Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца[1] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.

С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.

Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.

На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.

Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем — террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо — что чаще — того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей — и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.

Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.

Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты — площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[8] в Мете — там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[9], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.

Но в участке Лемстера было две парковки — для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг — знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории — меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.

Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста — всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.

Я припарковался подальше от входа, где, по моим расчётам, меня не зацепит возвращающийся фургон или автозак для перевозки заключённых. Никогда не стоит недооценивать способность полицейского водителя не вписаться в поворот, когда он наконец возвращается домой после двенадцатичасовой смены.

Молодой белый парень ждал меня у чёрного хода. Блондин, с широким открытым лицом и голубыми глазами. Костюм, я заметил, был сшит на заказ. Но судить было трудно — он явно носил его последние двадцать четыре часа без перерыва. Он отхлебнул из бутылки «Эвиан», опустил её, увидев меня, протянул дружескую руку и представился детективом-констеблем Домиником Крофтом.

— Вас ждут, — сказал он, но не уточнил, зачем.

Это был самый чистый участок из всех, где я бывал — в нём даже не было того характерного запаха множества тел, работающих долгие смены в тяжёлой одежде, которого ожидаешь в рабочем участке. Eau de бронежилет, как говаривала Лесли. Покрашен он был в точности в ту же цветовую гамму, что и Белгравия, и полдюжины других лондонских участков, где я бывал, — кто бы ни продавал этот конкретный оттенок светло-голубого, он точно наживался.

— Обычно здесь довольно пусто, — сказал он. — По большей части просто команда участковых.

Доминик провёл меня наверх, в главные офисы, где кондиционер — какой уж был — не справлялся с массой полицейских. Пара детективов подняли головы, когда мы вошли в оперативный штаб, кивнули Доминику, затем задержали взгляд на мне с подозрением и вернулись к работе. Все белые. Глядя на них и на пресс-пул снаружи, я заподозрил, что в этом деле моя подготовка по разнообразию[10] была совершенно напрасной.

В оперативных штабах во время крупного расследования редко бывает весело, но в тот день атмосфера была мрачной, лица детективов — потными и сосредоточенными. Пропавшие дети — это тяжёлые дела. Я имею в виду, убийство — это плохо, но по крайней мере худшее уже случилось с жертвой — мертвее она не станет. У пропавших детей есть буквальный дедлайн, усугубляемый тем, что вы не узнаёте срок, пока не станет слишком поздно.

Доминик постучал в дверь с прямоугольной металлической табличкой «УЧЕБНАЯ ЗОНА», открыл её, не дожидаясь ответа, и вошёл. Я последовал за ним в длинную узкую комнату, существующую главным образом потому, что у архитектора осталось пара лишних метров при делении площади, и он не знал, что с ними делать. Небольшое окно было открыто на максимально допустимый по технике безопасности жалкий дюйм, а настольный вентилятор гонял тёплый воздух. Вдоль одной стены тянулся стол, облокотившись о который стоял спортивного вида белый мужчина в форме инспектора. Доминик представил его как инспектора Чарльза, определённо не Чарли, Эдмондсона, территориального командира северного Херефордшира, что означало: это его вотчина, и он не выглядел особенно обрадованным моим присутствием. Лучшее из двух доступных кресел занимал коренастый квадратный белый мужчина с непропорционально длинным лицом и заострённым подбородком, который, казалось, позаимствовал черты у кого-то более высокого и худого, а затем отказался их возвращать. Это был детектив-главный инспектор Дэвид Уиндроу, старший следователь по делу «Мантикора» — поискам Ханны Марстоу и Николь Лейси. Он махнул мне на другое кресло. Я сел и принял соответствующе-серьёзный, но слегка отсутствующий вид, ожидаемый от низкоранговых констеблей в данных обстоятельствах.

— Насколько я понимаю, — сказал Уиндроу, — вы были здесь на официальном задании.

— Должная осмотрительность, сэр.

— Да, — сказал он. — Я говорил с вашим инспектором. Он сказал, что это просто рутинная проверка.

— Так точно, сэр.

— И что вы вызвались остаться здесь и помочь.

— Так точно, сэр.

— Но вы уверены, что в этом деле нет… — Уиндроу запнулся, — никакого «фалконовского» аспекта.

У полиции есть привычка брать позывной и использовать его без разбора как существительное, глагол и, в особых случаях, как брань. «Троян» — это вооружённая полиция, «Рейнджер» — дипломатическая охрана, а «Фалкон» — то, что один знакомый мне главный инспектор называет «странной хернёй». Этот позывной используется с семидесятых, но в последние пару лет его стали слышать чаще. В зависимости от того, в какой столовой вы сидите, это предвещает начало эры Водолея, конец света или, возможно, то, что в Фолли наконец появился офицер, умеющий правильно пользоваться рацией.

Инспектор Эдмондсон оторвался от стола и вздохнул.

— То есть вы не собираетесь продолжать расследование в рамках «Фалкона»? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказал я. — Я просто хочу помочь, чем могу.

— Кроме очевидного, — сказал Уиндроу. — У вас есть какой-то другой опыт?

— Обычная полицейская работа, ООП, немного допросов, я квалифицирован для использования тазера.

— А работа с семьёй?[11]

— Я видел, как это делается, — сказал я.

— Думаете, сможете поддерживать опытного сотрудника по связи с семьёй?

Я сказал, что, думаю, смогу. Уиндроу и Эдмондсон переглянулись. Эдмондсон не выглядел довольным, но затем кивнул, и они оба снова посмотрели на меня.

— Ладно, Питер, — сказал Уиндроу. — Если хотите помочь, мы бы хотели, чтобы вы стали вторым сотрудником по связи с одной из семей — Марстоу. Тогда мы сможем перебросить Ричарда, который сейчас занимает эту роль, на поиски.

— Он специалист по поиску[12], — пояснил Эдмондсон.

— Если это поможет, — сказал я.

— У нас тут принято совмещать роли, — сказал Уиндроу. — Мы работаем на пределе.

Хорошо, что овцы такие законопослушные, подумал я, но не сказал, доказав, что моя подготовка по разнообразию не прошла даром.

— Наверное, не нужно вам этого говорить, — сказал Эдмондсон. — Но держитесь подальше от прессы. Всё идёт через пресс-секретаря.

— Если какой-нибудь ублюдок задаст вам вопрос, — сказал Уиндроу, — отправляйте его туда — поняли?

Я энергично кивнул, показывая, что мои навыки сосания яйца находятся на должном уровне и полностью актуальны. Мы уладили пару бюрократических формальностей, и меня передали заботам детектива-сержанта Доминика Крофта, который теперь должен был доставить меня в Рашпул.

Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце уже высасывало влагу из полей, и не нужно было жевать травинку, чтобы понять: снова будет жаркий день.

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[21]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

— Это парня, — сказал Доминик. — Он купил его подержанным.

— У кого? — спросил я. — У «Аш-Шабааб»[22]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша — люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль — и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

— Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, — сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. — Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

— То есть, если мы что-то найдём? — спросил я.

— Ты скажешь, что это была твоя идея.

— Моя идея?

— Что-нибудь подходяще-странное.

— Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? — сказал я.

— Самонадеянность — моё второе имя, — сказал Доминик.

Через километр мы добрались до перекрёстка, где собралась толпа. Большинство были в шортах или армейских штанах, с рюкзаками за плечами и в шляпах. Я заметил, что у некоторых на поясе были закреплены рации. Доминик сбросил скорость, перекинулся парой слов с парой человек, а затем поехал дальше. На краю группы я заметил Дерека Лейси — он выглядел мрачным.

— Добровольцы, — сказал Доминик.

Добровольцы в поиске — это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что они позволяют охватить больше территории и обладают местными знаниями. Плохо, потому что ни один полицейский не любит принимать на веру слова гражданского о том, что какое-то место обыскано как следует — мы суеверны в этом смысле.

Ещё пару километров по дороге мы добрались до очередного перекрёстка, на этот раз отмеченного высоким кельтским крестом из серого камня — военный мемориал, навскидку, — где Доминик повернул направо на узкую, обсаженную деревьями дорогу, которая вела к вершине гребня. Я гадал, тот ли это самый гребень, на котором стоял «Пчелиный дом», но сотовая связь была слишком нестабильной, чтобы проверить местоположение по телефону.

— Школьный лес, — сказал Доминик, когда я спросил, куда мы едем. Школа в данном случае была дорогой частной школой, которую мы фактически проехали по дороге. Не то чтобы она до сих пор ей принадлежала — теперь это была собственность Национального фонда, часть поместья Крофт-Касл.

Кое-где дорога была настолько узкой, что листья и ветки касались бортов «Ниссана», и Доминик осторожно сбрасывал скорость при каждом слепом повороте.

— Трактора? — спросил я.

— Трактора, — сказал он. — Маршрутки, лошади, фургоны «Теско», коровы — никогда не знаешь, кого встретишь за поворотом.

Вход в лес отмечала деревянная пятиворотная калитка с зелёной табличкой Национального фонда. Доминик остался в «Ниссане», пока я вышел открыть калитку и пропустить его. Я закрыл калитку за ним и, потому что помнил «Кодекс сельской местности»[23] со школьных экскурсий, убедился, что засов защёлкнут. Когда я забрался обратно, Доминик снова тронулся вверх по грубой дороге, петлявшей среди тёмных хвойных деревьев. «Ниссан» легко справлялся с кремнистым дном дороги — поэтому Доминик и выбрал его для сегодняшней поездки. Мой новый «Асбо» царапал бы днищем: некоторые колеи были такими глубокими.

Дорога раздваивалась, и Доминик выбрал правый поворот, проехав ещё метров сто, пока мы не добрались до места, где серовато-коричневые стволы поваленных деревьев были сложены в пирамиду у дороги. Бледное лицо выглянуло из-за края штабеля, когда мы подъехали.

— Это Стэн, — сказал Доминик, когда его подруга вышла из укрытия.

— Стэн? — переспросил я.

— Сокращённо от Саманта.

Стэн была примерно среднего роста, но привычная сутулость делала её ниже. У неё были каштановые волосы, глубоко посаженные глаза, курносый нос, тонкие губы и скошенный подбородок. Вдобавок к сутулости заметная вялость правой стороны лица. Результат несчастного случая в подростковом возрасте, как позже рассказал Доминик. «Спрыгнула с квадроцикла, когда ей было семнадцать». Когда я спросил, почему она спрыгнула, Доминик просто сказал, что они все тогда были очень пьяны.

— Кто это? — спросила Стэн. Она была одета в синий комбинезон с отвязанным верхом и завязанными вокруг талии рукавами, а поверх — грязную фиолетовую футболку с логотипом OCP. Если бы я встретил её во время патрулирования в Лондоне, то взял бы на карандаш на общих основаниях, но она бы не выделялась. Я понял, что здесь, в глуши, не знаю, что нормально. Может быть, все так одеваются.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он из Лондона.

— О, да? — Слова выходили медленно, словно Стэн была пьяна и вынуждена концентрироваться, чтобы говорить членораздельно. Интересно, насколько сильно она расшиблась.

— Покажешь нам, что нашла, или нет? — спросил Доминик.

Стэн уставилась на меня мгновение — её глаза были бледно-серыми, а правое веко заметно опущено.

— А как же он? — спросила Стэн.

— Питер из Метрополитена, — сказал Доминик. — Когда он закончит здесь, он поедет прямо домой. Ему нет дела до твоих мелких преступлений и проступков.

Голова Стэн бессильно упала вперёд, словно внезапно стала слишком тяжёлой для шеи.

— Ладно, — сказала она.

После примерно десяти секунд, когда мы все стояли как дураки, я посмотрел на Доминика. Тот пожал плечами и показал, что надо подождать. Полминуты спустя Стэн подняла голову и, словно кто-то повернул её ключ пару раз, велела нам следовать за ней в лес.

Мы гуськом отправились за ней в папоротник по пояс, по чему-то, что было не столько тропинкой, сколько статистическим отклонением в плотности подлеска. Несмотря на тень от деревьев, воздух был тёплым и влажным. Я уже подумывал снять куртку, когда Стэн остановилась перед огромной стеной рододендроновых кустов.

— Это здесь, — сказала она, прежде чем присесть и вползти в узкий проход. Нехотя я последовал за ней в короткий лиственный туннель, пахнувший дешёвым освежителем воздуха, который вывел на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон рододендронами, а с четвёртой — корявым лиственным деревом с косматыми листьями и такими искривлёнными ветвями, что его крона касалась земли. Сама поляна была необычно правильной прямоугольной формы в результате того, что — я узнал это — была фундаментом небольшого строения. На одном конце виднелся закопчённый очаг, обозначенный кругом из половинок кирпичей и крупных камней, на другом — приподнятый бетонный постамент — угольный бункер или выгребная яма, что-то утилитарное. Цементный пол обнажился достаточно давно, чтобы на нём скопилось пара сантиметров порошкообразной серой почвы.

— Никто не может найти это место, — с гордостью сказала Стэн.

Только кто-то явно мог, потому что Стэн показала нам чугунную металлическую дверцу, вмонтированную в бок постамента, — она выглядела как мусоропровод в многоквартирном доме моих родителей. Из щелей дверцы свисали ленты пластика — зелёные, белые и прозрачные — остатки пакетов для покупок. Стэн потянула дверцу, та открылась со скрипом, обнажив новые ленты пластика и зловонный запах — старого мяса и гниющей бумаги. За дверцей, похоже, была довольно большая пустота, но мне не очень хотелось её исследовать.

— Что ты там хранила? — спросил я.

— Мои запасы, — сказала Стэн.

— Да, но что именно было в твоих запасах? — спросил я.

— Бенни, немного блюза[24], немного билли уизза[25], немного дира[26], пару кроликов и немного ред[27].

Бенни, блюз и билли уизз я знал — бензедрин, диазепам и амфетамины. Я спросил Доминика, что остальное.

— Ну, — сказал Доминик. — Дир — это как Бэмби, кролики — это кролики, а ред — это сельскохозяйственное дизельное топливо. Стэн сливает его из папиного трактора, правда, Стэн?

Она кивнула головой. Мне стало любопытно, что такое сельскохозяйственное дизельное топливо, но я не хотел показаться глупым, поэтому не спросил.

— Когда, по-твоему, это спёрли? — спросил я.

— Я нашла это в таком виде в четверг, — сказала Стэн. — Днём. — Она накрутила прядь волос на палец. — Около пяти.

Утро, когда обнаружили пропажу детей. День первый.

— А когда ты была здесь в последний раз до этого? — спросил Доминик, который, очевидно, думал о том же, что и я.

— В среду, — сказала Стэн и замолчала, увидев, что я достал блокнот и что-то пишу. Для полиции, если не записано, значит, не было. И если расследование пойдёт наперекосяк, будут задавать вопросы. Я не собирался рисковать путаницей в том, кто что кому сказал, — будь то кореш или нет.

— Утром или днём? — спросил я.

Доминик подбадривающе загудел, и Стэн призналась, что проверяла запасы около семи вечера. Тут мне в голову пришла по-настоящему ужасная мысль.

— Ты проверяла, не… — я замялся, — не находится ли там кто-нибудь?

Стэн покачала головой.

Я посмотрел на Доминика и кивнул на зияющий люк. Он застонал.

— Она твой кореш, — сказал я.

Доминик вздохнул, вытащил из кармана куртки аккуратный маленький светодиодный фонарик и послушно сунул голову внутрь. Я услышал приглушённое «Бля!», затем кашель, и он выдернул голову обратно.

— Нет, — сказал он. — Слава богу. И, Стэн, в следующий раз не храни еду там. Это отвратительно и, наверное, очень вредно.

— Мы должны сообщить об этом, — сказал я, и Доминик кивнул.

Стэн надула нижнюю губу.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы поисковые группы не тратили на это время, когда доберутся сюда, — сказал Доминик.

— Думаешь, они сюда доберутся? — спросила Стэн.

— Группы будут здесь завтра, — сказал Доминик.

— Ох, — сказала Стэн. — Вы всё равно поможете. Да?

— Помочь с чем? — спросил я.

Стэн сделала беспомощный жест в сторону зияющего люка.

— Они спёрли мои запасы, — сказала она.

— Что? — спросил я. — Всё нелегальное, что ты спрятала, чтобы полиция тебя не поймала?

— Кролики не нелегальны, — пробормотала Стэн.

— Кто, по-твоему, забрал твои вещи? — спросил Доминик.

— Думала, может, пони, — сказала Стэн.

— С чего бы пони лезть в твои запасы? — спросил я.

— Они помешаны на еде, — сказала она.

Я спросил Доминика, есть ли поблизости пони.

— Есть в паре полей отсюда, — сказал он. — Больше вниз по холму, к Эймстри. Но я никогда не слышал, чтобы они пили дизель.

— А что насчёт наркотиков? — сказал я. — Что бы сделал диазепам с лошадью?

Мы оба посмотрели на Стэн, которая пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не давала его лошади.

— Может, сообщить местным ветеринарам? — сказал я.

— Это была не лошадь, — сказала Стэн. — Дверь была проволочкой.

Она показала нам чёрные железные петли на двери и косяке — остатки засова, подумал я. Стэн сказала, что всегда просовывала двойную петлю из толстой стальной проволоки через петли, а затем скручивала её, чтобы закрыть. Я спросил, где проволока, и она показала, куда были сброшены раскрученные концы. Я подобрал их и осмотрел — они не были перерезаны, не были расплавлены и, насколько я мог судить, не подвергались воздействию магии. Вообще не было никакой вестигии вокруг запасов. Вестигия — это след, который остаётся, когда происходит магия.

Флора, то есть настоящие растения, удерживает вестигию очень плохо, и это делает сельскую местность — оставив в стороне поэзию — не очень магическим местом. Это вызывало большое замешательство у более романтичных практиков конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Особенно у Полидори, который потратил уйму времени, пытаясь доказать, что природные вещи в их диком и нетронутом состоянии по своей сути магичны. В итоге он спятил, хотя это могло быть результатом слишком долгого общения с Байроном и Шелли. Его главное достижение, помимо написания первого в истории вампирского романа, — это его работа по классификации того, откуда берётся энергия, питающая магию. Он назвал её potentia — потому что ничто так не маскирует тот факт, что ты выдумываешь на ходу, как латынь.

Он был одним из первых, кто постулировал, что не только животные должны генерировать potentia. Например, леса производят potentia silvestris, а реки — potentia fluvialis. Именно из этих источников боги, богини и духи местности черпают свою силу.

Я стоял в присутствии Отца Темзы и чувствовал, как его влияние омывает меня, словно прилив. Я видел, как богиня второстепенной реки отправила стену воды от одного конца рынка Ковент-Гарден до другого. Это шестьдесят тонн воды на расстояние тридцати метров — это много энергии, по крайней мере 70 мегаватт — примерно столько, сколько даёт реактивный двигатель на полном форсаже. И я чуть не поцеловал её сразу после того, как она это сделала — заставляет задуматься, правда?

Мы знаем, что энергия должна откуда-то браться, и теории Полидори были так же хороши, как и любые другие. Но навешивание латинского ярлыка на теорию не делает её истинной. Не истинной в значимом смысле.

Если бы там имела место какая-то сверхъестественная активность, я бы ожидал получить хоть что-то от двери или бетона фундамента, но и то и другое оставалось упрямо нейтральным. Отсутствие доказательств, как вам скажет любой хороший археолог, не равно доказательству отсутствия — я сделал пометку спросить Найтингейла о том, как обстоят дела в сельской местности.

— Что вы ищете? — спросила Стэн.

— Смотрю, нет ли следов, — сказал я.

— Там нет следов, — сказала Стэн. — Если бы там были следы, я бы их увидела.

— Стэн хороша со следами, — сказал Доминик.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо мне в затылок.

— Значит, следов нет?

— Никаких, — сказала Стэн.

— Так почему ты подумала, что это сделал пони?

— Не знаю, — сказала Стэн. — Это первое, что пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Мы помолчали мгновение — что-то высокое, с йодлем, разнеслось среди деревьев. Жара, казалось, нарастала вокруг нас. Я понял, что моя бутылка с водой всё ещё в «Ниссане».

— Повторим, — сказал я. — Твои запасы исчезли, но дети там не застряли. Значит, это были люди, а не животные. Но следов они не оставили.

— Я думала, инопланетяне, — сказала Стэн. — Потому что нет следов. — Она сделала движение рукой — как когти, свисающие вниз.

— Будем надеяться, что их летающая тарелка работает на дизеле, — сказал Доминик. — А то, боюсь, они будут немного разочарованы.

Я использовал приложение на телефоне, чтобы получить GPS-координаты нашего местоположения, а затем предложил вернуться к «Ниссану», прежде чем звонить.

— Как мы объясним, что мы здесь делали? — спросил Доминик, выползая обратно из рододендронов. Я сказал, что он может свалить это на меня и мою «должную осмотрительность».

— Я думал, так и планировалось, — сказал Доминик.

Доминик признал, что это правда, но всё равно захотел узнать, что я собираюсь сказать.

— Скажи им, что я хотел проверить военный объект времён Второй мировой, — сказал я. Это было не таким уж большим натяжением. Фундамент имел размеры стандартной хижины и был сделан из низкокачественного «экономичного бетона», использовавшегося для быстрого возведения дотов и бомбоубежищ в спешке. В суматохе, последовавшей за падением Франции в 1940 году, многие объекты просто выпали из бюрократической сетки.

— Это входит в ваши обязанности? — спросил Доминик.

— Почему нет? — сказал я. — С тех времён осталось много всяких секретов.

Мы пробились из папоротника обратно на тропу. Становилось жарче, и я чувствовал тёплый смолистый запах окружающих деревьев. Potentia silvestris — называл Полидори энергию, получаемую от леса, энергию, из которой возникли рогатые боги кельтских мифов — Лемус, Цернунн и Герн Охотник — хотя, наверное, не последний.

— Кто пользуется этой тропой? — спросил я.

— Выгульщики собак, — сказал Доминик.

— Туристы, — сказала Стэн.

— Рамблеры[28], — сказал Доминик и объяснил, что это часть Тропы Мортимеров, которая тянется от Ладлоу на северо-востоке вдоль гребня, нависающего над Рашпулом, спускается в Эймстри, где пересекает реку Лагг, а затем поднимается к Уигмору, воспетому в песнях и сказаниях как родовое гнездо семьи Мортимеров. Доминик был туманен насчёт того, кто такие Мортимеры, помимо того, что они были могущественными лордами Валлийской марки[29] в Средние века и серьёзно вляпались в Войну Алой и Белой розы.

— Нам про них рассказывали в школе, — сказал он. — Но я большую часть забыл.

Тропа была популярна среди случайных туристов из-за относительной лёгкости и обилия отличных пабов по маршруту.

— И уфологов, — сказала Стэн.

— Злачное местечко, — сказал Доминик.

— Оконная зона[30], — сказала Стэн.

Десять лет назад там была вспышка наблюдений, включая огни в небе, таинственные поломки автомобилей и… растление крупного рогатого скота, хотя Доминик признал, что для последнего могло найтись альтернативное объяснение.

— У нас были уфо-вечеринки, — сказал Доминик, на которых, по-видимому, происходило традиционное распитие дешёвого сидра, приступы рвоты и случайные целовашки — надеюсь, не в этом порядке.

— У тебя был близкий контакт[31]? — спросил я Стэн, прежде чем успел остановиться.

— Да, — сказала Стэн. — Но я не люблю об этом говорить.

Мы добрались до места, где припарковали «Ниссан Техникал». Доминик предложил Стэн подвезти, но она сказала, что ей вполне по силам дойти домой пешком. Она жила с семьёй на другой стороне гребня, недалеко от места под названием Яттон. Я смотрел, как она, шатаясь, пошла вниз по дороге, время от времени зигзагообразно виляя и останавливаясь, чтобы сориентироваться.

— Она влетела головой в дерево, — сказал Доминик. — Пролежала в больнице шесть месяцев. Врачи были поражены, что она вышла на своих ногах — всё, что после этого, уже бонус.

Да, подумал я, это тот кореш, за которого ты пойдёшь до конца.

Несмотря на то, что Доминик припарковался в тени, когда мы открыли дверцы «Ниссана», в лицо ударил порыв горячего зловонного воздуха. Под ароматом высушенного дерьма я чувствовал запах гниющих овощей и полурасплавленного пластика.

— Господи, Доминик, кем работает твой парень?

— Фермером, — сказал Доминик, словно это всё объясняло.

Мы решили оставить «Ниссан» с открытыми дверцами, чтобы проветрить, пока Доминик связывался по рации, которая, к моему большому удивлению, ловила лучше, чем любой из наших телефонов. Я так хотел пить, что уже начал настраиваться на рискованную вылазку в «Ниссан», когда Доминик опустил рацию и поманил меня.

— Ты не ждал посылку? — спросил он.

Первое, что я заметил, — кто-то, вопреки правилам техники безопасности, взломал окна в лемстерском участке так, что они открывались настежь. Поскольку следственные кабинеты располагались на первом этаже, сквозняка было на удивление много. Я решил, что именно он, а также поистине ошеломляющее количество кофеина — это всё, что удерживает МСГ[35] от распада. Серьёзно сомневаюсь, что вибрирующие кресла вносили большой вклад.

Эдмондсон и Уиндроу ждали меня в «Учебной зоне». Они попросили меня сесть и предложили холодной воды — я с благодарностью принял. Я удержался от желания потереть бутылку о лоб.

— Как вам у нас? — спросил Уиндроу.

— Сэр? — переспросил я.

— Операция, — сказал он. — Как вы думаете, идут дела?

Нет ничего страшнее для младшего офицера, чем когда старший начальник смотрит на тебя через стол и спрашивает твоё мнение о чём-то. Всегда хочется отделаться той удушающей смесью полицейского жаргона и менеджмент-эзе, которая в наше время является лучшим другом полицейского, когда он хочет много говорить и ничего не сказать. Тем не менее, судя по взгляду Уиндроу, ляпнуть, что полиция Уэст-Мерсии «применяет агрессивно-проактивный подход в соответствии с передовой практикой, изложенной в национальных руководствах», было не лучшим выходом.

— Так хорошо, как можно ожидать, — сказал я, что было почти так же плохо.

Уиндроу благодушно кивнул — жест, который я сотни раз видел у следователей, допрашивающих подозреваемых.

— Какое у вас впечатление о Марстоу? — спросил он.

— Держатся, — сказал я.

— Нет никакой вероятности, что они сами организовали исчезновение? — спросил Уиндроу.

Господи, подумал я. Но как теория она имела свои достоинства.

— Есть какие-то доказательства, что это могло быть так? — спросил я.

Уиндроу покачал головой.

— О, кстати, поздравляю, — сказал Эдмондсон. — Вы попали в газеты.

Он протянул мне экземпляр Sun, который отодвинул девушку с третьей страницы[36] аж на одиннадцатую, чтобы выделить больше места ПРОПАВШИМ ДЕВОЧКАМ. Поскольку они не знали ничего, чего не знали мы, а мы не знали ничего, они использовали много фотографий, чтобы скрыть отсутствие текста. В правом верхнем углу пятой страницы была хорошая фотография меня и Доминика у деревенского зала. Мы, очевидно, разговаривали, и, к счастью, оба выглядели мрачными и сосредоточенными. Подпись гласила: «ВСЕ РУКИ НА ПАЛУБУ: Полиция со всей страны участвует в поисках Ханны и Николь».

— Извините, сэр. Должно быть, использовали телеобъектив.

— Не проблема, — сказал Эдмондсон. — АКК[37] счёл, что это хорошо отражается на полиции — с точки зрения разнообразия. — Он выдавил невесёлую улыбку. — Все объединились и всё такое.

Вот это я, подумал я. Постер-бой за разнообразие.

Уиндроу сложил пальцы домиком.

— Вы в СОЮ[38] больше года, — сказал он. — Правильно?

— С февраля прошлого года, — сказал я, гадая, к чему он клонит.

— Так у вас есть опыт работы с необычными делами? — спросил он. — Делами, связанными с… — Он запнулся. За его спиной Эдмондсон беспокойно переступил с ноги на ногу и заговорил.

— Со сверхъестественным, — сказал он.

— Так точно, сэр, — сказал я, и повисла пауза, пока мы все пытались придумать, что сказать дальше.

Двое мужчин переглянулись.

— Вы видите что-то подобное в этом деле? — спросил он.

— Сэр? — сказал я. Потому что одно я усвоил твёрдо: пусть старшие офицеры изложат свою позицию, прежде чем рискнёшь открыть рот.

— Вы приезжали опросить… — Уиндроу сверился с жёлтым стикером, приклеенным к его блокноту по расследованию. — Некоего Хью Освальда в Уайлде?

— Так точно, сэр, — сказал я. — Это была стандартная ОЗИ. — Опросить, Зафиксировать, Исключить — основная работа любого крупного расследования. Найти человека и либо сделать его подозреваемым, либо исключить из дела.

— И вы удовлетворены, что он не причастен? — спросил Уиндроу.

— Да, сэр, — сказал я. — По той причине, что ему девяносто три и он практически прикован к инвалидному креслу.

— И нет возможности сообщника? — спросил Уиндроу.

Была его дочь, о которой я не подумал проверить. Но тогда я предполагал, что главная цель поездки — убрать моего хандрящего себя с глаз Найтингейла подальше. Мне следовало хотя бы взять у неё показания — Лесли убила бы меня за такую халатность.

— Я провёл стандартную оценку, — сказал я и задумался, насколько же отчаянна полиция Уэст-Мерсии, чтобы говорить со мной об этом.

Эдмондсон сложил руки на груди, а затем снова разложил.

— Я знаю, вы не присутствовали на брифингах, — сказал Уиндроу после паузы. — Но вы должны понимать, что мы не делаем никаких успехов. Всё, что мы знаем, — наиболее вероятный сценарий: девочки встали посреди ночи и добровольно ушли из своих домов. А потом просто исчезли. — Он постучал пальцем по столу пару раз. — Мы полагаем, что было бы упущением с нашей стороны не рассмотреть все возможные углы. И, поскольку вы здесь и доступны, мы бы хотели, чтобы вы провели «фалконовскую» оценку всего дела.

Они были настолько чертовски отчаянны.

Я чуть не оцепенел, уставившись на них в неверии. Но, к счастью, мои высокоразвитые инстинкты бюрократического самосохранения сработали, и я выдавил, что должен сначала согласовать это с Найтингейлом.

Они согласились и даже позволили мне позвонить, не слыша их разговора.

Найтингейл счёл это вполне разумной идеей, несмотря на то, что ни он, ни я никогда раньше не проводили формальной «фалконовской» оценки: я — потому что слишком низкого ранга, он — потому что в его времена такие вещи, как оценки и регулярные пересмотры дел, ещё не изобрели. По крайней мере, в Фолли.

— Я даже не знаю, что я должен искать, — сказал я.

Найтингейл ответил, что немедленно удалится в библиотеку и посмотрит, что можно раскопать о сверхъестественной преступности в сельской местности.

— И я позвоню Гарольду, — сказал он. — Это как раз то, ради чего он живёт.

Профессор Гарольд Постмартин был архивистом Фолли, историком-любителем и оксфордским доцентом, которого шесть лет подряд признавали наименее вероятным кандидатом на получение четырёхсерийного документального сериала на Channel Four.

— А теперь, когда я подумал, — сказал Найтингейл, — возможно, стоит обратиться к некоторым из наших других друзей в полумире. На всякий случай.

Так что я мрачно доложил Эдмондсону и Уиндроу, что не только Специальное Подразделение[39] будет радо провести полную «фалконовскую» оценку, но мы также привлечём нашего старшего гражданского аналитика и задействуем наши агентурные источники среди людей — даже если некоторые из них не совсем люди.

Они были так довольны, что поместили меня в кабинет Эдмондсона в конце коридора, который, помимо прочего, имел собственную розетку для ХОЛМС II[40] и был скрыт от глаз основного оперативного штаба. Пока Уиндроу активировал мой доступ и раздобыл ноутбук с поддержкой ХОЛМСа, я подождал, после чего они закрыли дверь и позволили мне приступить.

Но к чему?

Часть проблемы с проведением «фалконовской» оценки заключается в том, что трудно применить передовой профессиональный опыт к области правоохранительной деятельности, к которой большинство полицейских и на пушечный выстрел не подойдут. Не говоря уже о том, что ближе всего к формальной оценке Фолли подходили в те разы, когда нам приходилось говорить старшему офицеру, что наличие оккультных граффити, разбрызганных по месту преступления, не делает дело «фалконовским». Особенно если символы были содраны у Алистера Кроули, Властелина колец или Времени приключений. Единственное дело такого рода, по которому мы колебались, было с иероглифами кандзи[41], нанесёнными на фасад частной школы в Хайгейте, но, по словам одного из друзей Постмартина из Школы восточных и африканских исследований SOAS, они были из японской ролевой игры Sakura Wars — очень популярной в 1990-х.

Проблема заключалась в том, что после того, как правительство протолкнуло крупные сокращения в полиции, многие офицеры прониклись идеей, что могут сбросить на нас что угодно, даже отдалённо странное.

— Хотя заметно, — указывал Найтингейл, — что это никогда не случается, если офицер уже работал с нами раньше.

Все ваши дела, подумал я, не принадлежат нам.

Поэтому я сделал то, что всегда делаю в таких ситуациях: спросил себя, что бы сделала Лесли — кроме того, чтобы всадить мне тазер в спину и предать Безликому. А она бы сказала: «Начни со списка действий — блин!»

Современное крупное расследование работает на ХОЛМС II — это большой компьютеризированный мясорубка, в которую следователи загружают информацию и крутят ручку в надежде, что с другого конца выпадет что-то съедобное или, по крайней мере, приемлемое в суде. Чтобы поддерживать машину сытой, старшие офицеры поручают младшим «действия» — например, опросить учителей Ханны и Николь — это «действие», как и проверка телефонных записей семьи на предмет совпадений с номерами известных сексуальных преступников. Полицейские никогда не видели существительного, которое не захотели бы превратить в глагол, так что это быстро стало «действовать», как в: ты поручаешь мне предпринять «фалконовскую» оценку, я предпринимаю «фалконовскую» оценку, «фалконовская» оценка предпринята, и мы все действуем в жёлтой подводной лодке[42].

Таким образом, чтобы пересмотреть крупное расследование, нужно пересмотреть список «действий» и их последствий в надежде, что вы заметите то, что не заметили тридцать с лишним высококвалифицированных и опытных детективов. Я сел и сделал запись в блокноте: «Приступить к „фалконовской“ оценке с пересмотра списка действий» — и поставил дату.

Был обед третьего дня. Ханна и Николь пропали уже более пятидесяти часов.

— А вот теперь ты меня начинаешь пугать, — сказал Доминик, пока я приседал, приближая лицо к старому камню военного мемориала. — Я всё ещё не понимаю, зачем я тебе нужен.

— Местный гид, — сказал я.

Было достаточно поздно, чтобы поисковые группы уже вышли, но достаточно рано, чтобы воздух был ещё прохладным и свежим. Камень удерживает вестигию дольше всего, за исключением некоторых видов пластика, но я хотел проверить первым делом, не теряя времени. Магия, достаточно мощная, чтобы повредить телефон, оставила бы след на монументе, если бы это случилось здесь. Я знаю это, потому что проводил эксперименты в контролируемых условиях, чтобы точно определить стойкость вестигии после магического события. Или, по крайней мере, настолько точно, насколько это возможно, используя своё собственное восприятие и короткошёрстного терьера по кличке Тоби.

— Что бы ни случилось с телефонами, — сказал я, — это произошло не здесь.

Это случилось не в доме Лейси. И, я перепроверил тем утром, не в доме Марстоу. Я столкнулся с возможностью, что мне, возможно, придётся просто обойти каждую дверь в деревне и принюхаться. И вот здесь было бы полезно иметь другого практика, чтобы разделить работу.

— Значит, ты думаешь, это дело «Фалкона»? — спросил Доминик.

— Возможно, — сказал я. — Но нет смысла идти к твоему начальнику, пока у меня не будет что ему сказать.

— Ему всё равно нужно знать, так или иначе, — сказал Доминик.

Как раз в этот момент над нашими головами с грохотом пролетел вертолёт — самый низко летящий самолёт, который я когда-либо видел, если не считать заходящих на посадку. Это был милитаризированный вертолёт «Еврокоптер Дофин» в армейском камуфляже. Когда он развернулся, чтобы направиться к гребню, мы попали под край его воздушной струи — вот насколько низко он летел.

— Восьмой полк, — самодовольно сказал Доминик. — Специальная авиационная служба[50]. — Он усмехнулся, увидев выражение моего лица. — Наконец-то, — сказал он. — Я уже начал гадать, хоть что-то здесь тебя поразит.

— Они присоединяются к поискам? — спросил я.

— Они в них с самого начала, — сказал Доминик. — Одно из преимуществ работы в Херефордшире — SAS обычно подключаются к таким делам.

Магия повреждает микропроцессоры только тогда, когда они включены, а это значит, что что бы ни случилось с телефонами девочек, это случилось, когда они были включены. Но практически первое, что вы делаете с приоритетным пропавшим без вести, — звоните его оператору и получаете «улитку»[51] — след, который оставляет телефон, когда включён. Эти данные хранятся три дня, но в ночь исчезновения оба телефона отключились в течение пяти минут друг от друга около десяти вечера. Время отхода девочек ко сну.

Это было тревожно. Потому что если неизвестное лицо или лица сказали девочкам выключить телефоны, это демонстрировало тревожный уровень криминалистической осведомлённости.

— Если бы ты была одиннадцатилетней девочкой, для чего бы ты включила телефон? — спросил я.

— Отправить сообщение?

Я задумался.

— Обе одновременно?

— Может, твитнуть, — сказал Доминик. — Потому что «ОМГ, вы не поверите, что только что случилось».

Записи показывали, что ни сообщения, ни твита не было, но, возможно, то, что заставило их включить телефоны, уничтожило их почти сразу.

Случайно или намеренно? Вопросы шли по кругу.

Итак, подумал я. Если не можешь быть умным, будь хотя бы дотошным.

Я позвонил главному инспектору Уиндроу и предоставил ровно столько информации, чтобы усложнить его расследование, и недостаточно, чтобы помочь существенным образом. Я сказал ему, что работаю над гипотезой: что бы ни случилось с их телефонами, это произошло по дороге к перекрёстку, где их бросили. Я сказал, что мне нужно провести обследование всей деревни, поэтому он одолжил мне Доминика, поскольку тот был местным парнем, с которым люди будут разговаривать, и мы отправились.

В Рашпуле было сто семь отдельных жилищ, и мы быстро вошли в ритм: Доминик отвлекал домовладельца/жильца/собаку, пока я отлучался заняться тем, что Доминик начал называть моими «вудуистскими штучками». По крайней мере, пока я не сказал ему перестать это называть, и он переключился на «психические штучки», что было ненамного лучше.

Около четверти домов были пусты, их обитатели уехали в отпуск за границу. Во многих других жили люди среднего и старшего возраста, некоторые на досрочной пенсии, другие ездили на работу в город. Одна из вещей, которая меня поразила, — это нехватка маленьких детей. Пройдись по домам на улице или в квартале в Лондоне, и ты был бы по уши в ребятишках. Но в деревне было много свободных комнат, много ухоженных садов и ни одного брошенного грузовичка «Тонка» или самодельной ловушки из «Лего», спрятанной в траве.

Мы сделали перерыв на чай в тени большого дерева с красновато-коричневым стволом, чья крона раскинулась, как на китайской иллюстрации. Мужчину, который сделал нам чай, звали Алек, он работал на дому инженером-программистом. Его жена преподавала в частной школе за пределами Херефорда. Оба их ребёнка выросли и переехали в Лондон. Их сад располагался на террасе, с которой открывался вид на церковный двор и, дальше, изгиб долины, спускавшейся к Лемстеру. Большие деревья в дюжине оттенков зелёного и коричневого создавали лоскутное одеяло света и тени вдоль переулка. Было так тихо, как в Лондоне бывает только на рассвете в летнее воскресенье или в постапокалиптических фильмах.

Мы с Домиником молча выпили чай и продолжили работу.

За весь этот бессмысленный процесс ни один житель не отказался впустить нас или не возражал против того, что мы осматриваемся, что я нашёл жутким, потому что всегда есть один такой. Но Доминик сказал, что нет.

— Не в сельской местности, — сказал он.

— Дух общины? — спросил я.

— Да, — сказал он. — И ещё каждый узнает, что они не сотрудничали, что люди сочли бы подозрительным. В деревне такое прилипает на поколения.

Когда делаешь что-то достаточно часто, быстро учишься оптимизировать. Я рано понял, как выявлять каменные предметы, хорошо удерживающие вестигию, и как улучить несколько минут тишины, чтобы считать. Я подумывал научить Доминика — любой может, если есть с кого начинать. Но я решил, что у Найтингейла будут свои соображения по этому поводу. Тем не менее, я сократил время до примерно десяти минут на дом, с получасом на две фермы, прилегающие к главной деревне.

На фермах было полно вестигии. Запах свежескошенной травы в переоборудованном амбаре, фырканье и сопение лошадей у каменной стены на полпути по главному переулку. Кто-то был очень несчастлив около двухсот лет назад на кухне бунгало — ловкий трюк, поскольку я определил, что это место построили в середине семидесятых. Ничего яркого, ничего недавнего. Всё это был фон. Меньше активности, чем на улице в Харингее[52].

В полдень мы остановились перекусить у мамы Доминика в бунгало. Она сама развозила угощение поисковым командам, так что мы вскрыли её невероятно огромный американский холодильник, размером с криогенную капсулу, с устройством для производства льда и всем прочим. Он был по-дурацки полон для одинокой пожилой женщины, обслуживающей полностью теоретический гостевой бизнес.

— Половина моей семьи останавливается здесь по вечерам, — сказал Доминик, когда я спросил. — Думаю, она видится с нами чаще теперь, чем когда мы все жили в одном доме.

Я собрал бутерброд из немецкой салями с ломтиками помидоров и салатом, на упаковке которого было написано «Продукт Испании». Цельнозерновой хлеб из каменной муки, сказал Доминик, был из пекарни в Херефорде. «Я купил его позавчера».

Пока мы ели, Доминик открыл на планшете карту Ordnance Survey.

— Ты уверен, что… — Он посмотрел на меня в поисках подсказки, но я был слишком занят жеванием. — …«магическое событие» не произошло в деревне, да?

Я кивнул.

— Что, если телефоны подбросили после события не дети, а кто-то другой?

Я проглотил.

— Например, похититель?

— Или третья сторона, которая нашла телефоны и оставила их на перекрёстке, чтобы их нашли.

— Чтобы сбить нас со следа?

— Или потому что не хотели, чтобы кто-то знал, что они были в этом районе, — сказал Доминик.

— Но это уже два дня по телевизору, — сказал я. — Если бы они не были похитителями, разве они не объявились бы уже?

— Ты же знаешь, так не работает, — сказал Доминик.

Он был прав. Представители общественности печально известны тем, что не спешат добровольно делиться информацией, если думают, что это может их подставить — даже в таких серьёзных делах, как пропавшие дети. Они могут колебаться днями, и часто они пытаются передать информацию каким-нибудь окольным путём.

— Думаешь, они могли уже позвонить на горячую линию? — сказал я.

— Ага, — сказал Доминик.

В таком деле, как это, должно быть, уже были тысячи звонков. Но хорошая новость в том, что какой-то другой бедолага уже проделал основную работу по отработке.

Мой телефон зазвонил, и я проверил — это был номер Беверли.

Я ответил: «Привет, Беверли».

— Это констебль Грант? — спросила женщина с валлийским акцентом.

Я сказал, что да.

— Меня зовут мисс Теведдиадд[53], — сказала она. — Я полагаю, здесь у нас есть ваш друг, которого нужно забрать.

— Забрать откуда? — спросил я.

Мисс Теведдиадд сказала. И хотя это была ни больница, ни полицейский участок, я не был уверен, что это не хуже. Я сказал, что сейчас буду.

— Мне нужно кое-куда съездить, — сказал я Доминику.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Думаю, лучше мне самому. Ты начинай прозванивать звонки, а я присоединюсь, как только разберусь.

На следующее утро я позвонил Беверли, как только солнце коснулось фасада коровника. Она была не в восторге.

— Если ты остаёшься, — сказал я, — придётся поработать.

Она ждала меня на гравийной парковке за «Лебедем в тростниках», в мешковатых армейских штанах хаки цвета мха и фиолетовой футболке с надписью «Я МЕСТНАЯ, ТУПОЙ»[65] на груди. В одной руке она держала то, что я позже опознал как настоящий армейский вещмешок для противогаза, в другой — кружку кофе.

Я открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил её внутрь.

— Секунду, — сказала она и осушила кружку. Затем, вытянув руку в сторону паба, она выкрикнула имя.

Молодая светловолосая фотограф в узких джинсах и красной толстовке выбежала из паба, улыбнулась, забрала кружку и убежала обратно. Я уставился на Беверли, когда она села в машину, но она просто проигнорировала меня.

— Так нельзя, — сказал я.

— Если ты собираешься будить меня в такую рань, не жалуйся, что я немного приглаживаю острые углы.

Я завёл «Асбо» и выехал с парковки.

— Как ты вообще там устроилась? — спросил я. — Я слышал, всё забито.

— О, — сказала Беверли, — милая женщина из «Скай Ньюс» уступила мне свою комнату.

— Просто так?

— Не совсем, — сказала Беверли. — Мне пришлось попросить дважды! Терпеть не быть так далеко от долины Темзы.

Помолчав, она спросила:

— Куда мы едем?

— Хочу услышать твоё профессиональное мнение об одной особе.

— А моя профессия в данном случае — кто?

— Богиня маленькой лондонской речушки к югу от Темзы.

Она кивнула, а затем протянула руку и коснулась моей щеки, которая начинала прилично опухать.

— Когда ты это сделал? — спросила она.

— Вчера вечером. Наступил на дерево.

После того как мы нашли телефоны, у нас оставалось ещё пара часов светового дня, и не то чтобы специалисту по поиску нужно было, чтобы мы смотрели через его плечо. Так что мы разделились. Доминик пошёл на восток по пустоши в сопровождении нашего любимого сексуального извращенца в качестве гида, а я пошёл на запад, в лес.

— И ты думал, что это умно, — сказала Беверли.

— Это собственность Национального фонда, — сказал я. — Не то чтобы там были гигантские пауки. Местные называют его «Волшебный лес»[66]. Так что я должен был проверить, не так ли?

— Думаешь, их похитили феи?

— Я даже не знаю, бывает ли такое, — сказал я.

Я спросил Найтингейла, когда вернулся в коровник. Он сказал, что за свою жизнь не сталкивался с таким делом, но ходят слухи, что такое случалось. Он пообещал поискать в книгах.

— Это бывает? — спросил я Беверли.

— Не то чтобы я знала, — сказала она. — Но это не значит, что не бывает. Мама не одобряет такого, так что кому-то пришлось бы быть очень глупым, чтобы рассказать мне об этом.

— А феи?

Беверли заколебалась, а затем:

— Питер, — сказала она, — о некоторых вещах не говорят.

— Даже со мной?

— Особенно с полицией, — сказала она. — Вдвойне с магической полицией.

Я искренне ненавижу слово «полиция» в американском смысле. Уж лучше бы меня называли «мусором» — по крайней мере, это был бы английский английский[67]. Меня бесит недостаток воображения.

Как раз перед перекрёстком у деревушки Мортимерс-Кросс мы с грохотом переехали каменный мост, и Беверли вздрогнула.

— Это Лагг? — спросила она.

— Кажется, да, — сказал я, пытаясь вспомнить карту на GPS. — Это важно?

— Нет, — сказала Беверли. — Профессиональное любопытство.

Я повернул направо на A410, которая шла на север с подозрительной римской прямотой в сторону Эймстри — деревушки, которая была скорее диорамой шестисот лет английской народной архитектуры, вытянутой вдоль дороги. Затем ещё один каменный мост через Лагг, где она изгибалась на запад к Уэльсу, а затем хитрый поворот, который провёл нас через Яттон и странно названный Лейнтолл-Эрлз, где жила странная Стэн. Справа от нас вздымался крутой уступ, увенчанный древним городищем Крофт-Амбре и Вайтвей-Хедом — хотя вид был бы лучше, если бы изгороди не были выше нашей машины.

— Я не очень комфортно чувствую себя на вершинах холмов, — сказала Беверли, когда мы поднимались по крутому лесистому подъёму.

— Это почему?

— Знаешь, вода, — сказала она. — Она течёт вниз, накапливается внизу.

— Имеет смысл. — сказал я. — А как насчёт пчёл?

— Почему ты спрашиваешь?

Я рассказал ей о необычной близости Мелиссы Освальд к пчёлам.

— И ты думаешь, она пчела? — спросила она.

— Скажем так, я думаю, там больше, чем просто интерес к собственному мёду.

— И как это нам поможет?

— Пчёлы покрывают большую территорию. Может, они что-то заметили.

— И рассказали твоей пчелиной девочке?

— Возможно.

Беверли цокнула языком.

— Не будь на пропавших девочках сахаром — не сказали бы, — сказала она.

— Они могли что-то видеть и не знать, что это такое. — Это начинало звучать довольно неубедительно даже для меня.

— Ты когда-нибудь препарировал пчелу? — спросила Беверли. — Один взгляд внутрь её головы — и ты поймёшь, что «не знать, что это такое» — это практически определение того, как работает пчела.

— А ты когда препарировала пчелу?

— Я сдавала биологию на A-level[68], — сказала Беверли. — Мама настояла. Она всё ещё надеется, что кто-то из нас станет врачом.

— И?

— Я лучше съем лягушку, чем буду её препарировать, — сказала она. — И уж точно не собираюсь совать руки в больных людей. — Она вздрогнула. — Но раз уж я застряла в деревне, — она подняла кулак, и я послушно дёрнулся, — я кое-что поднабрала в экологии, хотя бы потому, что все парни из Темзы только об этом и говорят. — Она легонько ударила меня в плечо — на этот раз не больно, почти не оставив синяка. — И позволь сказать тебе, я бы не придавала слишком большого значения эусоциальному поведению пчёл на твоём месте. Они маленькие машины для производства мёда, вот и всё.

— Почему бы тебе не подождать, пока не встретишь Мелиссу? — сказал я. — И посмотрим, что ты тогда скажешь.

Я проснулся за час до рассвета, застряв в том странном состоянии, когда память о снах ещё достаточно сильна, чтобы управлять поступками. Уверовав, что слышал снаружи коровника чьи-то шаги, я поднялся и раздвинул двери. В лунном свете мне почудились выстроенные шеренгами яблони, заполняющие пастбище до самой старой стены, — сад из серебра и теней. Над их верхними ветвями светилась белая точка — слишком яркая для звезды. Планета — наверное, Юпитер. Рядом несколько ярких звёзд, а там, в просвете между деревьями, оранжевая искра, которую даже я мог опознать — Марс. В том полусонном состоянии я был уверен, что через сад идёт тропа, а за стеной — более тёмный и густой лес, полный тайных мест и скрытых обитателей.

Затем я моргнул — и передо мной снова было просто пастбище, старая стена и поля зерновых за ней.

Вернувшись в коровник, я порылся в сундуках, которые Молли прислала из Лондона, и извлёк старинную латунную примус. Когда я встряхнул её, внутри что-то ощутимо плескалось — парафина было достаточно.

Как только я получил сообщение от Лесли, я позвонил инспектору Поллоку из Департамента профессиональных стандартов, моему назначенному контактному лицу в группе, расследующей должностное преступление Лесли. Я сообщил ему, что Лесли вышла на связь, и привёл подробности. Он велел не отвечать, пока он не успеет оценить ситуацию. Я сказал, что подожду.

Примус лежал в деревянном футляре с медной кастрюлькой и крышкой и резервуаром с уайт-спиритом для розжига. Я тренировался зажигать такую с помощью «люкса», чтобы испарить парафин, но не хотел выключать телефон на случай, если Лесли напишет снова. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы набрать воды из ванной, накачать давление, поджечь уайт-спирит, дождаться, пока загорится основная горелка, и поставить кастрюльку. Найтингейл рассказывал, что такой пользовался Амундсен по пути к Южному полюсу, а Хилари и Тенцинг тащили одну на склоны Эвереста.

Глубже в сундуке я нашёл потрёпанную жестяную коробку из-под печенья, где лежали полпачки крекеров «дайджестив», несколько пакетиков чая, засахаренные коржики в рисовой бумаге и бутылка патерсоновского «Кэмп кофе»[71] — настолько старого, что на этикетке сикх[72] всё ещё стоял, поднося поднос сидящему горному генерал-майору. Я решил не рисковать — не в последнюю очередь потому, что «Кэмп кофе» славится отсутствием кофеина.

После разговора с ДПС я позвонил Найтингейлу и рассказал о Лесли. Он, казалось, был впечатлён этим как тактикой.

— Довольно ловко нас прижимает, не так ли? — сказал он. — Я как раз подумывал последовать за тобой в Херефордшир.

— А как же майор-товарищ?[73] — спросил я.

— О, думаю, я взял бы и её. И Тоби, — сказал он. — Получилась бы славная прогулка. Но если Лесли знает, что ты за городом, я не могу отлучиться дальше, чем на быструю вылазку из Фолли. — И то, что бы ни скрывалось за дверью в подвале. То, что, как я начинал подозревать, Найтингейл остался в Фолли, чтобы защищать. Он не собирался оставлять это без присмотра.

Так что подкрепления не будет. Кроме Беверли, которая, казалось, больше интересовалась рекой Лагг, чем делом. Мне хотелось спросить Найтингейла об Эттерсберге и о том, что именно скрывается за чёрной дверью в подвале Фолли, но я струсил и попросил его поискать в литературе упоминания о единорогах и брауни.

Он сказал, что посмотрит, хотя почти уверен, что брауни считаются полностью мифическими.

Инспектор Поллок перезвонил и сказал, что я должен вступить с Лесли в разговор.

— Тяни время, — сказал он. — И если сможешь выманить её на прямой телефонный разговор, тем лучше.

Ему не нужно было говорить, что любая коммуникация — друг полицейского, что даже если мы не можем отследить твой звонок, сам факт, что ты говоришь, что-то нам сообщает, и каждый зашифрованный намёк, каждое отрицание, каждое странное высказывание о чём-то говорит. Даже если это всего лишь о том, что ты отчаянно нуждаешься в разговоре с кем-то.

Ему не нужно было говорить, что они отслеживают мой телефон.

Так что я ответил: Работаю. Ты где?

А затем занялся бумажной работой, а после — лёг спать и видел во сне яблони в лунном свете.

Первый вопрос, который нужно себе задать: на что ты годен? Полиции Уэст-Мерсии не нужно, чтобы я прочёсывал кусты, потому что этим занимаются все — от поисково-спасательной службы Грампиана до SAS. Им не нужно, чтобы я держал за руку родителей, хотя держу пари, сержант Коул заплатила бы мне много денег, чтобы я этим занялся, и уж точно им не нужно, чтобы я общался с прессой. Я был единственным офицером с квалификацией «Фалкона» в этом районе и вместе со своим специализированным гражданским персоналом, то есть Беверли, лучше всего подходил для того, чтобы сосредоточиться на своей области знаний.

Второй вопрос: что, чёрт возьми, мне делать дальше? Поскольку странное дерьмо — это то, ради чего я здесь, я решил действовать, исходя из предположения, что именно странное дерьмо и случилось.

Мы знали, что девочки встали, оделись и вышли из своих домов самостоятельно. Не было никаких признаков взлома, и я не обнаружил вестигии в их комнатах. Предположим, их выманили, или, возможно, выманили одну, а она выманила другую. Предположим, что заманиванием занималось нечто сверхъестественное, и вот на сцену выходит подозреваемый номер один — Принцесса Луна. Невидимый друг в форме лошади, возможно, единорог, возможно, видимый только в лунном свете — физику этого я даже не хочу обдумывать.

Ближайшее появление Принцессы Луны к деревне было на вечеринке по случаю дня рождения Ханны, так что воткнём виртуальную булавку в поле за приходским залом. Предположим, девочки радостно побежали за «Моим невидимым пони» — следуя за луной, которая той ночью была в первой четверти. Они бы не пошли по дорогам, не в последнюю очередь из-за опасности попасть под колёса любителей секса на природе, и, кроме того, Доминик сказал, что деревенские дети ходят через поля — и их тропы не обязательно совпадают с теми, что отмечены на картах OS.

Итак, невидимыми тропами к Вайтвей-Хеду — хотя маршрут должен был быть достаточно прямым, чтобы соблюсти время, — где определённо произошло нечто магическое и сожгло оба телефона.

Теперь я предположил, что там они встретили третью сторону, возможно, друга Принцессы Луны или, может быть, владельца, и это был момент, когда весёлая прогулка девочек пошла наперекосяк.

Я позвонил в лемстерский участок, и они подтвердили, что, хотя у них были проблемы с получением точного совпадения ДНК пятна крови на розовой хлопковой ткани с образцами волос, изъятыми из комнаты Николь, вторая серия тестов с использованием мазков, взятых у Виктории и Дерека Лейси, подтвердила определённое родительское совпадение. Лаборатория сообщила, что с высокой вероятностью кровь принадлежала Николь Лейси.

Что означало, что они пошли на запад либо по Тропе Мортимеров, либо по лесозаготовительной дороге, идущей параллельно ей, и, вероятно, оставались в этом районе по крайней мере три дня, прежде чем Николь поранила ногу о забор из колючей проволоки над Покхаус-Вудом — местом, известным как обитель фей, — в двух шагах от того места, где мы нашли мёртвую овцу.

Я позвонил доктору Валиду и спросил, закончил ли он вскрытие.

— Алло, Питер, — сказал он. — Как ты держишься?

Я сказал, что нормально.

— Чудесный кусок баранины ты мне прислал, — сказал доктор Валид. — Закончил сегодня утром. Думал, тебе захочется узнать результаты.

— Что-нибудь интересное?

— Овца — самая обычная северо-английская мул, помесь свирлдейла с бордер-лейстером — порода, известная своим мясом и тем, что она ещё глупее обычных овец. Я отправил несколько образцов тканей в лабораторию, чтобы убедиться.

— Признаки магического воздействия?

— Ничего с точки зрения грубой физики. Я разрезал мозг, такой, какой он есть, но не было никаких признаков гипертауматургической деградации. Это была замечательно здоровая овца — если не считать огромной дыры в животе, конечно. Которая и стала причиной смерти, кстати. На случай, если вы сомневались.

— Вы можете реконструировать повреждение?

— Ну, никогда не легко судить только по фотографиям с места преступления. Но, навскидку, я бы сказал, что её ударили в живот, насадили, затем подняли и отбросили на некоторое расстояние. Вот как её кишки разбросало по такой большой площади.

— Вы хотите сказать, её забодали? — спросил я. — Бык или козёл?

— Я встречал и очень сильных козлов, но ни одного достаточно большого, чтобы отбросить взрослую овцу на три метра или около того, — сказал доктор Валид. — И здесь только одна колотая рана, так что сомневаюсь, что это был бык или даже корова — они могут быть весьма территориальными, знаете ли.

Я спросил, на что было похоже оружие.

— По крайней мере шестьдесят сантиметров в длину, круглое сечение, сужающееся к острому концу, — сказал доктор Валид. — Возможно, спиралевидной конфигурации.

— Как рог нарвала?

— Ага, — сказал доктор Валид. — Как раз как у нарвала.

— То есть вы думаете, это единорог?

— Я бы не стал торопиться с выводами, — сказал он. — Не имея больше доказательств.

— Но?

— Если ты ничего другого не добьёшься, — сказал он, — добудь мне образец ткани.

Предполагая, что Принцесса Луна реальна, а не физическая манифестация чего-то бестелесного. У тайника Стэн не было следов копыт и не было вокруг заколотой овцы. И зачем единорогу закалывать овцу?

Девочки позволили Принцессе Луне слизать сок от баранины с их пальцев.

Плотоядные единороги, подумал я. И если она действительно грабила тайник Стэн, то это мясоедный единорог, угашенный бензедрином, диазепамом и сельскохозяйственным дизельным топливом. Я знал о некоторых «сущностях», которые перемещались по захватывающей границе между телесным и бестелесным существованием. Привидения, ревенанты вроде моего друга Мистера Панча и определённые типы Genius Loci. У всех них было одно общее: какой бы обход закона термодинамики они ни придумали, рано или поздно им приходилось откуда-то черпать свою силу. Вестигия была одним из источников. Но ещё лучше — немного сырой магии.

И именно тогда я придумал хитрый план — один из моих лучших, если я сам себя хвалю.

— Мне пора, Абдул, — сказал я. — Меня осенила блестящая идея.

Прямо перед тем, как я повесил трубку, мне показалось, он сказал «да смилуется бог», но я не был уверен.

Я позвонил Уиндроу и согласовал с ним и Эдмондсоном свой план — который, по мнению Эдмондсона, был полным бредом, но к тому времени они уже привыкли к моим маленьким причудам. Доминика снова призвали в качестве связного с условием, что я сам объясню ему план.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Уиндроу.

— Честно, сэр, — сказал я, — я не знаю. Но если что-то сверхъестественное активно работает против нас, я предлагаю, что пришло время применить более агрессивно-проактивный подход.

Уиндроу удостоил эту фразу заслуженного невесёлого смешка и пожелал мне удачи.

Затем я позвонил Беверли.

— Хочешь выйти сегодня вечером? — спросил я.

— А что мы делаем?

— Охотимся на единорога, — сказал я.

— Разве они не вымирающий вид?

— Это зависит от того, помогали ли они похищать детей, — сказал я. — Не так ли?

Правило полицейского номер один: когда в руки падает что-то хорошее, как можно быстрее передай его наверх по команде, пока не случилось что-то плохое. Мы с Домиником подхватили по девочке, и Беверли повела нас к главной дороге. Пришлось снова пересечь Лагг, а точнее, второй рукав той же реки, потому что на самом деле мы стояли на острове.

— Конечно, мы были на острове, — сказала Беверли. — Думаешь, я стала бы так хорохориться, если бы нет?

Мы снова перелезли через забор из колючей проволоки в темноте, но как только перебрались, оказались на переулке, который шёл мимо церкви Эймстри к главной дороге. Мы поравнялись с тупым успокаивающим прямоугольником церковного шпиля, когда услышали сирены. Первым к нам подкатил патрульный BMW, за ним быстро — скорая помощь и неброский «Мерседес» с инспектором Эдмондсоном, который, должно быть, растерзал Правила дорожного движения, чтобы добраться до нас так быстро.

Девочек вырвали из нашей хватки и быстро увезли парамедики. Их родители, сообщил Эдмондсон, уже ехали в Херефорд, где воссоединятся с ними в больнице.

Затем мы прошли обратно по тому же маршруту, только на этот раз славно толпой — с парой дюжин офицеров, двое из которых были вооружены. Мы показали Эдмондсону оба перехода через реку и место, где, насколько мы могли вспомнить, нашли девочек.

Он спросил, подозреваю ли я, что в похищении была замешана «фалконовская» составляющая, и мне пришлось ответить, что, хотя в округе определённо происходит какое-то странное дерьмо, у меня нет доказательств, что оно связано с исчезновением Ханны и Николь.

— Придётся подождать, что они сами расскажут, — сказал Эдмондсон.

Не было смысла заставлять офицеров метаться в темноте, поэтому было решено начать поисковые операции, на этот раз для сбора улик, на рассвете. А нас отвезли в лемстерский участок давать показания и отчитываться. Точнее, нас с Домиником — отвезли. Беверли сказала, что лучше вернётся в свой отель, если они не против. Странно, они не возражали и даже выделили для неё шикарный патрульный BMW.

Я позвонил Найтингейлу, когда мы были в пути.

— Хорошая работа, — сказал он. — Думаешь, скоро вернёшься?

Я подумал о единорогах, о Хью-пчеловоде и его воспоминаниях об Эттерсберге. Я подумал о совпадениях, о лунных дорожках и о том, что в тот момент ничто из случившегося не имело ни малейшего смысла.

— Думаю, есть кое-какие незаконченные дела, которые я хочу уладить, — сказал я.

— Отлично, — сказал Найтингейл. — Постарайся уложиться в неделю.

Я очнулся в лучах солнечного света. Беверли спала, положив голову мне на плечо, и кокетливо обхватив меня за пояс одной ногой. Я зевнул и задумался, где мы — прошлой ночью мы точно плыли по течению, — но я осторожно не будил Беверли, не в последнюю очередь потому, что мы всё ещё сохраняли эту странную плавучесть, и я не спешил начинать тонуть.

Прямо надо мной было голубое небо и тёмные листья свисающих ветвей. Если я поворачивал голову, то видел арки и быки моста, который мы, должно быть, только что миновали. Иногда машина пересекала его вверх, вспыхивая металлическим отражением и шумом двигателя.

Мои воспоминания о прошлой ночи уже распадались в сознании. Я отчётливо помнил, как мы перелетели через водослив, набрав изрядную высоту, — ноги Беверли обвивали мою талию, её бёдра врезались в мои, она улюлюкала, её дреды хлестали вокруг наших голов, и мы крутились, как дельфины в лунном свете, прежде чем снова рухнуть в бассейн стока и медленно погрузиться под поверхность.

Я был уверен, что это действительно случилось, но воспоминание меркло, даже когда я пытался за него ухватиться.

Я крепче прижал к себе Беверли — она определённо была реальна — и наслаждался тёплым послевкусием человека, которому только что вынесли мозги по обоюдному согласию.

Это не могло длиться вечно. И вскоре я почувствовал, как мои плечи скребут по гравийной отмели. Мы развернулись по течению и выбросились на берег там, где река размыла себе нишу. Беверли вздохнула и перекатилась на меня сверху, выгнув спину, чтобы осмотреться.

— Где мы? — спросила она.

— Где-то ниже по течению, — сказал я, пользуясь случаем, чтобы потискать её в ответ.

Беверли повернулась, пока не увидела мост.

— О, — удивлённо сказала она. — Я думала, мы уйдём дальше.

— Так где мы?

— Сразу за Лемстером, — сказала она и повернулась обратно, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, её дреды свисали и капали водой на моё лицо и грудь. — Восемь или девять миль, — сказала она и поцеловала меня. Я уже снова был готов, и был бы счастлив посмотреть, не сможем ли мы добавить пару километров к общему счёту — или, может, просто перепихнуться прямо здесь, я был не против — но Беверли со вздохом прервала поцелуй.

— Думаю, нам лучше вернуть нашу одежду, — сказала она и встала.

Как только мы потеряли контакт кожей, вода вокруг меня стала холодной как лёд. Я вскочил на ноги с криком и уставился на Беверли, которая стояла, блестя, голая и беззаботная, на берегу.

— Чёрт возьми, — сказал я. — Предупреждать надо.

— Зато проснулся, да? — сказала она.

— Как мы вернёмся к машине? — спросил я.

— Не волнуйся, — сказала Беверли, поднимаясь по берегу впереди меня. — Я знаю, где можно получить помощь.

На мгновение я был слишком поглощён любованием, чтобы говорить, но к тому времени, как присоединился к ней наверху, я достаточно оправился, чтобы спросить, как далеко эта помощь. Всё, что я мог видеть, — это группы деревьев и мощёная дорога, ведущая к главному шоссе.

— Это A44, — сказала Беверли, указывая на дорогу. — Вон там и налево.

— Просто быстрая прогулка по дороге, — сказал я.

— Десять минут максимум, — сказала Беверли.

— Совершенно голыми? — спросил я.

— Хочешь — можешь остаться здесь, пока я принесу наши вещи, — сказала Беверли.

Через дорогу виднелся довольно вкусный особняк в стиле регентства с кремовыми стенами и красной черепичной крышей.

— Может, попросим их?

— Давай, давай, — сказала Беверли и указала. — Цивилизация вон там.

Несмотря на то, что было не более шести утра, солнце припекало достаточно сильно, чтобы быстро высушить воду с нашей кожи. К счастью, в сельской местности тротуары ещё не изобрели, так что мы шли по траве.

— После вас, — сказал я.

— Нет, нет, — сказала Беверли. — Прилично, чтобы женщина шла на два шага позади своего мужчины.

Я зашагал по обочине, осторожно глядя под ноги.

Беверли сказала что-то, чего я не разобрал.

— Что?

— Ничего, — сказала Беверли. Затем: — Ты в последнее время тренировался?

Я расправил плечи — я не мог себе помочь.

Когда мы отошли от моста, из коттеджа вышел белый мужчина средних лет и садился в свою машину, когда он замер и буквально сделал двойной дубль, увидев нас.

— Доброе утро, — крикнула Беверли.

— Доброе утро, — сказал мужчина и, заметив меня, кивнул. — Хороший денёк для прогулки.

— Великолепный, — сказала Беверли.

В отличие от Беверли, когда я краснею, это видно, хотя худшее для меня было, когда мы достигли кольцевой развязки и утренний трафик оживился.

Я пытался вспомнить, по каким статьям нас могут привлечь. Я был в безопасности от Закона о сексуальных преступлениях (2003), потому что критерий там — намерение вызвать страдание, тревогу или возмущение. То же самое с Законом о публичном порядке (1986), потому что я не намеревался оскорблять, вредить или беспокоить кого-либо — совсем наоборот. Если бы я был полицейским полным ублюдком, я мог бы привлечь себя за «оскорбление общественной нравственности» и, судя по хаотичному поведению некоторых встречных машин, за нарушение общественного спокойствия.

— Вон она, — сказала Беверли позади меня. — Слева от тебя.

Я посмотрел и увидел сквозь деревья, обозначавшие начало следующего поля, россыпь угловатых форм и ярких цветов. Это были какие-то путешественники, и когда я заметил указатель на Лемстерский индустриальный парк, я наконец сориентировался и понял, что это была ярмарка, которую я видел с террасы лемстерского участка.

Я прибавил шагу — мне нужны были штаны, прежде чем какой-нибудь проезжающий водитель не выложил нас обоих на YouTube.

Не бывает одной ярмарки. Разные аттракционы принадлежат и управляются разными семьями, каждая из которых выбирает, куда направиться дальше. Каждая из семей украшает свои аттракционы и автомобили разной ливреей, у каждой своя репутация и своя история — некоторые восходят к векам, некоторые пришли в этот образ жизни во время последней рецессии и так и остались. Говорят, что если ты в теме, то можешь зайти на ярмарку и определить, кто там, по цветам. К сожалению, я не в теме. Но Найтингейл рассказывал мне, что некоторые семьи являются частью той великой неформальной сети соглашений, которые связывают конные ярмарки, выставочные площадки, зимние лагеря, старые пути и дороги средневековой Европы.

Это выглядело скорее как место сбора, а не работающая ярмарка. Я мысленно отметил названия — Уилсон, Картер, Спаньоли, Реджинальд. Там было много паровых аттракционов поздневикторианской эпохи, ориентированных на ностальгический рынок, и пара настоящих паровых тягачей. Ближайший был огромным зверем из чёрного железа, окрашенным в малиновый и лесной зелёный цвета, — имя Королева фей было выгравировано на боку его навеса.

Белая женщина средних лет в афганском пальто спрыгнула с подножки Королевы фей и оглядела меня с ног до головы.

— Ничего себе, — сказала она. — Спорим, за пятерку вы таких не часто получаете.

Беверли шагнула ко мне и улыбнулась женщине, которая ответила взглядом настороженного узнавания.

— Доброе утро, — сказала Беверли. — Мы ищем небольшую помощь.

Женщина кивнула.

— Нам сказали, что вы можете появиться, — сказала она.

— Кто бы это сказал? — подумал я.

И помощь мы получили — в изобилии. Беверли проводили в один караван, меня — в современный Sterling Eccles парнем по имени Кен, который, несмотря на то, что носил волосы в хвостике, мог бы иметь «бывший десантник» на лбу. Внутри он нашёл кое-какие старые вещи, которые подошли мне по размеру, и заварил чай, пока я одевался. Кен работал на паровых яхтах летом, но зимой перебирался на Ибицу, где работал вышибалой.

— В основном испанцы в межсезонье, — сказал он. — Так что не так шумно.

У него была испанская жена на острове, и он приписывал успех своего брака своим долгим отсутствиям каждый год.

— Я уезжаю как раз когда она начинает от меня уставать, — сказал он, — и возвращаюсь, когда она готова к компании.

Выпив чашку чая, я встретился с Беверли снаружи. Я получил пару хаки-шорт и немного тесноватую футболку Status Quo. Она получила жилетку байкера из кожи и пару синих карго. Не хватало только пары ката́н, и мы могли бы отправиться охотиться на зомби вместе.

Хотя, ради протокола, в случае зомби-апокалипсиса я буду искать возможность освободить бронеавтомобиль Warthog PPV из казарм Риджентс-парк[94] — для дополнительной уверенности при общении с ходячими мертвецами.

Транспорт для нас предоставили в виде Land Rover Series II, который, несмотря на тёмно-синюю покраску и болезненно кое-как отремонтированное правое крыло, был в удивительно хорошем состоянии.

Опершись о Land Rover, стояла Лили, дочь Темы, бледная, в пирсингах и с надутыми губами. На ней были чёрные узкие джинсы и подходящая футболка с надписью Keep Calm and Listen to Siouxsie and the Banshees[95] с вырезанной горловиной, так что она свободно свисала с одного плеча.

Она подняла руку в знак приветствия, когда мы подошли, и спросила Беверли, как всё прошло.

— Потом, — сказала Беверли и крикнула «переднее», что означало, что я оказался сзади, где, я уверен, незадолго до этого ехала овца. Очень больная овца.

Для машины, которая была старше моей матери, у неё была довольно приличная стереосистема, на которой Лили играла Queen's Greatest Hits, но только, объяснила она, потому что её сестра одолжила её iPod и не вернула, а Queen's Greatest Hits был единственным CD в стереосистеме. Может, овцам это нравилось.

Мы только добрались до сомнительного первого куплета «Fat Bottomed Girls», когда въехали на парковку «Приречного трактира». Забрав ключи, я был отправлен внутрь выцыганить напитки у хозяина, который, поскольку было нерабочее время, разрешил мне взять сидр за счёт заведения. Пока я выносил их, я заметил Беверли и Лили на берегу реки, стоящих ко мне спиной и смотрящих в воду.

Я не говорю, что подкрался к ним. Но я определённо постарался не привлекать к себе внимания.

— Вам, ребята, не на что жаловаться, — сказала Беверли.

— Это не я, — сказала Лили. — Это мама и Корве — они много в это вложили, понимаешь?

— Я была слишком занята, чтобы обновлять Твиттер в тот момент, — сказала Беверли. — Но могу изложить тебе основные моменты, если хочешь.

Лили вздохнула.

— Знаешь, на самом деле это немного заманчиво, — сказала она.

— Я была иронична, — сказала Беверли.

— Нет, серьёзно, — сказала Лили. — Прошло так много времени, что мне не помешало бы напоминание.

— Ну, только не от меня, — сказала Беверли.

— Но ты уверена, что всё прошло хорошо?

— Доверься мне, — сказала Беверли. — Земля двигалась[96] — это всё, что тебе нужно знать.

— Твоё слово?

— Моё слово, — сказала Беверли.

— Твоё слово о чём? — спросил я.

Лили вздрогнула, но Беверли просто повернулась и взяла свой напиток.

— О том, что ни одна рыба не пострадала, — сказала она и с вызовом улыбнулась мне, предлагая что-то из этого сделать.

Не тогда, когда я в меньшинстве, подумал я.

Я кивнул на реку, которая вернулась к своему прежнему уровню.

— Куда делась вся вода? — спросил я.

— Это был просто подъём, — быстро сказала Лили. — Беспрецедентные сильные дожди в Брекон-Биконс.

— Это твоя мама устроила дождь? — спросил я.

Беверли пнула меня по голени и посмотрела точно таким же взглядом, каким моя мама однажды наградила меня, когда я спросил дядю Тито, почему у него две семьи. Мне было семь, и это тогда казалось немного несправедливым — учитывая, что мой отец, по сути, отсутствовал, даже когда, технически, присутствовал.

Я нарочно громко сказал «ой» и сделал вид, что мне больно. Так нужно делать — если не сделать вид, они пнут снова, чтобы убедиться, что ты понял.

Поэтому я спросил Лили о Land Rover вместо этого, и она сказала, что у него всё ещё оригинальный двухлитровый бензиновый двигатель, который, как я думал, устанавливался только на Series I. Пока Лили объясняла, что на некоторые ранние версии Series II ставили меньший двигатель, а не 2,25-литровый, который стал стандартом на следующие пару десятилетий, я ухмыльнулся Беверли, которая явно страдала. Поделом ей.

После ещё немного разговоров о машинах Лили, допив сидр, запрыгнула обратно в свой Land Rover и умчалась. Без сомнения, сообщить своей семье, что Беверли и её парень-болван удовлетворительно выполнили то, что должны были выполнить.

Я решил, что пришло время парню-болвану узнать, что именно это было — особенно потому, что мы всё ещё находились на месте преступления.

В дальнем конце парковки начиналась пешеходная тропа, идущая вдоль берега реки. С видом на лесистый склон холма, она показалась мне хорошим тенистым местом, чтобы поболтать о тёмных делишках. Мы молча шли, пока «Приречный трактир» не скрылся за изгибом тропы.

— Ладно, — сказал я. — Чем именно мы занимались прошлой ночью?

— Мне обидно, что ты не помнишь.

— А чем ещё мы занимались?

Беверли покачала головой из стороны в сторону.

— Мы помогали, — сказала она. — Помимо другого.

— Помогали кому?

— Ты не хочешь знать, — сказала она.

— Думаю, я имею право знать правду, — сказал я.

Она вздохнула.

— Видишь эту прекрасную реку? У неё большой потенциал, но некому за ней присматривать — заботиться о ней, — сказала она.

— Кроме Национального управления водных ресурсов[97], — сказал я.

— Не такая забота, — сказала она. — И ты хочешь знать или нет?

Затем возникло ощущение — недовольный пригородный водитель, запах автомобильного воска и громкой стереосистемы, чей-то крик на языке, который я позже опознал как корейский. Я понял, что не чувствовал вспышек истинной природы Беверли всё утро. С этим пришла волна возбуждения и желания, в котором я был почти полностью уверен, что оно исходило от меня — почти полностью уверен.

— Валяй, — сказал я.

— Ему просто нужна была небольшая искра, немного страсти, чтобы, ну, запуститься, — сказала она.

Мне пришлось немного подумать об этом.

— Ты хочешь сказать, что мы оплодотворили реку? — спросил я.

— Не совсем, — сказала Беверли. — Это было немного более… диффузно.

Я вспомнил размножение лягушек из школы: самка откладывает огромную кучу икры, а самец приходит позже и, по сути, поливает её сверху. Мне казалось, что виду в сексуальном плане не повезло.

— Ты хочешь сказать, я сделал это как лягушка?

Беверли пришлось сделать паузу и кое-что обдумать. Она была не в восторге, когда закончила.

— Ах, нет, — сказала Беверли. — Что у тебя за извращённый ум, Питер? Фу.

— Так это не так?

Беверли высунула язык и скорчила гримасу.

— Как ты мог вообще туда зайти? — спросила она. — Теперь этот образ застрял у меня в голове. Лягушки, пожалуйста.

— Ты сама так сказала.

— Не говорила.

— Тогда на что это похоже?

Беверли взяла меня за руку и повела вдоль берега, пока не нашла место, где мы могли сесть и свесить ноги, конечно, без обуви, в воду. Было уже около полудня, солнце вошло в полную силу, так что мы остались в тени того, что Беверли опознала как берёзы, но которые мне показались скорее красно-коричневыми.

— Видишь эту реку, — сказала Беверли. — Как я уже сказала, у неё большой потенциал, но никого нет дома. Ей нужно что-то, что встряхнёт её — иногда это может быть совершенно естественно, а иногда можно слегка помочь.

Я вспомнил Маму Темзу, которая утверждала, что вошла в реку студенткой-медсестрой, склонной к суициду, а вышла богиней. И с такой личностью, как у неё, стоит ли удивляться, что она запустила этот процесс в своих притоках, или что они так на неё похожи?

— Мы делали пожертвование? — спросил я.

— Я знаю, ты хочешь стать отцом, — сказала Беверли, — но здесь не было замешано никаких генов, никакой передачи информации, мы были строго катализаторами процесса.

— Ты уверена?

— Вот что, — сказала она. — Если мы вернёмся через десять лет и он будет смотреть Доктора Кто, ты можешь назвать меня лгуньей.

— Он?

— Я думаю, это будет река-мальчик, — сказала Беверли, брызгая водой ногами. — Но никогда не знаешь — у неё может быть своё мнение на этот счёт.

— Знаешь, я почти уверен, что не должен заниматься подобным дерьмом, — сказал я.

Беверли обняла меня за плечо и наклонилась, чтобы тихо сказать мне на ухо.

— А что насчёт этого, Питер, — сказала она. — Ты был частью того, в чём ни один волшебник никогда не участвовал. Ты знаешь то, чего нет в их книгах.

Мне хотелось сказать, что многого нет в библиотеках мудрецов, включая тектонику плит, молекулярную биологию и полное собрание сочинений Дж. К. Роулинг, но она, наверное, сказала бы, что я упускаю суть. Должно быть, я замешкался достаточно долго, чтобы Беверли подумала, что она выиграла спор.

— Ты должен чувствовать себя привилегированным, — сказала она и положила голову мне на плечо.

— Я напишу об этом статью, как только вернусь домой, — сказал я.

— Давай, — сказала она. — Я тебя прошу.

— Мой молочный коктейль сгоняет всех богов на двор[98], — сказал я.

— Чёрт возьми, он лучше твоего, — сказала Беверли. — Я могла бы научить тебя, но мне пришлось бы взять плату.

Следующая строка, которая пришла мне в голову, была Плоскодонные баржи, вы заставляете речной мир вращаться! Но я решил оставить её при себе.

В некоторых домах достаточно появиться три раза, чтобы потом уже самому себе наливать чай, придвигать стул к телевизору и обзывать кота ублюдком. Дом Освальдов был не из таких, не в последнюю очередь потому, что у них не было телевизора, но, по крайней мере, Мелисса, казалось, почти обрадовалась мне — или, скорее, Беверли.

— Ей здесь не хватает женского общества, — сказала Беверли, когда мы ехали вверх по крутому переулку к «Пчелиному дому». — Есть некоторые темы, которые она не может обсуждать с дедушкой.

Я попросил её попытаться выяснить, кто родители Мелиссы, но она ничего не обещала — даже не обещала рассказать мне, если выяснит.

— Некоторые вещи приватны, — сказала она. — Даже от полиции.

Поэтому, когда мы прибыли, меня бесцеремонно отправили наверх, в кабинет, а Беверли и Мелисса умчались на кухню с возгласами восторга и смутным обещанием, что угощение, возможно, появится в какой-то момент в будущем. Наверху, в кабинете, я осторожно освободил место на откидном столе и убрал стопку старых журналов Bee Craft с деревянного и кожаного стула. Обложка верхнего журнала была тёмно-розовой и изображала линейный рисунок улья и почти абстрактные цветы в бульбозном стиле, который я ассоциировал с обложками Джерри Маллигана середины шестидесятых. Я помню, как часами смотрел на обложку Feelin' Good, когда мне было двенадцать, но это не обязательно было связано с художественным стилем модерн.

Хитрость, когда рыскаешь по библиотеке практика, заключается в том, чтобы найти книги с пометками на полях. Не знаю почему — возможно, это поощрялось в Кастербруке[100] — но я ещё не встречал волшебника, который мог бы удержаться от того, чтобы не набросать свои мысли на чужой работе. История Ладлоу Томаса Райта, эсквайра, магистра искусств, члена Королевского общества, почётного члена Королевского литературного общества, 1850 года, была обильно исписана, а также, судя по штампу, явно украдена из Бодлианской библиотеки[101]. Там было довольно много о волках и их набегах в десятом веке, рядом с чем Хью (я узнал его почерк) написал увы, больше нет. Одна книга привлекла моё внимание, потому что у неё была характерная однотонная бордовая обложка, которую я научился ассоциировать с ограниченными изданиями, опубликованными в Оксфорде для использования в Фолли. Я открыл её на форзаце и увидел название — Обзор значимых мест Англии и Уэльса Генри Боутрайта. Опубликованный в 1907 году, это был обзор вестигии земляных сооружений и древних памятников с, где возможно, подборкой любой информации, собранной авторитетными практиками об этих местах. Я проверил запись для Северного Херефордшира и нашёл перечисления для Крофт-Амбре, Брэндон-Хилл, Пайон-Вуд-Кэмп и поля битвы при Мортимерс-Кросс.

Боутрайт старательно записывал свои впечатления о возможной вестигии по мере осмотра мест. Но, будучи человеком прошлого века, он ещё не принял ультрасовременную шкалу магического влияния Япа.

Нужно было завести себе собаку для охоты на привидений, подумал я. Вот как мы, прогрессивные практики XXI века, калибруем наши научные эксперименты.

Боутрайт был невыразимо скучным писателем, но, надеюсь, добросовестным — он определённо много рассуждал о своих чувственных впечатлениях в манере, которая заставила бы Генри Джеймса гордиться. Я проходил Поворот винта по английской литературе в GCSE[102], если вам интересно. И должен сказать, я предпочитал поэтов-метафизиков[103] — так что вот.

Но Боутрайт определённо любил Пайон-Вуд-Кэмп, который находился по другую сторону дороги от Крофт-Амбре, — говорил о его нуминозном[104] качестве и ауре древней торжественности. Он также высоко оценил Крофт-Амбре из-за его возвышенного аспекта, но был разочарован, потому что не нашёл ничего, что подтвердило бы его теорию о том, что это место было последним пристанищем Каратака[105] перед римлянами. Брэндон-Хилл вызвал у него слабость в кишечнике, которую он позже приписал какой-то сомнительной варёной говядине, съеденной накануне вечером. Я пропустил Мортимерс-Кросс, потому что он был на другой стороне Лагга, и, судя по тому, как Беверли противостояла единорогу, всё, что бегало по гребню, не любило пересекать реку. Почему это могло быть так, я планировал выяснить у Беверли.

Каратак перенёс двойное унижение: его увезли в Рим в цепях, и Элгар написал о нём оперу. Помимо необходимости иметь дело со строптивыми британскими вождями, римляне не очень интересовались северным Херефордширом, кроме как как маршрутом к Врокстеру и местам севернее. Они сделали это, построив Уотлинг-стрит[106], которая пересекает Англию по диагонали, как молния на платье Мэри Куант[107], от Дувра до Врокстера. Это та самая дорога, которая пересекала Лагг у «Приречного трактира» и которой я любовался сверху на гребне — навязывая себя ландшафту, определённо. Я сделал пометку проверить, не может ли оказаться, что либо Пайон-Вуд, либо Крофт-Амбре были тем замком, о котором говорила Ханна. Возможно, замок был таким же нематериальным, как единороги, — продуктом магии. Или, возможно, ещё более призрачным — призраком замка, вроде тех бестелесных яблонь, что я видел в лунном свете. Если бы это было правдой, я бы определил Римскую дорогу как ту, которую она описывала пересекающей. Только она сказала, что она была частично заросшей. Согласно карте OS, ближайший заброшенный участок римской дороги начинался в километре к северу от Эймстри и продолжался, огибая восточную сторону Уигмора.

Примечания Хью были обширными, но зашифрованными, в основном памятками самому себе. Вроде BA не согласен и См. IB07, BA подтверждает IB06. Наиболее многообещающим для меня было примечание на странице Крофт-Амбре, которое гласило Активность прекращается в 1911 году, у BA нет объяснений. Мне потребовалось ещё полчаса систематических поисков, чтобы найти ряд старых потрёпанных блокнотов с тускло-коричневыми картонными обложками, на которых было от руки написано Журнал происшествий, графство Херефорд, а затем год — с 1899 по 1912. Если у меня и были какие-то сомнения относительно того, какие именно происшествия они регистрировали, они развеялись словами ipsa scientia potestas est[108] — знание само по себе сила — написанными тяжёлым курсивом на внутренней обложке каждого блокнота. А под этим — имя. Барнаби Аткинс, эсквайр, магистр искусств (Оксфорд), графский практик[109] (Херефордшир). CP означало County Practitioner — термин, который я слышал от Найтингейла. Но никогда не воспринимал его серьёзно. Он вызывал у меня ассоциации с пробковыми шлемами и чаем на веранде с окружным комиссаром. Но вот он — Барнаби Аткинс, он же BA — и его журналы происшествий, или JP, с 99 по 12 год.

Это были рабочие тетради, полные сокращений и слов, которые, я уверен, означали не то, что я думал. Меня особенно подозревало количество женщин, с которыми Барнаби имел «контакт» в ходе своей деятельности. Большинство его дел передавались ему главным констеблем полиции Херефордшира, местными мировыми судьями или, что удивило меня, епископом Херефорда. Всё выглядело очень неформально, расслабленно и совершенно не заботясь о правах кого-либо, зарабатывающего менее 160 фунтов в год. Я знал, что в разделе обычной библиотеки Фолли были отдельные листы, сброшюрованные в гроссбухи, — каждый был украшен названием графства. Туда, должно быть, попали официальные отчёты Барнаби Аткинса, эсквайра, — Найтингейлу пришлось бы поискать их для меня, — но я подозревал, что многое решалось тихо и никогда не сообщалось. Особенно такое, как: Среда утром — счастливые минуты с Мэри, горничной миссис Пакнар — весьма удовлетворительно.

Оставив в стороне сексуальные похождения Барнаби, мне потребовалось некоторое время, чтобы просмотреть материал. Я начал с 1912 года и работал в обратном направлении, чтобы увидеть, для какой активности у BA не было объяснений и которая прекратилась в 1911 году. TH жалуется, что больше не было явлений призрачных лошадей в Крофт-Амбре и что он потерял 5 фунтов из-за недополученной выгоды. Он утверждает, что явления были обычным делом в летние месяцы, но он не видел ничего подобного с позапрошлого года. Я сказал ему, что в природе духов быть изменчивыми, и что такие вопросы входят в мою компетенцию только тогда, когда они нарушают общественное спокойствие. TH возразил, что потеря 5 фунтов — это очень даже нарушение общественного спокойствия, но я повторил, что не могу ему помочь, и попрощался.

Призрачные лошади, Крофт-Амбре, летние месяцы — это кому-нибудь ничего не напоминает?

Барнаби, отдадим ему должное, продолжил расследование и обнаружил, что ряд других магических явлений в Эймстри, Мортимерс-Кросс и Яттоне — два привидения и, по иронии судьбы, неземной звон колокола — также прекратились.

Я уже гадал, почему Барнаби не спросил местные реки, знают ли они что-нибудь, когда нашёл вот это в JP05 — Встретил сегодня одну из речных нимф в омуте у моста в Литтл-Херефорде и, будучи побеждён её красотой, глупо попытался схватить её. На что она нанесла мне такой удар по голове, что мне пришлось немедленно отправиться к врачу, а затем пролежать в постели две недели.

Я сфотографировал это, чтобы показать Беверли потом.

— 1911 год, — подумал я. — Что случилось в 1911 году?

Более того, имело ли это отношение к моему делу? Призрачные лошади говорили «да», но в те времена лошади были так же распространены, как люди, так что… совпадение?

Я услышал шум на лестнице и, подумав, что, возможно, прибыл чай, высунул голову за угол, чтобы посмотреть, не нужно ли помочь. К своему изумлению, я увидел Хью Освальда, поднимающегося по лестнице ко мне — ступенька за ступенькой. Когда он увидел меня, он поднял дрожащую руку в знак приветствия, но был слишком запыхавшимся, чтобы говорить. Я двинулся помочь ему, но он отмахнулся, качая головой. Ему потребовалось по крайней мере десять минут, чтобы достичь кабинета, и в конце он принял мою руку, чтобы дойти до расчищенного места на диване.

Он с благодарностью сел и, задыхаясь, издавал извиняющиеся жесты. На это было больно смотреть. Я предложил ему бутылку воды из моей сумки, и он с благодарностью взял её, делая маленькие глотки между вздохами.

— Не думаю, что вам стоило подниматься по этим ступенькам, — сказал я.

Хрипы стали внезапно рваными, что встревожило меня, пока я не понял, что он смеётся.

— У меня был шанс получить бунгало в палладианском стиле, — сказал он. — Но я хотел башню. — Он снова замер, чтобы перевести дух. — В неё даже кресло-подъёмник не впихнуть, — Мелисса почти год пыталась найти способ. Издержки жизни в здании, состоящем под охраной государства.

Я предложил сходить за Мелиссой, но он был категорически против.

— Она скоро сама меня найдёт, — сказал он. — Я хотел немного побыть с тобой наедине. А она слишком суетится.

— Если вы уверены, — сказал я.

Его лицо потеряло часть своей багровости, а дыхание — хрипловатости.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказал он и указал мне на сундук, спрятанный под пыльной красной подушкой и двумя томами Британники. Я открыл его и почувствовал запах камфоры и тёплый запах старой ткани. Внутри лежал длинный цилиндрический мешок цвета хаки с грубой плетёной плечевой лямкой. Я достаточно возился в подвале Фолли, чтобы узнать армейское снаряжение. На боку мешка было трафаретом выведено Oswald, H. 262041, и он был застёгнут на три пряжки. Содержимое было тяжёлым — по крайней мере два-три килограмма, я прикинул, когда вытащил его из сундука. По указанию Хью я положил его на пол перед его ногами и присел на корточки, чтобы расстегнуть его.

Когда я открыл его, выпала толстая брошюра с тускло-красной обложкой, на которой было написано Солдатская расчётная книжка. Когда я поднял её, между страниц вылетела фотография — сепия, выцветшая, с изображением молодого человека. Моложе меня, с шоком понял я, неловко позирующего в своей форме — несомненно, Хью Освальда. Я подобрал фотографию и протянул её и книжку Хью, который взял их, даже не взглянув. Он кивнул на мешок.

— Как думаешь? — спросил он.

Внутри мешка были два посоха размером и формой с черенки для кирок. На одном конце у них были рукоятки из обёрнутой ткани и кожи, а на другом — железный наконечник. Аккуратно выжжено на одной стороне было то же цифровое обозначение, что и на мешке, — навскидку, военный номер Хью, — и клеймо с молотом и наковальней, символ Сынов Вейланда[110] — легендарных кузнецов британского волшебства.

Изготовители посохов.

— Не стесняйся, — сказал Хью. — Они тебя не укусят.

Пара неудачных случаев научила меня определённой осторожности при обращении с незнакомыми оккультными объектами, так что сначала я просто коснулся поверхности дерева кончиками пальцев. Я сразу же почувствовал это — царапающее, танцующее, извивающееся, пропитанное мёдом, тёплое, интимное жужжание улья.

— Вы держали это на своём чердаке? — спросил я.

— Собственно говоря, да. Хорошо подмечено, — сказал Хью. — Возьми как следует. Тебе не будет больно.

Я сжал руку вокруг одного посоха и поднял его как дубинку. Он был тяжёлым и удобным и мог бы, если я хоть что-то понимаю, сослужить хорошую службу в рукопашной в крайнем случае. Случалось ли ему быть в таком крайнем случае? Использовал ли этот хрупкий старик, которому приходилось собирать силы, чтобы есть тосты, чтобы огреть им какого-нибудь бедного ничего не подозревающего немца? Получай, Фриц! Отведай английского дуба. Я почувствовал тогда его сердце — биение молотов и жаркое дыхание кузницы, а за ними — реки стали и океаны угля, и лязг, лязг, лязг Империи.

Не знаю насчёт врага, но меня это напугало до чёртиков.

— Я хочу, чтобы ты взял их, — сказал Хью.

— Я не уверен, что мне следует их брать, — сказал я. — Разве Мелисса не захочет их?

— А теперь послушай меня, парень, — сказал Хью. — В 1939 году мы понятия не имели, что нас ждёт — конец света может наступить без всякого предупреждения, и мудрый человек позаботится, чтобы у него была припрячена большая палка на всякий случай.

Я кивнул.

— Спасибо, — сказал я. Я положил посох обратно в мешок и застегнул его.

Более практичное оружие, подумал я, из менее цивилизованной эпохи.

— Что на самом деле случилось в Эттерсберге? — спросил я. Вопрос, который я отчаянно хотел задать.

— Операция «Рябчик»[111], — сказал Хью.

— Что пошло не так? — спросил я.

— Что пошло правильно? Мы стали жадными, думали, что война почти закончена, и начали думать о будущем, о том, какова будет наша роль, какова будет роль Фолли, ордена, Англии, Империи.

Он посмотрел на бутылку воды, которую держал, словно пытаясь вспомнить, зачем она.

— Это была гордыня, — сказал он, отпил ещё немного и, когда заговорил снова, его голос стал сильнее. — Найтингейл был против с самого начала, говорил, что нужно послать Королевские ВВС и разбомбить лагерь с большой высоты. Он сказал, что это единственный способ быть уверенным. — Он с недоумением посмотрел на меня. — Я что-то смешное сказал?

— Никак нет, сэр, — сказал я. — Вы упомянули жадность. Жадность до чего?

— До войны были некоторые блестящие молодые умы, — сказал Хью. — По обе стороны. Такие люди, как Дэвид Мелленби, которые говорили, что, возможно, удастся сформулировать теорию, объединяющую магию с теорией относительности. — Хью снова замолчал, глаза расфокусировались. — Или это была квантовая теория? Какая из них с котом?

— Кот Шрёдингера? — сказал я.

— Вот именно, — сказал Хью.

— Квантовая теория, — сказал я.

— Он называл это «закрыть разрыв», — сказал Хью. — У него было много друзей за границей, особенно в Германии — все практики или учёные — что было чертовски необычно, понимаешь. Он воспринял начало войны очень плохо, как личное предательство. Понимаешь, нацисты взяли его работу и… я не уверен, какое слово здесь подходит.

— Извратили?

— Нет, — сказал Хью. — Мы думали, что они, возможно, закрыли разрыв, но методы, которые они использовали… — Хью дрожал, и я подумал позвать его дочь, но затем увидел выражение его глаз и понял, что это гнев. Не просто гнев, а ярость — даже семьдесят лет спустя. — Они делали ужасные вещи с живыми заключёнными, с мужчинами, женщинами, фейри и…

Он замолчал, его грудь вздымалась, и он оглядел свой кабинет, моргая.

— И, будучи немцами, — сказал он наконец, — они всё это записали, напечатали в трёх экземплярах, перекрестно сослали и аккуратно разложили по сотне картотечных шкафов в центральном бункере в лагере недалеко от городка Эттерсберг.

— О, чёрт, — сказал я. Я понял последствия. Хью бросил на меня укоризненный взгляд. — Они хотели получить исследовательские данные, — сказал я. — Вот зачем была вся операция.

— Мы не могли позволить русским получить их, или американцам, или французам, если на то пошло, — сказал он. — К 45-му году всем было очевидно, что это последний триумф Империи. Русские готовились выиграть Большую игру, а янки не терпелось вытеснить нас с Дальнего Востока. Думаю, некоторые, включая Дэвида, верили, что это может вернуть нас в игру.

— В какую игру?

— Именно, — сказал Хью и посмотрел на меня так, будя я был очень доволен, что я не стал уточнять, что имею в виду буквально. — И мы захватили библиотеку, Чёрную библиотеку, как мы её потом назвали, хотя мало толку от неё было. Задачей Найтингейла было прикрывать эвакуацию, и, боже, именно это он и сделал. Но даже он не смог спасти тех, кто был отрезан в лагере.

Итак, операция «Рябчик» провалилась, и рейдовый отряд, насчитывавший более восьмисот человек, был разбит и уничтожен по частям, а остатки бежали на запад отрядами или поодиночке — оборотни по пятам.

— Они были настоящими оборотнями? — спросил я. — Или просто спецназом?

— Никто не знает наверняка, — сказал Хью.

Найтингейл был среди последних из немногих отставших, которым удалось пересечь линию фронта союзников.

— Он позаботился, чтобы раненые были на планерах вместе с библиотекой, я среди них, и он уступил своё место, чтобы Дэвид мог бежать, — сказал Хью.

— Дэвид Мелленби выбрался? — сказал я. — Я думал, он погиб в бою.

— Нет, — сказал Хью. — Покончил с собой, к сожалению. Заперся в своей лаборатории и застрелился. Был не единственным, конечно, не единственным, если подумать.

— Ты должен понять, Питер, — сказал Хью. Его голос дрожал, и я увидел, что на его глазах слёзы. — Я ни о чём не жалею, и если бы я мог вернуться в прошлое к своему молодому я, я сказал бы ему перестать быть тряпкой и сделать дело. Иногда нужно сделать выбор, а иногда нужно действовать, полагаясь на слепую веру, и надеяться, что твои товарищи тебя не подведут.

Я услышал, как его внучка зовёт его снизу.

— Но когда ты делаешь это, Питер, — сказал он, — убедись, что ты знаешь, кто твои товарищи.

Мелисса влетела в комнату и выразила своё недовольство обоим нам. Я позволил выставить себя вниз. Хью выглядел измотанным, и я не хотел, чтобы он навредил себе. Я схватил посохи вместе с остальными вещами, тяжёлое дерево глухо стучало по бедру, когда я перекинул лямку через плечо.

На кухне я застал Беверли сидящей за штабелем картонных паллет, содержащих коренастые зелёные стеклянные банки с самодельными этикетками.

— Надеюсь, ты заставила её заплатить за них, — сказал я Мелиссе.

— Получила свои денежки, — сказала она и подмигнула Беверли, которая рассмеялась.

— Ты можешь помочь донести их до машины, — сказала она.

— Я знал, что это связано с инопланетянами, — сказал мужчина из магазина электроники, которого звали Альберт, но он разрешил называть себя Эл.

— Без комментариев, — сказал я, что, конечно, подтвердило самые заветные подозрения «зовите меня Эла». Он хорошо поработал, быстро соорудив партию патентованных детекторов магии Питера Гранта. Каждый из них представлял собой одноразовый мобильный телефон за предоплату, модифицированный по моим спецификациям и помещённый в яркий пластиковый корпус с закруглёнными углами. Треть были жёлтыми, другая треть — синими, а остальные — ярко-красными.

Я постучал по одному пальцем — корпус был из прочного ПВХ.

— Где вы их взяли? — спросил я.

— В спортивном магазине, — сказал Эл. — Это детские плавательные круги для бассейна.

Он подобрал их по дороге из Бирмингема, где купил телефоны. Респектабельные магазины не продадут вам больше трёх одноразовых телефонов за раз, но, к счастью, все остальные — особенно за наличные. Одно из преимуществ работы в полиции: когда хочешь купить что-то немного сомнительное, ты обычно знаешь, где покупать.

Их было тридцать штук, и они заполнили весь багажник «Асбо». Я также оставил четыре телефона в пластиковой упаковке для дальнейшего использования.

— Вы его видели? — спросил Эл, помогая мне нести детекторы к машине.

— Видел что?

— Два дня назад было наблюдение недалеко от Крофт-Амбре, — сказал Эл.

Мы вернулись в магазин, открыли мой ноутбук и загрузили программное обеспечение для отслеживания.

— Множество свидетелей, классический Тип V, источник света, видимого тела нет, — сказал Эл, пока мы ждали завершения диагностического теста. Он был удивлён, что это не попало в национальные газеты. — Но ваши ребята как раз в тот день нашли тех детей, — сказал он, намекая, что считает эти два события связанными, — что, конечно, так и было.

Ноутбук протестировал каждый детектор по очереди, а затем перевёл их в пассивный режим. Поскольку это были дешёвые одноразовые телефоны, в них не было GPS, так что мне пришлось бы записывать местоположение каждого при установке.

— Эймстри всегда был горячей точкой для близких контактов, — сказал Эл. — Некоторые из них очень трудно объяснить.

Я спросил, есть ли у него список, и он направил меня на сайт UKUFOindex.com, где все наблюдения НЛО были проиндексированы и перекрёстно сопоставлены для доступа любого члена сообщества уфологов. Я записал адрес в блокнот.

Мы провели последний тест, чтобы убедиться, что детекторы регистрируются на моём ноутбуке.

— Похищения? — спросил я.

— Полно, — сказал он. — Но ни одно не подтверждено.

Эл, будучи твёрдым сторонником того, что внеземная жизнь посещала Херефордшир, был твёрдым агностиком в вопросах похищений и увечий скота. Хотя он жил в надежде.

— Только представьте, что было бы, если бы у нас было неопровержимое доказательство того, что мы не одни, — сказал он. — Подумайте, какую разницу это бы сделало.

Примерно тогда меня осенила идея метода расследования, который я называю (по причинам, слишком гиковским, чтобы упоминать) «обратный Найл»[112]. Я заплатилу Элу наличными, взял его личный номер мобильного на случай, если понадобится техническая консультация посреди ночи, и направился в лемстерский участок.

Толпа там немного поредела, поскольку поиски больше не проводились оттуда. Следственное подразделение всё ещё было забито в своих перегретых офисных помещениях. К счастью, кто-то раскошелился на промышленный вентилятор с диаметром лица, как у мусорного бака, и с несчастной склонностью выдувать любые незакреплённые бумаги в ближайшее окно. Если бы у нас был зелёный экран, мы могли бы снимать элементы для малобюджетного фильма-катастрофы. Эдмондсон довольно решительно вновь утвердил контроль над своим кабинетом, но офис-менеджер Следственного подразделения нашёл мне место в соседнем кабинете территориальной полиции.

Я как раз входил в UKUFOindex.com, когда Лесли прислала мне сообщение. Ты уже одичал?

Я не ожидал звонка до вечера, поэтому потратил следующие десять минут, пытаясь вскрыть жёсткую пластиковую упаковку одного из запасных одноразовых телефонов, пока полицейский поддержки общины не сжалился надо мной и не одолжил мне ножницы. К счастью, одноразовые телефоны почти всегда поставляются с некоторым зарядом — по крайней мере, достаточно, чтобы сделать мой первый ответ.

Нет, — ответил я, используя одноразовый телефон. — Но я ел овец.

У меня не было сомнений, что Лесли заметит, что я использую другой телефон, но вопрос в том, догадается ли она, почему?

Пока я ждал ответа, я углубился в UKUFOindex.com и обнаружил, что в некоторых кругах НЛО теперь называют НАФ — Неопознанные Атмосферные Феномены[113] — хотя принятие этого термина вызвало споры. Индекс представлял собой просто длинный каталог инцидентов, упорядоченных по дате без какой-либо функции поиска, уходящий корнями в 1940-е годы. Один парень считал, что его похитили в Нортумберленде, а Уинстон Черчилль якобы подавлял сообщения о НЛО, замеченных разведывательными полётами Королевских ВВС. У Херефордшира было своё наблюдение летом 1942 года, когда поступило сообщение о крушении самолёта недалеко от Эймстри, но когда власти прибыли на место, не было никаких следов обломков.

Одноразовый телефон пиликнул.

Значит, мы можем поговорить?

— Нам нужно подтолкнуть её, — сказал инспектор Поллок, когда мы обсуждали последний обмен сообщениями. — Возможно, она тянется к тебе, потому что чувствует дискомфорт в своей нынешней ситуации. Нам нужно облегчить ей возможность общаться, но в то же время тебе нужно давить на неё эмоционально. Мне жаль, но это просто необходимо сделать.

— Что необходимо сделать, — подумал я, — и написал, — а как твоё лицо?

1950-е годы ознаменовались появлением НЛО от Саутенд-он-Си до авиабазы ВВС США в Лейкенхите, но ничего, что я мог бы найти в Херефордшире или окрестностях. 1960-е оказались временем космической значимости, по крайней мере в количестве наблюдений НЛО по всей стране. Но только в августе 1970 года у меня произошёл первый близкий контакт. У пары, ехавшей в сторону Уигмора по A4110, таинственно заглохла машина, а затем отказалась заводиться. Хотя никаких огней не было, пара утверждала, что высокое человекоподобное существо с большими глазами, одетое в длинные тёмные одежды, подняло руку — прямо как регулировщица, знаете, останавливает движение, чтобы дети перешли дорогу. Они уже собирались выйти из машины, чтобы посмотреть поближе, когда фигура исчезла, и, чудом, когда они снова повернули ключ зажигания, машина завелась.

Херефордшир оставался благословенно свободным от вторжения пришельцев до 1977 года, когда было наблюдение в самом Херефорде, а затем ничего до 2002 года, когда маленькая девочка заявила, что встретила инопланетян недалеко от Мортимерс-Кросс, к югу от Эймстри. Я нажал на гиперссылку и был перенаправлен на соответствующую страницу, где прочитал отчёт. К сожалению, отчёт, очевидно, был кратким изложением, а не оригинальным заявлением. В нём описывалось, как маленькая девочка сбежала из дома в соседней деревне и была «привлечена» к пешеходной тропе к северу от мельницы Мортимера.

Я проверил карту OS — от водяной мельницы не было отмечено никакой пешеходной тропы, но если идти на север оттуда, то окажешься на восточном берегу реки Лагг, ведущем прямо в Покхаус-Вуд.

Сообщается, что безымянная девочка встретила высокого инопланетянина с большими глазами и чешуйчатой серебристой кожей/одеждой, похожей на рыбу, который немного поговорил с ней и дал ей что-то выпить. Девочка считает, что то, что она выпила, возможно, было наркотиком, потому что она заснула и проснулась позже той же ночью на дороге недалеко от своей деревни.

Три угадайки, кем могла быть эта маленькая девочка.

Теперь, учитывая, что главный инспектор Уиндроу и его команда были более чем компетентны, одним из первых их действий было бы ОЗИровать всех близких родственников. Поэтому мне потребовалось всего пять секунд поиска по словам, чтобы найти учётную запись на ЗОИ ТОМАС, дочери Дерека Лейси от его первой жены Сьюзен Томас и сводной сестры Николь Лейси. Они провели полную проверку по Интегрированной разведывательной платформе[114], так что у меня были её, несколько жалкие, криминальные записи, а также текущий адрес, место работы и печальный факт, что, кроме работы, по своему мобильному она общалась ровно с тремя людьми. Одна из которых была её матерью.

Одноразовый телефон пиликнул. Всё равно лучше твоего.

Я позвонил инспектору Поллоку и сообщил, что Лесли клюнула на приманку.

— Если предположить, что это Лесли, — сказал Поллок, — а не подделка, чтобы увести нас в сторону.

— Увести в сторону от чего? — спросил я. — Это определённо она.

— Посмотрим. В любом случае, я проинформирую Найтингейла.

— Вы хотите, чтобы я вернулся?

— Абсолютно нет, — быстро сказал Поллок. — Нам всем нравится, где ты сейчас находишься — очень, очень далеко. Мы сообщим тебе, как пройдёт операция.

После того как я повесил трубку, я пошёл и плеснул холодной водой в лицо в ванной, а затем посмотрел, что можно безопасно съесть в зоне кофе. Одна целая полка холодильника была забита пончиками с заварным кремом из «Моррисона», которые, по-видимому, можно было брать бесплатно. Доминик позже сказал мне, что инспектор Эдмондсон считает: отдел, нашпигованный насыщенными жирами и сахаром, — это счастливый отдел. Я съел заварной пончик, пока заканчивал свои уфологические исследования, но думаю, мне стоило дать ему немного оттаять, потому что на вкус он был странным.

Эл, электронный парень, был прав насчёт того, что Эймстри стал горячей точкой для наблюдений — много ночных огней, подозрительное движение в деревьях, встреча с невидимой «сущностью» и нечеловеческий крик, как при пытке свиньи. Я сделал пометку спросить Доминика, является ли пытка свиней распространённым ночным времяпрепровождением в этих краях.

Вся эта активность происходила после лета 2002 года, когда Зои Томас встретила своего высокого инопланетянина в рыбьей чешуе — пришло время поболтать. Я сообщил офис-менеджеру Следственного подразделения, какие действия я предпринимаю, чтобы их можно было должным образом задокументировать, запрыгнул в «Асбо» и направился на восток по A44 к могучему мегаполису Бромярд.

В таких городах, как Бромярд, вы можете сказать, когда достигаете исторической части, потому что внезапно дома начинают тесниться на узких тротуарах и приобретают сжатый фасад, типичный для спланированного средневекового города. Помимо этого и некоторых поразительно хорошо сохранившихся зданий шестнадцатого и семнадцатого веков, он выглядел как большой пригород со всеми вытекающими последствиями.

Зои Томас жила в комнате с пансионом над китайской закусочной на Олд-роуд недалеко от центра города. Пахло кисло-сладкой свининой, и царила та неустойчивая небрежность, которая возникает, когда человек борется за поддержание элементарных стандартов, но проигрывает. Не было никаких контейнеров для фастфуда, ведущих вторую карьеру в качестве комбинированной пепельницы и биологического эксперимента, но посуда в раковине отстоялась по крайней мере два дня, и я заметил пыль и паутину, скапливающиеся по углам.

— Я уже разговаривала с полицией, — сказала Зои. Она сидела на кровати, потому что мне, как гостю, досталось единственное кресло — деревянный прямой стул, который, очевидно, входил в дорогой комплект лет пятьдесят назад, а затем был перекрашен в глянцевый белый цвет кем-то безвкусным.

Я ободряюще улыбнулся и изобразил с ручкой над блокнотом.

— Это просто продолжение, — сказал я.

— Их же нашли, да? — спросила она. — По телевизору показывали.

У неё был румяный белый цвет лица, квадратный лоб и птичий нос, который, должно быть, достался от отца, и большой зубастый рот, который, должно быть, достался откуда-то совсем другого. Когда она улыбалась, что случалось редко, у неё появлялись ямочки.

На ней были брюки и тёмно-синяя форменная рубашка с вышитым на груди логотипом Countrywide. Countrywide была сетью магазинов, о которой я никогда не слышал, которая поставляла всё необходимое деревенским жителям: резиновые сапоги — я полагаю, — органический корм для свиней, медвежьи капканы. Проверка в ИРП показала, что Зои работала полный рабочий день продавцом-консультантом в местном филиале.

— Это по смежному делу, — сказал я, и она сразу напряглась.

Она не предложила мне чаю, когда впустила внутрь, что всегда плохой знак. Согласно PNC[115], два года назад её направили на принудительное лечение по Закону о психическом здоровье, но отпустили после двадцативосьмидневной психиатрической оценки. Также у неё были многочисленные аресты и предупреждения за магазинные кражи и мелкие правонарушения. Обычно люди, которые контактировали с уголовной системой более трёх раз, перестают предлагать случайным полицейским чай. Но можно надеяться.

— О да, — сказала Зои.

Пот начал прилипать её волосы ко лбу, но она не сделала никаких движений, чтобы открыть окна и впустить ветерок. Моя шея начала потеть в ответ. Пахло разогретым в микроволновке рисом.

— Я хотел бы поговорить о 2002 годе, — сказал я. — Когда тебе было одиннадцать и ты сбежала из дома.

— О каком именно разе ты говоришь? — спросила она.

— О том, в августе, — сказал я. — Ты часто сбегала в детстве?

— Не до того, как мама сбежала первой, — сказала она. — Мне тогда было девять.

— Ты пыталась последовать за ней? — спросил я.

Она вздрогнула и впервые посмотрела прямо на меня — её глаза были прекрасного орехового цвета. Я был не только уверен, что она унаследовала их не от отца, но и почти уверен, что видел в одном из отчётов, что они указаны как голубые.

— А ты сбегал? — спросила она.

— Каждый сбегает хотя бы раз в жизни, — сказал я.

— Почему ты сбежал? — настойчиво спросила она, и когда она это сказала, я почувствовал странный трепет, похожий на биение крыльев мотылька о стекло. Слабое эхо того ощущения, которое возникает, когда кто-то сверхъестественный пытается на тебя повлиять — и поверьте мне, каждый, кого я встречал до сих пор, пробовал это сделать хотя бы раз.

— Почему я что сделал? — спросил я, чтобы выиграть время.

— Сбежал, — сказала она, и трепет повторился.

Практик может имитировать этот эффект, но это нелепо сложное заклинание, так что я предположил, что это было бессознательное явление. Фейри часто расточительны в своём обаянии, и я предполагаю, что они используют его так же неосознанно, как юные леди свои прелести — так говорит Виктор Варфоломей, который, хоть и тупица и мудак, меня ещё не подводил.

— Мой отец был героиновым наркоманом, — сказал я. — Иногда жизнь с ним была похожа на жизнь с ходячими мертвецами — поэтому мне пришлось уйти.

— Хочешь чаю? — спросила Зои.

— Вот что, — сказал я. — Ты сделай чай, а я помою посуду.

Я пришёл как раз вовремя — ещё двадцать четыре часа, и Агентство по охране окружающей среды объявило бы раковину Участком Особого Научного Интереса и отказало бы нам в доступе. Я ненадолго задумался о том, чтобы взять метлу и смести паутину по углам, но вы не получите от меня полного «Студии Гибли»[116] без солидного аванса.

Одноразовый телефон пиликнул, пока я вытирал посуду. Еда здесь отвратительная.

Это должно было быть упоминание о больнице. Пыталась ли она сказать мне, где находится? Зачем она мне пишет? Она тянется или пытается ввести в заблуждение?

— Девушка? — спросила Зои, когда увидела, что я смотрю на телефон.

— Коллега, — сказал я не подумав и ответил. Ты сама виновата.

У Зои Томас была фотография себя до инцидента, портрет головы и плеч в школьной форме. На ней она криво улыбалась в камеру, слегка склонив голову набок, как будто спрашивая о смысле всего предприятия. Снимок был достаточно большим, чтобы я мог разглядеть, что её глаза были голубыми. Я поднял взгляд от фотографии и увидел, что Зои смотрит на меня.

— Твои глаза… — сказал я. — Когда это случилось?

— В ночь, когда я сбежала, — сказала она. — И знаешь что? Мои родители даже не заметили.

— Думаю, тебе лучше рассказать мне, что случилось, — сказал я, и она рассказала. За чаем и печеньем.

Даже когда она была маленькой, ей нравилось выходить ночью — особенно когда была луна.

— Это лучшее, что есть в деревне, не так ли? — сказала она. — Все эти звёзды.

Я спросил, не танцевала ли она голая, и она странно на меня посмотрела.

— Нет, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь?

— Расскажу потом, — сказал я.

После того, как мама ушла, она стала уходить дальше от дома.

— И это прозвучит странно, — сказала она. — Но я чувствовала, что меня зовут.

Я спросил, слышала ли она когда-нибудь голоса, но она сказала нет — это было больше похоже на чувство. — Хотела бы я слышать голоса, — сказала она. — Это облегчило бы объяснение. Конечно, теперь я понимаю, что это было телепатическое принуждение.

Я боялся спросить, от кого, — но должен был знать.

— От инопланетян, — сказала она мне.

— Инопланетян?

— Я не сумасшедшая, знаешь, — сказала она. — Меня отправляли на принудительное лечение. Они держали меня четыре недели на «оценке», и в конце главный психиатр приглашает меня в свой кабинет, смотрит мне в глаза и говорит: «Ты здоровее меня — иди отсюда».

— Ты рассказывала им об инопланетянах? — спросил я.

— Я, возможно, опустила некоторые детали, — сказала она и макнула печенье в чай.

Определённо здорова, подумал я.

— Так будет справедливо сказать, что тебя ту ночь вызвали?

Я не спрашивал, был ли призывателем невидимый единорог — это было бы наводящим вопросом. Этому учат на курсах PEACE[117] — не наводящим вопросам, не единорогам. Единороги — это то, что нужно постигать на практике.

— Не совсем, — сказала она и виновато улыбнулась. — Я застала своего отца за трахом моей няни.

— Ни хрена себе, — сказал я, а затем понял, кем должна была быть эта няня. — Джоанн Марстоу?

— Эта самая сука, — сказала Зои. — Они меня, конечно, не видели — слишком заняты были, — так что я поднялась наверх, собрала вещи и вышла за дверь. Я хлопнула ею сильно, но они, должно быть, были слишком заняты, чтобы даже услышать.

— Подожди, — сказал я, прикидывая в уме даты. — У неё уже должна была быть Ханна к тому времени — где она была?

Зои пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Не в нашем доме.

И я достаточно насмотрелся на шоу Дерека и Джоанн, чтобы знать, что они, вероятно, всё ещё этим занимаются одиннадцать лет спустя. Это было возмутительно, но я не был уверен, что это актуально — я уж точно не собирался это записывать на этот раз. Чтобы сменить тему, я достал на телефоне фотографию рюкзачка, который нашли во время поисков возле B4362, и показал Зои.

— Это был твой?

— О боже мой, — Зои схватила мой телефон и поднесла прямо к лицу. — Это моя сумка. Я получила её бесплатно с журналом — я обожала эту сумку.

Я объяснил, где и когда её нашли.

— Удивительно, что она так долго продержалась.

— Значит, она была с тобой, когда ты ушла из дома?

— Точно, — сказала она. Но она не знала, когда именно потеряла её. Уж точно не было, когда она добралась до Мельницы Мортимера. Я спросил, что привело её туда, и она сказала, что это был свет, только свет в её голове.

— Ещё телепатия? — спросил я.

— Наверное, — сказала Зои. — Я думаю об этом как о направляющем луче, как в аэропортах для посадки самолётов в плохую видимость.

Держу пари, «Зовите меня Элу» понравилось бы это объяснение.

От мельницы шла тропа вдоль берега Лагг вплоть до Покхаус-Вуд, который летом 2002 года не был особенно лесистым, поскольку сильно страдал от нехватки деревьев.

— Его только что расчистили, — сказала Зои. — Стволы были сложены штабелями у лесозаготовительной дороги — в лунном свете это выглядело очень странно, словно всё было сделано из призраков.

Она пошла вверх по лесозаготовительной дороге — той самой, по которой мы с Беверли и Домиником бежали, преследуемые единорогами, — и именно там она встретила своего инопланетянина. Примерно там, где мы нашли Ханну и Николь.

Был яркий свет, похожий на очень интенсивный лунный свет.

— Только теперь, когда я думаю об этом, — сказала Зои, — я думаю, что это тоже было в моей голове.

Она была уверена, что инопланетянин был настоящим.

— Это было похоже на встречу с кем-то знаменитым, — сказала Зои. — И я имею в виду не знаменитость уровня Большого брата. Я имею в виду по-настоящему знаменитого, как Мэрилин Мэнсон. Это шок, когда ты его видишь, и ты думаешь: «О боже». И как бы круто ты ни хотел себя вести, ты просто несешь чушь. Понимаешь?

Я сказал, что понимаю, хотя единственный раз, когда я встречал какую-либо знаменитость, я чуть не арестовал её, а Лесли пришлось прижать к земле её телохранителя. Удивительно, как быстро знаменитость становится просто ещё одним клиентом, когда есть полицейский долг. Шутка среди полицейских: «Вы знаете, кто я?» — «Да, сэр, вы арестованы».

Зои описала своего инопланетянина как высокого, человекоподобного, только с глазами, которые смотрели вниз и имели фиолетовые радужки. На ней был плащ, и она носила длинный посох почти такого же роста, как она сама.

— Как ты поняла, что это женщина? — спросил я.

— У неё были сиськи, — сказала Зои. — Или, по крайней мере, в области груди были выпуклости. И ещё то, как она двигалась… но ты прав — зачем инопланетянам вообще иметь те же полы, что и у нас? У них может быть сто разных полов, не так ли?

— Во что она была одета? — спросил я.

— В своего рода скафандр, — сказала Зои.

— Опиши его?

— Как скафандр, — сказала она. — Ну, знаешь.

— Какого цвета?

Зои пришлось подумать.

— Серебристый, — сказала она. — Определённо серебристый.

Потребовалось много вопросов, но в итоге я решил, что смог отфильтровать все приукрашивания Зои. Одетой в серебристое — определённо. Также почти наверняка присутствовали ещё две особи, но они «не были в свете», так что Зои не разглядела их как следует. Зои сказала, что они общались телепатически, чему я не нашёл ни подтверждения, ни опровержения, и в любом случае она не могла вспомнить, о чём говорила.

Она также не могла точно сказать, как долго они говорили, но отчётливо помнила, что ей дали напиток, который, к разочарованию, на вкус был похож на воду. Следующее, что она чётко помнила, — это как она шла по дороге в верхней части Раш-Лейн и встретила отца, ехавшего навстречу на машине.

— Они сошли с ума, — сказала она. — Папа орал, а эта чёртова Виктория едва сдерживалась — так мне сказали. На следующий же день мама забрала меня и увезла. Я не видела её месяцами, и вдруг она появилась.

Зои вздохнула и покачала головой.

— Не то чтобы я раньше не сбегала, — сказала она.

— Как думаешь, почему в этот раз реакция была другой?

— Понимаешь, — сказала Зои и робко улыбнулась, — в этот раз я взяла с собой младенца.

— Ты взяла младенца?

— А теперь ты звучишь точно как они, — сказала она. — Не то чтобы папа или моя «няня» обращали на неё внимание.

— А как насчёт твоего близкого контакта? — спросил я.

— Я же не знала, что там будут инопланетяне, правда? — сказала она. — Откуда мне было знать, что это случится?

Как способ привлечь внимание это было трудно превзойти. Меня посетила ужасная мысль.

— С младенцем что-нибудь случилось? — спросил я.

— Не глупи, — сказала она. — Я её ни на секунду не выпускала из рук.

Я подумал о провалах в памяти Зои.

— У неё глаза не поменяли цвет, нет?

— Думаешь, леди Виктория, вся из себя, пропустила бы такое? — сказала Зои. Она встала и начала складывать чайную посуду в раковину, где она, предположительно, и останется до следующего доброго самаритянина. Я получил от этого интервью практически всё, что мог, но подумал, что повторный визит может быть полезен — возможно, я возьму с собой Беверли, чтобы посмотреть, не развяжет ли это ей язык.

Я подумал о Мелиссе-пчеловоде и о том, как изменились глаза Зои. В девятнадцатом веке Чарльз Кингсли писал о фейри и полу-фейри, а также о людях, которых «коснулись» фейри — так что они сами себе кажутся странными. Он, казалось, думал, что такие люди таятся под каждой изгородью, и я задавался вопросом, было ли тогда гораздо больше активности, чем в моё время. Или это могло быть просто чрезмерное воображение Кингсли. Доктор Валид часто жалуется, что, несмотря на то, что орден был основан Исааком Ньютоном, для большинства ранних волшебников бэконовский метод был чем-то, что случалось с другими людьми.

— Ты веришь мне? — спросила Зои. — Ты веришь, что я встретила инопланетян?

— Я верю, что ты встретила кое-что, — сказал я и дал ей одну из визиток доктора Валида. Он заставляет меня носить их с собой именно для таких целей.

— Я попрошу одного моего друга связаться с тобой, — сказал я, пока Зои с сомнением разглядывала карточку. — Его заинтересует, почему у тебя изменился цвет глаз. Он захочет, чтобы ты приехала в Лондон поболтать.

И МРТ, подумал я, и анализы крови, мазки ДНК и всё, что он ещё сможет придумать. Хотя, судя по выражению лица Зои, она думала о чём-то гораздо худшем.

— Я могу поехать с тобой, если тебе так будет спокойнее, — сказал я.

— Почему я? — спросила она.

Хочет ли она быть особенной снежинкой или обычным человеком? — подумал я и пошёл на компромисс.

— Ты столкнулась со странным дерьмом, — сказал я. — Я не буду врать тебе и говорить, что это обычное дело. Но это случалось с некоторыми другими — мы можем помочь.

— Ладно, — сказала она. А затем почти с готовностью спросила: — Как ты думаешь, когда он свяжется?

— Тебе нужно позвонить ему, — сказал я и постучал по карточке в её пальцах. — Это касается тебя, а не нас.

Покхаус-Вуд, подумал я, возвращаясь к «Асбо». Всё возвращается к Покхаус-Вуду. Я задержался у машины, чтобы проверить свой блокнот. Я был прав: 2002 год был последним разом до этого года, когда лес был сведён под корень. Предыдущий раз, 1970 год, был тем же годом, что и призрачная женщина-регулировщица на близлежащей Римской дороге. Я знал, куда будут установлены первые детекторы завтра рано утром.

Я позвонил Беверли, которая ответила с набитым ртом.

— Я ужинаю с мамой Доминика, — сказала она.

На заднем плане слышался звон столовых приборов и звук телевизора, который никто не слушал.

Я сказал ей, что еду обратно, но она сказала, что Джоанн Марстоу заходила и спросила, не могу ли я зайти.

— Зачем? — спросил я.

— Сказала, что ей нужно с тобой поговорить, — сказала Беверли.

— Почему она не позвонила мне напрямую?

— Сказала, что не доверяет своему телефону, — сказала Беверли.

— Она не сказала почему? — спросил я.

— Извини, я не спросила, — сказала Беверли. — Я сказала им, что ты заскочишь, как только вернёшься.

От Бромярда до Рашпула полчаса езды, и я знал маршрут достаточно хорошо, чтобы делать то автоматическое, когда начинаешь готовиться к повороту до того, как твоё сознание зарегистрирует, где ты находишься. Третий съезд с кольцевой, где мы с Беверли дефилировали перед местными жителями, налево на следующей кольцевой, чтобы срезать через Лемстер мимо фабрики Dale, где половина семьи Доминика, которая не работала водителями такси, была занята тем, что колотила металл в конструктивные элементы. Моё интервью с Зои заняло достаточно много времени, так что к тому времени, когда я добрался до поворота на Рашвотер-Лейн сразу за Лактоном, солнце уже начало кокетничать с горизонтом. Я проехал вверх мимо деревенского пруда и трактира «Лебедь», мимо церкви, а затем налево в тупик Марстоу.

Дверь открыл Энди — что удивило меня.

— А, — сказал он, увидев, что это я. — Заходи.

Он провёл меня обратно на кухню, где Джоанн смотрела в окно на Ханну, игравшую с братьями. Итан чинно сидел в своём высоком стульчике, его маленькие розовые кулачки радостно размахивали в предвкушении. Он бросил на меня надеющийся взгляд, несомненно, полагая, что моё присутствие предвещает скорое прибытие ужина — или, по крайней мере, начало представления.

— Если я расскажу тебе кое-что сумасшедшее, — сказала Джоанн, не оборачиваясь, — ты мне поверишь?

— Это зависит от того, насколько сумасшедшее, — сказал я.

Энди шагнул вперёд и положил руку ей на плечо, и она положила свою руку поверх его.

Знает ли он? — подумал я. — Что его жена трахается с Дереком Лейси уже более десяти лет и, если я хоть что-то понимаю в языке тела, до сих пор трахается? Или, может, он знает, и это одна из тех странных негласных договорённостей, о которых никто никогда не говорит.

Джоанн повернулась и позволила Энди обнять её за плечо. За ней, через окно, я видел, как Ханна пытается поймать мяч, брошенный одним из братьев.

— Что, если кто-то подумал бы, что кто-то — не тот, кем ты его считаешь? — спросила она.

Я снова взглянул в окно на Ханну.

— Не Ханна, — сказал Энди.

— Николь? — спросил я, и мне это совсем не понравилось.

Джоанн кивнула.

Итан начал кричать — представление было разочарованием.

Должно быть, я уже какое-то время не спал, потому что отчётливо услышал пиликанье одноразового телефона, хотя он был заглушён кучей вчерашней одежды. Немного повозившись, я сумел ослабить объятия Беверли достаточно, чтобы освободить руку, схватить телефон и поднести его к лицу. В сообщении было написано: ЧТО ТЫ ТЕПЕРЬ НАТВОРИЛ?

Я на секунду задумался и в итоге отправил: НЕ Я, потому что у одноразового телефона был паршивый предиктивный ввод текста, а свободная рука Беверли отвлекла меня в критический момент.

Я взглянул на часы и задумался, почему Лесли не спит в половине шестого утра. К счастью, Беверли отпустила мой член и перекатилась, утянув за собой простыню, пока не превратилась в белый комок посреди кровати. Я воспринял это как сигнал подниматься и как можно тише принять душ и одеться.

— Ты куда? — спросил комок в кровати, пока я натягивал ботинки.

— Иду проводить научные эксперименты, — сказал я. — Хочешь со мной?

Беверли подняла голову и подозрительно посмотрела на меня.

— Какие такие научные?

— Тауматологические, — сказал я.

— Ты издеваешься, — сказала она.

— Абсолютно серьёзно, — сказал я.

Беверли выпросталась из постели, встала и выгнула спину — ладони упёрлись в низкий потолок коровника. Затем она встряхнула дредами и посмотрела на меня, склонив голову набок.

— Это важно? — спросила она.

Мне так хотелось сказать «нет», но нельзя же вечно откладывать дерьмо на потом.

— Немного, — сказал я.

— Дай мне десять минут на душ, — сказала она.

Пока я ждал, я просмотрел заголовки дня. У Daily Mail была сенсация, но СМИ учуяли запах крови в воде, и круглосуточные новостные каналы передавали сводку каждые полчаса, с тизером на каждой пятнадцатой минуте — на случай, если у кого-то внимание такое короткое.

Согласно Mail, которая, похоже, была единственным изданием с какими-либо фактами, Николь Лейси обвинила родителей Ханны в том, что те выманили их из домов обещанием бесплатных подарков. Затем они и неустановленные лица должны были похитить их, по крайней мере Николь, и заставить идти пешком всю дорогу до Уэльса, где им пришлось спать в палатке, пока их не заставили идти пешком обратно. Шэрон Пайк в отдельной колонке предположила, что то, что детей заставили идти пешком, было хитрым ходом, чтобы избежать камер видеонаблюдения и систем автоматического распознавания номеров. Она писала о существовании сети временных лагерей, которые посещают новые путешественники, гастарбайтеры, цыгане, беженцы и румыны, которые, якобы, несут ответственность за шокирующий рост сельской преступности, безработицы и, некоторые говорят, за распространение ящура.

— Это просто глупо, — сказал мне позже Доминик. — Никто не верит, что румыны распространяют ящур — все знают, что это был Тони Блэр, пытавшийся уничтожить сельский образ жизни.

Круглосуточным новостным сетям понравилась идея теневой сети лагерей. Это дало им часы говорящих голов и возможность выставить представителя Migration Watch или UKIP против представителя правительства или, что ещё лучше, кого-нибудь из Объединённого совета по защите прав иммигрантов в надежде, что они убьют и съедят друг друга в прямом эфире.

Беверли вышла из душа и спросила, будут ли там ежевичные заросли. Я сказал, что, вероятно, да. Она понюхала вчерашнюю одежду, оставила джинсы, достала откуда-то запасные трусики и заменила вчерашний топ на льняной жилет, который достала из сундука. Я поморщился, когда она бросила грязную одежду обратно на кровать. Пришлось задержаться, чтобы найти пустой пакет из-под покупок и заставить её сложить одежду туда. Она, казалось, находила это необычайно забавным, но это потому, что её мама не заставляла её с шести лет гладить свои собственные рубашки.

Я смотрел, как она завязывает дреды в хвост, бессознательно прикусывая нижнюю губу, сосредоточившись на том, чтобы резинка легла именно так, как ей хочется. Она поймала мой взгляд, её глаза сузились в улыбке.

— Чего ты ждёшь? — спросила она. — Я думала, мы спешим.

Итак, мы забрались в «Асбо» с грузом детекторов магии в багажнике и направились в Школьный лес. Беверли спросила, что случилось прошлой ночью.

— Николь заявила, что Джоанн и Энди, или, скорее, их родственники, похитили её и Ханну, — сказал я.

— Бля! — сказала Беверли.

— Не только это, — сказал я. — Николь выступила со своей историей в присутствии Шэрон Пайк, внештатной журналистки и газетной обозревательницы. С предсказуемыми результатами.

Которые заключались в том, что главный инспектор Уиндроу явился со всей командой, чтобы «опросить» Энди и Джоанн, пока криминалисты прочёсывали их дом пинцетом и ультрафиолетом. Что было пустой тратой времени, потому что обыск этого дома проводился в первый же день операции «Мантикора» — даже Беверли это заметила.

— Это уже в газетах, — сказал я. — Уиндроу должен расставить все точки над i и перечеркнуть все t[118] и так далее.

Он также велел мне не попадаться на глаза.

— Ситуация и так достаточно запутанная, — сказал он, — чтобы впутывать в неё «дополнительные» элементы. — Он был слишком профессионален, чтобы сказать это вслух, но было ясно, что он ожидает, что Марстоу будут исключены из расследования довольно быстро — и тогда он надеялся, что пресса, а вместе с ней и политика, уйдут. — Я слышал, у вас на завтра кое-что намечено с Домиником, — сказал он. — Хорошо. Вы двое можете следить друг за другом, чтобы не вляпаться в неприятности.

Мне почудилось, будто откуда-то издалека донёсся глухой смех Лесли. Но я почти уверен, что это было воображение.

— Ты не против снова подняться сюда? — спросил я, когда «Асбо» взбирался на вершину гребня. — Ты не наступишь ни на чью территориальную imperative?

— Ты беспокойся о своей работе, — сказала Беверли. — Я о своей.

Доминик ждал нас наверху переулка. Он открыл ворота, чтобы я мог заехать и припарковаться у скелета древнего амбара, сохраняемого Национальным фондом. Стэн ждала с ним, оба потели даже в тени западных тсуг — думаю, было ещё жарче, чем во второй день, когда Доминик привозил меня сюда, чтобы посмотреть на тайник его «кореша».

На Стэн был тот же грязный синий комбинезон, что и при нашей первой встрече, всё ещё с завязанными вокруг талии рукавами. Но, в уважение к жаре, на ней был сине-белый полосатый топ-бикини в стиле 1950-х, который подошёл бы для неприличной открытки с пляжа. Её кожа была цвета снятого молока, и я боялся, что она обгорит.

Стэн была с нами, потому что у неё был квадроцикл с прицепом, который должен был избавить нас от необходимости тащить детекторы вручную. План состоял в том, чтобы разделиться: мы с Беверли пойдём вниз по склону к Покхаус-Вуду, а Доминик и Стэн развернут детекторы дальше вдоль гребня, на лесозаготовительной дороге, где мы встретили Принцессу Луну, а также на Крофт-Амбре и пешеходных тропах, сходившихся к нему.

— Это большая территория, — сказал он, загружая детекторы в прицеп. — Какой у них радиус действия?

— Не знаю, — сказал я. — Это не совсем точная наука. Установи их на перекрёстках и в местах, которые выглядят как, — я ненавижу выдумывать на ходу, — ворота, — сказал я. — Переходные точки между одним местом и другим.

— Граничные точки, — сказала Стэн. — Поняла.

Доминик принёс два рулона сине-белой полицейской ленты, чтобы обмотать детекторы — для отпугивания вандалов.

— Ты звезда, — сказал я, после того как он объяснил. — Думаешь, сработает?

— С туристами и пешеходами — да, — сказал он. — Но местные ублюдки утащат что угодно. — Он свирепо посмотрел на Стэн, которая ответила ему бесстрастным взглядом.

Мы разделили детекторы, бо́льшую часть загрузили в прицеп, и я с Беверли смотрели, как Стэн с грохотом уезжает на квадроцикле, а Доминик сидит у неё за спиной.

— Я заметила, что нам приходится тащить наши, — сказала Беверли. У каждого из нас была курьерская сумка с нашей долей детекторов. С лямкой через плечо вес распределялся равномерно, но они бились о бёдра на ходу.

— Да, — сказал я. — Но это под гору, правда?

На этот раз, вместо того чтобы взрывать заборы к чёртовой матери, мы пошли по официальной тропе, стараясь держаться на ней, закрывать за собой ворота и не давать нашей гипотетической собаке гоняться за скотом.

Мы перешли на луг, где высокая трава была усеяна жёлтыми цветами.

— Лютик, — сказала Беверли. — Он ядовит, так что коровы и овцы здесь не пасутся — должно быть, они оставили это поле под сено.

Дальше мы дошли до проволочного забора, обозначавшего край леса и спуск к Покхаус-Вуду и реке Лагг. Мы нашли перелаз, который я в прошлый раз видел с другой стороны, когда заметил запачканную кровью полоску ткани. Всё ещё была полицейская лента, обозначавшая место криминалистического поиска вокруг того места, где ткань висела на колючей проволоке.

Беверли со стуком поставила свою сумку к моим ногам, так что я взял первый детектор из её. Затем было просто примотать его к основанию столба перелаза и несколько раз обмотать полицейской лентой. Я достал планшет и проверил, что детектор ловит сигнал, и, убедившись, что он может связаться с сетью, записал его местоположение с помощью приложения GPS на моём основном телефоне.

— Готово, — сказал я.

— Ты просто взял меня с собой, чтобы я помогала таскать это, — сказала Беверли и потрясла своей сумкой.

— На самом деле, — сказал я, — я надеялся, что ты расскажешь мне о ландшафте — ты же настоящий эксперт и всё такое.

Беверли огляделась.

— Что ты хочешь знать?

— Не знаю, — сказал я. — Всякое.

— Всякое, — сказала Беверли. А затем обняла меня за шею и поцеловала. Это продолжалось некоторое время — и язык был задействован, и всё такое. Возможно, всё могло бы стать немного спонтанным, если не сказать «под открытым небом», но она отпустила меня и рассмеялась.

— Мы стоим на известняковом гребне, — сказала она. — Силурийский известняк, если быть точной. Очень проницаемый, дождевая вода проходит сквозь него и попадает в речную долину, куда ей и положено, оставляя здесь, наверху, хороший дренаж — отсюда лютики и колокольчики вдоль изгородей. — Она упёрла руки в бока и склонила голову набок. — Помогло?

— Интересно, — сказал я.

Мы пошли по тропе вниз по крутому лесистому склону, мимо деревьев, которые Беверли определила как тис, бузину и дуб. Я установил ещё один детектор там, где тропа выходила на расчищенный участок, обозначавший начало Покхаус-Вуда. Пока я этим занимался, Беверли вышла на заросли наперстянки, стоявшей между недавно посаженными саженцами. Когда я закончил вводить местоположение, я повернулся и увидел, что её нет.

Я позвал её по имени, и она поднялась из кивающих пурпурных цветов, жаркое солнце делало янтарные блики на сильных изгибах её рук и шеи. Меня охватило безумное желание — не просто секс, но что-то более дикое и сильное, почти поклонение. Мне захотелось вырезать её статуи и написать её образ на стенах моей пещеры, где свет костра заставлял бы их мерцать и плясать. Мне захотелось завернуться в звериную шкуру и плясать вокруг костра в ожерелье из медвежьих зубов. Если бы она попросила, я бы с радостью отправился на охоту на мамонтов в её честь — хотя только с соответствующим мощным ружьём. Всему есть пределы.

В том месте определённо была сила — дикая, странная и фейри.

— Ты это почувствовала? — спросил я Беверли.

— Что почувствовала? — спросила она.

Я глубоко вздохнул. Это наблюдаемо, но не надёжно. Это имеет измеримые эффекты, но сопротивляется любым попыткам применить к нему математические принципы — неудивительно, что Ньютон держал магию в секрете. Она, должно быть, сводила его с ума.

Или нет — этот парень потратил почти столько же времени на вычисление мистических размеров Храма Соломона, сколько на разработку теории гравитации. Может, Ньютону нравилось, когда его жизнь была разделена на отдельные отсеки.

Хью Освальд утверждал, что старый друг Найтингейла Дэвид Мелленби нашёл способ закрыть разрыв между ньютоновской магией и квантовой теорией. Что бы случилось, если бы это было правдой, какое будущее погибло во время того ужасного бегства из Эттерсберга?

— Хочешь узнать кое-что странное? — спросила Беверли.

— Не думаю, что мамонт хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказал я.

Она заколебалась, а затем приняла это за «да».

— Эти цветы странные, — сказала она, глядя на наперстянку.

— Они ядовиты, знаешь ли, — сказал я.

— Ещё они любят кислую почву, — сказала Беверли. — А здесь она не должна быть кислой — не на известняке.

— Потому что карбонат кальция — это щёлочь? — спросил я.

— Именно, — сказала Беверли. — Судя по деревьям на склоне, здесь довольно щелочная среда, пока мы не добираемся до этой расчищенной территории.

— Могут быть локальные участки кислотности?

— Могут быть локальные участки чего угодно, — сказала Беверли. — Сильные дожди могут вымывать кальций и калий, но, — она указала на склон с его белыми защитными цилиндрами, торчащими из моря пурпурной наперстянки, — я так не думаю. И мы имеем дело с надлежащим землепользованием, так что не могу представить, чтобы Национальный фонд засыпал землю удобрениями. И даже если бы они это сделали, сток попал бы в Лагг, и я бы это заметила.

Я поставил в список дел разговор с командой по управлению землями в Крофт-Касл.

— И всё хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказала Беверли. — При условии, что используешь достаточно пальмового масла.

Я закрепил ещё один детектор на пересечении пешеходной тропы и лесозаготовительной дороги. Затем мы пошли по дороге вниз до того места, где, по моим оценкам, мы нашли двух девочек, и установили там детектор. Большинство детекторов были разложены в различных стратегических точках по всему лесу — везде, что выглядело как тропа или могло быть тропой в прошлом. Я планировал дойти до Римской дороги и разместить по крайней мере четыре детектора с интервалами вдоль неё, но, оглядывая поле, где мы нашли мёртвую овцу, я понял, что у меня остались только запасные, которые я хотел приберечь на случай непредвиденных обстоятельств. Придётся попросить Стэн и Доминика съездить вниз и разместить их на дороге. Так что мы пошли обратно вверх по лесу к тому месту, где оставили «Асбо».

Странно, но именно когда мы пересекали луг с лютиками, я вспомнил, что из наперстянки делают чай, чтобы избавиться от младенцев, подозреваемых в том, что они подменыши, — возможно, форма санкционированного детоубийства.

Подменыши, подумал я и вспомнил абсолютную уверенность Ханны в том, что вернувшаяся Николь — не та девочка, с которой она выросла.

Подменыши — младенцы, которых фейри оставляют у родителей, когда крадут человеческого ребёнка. В эти просвещённые времена нам не приходится полагаться на отравленный чай, чтобы определить происхождение ребёнка. Хотя надо сказать, что наука относительно проста, это юридические вопросы, которые будут сложными.

Итак, я был почти уверен, что девочка, которая сейчас живёт с Викторией и Дереком Лейси, — подменыш, подменённый одиннадцать дней назад единорогом или сверхъестественным лицом (лицами) неизвестно. Но у меня не было доказательств. Да, она была тревожно странной. Но и многие дети такие — включая, надо сказать, некоторых моих родственников. И да, она демонстрировала способность — обаяние, — которую, как я полагал, присуща только практикам, Genius Loci вроде Беверли Брук и фейри. С другой стороны, её внешность не изменилась, и её собственные родители полностью принимали её как своего ребёнка. Хуже того, пресса в лице Шэрон Пайк, владелицы коттеджа на выходные и газетной обозревательницы, решила, что ребёнок — настоящая Николь Лейси.

После тщательной оценки риска я определил, что врываться с боем и захватывать ребёнка было бы рискованно, если не прямо незаконно. Тем временем я подозревал, что девочка, известная сейчас как Николь, не подвергается серьёзному риску, кроме гипергликемии.

Придётся подождать результатов анализа ДНК, который, по словам доктора Валида, будет готов не раньше завтрашнего дня. Я поговорил с Найтингейлом, и он сказал, что попросит главного инспектора Уиндроу внимательно следить за «Николь» и не дать ей уйти куда-нибудь.

— Есть шанс, что вы подниметесь сюда? — спросил я.

— Это зависит от того, как Лесли отреагирует на твоё последнее сообщение, — сказал он. — Что бы ни думал инспектор Поллок, в конечном счёте мы несём ответственность за констебля Мэй. И было бы крайне рискованно, если бы он попытался арестовать её без меня.

Я сказал Найтингейлу, что не вижу, чтобы Лесли попалась в такую очевидную ловушку, но он не согласился.

— Не сознательно, — сказал он. — Но никто не меняет свои убеждения так абсолютно за одну ночь — возможно, она ищет путь назад.

Я подумал о той Лесли Мэй, которую знал, — более решительной, чем мешок судей. Я всё ещё считал это маловероятным, но что я знаю?

Найтингейл согласился, что если Лесли не ответит в течение следующих двадцати четырёх часов, он переедет на место и проведёт оценку моего риска на месте — он сказал это не совсем так, конечно.

— Дай ему день, — сказал он на самом деле. — Если к тому времени мы всё ещё не получим вестей, я подскочу на «Ягуаре» и посмотрю, что к чему. Абдул заверил меня, что все анализы крови будут готовы к тому времени.

Итак, как только я отправил образцы курьером, я встретился с Беверли, Домиником и Виктором через два села в заднем саду трактира «Бут», где я съел слегка обжаренное филе трески, картофель фри и зелёный горошек.

Было достаточно поздно, чтобы солнечный свет падал в сад с запада и резался тенями от навесов над столиками и плескался на горшечных деревьях, расставленных вдоль забора.

— Здесь вообще есть просто пабы? — спросил я.

Доминик винил Ладлоу, который, став крупным гастрономическим центром, поднял претензии всех заведений общепита в радиусе пятидесяти миль.

— Даже заведения в Уэльсе, — сказал он.

— Хорошо для бизнеса, если можешь подключиться к сети поставок, — сказал Виктор, который, как ни странно, оказался вегетарианцем. — Я не против выращивать и забивать их, — сказал он, когда я спросил его об этом. — Я просто не ем их. — У него был тарт татен с жареным шалотом, жареный перец, козий сыр, артишок и салат из жареного перца.

— В названии слишком много «жареных», — сказал Доминик.

Я проверял свои мобильные телефоны с регулярными интервалами — оба: одноразовый и мой второй по счёту Android, который «Зовите меня Эл» настроил так, чтобы он предупреждал меня, если какой-то детектор сработает.

Ни один из них не издал ни звука до конца вечера, пока мы с Беверли не были в коровнике, усердно занимаясь тем, что можно назвать «во всей красе», когда, в соответствии с железными принципами закона Мёрфи, мой Android зазвонил. Поскольку у Беверли в тот момент была свободна хотя бы одна рука, она первой добралась до телефона, свирепо посмотрела на него и перестала скакать достаточно долго, чтобы прочитать сообщение.

— Там просто три числа — 659, — сказала она через плечо.

— Это один из детекторов, — сказал я и высвободил правую руку из-под её задницы и протянул её. Вместо того чтобы отдать телефон, она приподняла бёдра на долю дюйма и развернулась ко мне лицом — ощущение, которое было одновременно эротичным и неловко странным. Когда она наконец дала мне телефон, я подтвердил числа.

— Мне нужно это проверить, — сказал я.

Беверли вздохнула и плюхнулась мне на грудь.

Мне потребовалось десять минут, чтобы выбраться из коровника, и, вероятно, это заняло бы больше времени, если бы Беверли не решила, что она хочет пойти со мной, и поэтому без споров не слезла с меня.

Детектор, который отключился, был самым северным, установленным на Римской дороге, где переулок из Яттона пересекался с ней и становился пешеходной тропой. Доминик прикрепил его среди кустов у перелаза, так что была большая вероятность, что его просто повредили.

В темноте я мог различать окружающие холмы только по тому, как они заслоняли звёзды, но, согласно карте на моём планшете, тенью к западу был Пайон-Вуд, а к востоку — Крофт-Амбре, с убывающей луной, висевшей над ними, как знамя. Римская дорога была прямой серой полосой между чёрными изгородями. Я припарковал «Асбо» на травяной обочине и оставил включёнными аварийные огни. Беверли держала фонарик, пока я отсоединял детектор от крепления и нёс его к машине. Я вскрыл пластиковый корпус, чтобы обнажить внутренности устройства.

— Это мобильный телефон, — сказала Беверли, наклоняясь через моё плечо, чтобы посмотреть.

Я объяснил, что да, и что детектор работает на простом принципе: достаточно мощный источник магии сломает телефон и заставит его перестать отправлять сигналы сети, что затем запустит пользовательскую программу на моём планшете.

— То есть он работает только один раз, — сказала она.

Я использовал ювелирную лупу, чтобы осмотреть электронику, но не увидел никаких видимых повреждений.

— В этом вся проблема с магией, — сказал я. — Она скользкая штука. — Я пожал плечами. — Что поделаешь?

— Можно было бы связать четыре или пять телефонов вместе и автоматически переключаться между ними, — сказала Беверли, пока я упаковывал телефон для отправки доктору Валиду. — Это немного продлило бы жизнь.

Я установил один из своих запасных детекторов у перелаза и упаковал вещи.

— Но механизм переключения не может быть микропроцессором, — сказал я. — И у меня не было времени проверить влияние магии на транзисторы — возможно, придётся использовать лампы или электромеханические переключатели.

— А ты знаешь, почему это происходит? — спросила Беверли, когда мы ехали обратно в коровник.

Я признался, что не имею ни малейшего понятия, как магия делает что-либо — не говоря уже о том, почему она превращает микропроцессоры в песок, а мозги в швейцарский сыр.

— Когда ты занимаешься магией… — сказал я.

— Я не занимаюсь магией, — быстро сказала Беверли. — Ты понял? Это не одно и то же.

— Когда ты делаешь… вещи, которые другие люди не могут… — сказал я, — это не повреждает твой телефон.

— Не если не подведёт водонепроницаемость, — сказала она.

— Интересно, почему?

— Это легко, — сказала Беверли. — Я — естественное явление. Поэтому я причиняю меньше вреда, чем ты.

— Ты недавно была в Ковент-Гардене? — спросил я. — Они почти закончили реконструкцию.

— Это был сопутствующий ущерб, — сказала она. — И полностью твоя вина.

Если спросить любого полицейского, почему он остаётся на работе, которая подвергает его оскорблениям от мелких преступников и до министров правительства, он скажет: из-за разнообразия. Из-за того, что никогда не знаешь, чем будешь заниматься, когда заступаешь на смену. Соответственно, ваше обучение и опыт делают упор на свободный набор принципов, которые можно применять к широкому кругу ситуаций.

Они таковы: не дай этому распространиться, убедись, что никто не умер, убедись, что никто не умрёт в ближайшее время — и убедись, что ты вызвал подкрепление до того, как оно понадобится.

Я окружил дом Лейси, следующим шагом было убедиться, что Виктория и Дерек не ранены и не мертвы. Поэтому я вернулся внутрь, но не раньше, чем попросил Доминика собрать здоровенных полицейских в форме и ждать снаружи с инструкцией прийти за мной, если я не выйду через десять минут.

Я застал Дерека и Викторию на кухне, по-видимому, невредимых, за исключением их доблестной попытки заработать алкогольное отравление. Они сидели друг напротив друга за огромным дубовым кухонным столом. Дерек поставил перед собой две полбутылки Bell's — одну пустую, другую почти допитую — в то время как у Виктории было две бутылки красного вина и подозрительного вида бутылка Bailey's, которая, как я подозревал, относилась к нескольким прошлым Рождествам.

— Как вы, ребята, поживаете? — спросил я.

— Нормально, — ровно сказала Виктория. — Спасибо, что спросили.

Дерек закатил глаза и посмотрел на меня с выражением «посмотрите, что нам, мужикам, приходится терпеть», которое я проигнорировал.

— Где Николь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более бодро и деловито.

— В логове, — сказала Виктория.

Прежде чем пойти посмотреть, я задержался у входа на кухню и спросил, не хочет ли кто-нибудь из них выйти из дома.

— Сейчас самое подходящее время для этого, — сказал я.

Виктория продолжала сидеть ко мне спиной.

— С чего бы нам хотеть уходить? — сказала она. — Всё, что нам нужно, здесь.

Они что-то знают, — подумал я, осторожно направляясь в логово. Но что именно они знают? Трудно было представить, что Дерек провёл ночь с фейри и ничего не заметил — или, возможно, мать его ребёнка просто выглядела как туристка или, возможно, особенно привлекательная овца. Мне очень хотелось спросить, но я сомневался, что он ответит прямо сейчас. Я мысленно добавил это в список дел на потом.

Я услышал её ещё до того, как достиг двери, — очень свиноподобный храп, и действительно, я нашёл её лежащей на спине спящей среди фантиков от конфет. Она выглядела в точности как любой другой надоедливый одиннадцатилетний ребёнок, которого меня когда-либо заставляли нянчить.

Я снова подумал о том, чтобы просто подхватить её прямо здесь и сейчас и бежать. Но бежать куда? И с какой целью? Я не думал, что социальные службы Херефордшира будут в восторге от того, что я сваливаю на них плохо социализированного предподростка со способностями контроля над разумом. И, предположив, что мы вернём настоящую фальшивую Николь, ту, которая на самом деле выросла в Рашпуле, у нас окажется на одного ребёнка больше, чем нужно. В этом случае нам нужно будет найти кого-то, кто позаботится о ней.

Я оставил спящего подменыша в покое и отступил из дома, прежде чем Доминик и отряд головорезов ворвутся внутрь.

Доминик ждал снаружи, прислонившись к заднему борту «Ниссана», который он, очевидно, задом заехал в подъездную дорожку Лейси, чтобы создать внушительный блокпост. Отряд головорезов — на самом деле пара офицеров поддержки общины из команды безопасного соседства — убрался, как только увидел, что я в порядке.

Уже близился вечер, но жара не спадала, и не было никаких признаков ветерка. Я присоединился к Доминику у заднего борта, который, по крайней мере, находился в тени деревьев, отделявших пасторский дом от переулка. Он протянул мне бутылку «Эвиан», которая, если и не была холодной, то заметно прохладнее меня. Я включил свой телефон обратно и проверил сообщения. Затем я включил одноразовый телефон и проверил его — то же самое.

Я сказал Доминику, что не думаю, чтобы кто-то куда-то пошёл — по крайней мере, до темноты.

— Ты, кажется, очень уверен, что сегодня вечером что-то случится, — сказал он. Что означало: ты что-то знаешь, и тебе лучше сказать мне что.

— Это фазы луны, — сказал я. — Ханна и Николь пропали две недели назад, когда луна была в первой четверти.

— Это когда половина на половину, да?

— И когда я просматривал все базы данных, стало ясно, что все подтверждённые события и большинство подозрительных событий произошли между первой и третьей четвертью. Другими словами, для любого из этого дерьма луна должна быть по крайней мере наполовину полной. А сегодня ночью…?

— Последняя ночь?

— Да, — сказал я. — Возможно.

— Возможно?

— Почему луна должна влиять на всё это? — сказал я. — Какой возможный механизм действует?

— Ну… — начал Доминик.

— Ты собираешься спросить о приливах, да?

— Нет, — сказал он. — Я собирался сказать, что механизм не имеет значения в данный момент.

— Сегодня ночью — та самая ночь, — сказал я.

— Так что насчёт приливов? — спросил Доминик.

— Гравитация, — сказал я. — Это механизм приливов.

— Во всех живых существах есть вода, — сказал Доминик.

— Гравитация воздействует на океаны, потому что они плещутся, — сказал я. — Не потому, что они состоят из воды.

— Ну, меня и просветили, — сказал он.

— Чёрт возьми, — сказал я.

— Итак, луна влияет на магию, почему?

— Я работаю над несколькими теориями, — сказал я. — Но в настоящее время я склоняюсь к гипотезе, что луна оказывает, казалось бы, произвольное влияние на магию, потому что ей нравится меня бесить.

— Это теория с высокой степенью применимости к другим сферам жизни, — сказал он.

— Да, — сказал я, и мы спонтанно ударили кулаками.

Дом Пэка, Покхаус[127], где блуждающие огоньки имели обыкновение заводить путников в чащу, — и заставлять полицейских нарушать правила дорожного движения с особой жестокостью. Я сказал Доминику дать газу, и он именно это и сделал.

Кто бы ни ударил Дерека Лейси по голове — а я ставил на Викторию Лейси на кухне с бутылкой Bailey's, — у них было хороших двадцать минут форы. Но, поскольку машину они не взяли, у нас мог быть шанс их перехватить — буквально у перевала, как потом оказалось.

Большой «Ниссан» взревел, когда мы делали тонну[128] по B4632 в сторону Мортимерс-Кросс. И, поверьте, не стоит этого делать без катапультного кресла. Позади я увидел огни и сирены — ресурсы начали стягиваться из Лемстера; чёрт знает, что главный инспектор Уиндроу обо всём этом подумает.

— Думаю, у нас будут проблемы, — сказал я.

— Что значит «у нас»? — сказал Доминик. — Я планирую свалить всё на тебя.

Он резко свернул направо в поворот, который я даже не видел, и мы запрыгали вверх по склону. Я мельком увидел табличку English Heritage[129], а затем мы заскользили по ухабистой дороге, пока Доминик не велел мне приготовиться открыть пятиворотную калитку. Я высунулся из окна и сбил её с петель импелло. «Ниссан» заметно подпрыгнул, когда мы переехали расплющенные ворота.

— Это, — сказал Доминик, — не соответствует кодексу сельской местности.

Насколько я мог судить, мы прыгали по открытому полю — впереди в свете фар блеснул какой-то тусклый металл.

— Ещё ворота, — крикнул Доминик, и я высунулся и сбил и эти. Посох, казалось, завибрировал у меня в руке, когда я использовал его, мурлыча, пока металлические пятиворотные ворота без лишнего шума падали на землю.

Затем мы тряслись по туннелю из деревьев, с проблесками светло-серого слева. Я понял, что мы на той самой тропе, по которой Зои шла с младенцем Николь более десяти лет назад. Тропе, по которой вообще-то не предназначено ездить на скорости.

Я увидел бледные лица, внезапно попавшие в свет фар — Доминик тоже их увидел и ударил по тормозам. «Ниссан» заскользил, занес корму к берегу реки, прежде чем выровняться, и замедлился до остановки в паре метров от фигур.

Это были подменыш-Николь и Виктория. Женщина связала девочке руки, как выглядело, изолентой и обмотала кусок вокруг её нижней части лица, чтобы заткнуть рот.

Мы вышли из «Ниссана» и осторожно приблизились.

— Ты не можешь меня остановить, — закричала она и потащила девочку вверх по тропе.

Перед лицом низкоуровневой ситуации с захватом заложника ваша первая задача — успокоить захватчика достаточно, чтобы выяснить, чего он хочет. Затем вы можете убедительно врать ему, пока не вернёте заложника или не окажетесь в положении, позволяющем навалиться на преступника. Доминик достал фонарик и держал его на ногах Виктории, чтобы не запугать её — это могло пригодиться позже.

— Что мы не можем тебе помешать сделать? — спросил я.

Виктория недоумённо посмотрела на меня.

— Ты не можешь помешать мне вернуть Николь, — сказала она.

Я посмотрел на девочку, которая была не-Николь, но, вероятно, её сводной сестрой. Она свирепо смотрела в ответ поверх изоленты, как будто это была моя вина. Что, технически, наверное, так и было.

Итак, это был обмен заложниками — значит, если мы будем умны, мы сможем вернуть Николь и оставить не-Николь тоже.

— С кем ты собираешься обмениваться? — спросил я.

Мы выходили из туннеля деревьев. Справа от нас безлесный склон Покхаус-Вуда поднимался к гребню. Белые столбики, защищавшие молодые саженцы, торчали среди ежевики и зарослей наперстянки, которые стояли серыми и дрожащими в лунном свете. Я почувствовал запах лошадиного пота и злобы — я не думал, что мы одни.

— Леди, которой принадлежит Принцесса Луна… — сказала она. — Она приходила ко мне прошлой ночью. Я думала, это был сон. Но это не мог быть сон, правда? Потому что сны никогда не запоминаются, не так ли?

Виктория начала тащить девочку вверх по диагонали лесозаготовительной дороги — это было медленно, не в последнюю очередь потому, что не-Николь обмякла, пытаясь остановить её.

— Эта — твоя биологическая дочь, — сказал я.

Виктория замерла.

— Нет, — сказала она.

— Помнишь, когда Зои сбежала с младенцем? — спросил я. — Она пришла сюда.

— Ради бога, зачем?

— Ради внимания, полагаю…

Виктория прервала меня брезгливым звуком.

— Ради внимания, конечно, — резко сказала она. — Я имею в виду, с чего она взяла, что подменять Ники — это хорошая идея?

— Это была случайность, — сказал я. — Она даже не заметила, как это произошло.

— О, ну, — сказала она. — Тогда всё в порядке. — Она грубо встряхнула не-Николь за руку. — Эта — не моя, — сказала она. — Кровь — ещё не всё — я хочу свою дочь обратно.

— Я тоже, — сказал я. — И когда появится другая сторона этого обмена, может быть, мы сможем поторговаться.

— М-м, — срочно сказал Доминик. — Это было бы примерно сейчас.

Не могу сказать, что они материализовались из воздуха, но это было так, будто когда я повернул голову, они возникли в моём слепом пятне, так что когда я снова посмотрел в ту сторону, они уже были там. Это было жутко, и это определённо было хвастовство.

И они были настоящими, там, в Покхаус-Вуде, в последнюю ночь четверти луны. Из плоти и крови. Человекообразные, но высокие и худые, с длинными тонкими лицами и руками и чёрными глазами. Женщина стояла впереди нас, одетая в доспехи, сделанные не из металла, а из перекрывающихся каменных чешуек, возможно, сланца, отполированного до яркого сине-серого блеска.

Как чешуя рыбы, сказала Зои.

Виктория могла называть её леди, но я узнаю королеву, когда нахожусь на расстоянии коленопреклонения.

На её голове был серебряный обруч с единственным крупным сапфиром на лбу. В руке она держала прямое копьё из белого дерева с наконечником в форме листа из кремня. Я достаточно видел Time Team, чтобы знать, насколько острым может быть такое лезвие. С её плеч ниспадал плащ из белой шерсти, и под одним его подолом я заметил маленькую фигурку с бледным встревоженным лицом. Настоящая Николь, как я предположил.

На безумное мгновение я подумал просто подойти и арестовать их всех — как план, он, по крайней мере, обладал достоинством простоты. Его главный недостаток заключался в том, что Королеву по бокам охраняли её звери, настоящие и вонючие. Я мог видеть блеск пота на их пятнистых боках, и у того, что слева, была неприятная рана на плече — тёмная полоса крови на боку. У этого был особенно безумный взгляд — специально для меня.

— Сзади нас пара симпатичных парней IC7[130], — тихо сказал Доминик. — С луками и стрелами. И ещё двое выше по склону.

— Хорошие сектора обстрела, — сказал я.

— Я так и подумал.

— Всё в порядке, пока мы не сделаем ничего глупого.

— Ты даёшь мне этот совет сейчас? — сказал Доминик.

Виктория схватила не-Николь за плечи и вытянула их на расстоянии вытянутой руки к Королеве.

— Я привела эту, — сказала она. — Теперь верни мне мою дочь.

Королева прищурилась, и внезапно я понял, что уже видел это выражение на чьём-то лице. Она откинула плащ и мягко положила длинную тонкую руку на плечо Николь.

Виктория толкнула не-Николь, которая была совершенно против и отказывалась двигаться.

— Шевелись, — прошипела Виктория, и губы Королевы изогнулись в тонкой улыбке. Она встряхнула копьё, и плечи не-Николь поникли, её голова опустилась — она сделала шаг вперёд.

Что пользы полицейскому, подумал я, если он приобретёт одного заложника, но потеряет другого?

Я поднял блуждающий свет в воздух над нашими головами — самый большой из всех, что я когда-либо пробовал. Посох загудел, как улей, и свет вышел размером с метеозонд и достаточно ярким, чтобы получить три абзаца на UKUFOindex.com и специальный репортаж в Fortean Times[131].

Я рассчитывал на солнечный свет, и он окатил нас, как внезапное лето, окрасив единорогов в розовые и белые тона, переливаясь, как масляная плёнка, по чешуе доспехов Королевы и сверкая на сапфире у её лба.

— Это полиция, — сказал я. — Всем сохранять спокойствие и оставаться на местах.

— Ты идиот, — закричала Виктория.

Королева обратила на меня свои глаза, и я почувствовал, как сила её взгляда толкает, тянет и пихает меня, словно праздничная толпа.

— Вы не поверите, сколько людей пробовали это на мне, — сказал я. — Боюсь, вам придётся просто говорить.

Бледная безупречная кожа её лба сморщилась, и, если меня когда-нибудь, это выражение было мне знакомо — каждый раз, когда я не доедал то, что мне ставили на ужин в Фолли. До сих пор Королева держала рот на замке, но я готов был поспорить, что у неё во рту полным-полно острых зубов, а за ними — длинный и цепкий язык.

Я рассмеялся от чистого восторга, получив ответ на этот вопрос.

Теперь, когда я знал, на что смотреть, сходство с Молли было очевидным. Не столько физическое, сколько то, как они держались, как они двигались, словно они стояли на месте, а мир любезно перестраивался вокруг них.

Итак, Молли была фейри или, что ещё лучше, этого конкретного вида фейри — как бы этот вид фейри ни назывался. Итак, мы продвигаемся в нашем познании вселенной шаг за шагом, камешек за камешком.

— Отдай мне моего ребёнка, — закричала Виктория. Королева взглянула на неё, и Виктория внезапно замолчала и упала на колени.

— Прекрати, — сказал я.

Королева посмотрела на меня и склонила голову.

— Я не могу позволить тебе забрать ни одного из детей, — сказал я. И, поскольку меня воспитывали вежливым, — Извините.

Выражение лица Королевы сменилось с раздражения на презрение, и по обе стороны её звери замерли, застучали копытами и опустили головы.

Я уставился на моего единорога, того, у которого кровоточила рана на плече, и сделал финт посохом. Он отпрянул, а затем отступил на пару шагов, прежде чем встал на дыбы с испуганным ржанием.

Королева бросила на него ядовитый взгляд, и я подумал: Только подожди, пока она останется с тобой наедине. Тебе будет крышка. Единорог опустился на землю по её безмолвной команде, но оставался заметно нервным.

Затем Королева повернулась ко мне и улыбнулась — на этот раз показав зубы.

И внезапно появилось по крайней мере ещё дюжина вооружённых фейри, стоящих среди наперстянки и между деревьями у реки. На них были доспехи из того же сине-серого сланца, и в руках они держали наполовину натянутые метровые луки.

Я глубоко вздохнул.

— Питер, — сказал Доминик. — Ты умеешь вообще писать слово «деэскалация»?

И я медленно выдохнул.

— Давайте не будем ничего делать второпях, — сказал я и опустил посох.

Я услышал, как Доминик бормочет что-то странное о троне из крови. Я посмотрел на девочку, наполовину укутанную в плащ Королевы, на её сводную сестру, связанную и пышущую злобой, и на её мать, стоящую на коленях и беззвучно плачущую. Мой разум внезапно стал ясным и свободным от сомнений и, учитывая то, что я собирался сделать, возможно, свободным от мысли.

— Меня зовут Питер Грант, я присяжный констебль короны и наследник форм и премудростей сэра Исаака Ньютона, — сказал я. — Я предлагаю себя в обмен на детей, мать и моего друга. Возьмите меня — отпустите всех остальных.

Она заставила меня ждать, не так ли? Конечно.

Затем её улыбка стала шире, и она склонила голову в изящном согласии.

— Доминик, — сказал я.

— Ты идиот, — сказал Доминик.

— Забери девочек и миссис Лейси и убирайся отсюда как можно быстрее. Иди в ближайшее место в помещении, где много людей, — паб подойдёт, — сказал я.

Королева стукнула древком копья о землю.

— Я сейчас буду, — сказал я, а затем Доминику: — Ты должен передать сообщение моему начальнику, главному инспектору Найтингейлу. Скажи ему, что куда бы они меня ни повели, это будет через Пайон-Вуд-Кэмп, понял? Замок, должно быть, где-то за ним, я думаю, в Уэльсе.

Два резких удара древком копья — времени больше нет.

— Они не любят Римскую дорогу, — быстро сказал я и протянул Доминику свой посох. — Это было бы хорошим местом для перехвата.

Прежде чем Доминик успел что-либо сказать, я шагнул вперёд, пока не оказался между Викторией и не-Николь и Королевой. Единорог, которого я ранил, фыркнул и забил копытом — я посмотрел на него.

— Теперь девочку, — сказал я.

Королева радостно кивнула и направила Николь к её матери. Она прошла мимо меня, маленькая фигурка, одетая во что-то похожее на шерстяную рубаху. Я услышал, как её мама всхлипнула от облегчения.

— Дом? — спросил я, не оборачиваясь. — Они освободили тебе путь?

— Да, — сказал Доминик.

— Тогда давай, — сказал я и шагнул вперёд.