Не зря Валерий весь ноябрь, декабрь и январь мотался в столицу и пополнял коллекции генерала, начальника ЛОМа, прокурора — вскоре ему сообщили, что он не тот страшный контрабандист-уголовник, который вот-вот угодит за решетку, а контрабандист мелкий, административный.

Дело в прокуратуре прекратили и отправили в таможню наложить взыскание.

— Штраф заплатишь — и баста! — сказали ему.

Вот какая сила у старинных монет.

Теперь Валерий боялся: а не окажется ли штраф слишком большим?

Когда и со штрафом уладили, он почувствовал себя на вершине блаженства и на радостях опустошил с соседом по даче не одну бутылку «Игристого».

Но вскоре Федин вновь заметил бледность на лице Валерия.

— Что так? — спросил он, перекапывая землю вокруг яблонь.

— Д-да г-генерал з-зах-хотел м-монеты им-м-п-перато-ра Нер-рона...

— И что?..

— К-как чт-то? Если с-снова к с-стервочке п-попаду?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! — рассмеялся Федин.

— Т-тебе л-легко г-г-говорить...

Оклад школьного учителя, взятый в цифровом выражении, с годами растет, на публике покушаясь покрыть инфляцию, но в сумерках все же отстает от нее, поэтому Александр Александрович Санников редко покупает деликатесы. Вечером в пятницу он тем не менее встал перед колбасами и залюбовался на ценники. Попутно придумал анекдот. Женщина в магазине смотрит на коробки с яйцами и говорит себе: «Да уж, все мужчины одинаковы». Потом переводит взор на разнообразие висящих колбас и шепчет: «Нет, кто их разберет, мужиков!» Он вслух засмеялся, чем заслужил неодобрение продавщицы.

— Простите, мне бы триста граммов сервелата, — спохватился он.

— Дорогого или подешевле? — спросила она, играя длинным ножом.

— Подороже.

Приобретая вкусный цилиндрик, он чего-то себя лишал: книжки или поездки за город, но это его не огорчало, потому что завтра на скромном ужине в честь своего дня рождения он будет угощать любимых друзей.

Блюда были задуманы простые: баранина с картошкой, салат, винегрет и чай с пирожными. Ну и вот эта колбаса. Придут пятеро: четверо одноклассников и бывшая ученица.

Его тридцать шестой день рождения совпал с субботой. Он проснулся и прислушался. У дней в его доме была своя музыка. В будни и звуки сухие: стук дверей, топот по лестнице... голосов почти не слышно. Утро выходного дня звучит уютными голосами, водой в трубах, шарканьем тапочек. По выходным здесь голуби воркуют и вертятся на жестяных подоконниках. Саныч добавил в эту сонату нехитрую перкуссию кастрюлек и сковородок. С утра взялся варить овощи для салата и винегрета, в обед поставил мясо тушить, добавив туда сухих толченых грибов и корней сельдерея. Поварской процесс не мешал ему посматривать в окно, за которым скромно светился октябрь. На убитой земле между домами пестрели пакеты и бутылки; меж ними, если приглядеться с третьего этажа, он мог заметить окурки и шприцы.

Вечером наконец пришли Леня, Вадик с Викой, Кукиш и Света. Света привела собаку, милого, беспокойного сеттера, которого ей на месяц всучила младшая сестра, уехавшая к жениху в Америку.

Со Светой учитель Санников познакомился на собственных уроках географии. Он тогда показывал ученикам карту Антарктиды, но вместо карты восьмиклассница Света разглядывала его самого. В девятом и десятом у нее не было географии, и она нарочно встречала его в школе или отиралась возле учительской. Окончив школу, Света при случайных встречах оказывала ему знаки внимания и однажды напросилась к нему в гости. Так началась их странная дружба, заряженная взаимной сексуальной симпатией, никак не реализованной. Для каждой такой встречи она готовила трудный вопрос, и он ей экспромтом отвечал, иногда так увлекаясь, что это занимало часа два.

Ей льстило внимание мыслящего человека; она даже была уверена в том, что, родись он в древности, из него получился бы мудрец. А ему льстило внимание и некоторое волнение красивой, самоуверенной Светы. Их общение шло ей на пользу; с ним она становилась мягче и, можно сказать, человечней. Вне их общения это была модная, вся напоказ, почти искусственная женщина, которой теплое русское имя не шло. Ей пошло бы что-нибудь иностранное.

Пока общими силами накрывали на стол, Кукиш бренчал на банджо, сеттер колотил еловым хвостом по ногам и мебели.

— Свет, а ты чего с кобелем? Лучше бы с мужем, — обратилась к Свете решительная Вика, имеющая слабость называть вещи своими именами, что порой принимало форму бестактности.

— Какая разница, он тоже кобель, — ответила Света.

У нее в этот вечер был нехороший, зеленоватый цвет лица, косметика не скрыла кругов под глазами; ее взгляд убегал в тень. «Быть может, месячные или с мужем поссорилась», — подумал Саныч.

Все, кроме Светы, кушали мясо, а она курила.

— Смерть натурально поедаем, а тем не менее вкусно! — сказал мрачный Леня, любитель черных острот.

Вспыхнула беседа о вегетарианстве и убийстве животных. При слове «убийство» Света напрягалась.

— Весь мир держится на убийстве. Чего уж зря рассуждать. А мужчинам вообще нельзя без мяса, иначе они останутся без женщин, — сказала Вика.

Оптимист Вадик высказал такую мысль:

— Адам и Ева, потерявшие рай, попали на территорию дьявола, где он заставил их есть мясо. Заставил хотя бы для того, чтобы потом легче сделать из людей убийц; иначе говоря, повязал на крови. Надеюсь, человечество вернется к растительной пище.

— Смешной ты, Вадик! Сам жуешь мясо, а рассуждаешь о вегетарианстве, — резким тоном на правах жены заметила ему Вика.

— Я дорос до понимания, но не дорос до поступка, — беспечно ответил ее легкий муж.

Предпочитающий жидкости худенький Кукиш уже отвалился от тарелки и вновь заиграл на банджо; по его лицу разбегались музыкальные тики. Под этот мелкозвонкий аккомпанемент беседа свернула от мяса к убийству людей и жестокости.

Хозяин слушал и тепло смотрел на своих друзей. Он радовался тому, что все они вышли в люди, хорошо зарабатывали, повидали мир, показали себя. А Леня публично где-то в Европе блеснул умом. Сан Саныч гордился ими. Из-за своего любования он чуть не пропустил тему беседы и спохватился: в нем тоже проснулось желание высказаться.

— Я полагаю, убийств и злодеяний будет со временем больше, потому что мы воспитываем себя словами, речью, а добрых слов становится меньше, циничных и злых — больше. Конечно, у этого явления тоже есть причина. Она заключается в том, что мы недовольны своей жизнью, мы недовольны тем миром, который упорно и бездумно создаем, повинуясь жадности. Мы озабочены вещами, мы исповедуем культ вещей и денег, при этом игнорируя свой внутренний мир. Мы просто не знаем, что в нем находится, мы не знаем, кто внутри нас обитает. Мы даже не помним, что этот мир, то есть еще один, у нас есть. Наверно, это должен быть самый важный для нас мир, но все наше внимание вывернулось наружу.

— Светка, ты зачем собаку сервелатом кормишь?! — сурово окликнула юную гостью Вика.

Услышав грубый окрик, Света побледнела и замерла, а до этого брала с блюда кружочки сервелата и отдавала под столом сеттеру.

— Я отдаю свою колбасу. Если на этом столе есть несколько кусочков моих, то я вправе распорядиться ими по-своему.

— Какая юная и уже какая глупая! — Леня хлопнул себя по колену и деланно рассмеялся.

Кроме хозяина, они все ее недолюбливали. Мужчины за дразнящую красоту, в середине которой расчетливость и бесчеловечность (так они ее воспринимали). Вика — за бесчестное преимущество юности, а также за то, что мужчины не могут не видеть ее красоты и, стало быть, не могут (в этом женщины уверены) не реагировать на нее интимным интересом.

— Света, ты не зря два курса проучилась на юридическом! — сказала Вика. — Ты формалистка.

— Саныч, тебе колбасу жалко? Что они ко мне пристали?! — Света вдруг оказалась на пороге рыданий.

Он ее не узнавал. Что-то с ней происходило, доселе неведомое. Он заметил, что она дрожит.

— Ребята, оставьте Свету в покое! — попросил настойчиво.

Однако Леня был склонен заступиться не за гостью, а за хозяина и его колбасу.

— Светлана, ты сама подумай, если бы наш юбиляр заранее знал о том, что колбаса пойдет собаке, он бы не покупал ее. Вот в чем суть.

Света встала и вышла на кухню; Леня возвысил и направил туда свой зычный голос:

— У каждой вещи есть еще духовный смысл. В данном случае, в этой колбасе заключается симпатия и уважение Саныча ко всем нам. К нам, а не к твоей собаке. Чуешь разницу? Ты подошла к вопросу формально, а он душевно. Поэтому он купил колбасу, которая для школьного учителя, быть может, дороговата. Ради нас купил. Ты слышишь меня, Света?

Она вернулась из кухни, вернее, ворвалась — ноздри раздуты, глаза лихорадочно горят. В ее голосе истерика:

— Что вы ко мне пристали?! Куплю я ему колбасу. Килограмм!

— Да он обойдется без твоего килограмма, — с ответной злобой произнесла Вика.

Но Света не расслышала, потому что быстро накинула куртку и хлопнула дверью.

— Что это с ней? — удивились все.

На ее месте на столе осталась большая пепельница, полная окурков.

Хозяин дома ощутил досаду и неловкость за эту ссору. Но больше всего его тревожило нечто необъяснимое в поведении Светланы.

Никто из присутствующих, кроме Светы, не мог знать, что в этот вечер в ее доме совершалось убийство ее мужа.

Ему недавно исполнилось тридцать три. Они поженились три года назад, когда ей стукнуло карточное число лет: двадцать один. Тогда она перешла на третий курс юридического института и по настоянию мужа бросила учебу. В общем, хорошо, если жена юрист (свой человек в чужой команде), но он ревновал ее к обществу, в которое сам не был вхож. Ревновал сексуально, потому как Света не была с ним счастлива; и ревновал духовно, потому что не знал ее интересов; ему казалось, что в дом входит вырезка из неизвестного ему мира.

Она приняла его ультиматум и бросила учебу — во-первых, потому что ей надоели занудные и порой страшные предметы, а во-вторых, потому что поверила в социальный успех своего могучего, недалекого, смелого и самоуверенного Жоры.

Через два года картина семейной жизни обрисовалась иначе. Георгий Алексеевич Тягунов жил втемную, скрывая от нее свои занятия и способ добывания денег. Он выпускал питьевую воду, но к этому делу что-то нечистоплотное припуталось. Также он скрывал от нее свои свободные вечера. Она знала, что муж — юбочник, и это пристрастие в нем росло, ибо он охладел к жене из-за ее нарочитой постельной бестактности. Она почти наверняка знала о его изменах, но как-то и не ревновала, хотя могла бы: все-таки муж — это собственность, а собственность жалко уступать какой-нибудь бабе-липучке. Но ее в перспективе устраивал развод. Пусть гуляет. Она тоже не монашка.

Георгий Тягунов с некоторого времени стал приходить домой в тяжелом опьянении. Или, сославшись на опьянение, вовсе ночевать не приходил. Лицом обрюзг, характером посуровел: ни комплимента, ни ласки... конечно, не очень-то и хотелось, но все же не мешало бы для климата и ради соблюдения мужских традиций. Мужлан, вот какое слово ему теперь подходило. Товарищи по работе прозвали его за умение пить сутками — Огнедышащим.

Его что-то угнетало, у него душа чесалась, ему хотелось рычать, как медведю-шатуну. Но Света не пыталась проникнуть в его жизнь, просто в силу того, что не испытывала к нему сочувствия. Года через два она осознала, что их ничто не связывает, кроме зарождающейся привычки к насилию с его стороны и страха — с ее. Однажды она как бы между прочим заговорила с ним о разводе. Он вмиг набряк лицом и сквозь стиснутые челюсти процедил короткое «убью». Она поверила: убьет. И если поймает на измене, убьет; и вообще, как-нибудь напьется, посмотрит на нее медвежьим взором и убьет. Впрочем, есть за что. Надо что-то придумать.

Семейный разлад совпал по времени с появлением в ее жизни Эдуарда Сатина. С мужем она стыдилась показаться на людях, а с Эдуардом выйти в свет — лесть и удовольствие. Галантный, красивый и весь какой-то гладкий. Даже ткани его костюмов были шелковистыми. Эдик и Жора не разнились по возрасту, но Жора видом рожи и манерами казался куда старше, старей. Метафорически говоря, после шкуры медведя она ощутила под рукой нежный котячий мех. А какой кавалер: цветы, искусные комплименты, услужливость! Приятный во всех отношениях мужчина, вот с ним она не была фригидной! (Некогда Трисан убеждал ее в том, что чересчур галантные мужчины, как правило, сволочи, но она с этим не хотела соглашаться.)

И денег у Эдуарда Сатина поболее, чем у Жорика-обжорика.

— Муж может узнать о наших отношениях, он что-то весь насупился, — сказала Света.

— Ты предлагаешь мне убить его? — Эдик поднес к ее сигарете огонек.

Света посмотрела в ответ с неприязненным удивлением, она ведь рассчитывала на сочувствие, а точнее, на предложение уйти от Жоры и выйти замуж за него, Эдика. Но вместо этого услышала издевательское слово «убить». Хотя в этом слове что-то есть, вдогонку подумала Света, склонная к брутальным мыслям. Она выпустила дым, напомнив миру о том, что драконы не перевелись, но приятно мутировали. Следуя женскому инстинкту гадания, вообразила будущий вечер: Эдик — преступник, в темном окне он отражается только огоньком сигареты; Жоры на свете нет, он где-то зарыт, но у Эдика настроение не легкое, потому что по его следам идет следователь (каламбур какой-то). Эдик нервный, зажатый, а Свете надо, чтобы он был, наоборот, видный и самоуверенный — всем на зависть. Нет, жизнь с ним после убийства как-то не воображалась.

— Что ты заладил «убить»? — передразнила она раздраженно.

— Я заладил?! Я это слово впервые в жизни произношу, — с неуместным весельем ответил ненавистно-ненаглядный кавалер.

— Зато часто произносишь «я все для тебя сделаю»! А сам ничего не хочешь менять, и пусть все шишки на меня валятся!

Он ухмыльнулся насчет «всех шишек» и благоразумно спрятал ухмылку. Света временами вела порочную жизнь, но не терпела даже намеков на это. Она без содрогания могла сама с собой договориться по любому вопросу, но выступать против себя с критикой никому не позволяла.

— Ты хочешь решить вопрос как-то иначе? — спросил Эдик и сделал рукой движение плывущего угря.

Она опустила отяжеленные тушью ресницы. Посмотреть — так просто дивная дева грустит о чем-то поэтическом. Но Эдик знал, что это вид-муляж, ибо душа ее спит в сказочном гробу, пока тело гуляет по земле и носит наряды. Ну так что ж, ему нравилась ее порочность. Он умел оценить сочетание внешней красоты и внутренней испорченности. Ему как раз не надо внутренней красоты при внешней невзрачности.

— Неужели нельзя избавиться другим способом? Только убить? — хмуро спросила она.

Эдик поглядел на нее с любопытством. Чего еще он в ней не разглядел? Жестокости, коварства? Ее близко посаженные глаза говорят о мрачности и фанатизме. Мрачности в ней вроде бы нет; скука — это ведь не мрачность. Для фанатизма нужна страсть, но этого тоже нет... впрочем, имеется страсть к деньгам и гламурным предметам. Еще к чему? Кажется, она неравнодушна к бывшему своему учителю... впрочем, это все детская чепуха.

Эдик любил размышления психологического толка. Напрягая лоб, он прикидывал, по каким чертам можно определить какое-либо качество характера. Так он тешил свое желание быть проницательным.

Подготовленная профессиональная девица позвонила мужу Светы в офис:

— Здравствуйте, Георгий Алексеевич! Меня зовут Лола, я очень красивая. Пусть это звучит нескромно, но красота выше скромности, правда? У вас найдется минута для разговора?

— Ничего не понимаю! Погоди, Никита, какая-то баба звонит... Лола? Впервые слышу. Откуда у вас мой телефон?

— Подруга дала. Только не спрашивайте, кто. Она мне вас так хвалила, ну так хвалила! Как мужчину. И что вы такой статный, мужественный и вообще сильный. А мне не везло. У меня никогда таких не было, хотя мне уже двадцать один год. Всё попадаются какие-то хлюпики, нытики... слабаки, в общем. Она меня так завела, что я хочу с вами увидеться. Разве нельзя просто увидеться?

Голос у нее был соблазнительный, с жеманством и смешком. И льстила она так приятно, что он зажмурился на один глаз. Ему только не по вкусу пришлось, что она звонит из телефонной будки.

— Почему ты звонишь из автомата? — спросил он напрямик. — Прячешь свой номер?

— Нет, мобилка разрядилась. Я вам скоро перезвоню, можно? Чтобы мы договорились о встрече. Когда позвонить?

— Часа в четыре, — ответил он и поморщился, ибо этот четверг был весь расписан.

Юля-Лола вышла из будки и глубоко вздохнула. Эдик, выслушав отчет, похвалил ее. Они пошли в рыночные ряды и купили три сим-карты без оформления. Вставив одну из них в свой телефон, Лола позвонила Георгию Тягунову точно в 16.00.

— Еще раз привет! Это я, Лола.

— Насчет того чтобы посмотреть друг на друга, подходи к офису, тут рядом кафе, выпьем кофейку и разбежимся, а то у меня куча дел, — сказал он.

Георгию Тягунову показалось, что он ведет себя как солидный мужчина, привыкший к женскому поклонению. Он и не ведал, что, строя мужественные мины на своем тяжелом лице, он уже сдвинулся в нужном для убийц направлении.

Встреча с Лолой прошла великолепно, он несколько раз уместно пошутил; она так откровенно жеманилась, изображая восхищенную робость, что эта игра была видна даже стоящему вдалеке бармену. Георгию, напротив, это жеманство понравилось. «Так должна вести себя настоящая гейша», — подумал с важным и снисходительным одобрением. Они договорились о встрече через два дня.

— Я только съезжу к маме в Рязань и вернусь, — сказала она, двигая бровками и ломая губки.

— А я могу позвонить тебе по этому мобильному номеру? — Он положил ей лапу на плечо.

— Конечно, Георгий Алексеевич! Я буду счастлива.

— Зови меня Жора, мне так больше нравится. — Его тяжелые черты едва сумели подвинуться для улыбки.

— Хорошо, Жора! До свидания, дорогой Жора! По-моему, моя подруга оказалась права.

— Так что за подруга?

— Скажу позже, когда буду тебе доверять. Пока! — Она исполнила воздушный поцелуй, качнула сережками, сильно вильнула задом, огибая стул, и вышла на улицу.

Через два квартала ее ждал в машине Эдик.

— Уф, ну и медведь! Ты должен увеличить гонорар. Мне с ним страшно.

— Пять тысяч баксов за то, что ты подольешь капли в его бутылку и через минуту уйдешь, — это мало?!

— У меня предчувствие плохое. Вообще, я не преступница, я проститутка. Я никого не убивала, я только дарила радость!

Эдик развеселился:

— Радость! Глянь-ка! Фальшивые стоны обменивала на нефальшивые деньги!

Она сузила очи, ударила его сумочкой и собралась выйти из машины. Он удержал ее.

— Перестань кривляться! И перестань клянчить деньги! Мы уже договорились, так что не ломайся. Клиент серьезный, я тебя предупреждал. Но капли тоже серьезные.

— А если он того... не...

— Ты побудь до того момента, когда у него дыхание станет редким и прерывистым. Тогда надень перчатки, вытри следы своих пальцев с предметов, за которые бралась, — а лучше не берись понапрасну! — выставь на стол стопку с отпечатками чужих женских пальцев, которую ты завтра непременно раздобудешь, — так ведь? Потом забери из верхнего ящичка бюро все побрякушки, ящик будет не заперт, и уходи, опустив капюшон как можно глубже на свою сообразительную голову. Я в квартале от тебя буду сидеть в машине. Довезу тебя домой или куда скажешь. Если нас остановят менты, я скажу, что у нас в машине было свидание. Если вдруг возникнет надобность оттуда позвонить мне, позвонишь вот с этой левой сим-карты, поняла? Не вздумай оставить свою настоящую!

— А расчет?

— Рассчитаемся сразу, как только ты вернешься ко мне после сделанного дела.

— А если ты меня убьешь, Эдик? — она посмотрела ему в глаза.

— Если б я умел делать такие дела, я бы тебя не нанимал, сам бы справился.

— Ты хитрый... — Она не отводила от него взгляда.

— Да ну тебя! Ты меня знаешь как облупленного. Делай так же, как много раз делали твои приятельницы.

И зачем она это сказала ему? Зачем?!

Последний Жорин день начался из рук вон плохо. Жена смотрела на него с каким-то умыслом в кошачьих глазах. Он спиной ощущал ее внимательный взгляд, когда выбирал в шкафу костюм. Он знал, что она плохая, но не хотел признать это. Вообразить ее в чужих объятиях было для него тяжелей лютой муки. Почему так? Может, потому что он — собственник? Или жаль вложенных в нее надежд, мечтаний и томлений, которые делают женщину священным вместилищем мужской души? Он думал о ней без слов, как думают животные. Некое тоскливое чувство подсказывало ему, что его участь — ломаный грош и тупик одиночества. Он громко сопел, копаясь в пиджаках, чем изрядно ей досаждал.

Света сказала ему в спину, что пойдет на весь вечер в гости к своему старшему другу и бывшему учителю, у которого день рождения.

— А меня не хочешь взять?

— Мы давно ходим в гости по отдельности. К чему такие сантименты? И потом, тебе не повернуться в его квартирке. В общем и целом, ты не ревнуй: я буду недалеко отсюда.

— Не ревнуй, это ты к чему сказала? — он тяжело обернулся.

— Да так просто.

— Скажи, Света, ты мне изменяла?

— Ничего себе субботка начинается! Ты не с той ноги встал?! — Она села, широко раскрыла глаза и прикрылась по плечи одеялом.

Вдруг он подошел к ней и схватил страшной рукой за плечо. Она завизжала так резко, что он в испуге отпустил ее. Развернулся и молча вышел, оставив открытым шкаф. На полу валялся, раскинув рукава, пиджак.

Для всех этот день был выходным, но Жора не любил сидеть дома, он обычно по субботам работал. Когда подъехал к офису, позвонила Света и сказала ни с того ни с сего, чтобы он чувствовал себя свободно: хочет изменять — пускай изменяет.

— Не надо пыжиться, Жора. Я знаю, ты мне изменял, только сцен тебе не устраивала. Теперь я даю тебе официальное разрешение. Живи по сердцу, как говорится.

— Ты клонишь к тому, что сама хочешь погулять? — тихо спросил Жора и сжал маленький аппаратик.

— Я клоню к тому, что ты сегодня чуть не раздавил мне плечо, идиот! Ты меня спрашивал, теперь я тебе отвечаю: да, изменяла, направо и налево, из чувства протеста. И не жди меня сегодня. Я после дня рождения пойду к Олиной маме, она давно меня зовет. С тобой видеться пока не желаю. У меня и так все плечо синее. Да, собаку я возьму с собой, чтобы тебе, пьяному, не пришлось выгуливать.

Он кое-как поставил машину. Сердце дрожало осиновым листом. И все, кто обращался к нему в этот день, обращались напрасно: он душой отсутствовал, а в глазах у него порой стояли маленькие, неопытные слезы.

Лола позвонила во второй половине дня. Он обрадовался ей, как больной — доктору.

— Давай, Лолочка, встретимся у меня дома. Так хочется отдохнуть! Мне тяжело. Я чертовски устал. Хочу выпить коньячку или вискаря, проведем вместе вечер. А еще лучше — ночь. Как ты?

— У тебя нет жены? — метко изображая робость, поинтересовалась Лола.

— Нет. Вернее, она есть, но считай, что нет. Она уедет. Вообще, она не мешает мне жить: мы так договорились.

— Ты уверен, что жена именно об этом с тобой договаривалась?!

— Нуда.

— Редкий случай.

Светлана не только была посвящена в план устранения Жоры, но участвовала в разработке плана. Она придумала позвонить ему и признаться в изменах. Она специально разозлила его разрешением изменять. В противном случае Жора провел бы интимное свидание где-нибудь в гостинице, где невозможно исполнить задание из-за обилия свидетелей и обслуги. Света рассчитывала как раз на то, что взбешенный Жора приведет девушку к себе домой, чтобы назло жене положить на брачную постель. Так все и выходило.

Вечером она получила от Эдика условное послание: «Не забудь погулять с собакой!» Значит, дед Мороз встретился со своей Снегурочкой и везет ее в терем. Чтобы не пожалеть его и не выйти из себя, она окружила душу броней злости. Очень кстати он сегодня сделал ей больно. И вообще грозился убить. Не убьешь, дуралей!

Разумеется, они трое — Эдик, Света и Лола — для переговоров между собой использовали неоформленные сим-карты.

Насчет Лолы у Светы копошились в сердце едкие думки: откуда у Эдика такая порченая подруга? Впрочем, ладно, Эдик не давал зарока хранить невинность до встречи со Светой. По сравнению с текущими событиями, все это мелочи, ерунда.

Надела на собаку ошейник. Пса надо увести, ибо неизвестно, как животное отреагирует на то, что будет происходить в квартире. (Собака эта дурацкая... С Нинкой, сестрой, всегда проблемы, и всегда их решает Света. Хоть бы она осталась там, в Америке! И не без пользы: потом Свету перетащит.)

Она не стала с виноватым чувством оглядывать свое предательски оставляемое жилье; взяла на поводок собаку и вышла. Ее била мелкая дрожь. Она сейчас не хотела и не могла находиться на публике, но ей надо было создать алиби.

В гостях ничто ее не веселило. Даже дорогой Саныч, ее детская любовь, и тот увиделся блеклым и жалким. По сравнению с крутизной Светиных поворотов, поступки и манеры этих людей показались ей столь мирными и послушными, что вдруг перестали вызывать уважение. За последние часы она изменилась. Ее воля колебалась между дерзостью и трусостью. В фазе дерзости Света понимала тех женщин, что связали себя с людьми страшными и опасными, с дьявольскими мужчинами, на все готовыми ради куража, денег и адреналина. В этой фазе она ощутила, что Трисан был прав, когда однажды сказал ей, что женщины любят зло. Да, любят. Но хотят творить его мужскими руками. Для исполнения таких желаний нужны мужчины-рыси, волки, тигры. «А Жора-медведь чем тебя не устраивал?» — спросила она себя. И ответила: «В нем огня и воображения мало. В нем не хватает азарта, ловкости и чертовщины. Он просто увалень, опасный в силу своих габаритов и дури в голове». Так она ответила себе. Или чего-то в нем недоглядела? Наверно, и не разглядывала, потому что Жора с ходом времени оказался некрасивый.

Интересно, когда она лучше узнает Эдика, что в нем обнаружит? Не разочарует ли он ее? Наверняка разочарует. Она изучила себя: ни одного мужчину она не способна любить больше года. Об этом, конечно, никому ни слова. Надо жить так, словно она за собой этого гадкого свойства не знает. И вообще, любовь ли то, что она испытывала к мужчинам? Нет, как-то она видела глаза и движения подлинно любящей женщины. Со Светой ничего подобного не происходило; в ней лишь поселялось недолгое любопытство, желание поиграть с любовником, как это делает кошка с мышкой, желание перехитрить его, чтобы понежиться и пошиковать за его счет. И, несомненно, в ней жила властная потребность в мужском поклонении — вот музыка женского самоутверждения. Но об этом ни слова. Надо произносить: «Любовь!»

Она упорно отворачивалась в уме от всевозможных сцен убийства, совершаемого у нее в доме. Теперь не в его — должно быть, в ее доме. Так она сидела, терпя тревогу, машинально угощая собаку, и тут речь зашла о какой-то колбасе — уроды! Как страдающий от боли нуждается в одиночестве, так Света в наступившей фазе трусости захотела спрятаться под одеялом. Только некуда было спрятаться, вокруг нее галдели назойливые люди.

Жора и Лола приехали на место интимного свидания. (Смерть еще интимней...) Сумбурно двигаясь, Жора накрывал на стол. Лоле было втайне жаль этого большого несчастного дядьку. Конечно, дело это чужое, но она не понимала, чем же такой увалень мог столь по-крупному насолить или помешать кому-нибудь. Наверно, из-за квартиры, подумала она. Впрочем, на богатого Эдика это не похоже: не того разбора квартирка. Она внимательно, зверьково озиралась.

Прошлась по дому, отметила огромную кровать, томно-похабные картинки на стенах вперемежку с фотографиями хозяина и его друзей, обретших недолгое диковатое счастье где-то на охоте. В гостиной бросалось в глаза старинное резное бюро. Еще здесь был вместительный вульгарный бар с музыкой и огонечками. Жора суетился, хватался за все подряд, чтобы накрыть ужин в комнате, но Лола предпочла сделать это в кухне. После того как он открыл коньяк и вино, она ощупала в сумочке под пудреницей маленький пузырек с двумя смешанными ядами. Один яд мигом усыпляет, второй останавливает сердце уснувшего. Как только Жора вышел в комнату за рюмками, Лола вылила эти капли в коньяк. Девушки на ночь не пьют крепкого.

Она так и угадала, что он сразу опрокинет большую рюмку, и не одну, потому что издерган и чем-то взвинчен. Видно, на работе и дома достается мужику. Она так внимательно следила за его лицом, что он отодвинулся.

— Лола, у тебя взгляд как пластилин! Отчего ты так смотришь?.. Погоди, — он поморщился. — Что-то мне хреново... сейчас пройдет, я устал, как... Надо умыться холодной водой.

Лола услышала струю воды, фырканье, потом затишье, потом сопение, потом падение склянок и тяжелый грохот. Она съежилась на табуретке, ушами и лопатками ждала еще чего-нибудь. Долго ждала, ей показалось, полвечности. Она понимала, что пора вспомнить инструкцию Эдика. Значит, надо вытереть и убрать свой бокал из-под вина, а на стол следует поставить принесенную стопку с чужими пальцами; потом надо забрать все ценное из ящика бюро. (Света специально собрала свои не слишком дорогие побрякушки в одном из ящичков.) Отпечатки своих пальцев Лола стерла кухонным полотенцем, при этом поймала себя на ощущении, будто все это делает не она, что это ей снится. Ее душа отказывалась в этом участвовать; Лола двигалась, как заводная кукла. И только некая незнакомая зябкость внутри и чужие руки-ноги связывали ее с новой реальностью, с той прославленной реальностью, где творятся адские преступления. На цыпочках она вышла в коридор, надела темную куртку с глубоким капюшоном... и тут Лола вся сжалась, потому что в ванной раздался вздох. Потом она услышала мычание. Дверь открылась ударом головы, и в коридор выполз полумертвый хозяин. Он был похож на моржа, который ползком движется на ластах, не в силах оторвать от земли грузное тело. Он полз прямо ей в колени. Она попыталась открыть выходную дверь, но не справилась с запорами и отбежала в глубь квартиры. Он шлепал по полу на двух передних конечностях, волоча бездвижные ноги. Лолу пробрал немыслимый ужас. Она решила спрятаться в спальне, но быстро догадалась, что там окажется в западне. Отбежала за журнальный столик — слабая преграда. Убитый направился к ней, сдвигая столик бесчувственной головой. Она успела отскочить. До захвата побрякушек из бюро руки уже не доходили. Лола тряслась и едва дышала. Если бы вместо Жоры по полу двигался крокодил, ей не было бы так страшно; она боялась потерять сознание. Вновь она оказалась у двери, а он вновь пополз к ней, не давая разобраться с замками. В его упорстве и движениях не было ничего понятного, человеческого, — что у него на уме? В сознании ли он? Это был зомби. Она заперлась в ванной и набрала номер Эдика. Тьфу, у него же сейчас подставная сим-карта! Сбиваясь, набрала новый номер.

«Это самый гнусный вечер в моей жизни!» — шептал себе Эдик, ерзая на сиденье машины. Уже давно хрупкая красотка отправилась убивать крупного дядю. Этот дядя не мешал ему спать со Светой, зато он оказался владельцем контрольного пакета акций одной полутеневой компании, которая занимается продажей питьевой воды. Об этой стороне своего интереса Эдик не сообщил Свете. Пускай она думает, что он творит ужасы и чудеса ради нее. А на кону лежала не Света — на кону стояли прибыльные миллионы. Эдик вложил почти весь капитал в участок подмосковной земли, богатой родниками. Раньше сюда за животворной водой тянулся народ с канистрами и баклажками, но Эдик родники огородил и запер на замок: отныне здесь частная собственность. Закупил оборудование по приему воды из скважин; собирался установить разливочный цех.

Его планы споткнулись о чьи-то акции. Такого не должно было быть, потому что Эдик выкупил участок напрямую из рук прежнего владельца. И вдруг выяснилось, что родники находятся в собственности еще некой группы акционеров — тертых чудотворцев на рынке столовой воды. Накладка с документами произошла вследствие того, что продавец, который продал документы Эдику, оформлял эту землю через районные власти, а тертая группа в свое время оформила сделку в поселковом правлении. Контрольный пакет спорных акций принадлежал Георгию Тягунову. Означенный Георгий от прямых контактов уклонялся. Эдик шпионским путем выяснил, что господин Тягунов продает воду из-под крана под видом родниковой. (Не буквально из-под крана, ибо в ней хлорка, а из водохранилища.) В любом случае, из означенных родников компания Тягунова «Лесной родничок» ничего не брала. Эдуард Сатин не собирался закладывать «Родничок» органам контроля, он только хотел припугнуть руководителя и скупить спорные акции по бросовым ценам. Они между собой пару раз потолковали по телефону, и вдруг — бац! — в разговоре со Светой выясняется, что он и есть тот самый медведь, который тискает и мнет Светку на законных основаниях. Тут разнородные претензии сошлись в уме Эдика в яркий фокус.

Не говоря о делах, он вызнал от Светы, что Георгий Тягунов падок на падших женщин. Георгий не умеет ухаживать, он договаривается за деньги. Ага! Клофелином дамские ручки сгубили немало мужиков по Москве. Кому будет странно, если еще один любитель двуногой клубники заснет вечным сном в своей ограбленной квартире?

Зазвонил телефон. Эдик вздрогнул так, что сидя подпрыгнул и чуть не откусил себе язык.

— Ну что там? — осторожно закричал он в трубку.

— И-и-и... — там раздался плач, или вой, или стон Лолы.

— Что?! Говори!

— Он ползает по квартире и мычит!

Эдик расслышал, как у нее стучат зубы.

— Ты ему все это... ну, отдала?

— Да, вылила в коньяк.

— Тише, дура. М-м... вот гадость! Жди, я сейчас буду.

Он выругался по случаю отсутствия перчаток, но вспомнил о своих автомобильных.

Лола, запершись в ванной, истово молилась: «Господи, да что ж он ползает! Когда ж утихнет?!» Она прижимала руки к груди, впервые используя грудь в духовном значении.

Отравленный хозяин царапнул порог ванной комнаты. Лола видела восковые пальцы в щели под дверью и приготовилась завизжать на все девять этажей. Но что-то поманило его в комнату, она вырвалась из ванной и бросилась к порогу. На сей раз она справилась с запорами и цепочкой.

Воспользоваться лифтом Лола не решилась: ее могли увидеть любопытные бабушки, при звуке лифта подходящие к дверному глазку. Пешком спуститься лучше, но имелась возможность встретить вечернего курильщика, вышедшего на лестницу. Господи, как трудно совершать преступления! Прикрыв снаружи квартирную дверь, она села под нею на половик и нахлобучила на голову капюшон по самый подбородок. Внизу раздался шум входящего — она узнала по шагам: Эдик. Он не поехал на лифте; он поднимался пешком, быстро и легко, сдерживая дыхание. А вот и его шорох, его ноги... Тут же он схватил ее за шиворот и втолкнул в проклятую квартиру. Теперь уже она слышала бешеный стук его сердца. Эдик постоял с лицом внимательного испуганного идиота и сделал два длинных шага в комнату. Здесь он увидел приговоренного — тот пытался встать на колени и дотянуться до одного из ящиков бюро. Там, наверно, пистолет, догадался Эдик.

Он цепко оглядел комнату на предмет орудия для завершения казни, но такого орудия, которое сочеталось бы с образом проститутки-убийцы, не обнаружил. Тогда он вырвал из дивана тяжелую пружинную седушку и, дико размахнувшись, жестким ее краем ударил Тягунова по голове. Голова свесилась набок. Несчастный растянулся на полу. Но он дышал! Вместо глаз между опухшими веками смотрели какие-то желатиновые крошки. Нет, он умрет, успокаивал себя Эдик. Однако бычья крепость хозяина вновь напугала убийцу. А вдруг оклемается к утру? Что делать? Под ногами хрустнуло... эх, дьявол, размахиваясь диванной седушкой, он разбил что-то в люстре; сразу и не заметил.

Паника плясала у него в груди. Он понимал, что не в состоянии отследить свои действия на предмет улик. Надо уходить, но не получалось, и еще полночи они провели здесь, принимая дополнительные меры для торжества смерти, потому что обреченный упорно продолжал жить.

Лола все это время сидела на кухне не шевелясь, руки между колен; она мерзла. С ненавистью посмотрев на нее, Эдик обратил внимание на ножки табурета. Тут в нем разгорелась окончательная злоба против неумирающего хозяина. Этот Жора своей живучестью измучил бедного Эдика, у бедного Эдика уже не осталось никаких сил. Он увидел в Жоре своего личного, ненавистного врага. Он отвинтил ножку, взял за тонкий конец, взвесил в руке — увесистая дубинка. Опустив голову, быстро вошел в комнату.

Вошел и сам чуть не упал замертво. Хозяин стоял со свернутой набок головой возле бюро. В руке у него был пистолет. Исковерканный Георгий Тягунов смотрел на Эдика одним не до конца оплывшим глазом. Эдик отпрыгнул в дверной проем, но Жора от усилий добраться до оружия так устал, что, не выстрелив, рухнул на ковер. Эдик с подлой поспешностью подскочил к нему и ударил ножкой табурета по виску. Он спешил разделаться с ним, пока тот не открыл свой глаз. Ему невыносимо было смотреть на старание изувеченной плоти жить, жить, жить. И кто знает, Жора мог и не глядя выстрелить. От удара буковой, усиленной стальным стержнем палкой по голове раздался какой-то фанерный хруст, и тут же большое тело забилось в судорогах. На проломленном виске расплылось темное пятно. «Ну, теперь уж все! — подумал со вздохом отвращения и облегчения Эдуард. — Вот мы оба отмучились».

Надо ли избавляться от убитого или оставить здесь? Если бы орудовала клофелинщица, она оставила бы тело на месте. Но возможны ли в таком случае подобные увечья и погром в квартире? Эдик не мог собраться с мыслями. Оставить пистолет в руке хозяина или забрать? Какой вариант больше похож на придуманную правду?

Стенные часы тихо пробили два часа ночи. За окном густо висел мрак. Где-то за домами взвыл пьяный голос, и вновь сошлась тишина, в которой бегали ненормальные и доселе неизвестные ему мысли.

— Слушай, ты стопку с чужими пальцами поставила на стол? Где она?

Он впервые за долгое время посмотрел ей в лицо и не узнал ее. Лола постарела и потеряла всякую привлекательность. Это было несчастное, одичалое лицо шизофренички. Послушно достав из сумочки стопку, завернутую в мягкую салфетку, Лола взялась развернуть салфетку, но Эдик выхватил и осторожно поставил сам, не добавляя новых отпечатков.

— С тобой делов наделаешь! — проворчал.

— Да иди ты! — ответила она ему с вызовом.

«Вот беда! Зачем я все это затеял? На кой хрен мне эта Светка, эти акции, эта вода? Ради чего я совершил такую подлость?» — спросил он себя и не ответил. На такие вопросы никто никогда не имел ответа. Просто совершил, и все.

— Мы с тобой даже вдвоем его не поднимем, — сказал он ей.

— Что?! — взвыла она в полный голос. — Я еще таскать должна?! Давай деньги сюда, ублюдок! И побыстрей!

— Тихо ты, чего разоралась?! — закричал он шепотом.

— А что, испугался, кровосос! Деньги давай! Ты говорил, что он всего-навсего уснет, а я уйду! А это что, что это?! — она тыкала пальцем в сторону комнаты.

Странно, подумал он, истерика не отменила в ней жадности. И как она ловко насчет сна заговорила, хотя ясно ведь знала, о каком сне речь. Они просто из тактичности, когда о деле договаривались, не произносили слово «смерть», заменили его «сном». Вот гадина!

Мелкие бесы пробегали по ее лицу. Глаза были напряжены, и ноздри стали большими, как у животного. Она оскалилась, показав передние зубы. Даже эти зубы имели гадкое и страшное выражение. Верхняя губа норовила задраться к носу, как у собаки в приступе ярости.

У него мелькнула мысль застрелить ее из Жориного пистолета и расположить так, будто они боролись. Она его — ядом, он ее — пулей. Мысль полезная, но не было сил эту мысль исполнить. К тому же Эдик еще никогда не стрелял из пистолета.

— Вот что, милая, пойдем отсюда. Нам надо рассчитаться, и вообще — пора.

Она резко встала и вышла из квартиры, топая, как пьяная лошадь. Он вспомнил о необходимости украсть украшения. Вернулся, выгреб из ящика бусы-цепочки, рассовал в два кармана плаща и выбежал за ней следом. Покойник лежал неподвижно и тихо, но Эдику показалось, что тот притаился и все слышит, а может, и видит, только это уже не связано с его закрытыми глазами и с его толстым ухом.

В машине Лола клацала зубами, но при виде денег собралась. Правда, пересчитать их никак не могла; он сам вместо нее сделал это дважды.

— Видела: пять тысяч. Все, мы в расчете. И не думай ни о чем. Тебе надо выспаться и все забыть. Куда тебя отвезти?

Она молчала.

— Куда, Юля?

Услышав свое родное имя, она выпрямилась, о чем-то вспомнила, потом припала к его плечу и зарыдала. Деньги посыпались с ее колен на пол.

— Ну все, успокойся. Ты хорошая девочка, тебе приснился страшный сон. Забудь. Спи! Спи, Юлечка, спи.

— О, если б это был сон! Я была бы самой счастливой на свете!

Она обмякла и тут же уснула. Теперь перед ним стоял во весь рост двухголовый вопрос о Лоле. Так... значит, завтра вернется Света, вызовет милицию — те начнут искать клофелинщицу. Пальцы на стопке чужие, сапоги на Лоле тоже были чужие, на два размера больше. Вроде не так оно и страшно... если в отношении улик. Эдик собрал рассыпанные деньги, сменил обувь на Лолиных ногах, завел машину. Вскоре чужие сапоги и куртка попали в мусорный бак, откуда их на заре извлекут бомжи; а комок полудрагоценностей упал в один из прудов парка Дружбы — это, считай, навсегда, ибо драгоценности не всплывают. Где-то в отдаленной и сумрачной части ума приподнялся вопрос о чистке прудов и возможном обнаружении блестящей мишуры, но неодолимая лень махнула вялой рукой на этот вопрос; да и что с того, если когда-нибудь найдут? Пускай.

Эдик повез Лолу к себе домой, к своей маме. Маме он что-нибудь скажет в оправдание; в любом случае оставлять Лолу без присмотра было опасно.

Планируя преступление, Эдик загодя вспомнил о Славике — молодом человеке, имеющем разительное сходство с ним. Они в институте не раз этим пользовались для обмана преподавателей и в водевильных розыгрышах на вечеринках. Эдик разыскал Славика и предложил ему провести вечер в кафе «Улыбка» в компании какой-нибудь милашки невысокого роста. Дату Эдик объявит за несколько дней.

Славик резонно спросил: зачем? Эдик сослался на желание развестись. Несносная жена травмирует его необоснованной ревностью; так вот: пусть она получит увесистый повод и подаст на законный развод.

— Но ты можешь сам подать на развод! — пытался понять Славик.

— Я в это время буду в другом месте с другой девушкой — с моей невестой, которую мне приходится прятать от мегеры-жены, — неясно пояснил Эдик.

— Ну, я не понимаю... ты хочешь направить какой-то риск в мою сторону?

— Риска нет. Есть борьба за личное счастье. Я оплачу твои расходы и прибавлю сто евриков премии. Только усы тебе придется сбрить. И постригись покороче: видишь, как у меня?

— Ну... ладно, я не против. — Славик всегда был покладистым парнем.

— Вот и отлично. Через два-три дня после оговоренного ужина я без каких-либо перезвонов приеду к тебе на работу, отдам гонорар и заберу свой рыжий пиджак, в котором ты пойдешь в кафе. Вот он, держи и не забудь надеть. Тогда же ты расскажешь мне, как прошел ужин, причем с максимальными подробностями: что исполнял оркестр, кто тебя обслуживал и т. п. Ты должен запомнить как можно больше мелочей.

— Тебе нужно алиби! — воскликнул Славик.

— Пусть будет так. Я готовлюсь не просто к разводу, а к большому суду, и у меня есть свой сценарий. Не стану тебя посвящать, не взыщи. Ну что, по рукам?

— Да, только на ужин ты мне дай деньги сейчас. Мало ли, сколько там чего стоит!

— Возьми двести евро. Этого хватит, даже если девушка будет голодной. И сними с пальца обручальное кольцо: у тебя должны быть мои приметы. Свой телефон я в целях конспирации пока тебе не даю.

— Ты и раньше был партизаном, — с осторожным восхищением произнес Славик, немного располневший и уже не слишком похожий на Эдика.

Выйдя на улицу, она пошла к Наталье Петровне. От своей холодной жизни Света обычно отдыхала у Саныча или у Натальи Петровны, мамы своей школьной подруги Ольги. Недавно Оля переехала с мужем в Питер, и Наталья Петровна осталась одна. Свету она принимала с удовольствием и отчасти переносила на нее свою тоску по дочери. Конечно, разговоры в последние времена велись уже не те. Света рассказывать о своей жизни и вовсе разучилась.

В этот вечер ее визит к доброй женщине служил всего лишь продолжением алиби. По дороге она злобно дергала собаку. Вокруг себя ничего не видела, кроме блуждающих в темноте окон. Сан Саныч как-то сказал ей, что грех — это порция смерти, выпитая наяву. Она тогда не поверила, не задумалась.

Опять же для алиби она пожаловалась Наталье Петровне на мужа, дескать, пьет и домой девок таскает.

— И сегодня позвонил из офиса уже навеселе. Посмотрите! — показала синяк на плече; женщина всплеснула руками. — Я даже боюсь идти домой, — дожала тему Света.

— А ты оставайся, Светочка, у меня. Утро вечера мудреней.

Света смотрела на хозяйку, слушала ее слова и, сама того не осознавая, завидовала ей. Ровная, тихая внутренняя радость Натальи Петровны стоила всех на свете любовников с их машинами и квартирами. «И как Наталья Петровна умудрилась ни во что не вляпаться?!»

От нервного напряжения стали слипаться глаза. Растроганная хозяйка подробно рассказывала о том, как живется дочке в Питере, но заметила, что Света не слушает.

— Ложись, Светик, на диване, а твою собачку я сейчас покормлю и в коридоре оставлю. Авось она уснет на новом-то месте. Ты не простыла часом?

Перед самым сном, когда часы на стене прозвонили полночь, она позвонила Эдику на новый номер — долго вслушивалась. Каждый гудок был как нож: вонзили — вытащили, вонзили — вытащили. Напрасно ждала, стиснув сердце: ответа не было. (Эдик тогда уже вышел на зов Лолы, оставив телефон в машине.)

Мама Эдика все-таки услышала их приход и вышла в коридор.

— Кто она? — спросила, не сильно стесняясь присутствия гостьи.

— Знакомая, — ответил Эдик. — У нее неприятная история, девушке требуется отдых. Иди спать, мама.

— Она похожа на проститутку, — прошептала мама, ближе придвинувшись к сыну.

— Ты недалека от истины, только не выкидывать же ее из окна. Пусть ляжет на папином диване. Постели ей, пожалуйста.

— Ты очень плохо выглядишь. Пил? Я сегодня по телефону услышала новый термин о спаивании населения — упийство. Меткое словцо, правда? — Она поджала губы и склонила голову набок (получилось почти как у Жоры).

— Да, очень меткое слово. Иди спи, и никому ни слова, а то бедной девушке влетит. Покойной ночи! Нет, лучше говорить спокойной — спокойной ночи!

Когда ложился, вспомнил про Свету, но за то, что она не принимала участия в его убойных страданиях, Эдик не позвонил ей: пусть тоже мучается.

Закрыл глаза и увидел ползущего к нему Жору. Открыл — в темной комнате лоснились давно знакомые предметы; сейчас они приняли отчужденный или осуждающий вид. Некоторые предметы были почему-то черней темноты. Он закрыл глаза — Жора опять полз навстречу. Открыл и посмотрел в окно. Там висела мутная тьма; в ее разрывах чуть дрожали мелкие звезды, совершенно никому не нужные, как металлическая пыль в небесах. «А ну вас всех!» Он встал, достал из папиной тумбочки бутылку. Папа умер два года назад, он тоже покойник, он уже два года находится где-то среди покойников, только умер он в больнице, это хорошо; впрочем, неизвестно, что с ним делали врачи. Они не пугали его, не травили, не мучили? Эдик надеялся, что нет. Из его тумбочки, пропахшей душистым табаком, Эдик достал бутылку виски, изрядно отпил из горлышка... еще отпил, потом лег. Зажмурился крепко. Жмурки... жмурики.

Светин любовник Эдуард Сатин в меру хитрости трудился коммерческим директором в компании, которая поставляла в Россию кафель. В начале девяностых дело приобрело размах, потом случился значительный срыв, но к две тысячи второму году продажи опять выросли, и в две тысячи восьмом коммерческий директор компании «Три тюльпана» был бы всем на свете доволен, если бы довольство было доступно азартному, самолюбивому человеку. Но как же быть ему довольным, если генеральный директор кафельной фирмы Валера Смальцев зарабатывал еще больше, в роскошные командировки ездил чаще и держался с Эдиком уже не на приятельской ноге, а барственно, особенно в присутствии посторонних. Есть такой плебейский способ самовозвышения — через унижение других. Нормальный человек, когда подходишь к его машине, дверку открывает и вылезает оттуда. Валера Смальцев окно кнопочкой опускает и даже пальцы не высовывает. Ты к нему наклоняешься, словно в билетную кассу. Недавно Эдик поймал себя на том, что после такого разговора у него челюсти слегка онемели — явление, должно быть, знакомое китайцу, говорящему с мандарином или партийным боссом. В печени поднялся жар. «Да что бы ты один сделал?! В каких машинах и куда бы ездил, прохвост?» — воскликнул про себя Эдик. Поговорить откровенно со Смальцевым, напомнить о своих заслугах, а также о правилах товарищества момент все не выдавался.

Начинали они вместе и вместе это дело придумали, за пивным столом. Голова Смальцева тогда не вмещала проблем, и в глазах его не было света, будущее казалось Валерию Дмитриевичу темным. Но Эдик сел с ним рядом и взялся уговаривать. Он умолял Смальцева бросить науку и пойти на торговую биржу брокером. Удалось. И зацепились ребята за денежную ниточку, потянули. Разве не так было? Зачем Смальцев это забыл? Эдик переживал обиду сильно, как измену. «Я тебе припомню!»

Сам Эдуард Сатин за время коммерческой деятельности тоже изменился: потерял сердечность, освоил цинизм, как изучают роль, в которую затем входят навсегда. С другими он поступал так же, как Смальцев поступал с ним, то есть использовал в своих интересах. Но себе он такой подход прощал, а Смальцеву нет. Все же Эдуард Сатин один во вселенной, и здесь следует проявлять человечность в порядке эксклюзива.

Как раз в период охлаждения отношений между руководителями кафельной фирмы Эдик увлекся Светой Кирюшиной. Время его жизни сгустилось. Жена Эдика в его жизнь добавляла своей гущи. Узнав об очередной его измене, она решительно потребовала развода и приобретения отдельной для себя квартиры. Грозила скандалами, судом, ребенком, доносами в налоговые органы... Эдик пришел одолжиться к своему бывшему другу и ныне генеральному директору Смальцеву. Тот выслушал рассказ о семейной драме, покрутил головой, хмыкнул:

— Ты можешь взять кредит в банке. Ты ведь состоятельный человек.

— В банке? — Эдик поперхнулся. — Под бешеные проценты?! Валера, одолжи мне сто тысяч евро на один год. По старой дружбе! Неужели откажешь?

— А ты куда свои деньги дел?

— Купил землю под Москвой по твоему совету.

— Продай.

— Да ты что! Дело только разворачивается!

— Когда я советовал, ты не говорил о семейных проблемах. В годину семейных проблем советы бесполезны и за дела браться не стоит.

— Не могу продать: у меня круговые обязательства! Я не просто доход потеряю, я врагов наживу.

— Могу дать тебе заем на условиях кредитных процентов: шестнадцать годовых, это минимум.

— Ты спятил, Валера!

— Нет, Эдуард. Позвони по кредитным банкам, узнай, какие у них ставки.

— В кредитных банках у меня не друзья работают!

— У денег вообще нет друзей, Эдик. Ты же не сочувствия просишь, ты просишь денег. И я должен тебе сказать, что не по чину твоей жене квартира за сто тысяч.

— Да какие сто тысяч, Валера?! Ты где находишься?! Триста! И то курам на смех. Двести у меня есть, мне ста не хватает.

— На триста, Эдик, она личиком не вышла. Ты ей попроще купи, за двести, которые у тебя есть.

Эдик сильно хлопнул дверью. «Полегче», — донеслось у него за спиной. Тут он и осознал, что Валера ему все перегородил, да при том еще и куражится. Глухая злоба поднялась в нем. Но час расплаты не пробил, потому что способ расплаты не родился в его злопамятном извилистом уме.

Вопрос о разборках с Валерой Смальцевым вовсе отложился на потом, когда на повестку дня встал вопрос о Георгии Тягунове. Впервые судьба поставила перед ним... вернее, сам Эдик впервые себя таким брутальным вопросом озадачил. Он до той поры считал себя человеком робким, который всего добивается не силой, а ловкостью, миловидностью, подвижностью. И вдруг оказалось, что в его позвоночнике дремали другие ухватки. После убийства Георгия он посмотрел на себя иначе. Он словно бы раздвоился. Один Эдик стал маленьким и боялся каждого мента или звонка в дверь. Другой, наоборот, вырос на голову, заматерел и обнаглел; так перешагнувший запретную черту видит всех прочих жалкими кроликами и курицами.

Эдик взял, как говорится, адский опыт на вооружение.

Ее родители, подмосковные деревенские люди, перестали понимать свою дочь, когда та была еще первоклассницей. Дочь презирала деревню. Ее не могли оттащить от телевизора. Отец ругался: «Вот завели в доме рассадник заразы. Дай-ка, мать, я его топором расхреначу!» — «Ты что, оголтелый, забыл, сколько стоит?!» — пугалась мать.

«Сколько, сколько... не дороже дочери!» Но, по привычке русских мужей, каждый раз уступал и смирялся, а потом ворчал за стаканом самогонки: «Грамотные, ядрена вошь! А того не понимают, что народ нельзя развращать и отучать от работы. Он же подохнет!»

Ну, кому работать, это завсегда люди найдутся, думала Светка, никогда не беспокоясь о государстве или о народе. Она рвалась в Москву, в город соблазнов. Красивой женщине место в столице. «Девочка, ты кем хочешь быть?» — «Красавицей!»

В Москве нашлась дальняя родственница, тетя Дуня — женщина «трудящая», упрямая, честная, стыдливая и, как сразу определила Светка, туповатая. Тетю Дуню уломали взять Светку к себе в город: «Дуня, ты не представляешь, какая у пигалицы тяга к знаниям!»

В тринадцать лет Света переехала в Москву на горе тете Дуне, прожившей потом недолго. Светка постоянно под угрозой истерики вытягивала из бедной и бездетной тети деньги на развлечения и украшения. Училась она посредственно, хоть не была глупой, а получалось так, потому что ее поразил психический недуг: ей постоянно казалось, что где-то в другом месте сейчас веселей и юноши краше. Она извелась, пытаясь успеть везде; ей постоянно мерещились упущенные возможности. Приятные молодые люди, что ухаживали за ней, казались ей не теми: другие лучше. Она всех морочила и на всякий случай не выпускала из плена тех парней, что к ней приклеились. Как трудно выбрать одного! И как не хочется! Ей так нравилось ощущение выбора! А с утверждением одного (суженого, как говорила глупая тетя Дуня) она потеряла бы гордое удовольствие выбирать, перебирать и морочить.

Вследствие самолюбия и особой сердечной алчности, Света стала тем беспокойным человеком, которому невозможно угодить. Ей было все не слава богу. Словно капризный ребенок, она трогала вещи и людей лишь затем, чтобы затосковать и потребовать новых. Единственное, что ее не утомляло, это заниматься своей внешностью, наряжать себя, холить нежными мазями, любоваться на себя в зеркале. Она была художницей своей внешности, и потому немудрено, что в ней развилась известная творческая ревность: кто не любовался ею, тот вызывал в ней ненависть. Она не показывала виду — напротив, демонстрировала независимость от чужих взоров и оценок, но втайне очень зависела от них. Ей было безразлично, какая она на самом деле, в своей душе, но ей было важно производить на окружающих нужное впечатление; ради этого она пренебрегала своими внутренними качествами. Понятно, при такой суете жилось ей безрадостно.

Порой она ощущала уколы зависти к своей подружке Ольге, которая не думала о мальчиках, не суетилась, но однажды к ней пришла любовь, огромная, пламенная, и всю ту энергию, что Света рассеивала по миру, Ольга отдала своему возлюбленному. На примере Ольги, которая вмиг потеплела голосом, засияла взором и помудрела сердцем, Света вчуже догадалась, что есть на свете настоящая любовь, но пережить такое не отваживалась, да и способностей не имела.

Ловить мужчин на живца — занятие нервное. Света и так была вечно как на иголках, а тут еще нудная юридическая учеба, ворчливая тетка, отсутствие денег, необходимых для завершения своей внешней красоты. Ее подъедали зависть и напор неисполнимых мечтаний.

Она не обращала внимания на то, что тетя Дуня по ее вине стала вовсе несчастной. Простодушная тетя мучилась совестью за Свету и вместо Светы. При виде ее ног, «оголенных по самую развилку», она охала от бесчестья. Тетя Дуня кипела от возмущения, когда слышала Светины суждения, передаваемые кому-то по телефону. Немудрено, что две родственницы часто спорили и ссорились: тетя говорила о труде и порядочности, племянница — обо всем остальном. Наконец, устав спорить, они вообще перестали общаться, а потом тетя Дуня умерла.

В то лето Света кое-как перешла на второй курс и решила отдохнуть за границей. Чтобы достать нужную сумму, она попросила тетю отдать ей фамильные серебряные вещи и два золотых кольца. Тетя указала племяннице на дверь, но та отказалась покидать обжитой угол. Тогда тетя как угорелая выбежала из дома. Она отправилась в деревню к родителям Светы, чтобы те забрали свою дочь. Она готова была упасть перед ними на колени, лишь бы избавили ее от ужасной Светы. День выдался жаркий, но тетя всю дорогу бежала бегом и на тротуаре перед вокзалом упала. «Скорая» не довезла ее до больницы. Никогда не болевшая сорокапятилетняя женщина скончалась от разрыва сердца.

Света отмахнулась от суда своей совести; в этом деле уже имелся некоторый опыт.

Ей одной жить стало и легче — без нравоучений, и трудней — без еды, которую тетя Дуня покупала за свой счет и сама же готовила. Вскоре отыскался сонаследник — племянник Толя — некрасивое, низкорослое, с кривыми вцепистыми зубами, беспокойное существо, с которым жить в одной квартире не представлялось возможным. Они продали малогабаритку огромной армянской семье, аптечных дел мастерам, а деньги поделили. Света сняла приятное жилье. Вот с этого момента она стала вкладывать в свою внешность большие деньги.

Как это часто случается, оценивая себя, она завышала свою красоту.

Есть такое свойство у зрения — подстраиваться на впечатления под заказ. Стоит глупому человеку сказать про кого-то, что тот миллионер, как взгляд глупца изменится, и в серой внешности богача он отыщет блестки красоты и приметы значительности. Взор женщины глядит в зеркало с еще большей предвзятостью, с еще большим тщанием увидеть в себе красоту. А кто старается, тот видит.

Тогда она и вправду находилась в наилучшей поре. Природные недостатки почти все исчезли под макияжем, уходом и прической. Юность и зрелость встретились в ней на равных правах. Дорогие наряды и дорогое выражение лица дополнили дело: любой видел, что перед ним красавица. Не очень удачные черты, которые невозможно исправить, она подавала миру без стеснения, как нечто подлинное, как наилучший стиль самой природы — дескать, так надо! Чутьем и вкусом она понимала, что стесняться чего-то — значит зажиматься и притягивать критические взоры именно к своим неудачным чертам. Нет, она показывала себя с гордостью, с эротическим смакованием себя, что оказывало гипнотическое воздействие на мужчин.

Деньги, вырученные за тетину смерть, тратились на гламур, поэтому их не хватило бы надолго, но для того она и вкладывала их в себя, чтобы правильно выйти замуж.

Правильно не получилось. Она поспешила: слишком боялась, что юность и деньги быстро закончатся. Конечно, брак с Жорой оказался ошибкой. Как только они вышли из загса, на нее обрушилась волна лестных предложений. Закон подлости.

Она очнулась у Натальи Петровны на Олиной кровати, все вспомнила и быстро закрыла глаза. Теперь ей показалось категорически непонятно: зачем они решили исправить обыкновенную житейскую ошибку столь необыкновенным, роковым способом?

Всю ночь она провела с шевелящейся внутри тела совестью, с неумолкающей тоской, место размещения которой определить нельзя. Ей впервые не хотелось жить, ее не радовали свобода, собственная красота и власть над мужчинами. Все померкло. Ей захотелось вернуться в деревню. Вспомнился милый запах избы, неспешное топтание матушки возле печи, зеркальная зыбь воды в ведре, кудахтанье кур. А ведь она целый год родителям не писала! Не дочь, а... шваль. «И с чего я так очерствела, озверела? С чего это началось?» Давно началось.

Скулил сеттер, забери его нелегкая. Но... что там происходит? Возня в коридоре и щелчок дверного замка оповестили Свету о том, что Наталья Петровна вывела собаку на прогулку. В Свете шевельнулась маленькая благодарность, но ничто не могло бы растопить комок холодной тьмы в ее душе.

Нет, надо собраться с волей. Надо доиграть свою роль в этом спектакле до победного конца, иначе будет еще хуже. Она позвонила с ложной «симки» на ложную «симку» Эдика. Наконец он сонно ответил: «У меня все в порядке. Купи собаке чаппи».

Значит, Лола это сделала. Шлюхи на все способны... при этой мысли она ощутила, что ей до них не так уж далеко. Выкурила на кухне три сигареты.

— Наталья Петровна, у вас есть успокоительные таблетки?

— Доброе утро, девочка! — Лицо пожилой женщины румянилось от холода; добрый сеттер махал хвостом и смотрел на Свету, сложив брови домиком.

«Все могут быть милыми, кроме меня».

— Что с тобой, детка? — она встревожилась.

— Ничего.

Домой Света шла быстро и собранно. Замки открыла резко, замерла на миг — и толкнула дверь. Ненавистный пес в данный момент послужил ей моральной поддержкой.

— Заходи, Чаппи! — она заменила его имя названием пищевых консервов.

Сеттер вбежал в квартиру и на пороге гостиной встал как вкопанный. Света специально не закрывала за собой входную дверь, на случай отступления. Заглянула вслед за собакой в комнату, увидела на ковре огромного убитого мужа — что-то сильно толкнуло ее изнутри, и у нее началась рвота. Едва успела добежать до ванной.

Оправившись от первого шока, она позвонила в обе соседские двери. Открыла девочка-подросток, которая всегда пристально разглядывает Свету, а из другой квартиры высунулся прокуренный хромой дед. Прижимая мокрое полотенце ко лбу, Света сказала, что в ее квартире лежит убитый человек, ее муж, и попросила вызвать милицию; сама что-либо сделать она не в состоянии. В ее уме повторялась взявшаяся из ниоткуда фраза: «Доигрались до настоящей смерти!»

Что теперь делать? Где жить? Ей показалось, что в ближайшие дни она не сможет находиться в своей квартире. «А почему так странно глядят на меня соседи, особенно эта девочка с уже накрашенными глазами? Тоже вырастет бл... А почему я сказала тоже! Хорошо, что никто не читает мои мысли. Пока еще не научились, а то был бы позор!»

Она дожидалась приезда милиции в квартире дедушки. Он никогда не выказывал ей симпатии, а сейчас и слова не обронил. Только рявкнул на собаку: «Сиди смирно, сучка!» Сеттер был кобелем, но дедушка, видимо, адресовался не к собаке.

Все дальнейшее происходило как в тумане, в полубреду. Ее позвали в квартиру.

— Это ваш муж?

— Да.

— Почему вы не смотрите на него?

— Уже видела.

— Сообщите его полное имя. Почему вы не ночевали дома? Когда вы в последний раз видели супруга живым? Когда его слышали? Какие у Тягунова остались родственники кроме вас? Кто получит в наследство эту квартиру? С кем враждовал и кого опасался ваш муж? Чем он занимался? У него остались долги? А должники? Найдите его записную книжку. Это его мобильный телефон? Это его пистолет? Вы знали, что у него есть оружие? Опишите как можно точнее ваш вчерашний вечер и ночь. Укажите адреса, телефоны, имена людей, с которыми вы общались в данный промежуток времени. Вы звонили вчера поздно вечером домой, чтобы проверить состояние вашего мужа? Днем он был сильно пьян? Дайте все его служебные телефоны. Он изменял вам? С кем и когда? Проверьте прямо сейчас, что пропало из вашего дома? Где находились дорогие вещи?..Так, бижутерия и жемчуг, немного золота... составьте точный список пропавших вещей и укажите их стоимость. Какой у вас мобильный номер? Если я сейчас наберу этот номер, ваш телефон сработает?

Боже, она забыла заменить партизанскую сим-карту на свою настоящую! На последний вопрос она не знала, что сказать, и поднялась, прижимая руку ко рту. «Простите, меня тошнит». Шмыгнула в ванную, заперлась, несколько раз потужилась, засунула пальцы чуть не в самое горло, но рвоты не получилось. Дрожащими пальцами заменила «симку», при этом подставная «симка» упала в ванну. И пусть. Света затолкала ее в сливную горловину, и предме-тик пропал. Это произошло кстати, потому что следователь вскоре проверил содержимое сумочки. Он был недоволен собой: не проверил сумочку до того, как подозреваемая закрылась. Следователь объявил, что это был первичный допрос, после чего ушел к соседям. Если бы ей сейчас вновь задали те же вопросы, она бы не вспомнила, что отвечала прежде.

В квартире остались его помощники, они спокойно рылись на полках и в шкафах — видимо, искали яд. Фотограф уже отщелкал кадры, врач осмотрел тело. Два могучих парня положили Жору на носилки и вынесли из дома навсегда. Навсегда — в ней это слово во всем его страшном величии прозвучало впервые.

Посмотрев на себя в зеркало в надежде найти здесь опору для самоуверенности, она увидела, что губы у нее стали сухими, тонкими и кривыми. Это испугало ее дополнительно: беда, она как осьминог, до всего дотягивается, даже до лица.

Света заплатила юной соседке пятьдесят долларов и недели на две отдала ей собаку. Странная девочка — она так смотрит... испуганно-влюбленно и жадно.

Света могла вновь навестить Наталью Петровну, но нуждалась в еще более близком, исповедальном собеседнике. Может, пойти к Санникову и все рассказать? Он не выдаст. Не выдаст, но проклянет.

Все ушли, осталось маленькое пятно крови на ковре и беспорядок везде. Откуда-то взялась на полу газета, у нее страницы сами собой поднялись дыбом. В кухонную раковину слуги закона накидали окурков... А никуда она отсюда не пойдет!

Света вызвала домашнюю уборщицу — украинскую девушку, которая весело бралась за любую работу. Села в кресло, так и не сняв уличной одежды, замерла. Пятно крови на ковре то росло, то сжималось.

— А щой-то ви, хозяйка, приунылы? И дверь сама отворилась?

— Плохо себя чувствую. Почисти ковер, чтобы не осталось пятен. И все вокруг прибери. Я посижу.

— А, дримайте соби!

Работница сперва принялась за ковер, полила пятно средством для мытья посуды, принесла полведра горячей воды и принялась тереть щеткой, вся туда-сюда качаясь и бормоча: «Цэ кров, присолить бы добре. Побачьте, людие! Чи подрались, чи шо? Нажрутся горилки, дак и самы яко гориллы безобразют».

Сыщик Олег Андреевич Замков вернулся домой в унынии. В свои сорок шесть лет он давно не испытывал удовлетворения от своей благородной, как изначально полагал, работы. Наверно, в юности он все же надеялся на то, что честный и талантливый сыщик уменьшит количество преступлений на родной многострадальной земле. Ан нет, преступлений с годами совершалось все больше. Следователь Замков углубился в дремучий, непроходимый лес преступности. Были периоды профессиональной тошноты, были периоды профессионального безразличия. Наступило уныние.

Народ не зря так насупился и ополчился против милиции. От бандитов порой проще отговориться. Главная беда милиции в кадрах, в наборе. В ряды стражей закона набирают никуда не гожих лоботрясов. А то и людей со скрытыми пороками — например, такими, как жестокость, властолюбие, деньголюбие, тяга к изнасилованию. И конечно, все эти дурни хотят «хорошо устроиться». Пять процентов среди них — это те, что пришли служить по гражданскому чувству или по романтическому призванию — зло искоренять. Однако через несколько лет романтики либо уходят, не выдержав излишней близости ментовского мордолитета к уголовному менталитету, либо превращаются в стандартных, профессиональных циников. Олег тоже был романтиком — циником не стал, но романтизм потерял.

Ладно, чего об этом... Снял куртку, разулся, окинул взором холостяцкую свою квартирку, где его ждали молчаливые вещи-друзья; прошел на кухню. Кроме электрочайника и микроволновки ничто в его кухне не говорило о двадцать первом веке. И не было тут намеков на материальный достаток или на заботу о современном комфорте. Все здесь было простое, потертое, верное и неказистое, как солдатский котелок.

Олег сознательно избрал себе бедность. Не то чтобы у него был выбор (богатство ему и не светило), но если бы такой выбор ему открылся, он все равно избрал бы свою привычную и уважаемую бедность, потому что находил в ней радость. Конечно, бедность нельзя путать с нищетой. Нищета, равно как и дармовое богатство, уродует человека. А бедность — это общение только с необходимыми вещами, на которые ты смотришь с благодарностью, которые помнишь, с которыми дружишь. Бедность — это отсутствие лишнего: например, блестящих вещей, от которых пестрит в уме, или гордых и модных вещей, внушающих владельцу мнимую значимость. Бедность — это приоритет родной единственности над чуждым и беспокойным множеством. Верный чайник заурчал.

Опять, похоже, поручили ему на службе висяк. Убили двойным способом гражданина Тягунова у него на квартире. Работала клофелинщица, но для верности к снотворному добавила яд — нечто новое в старом любовном романсе. Кроме того, похоже, ей на помощь подоспел мужчина. Она, разумеется, могла и сама добить бедолагу ножкой от табуретки, но за эту ножку бралась рука в перчатке, от которой остались пахнущие автосмазкой следы. («Любочка — молодец, без химанализов определяет!») Впрочем, не исключено, что предполагаемая клофелинщица сама автомобилист.

Без женщины уж точно не обошлось, потому как на рюмке найдены женские пальчики, причем, лишь на единственном предмете, почему-то не похожем ни на один из предметов посуды на той кухне. Также на линолеуме остались отпечатки женских сапог, там же видны следы и мужской обуви. Впрочем, следы ненадежные.

В гостиной, где было совершено преступление, Олег разглядел ущербную люстру, чьи мелкие осколки валялись на ковре: чем-то высоко взмахнули. В общем, работали не просто дилетанты, а слабонервные дилетанты.

Собака брала след, но дотащила сыщиков лишь до угла дома. Уже несколько часов шел мелкий дождь, следы могли быть смыты или преступники здесь сели в машину.

Тело убитого обнаружила его супруга, Светлана Кирюшина, часов через десять после убийства. Она ночевала у знакомых, ее алиби подтверждено. Почему у знакомых? Потому что муж позвонил днем пьяный, и она испугалась. С какого номера звонил? Из офиса. Она на всякий случай сказала ему, что мобильник у нее порой глючит, порой в нем отключается память... что ж, бывает. Сейчас все входящие и выходящие звонки, связанные с ее номером, выписываются по запросу прокуратуры.

Светлана Кирюшина произвела на него неприятное впечатление... прежде всего надменной парадностью, выставочностью. И дом с его обстановкой много рассказал о хозяйке. Такие витринные женщины всю энергию расходуют на внешнее оформление, отчего отстают в моральном развитии.

Первые показания соседей показались ему неубедительными, однако есть намек на любовную связь этой Светланы с неким импозантным мужчиной в синем авто. К сожалению, об этом сообщила только девочка-подросток, живущая за стеной. Она якобы слышала и некоторые звуки, сопутствующие свиданиям. Но девочки-подростки — наихудшие свидетели, если дело касается свиданий: сказывается их неуемное романтико-эротическое воображение. Вполне может оказаться, что за женой убитого приезжал, например, водитель ее мужа и помогал ей что-нибудь паковать (исследовать этот момент!).

Ох, кипит мой чайник возмущенный... у заслуженного прибора отказал термовыключатель, так что теперь прибору, как и всякому инвалиду, требуется чье-то внимание рядом.

И не просто держалась на допросе прекрасная вдова Тягунова: не горевала, а как-то вздрагивала, будто на ветру, будто совесть ее вдруг обращалась к ней с ужасающим вопросом или каленым укором. Она знает больше, чем говорит. Она не поинтересовалась точной причиной смерти мужа — почему?

А друзья у нее хорошие, как ни странно. Наталья Петровна — мама одноклассницы; Александр Санников — ее бывший учитель. Они подтвердили алиби Светланы. Из их же показаний следует, что в этот вечер она была сама не своя. Но Светлана все объяснила страхом перед пьяным супругом и горькой необходимостью прятаться от него. Что ж, бывает. Она даже не постеснялась при всех показать синяк на плече, для чего кофту сняла и засияла снежным лифчиком на сливочном бюсте. А кто нынче умеет стесняться? Вот говорят: «комплексы» — и призывают от них избавляться, а это ведь святой стыд и святая совесть. Избавиться от них, конечно, можно, только потом не вернешь. Целую пропаганду бесстыже-сти на молодежь обрушили. Но ведь получается что: если глупых развращают, значит, это кому-нибудь нужно! Так ведь? Кому?

Сейчас все телефонные переговоры двух гарантов алиби тоже выуживаются из компьютеров.

Эдик открыл глаза оттого, что его трясли. Нет, не менты. В момент пробуждения он успел увидеть целый сон про то, как менты берут его в поезде. Он лежит на полке, а они приготовили наручники и поднимают его. Нет, его толкала Юля. Красавица — глядеть страшно, словно пила неделю. Руки холодные, волосы всклокоченные, глаза — щелочки. Эдик вообще не любил ненакрашенных женщин, а тут и вовсе испугался. Вчерашний ужас весь разом озарился в его памяти.

— Деньги давай, я поехала домой, — со злобой произнесла Лола.

— Какие деньги?! Я с тобой рассчитался.

— Ты у меня их забрал в машине, когда я плакала.

«Все помнит, стерва! «Когда я плакала!» А ведь казалось, что плачет так, что прямо не в себе, вот какая тварь! И может она проболтаться, очень даже может!» — думал про себя испуганный и тоже озлобленный Эдик.

— Тихо, детка, у матери есть уши. Ты, между прочим, вчера в квартире нашего клиента истерику на полную громкость включила. За такую работу не деньги платят, а язык отрезают.

— А с чего ты враз такой блатной стал?! — Лола смотрела на него с ненавистью. — Когда уговаривал меня, медовый был. Только ты ничего толком не продумал, ты дурак оказался, и капли твои — фуфло. Кто тебе их дал?

— Тише, я тебя прошу! — он сделал жест и умоляюще выпучил глаза.

Он угадал: старушка-мама стояла в коридоре у самой двери, подплыв сюда в мягких тапочках; голову извернула ухом вперед. Услышав скрип кровати, мигом, как дрессированная мышь, она юркнула обратно в кухню. Мама поняла, что нечто неправильное происходит в жизни сына. Давно происходит неправильное — с той поры, как он влюбился в деньги. Страсть в нем поселилась, и все хорошее в нем померкло. Но сейчас произошло нечто особенное: то ли эти двое прячутся от опасности, то ли совершили преступление и прячутся от ответственности. Никогда в разумном состоянии Эдик не привел бы к матери такую... лебядь. Чего же домой к жене не повел? Нельзя?! А к матери можно! Беда у нее! Если на все выпирающие предметы присаживаться, непременно беда случится. Матушка не могла успокоиться и шаркала по кухне, берясь без нужды за то и се. «Я ее простыни в баке со щелоком проварю. Или выкину. Тьфу».

— Мам, сделай чаю, мы сейчас уходим.

— Сам сделай.

Она ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

В машине Эдик отсчитал четыре тысячи вместо пяти.

— Спокойно, это я подстраховался, чтобы ты пока что меня слушалась. Вскоре отдам твою штуку, обещаю. Теперь вспомни, ты никаких ошибок не делала? Говори, чтобы я мог предпринять защитные меры.

— Отдай штуку, ублюдок. И зачем я с тобой, подлецом, связалась! — Она символически ударила себя кулачком по лбу.

— Отдам, сказал! Послезавтра. Ровно в полночь приходи к нашему скверику. Если все тихо, у нас происходит последний расчет, и мы разлетаемся, как сизые голуби. А если ты не туда куда-нибудь звонила или твои вопли оказались слышны соседям, тогда я оставлю за собой право еще раз подумать о твоем вознаграждении.

Он довез ее до метро и остался один. Ах да, чуть не забыл поставить настоящую сим-карту. Посмотрел на непринятые вызовы: мама поздно вечером вчера звонила, жена звонила, и — у него челюсти свело от злобы — Лола звонила на этот номер со своего преступного номера! Он дернулся догнать ее, но она уже исчезла в метро. Что теперь сделать?

В тот ночной момент, когда она позвала Эдика на помощь, его четкий план обрушился, и он перестал соображать; состояние умственной лихорадки продолжалось. Что отвечать сыщику, когда тот будет распутывать звонки? Отрекаться? Полная несознанка?

Вот сука-Лола! Вот гадина! А этот крупный отравленный мерзавец — отчего не помер как положено?! Чего он, гад, ползал?! А капли, почему они не убили его наповал, как было обещано?! Он за них много заплатил. «Ну, постой, Гена, ты мне за эти капельки лужей крови заплатишь. Вот где была первая, стартовая ошибка: Гена подставил! Нет, погоди, постой, Эдик, — окоротил он себя. — Гену лучше не трогать, иначе увеличится круг вовлеченных в проблему лиц. Счеты с ним надо свести много позже, когда от этой истории кругов на воде не останется. Сейчас надо убрать Лолу. Она неадекватная. От нее потянутся нити ко мне. Света получится в роли подстрекателя и пассивного соучастника: все зная, она ушла из квартиры и потом не донесла. Этого лет на пять ей хватит. А если она пойдет с повинной, то может обойтись условной мелочью, а меня завалит. Надо как-то с ней поговорить».

С гражданкой Кирюшиной был проведен еще один допрос, более подробный. Два часа она беседовала с Олегом Замковым в следственном отделе. Теперь она его рассмотрела. Обыкновенный мужик, и не страшный. Она оделась так, чтобы одурманить его близостью нежного, гладкого тела, оформленного отчасти в стиле «ню», чтобы понюхал и нюни распустил. Он смутился перед бесстыжей красотой, но со своей линии не сошел. Самый трудный вопрос был задан про Эдика. Его имя сыщик назвал не сразу; сообщил приметы согласно описанию, сделанному девочкой-соседкой; добавил, что иномарка у него, вероятно, синего цвета.

— У вас есть такой приятель? Какие с ним отношения?

Света не знала, что сказать, пожала плечами. Потом показала следующее:

— Ко мне недавно заезжал мой приятель, француз. Да, у него синяя машина, кажется.

— Как его имя, где он? — участливо спросил следователь.

— Я не скажу, поскольку это не имеет отношения к делу.

— Что ж, вопрос щекотливый, международный... вы вправе воспользоваться услугами адвоката. Давайте поговорим о здешних мужчинах. Не скрою, жена убитого всегда на подозрении. Мы проверили, с кем вы имели телефонные контакты, и самым постоянным вашим собеседником в первой половине октября оказался некий Эдуард Борисович Сатин. В каких вы отношениях с ним?

— Ни в каких. Ну, что-то было... давно. Я не могу об этом говорить.

— Как давно было это что-то?

— Полгода назад.

У Светы закружилась голова. Она потеряла представление о легенде, которую надо излагать. В ее уме не осталось ничего цельного, только обрывки. Правда увязывает свои мелочи в цельную картину. Ложь не умеет.

— А в недавнем прошлом вы с ним встречались?

— Н-нет.

— Он хоть однажды бывал у вас в квартире?

— Н-да. Кажется, один или два раза бывал. Тогда, давно.

— У него есть синий автомобиль?

— Н-не знаю.

— Хорошо. От личных встреч вернемся к телефону. Естественно, мы обратили особое внимание на звонки, имевшие место в час преступления, и увидели, что ваш номер был отключен. Также был отключен номер гражданина Сатина, вашего телефонного собеседника. На его отключенный номер позвонила некая пока неизвестная нам женщина. Она заинтересовала нас. Вскоре она позвонила на другой номер, и, судя по голосу, ей ответил Эдуард Сатин, как мы уже знаем, отключивший свой основной номер. Вероятно, он заменил сим-карту. Итак, мы предположительно получили его второй номер. Но, оказывается, немногим ранее на этот второй номер звонила женщина, говорившая вашим голосом. Ей ответил мужчина, говоривший голосом Сатина; он дал ей нехитрые советы насчет собаки. Но кто была та другая женщина, что звонила гражданину Сатину? — Следователь махнул кому-то в открывшуюся дверь, чтобы не мешали.

— Я не знаю, я правда не знаю, кто она! — почти с мольбой произнесла Света. — Давайте закончим! У меня от волнения голова не работает.

— Разумеется! Желание подозреваемых для меня закон! Знаете, что эта женщина говорила Эдуарду Сатину? Она просила его о помощи! Что-то у нее не получалось! Ну, все, все. Водички могу предложить.

Он ловко налил ей из графина полстакана воды с серебристым отливом. Она захлебнулась очень вкусной, неожиданно вкусной водой.

— Простите, не могу похлопать вас по спине, а то кто-нибудь зайдет не в добрый час и скажет, что я вас хлопаю не там... Да, Светлана Юрьевна, признайтесь как можно откровеннее: вы заинтересованы в том, чтобы мы схватили убийц вашего мужа?

— Ну да, конечно.

— Тогда не тяните. Чем быстрее мы действуем, тем ближе мы к преступникам. Если вы ощутите душевную потребность рассказать мне все, что знаете по этому вопросу, буду рад выслушать вас в любое время.

Он вручил ей визитную карточку и после ухода подозреваемой открыл окно. Шлейф пряного, сладкого, развратного запаха потянулся на улицу, в кабинете посвежело. «Что ж у них все одно на уме: деньги, совокупление, преступление! Что ж они ничего другого придумать не могут?! А ведь не могут». Он знал, что она причастна к преступлению, поэтому ее телефоны были поставлены на прослушку, а за квартирой велось наблюдение силами соседей. Но в истекшие двое суток никто ее не навещал... Как бы то ни было, два курса юридического факультета не помогут ей выкрутиться.

Он вновь просмотрел список знакомых Светланы Кирюшиной и Георгия Тягунова, составленный Светланой. Никакой женщины, подходящей на роль кло-фелинщицы в этом списке на первый взгляд не было, да и вряд ли она стала бы указывать. Он заметил, что круг знакомых мужа и круг знакомых жены не совпадают ни одним именем. И так бывает. Современная семья: два эгоизма встретились. Супруг ждет от супруги ублажения своих желаний. Она ждет от него того же самого. Как же им жить в согласии?! Каждый хотя бы перед загсом говорил о любви, но намеревался любить только себя посредством своей второй половины. Вот это брак! Стопроцентный брак отношений.

Света вышла после второго допроса с тяжелым чувством проигрыша. Причем она проиграла по всем статьям: в самоуважении, в ответах следователю, в интонациях. Надо было бы поговорить с Эдиком, но, во-первых, нельзя; а во-вторых, она не смогла бы услышать его голос. Любовь кончилась. Конечно, это и не любовь была, а то, что обычно за нее принимают, — ожидание удовольствия, но теперь эта псевдолюбовь не просто ушла, ее заменила ненависть. Это он задумал и совершил преступление. Зачем? Из-за чего фатоватый цивильный мужчина пошел на такое дело? Ведь не было в нем той страсти, из-за которой теряют рассудок! И ревности не было.

Светлана преуменьшала свою роль в преступлении: теперь ей казалось, что она просто пожаловалась на грубость мужа. Она не вспомнила своих фатальных интонаций, своей критики в адрес Эдика за его бездейственность, не вспомнила своих провоцирующих мечтаний о создании новой семьи, о переезде в другой дом, о новой машине и даче, о загранпоездках. Теперь своя роль виделась ей маленькой: она просто жаловалась на жизнь — кто ж не жалуется! (Саныч как-то во время одной из прогулок говорил о таком свойстве памяти, как прислуживание: память помнит так, чтобы слабому человеку удобно было жить.)

Еще вопрос. За неделю до события Эдик настойчиво просил найти финансовые и юридические документы Георгия. Также просил навестить его офис и потребовать свою долю акций по праву наследства, навестить после события, разумеется. Ходить — не ходила, но сегодня утром позвонила. Скользкий Жорин зам Никита Зульфарович совершенно по-новому, не льстиво говорил с ней. Он злорадно заявил, что пай умершего мужа в закрытом акционерном обществе не переходит его вдове. Что ж, коли они так цепко держатся за его бумаги, значит, бумаги ценные; по этой тропе надо тоже пустить юриста. Нечего из нее дурочку делать! Человек убит, так должно быть ради чего!

Она выбрала адвоката, они столковалась о гонораре. Адвокатский взор (адвокадский) долго по ней ползал, изучая подробности ее телесного и социального оформления, под которым таится нечто непонятное под названием «Светино Я», принюхивался крупным гуттаперчевым носом — что чуял: духи, деньги, месячные? Из конторы этих дутых индюков она возвращалась на метро. После того как школьник уронил на дорогу портфель и, наклонившись, чуть не попал ей под колеса, она зареклась водить машину. Иногда муж подвозил ее, куда ей было надо, а в последнее время — Эдик. Отныне их нет рядом. Она вышла из метро и пошла по косой дорожке между домами. Впереди замаячила знакомая фигура. Саныч! Хороший человек хорош тем, что при одном его виде (голосе, воспоминании) на душе становится теплей. Но было еще нечто — нечто сложное, слегка грустное, чуть обидное и дразнящее. Наверное, все-таки вожделение. Нет, скорее любопытство к устройству его мужской личности, к обнаружению его интимных переживаний. Она решила догнать его и взять под локоть, что совпало с его давней шуткой: «Женщина — это цветок, который сам летает, чтобы оказаться на пути шмеля».

Он совсем не похож на мужчин ее круга. А может, он и вправду тот, кого она в детстве навсегда полюбила? Может, она оттого и несчастлива, что не доверилась этой любви, не поверила в нее? Да ну, глупости! — ответила она себе. Конечно, жить с ним она не смогла бы. Выдумки! Любовь — вообще не главное в жизни. Главное — это стиль, деньги, уважение окружающих, то есть умение украсить себя и свою судьбу. Но может быть, все же попробовать провести с ним ночь? Соблазнить его? «Между прочим, я ему как женщина нравлюсь!» А что, он любит выпить... прийти к нему с дорогой водкой, поболтать и остаться. У нее как раз нынче красные дни календаря закончились. Безопасный, раскрепощенный секс! «Не он меня, а я буду его развращать и заставлю потерять умную голову!» Этот план оживил ее. С пятнадцати лет она помышляла об этом. Ей казалось, что через телесную близость в нее перейдет что-то от него... что-то настоящее, чего в ней нет и что она даже назвать не умеет. Правда, у Санникова завелась некая Нина, но кому же Нина была помехой!

Ей никогда не хватало правдивости решительно осознать, что любить она не способна, потому что способность любить зависит от смелости и щедрости. Тот, кто поглощен собой, любить не может. Страсть — другое дело, она почти всякому доступна. Но страсть противоположна любви, страсть — это ярая алчность, это хотение вампирически поглотить другого человека — какое уж тут дарение тепла, где тут любить?! Саныч когда-то все это ей объяснял, да что толку: сердцем Света не поумнела. Человеком правит не понимание, а тяга к выигрышу.

— Привет, мой дорогой и добрый учитель! — Она схватила его за руку и на ходу заглянула в лицо.

— Привет, Светик, ты откуда?

— Не хочу даже говорить.

— Похоронила мужа?

— И не думала. Он в криминальном морге. Пока дело не закроют, тело не выдадут.

— Жуть какая! Крепись! Нужна будет помощь — звони.

— Ты что, Учитель, уже прощаешься со мной? — Она поприжала его локоть.

— А у тебя какие планы?

— Вообще или на тебя в частности? — Она поиграла глазами и бантиком сложила губы.

— У тебя на меня есть какие-то планы?! — Он стал догадываться, что она не шутит. — Какие?

— Я решила напроситься к тебе вечером в гости. И посидеть при свечах с бутылкой чего-нибудь, поговорить по душам... как некогда, помнишь? Мы бродили по парку, сидели на скамейке, ты мне поведывал такие мысли, каких я нигде больше не встречала. Я соскучилась по настоящему общению. И мне тяжело. — Последние слова она произнесла искренно, с детской жалостью к себе.

— Ну, валяй. Тогда до вечера.

Душу Санникова словно бы смяли в комок. Он вошел к себе в дом растерянный. С вопросом или укором посмотрела на него с фотографии Нина. Сама она в Минске, но любовь ее здесь.

Зазвонил телефон. Он по звонку разгадал, что это Нина. Она стосковалась и обещала в следующую субботу приехать.

— А ты не соскучился по мне?

— Конечно, я тебя жду.

— У тебя какой-то голос растерянный, ты спал?

— Нет, только вошел, ходил в соседнюю школу на обмен опытом. Меня туда переманивают работать, а я не пойду. Если только вместе с учениками. Как у тебя дела?

— Нормально. Пока, Саша. Целую тебя.

— Пока, Нина. Будь здорова!

Нина ощутила в нем душевную смуту. «Как легко повлиять на меня! — с горечью подумал Санников. — Почему Светка имеет надо мной хоть минимальную, но власть? Неужели она мне так сильно нравится?!»

Вечером, когда она пришла — «дыша духами и туманами» — в облегающем открытом платье, с блеском драгоценностей и сиреневой подводкой глаз, он вздрогнул. Его поразило отсутствие собаки. А тогда собака была. Он ясно вспомнил ее поведение и тогдашнее лицо и понял, что она знала о преступлении, которое произойдет у нее доме! Знала и ушла оттуда, освободив площадку. Саныч это вмиг вызнал точно и непреложно, внутренним чутьем правды.

— Ты обольстительна.

— Я пришла тебя совращать. — Она подставила ему щеку для поцелуя. — Я не шучу. И даже твой затрапезный домашний вид меня не остановит. Я так решила. — Она бросила сумочку в кресло и изгибисто прилегла на тахту.

— Ты — Ева, — сказал он серьезно. — Столь самостоятельная и столь отдалившаяся от Творца, что твоя душа уменьшилась до горошинки, обратно пропорционально квадрату расстояния от Него. Твоя фигура служит манекеном для красивых нарядов, твое тело превратилось в тактильный образец, на который должны равняться фабрики сексуальных изделий.

Она выпучила глаза.

— Я ничего не поняла. Давай выпьем, и скажи мне: ты меня хочешь? Я измаялась думать об этом и ждать твоего приближения. С детства жду.

— Света, между нами ничего не будет. У меня есть невеста.

— Но ее тут нет. Я не вижу ее! А если тебя смущает ваша неостывшая кровать, пойдем ко мне. — Она говорила нарочито прямо и грубо, потому что все, что она говорила и делала в последние дни, было безобразным, и пусть оно так и продолжается.

— Она тут присутствует, — он постучал себя по сердцу. — Не надо доставать бутылку. Считай, что у нас несовпадение настроений.

Она резко поднялась. Хотела его ударить, но испугалась его умного и честного лица. Молча ушла.

Саныч умел по звуку шагов определять состояние того, кто спускается по лестнице. Сейчас по ступеням, как по скорбным клавишам, шла женщина, в которой ничего не осталось, кроме упрямства. Если она преступница, он ее жалеет тем горше. Сердце его сжалось.

Потом он битый час ходил из угла в угол, все глубже убеждаясь в ее виновности, но все же не решаясь позвонить следователю. На пианино лежала карточка Олега Замкова. Этот человек Санычу понравился. Да не в том дело. Он обязан сообщить о своей догадке. И все же не может.

Она пришла домой злая, как ведьма. Решила плюнуть на мужчин, на всех вообще. Ни с кем она не будет общаться. Никогда они не делают как просишь! Никогда! Только себя слышат!

«Да, круг моих знакомых сжимается. Из нормальных людей осталась одна Наталья Петровна». Света часто так проговаривается, невольно выказывая тот факт, что ее душа знает правду и, в частности, знает, что Света не считает своих знакомых порядочными людьми. Она открыла записную книжку и набрала номер уборщицы.

— Галя, приезжай, дело есть.

— Що зробить?

— Да нет. Выпьем, поговорим. Так, по-женски.

— Тю, це добре. Тильки через час.

Она ходила по комнате из угла в угол. Раздался звонок в дверь.

— Света...

— Саныч? Мы с тобой простились... я думала, навсегда.

— Света выйди на минуту на улицу, мне надо с тобой поговорить.

У нее мурашки побежали по спине. Он рассказал ей о своих соображениях и выразил уверенность в ее причастности к преступлению.

— Если я догадался, сыщики тоже догадаются.

Она молчала. Она ставила остроносые сапоги так, словно шла по черте. Даже не знала, как реагировать. В школьном детстве у нее бывали такие приступы лживости, когда она лгала отчаянно и во лжи стояла до последнего, понимая, что другие знают о том, какова правда, но она считала свою душу абсолютно недоступной и неподотчетной территорией, поэтому яростно повторяла, например: «Тетя Дуня! Я не брала со стола ваши деньги! Не брала, и все!» Против правды она шла упорным нежеланием оказаться виноватой, то есть приниженной. Она была себе дороже правды. И никто ничего не докажет, если стоять во лжи до последнего. Ложь — это ее личное дело, а ее личное дело — дороже какой-то общей правды. Теперь ей захотелось впасть в такое же упрямство, но Трисан видел ее насквозь, поэтому она зарыдала и прижалась к его груди.

— Пойдем ко мне, побудь просто рядом.

— Тебе надо поговорить со своей душой наедине. Общение, компания тебе во вред. Я вправе не сообщать о своей догадке и не сообщу. Слово за тобой, Света.

Он повернулся и пошел прочь. Сквозь слезы она увидела его большим, расплывчатым, печальным, прощальным.

Куда-нибудь уехать подальше? Подписка о невыезде... Ну, Эдик, ну, мразь! Сейчас она сама ударила бы его ножкой от табуретки.

Если пойти с повинной, то заложишь группу людей. Так им всем и надо, разумеется; да только они убьют ее. Ведь из ее слов как получится: дескать, она, честная-хорошая, под настроение нажаловалась любовнику на мужа, а любовник нанял людей, и они казнили мужа ни за что ни про что! За такую обрисовку событий преступники ей отомстят худшим, чем приговор суда, наказанием. Света ощутила всю безвыходность своего положения.

Звонок в дверь — пришла Галочка, веселая, с белым пакетом на груди, но улыбка ее мигом превратилась в тень и сползла с губ, как только она увидела Свету, забывшую о своем приглашении.

— Галя? Что такое? Ах да... извини, я сейчас не могу, — потрясла обреченно головой и закрыла дверь перед гостьей, запыхавшейся от быстрого шага.

Одна. Она убрала с видных мест фотографии Жоры, включила телевизор, долго листала каналы: беседы умников, сделавших своей профессией прилюдное смакование своего ума, дамские сериалы, менты-братки, вездесущая реклама, политика и какой-то бобслей, бобслей... Все это говорилось и текло мимо ее жизни. Выключила и услышала тишину комнаты. Услышала никогда прежде не слыханную тишину и ощутила душой, какое было бы счастье вновь оказаться безвинным человеком. Какое это несчастье — поддаться всевластной заботе о себе и практическому самолюбию! Но поздно каяться. И покаяние — путь не для нее. Хитрость и упрямство, вот чему она привыкла доверять, и вмиг такой привычки не отменишь. Нет, хватит скулить! Она устала переживать. Выпив полбутылки сливочного ликера, она затвердела в решимости отстоять себя. Поздно становиться хорошей. Надо уметь мастерски быть плохой. И она повела с собой другой разговор.

«Чего это я рассопливилась?! Меня только Эдик может заложить. Но я с ним формального уговора не имела. Его была инициатива понять все именно так. Денег я ему не платила, то бишь я — не заказчица. А у него был мужской мотив — убрать мужа своей любовницы. Да и потом, Эдика еще поди прищучь! На него указывали только телефонные звонки. Зачем же эта Лола позвонила на его настоящий номер?! Неужели Эдик настолько дурак, что поручил столь ответственное дело дуре?!»

Тут много вопросов, на которые Света не имела ответа. К ее сожалению, ответы, вероятно, имелись у следователя. Куда делась Лола? Что заметили соседи? Что именно Лола сказала Эдику по телефону, когда просила помощи? Почему ему пришлось прийти в квартиру (если это его следы на кухне)?

Света не знала, что Лола в отчаянии произнесла: «Он ползает!» Не знала и того, что ночевали преступники у его любопытной мамы. Не знала просчетов в алиби Эдика. Не знала о том, что Лола психопатка. Не знала еще некоторых красноречивых мелочей, не то она сразу решилась бы на чистосердечное признание.

Эдик нашел своего двойника и попросил детально описать проведенный в кафе вечер. Славик жизнерадостно исполнил просьбу — описал свою подружку и обстановку в зале. Два раза девушку пытался пригласить на танец крупный мужик лет тридцати пяти с такой челюстью... как незадвинутый ящик. Пришлось поспорить с ним, вмешался старший официант, настырного мужика уговорили успокоиться. Славик перечислил, что они ели и пили, описал официанта, вспомнил цены, общую сумму и сколько дал на чай. Нарисовал план столиков и обозначил, где они сидели. Да, музыка: сначала ставили диски, потом играл живой оркестр. Какой? Славик описал оркестр. Во время аргентинского танца дамочку в красной юбке партнер уронил на пол. Так, да, в углу сидела компания армян; они очень шумели, соседи делали им замечания. Ушел Славик с покоренной и сытой девушкой в полночь; они вышли на улицу предпоследние, взяли такси.

Забрав свой пиджак и отдав Славику обещанную сотню, Эдик поехал на работу, но не доехал. Его вызвал на допрос Олег Замков. Очень хмурое настроение было у Эдика.

Следователь, напротив, был возбужден и почти весел. К этому часу он имел на руках еще одну безымянную, но козырную карту: стопка с отпечатками женских пальцев не содержит следов тех напитков, которые распивались в квартире Тягунова. Утром, когда Замков зашел в лабораторию, сутулая колдунья Любочка возбужденно сообщила ему: «Из этой стопки в последний раз пили водку. Могу с некоторой долей уверенности сказать, какую». Олег помнил, что убитый и его гостья пили коньяк и сухое вино, поэтому ответил с благодарностью, но, как здесь принято, в шутливой форме: «Не надо пробуждать во мне мужское воображение. Сказанного мне достаточно».

— А я-то думала, мужское воображение работает не в этой области! — цеплялась Любочка за беседу с приятным ей Олегом Андреевичем.

— Смотря в каком возрасте, Люба. Тебе, наверное, неизвестно, что такое мужской климакс.

— Когда у мужчины давление шалит?

— Это когда мужчине одной бутылки мало, а одной женщины много.

— Не верю, что это лично к вам относится! — хихикнула Люба.

— Верь, Люба! Надо верить! — с пафосом вышел из лаборатории взбодренный новой интересной уликой Замков.

В скором времени сложная паутина телефонных контактов должна быть дополнена распечатками бесед. Расследование продвигается, и даже быстровато, если оценить невнятицу первых улик. Так бывает: исходные данные бедные или смутные, но зато почерк у преступника столь отчетливый, что, разгадав один хитрый выкрутас, сразу распутываешь и всю цепь его узелков.

Следователь по особо важным делам Олег Замков, чутьем уже знал одного из виновных: Эдуард Сатин. Но вот беда — у того алиби. Правда, если учесть финт с принесенной к Тягунову стопкой, то и алиби может оказаться разыгранным. Если так, то голова у преступника Сатина работает хорошо, но поверхностно. Хорошо, но не так уж хорошо, — как говорили недавно взятые грабители-молдаване.

— Гражданин Сатин, вам знаком человек на этой фотографии? — спросил следователь.

— Нет, — бодро ответил Эдик.

— Вспомните хорошенько, вы его когда-либо видели живого или мертвого?

— Нет, вообще не видел.

— Вам говорит что-нибудь имя Георгий Тягунов?

— Нет, не говорит. А что, это имя вот этого человека?

— Да, его так звали, — кивнул Замков.

— Почему в прошлом времени?

— Потому что он был убит в своей квартире в ночь под воскресенье.

— Жаль, но я не могу вам ничем помочь. Почему вы решили, что я вообще об этом что-то знаю?

— Потому что вы часто переговаривались с супругой убитого. Есть телефонные распечатки.

— А как ее зовут? — выпучив глаза спросил Эдик.

— Да вы знаете — Светлана Кирюшина. В каких вы с ней отношениях?

— Ну, в товарищеских и немного по работе... Она — начинающий юрист, я порой обращаюсь к ней за советом.

— А личные отношения были?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Ладно. А почему так много было звонков? Много юридических проблем, две-три в день, и в темное время суток?

— Признаюсь вам, она мне нравится как женщина. Но я знал, что она замужем. Она мне говорила, когда я намекал насчет близких отношений.

— Ага, столько раз вы намекали, сколько раз ей звонили, и каждый раз узнавали, что она замужем, — словно сам с собой шутил Замков. — Вы бывали у нее дома?

— Нет, никогда. Это рискованное предприятие. Вернее, было рискованное, теперь-то она вдова, слава богу.

— Придется показать вас девочке-соседке, она даже цвет вашей машины запомнила.

— Неужели?!

— Что вы делали в ночь под воскресенье?

— Дайте подумать... Я был в кафе с подружкой, но это между нами, ведь я женат.

— Я знаю, — сказал Замков.

Эдик со всеми заученными подробностями описал вечер в кафе. Олег Андреевич смотрел на него неподвижно, как бы нарисованными глазами.

У каждого сыщика есть любимые приемы в работе. Олег применял несколько своих, почти неизменно помогавших в расследовании. Так, он не показывал своему собеседнику всех прямых и косвенных улик: пускай погадает, потрудится, пускай не угадает и вляпается на пустом месте. Порой Замков по-товарищески делился с ним заведомо ложной гипотезой и наблюдал, будет ли тот поддерживать эту гипотезу. Невиновный человек вообще не откликается на эту уловку. Зато виновный всячески подсказывает новые детали и порой выдумывает очень тонкие аргументы для поддержки этой ложной гипотезы.

Выслушав рассказ Эдика, следователь разоткровенничался и описал подозреваемому способ убийства и место преступления. Потом почесал голову, растерянно крякнул, пожаловался на упрямое начальство, которое не дает заслуженному сыщику отпуска: на рыбалку съездить.

— Я думаю, это были две женщины, — решительно заявил сыщик. — Криминальный дуэт. Одна — усыпительница, она клофелином сдабривает напитки. Другая — отравительница, она добавила туда яд, чтобы человек долго не мучался. Уснул человек и проснулся уже на том свете. Интересная шутка, только мы отзыва на нее не получим. Наверно, они пришли на дело вдвоем, потому что одной было страшно, мужик-то здоровый. Вам, Эдуард Борисович, не посчастливилось видеть его, какой это был богатырь! Нет, я вам его покажу, хотите заглянем в морг, по блату?.. Не хотите? Ну и зря: анатомический театр! Так вот, одна из губительниц была миниатюрная, а вторая — крупная, следы от ее обуви, вроде мужских, и размер примерно как у вас, однако нас не проведешь: никакой мужик не станет бить свою жертву подушкой от дивана. Никакой, ручаюсь. Это не мужик, это баба, натурально! А мотив убийства — месть, страшная женская месть! Он, допустим, крутил роман с обеими, а они встретились и поклялись отомстить за свои поруганные женские сердца и прочие прелести. Тем не менее надо проверить ваше алиби, Эдуард Борисович. Я предпочел бы раскрывать мужские преступления. Не понимаю женщин-преступниц, теряюсь в напрасных догадках; мне романтического опыта не хватает. Вот вы — другое дело. Вы на моем месте легко справились бы. Ну что, поехали в кафе?

— Сейчас не могу, уважаемый следователь.

— Отчего же? Это недолго, а вопрос важный, — ласково попросил Замков.

— Я понимаю, но надеюсь, что я все же не главный у вас подозреваемый. Так что давайте завтра, а вы пока занялись бы этими женщинами... — бестактно промямлил Эдик.

Он сидел как на иголках, ему не терпелось дать строгие инструкции маме; он не знал, что Олег Замков с мамой час назад уже побеседовал по телефону.

— О, как благородно! — воскликнул сыщик. — Как я вас понимаю! Вы тревожитесь о том, чтобы две мегеры не совершили новое преступление против мужчин. Это в вас говорит корпоративный мужской дух. Вы правы. Мы встретимся завтра. И пригласите с собой именно ту девушку, с которой вы были в тот вечер в кафе.

— А надо ли портить настроение девушке? — скривился Эдик.

— Надо, ради опознания. Официантам легче вспомнить целую сладкую парочку, чем кислых людей поодиночке.

— Но я не могу ее позвать. Она... в общем, случайная девица... которая за деньги.

— Где вы познакомились? Когда?

— В тот же вечер. Она стояла на трассе, я проезжал мимо, — стараясь не прятать глаза, вслух выдумывал Эдик.

Они оба встали, чтобы проститься, но беседа обладала вяжущим свойством.

— В котором часу и где вы ее подобрали?

— На Ленинградке, в шесть, кажется.

— Я впервые встречаю такую безрассудную мужскую щедрость. Снять девушку с почасовой оплатой и повести в кафе, чтобы долгий вечер кормить ее дорогими яствами, угощать напитками с двойной наценкой... — Сыщик глядел на Эдика с неверием и восторгом.

— Не понимаю, для чего вы меня выспрашиваете? Разве это не мое личное дело?! — с ниточкой визга возмутился Эдик.

— Ваше. Сугубо личное. Сугубо. А спрашиваю потому, что у меня такая профессиональная привычка. У некоторых привычка врать. А у меня — спрашивать. Всего лучшего! Да, припомните, отчего в тот вечер и в ту ночь у вас был отключен мобильный номер. Все вам обзвонились, а вы не хотели выходить на связь: обиделись? Или поставили на время другой номер? Прошу ответить, в означенный вечер и в ту же ночь вы пользовались иным телефонным номером в качестве своего, я прав?

Эдуард начал ответ с долгого мычания, потом сказал: нет. Следователь весело засмеялся.

— Такие вещи не требуют долгого вспоминания. Это просто вспомнить, у человека либо нет такой привычки — заменять сим-карту, либо он это делает. Значит, вы не пользовались ни вторым мобильным аппаратом, ни другой сим-картой?

— Нет.

— А на какой-либо номер вам звонила в тот вечер женщина с просьбой о помощи или с жалобой на что-то?

— Нет, не припомню, — сказал Эдик, чувствуя, что земля все менее надежно держит его вес.

— Что ж, до завтра. — Сыщик не протянул ему на прощание руку, он отвернулся.

Эдик поспешил к своей машине. Ступенек не заметил, вроде как скатился с них, и выбежал из проклятого здания, пахнущего казенной судьбой. Олег провожал его взглядом из окна.

Нет-нет, пусть не терпится, но звонить маме Эдик воздержался. Опасность мобильной связи он и прежде видел, но все же недооценил. Сыщик — вот черт какой!

Дома он услышал от мамы о звонке следователя; больше всего следователя интересовало время возвращения сына домой, а также как выглядела бывшая с ним девушка.

— Ну и что ты сказала? — дыханием змеи прошептал сын.

— Сказала, что вы приехали поздно. Девушку я не разглядела, потому что высунулась на секунду, чтобы поздороваться и дать тебе нагоняй за непутевое поведение.

— Молодец, мама! Умница! — Он нервно поцеловал ее, забыв побеспокоиться о том, чтобы у мамы тоже не возникло подозрение; он уже не стеснялся ее, беспокоясь лишь о мнении сыщика.

— Но ты можешь мне сказать, что ты натворил? Что происходит? — взмолилась мама.

— Ерунда. Там человека убили. Я не знаю кого, за что. Меня допрашивают как свидетеля. Этот сыщик сам ничего не понимает, но ищет крайнего. Я не хочу оказаться этим крайним.

— Но ты вправду не виноват?! — мама впилась в него блеклым взором.

— Да не виноват я ни в чем. Меня и так задергали, и все из-за этой девки. Якобы такую же девицу видели в том подъезде, где совершено преступление. Теперь понимаешь, зачем он про нее спрашивал? Вот и вся проблема.

— А может, она там и была? — спросила неумолимая мама.

— Да кто ее знает... Ну, то есть, вообще-то, она весь вечер провела со мной. Но об этом я не могу заявить на весь город. У меня пока есть жена, черт бы ее побрал!

— Не говори так — она мать твоего ребенка! — женщина подняла голос.

— Чей ребенок, я еще не выяснял. Вот следствие закончится, попрошу дотошного сыщика Замкова уточнить генезис данного дитяти.

Он оставил мать в коридоре. Она мерно качала головой, словно мысль о сыне должна была для своего прояснения многократно перетечь от одного полушария к другому. Закрыл за собой дверь и встал, сухо дыша открытым ртом, словно только что ушел от погони.

В эту минуту он подумал, что единственный против него завальный свидетель — Юля-Лола. Исчезни она с поверхности земли, никто ничего не докажет, кто бы что ни думал. Даже если Славик надумает донести о липовом алиби, не хватит у сыщика улик, чтобы закрыть Эдика: их, в общем-то, нет. Так он прикидывал свои шансы. Ну, телефонный разговор с Лолой в часы убийства — да, это серьезно, но надо твердо заявить, что там не Эдика голос; похожий, но не его. О чем истеричная женщина говорит и к кому она обращается, он не имеет понятия. К тому же сыщик не знает, в каком месте находилась Лола. (Впрочем, район можно определить по ретранслятору.) «Поймите главное, я на месте преступления не был! — вот что он им скажет. — Я там не был! Не был, не был...» Последние два слова нашли в его сознании длинную пещеру и повторялись там.

Стоп. Как убить Лолу?

Времени на это — нынешняя ночь, потому что потом Лола может не пойти на встречу с ним. А сейчас ее приманит тысяча... последний расчет.

Он достал из тайника дедушкин пистолет, именной, от Ворошилова; повертел в руках, сообразил, что куда; вставил в обойму два патрона, ибо не было больше; уложил в сумку под откидное дно. Сверху бросил тысячу долларов, перехваченную резинкой, накрыл ее полотенцем, которое брал в душ после игры в теннис (сделал так лишь потому, что сумка была спортивная). Спит мать или нет? За ее дверью бубнил телек. Эдик заглянул в туалет, спустил там воду и под прикрытием этого шума выскользнул на лестницу; тихонько повернул за собой замок. Потом поехал на заправку и запасся полным баком: мало ли куда их занесет ветер убийства!

Он издали увидел Юлю. Падла, какая ж она падла, тварь и сволочь! Шлюха блевотная, муха цеце... он долго упражнялся бы в обзывании, но недолго подъезжал к месту встречи. Его взбесила ее одежда: красный плащ, белый шарф, глянцевая сумочка, белые сапоги — конечно, она так нарядилась, чтобы ее всякий издали увидел. Сознательно или подсознательно она защищалась своей приметностью, такую даже в ночной тьме в кусты не затащишь. Соответственно вызывающим было и ее лицо. В ноздрях чернела ненависть — он издали это приметил. Готовность к подлости, обычно припрятанная в смазливых чертах, сейчас проявилась даже с вызовом. В ее глазах светилось желание закричать, взвыть сиреной.

Она с детства была провокатором. С самого рождения в ней жило единственное теплое чувство — жалость к себе. Всех других людей она боялась и считала более сильными. (Ее игрушки всегда были крошечными.) Она была уверена, что ей, маленькой, миленькой, куклообразной (соседка хвалила ее «ангелочком») в соревновании с другими должна полагаться большая фора. Но форы никто не давал, и она ненавидела всех остальных на планете. С детства Юля научилась создавать ситуации, когда другие страдают. Порой рискуя, она угрем проскальзывала между плотно стоящими детьми или парнями, кому-то из них шептала словцо — и потом издали со злорадным замиранием сердца и со счастьем режиссера смотрела на разгоревшийся конфликт. Такие сцены наполняли ее торжеством. Разумеется, в каждом коллективе подобное хобби Юли быстро становилось известным, и от Юли все отворачивались, в результате чего она крысилась на людей еще больше. Лет в тринадцать она заметила, что мальчики, парни и дяди обращают на нее пристальное внимание, и каждый из них что-то ей обещает (или, мыча, лепеча, силится пообещать) — это и была долгожданная фора, позиция преимущества. Она поняла, что нравится им. Неудивительно, она всегда себе нравилась; удивительно, что они так долго не умели ее оценить. Лет в пятнадцать ей пришлось уступить телесным домогательствам. Она стала женщиной, к чему отнеслась с неприязнью и расчетом. Если им это глупое и противное дело столь дорого, то пусть платят; ей-то оно ни к чему. Больные!

К своему телу она не относилась вовсе равнодушно. Дворовая девчонка научила Юлю, как извлекать из его тайников небольшие порции удовольствия, по секрету от всех и ни с кем не надо делиться! Это вроде как жалеть себя или угощать отдельным лакомством. С мужчиной близость ничего такого ей не приносила. Это было вторжение в ее личный, родной организм из чуждого мира, где крепко обосновались противные посторонние люди. Она терпела близость и кое-как разыгрывала наслаждение, понимая, что в удовольствии мужчины есть и моральная составляющая; так надо. Сладострастным рассказам девушек она не верила. Может, и свойственна некоторым женщинам такая аномалия, но это гормональный сбой. Так не должно быть, ибо женское сладострастие уничтожило бы единственное женское преимущество, которое заключается в том, что мужчины хотят, вожделеют — потому и платят, а женщины уступают мужской страсти — и потому вправе торговаться. Сладострастным, сексуально озабоченным женщинам, по Юлиному суждению, надо лечиться: пусть не портят выгодный для женщин сценарий сексуально-социальных отношений.

Если бы сравнить ее внешние данные с чертами и параметрами Светы, то какой-нибудь московский Парис отдал бы первенство Юле. Все в ее фигуре было (теперь уже в прошедшем времени) соразмерно, стройно, идеально. У нее было лицо капризной куклы, что нравилось богатым клиентам и влюбчивым дуракам. Естественную свою красоту Юля портила вульгарным выражением лица и яркой краской, но так ей диктовали собственный вкус и пошлая мода, царившая в ее общественном кругу.

Умом она была пуста, характером ленива. Она ни к чему не тянулась, время ее жизни длилось по необходимости; так пассажир едет в долгом поезде, о конечной остановке которого думать не хочется. Но, как всякий праздный ум, то есть не имеющий интеллектуальной задачи и духовного света, ее ум был хитрым. Это был ум практический, изворотливый, мелочный, злорадный, мстительный, обидчивый.

Не желая ни работать, ни учиться, Юля в семнадцать лет сошлась с неким, как тогда ей показалось, старым (что даже лучше) и состоятельным человеком. Он был то ли архитектор, то ли инженер зданий. Она полтора года про- жила с ним душа в душу, как потом говорила. Однажды принесла нелегкая бывшую супругу инженера. Его самого не было дома; супругу, помятую от самолюбивых переживаний, глядевшую оскорбленной царицей, приняла в доме Юля. Царица приехала забрать кое-что ценное на память о своем напрасном браке: золотую статуэтку вилорога, маленькую мраморную сову с алмазными глазками, крошечную картину какой-то Серебряковой. (Все у них серебро да золото!)

— Это мое, милочка! — с дрожью в губах, с хрипотцой в голосе произнесла Зинаида Адамовна.

Юля хмыкнула, вспомнив про нее нечто смешное и неприличное из рассказов инженера. Этот смешок вызвал красноту на щеках бывшей хозяйки. Она уничижительно оглядела Юлю.

— Да, я теперь супруга «экс», но вы, милочка, и такого звания иметь не будете.

— Вы — экс, а я — секс! — пошутила Юля ради красного словца.

— Молодая да ранняя, — отметила гостья и решительно отвернулась к заждавшимся ее вещам.

— Вы все-то не берите, вы мне тоже оставьте, — с деланным смешком сказала Юля.

— Если вы умеете его ублажить... — она проглотила комок в горле, — он придумает, чем вас отблагодарить на старости лет.

— А я тут задерживаться не собираюсь, — дерзко сказала Юля, рассчитывая на женское понимание.

— Ах, так вы просто алчная потаскуха! — со вздохом облегчения и злорадства прошептала взрослая дама.

— Ну да. А вы кто? — спросила с познавательным интересом Юля.

Зинаида Адамовна растерялась, вопрос для нее оказался неожиданно сложным. Покрутив торсом, она ушла с пленными вещами.

Немного поразмыслив, Юля украла у своего благодетеля почти все оставшиеся ценные вещи. Бегом примчалась в банк и положила украденное в ячейку. Вернулась как раз перед его приходом. Свою красноту и быстрое дыхание объяснила тяжелой борьбой против Зинаиды, которая ограбила квартиру.

— Я ничего не смогла поделать, она крупней и сильней меня. Такая наглая, нахрапистая!

— Ничего, Юлечка. Это не самое страшное. Обидно, что люди раскрываются с неожиданной и очень неприятной стороны. Картина, вилорог и сова на самом деле принадлежат ей, а вот остальное...

— А что ж она так долго не забирала?! Здесь что, камера хранения?! И почему приехала, когда тебя нет?

— У нее возникли финансовые проблемы. Я бы ей помог, но зачем она самовольно распорядилась моими вещами?! Не понимаю. Не укладывается в голове. Она — баба нелепая, но никогда не была подлой. Или я просто слепец?

— Ты — инженер, где тебе разбираться в женщинах! — с ехидным бахвальством сказала Юля.

Он вышел на балкон и долго говорил с бывшей женой по телефону. Через полчаса выгнал Юлю на улицу, не дав ей времени на сборы. Она была уверена, что у него не хватит решимости на такой поступок, но она, видимо, плохо разбиралась в мужчинах.

— Бей меня! Ну, убей, старый подонок! Импотент! Карлик вонючий! Садист! — визжала она и шумно пинала мебель.

А он в это время сидел на балконе и упорно старался вчитаться в газету. Она хотела, чтобы соседи вызвали милицию, но такого не случилось. По очерку его лица она видела, как его трясет, как он стиснул зубы. «Хорошо бы, вышел и ударил меня, тогда я отомстила бы ему по полной», — злобно мечтала она, надрывая голос. Но такого не произошло.

Вот с того вечера она и стала проституткой. Этот качественный переход совершился без особых переживаний.

— Лолочка, привет! — Он быстро обнял ее и символически поцеловал в щеку.

У него чуть не вырвалось: «Отчего ты такая мрачная?» — но вовремя себя остановил: подобный вопрос настроил бы ее на эскалацию мрачности, она стала бы искать повода для излития желчи. Первым ее возгласом было бы: «А с чего мне радоваться?! Ты во что меня втравил, ублюдок!» Если бы где-то были видны люди, она закричала бы с тем расчетом, чтобы они тоже ее услышали. Как у всех слабых и злых, в ней наготове сидел заряд скандала, точно в праздничной пушке — салют. Эдик это знал и потому взял в обращение светский, любезный тон.

— Как я рад, что ты пришла! Отлично выглядишь!

— Короче, Склифосовский! — сказала она и покачнулась под внутренним напором первой волны скандального настроения.

— Хорошо, буду краток. Мы встретились не только для того, чтобы я отдал тебе деньги. Пойдем в машину, — он взял ее под локоть. — Еще и для того, чтобы я сделал тебе официальное предложение.

— Что? — она нахмурилась и криво посмотрела на него.

— Садись. Вот так. Закуривай. Да, возьми-ка свою тысячу. Ты пока пересчитай, а я продолжу важный для меня разговор. Надеюсь, для тебя тоже. Тебе все одно пора выходить замуж. Я представляю, как тебе осточертела твоя деятельность.

Лола заторможенно смотрела на деньги, склонив голову. Эдик заметил, как сильно запахло в машине спиртным — тем лучше.

— И понимаю, как тебе надоела твоя толстая неряшливая соседка в комнате и все прочее, все эти животные. С этим пора кончать. У тебя есть единственный шанс вырваться из веселого рабства — замуж выйти.

— Есть за кого? — она оторвала взгляд от денег.

— Тебе нетрудно отыскать желающих, но среди них я буду единственный, кто предлагает тебе руку, полностью осознавая твое прошлое и твои привычки. Тебе нет нужды меня обманывать. Поэтому со мной тебе будет проще.

— А тебе оно зачем?

Лола спрятала деньги в сумочку и задумалась. Она пыталась разгадать, что кроется за его словами, и не разгадала.

— У меня очень простой ответ, — он сделал паузу. — Ты мне нравишься. В нашем кругу не принято говорить сентиментальные слова, поэтому я долго сдерживался. Да, я ревновал тебя к твоим встречам, но опять же молчал. Но вот скоро я разведусь. Это решение окончательное. Один я жить не привык. Мне было бы приятно, если бы в моем доме завелась такая красивая девушка, как ты. Мы договоримся о прошлом не вспоминать. Я тебе обещаю, что ты будешь иметь достаточно денег для обеспеченной жизни и умеренных развлечений. Вертолет я тебе не куплю, по крайней мере, в ближайшее время, но машина у тебя будет. Подумай. Я устал от неприкаянности. По-моему, ты тоже.

Он сказал это взвешенным, дружеским и в меру взволнованным голосом. Ни в коем случае нельзя было переигрывать. Напротив, лучше недоиграть, лучше несколько смазать пафос момента.

Она разглядывала его не отрываясь. Он внутренне подталкивал ее волю к доверию, к симпатии, хотя бы к расчетливому подходу. Главное — усыпить в ней скандального и вечно обиженного демона. Кажется, это ему удалось.

Оставить Лолу в живых он уже никак не мог: он уверился, внутренне убедился в том, что она рано или поздно проболтается о преступлении.

— Ты не спеши с ответом, Юля. Если сейчас нет настроения, подумай об этом завтра. А пока давай съездим куда-нибудь, устроим ночной ужин. Честно говоря, хочется есть. И вообще, я разволновался. Второй раз в жизни делаю предложение.

Эдик завел машину и мысленно поморщился. В последних словах он сделал две мелкие ошибки. Если врешь, не стоит применять выражение «честно говоря»: оно намекает на необходимость оценивать на правдивость вообще все сказанные слова. Также не стоило добавлять пресловутое словосочетание «второй раз в жизни», поскольку оно известно на вкус почти каждой женщине и вызывает ухмылку; на женском языке оно означает «считай, что я почти девушка». Но Юля этих мелких просчетов не заметила; она думала о предложении, не могла не думать. Она вглядывалась в незримое будущее, тянулась туда своей прозрачной гадательной рукой.

В ресторане Эдик был мил и в меру угодлив. Он дал ей ощутить себя его дамой. Дескать, вот так и будет впредь и всегда, если она скажет ему «да». Из него за весь ужин не вырвалось ни одного бранного слова, он был культурен, в отличие от нее: она дико и нелепо материлась. К тому же Юля разволновалась, и еще сказывалось похмелье, с которым она взялась бороться почти полными бокалами вина. Он повернул вечер какой-то неожиданной для нее стороной, что оказалось приятно. Эдик не скупился: расходы стоили того. Она быстро хмелела. Кавалер взялся за лирические слова и слегка трогал ее руку. Она нервно смеялась, что у нее походило на икоту. Эдик и не такое ради дела мог бы стерпеть. А далее по сценарию следовал ход с переменой ресторана. Эдику надо было на что-то рассердиться или что-то придумать.

— Юля, не смейся надо мной, но я хочу танцевать. Медленные танцы. Поехали туда, где хорошая музыка, а здесь просто дрянь.

Юля никогда в жизни не была счастлива, поэтому не знала, что это такое. Но она имела шлюшиное представление о счастье, и оно совпадало с тем, что сейчас происходило в ее жизни. Ей хотелось прилечь, но привычка к бессонным ночам и желание дольше побыть счастливой помогли ей встать из-за стола. Она поднялась и качнулась. Все люди и предметы казались ей смешными... в общем... глупыми. «А пошли все...» — на миг она задумалась, после чего грубо выругалась. Жестом сеятеля махнула рукой, и Эдик при этом вынужден был ее подхватить. Он бережно довел ее до машины — о, тонкая ваза, полная драгоценного блаженства; теплая невеста на зябком ветру!

— Ты как? Может, лучше домой? — он заботливо заглянул ей в лицо.

— Мне все равно! Хочу спать и шампанского. А все эти морды пошли в жопу!

«Сильно же ее раскумарило. Ну что ж, может, она и не заметит собственной смерти. Может, ей повезет», — подумал Эдик.

Как только машина поехала и закачалась, она уснула. Он уже знал, куда ехать — на брошенную стройку.

Лола нежданно открыла глаза, словно голос-хранитель позвал ее.

— Ты куда, Эд?

— Отлить. Спи, детка.

— И мне надо, — она икнула.

Он завел машину поглубже в темень, в ночную тень пятиэтажного здания, собранного из голых плит, в чьих промежутках сквозило звездно-туманное, смешанное небо. Все же он разглядел на земле кирпич и, когда она, сделав шипучее пи-пи, принялась натягивать на себя трусы и колготы, ударил ее кирпичом по затылку. Она ничего не произнесла. Звук был гулкий и довольно громкий. Эдик оглянулся. Ему показалось, что у тьмы есть глаза. Он бессловесно возразил себе, дескать, нету у нее глаз.

Надо было решить, что делать с телом: сбросить со стройки, тем самым свалив вину на бомжей и гастарбайтеров, или куда-нибудь отвезти, чтобы спрятать с концами: тела нет — преступления нет.

По улице прошла машина — лишь бы не патруль! Впрочем, он знал, что патрульные менты опасны лишь тогда, когда ты прямо на них идешь или едешь: это те охотники, на которых зверь просто обязан бежать, сами они в темноту сворачивать не будут.

Он выбрал ближний вариант — просто потому, что у него не хватило бы нервов куда-то везти такую, ударенную кирпичом, Лолу. К тому же он не был уверен, что она вскоре не очнется. Падение с пятого этажа поставило бы точку в этом вопросе. Он взвалил ее на закорки и, тяжко дыша, вознес на верхний этаж. Ноги его дрожали. Некая внутренняя сила пыталась его остановить, но он заупрямился ради упрощения ситуации. Сделав два быстрых шага к проему стены, он толкнул ношу прочь от себя. Она свалилась с его плеча, прощально взмахнула рукой, словно тряпичная кукла, медленно исчезая в проеме. Потом внизу раздался тяжелый с какими-то звуковыми подробностями удар. Этот звук пробежал по его позвоночнику. Вдали залаяла собака.

Вдруг он оглянулся на тихий зов — в середине пустого этажа стоял человек: руки он держал в карманах и глядел темными провалами глаз. Электричество ужаса! Но нет, это была оптическая фигура, а он чуть не умер! Оберегая сердце, ставшее слабым и прохладным, будто в него вкололи новокаин, Эдик медленно поплелся вниз. Он ненавидел себя, презирал, но что было делать? Если бы он мог выбрать между несколькими своими личностями, он бы отвернулся от этого варианта «себя», но выбора-то не было, и он себя терпел. Хрустели мелкие бетонные крошки под лаковыми ботинками.

Если бы можно было силою волшебства или молитвы перенестись в прошлое, чтобы избежать этого настоящего! Перенестись хотя бы на три дня назад! А лучше — на месяц, когда еще не было решения убить Жору. А еще лучше — на полгода, чтобы со Светкой не знакомиться. Нет, еще лучше — на десять лет, чтобы в бизнес не влезать. Или сразу провалиться в прошлое лет на двадцать пять, чтобы снова бегать по шахтерскому поселку с большой рогаткой и дразнить через забор злую старуху в черном переднике. Нет, лучше было вернуться к моменту еще более раннему. А впрочем — до всех моментов.

Он долго крался вниз. Какой-нибудь скалолаз за это время успел бы спуститься по внешней поверхности здания. Высота — это пропасть. Ему даже по лестнице было страшно спускаться; ноги плохо слушались. Как только пришло облегчающее осознание того факта, что страшная задача выполнена, он тут же вспомнил о сотовом телефоне убитой: вдруг телефон остался в ее кармане? Или все же телефон в сумочке?

Да, мобильник нашелся в сумочке. Не смог бы Эдик проверять ее карманы: для этого ему пришлось бы посмотреть на то, что он сделал из человека.

Затем он подъехал к Ваганьковскому кладбищу. Сейчас он доверял только тем районам, с которыми был хорошо знаком. Если от заправки пройти вдоль восточной ограды к рельсам белорусской железной дороги — попадешь в глубокую тень. Зайдя в некий мертвый уголок, он выкинул сим-карту из Юлиной трубки, а трубку разбил камнем и осколки рассеял. Сумочку разрезал перочинным ножом на куски и закопал около ограды в зарослях крапивы и бузины.

Затем спешно поехал на Ленинградское шоссе к девочкам. Он проезжал возле ипподрома, когда зазвонил его телефон. Господи, третий час ночи!

Эдик, запутавшись в проблемах телефонной связи, решил вести себя как обычно, якобы ему нечего бояться, и поэтому он не отключил связь. На экране высветился номер следователя. Из трубки раздался страшный, вещий голос Олега Замкова.

— Слышу по вашему бодрому тембру, что я вас не разбудил. Тем лучше. Где вы находитесь, Эдуард Борисович?

— Согласно вашему поручению, объезжаю район, где стоят платные девушки. Ищу ту самую, с которой провел незапамятный вечер в кафе. Вы же меня просили.

— Так вы на Ленинградском шоссе?

— Да.

— Пожалуйста, остановитесь у любого патрульного милиционера и попросите от моего имени отметить номер вашей машины. Мне понадобится подтверждение вашего присутствия там.

— Я не могу этого сделать.

— Почему?

— Яс алкогольным запахом. Нервы, знаете ли, на работе проблемы.

— А вы передайте постовому трубку, я все улажу.

У Эдика закипело на сердце, хотя он тут же сообразил, что звонок будет и не так уж вреден ему. Для правдивости картины он выразил сыщику свое возмущение.

— Да что ж вы за неотвязный человек?! Что вы ко мне пристали?! Может, мне вашу работу за вас делать и самого себя отслеживать и вам доносить?

— Если б я вам доверял, это было бы здорово, только я вам не доверяю. Поэтому буду ждать, когда вы мне позвоните от постового или с поста.

Эдик шкурой чувствовал правоту поговорки: коготок увяз — всей птичке пропасть. Почему сыщик позвонил среди ночи: наобум или... слежка? Но ведь не было никого! А может, где-то в салоне жучок?

На Ленинградском проспекте возле метро «Аэропорт» он заметил припаркованную машину ГАИ. Сотрудники дремали, он постучал в окно.

— Простите, можете подтвердить одному следователю по фамилии Замков, что видите мою машину? А то мне он не верит.

Лейтенант подтвердил, сообщив Замкову номер стоящей перед ним машины. На какие-то вопросы лениво ответил «нет», назвал свое имя и звание, после чего вернул трубку Эдику. Тот поблагодарил и уселся за руль.

Вновь позвонил Замков.

— А где вы были до настоящего момента? Где отмечали свои рабочие проблемы?

— Да тут же, в машине, с одной из девиц. Очень мне приглянулась. Это у меня не первый и не второй раз, товарищ следователь. Кто привык проводить с ними время, тот уже не отстанет. Мне с ними легко. А милиционерам с ними трудно, я понимаю. Они ведь не любят давать показания, даже свои имена не хотят говорить. У них даже нет постоянного места жительства.

— Эдуард Борисович, вы клоните к тому, что девушку, с которой вы были в кафе, не можете найти и не сможете привезти для подтверждения вашего алиби. Равно как не сможете, если понадобится, показать мне девушку, с которой провели нынешний вечер.

— Вот именно. У вас голова работает. А у меня не работает. У меня полоса такая, дурная. С женой развожусь, на работе проблемы, настроение ни к черту, а тут еще вы прицепились ко мне с непонятными подозрениями.

— Что ж, до встречи в кафе «Улыбка». Желаю вам успешного поиска девушки! Лишь бы нашлась живой.

После столь душевного разговора Эдик отправился в один из тоннелей, где в самом низком месте обычно стоит вода. Лужа оказалась на месте, а тоннель сквозил пустотой. Эдик много раз проехал по воде вперед-назад, чтобы смыть с колес характерную для стройки грязь. Его так сильно клонило в сон, что едва добрался до дому.

В среду, как обычно, рассвело, но Эдик не обрадовался этому доброму факту; он был бы рад совсем не проснуться. И полдень без отступлений от графика наступил, когда Эдику пробил час встречаться с Олегом Андреевичем Замковым, которого он всеми потрохами своими ненавидел и боялся.

Эдик рос в подвижной семье, которая часто переезжала в поисках лучшей доли. Его отец был порою директором школы, порою деятелем советских профсоюзов, а после перестройки трудился в загадочной компании «Экспорт-Импорт». Растущего Эдика не баловали, но и строгим воспитанием не донимали. Частые переезды: шахтерский поселок, балтийский курорт, украинский винсовхоз, волжские города, Москва — не разрешили мальчику пускать где-нибудь корешки детской дружбы, зато он ловко научился вживаться в любую среду. Он рано понял, что природа наградила его смазливостью, и с той поры везде улыбался.

Покидая очередную школу и детский круг, он, как правило, увозил с собой обиду на кого-либо. Везде находились ребята сильнее Эдика, и кто-нибудь из них отнимал у него что-нибудь ценное: машинку, ручку, ножик, мяч... Его родители, невнимательные к его душе, пристрастно заботились о модности его одежды и качестве игрушек — все было наилучшее. Его мама была стопроцентная мещанка, да и папа был мещанин с партийным уклоном: он принадлежал тому широкому слою идеологических работников, что использовали коммунистическую демагогию в чисто семейных и буржуазных целях. Эдик рано ощутил вкус к вещевой жизни. И его рано потянуло к девочкам. Вот здесь и пригодились ему заграничные вещи, модные словечки и сладкая улыбка.

«Тот был человек-амфибия, а Эдик — человек-улыбка», — говорил про него бизнес-френд Валерий Смальцев, вместе с которым Эдик бросил институт им. Менделеева и углубился в хитрый хаос порхающих купюр и биржевых бумаг. Понятно, с возрастом от прежней улыбки не осталось и следа, теперь это была ухмылка иронии или оскал самодовольства.

Страшно выглядит лицо, привыкшее к улыбке, если улыбку отменить. Эдик не знал, с каким лицом ему теперь жить. На его лице была гримаса скрываемой досады.

— Где вы сидели? — спросил Замков, когда они вошли в кафе.

— Вон там, — Эдик протянул длинную руку в рыжем рукаве в сторону окна, занавешенного розовой шторой.

— Столы стояли так же?

— Да, по-моему, — легко ответил Эдик.

— Нет, — поправил его замдиректора кафе. — Вечером столики стоят совсем не так. Сейчас мы работаем в режиме комплексных обедов, а по вечерам передвигаем столы, чтобы освободить площадку для танцев.

Эдик покашлял в кулак. За столиками сидели ранние обедающие из числа конторских служащих и так называемых менеджеров. Все ели одно и то же. Негромко играла музыка. Музыка обычная, попсовая, но Эдику показалось, что она глупа и вообще неуместна, поскольку решается вопрос о его судьбе.

Сыщик обратился к заместителю директора:

— На молодом человеке в субботний вечер была та же одежда?

— Уже трое суток прошло с того дня... и все же я уверен, что на нем был этот пиджак, а насчет брюк — не помню. Рубашка и галстук другие.

— Я меняю рубашки! — язвительно произнес Эдик, и в этот миг администратор кафе внимательно и тяжело уперся в него взглядом.

Это был образчик надежного исполнителя чужих проектов — мужчина с небольшим брюшком и плешью, среднего заработка, средней внешности. В нем ловко сочетались важность, подвижность и озабоченность. Эдик и Олег отметили про себя его цепкую память.

Эдик по просьбе сыщика стал излагать подробности вечера. Заместитель не столько кивал в знак согласия, сколько хмурился, о чем-то думая. После слов Эдика он отвел сыщика в сторонку и сказал следующее.

— У того клиента, который ужинал с девушкой, пиджак не так легко сходился на животе. И потом, знаете, мне показалось, что у того было загорелое лицо. Тот парень, видно, только что постригся и сбрил усы, потому что над верхней губой и по каемке волос у него белела незагорелая кожа. Вот еще: на пальце на правой руке я заметил светлый след от кольца. У этого нет ни кольца, ни следа. И тот вел себя попроще. К его девушке подкатывал пьяный посетитель, мне даже пришлось позвать вышибалу. Из-за этого маленького скандала я несколько минут провел возле их столика... согласен, они весьма схожи, но все же это разные люди.

— Спасибо, я так и думал. К сожалению, вам придется изложить эти несоответствия письменно и выступить на суде свидетелем. Наш красавец подозревается в убийстве. С помощью двойника он хотел обеспечить себе алиби. Малый хитер, и улики против него слабые. Вот если б найти того, кто на самом деле ужинал здесь! Если тот снова посетит вас, вы позвоните мне, вот моя карточка, и сами не упускайте возможности познакомиться.

— Я постараюсь. Правда, я работаю через день.

Пока двое мужчин беседовали, Эдик слонялся по залу, грыз ноготь, смотрел исподлобья на говоривших. Как он их ненавидел! Если бы воля действовала напрямик, эти двое испепелились бы. Но все же воля так не действует, она требует поступков и удачи, удачи!

Олег Андреич завершал свой рабочий день за своим рабочим столом, составляя отчет о ходе следствия. Он занимался этим не только ради начальства, но и для себя — рисуя схему «игрового» поля. С точки зрения суда здесь не хватало по крайней мере двух фигурантов: клофелинщицы и того, кто создал Эдику липовое алиби. Также не наблюдались мотивы для сговора Светланы и Эдика. С Жорой Тягуновым Света могла развестись по закону. Значит, надо сурово надавить на подозреваемых, чтобы кто-то из них раскололся. Олег Замков получил задевающий вызов — и от кого! — от безжалостных, но жалких дилетантов. Мудрецы недоделанные, стопку с чужими пальчиками принесли, в клофелин добавили яд, по телефону сказали о преступлении чуть ли не открытым текстом. И тем не менее они все еще на свободе.

Раздался телефонный звонок, и незнакомый женский голос представился:

— С вами говорит Виктория Лобова. А вы — следователь Замков?

— Так точно. Мне знакомо ваше имя, Виктория...

— Вы опрашивали тех, кто видел Светлану Кирюшину в тот вечер, когда...

— Ах да! Спасибо, что позвонили. Что-то вспомнили?

— Да, на это все обратили внимание, но не связали с убийством. А у меня покой пропал!

— Так, отчего же пропал покой? — Сыщик с интересом вслушивался в грубый, почти мужской голос Виктории.

— Я уверена в том, что Светлана Кирюшина соучастница преступления, потому что она пришла в гости с собакой, понимаете? Собаку эту она не любит, ей сестра навязала. Ну, шерсть, беспокойство... без причины она ни за что не привела бы собаку на день рождения к своему дорогому... ну, в общем, другу.

— Спасибо, огромное спасибо! Улика невелика, но дает мне подсказку.

Нередко подобный полезный поступок свидетеля бывает вызван мелочным или темным помыслом. Вика хотела уличить Свету не ради справедливости или торжества закона, втайне даже от самой себя она любила Санникова и поэтому считала, что надменная, капризная Света не заслуживает его внимания. Лучшего места, чем тюрьма, по мнению Вики, для Светы и подыскать нельзя, потому как оттуда не больно-то поморочишь мужиков.

Вскоре позвонили из соседнего РОВД.

— Олег Андреич, привет, подполковник Толокно. Ты просил сообщать о клофелинщицах, юных жмурицах и тому подобное. Одну бабу молодую, красивую, мертвую утром нашли на заброшенной стройке. К лейтенанту Ляхову обратись, он составлял рапорт, и у него фотки. Тело в десятом, в Боткина.

— Отлично, спасибо, Сергеич! Еду к вам.

Впрочем... посмотрев на часы, понял, что сегодня придется обойтись телефоном. От Ляхова он узнал, что на теле женщины не было верхней одежды и обуви (могли снять бомжи). Сообщили о находке местные пацаны. По первым прикидкам, женщина погибла часа в три ночи от падения с большой высоты; перечень травм прозвучал костоломно. Пальчиков погибшей в архиве нет. Белье говорит о возможной причастности женщины к ночному сервису. Для проверки этого предположения фото отправлено в архив городского отдела блюстителей нравственности. Результаты вскрытия будут завтра.

Высказав пожелание завтра поглядеть на покойницу, Замков простился с бойким лейтенантом.

Дома он поел пельменей. Готовить пишу свою, авторскую, он любил, но время для кулинарии выдавалось только по выходным, да и то не всегда: или преступники отнимут выходные, или рыбалка утащит Олега в даль. Для него не было на свете лучшего отдыха... правильнее сказать, лучшего состояния, чем сидение на берегу речки или озера. Особенно оживала его душа на пороге дня и ночи. В смуглых вечерних сумерках вода блестит, словно поверхность глаза, а деревья закутываются в космическую тень. Но еще волшебней бывает на ранней заре, когда мир видится только что созданным — нежным и чистым, как сон ангела. Он любил тишину и выбирал безлюдные места. Здесь он почти не разговаривал с собой: слушал ветер, воду, костер. Улов не сильно заботил его.

Зимние месяцы Олег пропускал, потому что сказывалось давнее армейское обморожение рук (он служил заправщиком на полярном аэродроме), да и всякий одиноко сидящий над своей лункой виден за версту, а Замков не любил чужих глаз. В этой неприязни не было стеснительности, но он чутко ощущал давление чужого взора, чужой воли.

Он любил свободу, поэтому и развелся десять лет назад с одной в общем-то неплохой женщиной, но не умевшей не командовать. Чего бы ни касался вопрос — вождения машины или стирки носков, — ее указание было тут как туг. В памяти Олега семейная жизнь сохранилась как звонкое звучание команд и жужжание комментариев. Перед разводом она снабжала его инструкциями, что отвечать судье, если он не передумает разводиться. Жена была школьным учителем, и Олег сильно жалел посторонних детей, тем более что собственных не было.

Поздней осенью и зимой он питал себя тщательно хранимой радостью летних рыбалок. В памяти включался безвредный телевизор, и даже запах воды, сидя в московской квартире, он вдыхал вновь.

Запив пельмени крепким чаем, Олег на сладкое помечтал о новых безлюдных местах возле чистых рек, отдаленно повздыхал о каких-то незнакомых горах с быстрыми ручьями, в коих резвится маленькая, обрызганная красками неба форель, со вздохом потянулся и вспомнил о текущих делах. Он собирался поехать на место обнаружения трупа, однако спешить не имело смысла. Напротив, он тянул время: заглянул в стенной шкаф, где спали удочки, замочил в тазу постирушку, осмотрел продукты в холодильнике. Потом, движимый творческим импульсом, набрал домашний номер Светланы Кирюшиной.

— Да? — Она была чем-то взволнована или испугана звонком; в трубке слышался диалог телесериала.

— Говорит следователь Замков. Как ваша собачка?

— Нормально, а что? Она у соседей, мне сейчас не до нее. Лучше бы вы помогли мне забрать из морга тело... моего мужа.

— Я пока не могу отдать приказ о выдаче тела Георгия Тягунова. Еще не считаю это возможным.

— А где расположен следственный морг?

— Десятый морг при больнице им. Боткина. Вас туда не пустят.

— Господи, сколько же там моргов!

— На нас с вами хватит, Светлана Юрьевна. Вы много заплатили Эдуарду Сатину?

— Вообще ничего! — И она спохватилась, у нее дыхание пресеклось; Олег мысленно видел, как у нее лицо вспотело, слышал, как она рукавом халата вытирает лоб. — О чем вы? Какая плата? Я не понимаю, о чем речь.

— Я вам даю сутки для явки с повинной, Светлана Юрьевна. Это в ваших интересах. Вы же сами понимаете, что я просто играю с Эдуардом Борисовичем в кошки-мышки. Он все равно даст признательные показания, но тогда вы будете в проигрыше. Он выставит вас заказчицей, себя будет оправдывать слепой любовью к вам. Он будет выглядеть послушным орудием вашей воли. При таком раскладе степень вашей виновности окажется такой же, как у него. Подумайте, я даю вам сутки. Можете завтра вечером позвонить мне домой. Хорошо?

— Мне лично признаваться не в чем, — произнесла она нетвердым голосом.

— Вы со своей душой посоветуйтесь. А то нынче все советуются с кошельком, с амбициями, с приятелями — это плохие советчики. Скажу вам по секрету: записан телефонный разговор Эдуарда с некой женщиной, которая произносит очень странные слова. «Он ползает», например. А гражданин Сатин ее спрашивает: «Ты все ему отдала?» А женщина отвечает: «Да, все вылила в коньяк». Сейчас ведется экспертиза по сличению голоса Эдуарда, как он был записан в телефонном разговоре со мной, с голосом мужчины, который беседовал с той женщиной. Вероятно, она и послужила главным или первым исполнителем в заказном убийстве вашего супруга. Доказательная база довольно скоро будет собрана. Вам лучше опередить следственный процесс и прийти ко мне по собственному решению.

Этим разговором он закинул двойной крючок в душу Светы: призвал ее совесть к ответу и спровоцировал на звонок Эдику. Но и совесть ее не откликнулась, и Эдуарду Света не позвонила.

Оседлав свою рыбацкую «Ниву», в каждой пазухе которой можно было найти травинки или хвою, он отправился по месту обнаружения тела женщины.

Заброшенная стройка в темный час даже видавшего виды сыщика встревожила. Он нарочно приехал сюда затемно, чтобы ощутить сцену вероятного преступления. Про этот памятник былого века ходят мрачные слухи. Здесь прячутся от школы подростки, тут пьют алкаши и колются наркоманы (шприцами все усеяно, как шелухой от семечек возле завалинки). Местная общественность давно просит восстановить забор и поставить охрану.

Олег въехал на территорию бывшей стройки и пожалел, что не взял с собой оружия. Он остановился на границе двух миров. За спиной располагался мир относительно нормальный, жилой: там проезжают машины, за оконными занавесками сидят или укладываются спать люди. А перед лицом Олега высился несостоявшийся производственный корпус в пять этажей. В пустых окнах зияла тьма; сквозь два-три верхних проема сумеречно светилось небо. Вокруг здания что-то лежало, стояло и мерещилось: предметы и насыпи, забывшие свое происхождение.

Вот здесь и был обнаружен труп женщины, чья личность опознается. Что могла делать вполне холеная дама в таком страшном месте? Ничего. Ничего она не могла здесь делать.

Сыщик медленно обходил территорию. Внутри здания мелькнул луч фонарика. Замков побежал к входу, но споткнулся о проволоку, упал, ударился коленом. Внутри здания, играя эхом, прокатился детский смех. Олег встал: «Эй, ребята, я вас не трону. Я узнать хочу: может, кто вчера видел здесь людей или какое-нибудь происшествие? Я дам денег за информацию, а?»

— Сколько? — прозвенел юный голос.

— Смотря какая информация. Утром тут обнаружили тело женщины, — обратился он к невидимым в здании подросткам.

— Мы знаем, — ответил из темноты другой голос.

— Не будем орать, идите сюда, — он придал своему голосу дружественность.

— Не-а, — ответили пацаны. — Нам и тут хорошо.

— Мы маньяков боимся, — сказал кто-то, и подростки засмеялись.

— Я следователь из милиции.

— Во-во, все маньяки так говорят! — они захохотали.

— Ребята, если кто-то из вас что-то знает, скажите мне. Вы здесь были вчера?

— Это случилось после того, как мы ушли, — раздался менее развязный голос. — Я слышал, как один мужик сказал другому, будто он с какой-то женщины снял дорогой плащ и белые сапоги. Мужик сказал, что все это он по-быстрому толкнул и теперь гуляет.

— Знаешь, парень, спустился бы ты сюда, тут светлей, — предложил сыщик.

— Темноты боитесь? — играли с ним в слова ребята.

— Когда я говорю с человеком, я хочу видеть его лицо, в темноте легко соврать.

— И при свете можно соврать.

— Хорошо, тогда я к вам поднимусь.

— Не надо, мы шутим. Давайте, мы отсюда побеседуем, только больше ничего мы не знаем.

— Как зовут того мужика, который хвастался добычей, и где его можно найти завтра?

— Зоб! У него такая кликуха: Зоб. — Им опять стало весело. — Его можно найти во дворе тринадцатого магазина. Он дружит с грузчиком Чебурашкой.

— Пока, ребята! Идите домой! Уже одиннадцатый час, родители волнуются.

— Не-а, им плевать, — сказал самый хулиганистый голос.

Олег пошел к машине. Вот какое почти в центре Москвы место... Здесь некогда собирались шить армейскую форму, потом делец выкупил недостроенное здание, но был убит и его задумка умерла вместе с ним, а в торце здания самовольно приютилась автомастерская, которую энергетики губили частым отключением электричества. Ныне остался бермудский пустырь.

Стройка — брошенная. Дети — заброшенные. Женщина — сброшенная...

Олег уходил отсюда со стыдом, осознавая ненормальность такого положения: взрослый — более того, сотрудник правоохранительных органов! — не может или не смеет вывести подростков из гиблого места. Неужели у взрослых не осталось никакого авторитета? Отчего так изменился мир? Какая же сила его искажает? Он оглянулся и увидел, что здание смотрит на него с неизъяснимой угрозой — вестибюль ада.

Толстая соседка Лолы не волновалась до вечера среды. Обычное дело: Лола выходит из дому поздно вечером и возвращается лишь следующим днем: таков режим работы. Но уже полные сутки прошли. Между Лолой и толстой Таней установился обычай перезваниваться перед возвращением — хотя бы для того, чтобы узнать, что купить домой, а также для согласования расписания, передачи звонков, заказов и т. п. Они перезванивались отнюдь не из сентиментальности.

Юлин телефон был отключен или находился вне зоны действия сети. Таня перебирала возможные тому причины.

У них столь грубая профессия, что всякая душевность отмирает. Именно поэтому проститутки не совершают самоубийств; только нежный человек способен столь жгуче на жизнь обидеться, чтобы с ней навсегда расстаться. Нет, они закаленные. У этих девушек профессия опасней, чем журналистика или испытание самолетов. А с морально-эстетической точки зрения — несравнимо страшней.

Если бы некий человек жил в яме под общественным сортиром, то, глядя вверх, он видел бы лишь извержение мочи и кала. Его мнение о мире было бы таким: жизнь — это вонь и гадость, а люди — это мешки с нечистотами, и они приходят ко мне, чтобы все это на меня сбросить. У проституток подобное видение человека, ведь они смотрят на мир из ямы полового сброса, куда мужчины сливают лишний, зудящий сок плоти, они в проститутку облегчаются. И так же как у живущего под сортиром, у проституток односторонне-искаженный взгляд на мир и душа такая же искалеченная. На основании унижений они как бы получили право видеть себя в ореоле жертвенности, чуть ли не героизма (жаль, не сложился у них героический эпос) — на фоне злобного презрения к окружающим. Право это ложное, поскольку они сами в свою яму прыгнули.

Достоевский смотрел на них взглядом христианского романтика и в соответственных тонах описал нам Сонечку Мармеладову. Попадись эта придуманная Сонечка настоящим проституткам в лапы, они ее продали бы в рабство или поработили. Они и сами могут ограбить или забить ногами слабого, ибо живущий в яме жалости к другим не имеет.

Толстая Таня глянула на часы и, сделав мину удивления, решила покопаться в Юлиных вещах. В ее голове маленькой мышкой прошмыгнула мысль: а вдруг с Юлькой что-то случилось?! Тогда ее добро перейдет к Тане! Она обнаружила деньги... Господи — четыре тысячи! Она ощупала их и оглянулась на дверь. Дверь была закрыта. За дверью могла оказаться только хозяйка — старуха, у которой они давно снимают комнату. Старуха сама в молодости грешила передком-задком, потому и глядела на хитрых дур без упрека или брезгливости — исключительно с алчным, ревнивым прищуром: «Могли бы поболе платить кобылы старухе!» Впрочем, кроме положенных денег, хозяйке неурочно перепадало вино или угощение, привозимое девочками с ночного.

Трехцветная Таня (она красила волосы под кошечку) застряла возле чужих вещей. Она никак не могла решить, как поступить: взять купюры, сложенные ровно и довольно толстенько, такие плотно-хрустящие, или потерпеть до завтра? Возьмешь, а вдруг Юлька вернется — тогда на старуху пропажу не свалишь: старуха знает порядки, она сама велела девкам свою комнату запирать на ключ. Таня сдержала душевный порыв и села на койку. По экрану телека бегали озверевшие люди, там убивали кого-то, а здесь было тихо и деньги лежали на дне застегнутой сумки в коробке из-под конфет, обмотанной скотчем. (Там же хранился аптечный пузырек с прозрачной жидкостью, буквально несколько капель. На приклеенном кусочке пластыря было написано «сердечное!!!».) Таня заново обклеила коробку лентой, хотя следы ее вторжения остались: кое-где скотч отодрался вместе с бумагой. Мышка жадности в ее душе росла. К двум часам ночи она превратилась в крысу. Эта крыса заставила Таню желать, чтобы Юля угодила в какую-нибудь гибельную историю. Деньги были важней. И не являлся сон к Татьяне. Она вслушивалась в подъезд, но дверь все не хлопала внизу, и крыса в душе росла. То была мистическая тварь: крыса — мечта, бестелесная, она состояла из психической энергии Тани и все больше этой энергии забирала, отнимала у Тани в процессе своего роста.

Утром толстая Таня проверила исправность мобильника, потом глянула на себя в зеркало. Она выглядела как поэт, всю ночь мучимый трудным стихотворением, — с потухшим взором, с фиолетовыми кругами вокруг глаз.

Попусту обзвонила немногочисленных общих знакомых. Пора было бы заявить в розыск, но она и позже не заявила об исчезновении подруги: не хотела ничего выяснять.

Вот по такой малой причине женское тело, найденное на пустыре, не обрело ни имени, ни истории, ни осмысленного возмездия.

Начиная с воскресенья, Света основательно выпивала каждый день. Утром в среду она впервые в жизни ощутила позыв опохмелиться. Выпила пива — стало муторно. Наплевав на грядущую вторую половину дня, она улеглась под одеяло. Во сне она меньше страдала, чем наяву. Ей снились кошмары, но от них она как-то отмахивалась. А наяву душа неотвязно ныла, чем изводила Свету. Некуда было от этого неизъяснимого недовольства собой и всем на свете деться — только напиться и спать. Она проснулась еще засветло, но не сама, а потому что в дверь позвонили: пришла юная соседка Лена. Пришла она с непростым лицом: вся в борениях и соблазнах. Шмыгнула глазами по обуви — дескать, кто еще в доме?

— Светлана Юрьевна, вы одна?

— Да, а что? Тебе еще деньги на собаку нужны? Я тебе вперед на две недели дала.

— Не на собаку... мне самой очень нужны деньги. Скоро школьный бал. Можно я пройду в комнату?

— Ну, проходи, только я не понимаю. Ты просишь в долг? Чем будешь отдавать? Обратись к своим родителям. — У Светы болела голова, она говорила с трудом.

Назло себе взяла еще пива и уселась на тахте перед Леной, которая заняла кресло. Лена кривила и морщила губы.

— Короче, я знаю, кто убил Георгия Алексеевича.

Света вскинула на нее глаза и поняла, что та сказала правду.

— Вы для меня кумир, Светлана Юрьевна, я хочу быть на вас похожей. Даже прически делаю, как у вас. Вот поэтому я молчу, чтобы вас не впутали в неприятности. Но потом я подумала, что ведь и вправду возможно, что вы сами натравили вашего любовника на вашего мужа. Ведь вы ушли на целый вечер и не вернулись, и собаку увели. Это не мое дело, Светлана Юрьевна, вы не волнуйтесь, но мне очень-очень нужны деньги, тысяча долларов, больше я у вас никогда не попрошу!

Девочка смотрела на женщину виновато и умоляюще, но вместе с тем тонкий лучик любопытства выглядывал из ее глаз. Лена подалась вперед, она стискивала свои руки. А Света не знала, что сказать. Как затравленный медведь, она готова была ударить каждого, но боялась возмездия. Она колебалась, и девочка разгадала ее состояние.

— Светлана Юрьевна, я вам расскажу, чтобы вы мне поверили. Я умею слушать с помощью кружки: приставляю к стене кружку, и становится слышно все, что делается за стеной. — Девочка пантомимой изобразила, как она слушает. — Вечером в субботу я расслышала разговор, но женщина была другая, не ваш голос, и мне стало интересно. Неужели, думаю, он изменяет такой прекрасной женщине, как вы?! Потом я слышала рычание человека и какую-то борьбу. Часов в одиннадцать эта женщина попросила кого-то прийти на помощь. Вскоре я услышала, ну, короче, дверь внизу и такие быстрые шаги. Это был ваш бойфренд. А женщина сидела снаружи перед дверью, как испуганная собачка. Потом я опять слушала. Это в общем долго длилось, там были шаги туда-сюда, и громкий голос женщины, и голос этого... вашего друга, он уговаривал ее успокоиться. Еще позже я слышала звон чего-то в комнате... вот, видите, у вас на люстре плафона не хватает. Потом по квартире ходили взад-вперед. Но Георгия Алексеевича я не слышала. А эти двое посреди ночи убежали, я видела их из окна. Они скрылись туда, за угол, — соседка показала рукой.

— Ты уверена, что тот мужчина был мой знакомый? Откуда ты знаешь, что мы вообще знакомы? — глядя на собеседницу как-то лбом, спросила Света.

— Месяца два назад я случайно увидела в глазок, что вы входите вместе с красивым мужчиной, он словно киноактер, только в кино я его не видела. А ваше свидание я прослушала через кружку. Вы на этом диване занимались любовью: если бы в спальне, я бы не слышала, и на кухне вы разговаривали, но я слов не разобрала. Я запомнила его хорошо. Он еще при мне один раз приезжал, у него синяя машина.

— В общем, так, милая девочка. Мне это все надоело. Травить себя и шантажировать я не позволю! — У Светы сузились и холодно загорелись глаза.

— Да вы не так меня поняли, Светлана Юрьевна! Я вас люблю!

— Но тебе очень-очень нужны деньги! — перебила Света. — Значит, так. Твои сведения могут оказаться полезными для милиции, но при этом бесполезными для тебя. Если хочешь заработать на этих сведениях, позвони как раз ему, которого ты видела, и попроси денег у него. Он тебя выручит. А у меня денег сейчас нет. И к тому же я не была участницей... Шантажировать можно только того, у кого рыло в пуху, а у меня оно чистое. И поторопись, потому что скоро до него доберется следователь и ты не сможешь стребовать с него тысячу.

Света записала на салфетке телефоны Эдика, подцепила соседку за воротник ее халатика и выставила за дверь. Чем сильней на нее давили, тем сильней Света упрямилась.

Лена, придя домой, перевела дух после нервного напряжения и набрала первый записанный номер. На рабочем месте Эдуарда Сатина в тот день никто не видел. Мобильник не ответил. Но Лена решила дозвониться по любому, она набрала его домашний номер — там было занято. Скоро грянет школьный бал, у многих девчонок такие роскошные платья — лопнешь от зависти, а Леночке никто ничего не сошьет и не купит, потому что у нее родители бедные. Над Леной посмеиваются, прикалываются подружки-соперницы. Погодите, змеи, она вас удивит своим бальным нарядом — тогда заскрипите зубами!

Утром Олег Андреевич поехал в район брошенной фабрики, нашел в квартале от него магазин. На своем законном месте, то есть во дворе магазина, сидели на ящиках Зоб с Чебурашкой и курили. Чебурашка был все-таки трудящимся, поэтому выглядел посвежей. Зоб отдавал синевой, от него жутко пахло, пальцы его так тряслись, что с ним опасно было бы вместе стоять в туалете.

Зоб сразу признал факт продажи плаща и сапожек, но не признался в том, что это он собственноручно ободрал мертвое тело.

— Нет, командир, не я. Я пошел туда отлить просто, смотрю, жучило какой-то бабу чистит, как луковицу, я и прогнал его.

— А вещи? — спросил сыщик.

— Вещи он уже снял. Побежал, побежал — бросил, а я подобрал. Что мне оставалось? Не я — кто-то другой подберет.

— А почему ты не заявил о мертвом теле?

— Ну, начальник! Да кто ж это делает?! Я ж не враг себе, сами понимаете. Но сейчас я правду говорю, мне хитрить нечего. Все как было в натуре, так и говорю.

— Что было в карманах плаща?

— Пачка сигарет.

— Каких?

— Не знаю. Пачка темно-синяя, по ней золотые буквы.

— Больше ничего?

— Ничего. — Зоб сделал некую гримасу, означающую напрасность любых сомнений на этот счет.

— Не лги. Там еще была дорогая зажигалка, — с уверенностью сказал Олег.

Зоб молча засунул руку в карман и не глядя протянул сыщику перламутровую зажигалку. Олег сказал наугад, но в том плаще, где лежат сигареты «Данхилл», обычно находится и зажигалка.

— Больше ничего? Ты во всех карманах пошарил?

— Ничего, клянусь! — Зоб раскинул руки, словно хотел удариться в пляс или упасть на колени.

— А где сигареты?

— Ну, обижаешь, начальник. Выкурил я сигареты. Хорошие они были.

— А где пачка?

— Пачку я выкинул, чего мне... этикетки я не собираю.

— Куда выкинул?

— Да никуда, просто под ноги. Я ж не санитар города.

Эти вопросы следователь задавал лишь потому, что на сигаретной коробке женщина могла записать чей-то телефон или время записи к своему гинекологу или что-то еще.

После магазина Замков посетил криминальный морг при больнице им. Боткина. Он всегда, входя сюда, стискивал челюсти. Воздух в морге был пропитан отвратительным запахом. Пять минут подождав, он встретил старого работника в очках-линзах. (Верно подмечено, что у давних работников моргов непременно глаза не в порядке, чаще всего их глаза поражает глаукома. Не только страшно, но и вредно смотреть на безобразное.) Очкастый санитар в белом грязном халате катил перед собой каталку с непокрытым телом юной женщины. У нее было черное бедро, по животу проходил долгий шов, зашитый грубыми нитками; на левой руке зиял открытый перелом... левый глаз был укрыт гематомой, на голове чернели ссадины и раны. Сыщику вынесли в прозрачных пакетах ее белье и одежду. Вскоре вышел патологоанатом и сообщил результаты вскрытия. В крови алкоголь; причиной смерти послужила черепно-мозговая травма — вероятно, полученная в результате падения с высоты.

— Но она добровольно не забиралась бы на пустое здание. Того алкоголя хватило бы ей для пребывания в бессознательном состоянии? — спросил Замков.

— Вряд ли. Хотя переносимость алкоголя — слишком субъективный показатель.

— А нет ли следов пальцев, синяков, царапин, говорящих о том, что ее туда тащили силой?

— Я понимаю, о чем вы... нет, я искал следы борьбы, но однозначных следов не нашел. Правда, вот здесь... — врач, повернув тело, показал на затылок, — ушиб и ссадина, возможно полученные от удара кирпичом. В крови и волосах лаборатория нашла кирпичные крошки.

— Спасибо, Евгений Николаевич! Будьте здоровы!

После морга Замков отправился к лейтенанту Ляхову. Они полезно и приятно пообщались; важны ведь не только изложенные на бумаге факты, которые являются блюдом, но и приправа к ним, то есть интонация и впечатления оперативника. Замков попросил Ляхова исследовать грунт в месте падения на предмет кирпичной крошки, но если таковой не окажется, попросил найти кирпич, которым преступник мог оглушить жертву. Возможно, на кирпиче остались хоть какие-то следы от удара по живой ткани.

— Это похоже на задачу «пойди туда, не знаю куда», — засмеялся Ляхов. — На стройке много кирпичей.

— Не много, — твердо сказал сыщик. — До кирпичной кладки дело не дошло: только завершили бетонную сборку. Прихватите с собой чистый пластиковый пакет.

— Да я знаю, товарищ майор! — тоном подростка простонал лейтенант.

— Я знаю, что вы знаете. Все равно, прихватите.

Он взял у лейтенанта фото убитой. Теперь сыщик был уверен в убийстве. Уже не чутье подсказывало, он с уверенностью мог бы заявить, что убийца молодой женщины — тот же Эдуард Сатин. Не зря подозреваемый так поздно колесил по ночной Москве, якобы в поисках девушки, которая якобы сидела с ним в кафе.

На данном этапе следствия ему осталось показать Эдуарду фотографию убитой, посмотреть на его реакцию да и заключить на время доследования под стражу. Это уже не подозреваемый, это без пяти минут подследственный. К тому же начальство одобрило ход ведения дела и согласилось с версией Олега Замкова о роли фигурантов. Не всегда так получается гладко, иногда начальство желает поумничать и предлагает нечто психиатрическое или фантастическое, а порой торопит и намекает на то, что из любого подозреваемого можно слепить подследственного, которого удастся закрыть и «дожать» до статуса подсудимого.

Тревогу вызывало то, что не отвечал на его звонки Эдуард Сатин. Его жена сказала, что с нею этот прохвост не проживает, и если он не купит ей квартиру, то она и не съедет никуда, а он пусть живет у мамочки, сволочь такая.

Нервы, у всех нервы. Олег почесал свое телефонное, левое ухо, как бы стирая след ее голоса.

Мама подозреваемого доложила, что сыночка утром ушел на работу. На работе ответили, что замдиректора там не появлялся. Если бы Эдуардик пошел с портфелем в кино, это напоминало бы романтический школьный день, пахнущий голубями, асфальтом и незаслуженной свободой. Но взрослый и преступный Эдик в кино, разумеется, не собирался. Он только что встал и занимался утренним туалетом. Мама своим враньем, как ворона крылом, укрыла птенца.

Следователь ощутил приступ голода. Отпустив водителя на обед, он сел в свою «Ниву» и поехал в сторону мамы Эдика, рассчитывая по дороге где-нибудь недорого поесть.

Долго он ехал. Уже и голод отпустил его, оставив после себя желудочное равнодушие. Он застрял в огромной пробке. Пробка образовалась из-за того, что кто-то наглый пренебрег общими правилами и срезал площадь по диагонали. Огромный джип наглеца при этом маневре врезался в легковую машину, полную пассажиров, и смял ее, как задумчивый студент сминает пивную банку. Спасателям пришлось извлекать пострадавших с помощью спецтехники. Угробилось два часа живого времени из жизней множества нетерпеливых людей. Наконец тронулись. Но поздно. Эдик действительно покинул дом.

Усталый и безрадостный, Олег развернулся в сторону собственного дома. Надо было все-таки поесть когда-нибудь.

В этот вечер он всем сердцем ожидал покаянного звонка Светланы Кирюшиной — быть может, второй по значению фигуры в порученном ему деле. В 19.00 он с досады позвонил Александру Санникову и пригласил к себе в гости. Олег и сам не поленился бы съездить к Санникову, но ждал от Светы звонка. Приглашенный легко согласился приехать; Сан Саныч мог бы отказаться, но, видимо, тоже хотел поговорить со следователем. Они еще в первую встречу ощутили взаимную симпатию.

Тяжелые часы Светиного дня, как бездонные бочки, никак не заполнялись ни дымом, ни вином, ни кошмарными снами. Но вдруг раздался крепкий звонок в дверь. «Опять, что ли, жадную девочку принесло?» — подумала она. В глазок Света ничего не увидела и решила, что у нее зрение помутилось, но там стоял молодой незнакомец и закрывал глазок ладонью. Он с нетерпением вслушивался в ее шаги. Она спросила, кто там. Он ответил: «Меня зовут Алик, у меня к вам послание». Она решила, что пришло письмо от Эдика, и с неясной надеждой открыла дверь.

Молодой человек был еще красивей Эдика, а также моложе и подвижней, импульсивней. Он был в непрестанном движении; когда сел, принялся сводить и разводить колени, вертел головой и тискал свои жилистые руки. Света не могла определить социальную принадлежность гостя. Его национальность она приблизительно видела: татарин или башкир. Темный шатен со светло-карими, почти золотистыми глазами.

— Вы от Эдика? Я вас слушаю. — Она поставила на журнальный столик бутылку джина и тоник.

Вертлявый Алик оценил состояние хозяйки по состоянию комнаты: банки, пустые бутылки, полные пепельницы, кожура апельсинов... это было везде. Наверное, комната знавала времена получше, подумал он и вдруг быстро и четко произнес те слова, которых она, оказывается, больше всего боялась. Это были слова обвинения.

— Я знаю, что на вас лежит смерть моего старшего брата Жоры.

— Погодите, у него не было братьев.

— Не по крови, он по судьбе и по делам стал моим старшим братом. Он спрятал меня от тюрьмы, привез в Москву, сделал паспорт и дал работу. Я ему всем обязан. И я не скрываю своей задачи и своего настоящего имени. Меня зовут Алик Назаров... хотя в документах я записан под другим именем, неважно. Моя задача узнать от вас имя, адрес и телефон того, кто убил Жору. Вас я трогать не буду, если вы мне поможете.

Света налила себе и гостю джина дрожащей рукой.

— Я не пью. — Он открыл свою спортивную сумку и выложил оттуда на стол странный предмет; это была струна с двумя ручками на концах; он уловил ее растерянный взгляд и пояснил: — Я работаю снабженцем на пищевом складе. Такой струной кладовщики и продавцы разрезают блоки сливочного масла. Георгий Алексеевич устроил меня туда на работу. Вы будете со мной откровенны или мне отрезать вам голову?

Гость говорил быстро, но при этом уверенно, словно жил в более плотном времени. Она поняла, что он не шутит и не испугается ни ее визга, ни угроз. Она угадала в нем решимость пойти ради Жоры на смерть. Успела отчасти удивиться, поскольку надлежало бы не ему, а ей иметь такую заботу о жизни мужа, а после его гибели — о его чести.

— С чего вы взяли, что я вообще в курсе? — она попыталась смягчить нажим гостя.

— Его убили здесь. Жена, конечно, знает, кто хотел и готовился убить мужа. Светлана Юрьевна, вы не на суде, я не буду с вами препираться. Я вас убью. Это довольно быстро.

Он взял в красивые ловкие руки диковинный и ставший теперь невероятно грозным инструмент. Она скоропалительно выдала имя, адрес и три номера Эдика. Он записал маленьким карандашом в крошечную книжку. Поднялся, сложил свой назидательный инструмент в сумку и ушел, на пороге брезгливо вытерев ноги о половик, как это делают собаки, сходившие по большому.

Светлана утешила себя тем, что этот Алик, ангел мщения, появился вовремя и лично ей окажется на руку, если Эдик исчезнет с планеты Земля.

Девочке Лене все же удалось дозвониться до Эдика; он взял трубку, потому что увидел на определителе неизвестный номер. Девушка ничего не сказала ему, справедливо опасаясь прослушки, но была так настойчива, что он согласился встретиться в девять вечера у метро «Октябрьское поле».

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать, — она прибавила себе год.

— На любовь не рассчитывайте.

— Я повторяю: у меня к вам крайне важное дело, оно касается вас, а не меня.

— Ладно, на одну минуту. И не опаздывайте — ровно в девять, ждать я не буду.

— И еще, захватите тысячу долларов.

— Что?

— Тысячу возьмите с собой. Если посчитаете, что вам нечего у меня купить, пусть она останется при вас, так что не бойтесь.

Лена размышляла, что надеть на эту встречу, когда в квартире Светы заиграл звонок. Лена приставила к стене свой «тихоговоритель» и прижалась ухом к холодному донцу металлической кружки. Она все слышала. И поняла. Если Эдика убьют раньше, она не получит своих денег. На всякий случай посмотрела через глазок на выходящего молодого человека.

Словно торопя миг встречи, она приехала туда на полчаса раньше. Топталась в белом платьице, фокусируя на себе орлиные взоры джигитов, неизменно курящих возле крышуемых киосков. У нее шея начала гореть и по ляжкам пробегала щекотка. Лена отругала себя за слишком легкомысленное платье. Наконец увидела синюю машину; Эдик вышел и стал прищуренно озираться. Лена подбежала к нему и без спроса уселась в машину.

— Жаль, что вам нет восемнадцати, — сказал Эдик.

— Перестаньте, речь идет о моем бальном наряде и о вашей жизни.

— Ну, жизни — ладно, могу предположить, а при чем здесь наряд? — Он хотел говорить улыбчиво, но тревога девушки передалась ему; в последнее время Эдик стал чутким и трепетным, как испуганный лис.

Лена рассказала ему то, что рассказала Светлане. Он посмурнел, посуровел. Каким-то своим думам кивал головой. Он стал тощим, заметила собеседница.

— Ладно, какие у меня гарантии, что ты не попросишь денег вновь?

— Я вам обещаю.

— Этого мало.

— Я хочу сообщить вам еще кое-что. Это для вас не менее важно, а может, еще важнее. Когда я вам расскажу, вы поймете, что я тоже рискую и что мне тоже приходится вам доверять.

— Опасная тайна?

— Да, очень, и дело касается ближайших часов. Ваша жизнь в опасности.

— Что же это? — Он развернулся к ней, сколь позволял салон машины.

— Отдайте мне тысячу.

Эдик отдал ей купюры, знакомые с пальцами Лолы. Девочка сунула деньги в сумочку и пересказала разговор между Светой и незнакомцем, который сегодня слышала через стену. Эдик откинулся на подголовник, прикрыл веки. Минуту длилось молчание.

— Ты смышленая девушка.

— Да, — вдруг осипшим голосом ответила она.

— Спасибо за информацию. Ты честно заработала тысячу. Я бы тебе еще дал, но у меня нету. О нашей встрече никому ни слова. Светке скажешь, если она будет интересоваться, что ты не сумела меня найти.

Лена юркнула в метро. В шуме колес ей слышалось: «тысяча, тысяча...» Она мысленно кружилась в белом платье, широком и легком, как вьюга.

Эдик отъехал в более тихое местечко и призадумался. Вскоре у него созрел план.

— Меня удивило то, что вы не поделились своими подозрениями со мной. Понятное дело, вы, наверное, неравнодушны к Светлане, однако ж производите впечатление честного человека.

— Вам известно, что можно любить преступницу или преступника, — со вздохом ответил Александр; он устроился на диване в комнате, очень похожей на его собственную. — К сожалению, в нашей любви больше страсти или мечты, чем правды. Тот, кто дружит с правдой-справедливостью, любить преступника не может. Но я просто не успел в себе разобраться.

— А жалеть преступника можно? — подхватил Замков.

— Жалеть — конечно. Чаще всего человек совершает преступление, не успев подумать. В нем пробегает импульс, он слушается и совершает некий поступок, о котором всю жизнь потом жалеет. Это происходит так же быстро, как если бы человек поскользнулся.

— А закоренелого преступника можно жалеть? — поинтересовался Олег, внимательно слушая гостя.

— Нет. Закоренелый преступник уже знал, что его ожидает соблазн, и заранее был готов на преступление. Такой человек — не совсем человек.

Олег Замков согласно кивнул и налил по рюмке «Зубровки».

— Вы не за рулем?

— У меня нет машины.

— А как же вы ездите на природу? — почти испуганно спросил Олег, заранее отказывающийся поверить, что разумный человек может обходиться без поездок на природу.

— На машине друзей или общественным транспортом, — ответил Санников.

— Но ведь ездите и в походы ходите? — одобрительно спросил Олег.

— А как же, иначе от меня ничего не осталось бы, — подтвердил гость.

— Вы знали, что Светлана — соучастница и, быть может, вдохновительница преступления?

— Теперь знаю. Но вряд ли вдохновительница. Она слишком любит комфорт, а здесь надо себя ломать. Она могла дать намек. А потом цепочка мелких обстоятельств опутывает, и человек уже не знает, как отступить от задуманного.

— Отчего же вы не сказали мне о своем подозрении? — строго и с тяжелой готовностью разочароваться в госте спросил Олег.

— Я был уверен, что сумею уговорить ее прийти к вам с повинной.

— Так уговорите же! — с горьким азартом воскликнул Олег. — Это крайний час для нее! Крайний. Вот прямо сейчас позвоните, я выйду, чтобы вас не смущать, и поговорите с ней по душам... в том случае, если душа у нее в наличии.

Последняя фраза была камнем в огород Саныча. Неужели Олег так быстро его раскусил?! Да, Сан Саныч знал за собой эту ошибку: он видел большинство людей более глубокими и тонкими, чем они видели себя. Он их своим зрением разноцветно подсвечивал.

Олег вышел на кухню что-то приготовить. Александр с волнением набрал номер — этот номер имел для него свой запах, свой душевный вкус — прохладный, мятный и чуть пряный, запах красоты пополам с грехом.

— Света, добрый вечер, это я.

— Узнала, мог бы не сообщать. Что новенького?

У нее даже голос пошатывался.

— Я прошу тебя сказать следователю всю правду, — он чуть не добавил: «будь мужчиной». — Ради тебя прошу, поверь мне, из ямы надо когда-нибудь выбираться. Со временем она станет еще глубже. Выходи на свет! Светик, умоляю тебя!

— А ты приедешь ко мне? — спросила она в настроении рокового каприза.

— Сейчас?

— Да, а когда же! Мы живем только сейчас! (О, она перешла на изречения, со страхом отметил он.) Если приедешь, мы обсудим то, что ты мне предлагаешь. У меня одной сил не хватит, я растеряна, я разбита... — Впервые за годы их знакомства она зарыдала.

— Приеду, — с болью пообещал он и положил трубку.

Скомканно, зажато вышел на кухню. Олег жарил рыбные палочки, сковорода громко шипела. Он о чем-то думал перед появлением гостя, потому что высказал продолжение своей мысли:

— Современная женщина чувствует себя неуютно, если не лжет своему мужу. В таком случае она чувствует себя несовременной и чуть ли не ущербной. Самоутверждение приняло извращенные формы; люди соревнуются в цинизме. Прекрасный пол в этом деле шагнул вперед, а мы галантно пропустили. Это их беда, но наша вина.

Фраза повисла в воздухе, потому что смущенный Александр откланялся и вышел. Он собрался к ней, ему было тяжело с кем-то разговаривать.

Мечту хочется оберечь от проверок, мечта не терпит экзаменов. Порой она заключается в чем-то невыразимом, а невыразимое опасно доверять словам. Слова из сокровенной тайны слепят граненое определение, которое уже не будет содержать правды, но зато будет доступно критическому рассудку. С точки зрения рассудка почти всякая любовь — слабость, мечта и дурь. То же можно сказать о любви Александра Санникова к циничной Свете, но его любовь не только высвечивала в ней нечто людям не видимое, но внушала самой Свете предчувствие своей душевной глубины. Как таинство — его любовь была права. Как предмет для внешней проверки — она никуда не годилась.

Он ехал к ней понуро, как ученик на страшный, провальный экзамен. Скоро их души разъединятся. Он понимал, что создал образ, далекий от реальной Светы, но этот образ делал ее лучше. И она тоже об этом знала и берегла свой лучший образ, автором которого был ее бывший школьный учитель. Пришла пора этому развалиться.

Быть может, он — последний остров ее достоинства, и поэтому раньше она готова была на многие потери, лишь бы не опозориться перед ним. Но это уже в прошлом, теперь она преступница. С каждым днем своего молчания, запирательства, она становилась преступницей все более матерой. Так твердеет покойник... перед распадом.

Чтобы отныне уже не беречь себя и не заботиться о своем образе, она решила разом покончить с проблемой своих отношений с ним. Она напилась, и ей все бьио глупо, грубо и легко. Но она все же хотела не выбросить, а раскусить конфету, которую годами хранила в специальной баночке — в сердце.

Он подходил к ее дому с жалким лицом, он храбрился и все равно тяжко вздыхал. Многие мужчины боятся женщин. Наверное, именно потому, что женщины для них — экзамен. Или еще почему-нибудь? Света, например, панически боялась ночных мотыльков; они безвредны, экзаменов не устраивают и оценок не ставят; тут испуг непонятный, подсознательный. Может быть, на мужчин действует подобный страх перед женщинами?

Света тоже боялась Александра, он — единственный мужчина, кто внушал ей страх. Почему других не боялась? Потому что не были ей дороги. Также и мужчины боятся женщин, если дорожат ими, их отношением. А кому на всех наплевать, тот никого не боится и похваляется своей пустотой как смелостью.

Если ее что-то интересовало, она задавала ему вопрос, и он отвечал так, что ей всякий раз хотелось его слова записать, она просто ленилась. Она знала, что он — мудрый. Не умный, ибо жить не умеет, но мудрый. Ему и не к лицу уметь жить.

Такого мужчину хорошо любить на расстоянии. Хорошо поддразнивать его и себя возможной близостью, но черту переступать не следует. Света все это понимала, но теперь махнула рукой. Она готова была провалиться куда-то, где нет вообще ничего, даже памяти о себе. Провалиться или спастись.

Она встретила его молча. Так встречает мужа после долгой разлуки изменившая ему, несчастная жена. Она сразу развернулась, чтобы вернуться в комнату; он в сумраке видел ее пятки и прозрачную ночную рубашку на голом теле.

В квартире не было того ковра — носителя безвинной крови. Разбитый светильник тоже убрали, там висел новый, но не горел, потому что она не хотела, чтобы дорогой гость мог ее рассмотреть. Еще минуту назад она в дымном уме предвкушала: вот он войдет, и она сразу прильнет к нему... по праву несчастья. А когда он вошел, этот позыв исчез: у Алексндра был такой строгий, тоже несчастный и чужой вид. Ей стало неловко за свой интимный наряд, но она тут же сказала себе: «Ну и что?» — и села на тахту, положив ногу на ногу. Мужчина пришел — ему и карты в руки, пусть определяет интонацию общения.

— Свет, ты за эти дни очень повзрослела. — Он хмуро оглядел глухо занавешенную, прокуренную комнату и хозяйку в ней.

— Я знала, что ты не умеешь говорить комплименты. Ты даже промолчать не потрудился. Да, я плохо выгляжу, потому что махнула на себя рукой. — Она отвернулась от него куда-то в угол.

Он видел, что в ней сейчас борются две воли; она сейчас вроде куколки, в которой за право вылететь в грядущее борются две бабочки: светлая и темная.

Все это происходило внутри красивой голой женщины. Лифчика на ней не было, и нежная грудь слепо смотрела на него сквозь фату двумя сосками. На теле под пеньюаром виднелись красные стринги. Она ощутила, что его взор блуждает по ней, и сняла бедро с бедра, приглашая рассмотреть ее более интимно.

— Ты хотела поговорить со мной? — спросил он, охлаждая ситуацию.

— Потом. Сейчас я хочу помолчать. — Она проглотила комок волнения, посмотрела на него влажными глазами: — Саша, возьми меня. Исполни мою детскую мечту. Успокой меня, я больше никому не нужна, — она тихо зарыдала, вновь собрав ноги и закрыв грудь локтями.

Он обнял ее, а она встретила его лицо своим мокрым лицом, прижалась несчастными губами.

После сладкой до обморока любви она провалилась в сон. А Санников не спал. Он впервые в жизни молился. Это была молитва о том, чтобы лежащая возле него женщина не испугалась болезненного рождения в себе человека. Под утро он услышал, как она бормочет во сне: «Жора, Жора, очнись, давай помиримся!» Полный горячего желания, он тем не менее заставил себя одеться и, как тень, выскользнул из квартиры. На журнальном столике оставил записку: «Доброе утро! Я в тебя верю. Я был в тебе счастлив».

Утром она позвонила следователю и сказала, что придет к нему для откровенного разговора (она избегала таких слов, как «чистосердечное признание»). Только попросила дать ей отсрочку до понедельника: хотела продлить в себе сладкое чувство, которое заполнило ее вчера. Замков, подумав, согласился.

Она умылась, распахнула шторы, открыла окно, и тут раздался дверной звонок.

— Светлана Юрьевна, откройте на минутку, — произнесла соседка Лена.

Света горько ухмыльнулась: что еще сообщит ей маленькая интриганка? Нов квартиру ворвался тот самый безумный Алик. За несколько своих последних секунд она пережила очень много, она увидела все по-другому, мир исказился, как умеет искажаться только живое лицо. Но она не успела разгадать это новое выражение.

Охотник на Эдика позвонил ему вчера. Эдик с заячьей дрожью слушал бойкий голос Аника, в котором ненароком взблескивали нотки металла и чуть вибрировала придавленная ярость. Естественно, с Аликом Назаровым Эдик разговаривал так, будто не знал об опасности. Они договорились утром в пятницу съездить на родники. Алик представился агентом посреднической фирмы, якобы есть предложение. (Эдик тоже делал Юле предложение — так началось убийство.)

Перед назначенным часом Эдик успел принять меры защиты. Он съездил к провизору Гене, тому самому, что прежде продал Эдику «слабодейственный» яд, и сказал, что ему необходимо на этот раз без фармацевтических проколов исполнить роль больного в состоянии приступа, кризиса. Гена дал ему атропин для глаз, а также лекарства, поднимающие давление и дающие обильную потливость.

— Вид у тебя будет что надо, — заверил Гена. — Тебе останется только задыхаться и пошатываться.

— Гена, ты, наверно, именно эти лекарства продал мне в прошлый раз. А теперь даешь те, от которых без мучений умирают, так ведь?

— Я ценю твой юмор, — кисло отвечал Гена. — По правде, не знаю, что могло произойти с тем препаратом. Вернее, предполагаю. Не хочу влезать в твои дела, не знаю, какой и с кем был разыгран спектакль... кто меньше знает, спокойней спит. Понятно, что ты не для себя брал яд. Обычно такими орудиями пользуется слабый пол. Значит, могло произойти следующее. Дама, применявшая препарат, отлила часть яда на будущий случай; женщины практичны. Ты наверняка передал ей мои слова о том, что в пузырьке есть излишек. Вот она и отлила заначку. Если же тот человек или зверь, кому яд был прописан, отличался невосприимчивостью к ядам, а это могут быть алкоголики, наркоманы, параноики или кто-то в состоянии стресса, тогда следовало применить все данное тебе количество, без экономии, понимаешь?

«Хрен ее знает, похоже, так оно и произошло. Значит, поделом ей досталось», — подумал Эдик.

Гена снабдил его всем необходимым для исполнения роли больного. Затем хитрый Эдик приехал в офис. Он загодя провел по телефону первый раунд переговоров с Валерой Смальцевым насчет того, чтобы вместе съездить к родникам. В офисе Валеру пришлось еще поуламывать.

— Да ты хоть полюбуйся на то, что сам насоветовал! За полчаса домчимся! Поедем, посмотришь на развитие твоей классной идеи. Там будет еще человечек, у него мои акции, но с ним разговор на минутку. Скажу ему, чтобы потом приехал в офис.

— Да зачем я тебе там нужен?! Я был уже на этих родниках.

— Чтобы дать мне следующий совет. У тебя получается насчет советов, Валерий Дмитрич! Давай садись в мою машину, мы с тобой совсем перестали общаться.

— Это верно, — пробормотал Смальцев и уселся в синий «Фольксваген».

Ровно посреди дороги Эдик остановился у киоска и купил банку лимонада. Тихонько сунув таблетки в рот, он запил их лимонадом и вскоре с добавочным артистизмом застонал. Голова у него закружилась по-настоящему, и в пот его прошибло на самом деле. Он остановился у аптеки и попросил Валеру купить валокордин. Когда Валера вышел, Эдик закапал в глаза атропин.

До купленных капель дело не дошло. Валера испуганно уставился в лицо товарищу.

— Что с тобой?

— Плохо мне, очень плохо. Должно быть, лимонад химический, — Эдик мастерски задыхался, произносил слова с трудом, глядел на Валеру огромными антрацитовыми зрачками.

Теперь Валера сел за руль. Эдику становилось все хуже.

— О господи! — воскликнул Валера непривычным к испугу голосом. — Что делать-то?!

— Я выйду, Валера! А ты съезди к родникам без меня. Скажи тому парню, что ты — это я, для простоты ситуации, а то заподозрит, будто я хочу надурить его.

— А если он вопросы будет задавать?

— Не будет, он приедет посмотреть на родники и договориться о дальнейшей встрече.

Голова Эдика, устав от слов, жалобно повисла, его рука нащупала дверную ручку.

— Давай позвоним ему и отменим встречу, — настойчиво предложил Валера.

— Неудобно, он издалека ехал. Ты сам знаешь, такие диалоги ведутся поэтапно. Вот и кивни ему, дескать, все в порядке, будем работать. А я или в больницу сейчас поеду, или домой и там вызову неотложку. Ты не беспокойся.

Он с трудом вылез из своей машины, под сострадательным и удивленным взглядом Валеры перешел на другую сторону шоссе. Стоически махнув товарищу, Эдик прошептал: «Езжай!» Но Валера дождался, когда больной товарищ сядет в машину, и лишь потом тронулся.

Эдик отправился в обратную сторону — туда, где живут, а не погибают. Он затаился в себе и ликовал.

Валерий вспомнил дорогу к родникам; в нужном месте он свернул налево с Осташковской трассы, проехал грунтовкой еще километр и увидел заросли ив. Сейчас родники были огорожены стальной сеткой. Здесь никого не было, кроме фигуры в спортивном костюме. «Этот, что ли, переговорщик? Чудики, скоро в кальсонах будут приезжать на деловые встречи!» — подумал машинально и остановил машину возле ограды.

Человек в спортивном костюме быстро подошел и поинтересовался:

— Вы Эдуард Сатин?

— Нуда.

— Я — Алик Назаров.

— У меня сейчас проблемы со временем, Алик. Вы окиньте взглядом родники — вот они, а детально поговорим потом, у нас в офисе, у меня срочное дело возникло. — Валера недоверчиво оглядывал напряженного молодого человека.

Алик обошел машину и сел на переднее пассажирское место. При этом у него в руке оказался пистолет с глушителем. Этот пистолет и дьявольские глаза убийцы были последними земными образами, которые Валера Смальцев унес во владения смерти.

Эдикова машина была что надо: с тонированными стеклами. Алик довольно долго перетаскивал грузного Смальцева на боковое сиденье. Перетащив, сел за руль. Отъехал в сень ив и серых осин, остановился. Здесь он изучил содержимое карманов убитого — волосы на нем встали дыбом. Не мог человек по имени Эдуард Сатин держать в своем пиджаке права и дюжину финансовых карточек на имя какого-то Валерия Смальцева! Он, значит, убил не того! И почему-то само лицо убитого не подходило к той роли, которую исполнял Эдуард. Недаром сразу сомнение зародилось в душе Алика. Но ведь обреченный подтвердил, что он именно тот, кого Алик ждал. И следующая волна эмоций накатила на него — значит, Света предупредила негодяя, а тот прикрыл свою гнусную жизнь чужой грудью. Собака!

Алик оставил машину с трупом на месте, перебежал к укрытому в кустах «жигуленку», хлопнул дверцей и нажал на педаль газа. Меньше чем через час, он, запыхавшийся от борьбы, с лютым негодованием вошел в тот подъезд, где недавно жил Жора. У лифта стояла юная девушка с пытливыми и настороженными глазами. Он зашел в кабину вместе с ней. «Какой этаж?» — спросила она, хотя поняла, что на четвертый. Агик так и сказал. И тут же взял девушку под локоть.

— Не бойся, крошка, мне надо, чтобы ты позвонила в одну квартиру, а то мне могут не открыть. Скажешь: «Светлана Юрьевна, я к вам на минутку!» Она откроет, а ты беги, куда тебе надо.

Лифт уже остановился, Лена вышла.

— Кто там?

— Светлана Юрьевна, откройте на минутку.

Света открыла, но вместо Лены в квартиру ворвался уже известный гость. Она ахнуть не успела, как лежала на диване, вернее, валялась, потому что он схватил ее за грудки и швырнул.

Она вмиг, со скоростью молнии, поняла, что Эдик обвел мстителя вокруг пальца и что только Лена, всевидящая и всезнающая, могла выдать ему намерение Алика.

— Это не я! — не своим голосом крикнула Света, выставив руку в сторону соседской стены.

Предсмертный ужас округлил ее глаза. Две злые пули прошили ее грудную клетку. Алик не осмелился выстрелить женщине в лицо. Он выбежал из квартиры и бросился вниз. Его машина стояла у подъезда: он вообще не прятался, его защитой была нечеловеческая скорость исполнения решений; он был вихрем ярости.

Девочка Лена видела сквозь тюль кухонного окна, как он выбежал из-под бетонного козырька, все еще неся в руке удлиненный пистолет, как сел в машину. Бежевый «жигуленок» рванул с места. Первую цифру номера она разглядела. Недалеко от машины стоял пенсионер, у которого была возможность разглядеть весь номер, да только глаза у него смерклись и мир в них давно помутнел.

По первому порыву Лена сняла телефонную трубку и замерла. Что сказать? Чтобы сообщить о преступлении, ей надо было сначала пройти в соседнюю незапертую квартиру и убедиться в том, что преступление совершено. На это ей духа не хватило; она положила трубку. Взяла поводок, прицепила к ошейнику и пошла гулять со Светиной собакой.

Что она потом им скажет? Да, она ехала в лифте вместе с дядей, и все. Мысленно пожала плечами.

Сыграв роль больного, Эдик не поправился. Голова сильно кружилась, глаза казались тяжелыми и выпученными. Пот не просыхал. Таблетки работали исправно. Он и без них плохо соображал, а теперь напрочь сбился с расчетного курса.

С некоего момента той роковой ночи он потерял связность и холод рассуждений, теперь Эдик ни на чем не мог сосредоточиться. Вот и сейчас: подставить вместо себя Смальцева было умно; вызвать неотложку было необходимо, но что делать дальше? Через два часа взять такси и отправиться якобы на поиски своей машины, после чего приехать в офис и оттуда позвонить в милицию и сообщить о пропаже машины? Или остаться болеть и ждать, по методу Горбачева, чтобы проблемы сами нашли свое решение и растворились во времени и пространстве? В голове испуганные темные мысли мелькали, как летучие мыши в подожженном здании. Он не был уверен в правильности своих решений, ни в одном. Оставалось поступать наобум. И он решил остаться дома. Ага, шум-хрум, вот и врачи. Мама испуганно шептала им что-то в дверях. Бедная, глупая мама! За последние дни ее образ в его душе изменился, образ мамы потерял миловидность и стал отдавать скукой и затхлостью, стал вызывать досаду.

В халате врача к нему прибыл молодой парень, видимо, практикант — уж не Алик ли со шприцем, полным синюхи, или со скальпелем, обмотанным пластырем для утолщения ручки?

— Болеем, стало быть! — нарочито пробасил плоскостопный молодой человек.

Он произносил слова преувеличенно важно. Сквозь карман халата просвечивала красная пачка сигарет. Юный врач сел на стул возле одра и взялся кончиками пальцев за пульс больного, при этом доктор закатил зрачки куда-то под лоб, отчего стал похож на труп. «Нет, это не Алик, это какой-то болван», — подумал Эдик с облегчением.

— Ага, кардио... в общем, сердечная аритмия... А что это у вас с глазами?

— Чепуха, доктор. Просто много думаю, и зрачки расширяются.

— С чего это вам так много думать? Думать нам не о чем и незачем, а то жить будет некогда. Я вам пропишу успокоительное и трехдневный покой.

От дыхания доктора пахло кариесом и табачной копотью, но Эдику это понравилось, потому что не вызывало тревоги.

Юный доктор ушел на плоских ступнях в старых ботинках куда-то прочь, а Эдик остался. Мама тихой рысью отправилась в аптеку за успокоительным средством. Вот приедет Алик — Алик успокоит, пошутил про себя Эдик. Совершилось ли там задуманное преступление? Жив ли на данный момент Смальцев?

Его сердце билось, как раненая чайка на пляже. Нечто ужасное приближалось к нему. Говорят, будто человек чует приближение смерти, но он чует и приближение своей личной грозы, электричество грядущей катастрофы. Будь он кораблем, крысы сбежали бы с него.

А может, ужасное не приближается к нему, но затаилось и ждет его ошибки? Причем ошибкой может быть все, что угодно. Коснись он телефона, или выйди на улицу, или просто высунься в окно — тут же защита и порвется.

Эдика вдруг разобрала какая-то спешка. Он решил одеться и выйти из дому. Или уехать. Лучше уехать к приятелю на дачу. Или еще дальше. Подсознательно он уже проиграл и боролся за каждый лишний день на свободе. Схватил деньги, чековую книжку, платежную карточку, паспорт, права, ключи... Быстро оделся-обулся. Надо исчезнуть до прихода матери.

Он выглянул в окно — и точно: увидел воронок, валко въезжающий во двор. В «уазике»-воронке сидел следователь Замков с двумя помощниками, при них был ордер на арест Эдуарда Сатина. Для сыщика в это утро все окончательно прояснилось. Звуковые эксперты дали заключение: «С высокой долей вероятности можно утверждать, что голос человека, который говорил в ночь убийства Тягунова с женщиной, просившей оказать ей помощь при странных обстоятельствах, принадлежит гр. Сатину». В тот же час позвонил радостный лейтенант Ляхов и сообщил, что нашел кирпич — чуть ли не единственный кирпич на том пустыре! И на одной из его боковых поверхностей, на гладком участке, имеется след пальца. Фотографию этого отпечатка тотчас сверили с пальчиками Сатина — совпало: средний палец! Ну, теперь суд останется доволен. И Замков поспешил за своей законной добычей.

Увидев серый воронок, Эдик опрометью выскочил из квартиры и побежал наверх. Повезло: чердачный люк стараниями пацанвы оказался открыт. Эдик попал в сумрак голубиной спальни. Ступая через пыльные перекрытия и пригибаясь, он дошел до самого отдаленного подъезда. Здесь решетка люка была закрыта на замок. Он вернулся к центральному подъезду, и здесь судьба вторично указала ему путь к бегству. Он спустился к подъездной двери, из-за нее выглянул во двор. В «уазике» оставался один милиционер, он курил и смотрел в другую сторону. Значит, двое поднялись к нему. Эдик спокойно вышел из подъезда, обогатив свою натуру легкой хромотой. Вскоре он оказался за углом и прибавил шагу. Вовремя подвернулся автобус.

Суетливый пассажир автобуса оглянулся и посмотрел обратно, в сторону дома и своего прошлого — из его двора никто не торопился выехать или выбежать. Он увидел маму, она сутуло семенила домой с белым фирменным пакетом: значит, купила сыну его любимых булочек. Мама... он отвернулся.

В пятницу утром толстая Таня поверила в то, что Юля пропала навсегда. Она решительно вскрыла заветную коробку, взяла оттуда купюры и переложила к себе в сумочку. Через час она надежно положит их в банк. Пузырек с каплями для сердца, или от сердца, поставила в аптечку, что в кухне висит над холодильником.

Старая хозяйка вновь заговорила насчет Лолы:

— В следующий раз комнату ей не сдам. К чему такие беспокойства. Ишь, моду взяли пропадать! А не ровен час, менты нагрянут или сутенеры?! Мне такого не надо. Ты живи, Таня, а с той трясогузкой я поговорю особо.

— Я в одиночку такую плату не подниму, — ответила Таня. — Вот сегодня двадцать пятое число, за текущий месяц у нас оплачено, а потом — не знаю, может, я до ноября съеду.

— Ну и съезжай подобру-поздорову. На колени падать перед тобой не стану. Найдутся другие такие же. Вас пол-Москвы.

Брюзжание хозяйки Таня не стала слушать. Она боялась возвращения Лолы или иной неприятности. Порой за проститутками следом идут бандиты или обиженный клиент... всякое бывает.

Тут старуха всунулась в дверь, а затем и вся вошла. Увидела дела Тани и затряслась от негодования.

— Ты чего это в Юлькиных вещах ковыряешься, а? Или что про нее узнала? Может, сама ее на тот свет сбагрила, а? Чтой-то быстро ты приватизацию учиняешь! Может, мне милицию позвать, чтобы не допустить до грабежа?

— Да вы чего без разрешения входите?! — почти во весь голос закричала Таня. — Это вещи моей подруги! Считайте, что они мои.

— Врешь, девка! Вы у меня тут и познакомились. А если кто из вас помер, то вещи мне достанутся по законному праву, потому что ты ей никто, а я хозяйка всего, что здесь есть. Так что я эти вещи в свою комнату отнесу. Когда вернется, тогда и отдам. А ты своевольничать вздумала! Обрадовалась, что подруга пропала!

Старуха взяла охапкой с кресла Юлину одежду, но Таня вцепилась в этот ворох, на себя потянула. Старуха ощутила свою слабосильность; физически ей не одолеть молодуху — надо морально. Она вышла и вернулась с двадцатидолларовой бумажкой.

— Получи возврат за недожитые пять суток и уезжай сию минуту! — топнула ногой в расквашенном тапке. — Только чужие вещи на месте оставь и не тронь!

— А почему это двадцать?! Тогда пятьдесят! — Таня раскраснелась, разглядывая купюру.

— А я не двоим возвращаю, а тебе одной! — возразила бабка.

Вопрос, несмотря на однозначность арифметики, оказался непростым. Они спорили, кричали, хищно глядели впритык друг на друга в столь различные, но все же родственные лица. Бабке стало плохо, она, охая и жалобясь, вышла на кухню принять лекарство. В аптечке увидела чужие сердечные капли и обрадовалась: нынешние девки плохого не купят, у них все дорогое, заграничное! Вылила капли в ложечку, проглотила, запила кипяченой водой. Эти несколько капель дались ей труднее, чем полстакана водки — ни на что не похоже, отрава какая-то. Зато за чужой счет. Хватит проституткам утеснять пенсионерку! Подумала она о справедливости и согнулась пополам.

На шум падения вышла Таня и не сразу поняла, что надо вызвать неотложку. Посмотрела на пустой Юлин пузырек со странной надписью, всмотрелась пристально в старуху, которая лежала на боку, скрючившись. Рот у нее был открыт, а ступни дергались, будто бежали во сне. И вот седовласая поверженная ведьма стала вытягиваться, пока не замерла на полу.

Таня запихала все свое надушенное, с блестками и вырезами барахло во что попало и покинула квартиру. Мелькнула крамольная мысль — заглянуть бабке под матрас, но страх надавил сильней. Она выбежала из подъезда, выронив на лестнице перчатку и платок с изображением тропических пальм.

Алик Назаров брал билет в Казань. Свою машину он бросил возле площади трех вокзалов. Разобранный пистолет исчез по пути в мусорных баках. Алик был собран, угрюм и недоволен собой. Женщину он убивать не хотел, но так получилось: слишком большой заряд агрессии сидел в нем, этот заряд ждал мишени, и попалась женщина. Он утешал себя тем, что она сильно виновата. Во-первых, в убийстве мужа; во-вторых, в том, что выдала Алика этому подонку Эдику, подлежащему казни. И все же ее предсмертная мольба о жизни мучила его.

В пяти метрах, через кассу от него, стоял Эдуард; он брал билет в Нижний Новгород. Даже если бы мститель узнал о такой вокзальной близости, он уже не стал бы мстить: заряд гнева сгорел.

Каждый из них думал о том, как избавиться от преследования и наказания. Шансы Алика были ничуть не лучше в сравнении с шансами Эдуарда. В Алика тоже вцепились, только радиус его свободы, или поводок неволи, был у него пока что длинней. Сначала в сознании оперативников сошлись воедино два сообщения: телефонный разговор Эдуарда Сатина с неким икс о встрече на родниках и труп гражданина Смальцева в машине Эдуарда возле родников. Дальше процесс обнаружения примет гражданина икс и улик против него происходил лавинообразно: этот икс назвал свое неофициальное имя Эдуарду, и то же имя через стену слышала соседка убитой Светланы Кирюшиной. Юная свидетельница даже видела убийцу Светланы — на этот раз это был не Эдуард, но стройный шатен, владелец бежевых «жигулей» с номером, который начинается на цифру «6».

О том, что Алик Назаров (по документам Анатолий Светлов) совершил два убийства, московские оперативники достоверно узнали в субботу. Его отбытие в Казань означало лишь передачу его дела тамошним операм. Казань, конечно, город большой, но и человек — не иголка.

А перед Эдиком, бравшим билет до Нижнего, была открыта еще более короткая перспектива — короткая, как пасть. Он это понимал и воровал у судьбы последние дни, или даже часы. Он стал человеком с чуткими ушами, с косящими из-под ресниц глазами, с напряженной шеей.

О побеге Эдуарда сыщик Замков сообразил, как только вошел в его комнату. Его мать кудахтала что-то в оправдание сына, но это не помешало сыщику сделать свой вывод. Однако куда именно подевался подопечный, этого Олег не знал. Мама Эдика тоже не знала. Тогда он запросил его имя в компьютерах всех московских вокзалов и аэропортов. С некоторым опозданием выяснилось, что Эдик взял билет до Нижнего и к моменту запроса проехал часть пути.

...Чем дальше Эдик отъезжал от Москвы, тем легче дышал. Чтобы самому себе не казаться мрачным, он принялся что-то насвистывать у входа в туалет. В другом краю коридора показались двое серьезных, целеустремленных людей в форме; у них были неприятные лица. Эдику освободили туалет, он зашел и защелкнулся. По вагону топали. До сортирного пленника доносились негромкие мужские голоса. Потом звучным ключом проводник постучал к нему: «Прошу освободить, санитарная зона».

Эдик усомнился. За окном текла российская лесная глушь, поезд мчался как ветер, сцепки клацали, колеса отбивали дробь... никакой станции не было.

Освободите, скоро большая остановка! — настойчиво врал проводник.

Естественно, за спиной проводника стояли те двое в форме. Эдик попытался опустить окно, и оно чудом опустилось, но скорость была смертельной, не выпрыгнуть. Каждая секунда в этом вонючем туалете казалась ему богатством. Из приоткрытого окна врывался вольный воздух и трепал ему волосы. Проводник снаружи повернул замок.

— Вы едете на двадцать третьем месте, гражданин Сатин Эдуард Борисович? — спросил один из двоих.

Они не моргали.

— Да.

— Вы арестованы. Просим без концертов. Пройдите в купе и возьмите свои вещи.

Пока он собирался, они стояли в дверном створе. Соседи Эдика старались на него не смотреть. Ему показалось, что у него вещей слишком много, почти не нужных вещей, которые рассеяны по всему купе. Паспорт у него уже отобрали, а что еще нужно человеку, на которого сейчас наденут наручники? Зубная щетка? Пожалуй. Пожалуй, зубы ему все-таки не выбьют, по крайней мере, не так уж прямо все. Эдик знал, что к нему будут относиться гуманней, чем он относился к своим жертвам. (В памяти опять Лола взмахнула рукой, махнула ему на прощание, спиной выпадая в пропасть.) Эта уверенность происходила не только из характера закона, но также из того, что эти люди лучше него. Он знал: навскидку взять — любой окажется лучше него. Поэтому в чужих руках он был относительно спокоен. Если бы Эдик достался такому, как он сам, тогда он заколотился бы в истерике.

Двое грубо торопили его, словно им не терпелось освободить поезд от такого негодяя. А какой смысл спешить? До города на самом деле было далеко, так что двое торопили его лишь за тем, чтобы испортить ему последний вольный час.

Алик Назаров ехал в другом поезде. Он проводил время в вагоне-ресторане. Как мусульманин, Алик был непьющий. Как обрусевший и немножко атеист — он порой выпивал. Как товарищ и младший брат Жоры Тягунова — пил до самозабвения, если срывался. Такой случай и выдался. Алик угощал «братьев по составу», рассказывал анекдоты, влюбился в официантку, которая (чего он, конечно, не знал) натренировалась в своем сокровенном месте выносить сырокопченую колбасу, культурно облачив ее в презерватив. В общем, Алик мило чудил и всем полюбился, но после двадцати двух часов «братья по составу» озлобились друг на друга. В драке Алика опрокинули на пол, он тут и уснул, на полу в вагоне-ресторане. Официантка на ночь подошла к нему погладить его по голове, потому что в ней проснулась то ли маленькая влюбленность, то ли материнское чувство.

В гробу она выглядела совсем иначе: у нее было строгое, иконописное лицо ее предков, и оно яснее слов говорило о том, что ее натура была выше той роли, которую Света недолго исполняла. Жаль, все глупо оказалось: маленькая и словно бы чужая, испорченная преступлением жизнь и случайная смерть.

Мелкий дождь окроплял две группы людей, бредущих вслед за двумя гробами — сослуживцы Георгия и приятели Светланы.

Митинское кладбище простиралось перед ними до горизонта; здесь жизнь ощущалась как недолгое, непрочное чудо — посреди мертвого моря. И отчего так получается, что это чудо, самое главное во вселенной, человек использует столь безрадостно? Воробей, чирикавший на могильной ограде, лучше понимал важность своей жизни. Так думал Олег Замков, слушая дождь на своем зонте, хруст камешков и слова людей в темном. Люди шли медленно, как положено, сдерживая беспокойство ног и жестов.

— Гробы до чего же хорошие, прямо загляденье, ну чистый Страдивари и Гварнери, — обернулся к случайному спутнику один из провожающих, сотрудник фирмы «Лесной родничок». Он защитил свою голову от неба черной шляпой.

— Да уж, только вся эта красота в землю уйдет, пропадет красота, — в тон ему заметил собеседник в кепке, с козырька которой в одном месте капала вода.

Оба помолчали, затем первый из двоих вновь завел разговор, ибо от нечего делать цеплялся умом за любые предметы.

— Вот она где по-настоящему единая Россия! — вздохнул он, озираясь над могилами.

— Да уж, — вяло поддержал тему второй, не зная, к какой партии принадлежит собеседник.

Тела обоих убитых выдали для похорон по распоряжению Олега Замкова; по этому случаю он принял много слов благодарности от здесь присутствующих. Некоторых он знал, о некоторых кое-что разведал, тихо шныряя в толпе.

Видевший столько смертей, вряд ли Замков сейчас горевал. Он был здесь, потому что хотел понять людей, которых с ходом накопления опыта понимал все меньше. В каждом человеке еще сидел и питался его чувствами кто-то, мистический выкормыш, незримый демон-гипнотизер, который исподтишка подводит человека к ненужному поступку, к участию в азартном деле, к соревнованию, в конце которого крах. (Так деньги управляют богачом, а вовсе не он ими.) Демоны заинтересованы в страстности человека, поэтому они так противятся разуму. Демоны противятся духовному свету, потому что хотят пребывать в потемках непросвещенного сознания, откуда посредством влечений и фантазий руководят человеком. Олег Замков видел большие медленные спины и с жутью догадывался, что это дома, в которых проживают вредные эгоглисты (побуждения эгоизма). А значит, у людей будет много слез, и у сыщика будет много работы.

Человек безоружен, потому что к душе своей небрежен. Демон толкнет его залезть в чужой карман, и человек слушается, не замечая того, что, приобретая снаружи, теряет внутри. Но внутреннее почему-то не ценится, хотя это есть единственная реальность. (Быть может, не ценится потому, что этой внутренней реальностью перед другими не похвалишься.) Олегу, напротив, уют в своей душе был дороже любой окружающей обстановки, и поэтому он не понимал преступников или они виделись ему хитрыми насекомыми, у которых души просто нет.

За ним уныло брели Александр Санников с невестой Ниной, оба молчали.

Кто-то сзади обсуждал вопрос посмертного примирения членов семьи.

— Вот снова вместе будут лежать.

«А оно им надо?» — невольно подумал Замков.

Каркали вороны. По дорожке между могилами ветер гнал синеватую сторублевую бумажку, выпавшую из чьего-то кармана. Ее тоже проводили взорами. И тут слух Замкова обострился: один из новых владельцев «Лесного родничка» в шутку предложил повысить спрос на воду уничтожением родников рядом с московскими жилыми массивами.

— Ты предлагаешь залить их бетоном из мобильной мешалки? — полушутя поинтересовался невидимый участник беседы.

Здесь Олег стал отставать, чтобы оказаться ближе к идущим в хвосте процессии: стряхнул зонтик, утерся платком, куда-то посмотрел, кому-то беззначно кивнул и пристроился в двух шагах перед новыми зреющими преступниками.

— Нет, я предлагаю взорвать их небольшими зарядами, — вполне серьезно сказал тот, над которым молодой спортивного вида помощник держал большой зонт.

— Покойник этого не одобрил бы.

— Но уже и не возразит.

Кто-то одобрительно хмыкнул. «В машины этих жуков надо поставить жучки! И телефоны взять на прослушку», — решил Замков и тут же покинул процессию.

Симпатичная медсестра глядела на меня сверху. Ее аура была светло-серой. Тоже редкость. Она улыбнулась и потрогала мой лоб. Я улыбнулся в ответ.

— Вы поправляетесь, — сказала она.

— Что...

— Вы потеряли сознание из-за истощения организма и переутомления. Вы, видимо, долго ничего не ели. Мы ввели вам пищу внутривенно. Вас обнаружила группа подростков и вызвала «скорую», которая привезла вас сюда... Как вы дошли до такого состояния?

— Не помню, — соврал я.

— Вам повезло, что вы потеряли сознание на Невском проспекте, а не в каком-нибудь глухом переулке, а то так бы и пролежали до утра.

— Да, наверно.

— Знаете, к нам обычно привозят всяких бомжей, а вы вовсе не похожи на бомжа.

— Почему?

— Ну, не знаю, вы будто... у вас нет ауры бомжа.

На секунду я замер, но потом сообразил, что девушка просто играла словами.

— Аура бомжа? Что-то новенькое.

— Да, ну знаете, бывает, посмотришь на человека и сразу поймешь, что он бомж, даже если он в дорогом костюме и приехал на лимузине. Бомж даже не в том смысле, что у него нет работы и жилья, а в плане характера. И наоборот, человек может выглядеть просто ужасно, как, извините, вы, от него может ужасно пахнуть, как, извините, от вас, но не быть при этом бомжем. Вы определенно не бомж.

— Спасибо.

— Но борода у вас отросла просто жуткая. Вот, взгляните. — Она потянулась к зеркалу, что лежало на прикроватной тумбочке. Посмотрела на себя, поправила челку. Потом развернула зеркало ко мне, и я обомлел от ужаса. Не из-за бороды, нет.

Вокруг меня, клубясь и извиваясь, словно куча ядовитых змей, кружилась в смертельном танце черная, как ночь, аура.

Примечание. События, о которых идет речь в этой маленькой повести, имели место в начале восьмидесятых годов прошлого столетия. ФСБ тогда именовалась КГБ, а предмет ОБЖ, преподаваемый ныне в школе, назывался НВП.

Ближе к вечеру следующего дня, Антон Ильич давал указания гостю.

— Вот он, тот самый лабаз, — рассказывал помещик, показывая офицеру покосившийся сарай, стоявший на отшибе, к которому от дома вела заросшая бурьяном тропинка.

— Внутри ничего интересного, — помещик с усилием отворил скособоченную дверь, — так, хлам разный. Но вот это место особенное.

Он разбросал ногой валявшееся повсюду сено и подвел гостя к пятачку земли посредине сарая.

— В полночь здесь огонек появляется. Будто светляк крупный светит. Вот как появится, надо сразу копать. Заступ вона стоит, к стене прислонен. Если признает тебя амулет, то в руки дастся. А возле лабаза я телегу запряженную поставлю. Выйдешь и езжай в лес по проселочной дороге. Увидишь поляну, жарками усыпанную, слезай и жди.

Офицер как зачарованный слушал помещика. Обхватив плечи руками, он покачивался из стороны в сторону и о чем-то мрачно размышлял.

— Антон Ильич, а живой-то я вернусь?

— Вернешься, Сергей Платонович, у нечисти все по совести, не то что у людей, — успокоил офицера хозяин. — И не забудь золота взять. Пудов десять проси. Но, чур, уговор — половина награды моя.

— Слушай, Антон Ильич, а не боишься, что я душегубом окажусь? И за это самое золото тебя жизни лишу? — Глаза офицера недобро сверкнули.

Хозяин лишь пожал плечами:

— Нет, не боюсь. Не из корысти собака кусает, из лихости. А лихости в тебе, Сергей Платоныч, уж прости, ни на грош.