родину.

Река здесь совершенно замкнута между скалами, которые поднимаются и громоздятся по обоим берегам ее, принимая самые причудливые формы. Только кое-где встречающиеся пальмы указывают на то, что труду бедных туземцев удалось взять с бою у негостеприимной природы небольшой клочок плодородной земли. Несколько узких гряд, тянущихся вдоль берега, засеяны дуррой, но едва достаточной, чтобы прокормить одно-единственное семейство. Отсюда непосредственно приходишь в область камня. С вершин гор не видно ничего более, кроме скал и песка. Кажется, как будто Бог создал эту пустыню в минуту гнева. В хаотическом беспорядке на необозримом пространстве представляются нашим взорам раскаленные массы черных скал. В испуге обращаешь свои взоры снова к реке, так как она одна представляет нечто живое в этом царстве смерти.

После аассра мы пристали к нескольким хижинам, называемым Саламат. Чтобы не причинить ущерба удобной земле, они построены на скалах. Обитатели их невыразимо бедны. Но при всем том они обладают величайшим счастьем: они так здоровы, что болезни известны им только понаслышке. Здесь человек родится, вырастает, считает свои годы по подъему и спаду Нила и узнает, что он состарился только тогда, когда волосы его начинают седеть, спина сгибается и члены отказываются служить. А когда жизнь прожита, он умирает, сам не зная как и не чувствуя, что смерть приближается.

Сегодня мы прошли свой перегон часов за двадцать. На другое утро сильно дувший северный ветер заставил нас пристать около полудня к деревне Сур. Немногие ее хижины заняли наши матросы. На противоположном берегу реки лежит замок Кааб. Наша львица Бахида прибежала за нами в деревню и хотела похитить себе овцу. Но, к счастью, мне удалось спасти от смерти схваченную уже ею овечку. После полудня мы проехали еще небольшое пространство и пристали повыше одного шеллаля.

2 сентября. Реис Солиман созвал нас к отъезду очень рано. Мы счастливо проехали довольно быструю стремнину, несмотря на препятствовавший нам противный ветер, но затем попали в опасную шему^[126], из которой мы выбрались только по прошествии часа. Сила водоворота здесь так значительна, что судно наше несколько раз кружилось на одном месте и ударялось о соседние подводные скалы.

По причине сильного ветра мы причалили. Только после аассра отправились мы далее и прошли первую стремнину страшного шеллаля Ракабат-эль-Джемель (верблюжья шея). Судно наше проносится у самого утеса. Все весла подняты. Тишендорф приготовляется броситься вплавь. Но мы счастливо минуем самые опасные места и скоро догоняем остальные суда, которые добрались уже до берега и пристали к нему.

Утесы по обоим берегам реки становятся все более дикими, местность все пустыннее и мрачнее. Мы взбираемся на возвышения нашего берега и можем несколько ближе рассмотреть скалы. Они состоят из порфира и сиенита, но очень растрескавшиеся и так поразительно нагромождены и наслоены одна на другую, что трудно постичь, какие силы должны были действовать, чтобы произвести подобные перевороты. Самая основательная из принятых гипотез, что тут действовала одна только вода, кажется слишком смелой. Оторванные глыбы скал в тысячу кубических футов и более лежат здесь на небольших четырехугольных или круглых камнях, которые при небольшом усилии нескольких человек могли бы быть сдвинуты с места. Употребив весла нашего судна вместо рычага, с помощью нескольких матросов мы были в состоянии сдвинуть с места колоссальные обломки скал. С громом катились почти совершенно круглые камни по крутым стенам и стремглав падали в реку, с необъятной силой разрушая все, что лежало на их пути. Наше занятие забавляло матросов; в короткое время более 20 человек помогали нам сбрасывать обломки скал в Нил.

3 сентября. Вскоре после нашего отплытия мы снова очутились в скалистой местности. Без помощи весел, одним течением, устремляется наше маленькое судно за вышедшими прежде нас лодками. Мы переплыли быстро низвергающуюся, бушующую и волнующуюся стремнину, первую значительного шеллаля Сабиха. Затем мы направились к северу. При самом повороте изгиба, через который нам надо было проходить, фарватер запружен подводными камнями и потому крайне опасен. Наше судно следует прямо за тем, которое ведет реис Солиман, и, подобно ему, чрезвычайно быстро и легко пробирается вдоль правого берега мимо скал. Самая же маленькая из пяти лодок, бывших с нами, не могла удержаться в фарватере и так сильно ударилась о скрытый под водой камень, что все гребцы упали на дно лодки, а одного матроса выбросило за борт, но он подплыл и схватился за конец одного из весел и тем спасся. Лодка же удивительно счастливо снова пришла в надлежащее состояние и достигла берега, где и остановилась для исправления незначительных повреждений. Эта остановка задержала нас на полтора часа. Затем все лодки снова пришли в движение, и мы ехали несколько часов вниз по течению, пока достигли нескольких хижин, куда и причалили наши усталые матросы для отдыха и чтобы запастись свежими силами для предстоящих трудностей.

Вся окрестность как вчера, так и сегодня имела дикий вид, окаймленная черными скалами. Нил с шумом катит свои волны в своем узком ложе. Течение очень сильно и бурно. На поднимающемся среди Нила скалистом острове мы увидели одно из вышеупомянутых укреплений — Тулку; смело, как орлиное гнездо, стоит оно на вершине скалы, замечательное по своему виду и положению. Перед нами самое опасное место шеллаля. Река идет зигзагом от запада к югу и затем опять к западу, образуя букву S. В первом ее изгибе стоят в воде утесы, которые Солиман обошел, держась правого берега. Мы также старались всеми силами держаться того же самого направления, но сила воды так велика, что мы были отброшены влево, и пенистые и бушующие волны, обрызгивая нас с ног до головы, быстро и легко пронесли мимо самого утеса. Идущая вслед за нами барка прошла также благополучно.

Этим опасным путем мы перерезали большую дугу и приблизились к баркам, вышедшим раньше нас. Как вдруг мы услышали справа от нас страшный треск. Гонимое бешеными волнами судно Солимана налетело на скалу. Ломая руки, беспомощно и недвижимо стоит экипаж судна на палубе. Он зовет на помощь, но никто не в состоянии оказать ее. Ни одна барка не повинуется лоцману, поток увлекает их против воли, несмотря на все усилия матросов. Произнесши «эль Хамди лиллахи» за наше собственное спасение и поручая погибающее судно покровительству Бога и Его Пророка, переплываем мы второй поворот реки и причаливаем ниже его к берегу вместе с другими мало-помалу прибывающими барками.

Пока мы собирались помочь судну, бывшему в большой опасности, оно само благополучно вышло из нее, и экипаж его работал изо всех сил, чтобы достигнуть берега. Я тотчас же заметил, что оно сидело в воде глубже обыкновенного и быстро неслось по течению. Когда же достигло берега, то оказалось, что оно более чем наполовину было наполнено водой, так что его пришлось разгрузить. Арабы работали без всякого смысла и толка и приносили гораздо более вреда, чем пользы. Мы с Бауэргорстом взяли на себя команду и спасли то, что можно было спасти. Более 50 человек работали усиленно, и нам удаюсь выгрузить аравийскую камедь, главный груз барки. Запакованные тюки были в самом жалком виде; растворившаяся масса камеди ручьями лилась из них прямо в реку. Несколько тюков еще прежде, при нагрузке, свалились в Нил. Больше всего я жалел одного бедняка, который потерпел убыток более чем на 2 тысячи пиастров. Весь же убыток был оценен в 5 тысяч пиастров.

Вера мусульман в предопределение — очень поэтическая выдумка, но, как мы сегодня убедились, она совсем не так утешительна, как бы должна была быть; человек слишком эгоистичен, чтобы мог равнодушно переносить все удары судьбы. Тот несчастный купец, который лишился, может быть, шестой части всего своего имущества, горевал и плакал о своей потере, и утешения других не очень-то помогали ему. Как всегда, так и сегодня арабская ученость нашла причину случившегося несчастья. Экипаж барки, потерпевшей крушение, сознавал себя виновным в похищении котенка у одного факиэ, и именно этот поступок вверг их в опасность. Для предотвращения новых несчастий бедное животное было брошено при нашей полуденной остановке среди пустыни и жестоко предоставлено своей судьбе. Я было хотел убить его и накормить моего коршуна, но реис наш умолял меня не делать этого. «Тогда мы непременно взяли бы на себя тот самый грех, — сказал он, — от которого другие постарались бы освободиться». Рассчитывая на случайно пролетающего орла, я уступил наконец просьбе проводника.

С другой едва не разбившейся барки заявили, что находившиеся в ней черные невольницы давно уже заслужили гнев Божий, так как они награждали весь экипаж выражениями своей любви. А так как по арабским правилам женщина очень редко, а в путешествии никогда не может принести мужчине счастье, то нашли совершенно понятным, почему судно едва не разбилось. Только карахмет лиллахи — милосердие Божие — предотвратило большее несчастье. Я воспользовался моим знанием арабского языка, чтобы сказать владетелю лодки, правда, ироническую, но тем не менее внушительную речь для предостережения от подобных дурных поступков, которую он выслушал чрезвычайно серьезно, но торжественно уверяя, что все людские речи совершенно неосновательны.

Слова мои были приняты за крайнее упорство, и, когда корабль во второй раз подвергся крушению и окончательно погиб в катаракте Вади-Хальфа, это послужило новым подтверждением обычного суеверия.

Через день пострадавшая лодка была исправлена и снова могла продолжать путь свой. Но так как дул противный ветер, то мы доехали до Бенебини, выше шеллаля Кааб-эль-Аабида. Здесь, по счастью, я мог для своего коршуна, который уже шесть дней ничего не ел, убить собаку, а для Бахиды купить козу.

5 сентября. На другое утро наступило желанное безветрие. Мы тотчас переехали шеллаль Кааб-эль-Аабид при сильном волнении, но без особенной опасности. Внизу у водопада лежат развалины одного замка, от которого шеллаль получил свое название. «Кааб-эль-Аабид» значит «четырехугольный дом» (собственно куб) невольников. Легенда повествует, что один невольник увез насильно жену своего господина, шейха племени шейкие, убежал с нею в пустыню и построил этот замок. Он вел здесь чисто разбойничью жизнь, похищал, бесчестил и убивал девушек, обитавших вокруг него, воровал у них овец и коз и был грозен всей окрестности до тех пор, пока шейкие не убили его, после чего увели с собой обратно прекрасную женщину и разрушили вторую Трою.

Пройдя совершенно незначительный шеллаль Маханэ, прибыли мы к последнему, так называемому третьему катаракту — шеллаль Эль-Тин. Как раз около этого места Нил делится на три рукава, из которых в одном совершенно нет скал. Все бывшие впереди нас барки поплыли по этому рукаву. Но наши люди действовали до того неискусно, что мы попали в средний, состоящий из целого лабиринта скал, из которого нас вывела только необыкновенная ловкость нашего старого реиса. Ранее остальных барок попали мы в совершенно свободный фарватер и приветствовали отставших ружейными выстрелами. Впоследствии узнали мы, что нас считали уже погибшими. И действительно, опасность была велика. Даже наш старый осторожный реис Ихса несколько раз воскликнул: «Я Саид, иэб эль ярахди!» (О, Саид, принеси нам радость!)

Начиная отсюда, местность с каждой минутой становилась лучше. Мы приближались к стране самых красивых жителей Нубии — шейкие (см. ч. 1). Они самого крепкого телосложения и отличаются от всех племен донголави. Прежде они господствовали в этой стране и совершенно поработили всех остальных нубийцев. До сих пор еще этих последних оскорбляют упреками, что храбрые, но слишком зазнавшиеся шейкие связывали их отцов веревками из луковых перьев и что они никогда не осмеливались разорвать свои хрупкие оковы. Они сохранили свой арабский язык и теперь еще настолько горды, что никогда не смешиваются с ненавистными им соседними берберами. Женщины их очень красивы, но далеко уступают женщинам Дар-эль-Магаса, самого красивого племени всей Нубии.

Пальмовые леса становятся роскошнее, поля дурры лучше и больше, чем ближе мы подъезжаем к Джебель-Баркалю. Деревня Баркаль считается центральным местом Дар-эль-Шейкие. Это самая плодородная полоса Нубии. К вечеру мы высадились вблизи одной знаменитой горы и у подошвы ее осматривали остатки величественного храма, превратившегося теперь в груду развалин. Вероятно, песок пустыни засыпал многие входы в залы, высеченные в скалах; мы нашли открытыми только две небольшие комнаты с колоннами. На северо-западной стороне горы стоят пирамиды, которых мы не посещали. Положение Джебель-Баркаля было астрономически определено Рюппелем и другими под 18°30′ с. ш. и 29°48′ в. д. по парижскому меридиану. Нынешний Баркаль, вероятно, древний Напата, разрушенный римлянами. На левом берегу реки лежат знакомые нам пирамиды Нури^[127], постройки позднейшего времени.

7 сентября мы довольно рано приехали в Корти. Выехав из Баркаля накануне, мы провели ночь в небольшой деревушке. Во многих местах встречались нам действительно живописные развалины древних зданий. В Корти после благополучного перехода через катаракт матросы добыли бильбиля и меризы.

После аассра мы отправились дальше и ночевали на острове Ганате. Остров этот, подобно всем остальным, мимо которых мы сегодня проезжали, очень тщательно обработан и засеян дуррою, которая теперь поспевала. Чтобы прогонять с поля маленьких птичек, поедающих зерно и находящихся здесь в несметном количестве, употребляются особые пугала. По краям и в середине хлебных полей устраиваются крытые навесы фута на два выше головок дурры и соединяются веревками, на которых висят тряпки и перья. Женщины и дети взлезают на навесы и дерганьем и трясением веревок прогоняют налетающих птиц. Другие веревки привязываются к деревьям, стоящим в поле, чтобы трясти их, когда на них садятся птицы. С утра до вечера видите вы, как люди трудятся над тем, чтобы прогонять непрошеных гостей, и по этому можете судить, как значителен должен быть вред, причиняемый ими.

8 сентября. Мы отправились в путь еще до восхода солнца. По обоим берегам реки начинается пустыня, заступая место обработанной земли. Но все-таки появляется еще довольно хорошая растительность. Около 10 часов достигли мы деревни Эль-Таббэ, последней остановки перед Кордофаном. От 15 до 20 хижин разбросано по песчаной пустыне; несколько дальше почти столько же шинков.

Сегодня как раз была ярмарка; люди различных племен и оттенков кожи сновали взад и вперед, восхваляя свои товары, не имеющие, на наш взгляд, никакой ценности. Между ними была гадальщица, которая за несколько пара предсказала мне такую блестящую будущность, что я мог бы быть доволен, если бы оправдалась хотя бы десятая доля ее предсказаний. Все искусство ее заключалось в простом пунктировании. Некоторое превосходство ее умственных способностей перед другими было причиной всеобщего к ней уважения. Донголави, верящие в предсказания, смотрят ей в глаза и верят каждому ее слову.

9 сентября. Двое из наших матросов были с острова Хамура, лежащего выше Донголы-эль-Аджус, или Старой Донголы. Мы высадились здесь сегодня утром и, оставив матросов в их семействах, отправились на охоту. С помощью ребят некоторых здешних деревушек добыл я за несколько пара множество гнезд огненных зябликов. Возвращаясь домой, мы нашли в родительском доме наших матросов толпу народа. Там закололи овцу, как некогда при возвращении блудного сына, и устроили маленький пир. Даже родственники из деревни противоположного берега реки приплыли на своих надутых воздухом кожаных мехах. Арабы и нубийцы в состоянии так возвышать голос, что могут перекидываться словами с жителями противоположного берега, несмотря на ширину реки в четверть часа расстоянием. Этим способом им тотчас подали весть о приезде Мухаммеда.

Отправившись отсюда в полдень, мы принуждены были снова остановиться около Старой Донголы, чтобы дать другому матросу повидаться с жившим там его семейством. Говорят, будто бы от Старой Донголы идет подземный ход до Джебель-Баркаля. Хотя я и сомневаюсь в достоверности подобного сообщения, но все-таки допускаю возможность существования глубокой и просторной пещеры, потому что, как часто я ни бывал в Старой Донголе, постоянно слышал то же самое от различных туземцев. Так, например, рассказывают, что теленок, случайно попав в отверстие, находящееся близ стародонгольской мечети, появился снова у Джебель-Баркаля исхудалым, с притупленными рогами и ободранной и окровавленной шкурой. К сожалению, я никогда не имел случая убедиться в истинности этого происшествия.

10 сентября дул сильный противный ветер, и мы почти не могли сдвинуться с места. В полдень мы пристали к древнему замку шейха Реамэ. Вблизи этого места живет знаменитый святой Саид Али, которому, по уверениям нубийцев, не менее 220 лет и которого окружают его праправнуки. Слыша подобные рассказы от почтенных и серьезных людей, можно поверить, что Мафусаил мог прожить 969 лет.

Вечером пристали мы к высокому берегу несчастного места — Донголе.

Первый мой выход на берег был для меня самым важным и вместе с тем самым печальным. Я посетил могилу моего бедного брата. С каким чувством вступил я на ту землю, в которой мы 16 месяцев назад похоронили этого доброго человека, у меня нет сил описать. Чувство это может быть понятно только тому, кто разлучается со своим лучшим другом без всякой надежды когда-нибудь снова увидеть его на этом свете. Мое же прощание было еще печальнее, так как я прощался не с живым человеком, а с его холодной могилой. Я еще раз сильнее почувствовал всю горечь невозвратной потери; я перечувствовал все снова и ушел с кладбища с гораздо более тяжелым чувством, чем пришел.

Затем я отправился к губернатору провинции Ширим-бею и передал ему поклон и благодарность от моего отца. Он, по-видимому, был очень доволен моим посещением и просил меня передать в Каир несколько писем, которые ему хотелось, верно, доставить куда следует. Я исполнил его поручение с тем удовольствием, которое мы испытываем, когда можем отплатить этим за какую-нибудь оказанную нам услугу. Мы были чрезвычайно довольны, когда 13 сентября могли оставить город Донголу. Воспоминания прошедшего были тягостны как для меня, так и для моего верного друга Бауэргорста.

Вечером 14 сентября мы пристали к берегу на ночлег вблизи одной большой деревни Гафиера. Интересная сцена в суде задержала нас там до полудня следующего дня. В Хартуме наняли мы в услужение молодого парня Ахмеда, которому очень хотелось видеть Махерузет. Отец его, родом шейкие, пришел к нам в Донголу, чтобы не пустить своего сына уехать и взять его назад. Ахмед плакал и умолял нас не отпускать его, потому что родители его, в особенности мать, постоянно дурно обращались с ним. Мы отправили и отца и сына в диван, который и решил, что сын может идти, куда ему угодно.

Ахмед тотчас же убежал из города, чтобы снова пристать к нам, идя вниз по реке, но родные догнали его, заковали в цепи, отняли у него деньги и платье и избили. Но при помощи одного знакомого ему удалось убежать вторично; он явился к нам, прося пристанища, одновременно с преследовавшим его отцом. Теперь я вступился за мальчика, за что отец жаловался на меня дивану. На его несчастье, я узнал в хаким-эль-белленде, или местном суде, своего старого приятеля Абд-эль-Вехал-эффенди из Донголы и рассказал ему всю историю. Он также решил дело в пользу сына и дозволил ему отправиться с нами, чем тот с удовольствием и воспользовался, несмотря на сообщенное ему в предосторожность его родственниками распространенное в Судане поверье, что европейцы убивают черных для того, чтобы кровью их окрашивать свои красные тарбуши (фески).

В полдень мы отправились дальше и ночью прибыли на богатый финиками остров Бадин, жители которого очень бедны, несмотря на принадлежащие им обширные пальмовые леса. Правительство и здесь обложило каждое дерево высокой пошлиной в 50 пара, или 25 саксонских пфеннигов. Так как пошлиной обложены все деревья, как плодовые, так и неплодовые, то понятно, что жителям едва хватает на уплату этих пошлин. К тому же часто бывают неурожаи, или несчастные нубийцы вовсе не могут сбыть своих плодов; тогда на них остается недоимка и они подвергаются всевозможным притеснениям со стороны правительства. Можно еще удивляться, как они не умирают с голоду.

17 сентября. Выехав в полдень, мы скоро прошли шеллаль Ханник, первый из так называемого второго катаракта. Судно с неимоверной быстротой и осторожностью извивается между множеством утесистых островов, которые повсюду торчат из воды. На больших островах видны снова такие же замки, какие мы видели в Вади-Гаммаре. Так и по обеим оконечностям большого острова Симмита возвышаются величественные замки, из которых один на южной оконечности уже совершенно разрушен. Они свидетельствуют нам о том, что набеги шейкие доходили и сюда.

По обеим сторонам реки пустыня снова примыкает к самым берегам. Повыше только что пройденного нами шеллаля находится могила шейха Суктан-Мокэ, ниже шумящего перед нами Шабан, Джебель-Аашкан, а слева широкий Джебель-Али-Барзи. Шеллаль Шабан опасен только во время мелководья. Мы прошли его 18 сентября и к полудню достигли могилы шейха Факи-Бандера. Отсюда Нил поворачивает к востоку и описывает большую дугу, вокруг которой от Коэ мы проехали на верблюдах. Здесь нашим взорам открывается с обеих сторон вид на обширные пальмовые леса, между тем как в голубой дали встают перед нами шесть живописных горных вершин.

Сегодня мы ускорили наш путь. В полдень уже мы оставили позади Джебель-Наури и Кизбетта. Вскоре затем показалась деревня Куке, откуда Нил, хотя и ненадолго, снова направляется к северу, а с милю ниже по течению близ гор Сези и Бербер опять поворачивает к западу. Налево к пустыне видны вертикально стоящие четыре колонны одного храма, а на Джебель-Сези расположена на горе крепость, увенчивающая живописными развалинами ее вершину. Здесь нас застигает ураган и вынуждает высадиться на суше. После короткой остановки мы могли снова продолжать путь и только поздно ночью высадились при великолепной погоде близ деревни Горгат, у подошвы горы того же названия.

19 сентября. От места нашего ночлега река поворачивает к северо-западу; она заключена между утесами и медленно течет в своем довольно узком русле. Мы встали очень рано, в восьмом часу миновали деревню Коэ^[128] и часа через два у храма Соббе достигли Дар-эль-Магаса. В полдень мы вышли на берег в деревне Соартэ, чтобы запастись финиками и мясом. Мансур купил для львов маленькую козу, но вступил с продавцом, сожалевшим о своей продаже, в спор.

Вскоре вокруг нашего судна собралась толпа народа и старалась удержать его за канат, прицепленный на крюк к берегу. Все наши старания отвязаться от них были тщетны. Толпа на берегу все увеличивалась. Большие каменья полетели в наше судно. Я показал оружие и грозил, что начну стрелять, если они не оставят нас в покое; затем прицеливаюсь и стреляю через их головы; ничто не помогает. Бросанье каменьев становится упорнее, толпа свирепеет, и новые предостережения не привели ни к чему. Наконец я решился стрелять в самую толпу. Но чтобы никого не убить, я зарядил дробью и стрелял в ноги. Действие было поразительно; берег опустел, но только на одну минуту.

Бешеный крик пронесся по всей деревне, и в несколько минут на берегу собралось более 50 человек, вооруженных топорами, крючьями, копьями, дубинами и тому подобными орудиями, которые с яростными жестами вызывали нас на бой. Так как мы боялись убить в борьбе многих из них, то и не приняли их вызова, а преспокойно поплыли дальше. Но чтобы окончательно отбить у них всякую охоту к бою, я пустил мимо них несколько пуль, что настолько образумило их, что они действительно оставили нас в покое.

Через полчаса мы увидели на правом берегу на высоте около 800 футов плоский Джебель-Дебедж; на левой стороне виден Джебель-Сай на острове того же имени, прославленном мамелюками.

Мы ночевали в деревне Коике. Над вершинами пальм возвышался высокий купол одного надгробного памятника, отличавшегося от всех прежде виденных. Памятник этот поставлен на могиле одного великого святого, брат которого Идрис живет еще здесь и также почитается святым и пользуется тем же уважением, что и покойный. Этого последнего любили в особенности за его великие благодеяния бедным и уважали за семь совершенных им путешествий в Мекку. Брат его поставил ему этот самый памятник, причем ему содействовали своими щедрыми приношениями вице-король и другие зажиточные турки. Мухаммед Али освободил его от всяких податей и много раз выражал свое благоволение. Шейх Идрис был в Мекке только один раз, а между тем нубийцы вполне убеждены, что он ежегодно совершает путешествие ко святым местам «сирран», т. е. так таинственно, что его постоянно видят в Койке, между тем как он находится в караванах пилигримов.

Я видел шейха Идриса выходящим из своего красивого домика для совершения молитвы в «Морхрэб». Все наши люди с благоговением подошли к нему, целовали его руку и просили благословения. Затем они стали в ряд с поселянами, совершали омовение и повторяли за шейхом, который в это время занимал место имама, вечернюю молитву. Старый реис наш Ихса уверял меня, что ни одно судно не проходило здесь без того, чтобы матросы и реис не испросили у шейха Идриса его благословения и позволения на дальнейший путь.

Шейх Идрис живет почти одними подаяниями турок и нубийцев. Но он не собирает никаких богатств. Все свое имущество он раздает нищим или путешественникам. И нам также прислал он несколько блюд своего ужина вместе с самым искренним благословением. Мы нисколько не смеялись над нубийцами, которые питали глубокое уважение к этому замечательному человеку, потому что и сами не отказывали ему в нем. Между прочим, он велел выстроить на левом берегу, в пустыне, на расстоянии получаса от Койке, маленький домик, в котором поселил одного невольника с женою, чтобы они давали приют и кормили путешественников. На другой день мы видели это здание гостеприимства и великодушия, достойных уважения. На далеком пространстве не видно ни одного человеческого жилья, страна пустынна и бесплодна, а тут вдруг путешественнику представляется место отдохновения, над которым царит благословение святого или, на наш взгляд, по крайней мере, достопочтенного человека. Столь благородный человек, естественно, должен возбуждать благоговение!

Бауэргорст осмотрел внутренность надгробного памятника. Он нашел очень простую могилу под кирпичным сводом, украшенную арабскими письменами. Могила окружена деревянной решеткой с куполом, поддерживаемым с четырех углов столбами с высеребренными капителями. Пол и решетка убраны шелковыми и шерстяными покрывалами. Это место упокоения высокочтимых духовных или святых Койке.

20 сентября. Утро было туманное и обещало ненастный день. Вскоре после нашего отъезда мы добрались до острова Саи и потом до замка, укрепленного мамелюками и завоеванного турками. Замок этот был последним убежищем повсюду разбитого благородного войска. Надо полагать, что при взятии крепости была страшная резня; по крайней мере, рассказывают, что потоки крови убитых текли от крепости до самого Нила по утесам, стоящим на 40 футов над уровнем воды. И еще теперь указывают на широкие темные полосы по стенам замка, как на следы крови.

В полдень мы миновали незначительный шеллаль Абир и близлежащую высокую гору того же имени, формы которой из-за густого тумана виднелись только в неясных очертаниях. Солнце до того бледно, что его почти не видно. В 2 часа пополудни мы вошли в длинный бурный шеллаль Далэ, прошли его не более как в три четверти часа, несмотря на то что он был мили в полторы длиной. В настоящее время торчат из воды только зеленые верхушки ив, видимых при мелководье.

Ниже Далэ река совсем сжата крутыми и довольно высокими утесами и несколько заворачивает прямо к востоку. Ниже этого узкого места реки лежит опасная шема Исбэ, повыше шеллаля Акашэ. Мы прошли то и другое чрезвычайно быстро и вышли на берег близ могилы шейха Акашэ, на которой экипаж совершил молитву морхрэба.

На следующий день рано утром мы отправились дальше. Домик теплого источника Окмэ едва виден. Опасный шеллаль Тангур остался за нами неизвестно как и когда; в полдень мы прошли стремнину Амбуколь и в аасср приблизились к Семне с его бурным водопадом. Восемь барок причалили к берегу и приглашали нас в свое общество. Реис Ихса отвечал им: «Аллах маана» (С нами бог) — и твердой рукой направил судно в бушующие волны. При громких восклицаниях матросов: «Иа шех Акашэ, хауен аалейна!» (Помоги нам, о шейх Акашэ!) — судно стрелой пронеслось по стремнине и через несколько минут достигло берега и остановилось в спокойной и безопасной бухте.

22 сентября. Нет других слов, кроме «Эль хамди лиллахи!», для выражения радостного чувства, которое испытало все общество путешественников при виде выгружаемых перед ним различных вещей после прибытия из Хартума в жалкой лодке с плохими лоцманами и ленивыми матросами, благополучно проехавшей более 20 шеллалей и двух водопадов. То же самое испытали и мы, оставив за собою Семне. У нас была радостная уверенность достигнуть лучших стран земного шара. Так как до сих пор нам приходилось испытывать только затруднения и опасности многочисленных водоворотов в путешествиях по безлюдным странам или необработанным скалистым горам и пустыням, то мы предвкушали уже наслаждение беззаботно и спокойно проплыть вниз по одной из колоссальнейших рек и через одну из замечательнейших стран земного шара. Один только катаракт Вади-Хальфа лежал еще между нами и безопасным, свободным от скал руслом Вади-Арраба, Вади-Кеннуса и Египтом.

Сегодня мы также выехали очень рано и проехали уже несколько шем, несколько небольших стремнин, когда показались стены замка Абкэ. Мы были, вероятно, на расстоянии какой-нибудь четверти мили от этого знакомого нам места, когда неповоротливость нашего экипажа едва не окончила трагически все наше путешествие.

Немного выше того места, на котором мы находились, Нил, разделенный скалами на три рукава, становится шириной более полумили. Реис Ихса намеревался проехать по правому рукаву, но был предостережен провожающим нас и хорошо знакомым с рекой нубийцем Мухаммедом Али, потому что в этом рукаве находился водоворот. Тогда мы направились к среднему и благополучно достигли его. Но тут Ихсу показалось, что у левого берега лучший фарватер, и он направил туда свое судно. Только усиленными стараниями гребцы преодолели поток среднего рукава и привели лодку к левому берегу. Хотя удары весел с трудом побеждали волнующуюся стихию, но не могли воспрепятствовать тому, чтобы лодку не отбросило к утесу, разделяющему оба рукава, где она с сильным треском протащилась по нескольким подводным камням.

Тут подхватывает ее сильное течение левого рукава и неудержимо несет к выдавшемуся наполовину из воды утесу, который теперь только все заметили. При виде этого ужас овладел всем экипажем. «Я рабб хауен аалейна, я сааид иэб эль фарахди, ла иллаха иль аллах, Мухаммед рассуль аллах»^[129], — раздавалось из уст пораженных матросов вместе с криками отчаяния всего общества.

Лодка со страшным треском ударилась о скалу. Образовалась значительная течь. Вода ручьем полилась в судно, которое, как нам всем было известно, выстроено было из мимозового леса, тонущего в воде. Все потеряли присутствие духа и как угорелые метались взад и вперед по палубе. Матросы разделись, чтобы в случае окончательного потопления судна броситься вплавь. Тут мы оба, Бауэргорст и я, поняли, как велика опасность, и с тем вместе к нам возвратилось полное сознание и сила действовать.

Я запретил матросам под страхом смертной казни покидать судно и поклялся пустить пулю в голову первого, кто осмелится покинуть его, что я, как они очень хорошо знали, непременно бы исполнил. За себя мы не страшились, так как отлично плавали, но боялись за жизнь Тишендорфа, который вовсе не умел плавать. Вследствие этого я приказал одному из слуг надуть для него плотный кожаный мешок наподобие употребляемых нубийцами и, научив его, как следует прикрепить и что затем ему делать, предоставил его на попечение Бога и Его доброго гения. Затем я передал все свои дорожные деньги слуге Мансуру, а другому, Мухаммеду, все наши наиважнейшие бумаги в непромокаемом ящике с приказанием в случае чего спасти и то и другое.

Это было самое необходимое. На лодке все шло по-прежнему. Она все еще держалась на подводной скале, мешавшей ей погружаться. Экипаж все еще не мог опомниться. Одни старались сдвинуть ее со скалы, другие вычерпывали воду. Я схватился за руль, у которого сидел Бауэргорст, и, как он сам мне сознался, вертел его взад и вперед без всякой определенной цели.

Один только руль мог спасти нас! Мы вдвоем повернули рукоятку руля в ту сторону, с которой чувствовали более упорное сопротивление, и заметили, что передняя часть лодки тотчас же несколько поднялась. Вода с сильным напором ударила в руль и с такой силой отбросила нас назад, что Бауэргорста перебросило через борт, где он, к счастью, еще удержался. Мы снова напрягли все свои силы и счастливо преодолели неимоверно упорное противодействие руля.

Нос лодки мало-помалу начал сдвигаться со скалы, повернулся против течения, и затем после минутной остановки поток внезапно подхватил лодку и принялся бросать ее из стороны в сторону. Все это произошло так быстро, что стоявшие и работавшие на скале матросы не успели вскочить на судно и их втянуло в водоворот. Мы спасли их шестами, за которые они уцепились. Все были до того напуганы, что дали судну сделать два-три оборота, прежде чем схватились за весла. Мы приняли команду и с бичом в руках принуждали к скорейшему исполнению даваемых приказаний. Матросы работали изо всех сил. Мы же со слугами черпали воду, но не могли не заметить, что судно с каждым взмахом весел становилось тяжелее и неповоротливее. Оно погружалось все глубже; вода в трюме стояла около 2 футов вышины и наполнила почти половину его. Наконец мы добрались до левого берега реки и были спасены. Тотчас же вбили в землю большие колья и к ним толстыми веревками привязали лодку так крепко, что она не могла более погружаться в воду. Затем выгрузили тюки с товарами и ящики и принялись с большим усердием вычерпывать воду, так что мало-помалу нам удалось законопатить одну трещину за другой.

Ящики и мешки с камедью были в самом жалком виде, но при тщательном осмотре оказалось, что ущерб был все-таки не так велик, как бы мог быть. По последующим моим расчетам, я потерпел убытку от потонувших чучел до 600 талеров, реис Ихса несравненно больше. Он оставил свою родину, деревню Шеллаль под Асуаном два года назад и за все это время усиленным трудом приобрел 20 центнеров аравийской камеди, из которой теперь более половины потонуло. Он взъерошил свою седую бороду и плакал. Все утешения были напрасны; бедняк не мог примириться со своей злополучной участью.

В то время как работа наша была еще в полном разгаре, сверху приближались те восемь барок, которые мы видели вчера у Семне, и одна за другой прошли по среднему рукаву, который Ихса так неблагоразумно обошел. Мы звали их на помощь и с досадой сознавали преимущество их парусов над нашими. Они свернули их и через несколько минут были уже около нас^[130].

Наших усталых матросов сменили человек двадцать с других судов. Не более как в один час законопатили все трещины и вычерпали всю воду. Тогда мы снова нагрузили лодку и спустя три часа отправились к обыкновенному месту высадки на другом берегу. Здесь мы вытащили ящики на берег, вынули все, что в них было, и, насколько возможно, просушили промокшие чучела птиц. В этих занятиях мы провели целых три дня. Вероятно, вследствие проникшей в судно воды околели мои три больших грифа, что для меня было самой чувствительной потерей.

25 сентября расстался с нами Бауэргорст, который хотел пройти большой катаракт водой. Я остался при грузе и на следующий день отправился с ним в Вади-Хальфу. Чуть свет мы уже были в седле; павианы и другие обезьяны сидели скорчившись в самых смешных позах на ящиках, которые были навьючены на верблюдов, и постоянно ссорились с этими животными, и без того всегда угрюмыми. Часа через три мы прибыли в Вади-Хальфу на верховых верблюдах; вьючные же явились позднее. О благополучном приезде Бауэргорста я узнал уже вчера. С неподдельной радостью приветствовали мы друг друга. Приятель мой рассказал мне подробности своего путешествия. Оно было весьма сходно с пережитым мною прежде, хотя и при других обстоятельствах. Судно и на этот раз чуть не подверглось крушению. У скалы с тесным проходом Куссуколя сломались два весла, и судно наскочило на скалу, причем один матрос упал в воду и непременно утонул бы, если бы Бауэргорст не бросил ему надутый воздухом кожаный мешок, чем и спас его. Последний полностью разделял мое мнение, что, кто раз по собственной охоте прошел катаракт Вади-Хальфа, уже никогда во второй раз не решится на это.

Тем более удивились мы, когда несколько дней спустя встретили нубийца, который преспокойно на простом плоте проплыл не только лежавший перед нами катаракт, но и все прочие стремнины, начиная с самой Донголы. Он находился на упомянутом мною острове Бадине и только что хотел оставить его, чтобы отправиться в Каир, когда мы прибыли туда.

Тщетно просил он нас и другие суда взять его с собой и потому, устроив себе из жердей дурры плот длиной 10 футов и шириной 5, заостренный спереди, сел на него и отдал себя на произвол потока. Стебли двух пальмовых листьев служили ему веслами в шеллалат. У катаракта Вади-Хальфы сильный водоворот увлек его утлое судно в глубину и принудил нашего нубийца до тех пор кружиться в стремнине, пока легкий плот опять не вынырнул на поверхность. Он взобрался на него снова, поймал плывший по реке тюк с товаром, привез его в Вади-Хальфу и затем по-прежнему продолжал свой дальний путь. Необходимыми съестными припасами он запасался в деревнях, к которым приставал. Подобным образом нубийцы совершают иногда путешествия более чем в сто немецких миль.

28 сентября. К полудню прибыла в Вади-Хальфу одна из тех барок, вместе с которыми мы совершили переход через катаракт, и привезла весть, что лодка, еще 3 сентября сильно пострадавшая, окончательно разбилась в катаракте Вади-Хальфы, несколько повыше шеллаля Куссуколя, или Гасколя, и потонула с грузом около 60 центнеров камеди. Экипаж же спасся с большим трудом.

Вскоре после этого прибыла вторая барка, принадлежавшая моему покровителю Лятиф-паше. Груз ее состоял из прекраснейшей пары львов, которых Лятиф-паша посылал в подарок его величеству императору австрийскому, и из 15 или 20 абиссинских невольниц. Экипаж расположился в нашем соседстве под тенью пальм. Мы увидели очень хорошеньких девушек среди невольниц, которые предназначались для дома паши и которые все вместе стоили, вероятно, более тысячи талеров. Именно вследствие этого сопровождавший их слуга из предосторожности провез их через пустыню.

К вечеру мы оставили Вади-Хальфу и отправились в деревню Ишкет, находящуюся на четырехчасовом расстоянии, где и остались ночевать, так как реис Ихса хотел навестить живущих там своих родных.

На другой день сильный, противный ветер мешал скорому плаванию, и мы провели большую часть дня близ пещерных храмов Абу-Симбел и воспользовались безветренной ночью для продолжения нашего путешествия.

30 сентября. С восходом солнца прибыли мы к знакомой уже нам крепости мамелюков Ибрим. Во время необходимой остановки на несколько минут я пошел поохотиться в прекрасный пальмовый лес деревни Ибрим, но имел несчастье так напугать выстрелом одного мальчика, страдавшего судорогами, что с ним в ту же минуту сделался припадок. Спокойно и равнодушно окружили нубийцы несчастного ребенка и совершенно хладнокровно оставили его на произвол судьбы.

В 10 часов утра мы вышли на берег в Дерре, или Дирре, для закупки мяса. В целой деревне не нашли мы ни одной овцы, и местный начальник, старый любезный турок из Белграда, подарил нам жирного барана. После непродолжительной остановки мы отправились далее и к полудню прибыли в Короско. Здесь мы нагрузили благополучно прибывшие мои ящики. Сверх того, к величайшему нашему удовольствию, получили письмо из Хартума от приятеля нашего Рейца.

С закатом солнца мы снова пустились в путь и всю ночь напролет плыли при лунном свете.

1 октября мы осматривали древние египетские храмы Гурда, Тахке и Джерф-Гуссейн. Все они лежат на левом берегу один возле другого, довольно незначительны, но тщательно отделаны.

2 октября. Еще до полудня достигли мы Калабшэ и посетили великолепный, но, к сожалению, почти совсем разрушенный храм. Он один из самых красивых, какие мне случалось видеть, очень обширен и украшен многими рисунками и иероглифами. Вся окрестность покрыта развалинами. По краскам скульптурных работ нельзя себе представить древность этих построек; их прежняя красота еще вполне сохранилась.

Вскоре после отъезда мы миновали тропик Рака^[131] при громе ружейных выстрелов и радостных криках «ура!». Мне приходилось проезжать его уже в четвертый раз. Несколько южнее Нил суживается и образует так называемые Калабшские ворота (Баб-эль-Калабшэ). Далее вниз по течению влево лежит храм Хиндаф и в миле от него шеллаль Тубот. Этот последний опасен только в половодье Нила, летом же становится весьма незначителен. Лежащий от него неподалеку храм того же имени представляет мало замечательного. Ему недостает как величественности и громадности форм, так и богатства скульптурных работ, которыми отличаются все египетские древности. Немногие встречающиеся здесь скульптурные работы плохо выполнены.

3 октября. Филе. Мы осматриваем развалины «острова фей» во второй раз и все-таки не в состоянии, несмотря на нашу довольно продолжительную остановку, сохранить в своей памяти всей их прелести. Общее великолепие храма до того поразительно, скульптурные и другие украшения отдельных залов до того разнообразны, что нельзя сразу создать себе общую картину.

4 октября я отправился со всей поклажей через пустыню в Асуан на верблюдах. Бауэргорст остался на судне и прошел на нем незначительный шеллаль, или так называемый первый нильский катаракт. В Асуане мы пробыли до 7 октября. О нашем путешествии по Верхнему Египту я мало имею что сообщить. Утром 8 октября мы приехали в Ком-Омбо, после полудня в Джебель-эль-Зельзели, вечером в разрушенную деревню Силве^[132], а на другой день в Эдфу. Тут поразил меня храм, на который я до сих пор мало обращал внимания. Он во всех отношениях величествен. Высокие башни еще довольно хорошо сохранились; вероятно, они служили жилищами жрецам. С передней стороны идут три ряда рельефных мужских и женских скульптурных фигур, увеличивающихся сверху книзу. Фигуры верхнего ряда, когда глядишь на них снизу, представляются в натуральную величину, а нижние колоссальны.

Пройдя через вход, украшенный, по обыкновению, крылатыми змеями, достигаешь окруженного колоннадами двора, в задней части которого видны тщательно отделанные колонны, к сожалению, почти совсем разрушенного храма. Богатый, украшенный скульптурными работами проход идет вокруг всего храма, образуя как бы задний двор.

На плоской крыше этого здания многие семейства феллахов построили свои хижины, за ним лежат целые горы мусора, которые выше самого храма. Вероятно, они образовались после постройки храма вследствие неоднократных разрушений города и до некоторой степени служат доказательством глубокой старины древнеегипетских памятников.

В пустыне другого (правого) берега открыты в новейшее время эльзасцем Неттингером посредством бурения залежи каменного угля. Египетское правительство поручило разработку их одному французу, но до сих пор оттуда еще не добыто ни куска угля.

Понижение температуры здесь, в Египте, очень чувствительно; утром и вечером бывает довольно холодно. В то время как в Нубии солнечные лучи падают на скалистые горы обоих берегов реки и, отражаясь от них, распространяют сильный жар, в наводненном Египте сильное испарение воды значительно понижает температуру. К тому же низкие хребты гор, огибающие здесь долину Нила, дают свободный вход северным ветрам. Мы зябли и часто чувствовали необходимость в шубах.

Везде, где мы останавливались, вокруг нашей лодки тотчас же собиралась толпа народа, чтобы поглядеть на живых зверей. Своей страстью к «забавам» они часто становились до того докучливы, что приходилось прогонять их с судна палками. В Эснэ, наверное, треть всего населения была на ногах, чтобы надоедать нам своим присутствием. В одной деревне я с большим трудом спас мальчика из когтей львицы. Он подошел так близко к пальмовому дереву, к которому было привязано животное, что был схвачен Бахидой и легко мог быть растерзан ею. По счастью, она была сыта и только играла с ним, как кошка с мышью, когда я подошел и вырвал ребенка из ее лап.

11 октября. Вчера мы оставили Эснэ и ночью пристали к Арменту^[133], недавно устроенному Мустафа-пашой (сыном Ибрагим-паши) сахарному заводу. Установкой машин занимались здесь два европейца, англичанин Фокс и француз Роллé. Первого мы посетили у его паровой водоподъемной машины, устроенной в очень прочном здании. Он принял нас радушно, но спокойно, холодно, француз же совершенно наоборот — с искренней радостью.

Мне никогда не приходилось видеть двух европейцев, которые бы один перед другим так отстаивали свою национальность, как эти двое. Так, например, каждый из них был настолько горд, что не хотел изучать язык другого, вследствие чего они говорили между собой по-арабски. Каждый находил в другом что-нибудь достойное порицания, и, вместо того чтобы действовать согласованно, каждый старался сделать что-нибудь наперекор другому. Приезд наш был для них праздником. Мы тотчас же были приглашены Роллé к нему пообедать и, конечно, с благодарностью приняли это приглашение, но в то же время должны были обещать и англичанину прийти к нему ужинать.

Роллé жил в довольно близких отношениях с одной итальянкой, которая после смерти его жены занималась у него хозяйством; но все-таки отношения их не могли назваться вполне семейными. Совершенно иначе было у англичанина. Его любезная жена, природная англичанка, со своими тремя милыми детками представила картину семейного довольства и счастья. Какое приятное впечатление производили их заботливость и внимание к гостям! Мы вовсе не ожидали того, что нашли, и тем более были приятно поражены всем этим. Со смехом вспоминали мы впоследствии в Каире, как поразила нас ослепительная белизна европеянки. До сих пор кожа наша казалась нам очень бела, даже итальянку мы не находили белее нас, но, когда пред нами предстала миссис Фокс, мы тотчас заметили, что с нашими загорелыми от солнца лицами походили скорее на мавров, нежели на европейцев.

Только после полуночи покинули мы эти гостеприимные дома. Утром 12 октября прибыли мы в Луксор. Мы провели здесь два дня и все время посвятили на экскурсии по разным руинам. Интересно нам было познакомиться с французским графом де Саиве, который уединился в Луксор, чтобы написать одно политическое сочинение. Недавно назначенный консульским агентом в Англию Мустафа-ара пригласил его, нас и коптского епископа из Эснэ Абухна-Михаэля к себе на ужин.

15 октября мы прибыли в Кенэ, 17-го в Джирджей, а на другой день в Сиут. Здесь мы встретили немецкого кузнеца из Лайбаха, который сообщил нам о скором прибытии моего бывшего спутника, храброго дона Игнацио, или пастора Кноблехера, и описал цветущее состояние миссионерства.

После того как мы вместе с Бауэргорстом 21 октября вторично осмотрели норы крокодилов, 22-го встретили священника, плывшего вверх по реке в своей прекрасной железной дахабие «Stella matutina»^[134], и были крайне довольны сделанным нам дружеским приемом, равно как и восхищались великолепным и прекрасно устроенным судном. Молодые священники, сопровождавшие доктора Кноблехера, были все немцы и, как уверял он, основательные и скромные молодые люди; они обладали всеми нравственными и физическими качествами, какие были потребны для Судана. Мы с наслаждением провели целый час у любезных и отважных проповедников христианства, затем расстались и поспешили на родину, оставляя за собой знойные южные страны. Дальнейшее путешествие наше шло быстро и счастливо.

26 октября. Первые лучи восходящего солнца осветили шпиц стройного минарета мечети Мухаммеда Али. Радостно приветствовали мы Махерузет. Вскоре после того мы прибыли в Фостат^[135] и рысью на бойких ослах добрались до Муски. День был воскресный. Колокола в монастыре Святой земли благовестили к заутрени. Каждый звук мелодично отдавался в душе нашей. С этим звоном вставали перед нами картины родины. Это были те же колокола, которые звонили в дни нашего детства, те же, которые возвестили нам час разлуки с родиной, а теперь встречали нас своим приветом. Месяцы, годы нужно быть вдали от всего того, что напоминает родину, чтобы понять язык их. Ясно и звучно слышалось нам:

И снова я был упоен движением и жизнью несравненного города. Я снова мог наслаждаться и мечтать в садах «Победоносцев». Мой ослабленный лихорадкой организм укрепился, и столь часто падавший дух мой восстановился. В Каире я снова ожил. Еще прежде называл я этот великолепный город моим идеалом. Я повторяю это и теперь для того, чтобы описать всю полноту моего счастья. Как близок я был к отечеству! В полтора месяца получал я ответы на письма, которые писал к своим друзьям. Как дружелюбно встречали меня честные, прямодушные соотечественники! Благодаря им я снова мирился с европейцами, с христианами.

Мой верный друг Бауэргорст поселился вместе со мной на квартире в Тарб-эль-Тиабе, «улице шакалов», узком переулке арабского квартала, близ Муски. Нам нужно было сделать лишь несколько шагов, чтобы под чинарами цветущего Эзбекиэ с полным наслаждением выкурить шише^[136] и выпить чашку драгоценного мокко.

Как отрадно в тенистых аллеях Эзбекиэ! Под вечер раздаются издалека заносимые вечерним ветерком тихие звуки европейской духовой музыки и арабских любовных песен. Мимо проходят гуляющие европейцы и ищущие прохлады европеянки, а иногда также и левантинцы со своими укутанными покрывалами женами. Как блестят их темные очи из-за этих покрывал; как иногда странно, вопросительно останавливаются они на чужестранце! И над всем этим синеет роскошное небо Египта, пока заходящее солнце не окрасит его пурпуром.

С приближением ночи прогуливающиеся взад и вперед дамы и кавалеры исчезают, зато духи цветов пробуждаются. Звезды блистают так роскошно на темном небосклоне, воздух так прохладен, а вместе с тем бесконечно мягок. Сидя на этих жестких пальмовых скамьях, невольно предаешься мечтам, но все мысли поглощаются созерцанием прелести ночи. Часто никого не было уже видно на гулянье, кроме нас. Мы все еще оставались, когда все другие уже разошлись. Не так ли, Бауэргорст?

В Каире мы познакомились с тремя любезными немцами, в обществе которых провели много приятных часов. То были натуралист доктор Теодор фон Гейглин из Вюртемберга, коммерсант Зауэр из Ганновера и доктор медицины Теодор Бильгарц из Зигмарингена. Гейглин услаждал вечера нашего кружка своими учеными рассказами, Зауэр болтливостью, а Бильгарц своим остроумием. Бильгарц был душой общества. Я не мог решить, что в нем более заслуживало уважения: превосходный ли характер или глубокие и основательные знания.

В первых числах ноября мы сидели у Зауэра и упивались дымом драгоценной травы джебели. Кипрское вино искрилось в хрустальных стаканах. Гейглин толковал о предполагаемом путешествии к Красному морю. «Поедемте со мною», — обратился он к нам. Подумавши и посоветовавшись между собою, мы скоро согласились. Бауэргорст и я решились сопровождать Гейглина по Красному морю, а он за это должен был поехать с нами на Синай. Мы чокнулись со словами:

«Счастливый путь!»

9 ноября. Бедуины Каменистой Аравии привели к нашему жилищу оседланных и вьючных верблюдов. Мы сели на них и впереди багажа выехали из города через Железные ворота, лежащие к северу, но затем повернули к востоку в пыльную улицу, идущую между высокими кучами мусора и изгородями колючих фиговых деревьев, обогнули северную часть города и вступили вблизи Баб-эль-Насра в пустыню по великолепной, усаженной деревьями большой дороге. Влево лежал недавно основанный Абахсиэ, вправо Джебель-эль-Ахмар, а перед нами первая почтовая станция англо-ост-индской почтовой дороги с устроенным вблизи нее телеграфом. Друзья наши проводили нас на ослах до этого последнего места и расстались с нами лишь с наступлением ночи. Мы продолжали путь и проехали еще несколько часов ночью при лунном свете. На четвертой станции мы остановились, чтобы отдохнуть.

Дорога, ведущая из Каира в Суэц, была построена англичанами лет десять назад вместе с упомянутыми почтовыми станциями и после довольно долгого владения ею уступлена египетскому правительству. Говоря здесь о постройке дороги, я подразумеваю скорее устройство станционных домов, нежели самую постройку дороги. Весь труд состоял лишь в том, что большие камни, лежавшие на том месте, где предполагалась дорога, были убраны и сброшены в сторону. Только теперь египетское правительство взялось за устройство настоящей большой дороги, но при этом оказалось нужным выстроить новые станционные дома, потому что дома, построенные англичанами, были деревянные и выстроены лишь на то время, пока дорога была в их исключительном пользовании. По истечении контракта, заключенного с египетским правительством на известное число лет, компания передала ему свою постройку. Тогда правительство имело удовольствие получить так называемую дорогу точно в том состоянии, в каком пустыня была до нее, усмотрело, что было ловко обмануто коварными сынами Альбиона^[137], и принялось наконец за то, что могло сделать лет пятнадцать назад, — за постройку настоящей дороги и прочных почтовых станций.

Каждая станция состоит из длинного здания с двумя флигелями, соединяющимися между собою посредством довольно высокой стены. В главном здании находятся конюшни для 34 лошадей и мулов; во флигелях живут почтовые чиновники и прислуга. Два больших чугунных ящика снабжаются водой, привозимой на верблюдах из Нила, и ее должно хватать для всех необходимых потребностей на три дня. Станции эти лежат одна от другой на расстоянии около одной немецкой мили. Они под номерами, и номера считаются от Каира. Вблизи станций № 4, 8 и 12 построены гостиницы для приезжающих. Но за один вход в них платится гинея; содержание также страшно дорого.

10 ноября. Пустыня донельзя однообразна, и дорога представляет мало интересного. Нет следа даже и растительности пустынь. Все мертво. Лишь изредка представляются взору путешественника или бледно-желтый жаворонок или пугливая газель. Только у высоких гор Красного моря становится несколько лучше. Там идущие время от времени дожди вызывают к жизни кустарники, которые, однако, никогда не достигают величины дерева.

Близ станции № 8 лежит на невысокой горе пустынный замок Абаса-паши Дар-эль-Бехде, «белый дом». Это весьма незначительное здание.

Вице-король выписал этот дом, весь сделанный из дерева, из Швеции и поставил его в степи, потому что врачи уверили его, что чистый степной воздух очень здоров. Редко кто так заботился о своем здоровье, как этот вице-король. Когда он жил в Дар-эль-Бехде, то одной нильской воды для его придворного штаба употреблялось на сто талеров в день.

Смотритель станции № 4 дал нам по нашей просьбе кусок каменной соли, вырытой как раз у его дома на глубине не более 4 футов. Сделанный нами дома химический анализ показал, что она содержит 97 процентов чистого хлористого натрия, так что может считаться самой чистой солью.

Мы переночевали на станции № 11.

11 ноября. При пробуждении взорам нашим представилась зубчатая вершина Джебель-Атаки, окруженная облаками.

Сегодняшние переезды были очень велики, дорога изрыта и затруднительна. Нам было бы невыносимо скучно, если бы привлекательный вид не притягивал нас к станции № 13. Перед нами в голубой дали лежали горы Азии, вправо искрящаяся поверхность Красного моря. Дальше к Суэцу, почти против станции № 14, увидели мы около полудня небольшое укрепление. Это Келаах-эль-Аджерут. Сначала оно было построено для приюта караванов пилигримов и защищалось орудиями и довольно сильным гарнизоном; в настоящее же время пушки заржавели; гарнизон, оказавшийся ненужным, значительно уменьшен. Вблизи форта находится источник горькой воды.

Отсюда до Суэца еще две немецкие мили. Дорога идет все под гору. Часа через два доезжают до последней станции. Еще дальше, на расстоянии часа от моря, находится источник, снабжающий жителей городка водой. Ее добывают из глубины посредством черпального колеса, но на вкус она также горьковата.

Прежде чем мы достигли Суэца, наступила ночь. При вступлении в городские ворота, охраняемые солдатами, начальник карантина потребовал наши паспорта. Хотя он объяснялся с нами по-арабски, но мы тотчас же увидели, что имеем дело с европейцем. Спокойный турок никогда не станет тревожить путешественников такими пустяками.

Мы остановились в гостинице одного итальянца, синьора Антонио Пакини, и нашли хорошее помещение. Волны Красного моря доходили почти до стен дома.

12 ноября. Солнце поднималось на ясном небе из-за гор Азии и посылало первые лучи свои прямо к нам в спальню. Мы взяли свои ружья на плечи и пошли бродить вдоль морского берега. Было как раз время отлива. Более чем на полмили можно было войти в море по сухой песчаной отмели. Арабские рыболовы ловили остроконечными палками морских раков, оставшихся в лужах. Мы нашли груды раковин и, набрав их, принялись есть пойманных нами живьем улиток, вкусом похожих на устриц.

Джебель-Атака, облитый ярким солнечным светом, лежал перед нами, по-видимому, не более как в четверти мили, тогда как на самом деле расстояние это было в шесть раз больше. С вершины песчаной отмели мы посылали наши пули в Азию. Часов в десять начинавшийся прилив заставил нас возвратиться домой. Морской берег так отлог, что вода во время прилива прибывает со скоростью, равняющейся скорости ходьбы человека. Поэтому мы должны были бежать от прибывающих волн.

Разница уровня воды в Красном море во время отлива и прилива составляла 6 футов. Только во время прилива суда, стоящие в некоторого рода гавани, у входа в Фараонов канал, могут выходить в открытое море. Морские суда и пароходы англо-ост-индской компании стоят на рейде в полумиле от Суэца; для сообщения с ними служит маленький пароход, который перевозит взад и вперед пассажиров и товары.

Береговые суда Красного моря, подобно нильским баркам, снабженным каютами, называются дахабие, хотя значительно отличаются от них. Они построены гораздо крепче, нежели нильские барки, и не имеют палубы, а только небольшую рубку с каютами; сидят они глубоко в воде и, несмотря на то что обыкновенно нагружены до самого борта, идут отлично на парусах.

У многих зажиточных людей в Суэце все их богатство заключается в этих дахабие. И вся торговля была бы в их руках, если бы Мухаммед Али не воспрепятствовал этому изданием благодетельного закона, по которому суда могут выходить из гавани только в том порядке, в каком они пришли. Вследствие этого некоторые суда стоят иногда по целым месяцам без всякого употребления. Только благодаря этому закону можно было несколько противодействовать своеволию левантинцев и тому влиянию, которое они легко приобретали своими деньгами, и, таким образом, дать возможность и другим жителям Красного моря участвовать в навигации.

Суэц очень небольшой городишко, в котором насчитывается не более 3 тысяч жителей. Он грязен, как все египетские города, но для иностранцев в особенности неприятен вследствие недостатка хорошей воды для питья. Вода горька, отвратительна на вкус и, даже смешанная с уксусом, улучшается ненамного. Летом пребывание в Суэце для иностранцев почти невыносимо: вода вызывает рвоту или приводит к болезни. Город лежит между 29°57′ с. ш. и 30°11′ в. д. по парижскому меридиану.

Христиан здесь мало. Они, подобно большей части наших единоверцев, живущих на Востоке, лукавы, вероломны, лицемерны и плутоваты. Первым в этом отношении стоит консульский агент Коста. Этот господин охраняет права французских, русских и австрийских подданных и в то же время ведет значительную торговлю со «Счастливой» Аравией. Мы имели случай познакомиться с несколькими европейцами, которые, конечно, представились нам лишь с самой хорошей стороны. Это были служащие в карантинном учреждении или в ост-индском пароходном обществе.

13 ноября. Сегодня мы выехали на маленькой лодке в открытое море; сперва пристали к берегу в Азии, а потом возвратились назад в Африку. На великолепнейшей горе в 5400 футов вышины, лежащей близ Джебель-Атака, мы отыскивали раковины и убили пять электрических скатов (Raja torpedo), которых арабы очень боятся. Птицы все без исключения были чрезвычайно пугливы. Между большими стаями береговых птиц узнал я кулика, сороку и фламинго. Маленькие тиркушки попадались часто, бесчисленное множество чаек и крачек окружало наши суда. Близехонько от нас стояло английское обсервационное судно. Это был двадцатичетырехпушечный паровой фрегат, охранявший английские почтовые пароходы, отправлявшиеся раз в месяц в Бомбей и раз в Калькутту. До Баб-эль-Мандеба они ходят девять дней, а до Бомбея пятнадцать.

15 ноября. Судно, готовившееся отплыть в «Счастливую» Аравию, доставило нам случай совершить большую часть нашего морского путешествия на Синай со всеми удобствами. Мы взяли место в каюте большой дахабие за 150 пиастров, или 10 прусских талеров, до Тора и сели на корабль вместе с нашей поклажей после полудня. Кроме нас мало-помалу набралось так много пассажиров, что вместе с экипажем было более 90 человек, несмотря на то что дахабие, кроме того, нагружена была до самого борта товарами. В самых разнообразных положениях и позах расположилось, скорчившись друг подле друга, все собравшееся общество. Это было как бы собрание представителей различных наций. Тут, на небольшом судне, были в сборе европейцы, турки, арабы из Йемена и Хеджаса, из Каменистой Аравии и Массауа, бедуины, египтяне, моргарби^[138], нубийцы и дарфурские негры. Большая часть пассажиров ехала в Джидду.

Теперь мы рассмотрели судно несколько ближе. Оно было около 90 футов в длину и 30 футов в ширину. В низенькой и тесной каюте были маленькие запирающиеся люки и множество разных инструментов; она была грязна и пропитана отвратительным запахом. Но при всем том она была лучшим местом на всей дахабие. Некоторые пассажиры привязали к борту щиты наподобие анакарибов Восточного Судана, чтобы свободно сидеть или спать на них над водой, несмотря на то что один внезапный толчок мог бы выбросить их за борт в море. Они занимали лучшие места, остальные же лежали или сидели скорчившись как попало на тюках, причем их постоянно тревожила многочисленная судовая прислуга. При всяком повороте парусов сначала должны быть спущены реи, паруса развязаны и затем снова прикреплены. Все это идет довольно быстро, несмотря на сопряженные с этим хлопоты, но в высшей степени неприятно для находящихся на палубе. Далее, спереди, стоял наполненный землей сундук, который служил кухней. В больших глиняных сосудах содержалась необходимая вода. Лоцман сидел сзади на палубе, над каютой, и правил судном по своему собственному соображению; он, по-видимому, не был знаком с употреблением компаса.

По сигнальному выстрелу стоявшего на рейде военного парохода судно наше снялось с якоря. При крайне неприятном крике матросов — причем один перекрикивал другого или невыразимо отвратительною фистулою, или заглушал своим ревом — паруса были подняты, и дахабие быстро пошла скользить по темным волнам.

16 ноября. Мы в Красном море. Справа и слева виднеются высокие, красивые горы африканских и азиатских берегов Суэцкого залива. Они оживляют пустыню берегов. Залив очень узок, так что можно легко различить самые маленькие холмики на обоих морских берегах. Нам казалось, как будто бы мы плывем по большой реке, так близко была земля с обеих сторон. Только цвет воды нарушал иллюзию. Она великолепного ультрамаринового цвета, и южное солнце сверкает на ней всем своим блеском. Яркая синева неба отражается в темно-голубом море. Коралловые рифы представляются нашим взорам из глубины морской какими-то темными пятнами. Но они лежат глубоко, глубоко под нами, и судно, гонимое свежим северным ветром, быстро проходит через них. С наступлением ночи мы бросили якорь близ одного опасного кораллового рифа Шаб-эль-Хаза, недалеко от Рас-Абу-Селима.

17 ноября.

Дельфины окружали наше судно, а многочисленные бакланы и нырки плавали и ныряли повсюду. Утро было такое ясное, тихое, прекрасное! Солнце освещало невысокие африканские горы после своего появления из-за зубчатых вершин Джебеля Сербаля. Видны только небо и вода, горы и песок, степь и море, и все-таки везде жизнь и движение. Мы стояли на самом высоком месте каюты и озирали все вокруг. Взор наш повсюду встречал предметы, которые возбуждали наше внимание.

Около 10 часов утра мы увидали невзрачное местечко Тор. Ловко поворотив судно, мы вошли в опасный проход в гавань и, протеснившись между коралловыми рифами, тотчас бросили якорь. Перед нами стояли длинными живописными рядами горы Каменистой Аравии; несколько влево возвышались исполинские вершины Сербаля, а на самом берегу в тенистой роще виднелся греческий монастырь Раито. Он лежит к северу от Тора, близ Гаджар-эль-Маи, теплого источника, у которого благородный вице-король Абас порешил выстроить себе дом, чтобы купаться в источнике и укреплять свое сластолюбивое тело.

Сам Тор пуст и беден. Он состоит не более чем из 20 домов, населенных большей частью греческими семействами. Все состояние жителей заключается лишь в том, что им дает море, и больше ничего. Коралловые рифы доставляют им камень для постройки их убогих хижин; рыбу и немногие финиковые пальмы, растущие в песках пустыни, у подножия гор, — пищу и деньги для жизненных потребностей. Единственный колодезь довольно порядочной пресной воды снабжает их и проходящих пилигримов этим необходимым жизненным элементом. На те немногие пиастры, которые они выручают за воду, продавая ее пристающим в гавани судам, они покупают себе хлебное зерно. И несмотря на то что им приходится выбирать себе покровителя между соседними бедуинами и платить ему жалованье, чтобы спокойно и безопасно пользоваться тем немногим, что у них есть, они все-таки живут тихо и счастливо, довольствуясь незавидной судьбой и теми ничтожными дарами природы, которые имеются в их распоряжении. Они убеждены, что дома их построены на святой земле, и веруют в слова своего достойного священника отца Елисея, который старается убедить их в том, что они счастливы.

Недолго блуждали наши взоры по пустынному, но тем не менее привлекательному ландшафту. Небольшая лодка приблизилась к нашей дахабие, и грек, сидевший у руля, пригласил нас выйти на берег. Он привел нас в свой домишко, заботливо разостлал на полу свои ветхие ковры, принес нам начиненный миндалем финиковый и свежий пшеничный хлеб, миндаль и чистую драгоценную воду и устроил для нас самый радушный прием. С изумлением смотрели мы на его гостеприимство, и на наш вопрос, с какою целью он все это делал, он ответил, что делает по приказанию одного европейца, живущего в его доме. Он поручил ему при каждом приходящем судне разведывать, нет ли на нем европейцев, а если есть, приглашать их к себе и оказывать им самый любезный прием. Затем грек показал нам целый пакет письменных доказательств в том, что дом его уже многим известен. Перелистывая бумаги, мы увидели, что находимся на классической почве. Между подписями, оставленными здесь естествоиспытателями, мы встретили имена Рюппеля и Эренберга. Живущий здесь в настоящее время француз также занимается сбором научных коллекций. Мы жаждали познакомиться с ним.

Между тем в комнату вошел человек, с которым я хочу познакомить моих читателей, равно как и с его костюмом. Разорванная, с широкими полями шляпа, бывшая когда-то серого цвета, осеняла собою заржавленные стальные очки; рукав рубашки обвивался вокруг жилистой, загорелой от солнца шеи и служил вместо галстука; жилетка, сколько можно было судить по остаткам ее, была бархатная и, держась на двух пуговицах, не в состоянии была скрыть грязного, толстого и изорванного платка, заменявшего рубашку; нижнее белье выглядывало из множества дыр панталон и заканчивалось серыми, засунутыми в громаднейшие башмаки чулками.

На плечах вошедшего висела изорванная куртка с громадными боковыми карманами, из которых торчали носовые платки, давно уже не видавшие воды. В одной руке он держал узловатую палку, в другой трубку, которая состояла из глиняной головки, прикрепленной к куску тростника; другой же конец ее был всунут в рот, обросший бакенбардами; целые облака вонючего табачного дыма обволокли всю его фигуру какой-то таинственной мглой. С удивлением смотрели мы на этого загадочного незнакомца и приняли его за бродягу, состоявшего в услужении у француза. Но вскоре мы должны были осознать свою ошибку, когда незнакомец приблизился к нам и отрекомендовал себя именем Monsieur de Malsac, naturaliste et attaché ál’ambassade française a Rome^[139]. Затем он выразил нам на французском языке свое удовольствие видеть нас и, заметив наше удивление его костюму, рассказал, что на него напала шайка разбойников и похитила все его платья. Здесь, как и всегда, платье не делает человека. Этот француз весь в лохмотьях был благороднейший и любезнейший человек, какого мы когда-либо встречали.

Немного спустя нам привели несколько верблюдов для путешествия на Синай^[140]. Уже после аассра оставили мы Тор и направились к красивому Эль-Вади, до которого добрались с небольшой остановкой к 10 часам вечера. Только вследствие сильной усталости, принудившей нас к отдыху, сошли мы с седла и расположились вблизи горы под манными деревьями.

18 ноября. На рассвете погонщики верблюдов будят нас и понуждают к дальнейшему пути. Перед нами лежит горный хребет, пересеченный множеством расселин и трещин, оврагов и долин, скал и вершин самых разнообразных форм. На взгляд он кажется не более четверти мили от нас, а между тем вся пустыня Син во всю ширь лежит между нами и подошвой первого предгорья. Если я называю лежащий перед нами вади пустынею Син, то в этом я следую мнению Лепсиуса, который, вероятно, не без основания принимает Сербаль за библейский Синай^[141].

Как ни господствовала величественная гора над всеми окружающими, тем не менее она казалась нам ниже, чем с моря, хотя известно, что она имеет 6 тысяч футов в вышину. Бедуины рассказывали мне о «Шейх-эль-Сербале», о «беддене», или аравийском каменном баране, и мне очень захотелось забраться на вершину этой горы, несмотря на то что я видел в зрительную трубу, насколько она высока и крута. Но я был не один и должен был подчиняться воле моих спутников, которые спешили прямым путем на гору. После трехчасовой верховой езды добрались мы до ее подошвы и повернули влево, к входу в Вади-Хебран.

В 10 часов вступили мы туда и не более чем через полчаса достигли прекрасного, осененного пальмами источника, по Лепсиусу, библейского Мараха. Здесь мы пробыли короткое время лишь для того, чтобы освежить наши члены прохладной водой, а сердце — романтическим местоположением источника, и после часового перехода расположились посреди долины под пальмами. Мы приготовили себе скромный обед и отдыхали от утомительной верховой езды. Гейглин срисовывал живописные скалы, которые мы могли видеть с места нашей стоянки. Затем отправились далее. При каждом изгибе долины нам представлялась новая панорама. Далеко вперед извивалась она, заключенная в теснине между двумя высокими, почти отвесными гранитными стенами. Каждый раз взоры наши поражались красотами меняющейся картины, но тем не менее взгляд недолго останавливался на них, как и на следах разрушений, произведенных водой, напротив, блуждал поверх пальм по скалистым утесам и терялся в тихой синеве лазурного свода.

19 ноября. От того самого места, где мы ночевали прошедшую ночь, почва становится в высшей степени каменистой. Путь для верблюдов так труден, что мы принуждены были слезть и идти пешком. Чем дальше подвигались мы, тем каменистее и ýже становился Вади-Хебран. Под конец он делился на два рукава, из которых один идет с горы. Мы взобрались на гору и через небольшую долину достигли Вади-Салафэ. Этот последний шире Вади-Хебрана и порос низким тернистым кустарником. Недалеко от входа в долину, через которую мы проходили к Вади-Сатафэ, увидели мы раскинутые арабские шатры: жилища наших бедуинов. Перед нами был задний склон Джебеля Сербаля; еще живописнее и круче, чем передний склон, украшает он гору как бы царским венцом. Целых три часа полуденного зноя провели мы в шатрах гостеприимных бедуинов и затем продолжали путь свой, заказав им добыть нам редких животных.

Поднимаясь с самого моря все выше и выше, достигли мы наконец альпийской зоны. Само собой разумеется, что я подразумеваю под этим не снежную линию, так как здесь очень редко случается, чтобы самые высокие вершины гор покрывались даже инеем; напротив, я говорю о зоне, на которой появляется альпийская растительность. Я не знаток растений и не знаю, с какими из них мы имели дело, знаю только, что таких, которые встречались нам здесь, я еще нигде не видел. Все цветы очень душисты; некоторые имеют такой сильный запах, что употребляются бедуинами как средство сохранять мясо от порчи. Между ними шныряют в одиночку зайцы и небольшие стайки двух родов куропаток. Вообще же животных видно мало, кроме принадлежащих бедуинам стад коз и верблюдов, которые взбираются по утесам или склонам гор, поедая сочные травы. Сегодня же как раз мы имели удовольствие наблюдать одного из редких обитателей утесов: грифа-ягнятника (Gypaëtos meridionalis Kays. Et Bias). Над вершиной Джебеля Умсалаф парили пять этих смелых хищников альпийских гор. Красиво взмахивая крыльями, они постепенно спускались в долину и наконец так снизились, что я мог выстрелить в одного из них. Выстрел мой выбил у птицы только одно перо; сама же она, не заботясь об этой серьезной угрозе, спокойно продолжала свой путь.

Редко случалось мне видеть такой красивый полет, как у ягнятника; он скорее похож на полет проворного сокола, нежели на парение ленивого грифа. Гордая своей силой, эта могучая птица постоянно угрожает нападением стадам коз; она как бы с презрением взирает на копошащихся внизу людей и ищет покоя вблизи облаков в высоте вершин Джебель-Сербаля, Мухзы и Екатерины. Там он устраивает свои неприступные гнезда и оттуда производит свои хищнические набеги. Появление его наводит ужас на пастухов и матерей; ему все равно, что доставить в пищу своим птенцам — козленка или маленького ребенка.

К вечеру достигли мы каменистого ущелья Абу-Ток, между гранитными утесами Эль-Рази и Эль-Фарек, и поднялись по его разделанным дорогам до половины всего пути. Потом мы сделали привал на песчаной площадке и легли отдохнуть. Справа и слева мы были замкнуты отвесными стенами вышеупомянутых гор. Звук ружейного выстрела ударялся в эти горы и раздавался по всей окрестности. Как величественна ночь в недрах скал, среди необитаемых гор!

20 ноября. Сегодня мы снова принуждены карабкаться пешком по каменистым глыбам. Верблюды едва в состоянии следовать за нами по узкому и чрезвычайно затруднительному извилистому пути. Ночной мрак покрывал еще наше узкое ущелье, между тем как наверху виднелись первые лучи давно уже взошедшего солнца. Через час пути перед нами явились вершины Божьей горы. Вскоре затем показался и монастырь св. Екатерины^[142], лежащий между нею и Хоривом (по-арабски Джебель-Харуф) и почти совсем закрытый высокими кипарисами монастырского сада. Мы дождались медленно следовавших за нами верблюдов по песчаной, поросшей душистыми травами равнине, сели на них и рысью доехали до монастыря. В 9 часов мы подъехали к монастырской страже, поставленной здесь Мухаммедом Али, и через несколько минут въехали в просторные монастырские ворота.

Монастырь этот — высокое, большое, почти квадратное здание с крепкими стенами и амбразурами, из которых выглядывали маленькие пушки. Главный вход возвышается почти на 24 фута над землею и запирается коваными железными воротами. Его достигают на подъемной машине, действующей на блоках, которые приводятся в движение рядовыми монахами-послушниками. Другие, малые, ворота ведут вниз по ровному месту также в хорошо запертый двор и оттуда в монастырь; третьи же соединяются через подземный ход с огороженным высокими стенами садом.

По прибытии нашем мы сделали несколько выстрелов. Главные ворота растворились; наверху появился монах с седой бородой и радушно приветствовал нас оттуда словами «ben venuto»^[143], но при этом все-таки прежде всего осведомился, есть ли у нас рекомендательные письма. К счастью, отец Елисей из Тора снабдил нас ими. Привратник спустил крюк и попросил нас навесить на него письмо и подождать.

Через некоторое время на блоках спустили крепкий канат. Я первый ухватился за него и совершил воздушное путешествие. Благодаря тому что я еще не совсем разучился лазить, я скоро и благополучно взобрался наверх. Другие последовали за мной; Каспар, слуга Гейглина, и Мухаммед позаботились втащить наверх наш багаж. Наконец мы были в самом монастыре, нас поместили в удобную комнату третьего этажа, недавно отстроенную для приезжающих. Отсюда мы могли обозреть весь монастырь. Это был совершенный хаос многих зданий, построенных в разные столетия невежественными монархами сообразно их тогдашним потребностям, перепутанных между собой без всякой симметрии, удобства или вкуса. Одна только церковь красива. Она стоит среди монастырского двора и, по крайней мере, выстроена за один раз и вполне закончена. Более подробный осмотр всего здания мы должны были отложить на некоторое время.

Нам принесли кофе, оливок, фиников из Тора и водки. Потом один из монахов приготовил нам обед. Он был скорей чертовски, нежели монашески прост и крайне безвкусен. А между тем мы были страшно голодны и при самом входе нашем узнали, что здесь круглый год не едят мяса. Было на что надеяться! Мы нашли, что священный воздух горы не очень-то питателен, и внутренне досадовали, что не запаслись лучшей провизией. А пока мы очень комфортабельно растянулись на мягком диване и услаждали себя курением трубок. После того как мы немного отдохнули, к нам явился другой монах и заговорил с нами по-немецки. Это был грек по имени Пиетро, воспитывавшийся в Вене и посланный сюда своим отцом, зажиточным купцом, потому что в нем появились признаки умопомешательства. Уже много лет он поневоле разделял печальную участь людей, погребенных между скалами, и, казалось, чувствовал себя очень несчастным. Впоследствии он был нашим путеводителем по монастырю. Я тотчас же начал с ним прогулку по всем постройкам.

Прежде всего мы осмотрели 26 часовен, которые были устроены во всех углах монастыря без всякой надобности и по большей части украшены низкопробными иконами. Затем прошли мы вместе через столовую в нижние этажи, в которых находились прачечная, пекарня, мукомольная мельница, кухня, сараи и тому подобные помещения. Проходы шли взад и вперед через весь монастырь, так что трудно выбраться из этой путаницы конюшен, сараев, коридоров, келий и т. д. Как вдруг до моего слуха дошли странные звуки, сперва тихо, но потом все усиливаясь и наконец стали похожи на барабанный бой. Отдельные удары колокола заключили эту странную музыку, которая возвещала час вечерни. Вместо колоколов, в которые звонят здесь только по праздникам, употребляют висящую клинообразную звонкую доску из твердого дерева, по которой колотят несколькими молотками. Колебания ее издают довольно громкие звуки, которые между Синаем и Хоривом раздаются по всей тесной скалистой долине.

Церковь была отворена. Мы вошли при начале службы в средину храма, пол которого был выложен мраморными плитами, а по бокам стояло множество стульев, украшенных резьбой. К востоку она оканчивалась хорами, в куполе которых мы заметили мозаичный образ. Отдельные распятия и гробницы были богато украшены драгоценными каменьями. По стенам церкви висело много икон.

Только благочестивым и богатым русским или грекам показывают гробницу святой. Мы не удостоились видеть мощи, так как вовсе не желали заплатить за это несколько талеров, что могут делать более благочестивые люди. Нам показали подарок императора Александра значительной ценности.

Служба началась. Каждый монах взял себе стул и крестился, в то время как священник внятно и с благоговением служил обедню. Только старик игумен сидел в своем кресле, остальные же все стояли и клали поклоны почти до самого пола. Для нас богослужение это было совершенно непонятно. В заключение большинство удалилось. Мы же остались еще, чтобы рассмотреть достопримечательности церкви. Сперва нас повели в часовню, которая должна была обозначать место Неопалимой Купины, так как невежественное духовенство умеет обыкновенно всякому рассказанному в Библии происшествию определять будто бы его настоящее место. Так, например, вблизи монастыря, почти на всех выдающихся пунктах, воздвигнуты неизвестно для чего кресты. При входе в часовню мы должны были снять башмаки и идти по разостланным на полу коврам в одних чулках. Нам показали, если я не ошибаюсь, в одном стеклянном шкафу и самую Неопалимую Купину. Затем нам показывали еще украшенные бриллиантами молитвенники, ковры, образа, епископские посохи, чаши, ладанницы, кружки и другие вещи. Вблизи алтаря пономарь обратил наше внимание на каменный ящик, в котором будто бы находились останки святой Екатерины, покровительницы этого монастыря.

21 ноября. Сегодняшний день был посвящен преимущественно посещению монастырского сада. Уже издали видели мы его вчера; его привлекательная зелень среди буро-красных масс скал была так приятна для глаз, что сердце стремилось прогуляться под сенью тенистых аллей и подкрепить себя прохладной водой источника.

Мы вошли в сад через подземный ход, о котором я упомянул выше, и вышли прежде всего на дорогу, идущую посреди сада, которая вывела нас к развалинам. По рассказам нашего проводника, здание это, разрушенное землетрясением, служило в прежнее время обсерваторией. Недалеко отсюда находится небольшая часовня со склепом, в котором похоронены умершие в монастыре монахи. Но тела их сначала просто зарывают в землю и только после того, как они истлеют и превратятся в скелет, их переносят в склеп. Это совершается в промежуток от пяти до шести лет.

Все расположение сада свидетельствует о победе труда над суровой природой. И действительно, обратить гранитную скалу в плодородную землю не безделица. Сначала разбросанные обломки скал превратили в стены для террас; очищенное же от камней пространство наполнили плодородной землей, выровняли и разбили гряды. Затем провели очень длинные каналы, для того чтобы собрать текущую со скал воду и провести ее в сад. С крайней заботливостью берегут ее там, чтобы не пропала ни одна капля этой столь необходимой влаги. Ежедневно употреблялось только определенное количество ее, и только благодаря этой экономии возможно было устройство сада. Высокие кипарисы придают ему монастырский вид. Между тем подсаживаются и новые саженцы, чтобы из них вырастали деревья. Затем их срубают, распиливают на доски или столбы и употребляют в монастыре на постройку, например, часовен. Кажется, как будто бы в течение целых столетий здесь работал один и тот же садовник. Все здесь содержится по определенным, неизменным правилам. В саду разводят миндаль, фиги, виноград и разные овощи порядочного достоинства единственно для потребления монастыря. Меня в особенности заинтересовал один весьма древний фиговый кактус, на листьях которого монахи вырезали день, место своего рождения и день их вступления в монастырь. Пиетро со вздохом указал мне листок, на котором было вырезано его имя и год его прибытия на Синай.

В настоящее время в монастыре 26 монахов. Все они, за исключением одного русского, греки, родом частью из Греции, частью из Леванта. Между ними видно много старцев, довольно здоровых и бодрых. Пиетро уверял меня, что, кто жил долгое время на Синае, редко не достигал 80 лет. Причиной этого могут быть чистый альпийский воздух и строгая постная пища, которая хотя и питательна, но до того проста, что, кто раз поел ее, может составить себе понятие, какие кушанья изготовляли в раю наши праотцы Адам и Ева. Монахи только раз в день едят горячие кушанья и по данному знаку собираются для этого в столовую.

Я присутствовал на одном их обеде. После краткой молитвы, прочитанной священником перед алтарем, находящимся в столовой, монахи уселись в известном порядке за длинные столы. Обед прошел тихо и безмолвно. Первым поднялся из-за стола игумен, за ним последовал священник и три раза ударил в звонкий колокол. Тогда встали и все остальные; священник снова прочитал молитву и направился к двери, где, проходя мимо стоящего у входа игумена, так низко поклонился ему, что пальцами вытянутой руки коснулся пола. Остальные последовали его примеру и получили от игумена благословение.

Насколько гостеприимными и предупредительными показались нам монахи вначале, настолько алчными, корыстолюбивыми и грубыми оказались они впоследствии. И на Синае остались они верны своему национальному характеру. С нас потребовали огромную плату под видом скромного подаяния в пользу бедной церкви за оказанный нам радушный прием. Каждую услугу они заставляли нас дорого оплачивать и надоедали нам донельзя своею навязчивостью с разного рода услугами. Так, между прочим, объявили они нам, что взойти на Синай мы можем не иначе как в сопровождении одного из монастырских братий и за это каждый из нас должен заплатить 27 египетских пиастров; что верблюдов для обратного пути мы должны заказать через монастырского служителя и за это заплатить ему 18 пиастров «на новые башмаки» и т. п. Все это было высказано таким образом, как будто это так и должно быть и иначе быть не может. Священники были также на их стороне. К сожалению, я слишком долго путешествовал, чтобы добровольно покориться всем этим бесстыдным требованиям. Прежде всего я нашел лишним дарить «бедной» церкви небольшую сумму, 48 талеров, причем рассчитывалось на каждого в день всего по 3 талера, потому что именно в этой бедной церкви мы видели такие драгоценные каменья, из которых один мог бы обогатить всех нас троих; во-вторых, мы были уверены, что найдем дорогу на святую гору и без поповских проводов, а в-третьих, мой фирман был со мной, и я решился тронуть сердце начальника монастырской стражи, хотя бы оно было тверже скал, на которых он выстроил свою хижину. Мы спокойно сообщили им наше мнение и тем вызвали на всех лицах в высшей степени комический ужас, в особенности когда я тут же заметил, что, несмотря на все это, мы желали бы пробыть здесь еще несколько дней и пользоваться гостеприимством монастыря «Maladetti eretici», — проворчал один. «Fate come volete», — другой. Последнее действительно показалось нам разумно^[144].

22 ноября. Заказы мои в Вади-Салафэ не остались без последствий. Отец знаменитого охотника Амера принес сегодня рано утром двух жиряков, даманов (Hyrax syriacus); позднее пришел сам сын и принес нам великолепного каменного барана, за которого мы заплатили ему талер. Мясо его Каспар тщательно посолил для предстоящего обратного путешествия, шкура и скелет поступили как драгоценности в мою коллекцию.

Хотя эти бараны встречаются в Каменистой Аравии нечасто, но естествоиспытатель может получить их сколько угодно, если только последует нашему примеру и поручит охоту за ними бедуинам. Они не только знают в точности все места, где водятся эти животные, но и гораздо терпеливее и сдержаннее при этой трудной охоте, нежели европейцы.

С куском хлеба в кармане, с ружьем за спиной бедуин оставляет свой шатер, странствует по горам и долинам и целые дни преследует свою цель, оставаясь иногда даже без питья. Его плохое оружие увеличивает трудность подстреливать этих пугливых животных. Он бьет только на 50 шагов, никогда не дальше, к тому же, прежде чем выстрелить, ему нужно по крайней мере две минуты, чтобы направить свой фитиль. При всем этом он все-таки достигает своей цели. Насколько же легче была бы эта охота для нас с нашими превосходными ружьями!

Сегодня после обеда юзбаши, или начальник монастырской стражи, пригласил нас на охоту за куропатками. Но дело кончилось только стрельбой из ружей в цель. Турок, к крайнему своему удивлению, со своим длинным персидским ружьем отстал от наших коротких штуцеров; он никак не мог постичь, что короткие ружья могут иногда стрелять лучше, чем длинные.

Человек этот, между прочим, влачит печальную жизнь. Все общество его составляют 50 египетских солдат, и нет никого, с кем бы он мог говорить на своем родном языке. В сущности, он гораздо более отшельник, нежели монахи в монастыре.

23 ноября. Вчера Бауэргорст взобрался на Синай и так заманчиво описал нам свою прогулку, что мы оба, Гейглин и я, решились сегодня последовать его примеру. Чтобы лучше уяснить наш короткий путь, я начну с географического описания. При этом, признаюсь откровенно, я заимствовал многие цифры из разных книг и преимущественно пользовался точными показаниями Руссегера.

Монастырь св. Екатерины лежит под 28°32′ с. ш. и 31°54′ в. д. по парижскому меридиану, на высоте 5115 парижских футов над уровнем Красного моря и отстоит от Суэца на 34 с половиной и от Каира на 56 с четвертью немецких миль. К западу от него подымаются утесы Хорива еще на 2 тысячи футов, к югу утесы Синая еще на 1982 парижских фута над долиной, так что вся высота Синая может считаться в 7097 парижских футов над уровнем моря. Джебель Екатерина, по Руссегеру, вышиной 8168 футов, а Джебель Ум-Шобер^[145] еще на сто футов выше. Многие путешественники измеряли еще две горы, названия которых мне неизвестны, и определяли их высоту в 8300 парижских футов. Эти горы считаются самыми высокими в Каменистой Аравии.

Мы оставили монастырь около 9 часов утра. Дорога тотчас же становится довольно крута, и чем выше поднимаешься вверх, тем все круче и круче. Она ведет в гору зигзагами и местами чрезвычайно искусно проложена. Монахи называют ее дорогой ангелов, потому что, как говорит предание, ангелы строили эту дорогу для прохода Моисея. Но она до того плоха, что не сделала бы чести ни одному немецкому дорожному мастеру; когда мы поднялись на одну треть высоты горы, взорам нашим представилась почти совсем разрушенная и вся исписанная разными именами часовня, посвященная Святой Деве. Отсюда дорога идет крутыми ступенями далее. Пройдя два портала, выходишь на небольшую равнину, в средине которой находится бассейн с прекрасной ключевой водой, и тут достигаешь почти две трети дороги, или высоты 6200 футов над уровнем моря. Высокий кипарис одиноко стоит на краю бассейна, а недалеко от него часовня, посвященная св. Илье. Теперь перед вами последняя вершина Синая, лежащая еще на 600 футов выше. Там маленькая мечеть и христианская часовня мирно стоят одна подле другой. Они также исписаны европейскими и арабскими именами.

Вид сверху довольно красив, но, к сожалению, с юга он заслоняется более высоким Джебелем Екатериной. В ясные дни можно видеть заливы Акаба и Суэца; сегодня мы могли разглядеть только поверхность вод первого. Я нашел, что дорога не стоила нашего внимания. Гора, быть может, примечательна только своей историей, но и этот интерес ослабляется крайним невежеством монастырских священников, которые своими традициями хотят, как кажется, разделить всю гору на части. Полет фантазии задерживается повсюду расставленными крестами и другими знаками; насильно навязываемая вера мешает наблюдениям того, кто верит без постоянных напоминаний о том, во что он должен верить.

24 ноября. Рано утром в комнату нашу вошли священники в праздничной одежде и объявили нам, что сегодня уже пятый день нашего пребывания в монастыре, а так как нельзя рассчитывать на хорошее вознаграждение с нашей стороны, то двери для нас открыты. Мы приняли это приятное предложение без дальнейших объяснений. Но все-таки я чувствовал непреодолимую потребность высказать им, что они поистине самые страшные плуты, когда-либо встречавшиеся в монашеских рясах, и уверить их, что я буду предостерегать всех путешественников от их мошенничества. Они ничего не возразили, но, как рассказал мне Пиетро, единодушно сожалели о моей безграничной испорченности.

Затем я отправился к юзбаши монастырской стражи и энергичным требованием принудил его добыть нам верблюдов. Мы щедро наградили монаха, который нам прислуживал, упаковали наши вещи, еще раз побранились с привратником, который требовал с нас выходные деньги, собственноручно спустились по подъемной машине, навьючили ожидавших нас внизу верблюдов и покинули после аассра это негостеприимное место, прах которого я отряхнул с ног моих. «Аллах йенарл дьинсехум!» (Прокляни, Боже, род их!) — проворчал Мухаммед, который, будучи крайне недоволен монастырской пищей, весело пускался в путь. Ночь застигла нас в скалистом ущелье Абу-Ток, где мы снова выбрали уже знакомое нам прежде место для ночлега.

25 ноября. Мы поднялись чуть свет. Гейглин и я пошли пешком впереди верблюдов по каменистому, почти непроходимому ущелью, чтобы поохотиться. Местность, хотя и значительно поросшая низким тернистым кустарником, была все-таки бедна животными. В полдень мы добрались до Вади-Салафэ, отдохнули в шатрах знакомых нам бедуинов и затем продолжали путь наш через Вади-Рубек. Уже поздно ночью расположились мы у веселого огонька близ манных деревьев.

На другое утро после небольшого переезда мы достигли богатого лесами и водой Вади-Фейрана^[146], «сокровища пустыни» Каменистой Аравии. Нам показался он как бы большим садом. Невиданные дотоле птицы пели в вершинах мимоз или прятались от преследующего их охотника в кронах пальм, которые образуют здесь обширный лес. В середине его стоит довольно большая деревня, жители которой занимаются скотоводством и садоводством, то есть разводят финиковые пальмы, ходят за ними и продают их плоды. Я охотно остался бы здесь на несколько дней, но Бауэргорст хотел скорее вернуться снова в Каир и принудил нас поспешить. Мы расположились в нижнем конце долины.

27 ноября. После короткого пути приехали мы в Вади-Мекетебе, что означает «исписанная долина», названную таким образом вследствие надписей, вырезанных на скалистых стенах ее. Отсюда дорога наша ведет через Вади-Ситри в Вади-эль-Раракит — кладбище бедуинов. Это оригинальное, но чрезвычайно красивое место погребения. Высокие горы окружают его. Там в песке лежат дети пустыни, на том самом месте, где прежде стояли их веселые жилища; здесь сошлись теперь даже и те, которые при жизни враждовали и ссорились между собой. Верблюд, который носит на себе бедуина в течение его жизни, приносит сюда его труп из самых далеких стран и равнодушно шагает потом по белой каменной гробнице своего господина. Изредка только спокойствие этого священного уголка нарушается проходящим мимо караваном. Обыкновенно же здесь царствует вечная тишина смерти.

Близ кладбища бедуины обратили наше внимание на сделанный, по мнению их, очень далекий выстрел. Дед Амера застрелил здесь каменного барана на расстоянии около 120 шагов и обозначил всю линию выстрела, от одного конца до другого, большими белыми голышами. Вероятно, это был самый далекий выстрел, который когда-либо сделал бедуин. Отсюда бедуины повели нас через один вади, название которого я забыл, в страну Биркет-эль-Фараун — «озера фараонов», — изгиба морского берега у Суэцкого залива. Проехавши через пространную, скудно поросшую травой равнину Вади-Марха, мы добрались до источника горькой воды под тем же названием и там переночевали.

28 ноября. Когда караван тронулся, мы целых два часа шли около верблюдов пешком и искали раковины по берегу залива. Отсюда дорога снова идет через Вади-Таибэ в горы, которые теперь уже принадлежат не к первичной, а к песчано-каменистой формации. Совсем вблизи от нашей дороги находится источник, известный под названием «Гамам-эль-Фараун» — «купальня фараонов»^[147], на который бедуины указали нам только тогда, когда он уже был далеко позади нас. В полдень мы отдыхали у песчано-каменистых гор Шебикэ, повыше долины Узеит, а позднее наслаждались с крутого склона долины великолепнейшим видом на горы, становившиеся все более и более плоскими. Вдали показалась зеркальная поверхность залива и сияла, сливаясь в синей дымке с высотами африканских порфировых гор.

По крутой тропинке, по которой верблюды могли ступать лишь с величайшей осторожностью, спустились мы пешком в Вади-Узеит, попробовали воду тамошнего соляного источника и закончили наш сегодняшний путь в близлежащем Вади-Рарандель, где расположились под дикорастущими пальмами.

Через день прибыли мы по скучнейшей дороге в Вади-Вардан. Один радушный бедуин, по соседству с которым мы остановились, узнав, что у нас вышел весь кофе, тотчас приготовил нам этот необходимый напиток, чтобы тем подкрепить нас, несмотря на то что у него самого был очень небольшой запас его. Это было чисто арабское гостеприимство, и, действительно, как небо от земли, далекое от того, какое выпало нам на долю на Синае.

30 ноября. Дорога сегодня, как и вчера, была чрезвычайно однообразна. Нам пришлось проехать пространную, бесплодную равнину, на которой в полдень мы не нашли ни малейшей тени. К вечеру издали мы увидели Суэц, а вблизи впереди нас источники Моисея, Аэун-Муса^[148]. Гейглин и я переночевали здесь, а Бауэргорст уехал вперед в Суэц.

Более богатые жители Суэца развели в Аэун-Муса сады, которые орошаются источниками, воду которых собирают в искусственные бассейны и таким образом разводят и орошают обильные овощи. Высокие изгороди из тамарисковых деревьев окружают их и придают им приятный вид. Небольшие сельские домики рассеяны там и сям под деревьями. Местоположение издали кажется как бы оазисом пустыни.

Странно, что эти источники, которых насчитывают до семи, почти все появляются на вершине не очень низкого, конически заостренного песчаного холма. Предполагают, что они минеральные и целебные. Насколько это справедливо, я не знаю. Правда, я сам видал, как источники эти время от времени сильно пенились и выделяли газовые пузыри.

Хотя растительность здесь и не обильна, но мы все-таки находили вблизи источников множество следов диких зверей, среди которых видели преимущественно следы гиен и антилоп. Работавший в саду араб рассказывал нам, что почти каждую ночь являлись гиены поедать труп павшего вблизи сада верблюда. Вследствие этого Гейглин прилег вечером на песчаных холмах и после непродолжительного ожидания действительно убил одного из подкравшихся хищных зверей.

1 декабря. Из Аэуна-Муса вышли мы пешком и пошли вдоль морского берега собирать раковины. В полдень прибыли мы к карантинному домику, выстроенному против Суэца на азиатском берегу, но принуждены были ждать целых два часа, несмотря на даваемые нами в течение более получаса сигнальные выстрелы, пока начальнику карантина заблагорассудилось переправить нас по ту сторону, в Африку. Бауэргорст ожидал нас у гостиницы, стоя уже перед своим оседланным верблюдом, и вскоре затем оставил Суэц и поехал вперед в Каир. Мы же, напротив, решили остаться здесь еще на несколько дней, чтобы поохотиться за редкими птицами, которых мы видели там и сям на море. Между ними особенно привлекала нас одна порода чаек, с красивой серебристо-серой спиною, белыми шеей и головой и розовато-красным брюшком, иногда появляющаяся и в Европе.

Только 5 декабря после обеда при сильном холодном северном ветре оставили мы Суэц, чтобы возвратиться в Каир. Мы доехали до станции № 12 и на другое утро продолжали путь наш далее. Погода стояла такая же неприятная, как и третьего дня. К аассру мы проехали станцию № 8. Вице-король именно в это время проживал в своем пустынном замке.

На зубцах «белого дома» развевались красные шелковые флаги с белым полумесяцем и звездой, символами Египта, посередине. Пустыня кишела всадниками, солдатами, слугами, конюхами и лошадьми паши; втайне же они, наверное, проклинали странные прихоти своего господина.

На станции № 6 мы остались ночевать. Начальник станции зашел к нам засвидетельствовать свое почтение; мы пригласили его выпить стакан вина, и он с такой готовностью и добросовестностью поддался на наше приглашение, что в короткое время все остатки наших запасов перешли в его ненасытную утробу. Позднее присоединился к нам со многими служителями своего гарема шейх бедуинов Хейр-Аллах из племени аулад-али, живущего в пустыне в стране Неджилэ (города Нижнего Египта). Мы пригласили его войти и выпить с нами чашку кофе и выкурить трубку. Он принял приглашение и просил о взаимном посещении. При этом случае я заговорил о давно проектированном мной путешествии в оазис Сиба или Сива. Шейх Хейр-Аллах сказал мне, что он хорошо знаком с шейхом оазиса, и вызвался сам проводить меня туда. Проект мой, однако, не удался. Но если кто-нибудь из моих многоуважаемых читателей вздумал бы посетить храм Юпитера Аммонского, то я советую ему отправиться прежде всего к шейху Хейр-Аллаху и с ним совершить это путешествие, в высшей степени опасное вследствие разбойничьих набегов многих племен бедуинов.

7 декабря. Погода была целый день до того отвратительна, что мы очень обрадовались, когда после полудня показались из-за тумана минареты мечетей Каира. От души радуясь, что снова так близки к Махерузету, мы рысью подъехали к Эзбекие, так скоро, как только хотели бежать наши верблюды. Тут встретился нам араб с мулом, на которого навьючил другого, павшего, чтобы закопать его в пустыне. Он своей ношей совсем загородил нам узкую дорогу, и это побудило меня к насмешливому, но вместе с тем, как я скоро заметил, и очень глупому вопросу: «Что, друг мой, покойник твой умер как мусульманин?» Недолго думая, он ответил: «Нет, сударь, потому что покойник был христианин». Этим метким ответом он вызвал в нас веселое расположение духа, которое ничем впоследствии не нарушалось. С закатом солнца прибыл я в наше жилище, приветливо встреченный моим хозяином, слугою Мансуром, львицей Бахидой, обезьянами и другими животными.

Рассказ мой приближается к концу. Зима привязала меня к Египту; при моем расстроенном здоровье я не смел и думать вдруг подвергнуть себя дурному влиянию сурового климата нашего отечества. А приятное общество любезных моих соотечественников сокращало время.

Рано утром 9 декабря сидели мы у себя дома на «улице шакалов» за кофе. Гейглин провел у нас ночь, так что все наше веселое синайское общество было в сборе. Чубуки^[149] дымились. Мы разбирали только что совершенное путешествие во всех подробностях, как вдруг служитель наш Мухаммед доложил нам, что двое каких-то незнакомцев желают переговорить с нами. Один из них был наш француз из Тора, который благодаря портному, сапожнику, белошвейке, парикмахеру и кто знает еще кому преобразился в совершенного джентльмена и вследствие этого снова был неузнаваем; другой отрекомендовался нам пастором доктором Либетрутом из Виттенберга, с просьбой сообщить ему необходимые сведения относительно предстоящего путешествия на Синай. Я упоминаю о знакомстве с этим господином потому, что с ним связано мое последнее путешествие в Египте.

После довольно продолжительной беседы пастор пригласил меня отправиться к нему в гостиницу, Hotel du Nil, чтобы там вместе отобедать. Мы вошли в довольно многолюдную гостиную, в которой сегодня были в сборе французы, итальянцы, немцы и англичане. Никто, кажется, не обратил внимания на мою особу, одетую в восточный костюм; меня, вероятно, приняли за переводчика, приглашенного каким-нибудь путешественником. Сначала говорили по-французски, затем некоторые стали беседовать по-немецки; причем я имел случай познакомиться с моими соотечественниками. Заинтересовавшись беседой двух молодых людей, из которых в одном тотчас же можно было узнать художника, я вступил с ними в разговор и узнал, что один из них был граф Шесберг из рейнских провинций Пруссии; другой Гильдебрандт, придворный художник короля прусского. Граф в сопровождении пастора побывал в Малой Азии и в Палестине, а теперь хотел проехать через Верхний Египет, чтобы поохотиться и en passant^[150] осмотреть памятники. Когда мы познакомились короче, он так дружески пригласил меня на эту охоту, что я не мог отказать и, таким образом, еще раз вернулся на юг.

Вечером того же довольно замечательного для меня дня мы сошлись опять у австрийского императорского генерального консула господина фон Губера. Только сегодня познакомился я лично с достойным покровителем австрийских подданных, который всегда выказывал готовность подать руку помощи всякому немцу; его имя и его благородный характер давно уже были мне известны. Господин фон Губер оказывал мне свою помощь при всяком удобном случае, и я столько раз имел доказательства его доброты, что считаю своею священной обязанностью еще раз открыто выразить ему мою глубочайшую признательность. Несмотря на то что я был для него иностранцем, я так много пользовался покровительством Австрии, что не могу достаточно нахвалиться. Мы провели вечер чрезвычайно приятно у этого любезного хозяина.

Наш добрый пастор был отличнейший и, наверное, очень ученый человек, но для Египта, к сожалению, слишком стар. Редко встречал я такого нерешительного путешественника. Что он задумывал сегодня, наверное, передумывал завтра. Спрашивая постоянно совета у всякого, он не следовал ни одному и вследствие этого постоянно находился в каком-то трусливом колебании. Я употреблял всевозможные старания, чтобы снабдить его всем необходимым для его путешествия, и все-таки провозился с закупкой разных вещей целую неделю. 17 декабря, невзирая на наши предостережения, он выехал из Каира в чрезвычайно дождливую погоду. Провожатые верблюдов, привезшие нас обратно с Синая и известные уже нам как честные и хорошие люди, были отрекомендованы ему мной. Он, казалось, был очень доволен, что нашел верных людей, а между тем, несмотря даже на наше неодобрение, взял других и отправился с ними в путь. Через несколько дней он возвратился назад в Каир, заболевши от досады, непривычных трудов и постоянно неблагоприятной погоды. Он доехал только до Суэца и был совсем измучен своим негодяем драгоманом, мальтийцем, еще более, чем погонщиками верблюдов. Эти отвратительные люди делали среди пустыни все, что хотели, с человеком, неспособным к сопротивлению. В Каире он заболел, пролежал несколько недель в постели и своим выздоровлением был обязан единственно стараниям моего друга, отличного врача и человека доктора Бильгарца.

Это один из многих примеров тех дорожных неприятностей, которым подвергается путешественник благодаря негодной прислуге, от которой он всегда более или менее зависит. При выборе слуг нельзя не быть достаточно осторожным, и, как только они начнут забываться, всякая кротость должна быть оставлена, напротив, нужно настаивать у турецких властей, чтобы их строго наказывали. Мы обязаны делать это ради будущих путешественников.

19 декабря. Австрийский генеральный консул пригласил меня к себе, чтобы сообщить некоторые предложения барона Мюллера. Теперь, после того как я преодолел всевозможные препятствия, претерпел и избег нужду и притом прилежно и удачно коллекционировал, барон Мюллер великодушно предлагал взять на себя мои долги, сделанные вследствие нужды, взамен моих коллекций! Я с негодованием отвергнул его «миролюбивые» предложения. Мне, а не ему следовало предписывать условия.

С этих пор мне предстояла пропасть хлопот, чтобы ускорить, насколько возможно, наш отъезд и предохранить от мошенничества и надоедливости находившегося в услужении у графа драгомана путем заботливого и крайне неприятного для него надзора. К нам присоединился еще чрезвычайно практичный путешественник, некий господин Леопольд Буври из Берлина. В конце декабря я нанял хорошенькую дахабие, купил необходимые припасы и покончил все мои частные дела. Праздник Рождества Христова мы провели в обществе моих новых, очень дорогих для меня знакомых, у Зауэра. Мы очень дружно сидели все вместе, болтали, курили, пили кипрское вино, а в полночь отправились в ближайшую церковь монастыря Святой земли, где все вместе отстояли обедню. Самым скромным образом отпраздновали мы канун Рождества, совсем не так, как бы следовало, но как же могли мы провести его иначе?

Дня через два оставили мы Булак, но направились к северу, потому что близ «Barrage», или Нильской дамбы (дамба — колоссальный мост со шлюзными воротами, которые служат, чтобы запружать воду во время маловодья Нила и таким образом регулировать орошение Нижнего Египта. Она была заложена французскими и английскими инженерами при Мухаммеде Али на месте разделения рукавов Решида и Дамиаты^[151], в настоящее время окончена и после постройки своей может стать наряду с пирамидами. Предполагают прорыть второй канал близ главного, прорезывающего дельту, который вел бы прямо в Александрию, а на другом берегу реки третий, который проводил бы воду к Калиеджи. Общее впечатление фасада моста, несмотря на величественность постройки, не вполне удовлетворительна, потому что в самой середине его странным образом соединены арабские минареты с готическими башнями), мы намеревались поохотиться за кабанами. С наступлением сумерек остановились мы в Баттн-эль-Бахр, чтобы не проходить ночью через шлюзные ворота; на другой день утром спустились до Сиди-Ибрагима и после нескольких дней удачной охоты возвратились обратно в Каир. Охотничья добыча пополнила ужин, на который собрался наш дружеский кружок накануне Нового года.

Вечером 1 января 1852 г. мы отправились охотиться в Верхний Египет. Охота была веселая и удачная. Граф имел полную возможность удовлетворить свою страсть к охоте; в особенности же интересовался он моими коллекциями и принимал большое участие в увеличении их. Из Бэни-Суефа мы сделали прогулку на озеро Мерис, затравили там множество кабанов, спали в шатрах бедуинов между коз и овец и после двухнедельного пребывания в оазисе Фаюме^[152] продолжали наше путешествие по Нилу. В шеллале Асуана мы повернули снова к северу и пустились по течению реки, которая благополучно донесла нас 27 марта до твердой земли близ Булака.

Теперь я серьезно начал думать о возвращении на родину и усердно принялся за упаковку моих драгоценностей. Спутник мой Буври, с которым я во время путешествия очень сошелся, усердно помогал мне в этом трудном деле. В это время прусский генеральный консул барон фон Пентц предложил мне сопровождать до Триеста в качестве наблюдателя за сторожами собранного в Египте и предназначенного для Берлинского зоологического сада зверинца, на что я охотно согласился. Я присоединил к этим сторожам своих слуг, привыкших к обхождению с животными, и отплыл из Каира 26 апреля в обществе Буври и вместе со зверями, среди которых была и моя любимица Бахида. 28-го достиг я шлюзных ворот Адфэ, велел перенести весь мой груз на четыре маленькие лодки и, несмотря на то что вследствие недостатка воды в канале их приходилось тащить по мокрой тине, 30 апреля добрался до Александрии. Отсюда же я мог выехать только 22 мая из-за слишком большого скопления пассажиров на почтовом судне. Оба мои слуги, Мансур и Мухаммед, из которых первый прослужил у меня полтора, а второй почти три года, провожали меня на судно, рыдали при расставании и призывали благословение Аллаха на путь мой.

Поверхность моря была гладкая, как зеркало, и оставалась такой во все время нашего короткого, пятидневного, путешествия. На второй день нашего отъезда мы миновали Кандию^[153], на третий — величественный Корфу. Последние дни мы плыли так близко около далматских берегов, что я почти целый день сидел на палубе, чтобы вполне насладиться зрелищем восхитительной панорамы. После полудня 28 мая перед нами предстал в оправе синих волн Триест. Не стану описывать те чувства, которые взволновали меня при виде первого города дорогого отечества!

С закатом солнца мы бросили якорь в гавани Адриатического моря. Так как мы прибыли в обществе двух карантинных чиновников, то в тот же день получили пропускной лист и не более часа простояли в Моло-Гранде порта.

Животных моих я сдал смотрителю зверинца, посланному мне навстречу из Берлина, и через несколько дней отправился далее. В Вене я трогательно распрощался с моей милой Бахидой и через Прагу и Дрезден поспешил на свою любимую родину. 16 июля 1852 г., после более чем пятилетней разлуки, я уже был в объятиях моих дорогих родителей, сестер и братьев. Итак, окончилось мое долгое путешествие.