Подвал достался нам по наследству от мира, который канул в небытие задолго до того, как Система решила, что мы с Молдрой должны здесь ночевать, и я медленно обводил взглядом пол, разглядывая детали, ускользнувшие от меня в первой спешке, пытаясь прочесть в камне отголоски чужих эпох. Плиты здесь собрали с бору по сосенке — это было видно сразу. В одном ряду лежали одна, гладкая, с едва различимым орнаментом, будто её вынули из пола какого-то храма, где по ней веками ходили босые жрецы, вторая — с грубой насечкой, отметиной тяжёлого труда, из тех, что кладут в кузницах или мастерских, где важна польза, а не красота, и третья вообще из непонятного материала, похожего на серое стекло, и в толще её навеки застыл одинокий пузырёк воздуха — капсула с посланием, которое уже никто не прочтёт, потому что некому, да и незачем.

Стена слева была сложена из чёрного тёсаного камня, и на первый взгляд в ней не крылось ничего особенного, но если всмотреться, то становилось ясно, что блоки не подчинялись строгой геометрии, они лежали асимметрично, причудливо изломано, и поверхность их отполировали до мягкого блеска, однако не руки, а века скользили по ним, сглаживая углы, вбирая тепло чужих прикосновений, и в этом чувствовалось нечто тревожное, почти живое. Словно стена помнила тех, кто её возводил века назад, и теперь молча наблюдала за мной, случайным гостем, занесённым сюда течением, которого я не понимал, и вряд ли когда-нибудь пойму.

Интересно, как я выгляжу перед ней — существо с уютной, давно потерянной Земли, с моей нынешней участью сторожить сон тёмной эльфийки в цвергских руинах, и мысль об этом до сих пор казалась абсурдной, но реальность не оставляла места для сомнений, потому что реальность здесь вообще не оставляет места для сомнений, только для действий и их последствий. Почему мы прячемся здесь, караулим по ночам? Потому что за нами по пятам идут кинокефалы, и уж точно не для того, чтобы вручить нам букет цветов или предложить мирные переговоры. В осколке мира Барзах нас перемешало, перемололо, словно в гигантском миксере. Система, как искусный алхимик, замешала этот коктейль — и вот мы здесь, в сумраке инопланетных руин, где каждый шорох отзывается эхом эпох, которым до нас не было никакого дела, как и нам до них.

В углу мы обустроили наш походный «уют». Там был котелок, работающий без костра на одной мане, стоял на камне, ещё тёплый после ужина, а рядом лежала Молдра, завёрнутая в тяжёлый бархатный балахон лича — достаточно толстый, чтобы дать нам ночью тепло, и мы приспособили его под одеяло, в то время как вместо подушки служила свёрнутая сумка игрока, верная спутница с самого первого дня. Вместо свечи у нас был кристалл маны, дающий не столько свет, сколько магическое мерцание, которое очерчивало контуры предметов в темноте, не позволяя разглядеть их чётко, но давая понять, что вот камень, а вот ножны, а это тёмное пятно на рукаве — кровь, молчаливый свидетель наших недавних схваток со здешней некрофауной.

Молдра не заставила меня просить дважды. Она ушла в сон быстро — даже слишком быстро для женщины, привыкшей разыгрывать каждую сцену до конца, и слишком естественно для разумного существа, привыкшего сражаться до последнего, пока заряд внутренней батарейки не упадёт в ноль. Тёмная эльфийка не пыталась изображать бодрую и неутомимую воительницу, не стремилась оставить за собой последнее слово или ввернуть остроту, а просто кивнула, когда я сказал, что подежурю первым, затем завернулась в балахон, словно в кокон, подтянула колени к груди и отвернулась к стене, и плечи её опустились всего на палец, но этого хватило, чтобы я понял, что всё, запас её сил закончился, иссяк, как вода во фляге посреди пустыни.

Насколько я успел её узнать за эти дни — а дни здесь слиплись в один бесконечный комок выживания, — в ней было всего две скорости. Первая — боевая, холодная, плавная, с движениями копья, отточенными до совершенства, словно из учебного фильма для убийц-перфекционистов, где каждое движение выверено, каждое положение тела идеально. Вторая — человеческая, и, как это ни странно, уже привычная и почти домашняя, когда она молча ела и терпеливо выслушивала мою болтовню, не перебивая, не пытаясь возвыситься, не цепляясь к словам. Сейчас осталась только вторая. Молдра задышала ровно, глубоко, и сон пришёл мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем — щёлк, и темнота поглотила её, укрыла от этого мира, в котором ей, как и мне, не было места.

Я остался наедине с руинами, с тихим дыханием эльфийки и монотонным стуком капель где-то в отдалении — звуком размеренным, бесстрастным, будто он отсчитывал мгновения между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что ещё только предстоит. В тишине пришло отстранённое осознание, насколько хрупка грань между жизнью и смертью, между спокойствием и хаосом, и мы были всего лишь песчинками в этом водовороте, где древние силы играли по своим правилам, а мы лишь пытались уцелеть, цепляясь друг за друга, как утопающие за обломки корабля.

Тело моё чувствовало себя неважно — Система уже успела основательно перекроить и перестроить его, но стремительно восстанавливаться оно ещё, увы, не научилось, и боль в костях донимала сильнее, чем в мышцах. Мышцы после Перекованной плоти стали быстрее откликаться на команды и так же быстро приходить в норму, а кости ещё будто зудели после перестройки, ныли и гудели фантомной болью, словно высоковольтная линия под напряжением, напоминая о том, что внутри меня всё ещё идёт работа.

«Стальные кости» — название красивое, почти романтическое, даже поэтичное, но ощущения были далеки от лирики, казалось, будто кто-то изнутри медленно выправляет меня ломом, перекраивает структуру, заставляя каждую клетку кричать от напряжения. Я пытался сосредоточиться на дыхании, на ритме капель, на мерцании кристалла маны, но фантомная боль всё не отпускала, напоминала, насколько ещё уязвимо человеческое тело, даже когда его подремонтировали, подлагали, вставили новые детали, но оно всё равно оставалось телом, мясом, кровью и костями, которые можно сломать, пробить, размозжить. Просто усилий теперь для этого требуется больше.

Я сидел у стены, вытянув ноги, и плечо, подранное в недавней схватке, тянуло при каждом движении, даже при самом осторожном. Одежда висела мешком — стартовая форма игрока, универсальная, прочная и неприхотливая, как спецовка на складе, потрёпанная, но всё ещё целая, и я поймал себя на мысли, что «выживет всё, кроме владельца» — это был бы хороший слоган для рекламы моей новой жизни.

Зря я на старте взял такое громкое имя — сейчас я выглядел кем угодно, но точно не рыцарем, скорее напоминал хмыреватого и бомжеватого мужика из российской глубинки, которому вручили меч и сказали: «Ну давай, Иван! Давай! Покажи, как ты умеешь». И ведь показал… В этой мысли была и ирония, и боль, и нелепая гордость. Ведь несмотря ни на что, я был здесь, держался, выживал, развивался, пытался защитить ту, которая доверила мне свой сон, и в этом крылось что-то первобытное, древнее, то, что не описывается никакими параметрами.

И смешно, и страшно. Причём страшно именно потому, что смешно. Когда жизнь превращается в чёрную комедию, где ты сам себе и зритель, и актёр, и бутафор, и никто не скажет, будет ли следующий акт или занавес опустят навсегда.

Я посмотрел на эльфийку. Молдра не шевельнулась, ладонь её лежала рядом с копьём, и даже во сне она держала оружие так, будто могла в любой момент проснуться и проткнуть кого-нибудь насквозь, и в этом жесте читалась не привычка, а глубинная сущность, война стала второй натурой тёмной эльфийки, пропитала её целиком. Интересно, каково это — жить в мире, где простое расслабление приравнивается к смерти, где нельзя позволить себе выдохнуть, потому что выдох может стать последним? Должно быть, весёленькая у неё планета, подумал я, и от этой мысли стало не по себе.

Я прислушался к фону. Здесь ночь никогда не становилась настоящей тишиной, она складывалась из мельчайших звуков, на удивление привычных. Вот где-то капала вода, там камень щёлкал, сдаваясь перепаду температуры, неподалёку в темноте шуршала мелкая тварь, не решавшаяся подойти ближе, и воздух тянулся лениво, словно густой суп, обволакивая всё вокруг. Тишина была не пустотой, а живым, шевелящимся организмом, который дышал, пульсировал, подстерегал, и я вдруг осознал, что привыкнуть к этому оказалось просто немногим проще, чем к мысли о том, что Земля теперь далеко, что она есть, но её для меня больше нет. По крайней мере пока я не выполню условия задания.

Я начал воспринимать эту новую реальность как данность, с которой остаётся только смириться, и вот это было самым мерзким. Когда ты понимаешь, что адаптация — не подвиг, а рефлекс, и твой организм просто перестраивается, потому что иного выбора у него нет.

Сидеть молча и не думать не получалось — мысли, словно тараканы, лезли из тёмных щелей сознания, заполняя голову хаотичным роем, и я попытался поймать одну, ухватить за хвост, чтобы размотать этот клубок, но поймал не ту, и вот уже плыву в потоке прошлого, как в мутной реке, где вместо воды — воспоминания, а вместо берегов — годы, которые как не ты не пыжься уже не вернуть.

Сорок пять лет. Грузчик. Бывший предприниматель. Слово красивое, пахнет кофе и презентациями, манит блеском офисных огней, за которыми на деле скрываются коробки, долги, бесконечные разговоры с людьми, у которых всегда есть печать, справка и повод не платить, и я искренне верил, что жизнь — это таблица, где можно свести доходы с расходами и получить чистый результат, и всё просто, логично, предсказуемо, главное не ошибаться в подсчётах и правильно планировать.

Теперь у меня действительно появилась таблица — перед глазами, прямо внутри черепа, с цифрами, строками, столбцами, где всё чётко и по делу. Жизнь перестала притворяться, будто в ней есть мораль, потому что теперь всё называлось прямо: Очки Системы, Ранг, Предел, Насыщение, Смерть, Штраф. И больше никаких полутонов, никаких туманных обещаний, только голые факты, только жёсткие правила, и в прошлой жизни бюрократия была медленной и тупой, а теперь она стала молниеносной, но осталась всё такой же бестолковой, потому что цифры — это всего лишь цифры, и они не объясняют, за что ты бьёшься и ради чего умираешь.

Я даже усмехнулся, вспомнив, как всё начиналось. В начале была пустота, а после неё радостное «Поздравляем», будто грамоту в детском саду вручили за участие в утреннике, и потом — первые шаги, первые страхи, первая драка с тем, что выглядело как помесь крысы и медведя, и я даже не сражался, а отбивался, не понимая, за что и почему, просто инстинкт толкал руки и ноги, пока тварь не перестала дёргаться.

А после — погоня за Молдрой. Девчонка с копьём, игравшая жертву, которая вдруг обернулась охотником и опытным воином. Тёмная эльфийка вонзила мне в ногу стальное жало, наказав за самонадеянность, и я до сих пор помню этот холод в ноге. Это была даже не боль, а именно холод, будто в мышцу влили жидкий азот, и только потом боль пришла, накрыла волной, заставила стиснуть зубы и вступить в бой, исход которого тогда был неясен, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно тот удар копьём стал началом всего.

Потом был костёр, и её спокойный, мелодичный, почти равнодушный голос, из которого сыпались странные термины — «кластер», «сектор», «реструктуризация», и она говорила о гибели миров так, будто читала инструкцию к бытовой технике, перечисляя этапы утилизации без тени эмоций, и это было страшнее любого крика.

Ночь. Река. Чудовище. Сейчас ясно, что мы отбились от грязехода чудом, и до сих пор не понимаю, как выжили… Вернее, нет, всё понимаю. Мы объединились, и в этом объединении не было ни капли романтики, никакого «давай жить вместе», просто два зверя в одной клетке решили, что вместе у них больше шансов перегрызть горло тому, кто придёт за ними следующим. Она не высказывала это вслух, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что эльфийка трезво оценивает собственные шансы, и ей, как и мне, нужен живой союзник, потому что кинокефалы, возможно, и отстали, но никто не сказал, что они оставили попытки, и у моей спутницы есть цель — она, как и я, хочет выжить на этом задании, и план минимум вполне себе неплох, а в идеале, конечно, хотелось бы задание Системы выполнить, вот только надо ли мне это делать и что это будет значить для Земли — пока неясно, и всё же мы держались вместе, потому что вместе легче.

Разум с анализа текущего положения снова перескочил на воспоминания — подземелья, драугры и их тяжёлые шаги, мастерская цвергов, в которой всё выглядело так, будто мастера просто вышли на перекур и забыли вернуться, оставив инструменты на столах, и лич с шелестящим, сухим голосом, который рассказывал о предательстве так, словно читал лекцию по истории для первокурсников.

Я ведь тогда практически погиб, и Молдра подлечила меня, влив исцеляющее заклинание — будто зарядку в телефон воткнула, без лишних слов, без эмоций, просто сделала то, что нужно, и я встал с мерзким послевкусием близкой смерти и с пониманием, что теперь должен жизнь тёмной эльфийке, и этот долг висел на мне грузом, который нельзя сбросить.

Наш союз, начавшийся с копья в ноге и ставший сделкой, трансформировался в нечто большее — я не любил красивые слова, факты всегда были ближе, и главным фактом было то, что рядом с ней выживать банально легче, плюс она многое знала о Системе и её правилах, а знание — сила. Предупреждён, значит вооружён.

Чтобы остановить поток мыслей и воспоминаний, я полез в интерфейс, сосредоточился. Перед внутренним взором развернулось системное окно, холодное и бесстрастное, как приговор.

Системное имя: Айвенго.

Истинное имя: Иван Шабаев (скрыто).

Статус: Игрок (E).

Уровень: 7.

Доступно: 27/120 ОС.

Я задержал взгляд на цифрах — двадцать семь, и эти цифры означали шанс улучшить себя, а значит прожить чуть дольше.

Параметры:

Сила: 9/11.

Ловкость: 9/11.

Интеллект: 7/10.

Живучесть: 2/10.

Выносливость: 8/11.

Восприятие: 6/10.

Удача: 2/10.

Интуиция: 9/10.

Я пробежался взглядом ниже.

Навыки:

Перекованная плоть (E, ⅕).

Система циркуляции Ци (F, ⅕).

Стальные кости (E, ⅕).

Владение мечом (F, ⅗).

Стиль древкового оружия «Копьё Вечной Зимы» (F, ⅕).

Титул: Нулевой.

Беззвучный смешок вырвался из груди — «иногда невезение так велико, что великая удача проходит совсем рядом», спасибо, Система, заслужил, можно выдать премию за многолетний труд по притягиванию проблем.

Дополнительные параметры:

Духовная энергия: 1.

Ци: 100/100.

Сто единиц. Полный бак. Ирония в том, что этот бак нельзя потратить ни на что толковое. Сейчас я мог лишь ощущать Ци, знал, что эта энергия у меня есть, но использовать её пока не мог, и это напоминало ситуацию, когда у тебя есть ключ от сейфа, но сейф замурован в стену, и ты даже не знаешь, что внутри.

Когда я изучил «Систему циркуляции Ци», внутри меня заструились горячие потоки, и тогда это даже показалось приятным. Будто кровь разогрели, но сейчас ощущение стало фоновым, привычным. Тепло под кожей, лёгкое давление в груди, будто там поставили маленький насос, но инструкцию к нему выдать забыли, и я мог крутить головой, вращать глазами, шевелить руками, бегать, драться — а Ци оставалась просто Ци, молчаливым свидетелем моего неумения.

Я замер, прислушиваясь к тому, как тишина давит на уши, и в этой ватной глухоте вдруг проступила странная закономерность — у неё будто появился центр, ось, которая неторопливо смещалась, словно невидимая рука ощупывала пространство, выискивая нас в каменной утробе. Вибрация ползла по плитам, приближалась с методичной неторопливостью, и если не сосредоточиться, её можно было и не заметить, но я уже вцепился в это ощущение, и каждый толчок отдавался в ладони, прижатой к полу, заставляя пальцы неметь от напряжения.

Потом стена напротив пошла волнами — не осыпалась, не треснула, а словно решила, что камень не обязан оставаться камнем, и из неё медленно выполз шершавый, неровный гребень, за которым показалась массивная туша, низкая и приземистая, слепленная из щебня и вековой пыли, и существо это выглядело так, будто природа решила собрать хищника из обломков, а Система добавила подпись и штамп — небрежно наложила печать на творение, которому не хватало завершённости.

Перед глазами всплыло окно.

Камнеспин. Монстр. Ранг: F. Уровень: 3.

Дальше Система сделала то, что умела лучше всего — сделала вид, что ей некогда, и не стала вдаваться в подробности, спасибо, очень помогло, Камнеспин, и что мне с тобой делать?

У него не было морды в привычном смысле. Спереди бугристый нарост, две трещины, похожие на ноздри, и всё, ни глаз, ни ушей, только тело из пластин, прилегающих друг к другу, как каменная чешуя, и двигался он медленно, неуклюже, но каждый шаг отдавался в полу низким толчком, будто сердце этого подземелья билось в такт его движению, и когда он повернул голову в сторону Молдры, внутри у меня щёлкнуло. Это не было страхом, просто холодное понимание, что если он доберётся до неё, пока она спит, я останусь совсем один, и одиночество это не философская категория, а приговор. Без напарника мои шансы тают быстрее, чем я успею их сосчитать.

Я шагнул вперёд, ещё толком не решив, что буду делать, но рука уже сама рванула меч в замахе, и лезвие со свистом рассекло воздух, прежде чем мозг успел одобрить это решение, и в тот момент, когда сталь вошла в стык пластин у основания шеи, я почувствовал, как вибрация удара прошла через рукоять, через запястье, через плечо, и понял, что назад дороги нет.

Удар вышел чистым. Я вложился в него всем весом, и меч угодил точнёхонько в стык пластин, туда, где у любой брони положено быть слабине. Рука сработала раньше мысли — будто вспомнила что-то из той, прошлой жизни, где я ещё не был Айвенго, а был просто Ваней, которому приходилось выкручиваться.

Сталь вошла и завязла. Словно я ткнул не в живую плоть, а в сухую, спекшуюся глину. Ни отскока, ни звона — только глухой, вязкий толчок в ладонь. По спине под рубахой пополз холодный пот. Тварь оказалась непробиваемой, и близость расплаты стянула кожу на затылке неприятным, липким холодком.

Я потянул меч назад. Сперва осторожно, на пробу — намертво ли зажало? Потом с усилием, упёршись ногой в каменный пол. Клинок сдвинулся, и следом посыпалась мелкая крошка, серой пылью оседая на плиты. Крови не было. До живой, сочной мякоти я так и не добрался, и это осознание пришло мгновенно: внутри у этой твари не мясо, а та же каменная жёсткость, которой безразличны мои потуги.

Камнеспин двинулся вперёд. Неторопливо, тяжело, и в этой ровной, грузной поступи чудилось что-то совершенно чужое. Любой живой зверь или человек в такой схватке непременно выдал бы себя хоть дыханием или суетой, а здесь была только мощь, знающая, что время играет за неё. Воздух вокруг будто сгустился, начал давить невидимой плитой. Лёгкие попытались вдохнуть глубже, но воздух упёрся в преграду и распался на короткие, рваные глотки — ровно настолько, чтобы в голове ещё держалась ясность.

Я отступил на полшага, освобождая место для замаха, и рубанул сверху, вкладываясь корпусом. Меч жалобно звякнул, оставив на пластинах неглубокую борозду, из которой брызнула крошка. Я сменил угол, ударил сбоку, потом ещё раз — надеялся нащупать слабину. Но Камнеспин продолжал своё неумолимое движение, принимая удары заточенной стали на свою каменную шкуру, и те оставляли на ней лишь ничего не значащие царапины.

Осознание пришло буднично. Я бил по камню, ожидая, что он сломается, а он оставался камнем. И моя злость, замешанная на усталости, ничего с этим не могла поделать.

Камнеспин сместился к Молдре. Меня он словно перестал замечать — шёл к той, что лежала без движения, беззащитная и уязвимая.

Я бросил взгляд на её фигуру, распростёртую на полу, и внутри всё сжалось. Скулы свело, в животе поднялась тяжёлая, липкая муть, в которой мешались боль в мышцах и та мерзкая вина, что всегда приходит, когда понимаешь, что это твои решения привели кого-то туда, откуда нет возврата. Я стиснул зубы так, что желваки заходили, и, почти не разжимая губ, выдохнул в спёртый воздух:

— Ладно, тварь каменная. Хочешь по-деловому? Сейчас оформим…

Я перестал долбить бесполезно. Эти удары напоминали попытку высадить ломом дубовые ворота — звону много, а толку ноль, только ладонь ноет и запястье гудит. Нужно было действовать иначе. Старый подвал, простоявший бездну лет, мог в этом помочь. Всё здесь держалось на одной привычке и потому что крысы всё загадили, раствор в швах давно превратился в песок, а плиты лежали неровно, будто только и ждали повода, чтоб окончательно расползтись.

В углу чернела лестница — жалкий остаток пролёта наверх, который мы днём обошли стороной, потому что выглядел он как прямое обещание больших неприятностей. Я направился к ней, нарочно топая, заставляя подошвы громко бить по плитам. Мне нужно было, чтоб вибрация распространялась по камню, как круги по воде.

Камнеспин развернулся и двинулся следом. Всё так же неторопливо, но в ритме его шагов проступило едва заметное изменение. Он ускорился. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтоб мне стало ясно, что звук для него — сигнал, а вибрация — приманка.

Я прыгнул на первую ступень. Камень под ногой качнулся, предупреждая о своей ветхости. Вторая ступень опасно осела, принимая мой вес.

Камнеспин напирал снизу. Он не бросался и не догонял — просто давил умением, и воздух вокруг сделался плотным, вязким, будто я попал в толщу воды. Меня отбрасывало от зверюги какой-то аурой, вжимало в стену так, что рёбра, казалось, вот-вот сложатся внутрь, и дышать получалось лишь короткими, судорожными глотками. Стала понятна его стратегия, чего он добивается. Разорвать меня, не хватает скорости и прыти, но он мог задавить этой своей мистической силой, вмуровать в камень заживо, и вопрос был только в том, почему он ещё этого не сделал. Может, я для него слишком крупный или тяжёлый — гадать можно было бесконечно, только толку от этого не прибавлялось.

Я вывернул корпус, рывком освобождаясь от давления, спрыгнул вниз и сразу же, не давая себе времени на раздумья, ударил ногой по опоре лестницы — туда, где трещина уже наметилась сама собой, раствор в древней кладке за долгие века стал не крепче сухого песка. Время сделало за меня половину работы, а моя злость и гравитация должны были её завершить. Бил со всей яростью, что накопилась во мне за последние дни, а к ней примешались усталость, страх, глухое раздражение на этот проклятый подвал и неуязвимого камнеспина.

Кладка отозвалась глухим треском, идущим из глубины. Я ударил снова, в то же место, и трещина поползла шире, расшряясь, будто я приоткрывал давно заклинившую дверь. Плита дрогнула и сдвинулась, и Камнеспин, увлечённый своим напором, машинально перенёс вес вперёд.

Опора не выдержала. Каменная лестница всей своей массу поехала вниз, и тварь, потеряв равновесие, тяжело завалилась на бок. В окружающей тишине это падение прозвучало беззвучно, зато вибрация прошла по полу такая, что у меня сами собой клацнули зубы. Шанс выпал — и упускать его было нельзя.

Я попытался закрепить успех тем, что было в руках: вогнал меч в тот самый стык между пластинами, куда уже попадал раньше, надеясь раздвинуть броню и добраться до того, что под ней скрывалось. На этот раз я вложил в удар всю массу тела, клинок вошёл глубже, и на мгновение мне показалось, что вот оно, получилось…

Но каменные пластины панциря тут же сомкнулись, зажав лезвие мёртвой хваткой. Я отпустил рукоять — другого выбора не было. Решение было противным, но правильным. Меч стал частью проблемы, а времени на его извлечение у меня не осталось. Камнеспин начал поворачиваться, и меч остался торчать в нём, как ржавый гвоздь вбитый в доску, который без гвоздодёра уже не вытащить.

Отступив на шаг, я протянул руку в пустоту и извлёк из пространственного кольца второе оружие. Пальцы дрогнули, и в ладонь лёг тяжёлый посох лича. Камнеспин уже почти поднялся, двигаясь, как трактор, упёршийся в стену, — медленно, упрямо, неумолимо. Его пластины скребли по каменным плитам пола, но этого скрежета я не слышал, а лишь ощущал вибрацию подошвами.

Почти без паузы я ударил посохом в стык между пластинами, целясь не в саму броню, а в щель, но наконечник соскользнул по гладкой поверхности, оставив лишь белёсую полосу на камне. Ударил снова, ниже, и на этот раз посох ушёл в зазор — и застрял там намертво, будто камень принял металл в свои объятия и не собирался отпускать. Я дёрнул древко на себя, но оно не поддалось ни на миллиметр.

Теперь в твари торчали мой меч и мой посох, а у меня оставались только руки, Перекованная плоть и голова, которую стоило наконец использовать по назначению, пока она ещё соображала. Камнеспин поднялся на лапы окончательно и снова двинулся к Молдре — будто меня вообще не существовало в этом подвале. Он выбирал самое лёгкое решение, руководствуясь холодным расчётом хищника.

Я прыгнул наперерез, стараясь оказаться между ним и ничего не подозревающей Молдрой, что неподвижно лежала на полу, и, когда мои ноги коснулись плит, я специально сделал несколько тяжёлых шагов, чтобы Камнеспин почувствовал вибрацию сквозь камень, и он действительно повернул голову — медленно, со скрипом, будто много лет не смазанный механизм. Пластины на его шее сдвинулись, и в образовавшемся стыке я увидел ту самую щель, куда уже пытался попасть клинком; она была узкой, почти незаметной, но теперь, вблизи, я видел её чётко, и этого хватило, чтобы решение окончательно сформировалось.

Я прыгнул, на этот раз ему на спину, обхватил руками основание шеи и сразу понял, что работа будет грязной. Шея ожидаемо была надёжно защищена угловатыми пластинами каменной чешуи, каждая грань и неровность которых врезались в кожу даже сквозь плотную куртку, и я, сжимая захват сильнее, чувствовал, как грубая ткань не спасает, а лишь откладывает боль на какую-то секунду, не больше. Камнеспин попытался сбросить меня — наклонился, резко качнул корпусом, но я удержался, цепляясь ногой за выступ брони и подтягиваясь ближе, пока не прижался грудью к каменной спине, и тогда, когда красивых вариантов уже не осталось, я просто сомкнул руки в замок и начал давить, ожидая судорожного вдоха, рывка, любой реакции живого существа, которое борется за воздух.

Камнеспин не отреагировал. В смысле, вообще никак не отреагировал. Он потоптался на месте и поняв, что меня ему не сбросить, снова двинулся к спящей Молдре. Меня, соответственно, потащил на спине. Сдаваться было некогда, и я решил сменить тактику. сдвинул захват ниже, туда, где пластины сходились под шеей, и попытался провернуть его голову, работая уже не столько руками, сколько весом всего тела, используя инерцию, гравитацию и мышцы спины как единый рычаг. Плечо врезались острые грань чешуи, подбородок упёрся в камень, чтобы удержаться, и я тянул вправо, давил влево, собирая усилие из собственного позвоночника, пока Камнеспин вдруг не дёрнулся, выпрямляя шею. По моему боку побежала тёплая капля — то ли пот, то ли кровь, — и где-то на периферии сознания мелькнула чужая, словно со стороны увиденная картинка: мужик сорока пяти лет висит на каменном хищнике, вцепившись мёртвой хваткой, и ничего смешного в этом зрелище нет, потому что выбора у него просто не осталось.

Камнеспин сделал ещё шаг, потом ещё один, и расстояние до Молдры сократилось до нескольких метров. Проверять, насколько быстро она умеет просыпаться и включаться в бой, я права не имел — слишком велик был риск, и потому я рванул сильнее, дёрнул всем корпусом, будто пытался сорвать крышку с приржавевшей намертво бочки, и плечи свело от запредельного усилия. Боль накатила такой волной, что в глазах потемнело. Но в тот же миг в стыке пластин что-то сдвинулось, и хруст прошёл вибрацией через руки и грудь, я ощутил его всем телом.

Камнеспин замер на полшаге, его корпус дёрнулся, и на одно мгновение я смог вдохнуть полной грудью: воздух вдруг стал лёгким, а давящий купол тишины, что висел над нами, расползся, исчезнув как и не бывало. Тварь попыталась выпрямиться, и это движение стало последним — я удержал захват и рванул снова, вниз и в сторону, чувствуя, как под руками ломается каменная шея, секунду назад живая и опасная тварь, вдруг обмякла, превратившись в просто мёртвую тяжесть, которая рухнула на плиты пола с глухим, тяжёлым звуком.

Купол исчез окончательно, и окружающий мир включил звук резко, без предупреждения: где-то в темноте капля упала в лужу так громко, будто выстрелили, балка скрипнула, и я услышал собственное рваное и хриплое дыхание. Молдра, разумеется, проснулась мгновенно — эльфийка вскочила, схватившись за копьё, и взглядом сразу нашла меня, всё ещё стоящего над трупом и разжимающего сведённые от запредельного усилия руки на шее камнеспина. Тварь лежала на боку, голова её была повёрнута под неестественным, неправильным углом, и в этом уже не чувствовалось никакой угрозы.

Я встал и отступил на шаг, наши взгляды встретились. Её — вопросительный, обескураженный, мой — обалдевший. Чего я ждал? Система обычно ставит точку и подписывает акт выполненных работ, но сейчас ничего не происходило, ни одного уведомления, ни строчки в интерфейсе. Молдра шагнула ближе, держа копьё так, чтобы наконечник смотрел в труп, а не в меня, замерла на секунду, разглядывая сломанную шею, а потом перевела взгляд обратно на моё лицо — и в этом взгляде читалось что-то новое, чего я раньше не видел.

Она качнула головой, отсекая лишнее, и по тому, как плечо чуть поднялось, было видно, ей не до шуток, и она продолжила, отрезая мои попытки в юмор.

— На таких Камнеспинов охотятся только те, у кого есть умение оружейной ауры. Иначе шкуру не пробить. Ты бил его мечом и посохом. И он даже не замелдлился.

Я перевёл взгляд на борозды на пластинах, они действительно выглядели как следы на бетонной плите, которую кто-то безуспешно царапал ножом, поверхностные, не имеющие значения, и признал факт.

— Ауры у меня нет…

— Тогда как ты это сделал?

Я принялся разминать пальцы, но это было бесполезно, они всё равно дрожали, и я сунул их в карман, чтобы не показывать слабость перед Молдрой.

— Сначала попробовал задушить, — я кивнул на сломанную шею. — Потом дошло, что он не дышит. Пришлось ломать.

Молдра подошла ближе, опустилась рядом с трупом на корточки и осторожно провела пальцами по стыку пластин. Потом быстро убрала руку, будто не хотела задерживаться на этом контакте дольше необходимого, и сказала:

— Ты сделал то, что считается невозможным. На Камнеспинов без оружейной ауры не ходят.

— Ну… Хорошо, что ты спала и не успела мне этого сказать.

— Твоя работа? — спросила она спокойным голосом, каким уточняют, когда ответ уже знают, а вопрос задают лишь для того, чтобы убедиться, что не ошиблись в выводах.

Я кивнул, почувствовав, как затекла шея, позвонки хрустнули при движении, и ответил, ощущая во рту противную сухость:

— Моя…

Она чуть наклонила голову, опустила взгляд ниже, и только тогда я по-настоящему увидел то, что до этого замечал лишь краем глаза. Из туши Камнеспина торчал мой меч под нелепым углом, будто вбитый намертво клин, а чуть дальше, в щели между пластинами, застрял и посох, и оба они выглядели так, словно их воткнули сюда специально, чтобы потом показывать новичкам, как не надо обращаться с оружием. Я присел на корточки, взялся за посох и дёрнул — камень держал мёртвой хваткой, не желая отдавать добычу, и я дёрнул сильнее, вкладывая уже не только силу рук, но и злость, что ещё не успела выветриться.

И только тогда перед глазами всплыло долгожданное сообщение:

Камнеспин уничтожен, ранг F, уровень три, получено 12 Очков Системы.

В строке доступных к распределению ОС цифра сменилась на 39 их 120. Я огляделся и увидел над трупом чудовища зависшую в воздухе полупрозрачную карту. Я дотронулся до неё, и она тут же материализовалась, но я успел её выхватить буквально из воздуха, пока она не упала. В ладони оказалась холодная и гладкая металлическая пластина.

Укрепление тела Ци. Ранг F.

Внутренняя техника, позволяющая направлять циркулирующую Ци на постепенное укрепление тканей тела: мышц, связок, костей, внутренних органов, снижая их износ и повышая устойчивость к нагрузкам. Эффект носит накопительный характер и проявляется только при регулярной циркуляции энергии.

Насыщение: 0/50 ОС

Я пробежал глазами текст, впитывая смысл строк, и где-то внутри шевельнулось холодное недоверчивое удовлетворение. Кажется, я всё таки вытянул выигрышный билет. До этого момента Духовная Энергия висела в параметрах мёртвым грузом, и я понятия не имел, зачем она вообще нужна, — и вот, пожалуйста, кажется это шанс наконец-то начать её применять.

Я убрал карту в нагрудный карман куртки, неловким быстрым движением, потому что не хотел держать её перед Молдрой. Любая новая вещь мгновенно становится поводом для разговора, который сейчас не нужен, — разговора о слабостях, о возможностях, о том, что ты скрываешь и почему. Эльфийка внимательно следила за моими неловкими действиями, за тем, как взгляд мой на секунду проваливается в пустоту и возвращается обратно, и в этом молчаливом наблюдении чувствовалось ожидание. Она просто стояла и ждала, пока я сам не решу, что делать дальше.

— Зачли убийство камнеспина? — спросила она наконец.

— Зачли, — ответил я, снова дёрнув посох, и камень на этот раз отпустил древко, будто решил, что после всего я всё-таки заслужил право его забрать. — Поздно, но зачли.

— Потому что жизненная сила передаётся только через оружие, — сказала она, на секунду переведя взгляд на мои руки, потом обратно на неподвижную тушу. — Что за карта тебе досталась?

Я спрятал посох в пространственное кольцо и посмотрел на меч, торчавший из пластин всё под тем же нелепым углом, напоминавшим о моей недавней беспомощности. Взялся за рукоять, потянул. Естественно, меч не пошёл, и тогда, сменив угол и упёршись ногой в каменную пластину, я рванул его, как вытаскивают застрявший намертво лом, заставляя работать мышцы спины и плеч, пока клинок не вышел с сухим, скрежещущим хрустом. На лезвии не оказалось крови — только пыль и белые полосы, будто я резал не живую плоть, а колотил клинком известняковый валун.

— Укрепление тела Ци, — ответил я, и внутри меня тут же шевельнулось холодное опасение, что она захочет эту карту себе и мне придётся отказывать, объяснять, почему я не отдам то, что добыл в бою, пока она спала.

Я одёрнул себя. Молдра вела себя как высшее существо с самого начала, и вот я уже думаю, как буду перед ней оправдываться. Ничего подобного. Это я её спас, а не наоборот. Карта моя по праву, и пусть спасибо скажет, что камнеспин до неё не добрался.

— Ци? — она скривилась, будто попробовала что-то кислое, и сразу перевела тему, даже не дав мне времени на ответ. — Этот бесполезный мусор даже не купит никто. Ты хоть понимаешь, на кого мы наткнулись?

Я поднял меч, взвесил его в руке, внимательно осмотрел лезвие на предмет сколов и заточки и, удовлетворённый увиденным, отозвал оружие в карту, где оно исчезло бесследно, оставив в ладони лишь фантомное воспоминание тяжести.

— Понимаю, — ответил я, чувствуя, как сухость во рту понемногу отступает. — Каменное чудо-юдо… Только не мы на него наткнулись, а он на нас. Вернее, на тебя. Пёр, как кабан на случку. Еле остановил.

Молдра наклонила голову, складывая увиденное в одну связную картину, и взгляд её на секунду ушёл куда-то в сторону — будто она перебирала в памяти похожие случаи, примеряя их к тому, что только что произошло. Потом она накинула на плечи тяжёлый балахон лича и оглядела подвал так, как оглядывают комнату после драки, уже подсчитывая потери и решая, что можно оставить, а что придётся бросить здесь навсегда.

— Как думаешь? — спросила она, и взгляд её сделался очень внимательным, цепким. — Камнеспин один был?

Я чутко вслушался в тишину. Звуки теперь были нормальными — привычные капли, ночные шорохи, далёкое поскрипывание, пощёлкивание в толще камня, и никакого плотного молчания, никакого давления чужой ауры, которое я ощущал перед появлением монстра, решившего отобедать моей спутницей.

— Один, — ответил я, но в голосе моём всё же проскользнула неуверенность. — Вроде…

Эльфика кивнула, но по тому, как перехватила копьё на древке, я понял, что спокойнее ей совсем не стало, — скорее наоборот, подтверждение моих слов лишь заставило её собраться и насторожиться ещё жёстче чем обычно.

— Поверить не могу. Если бы я не видела своими глазами… Ты сломал камнеспину шею голыми руками, — отметила она. — Это за пределами человеческой физиологии, либо твоё усиление тела так работает. Ты уже снял замки с пределов?

Я коротко усмехнулся, но усмешка вышла кривой, веселья в ней не было, и ответил, возвращая её с небес на землю:

— Нет, я пока всё ещё человек. Просто с капитальным ремонтом.

— Значит, это из-за твоей Перекованной плоти, — заключила она таким тоном, будто ставила диагноз. — Хорошая особенность. Я бы тоже от такой не отказалась.

— Это было… — я непроизвольно вздрогнул, когда память услужливо подсунула воспоминания о тех пытках, — это было очень больно. Я даже не знаю, как я вообще жив остался после этого.

Она кивнула и на секунду опустила плечи — усталость пробилась наружу без разрешения, показав то, что обычно скрывалось за щитом её ледяной выдержки.

— Всё равно, — предупредила она, и в голосе её явственно прозвучала забота, спрятанная за сухой инструкцией. — Пока у тебя не будет чего-то вроде оружейной ауры, даже не делай вид, что можешь пробивать каменные шкуры и побеждать таких монстров в открытом бою. Сегодня ты выжил, потому что думал головой и ещё тебе повезло, а завтра всё может обернуться иначе. Я не хочу бродить по осколку мира Барзах в одиночестве.

Я перевёл взгляд на сломанную лестницу и каменную крошку, усыпавшую пол, оставшиеся после реализации моей фееричной тактики, и ответил:

— Хорошо. Я постараюсь. Не собирался, но оно как-то само…

— Постарайся, — серьёзно кивнула она, не меняя тона. — Самоуверенность убивает даже чаще, чем глупость.

Я кивнул покладисто, но внутри уже принял решение:

— Мы уходим отсюда. Собирайся.

Молдра приподняла бровь, не двигаясь с места, и в голосе её прозвучала лёгкая ирония:

— Айвенго, дорогой, тебя камнеспин укусил? Теперь ты отдаёшь приказы?

Я покачал головой и пояснил:

— Это не приказ, а разумная мысль. Наверное, через час начнёт светать. Нужно свернуть лагерь и идти выше, в горы. Засиделись мы здесь, совсем расслабились. Давай убираться?

Она помолчала несколько секунд, обдумывая, а потом кивнула:

— Это разумно. Хорошо. Уходим.

Собирать нам было, по сути, нечего — все наши нехитрые вещи уже были распределены по сумкам, так что мы просто распределили их и двинулись к выходу. Молдра шла за мной, отставая ровно на полшага, держась так, чтобы в любой момент иметь возможность или ткнуть копьём, не задев меня при этом, или отступить. Эту тактику мы выработали, пока бродили по подземельям, и она оказалась на диво эффективной. Даже против нескольких противников. Всё что мне нужно было, так это сдерживать натиск, тогда как Молдра наносила урон своим длинным копьём, жалящим противников с неожиданных направлений.

Уже на первых метрах, Молдра тихо позвала меня так, будто пробовала звук на вкус и заодно проверяла мою реакцию.

— Айвенго…

— Я за него.

— Если ты ещё раз решишь спасать меня вот так, делай это или потише или побыстрее, — сказала она ровно, без лишних интонаций. — Я не люблю ждать, пока мужчины соберутся с духом и начнут хоть что-то делать. И просыпаться от грохота тоже.

Я, не оборачиваясь, чтобы не потерять темп, ответил:

— Хорошо. В следующий раз постараюсь иметь план. Сегодня пришлось импровизировать.

— Ты камнеспину шею сломал голыми руками, — в её голосе, всё таком же ровном, проступило что-то, чего она обычно не показывала, какая-то тёплая, почти человеческая нотка. — Импровизатор… План плохой, но результат…

Она осеклась, и я поторопил:

— Что «результат»?

— Но результат вышел хороший, — закончила она, и в в голосе, как мне показалось, я услышал улыбку. — Доволен?

Я усмехнулся и кивнул, втянул воздух полной грудью и пошёл дальше, аккуратно ставя ноги в предрассветной темноте, чувствуя, как холодный утренний воздух холодит кожу, а вместе с ним приходит странное, почти забытое чувство — будто мы и правда можем отсюда выбраться.

Руины цвергского замка серели на фоне неба, когда мы начали подниматься в горы, и только спустя какое-то время я осознал, что воздух вокруг переменился окончательно. Внизу, у подножия, он был густым, тёплым и влажным — будто тебя засунули в гигантскую оранжерею, где всё прёт из земли как на дрожжах и дышит в лицо прелой листвой и зеленью. Здесь же, выше по склону, с каждой сотней шагов воздух становился суше и холоднее, дышать сделалось легче, грудь расправилась, но вместе с этой лёгкостью в голову лезла простая, до обидного трезвая мысль, что к вечеру нас тут проморозит куда основательнее, чем внизу, и никакие системные параметры этого не изменят.

Склон тянулся вверх жёсткой, местами выгоревшей травой, серыми осыпями, кустарниками и чёрными, обветренными камнями, между которыми ещё держались белые клочья старого снега, а далеко наверху, там, где хребет уже упирался в небо, белели настоящие снежные шапки — чистые и ровные, будто их не насыпало стихией, а аккуратно положили сверху чьей-то равнодушной рукой. То здесь то там встречались деревья, напоминавшие наши кедры, что здорово ограничивало видимость. За спиной остался влажный туман, распластанный по низине, и я время от времени невольно оглядывался на него, как оглядываются на дверь, которую вроде бы уже захлопнул, но не уверен, что замок всё-таки щёлкнул и можно не ждать погони.

Молдра шла рядом, кутаясь в тяжёлый балахон лича. Не сказать, что этот прикид был ей к лицу, чёрная парчовая ткань смотрелась на ней чуждо и мрачно, но тепло держала исправно, а сейчас было не до эстетики. Тёмная эльфийка молча осматривала склон, прищурившись так, будто весь этот осколок мира, его горы, мороз, камни и наши вечные неприятности были частью очень дурной шутки, которую кто-то раз за разом прокручивал исключительно ради её раздражения. Потом, даже не взглянув на меня, она всё-таки изрекла очевидное:

— К ночи станет холоднее. Нам нужен огонь и хоть какое-то укрытие от ветра. Пища тоже не помешала бы. Грязехода мы почти доели.

— Разожжём костёр, — ответил я, хотя сам прекрасно чувствовал, как холод уже начинает просачиваться под куртку, заставляя кожу покрываться мелкими мурашками. — Найдём щель в скале, разобьём там лагерь, посидим как приличные бомжи. Не впервой.

Она с сомнением покосилась на меня, и по лицу её, если приглядеться, можно было прочесть нечто вроде: «И говорила же мама с такими не связываться», — но вслух она конечно же этого не озвучила, только бросила:

— Ты удивительно уверен в вещах, которых не видишь.

Я ухмыльнулся.

— Это не уверенность, а упрямство. У меня в прошлой жизни оно заменяло планирование.

После этого мы какое-то время шли молча, экономя дыхание. Склон местами становился коварным — под тонкой коркой земли скрывалась каменная мелочь, и нога на этой сыпухе норовила уехать в сторону, если поставить её неосторожно, пару раз я едва не навернулся вместе, и каждый такой срыв сразу отдавался во всём теле, которое после ночной схватки с камнеспином ещё не успело простить мне моих геройств. Молдра двигалась легче, плавнее, но и она сбавляла скорость, когда склон начинал уходить из-под ног — тут уже не до бравады, потому что один неверный шаг, один сорвавшийся сверху камень, и никакие параметры тебе не помогут, если тебя размажет по склону как мешок с костями.

Первым следы заметил я, да и то не потому, что во мне вдруг проснулся великий охотник и следопыт, а просто потому, что на одном из белых пятен снега темнели чёткие вмятины, слишком правильные, чтобы их оставила случайная осыпь. Я остановился, присел на корточки, глядя на них, и почувствовал себя человеком, который всю жизнь видел только картинки с волками и оленями в учебнике природоведения, а теперь почему-то обязан мгновенно стать таёжным следопытом.

— Тут кто-то ходил, — глубокомысленно изрёк я, ткнув пальцем в след. — Что-то копытное… Вроде. По крайней мере, выглядит именно так.

Молдра опустилась рядом на корточки, даже не касаясь полами балахона прошлогоднего сугроба, и бросила быстрый взгляд.

— Да. Небольшое стадо. Идут вверх. Значит, здесь есть местная живность. Что-то вроде орайнанов.

Я не стал уточнять, что такое орайнаны — догадаться было нетрудно, да и неважно.

— Отлично. Значит, сегодня у нас в меню не только мрачная философия и хтонический ужас.

Она не разделила моей радости и, встав, посмотрела выше по склону.

— Следы уводят туда, где склон может пойти вниз от любого лишнего движения. Смотри под ноги, Айвенго. Здесь достаточно сорвать один камень, чтобы потом уже не выбирать, живой ты или мёртвый.

Я хотел было пошутить, что после всего увиденного за последние дни такой выбор стал рутинным, но вместо этого только кивнул — шутки шутками, а место действительно было неприятное: тропа, если это вообще можно было назвать тропой, шла краем осыпи, и чуть выше нависали несколько крупных глыб, застрявших в склоне на честном слове. Глядя на них, я вдруг очень ясно понял, насколько смешно выглядит человек со всеми системными окнами и перекованной плотью, когда над ним висит пара тонн обычного камня, — прогресс прогрессом, а булыжник всегда остаётся булыжником.

Чем выше мы забирались, тем холоднее становилось. Сначала просто начали стыть пальцы, потом неприятно замёрзли уши, а затем мерзкий озноб пробрался под куртку, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Я выругался себе под нос, запустил руку в нагрудный карман и нащупал холодную пластину карты — той самой, что выпала с камнеспина. Достал её, глянул на знакомые строки описания и, подавив раздражение оттого, что в очередной раз выставляю себя идиотом, спросил:

— Слушай, а эта штука вообще может согреть? Я имею в виду умение с карты. Или как её использовать, чтобы совсем не замёрзнуть здесь?

Молдра даже шага не сбавила.

— Нет.

— Содержательно.

— Ты спросил, может ли она греть. Я ответила на твой вопрос.

— Ладно, — сказал я, пряча пластину обратно. — Тогда давай длинную версию. Что вообще делает это твоё… наше… «Укрепление тела Ци»? И почему у меня внутри целый бак этой самой Ци плещется, а пользы от него пока как от запасного колеса на балконе?

На этот раз она всё-таки посмотрела на меня внимательнее.

— Потому что наличие Духовной Энергии и умение ею пользоваться — это две разные вещи. У тебя есть Ци, но нет техники её использования. Ты похож на человека, которому вручили полный бурдюк воды и забыли объяснить, как пить, потому что откручивать пробку ты всё ещё не научился. Я обладала магией ещё до того, как пришла Система и оцифровала меня, и заклинание исцеления — моё, мне не нужна строчка в системном окне, чтобы пускать ману на то, чтобы подлатать тебя или себя. Понимаешь?

Я ничего не понял, поэтому спросил снова:

— То есть просто взять и направить её в тело я не могу?

— Можешь захотеть, но «направить» и «захотеть» — это не одно и то же.

Я невольно усмехнулся — формулировка была в её духе: сухая, колючая и, что самое неприятное, очень верная.

— А карта?

— Айвенго, практики называют это внутренней техникой, — сказала Молдра с терпением, которое, кажется, начинало её саму утомлять. — Это пассивное системное умение, а ты не практик, чтобы использовать Ци как тебе нужно. «Укрепление тела Ци» не создаст тепло из воздуха и не превратит тебя в печку. Она научит твоё тело особым образом проводить Ци через мышцы, связки, кости, кожу, внутренние органы, постепенно уплотняя их, снижая износ и увеличивая запас прочности. Я бы не рассчитывала на быстрые результаты. Это не бесплатное чудо. Если ты хочешь прямо сейчас согреться — иди быстрее и поменьше открывай рот, тепло выходит. Если хочешь со временем стать крепче — изучай технику и работай с ней.

— То есть красивого фокуса не будет. Ни тебе «вспыхнул изнутри», ни «по жилам пошёл огонь».

— Думаю, что будет скорее больно, чем красиво, — равнодушно ответила она. — Как почти всё полезное. Самое лучшее для тебя было бы самому стать практиком.

— Почему? — удивился я.

Она посмотрела на меня и ответила не сразу, будто решая, стоит ли тратить слова.

— Я иногда поражаюсь твоей смекалке и находчивости. Додуматься свернуть шею камнеспину — это, скажу тебе, не каждый способен. Но иногда ты задаёшь такие очевидные вопросы, что я не знаю, что и думать.

— Нет, ты не поняла. То, что у меня есть Ци, — это и ёжику понятно. Но ведь есть ещё какая-то причина? Я прав?

— Твоему ёжику должно быть понятно, что у меня Ци не было. Была мана, и способность исцелять тоже была…

— И? — снова не понял я.

— И они оцифровались, — закатила глаза Молдра. — Понимаешь, Айвенго?

— Если честно, то нет, — признался я, и в этом откровенном ответе не было ни сожаления, ни стыда — только констатация, которую я уже успел принять как данность.

Ну что поделать, если я ни шиша не понимал в новых правилах игры?

— В случае с Ци ситуация такая же, — продолжила она. — У тебя Ци есть, но нет техник её применения.

И тут меня осенило — не как озарение из книг, а как простое, почти обидное упущение, которое я должен был заметить сам.

— Погоди-погоди… Если я научусь какой-либо технике, то…

— Именно, — кивнула тёмная эльфийка, и в её голосе впервые за утро проскользнуло что-то вроде одобрения, хотя, может, мне просто показалось. — Эти способности станут системными. Ну а кроме того, ты сможешь их использовать и помимо Системы, без её участия. Например, говорят, что есть такие места, где связь с Системой просто отсутствует или нестабильна. Система, знаешь ли, тоже не вездесуща.

Я переварил эту мысль, чувствуя, как холод снова напоминает о себе сквозь порывы ветра, и ускорил шаг, стараясь меньше открывать рот, чтобы сохранить хоть какое-то тепло в груди.

Эта мысль мне, конечно, сильно понравилась. Особенно на фоне того, что всё полезное, полученное мной здесь, до сих пор сопровождалось либо пыткой, либо риском сдохнуть, либо и тем и другим одновременно. Но спорить я не стал. Карта никуда не девалась. ОС у меня всё равно пока не хватало, так что торопиться было некуда.

Минут через десять склон вывел нас к узкому прогалу между каменными грядами, и именно там Молдра резко остановилась, подняв руку. Я замер сразу, ещё до того, как понял почему — тело инстинктивно сработало раньше сознания. Потом увидел и осознал всё сам. На склоне, чуть ниже и левее нас, среди редких кустов и каменных зубцов двигалось небольшое стадо местных горных баранов. Издалека они смотрелись почти игрушечными — плотные серые туши, короткие ноги, тяжёлые рога, закрученные в спирали, которые казались слишком большими для таких компактных тел, — но это было обманчивое ощущение расстояния. Ближе такая скотина наверняка весила будь здоров, и мясо на ней имелось настоящее, а не болотная вонь грязехода, от которой у меня до сих пор крутило желудок при одном только воспоминании.

Я присел, вглядываясь в животных, и сразу понял две вещи. Первая: подкрасться как в кино, тихо, красиво и смертоносно, у меня не выйдет. Не тот я человек, да и склон… Сыпучий и предательский, иди убьюсь, или покалечусь, или баранов всех распугаю, или всё разом. Вторая: упускать такой шанс было глупо, и голод, который я до этого успешно отодвигал в сторону, вдруг напомнил о себе так остро, что стал уже не ощущением, а диктовал последующие решения.

— Что ты задумал? — тихо спросила Молдра, и я услышал в её голосе ту самую натянутую готовность, которая бывает у людей, привыкших действовать, а не обсуждать.

Я не сразу ответил. Взгляд мой уже зацепился за камень, лежавший чуть выше нас, увесистый, округлый, размером с хорошую такую среднеазиатскую дыню-торпеду, и достаточно злой на вид, чтобы при удачном полёте превратиться в аргумент, от которого не отвертишься.

— В прошлой жизни, — сказал я, подползая к нему по склону, цепляясь свободной рукой за выступы, — мне приходилось иногда смотреть, как с эстакады срываются тяжёлые ящики. У этой дряни, знаешь ли, своя физика. Если правильно пустить, она идёт не туда, куда хочешь ты, а туда, куда ей диктует гравитация.

— Ты собираешься охотиться ящиком? — в голосе Молдры впервые за утро шевельнулось что-то вроде недоверчивого интереса, и я понял, что разжёг её внимание неожиданным способом.

— Почти… Только каменным.

Я упёрся плечом и ладонями в валун, примерился, прикинул угол, неровности склона, один выступ посередине, о который камень мог либо красиво отрикошетить, либо загубить весь мой гениальный план к чертям, превратившись в пыль и разочарование. От такого рода расчётов у меня в прошлой жизни зависело не выживание, а максимум то, сколько мата я услышу от бригадира и придётся ли мне потом объясняться с начальством. Приятно было обнаружить карьерный рост — теперь от моей геометрии зависело, поем ли я сегодня.

Камень поддался не сразу. Он дрогнул, будто раздумывая, стоит ли вообще участвовать в этом безобразии, потом нехотя пополз, царапая по склону желоб, и вдруг сорвался, набирая ход с каждым метром, как поезд, который невозможно остановить просто нажав на тормоза. Дальше всё произошло быстро, даже слишком быстро для того, чтобы я мог что-то исправить, если бы просчитался. Валун ударился о плоский выступ, отскочил чуть в сторону, как раз туда, куда я и надеялся, и с глухим тяжёлым звуком, от которого по склону прокатилось эхо, впечатался в заднюю ногу крайнего барана.

Стадо взорвалось движением. Серые туши разом метнулись вверх и вбок, по инерции, по стадному страху и заложенному в них инстинктивному механизму, который не разбирал, убит кто из них или ранен. Один только подбитый зверь остался на месте, завалившись на бок так неловко и страшно, что даже отсюда, с пары десятков метров, было ясно, что нога сломана, кость торчит под неправильным углом. Он дёрнулся, попытался подняться, но только заскрёб копытами по камню и вновь рухнул, и я почувствовал, как в горле встает комок, который приходится глотать вместе с пониманием, что добить бедолагу предстоит мне.

— Давай быстро вниз, — сказала Молдра, и в этом слове не было ни торопливости, ни возбуждения — только расчёт времени, который у нас имеется до ночи чтобы обзавестись ужином.

Уговаривать меня не пришлось. Мы почти съехали по склону, цепляясь подошвами и руками за всё, что не пыталось немедленно уйти у нас из-под ног, и я чувствовал, как мышцы ног горят от напряжения, а ладони царапаются о колючий камень. Баран, увидев нас вблизи, забился сильнее, и в этот момент во мне не проснулось ничего охотничьего, ничего красивого или древнего. Только неловкость, спешка и очень неприятное, липкое ощущение, будто я опять делаю то, к чему никогда не был предназначен — убиваю не потому, что умею, а потому что иначе не выживу в этом осколке мира. Зверь был живой, тёплый, с бешено вращающимся глазом, белым от страха, и от этого становилось хуже, а не лучше, потому что я видел в нём не добычу, а то, чем сам мог стать через час, через день, через неделю.

Молдра поймала меня на короткий взгляд и резко сказала:

— Не тяни.

Я кивнул, стиснул зубы и, навалившись коленом на дёргающуюся шею, полоснул мечом там, где, по моему разумению, кровь должна была выйти быстрее всего. Получилось грязно — лезвие зацепило шерсть, соскользнуло, вошло не туда, куда я целил, и я почувствовал, как теплая жидкость брызнула на запястье, прежде чем увидел это.

Горный Рогач уничтожен, ранг F, уровень 1, получено 1 Очко Системы.

Кровь брызнула на руки, зверь пару раз дёрнулся так сильно, что я чуть не потерял равновесие и пришлось упереться свободной рукой в камень, и только потом покорно обмяк, и с каждым его вздохом, становившимся короче, я чувствовал, как во мне что-то укладывается на дно, тяжёлое и необратимое. Радости от добычи я не почувствовал. Только мерзкое облегчение, что это закончилось, и да… Голод, который сразу сделался уже не абстракцией, а делом техники — нужно разделать, нужно успеть, нужно унести.

Мы работали быстро, почти молча, в каком-то выработанном на ходу ритме. Я рубил крупные куски, стараясь не превращать дело в мясницкий позор окончательно, хотя руки слегка дрожали и лезвие шло не туда, куда я хотел. Молдра ловче и чище подрезала мясо своим копейным наконечником там, где я только мешал, и я заметил, как она отсекает жилы, которые я пропустил, как находит суставы, которые я не видел. Лучшие части ушли в сумку, жир и тяжёлые куски — в другую, сколько влезло. Остальное пришлось оставить, и я смотрел на растерзанную тушу, на то, что мы не смогли унести, с каким-то странным, почти виноватым чувством. Нести целую тушу в гору даже в сумке и навыком Перекованной Плоти я был не готов физически — и это было ещё одно признание, которое приходилось делать себе слишком часто. Силы нужно было экономить, как бы мне не хотелось иметь запас мяса, чтобы не думать про охоту подольше

Я как раз затягивал завязки, пальцы уже онемели от холода и крови, когда сверху, откуда-то из серых зубьев скалы, посыпалась мелкая каменная крошка. Это была не случайная осыпь. Слишком уж локально и не вовремя.

Молдра подняла голову первой, и я проследил за её взглядом, напрягая зрение, пока не увидел тварь.

Она стояла на выступе чуть выше нас, серая, жилистая, длинная, с широкой грудью и узкой головой, посаженной низко, будто всё её тело было создано для броска, чтобы прыгнуть и убить за один раз. Передние лапы длиннее задних, когти кривые, как железные крючья, по хребту торчала короткая щетина, топорщившаяся в разные стороны, а в пасти зубы такого размера, что всё остальное переставало быть важным. Глаза у неё были узкими, тускло-жёлтыми и совершенно деловыми. Голода в привычном человеческом смысле я не заметил. Просто тварь смотрела оценивающие, что из нас проще и быстрее превратить в мясо, и я понял, что она уже решила — я медленнее и ближе, значит мне быть первым.

Перед глазами всплыло окно, и я успел прочитать его, прежде чем мышцы снова взяли на себя управление телом.

Скальник. Монстр. Ранг: F. Уровень: 3.

— Ну вот, — пробормотал я, и даже шутка эта была не от смелости, а от какого-то пустого, автоматического отрицания, которое никогда не помогало. — А то я уже что-то скучать начал…

Моя фраза сработала, как спусковой крючк. Скальник прыгнул так быстро, что шутка моя повисла в воздухе пустой тратой времени, которого у меня не было. Я успел только дёрнуться в сторону, толкнув сумку с мясом к камню, чтобы она не укатилась вниз, и тварь ударила меня не в грудь, как собиралась, а в левое плечо и бок, от которого воздух из меня вышибло сразу, без предупреждения, без шанса вдохнуть. Мы вместе покатились вниз по мелкой осыпи, и меч вылетел из руки, звякнув где-то сбоку, и я уже не знал, где он.

В таких моментах всё очень быстро становится простым до омерзения. Либо ты сейчас удерживаешь пасть подальше от собственного горла, либо потом уже будет не до обсуждения деталей.

Скальник был тяжёлым, жилистым и пах кровью, шерстью и сырым камнем — запах хищника, который живёт в расщелинах и питается тем, что не успело убежать. Я вогнал предплечье ему поперёк пасти, не давая сомкнуть челюсти, и в ту же секунду зубы сомкнулись на рукаве так, что руку прострелило до самого плеча — не боль, а какое-то электрическое предупреждение, что здесь кончается защита. Если бы не куртка и не то, что Система уже успела сделать с моим телом, кисть, пожалуй, пришлось бы потом искать отдельно. Тварь рванула головой, стараясь перевернуть меня удобнее, и я ясно почувствовал, как пятки съезжают вниз по осыпи, как камни под ними движутся, как мы оба приближаемся к краю, за которым будет только стремительное падение и вечная темнота. Ещё немного — и мы оба полетим дальше, а там уже кому как повезёт, а я хоть и повысил соответствующий параметр, в свою удачу всё равно не верил.

— Вправо! — крикнула Молдра, и её приглушенный ветром голос долетел откуда-то сверху.

Очень полезный совет. Жаль, я сам в ту секунду не знал, где у меня вообще право — всё кружилось и пребывало в движении, ещё и необходимо было держать челюсти подальше от горла.

Я понимал, что тёмная эльфийка не смогла ударить копьём сразу. Мы сразу сцепились в слишком тесном клинче, и первый же неправильный выпад либо прошил бы мне бок, либо только разозлил скальника ещё сильнее, заставил бы его сомкнуть челюсти раньше, чем я смогу вырваться. Так что рассчитывать приходилось, как обычно, на те активы, что были в наличии. Перекованная плоть. Стальные кости. Упрямство. Ненависть к обстоятельствам, которая была единственной эмоцией, которую я мог позволить себе прямо сейчас. И складской опыт человека, который много лет ловил тяжёлые предметы раньше, чем мозг успевал сформулировать претензию — просто рефлекс тела, которое знало, как не сломаться.

Я резко подтянул колени, вжимая зверюгу ближе, и левой рукой, той самой, которую она пыталась откусить, удержал челюсти на полметра от лица, а правой просунулся под горло, туда, где у любой твари что-то да должно быть место помягче. Скальник дёрнулся, полоснул когтями по боку, и боль вышла такая яркая, что на миг в глазах стало даже не красно, а бело. Но вместе с болью пришла и ярость — тупая, понятная, которая не спрашивала разрешения. Я рванул всем телом, разворачивая его на себя и вниз.

Короткий полёт вниз и мы ударились о твёрдый камень. Когда я восстановил выбитое дыхание, то обнаружил, что скальник раздражённо хрипит, как сломанный механизм, который продолжает работать, несмотря на повреждения. Я подался выше, втиснул локоть ему под нижнюю челюсть и, уперевшись пятками в склон, начал выкручивать голову вбок и назад. Просто с тем звериным упрямством, с которым иногда отвинчивают приржавевшую гайку, уже не надеясь, что она сжалится сама, уже не думая о последствиях, только о движении, только о том, чтобы повернуть, сломать, закончить и поставить точку.

Тварь билась, давила меня весом, дёргала лапами, и каждая секунда этой борьбы была растянута, насыщена и полна мелких деталей, которые потом не вспомнишь, но которые сию минуту заполняли вообще всё вокруг. Потом что-то хрустнуло. Глухо, сухо и очень деловито. Звук, который не требовал интерпретации. Тело скальника дёрнулось ещё раз и вдруг стало уже не сопротивляющимся осмысленно.

Я ещё какое-то вребя не разжимал рук, потому что слишком хорошо знал цену раннему торжеству, потом всё-таки отпустил и оттолкнул тушу от себя, и она покатилась вниз по склону, оставив на мне следы когтей, клыков. шерсть, кровь и запах.

Хищник беспорядочно дергался, а всё на что меня хватило — это отпихнуть его от себя. Молдра что-то кричала, и я её даже слышал, но слова не доходили до моего сознания.

А затем её копьё с листовидным наконечником, пролетев надо мной красивой стремительной дугой, вонзилось в дёргающуюся тварь.

Небо над головой качалось, как нечто ненадёжное и временное. В груди жгло, каждый мой вдох был маленьким подвигом. Плечо ломило так, будто мне в сустав забили клин и потом постучали молотком. Я сел, сплюнул кровь — не понял даже, свою или нет, просто во рту было что-то влажное и металлическое, — и услышал, как ко мне съезжает Молдра, её шаги по осыпи, осторожные, проверяющие.

— Жив? — спросила она, и в этом слове было только уточнение — нужно ли считать меня ресурсом или обузой.

— Уточни, в каком качестве, — ответил я, и голос мой вышел хриплым, чужим, принадлежащим кому-то, кто только что вылез из-под земли.

Она быстро осмотрела меня, глянула на разодранный бок, на рукав, зажёванный клыками, на то, как я держу левую руку, не сгибая в локте, и только после этого позволила себе коротко выдохнуть — не облегчение, просто фиксация факта, что перед ней ещё функционирующий партнёр.

— Слушай, Айвенго, я всё понимаю… Ты заломал камнеспина голыми руками и тебе понравилось. Приятно, наверное, ощущать себя настолько сильным, чтобы рвать пасти монстрам голыми руками. Дело, конечно, твоё, — сообщила она мне, заглядывая в глаза, — но в следующий раз я всё-таки предпочту, чтобы ты убивал врагов оружием.

— Я тоже. Поверь, это желание у нас с тобой двустороннее, — ответил я, и усмешка эта стоила мне боли в боку, но не ответить на её шпильку я попросту не мог.

Ветер тянул по стылому камню сухой холод, и на этом фоне мне особенно ясно чувствовалось, что держусь я сейчас не на здоровье и даже не на силе, а на чистом упрямстве, с которым когда-то таскал коробки, а теперь, видимо, волочил самого себя через чужой мир. Бок саднило так, словно скальник не просто полоснул меня когтями, а оставил там целую пригоршню осколков. Рука, которую он жевал пастью, ныла тупо и глубоко. Дышать было можно, но каждый глубокий вздох тут же напоминал, что внутри у меня всё ещё самый обычный ливер.

— Раз уж ты у нас теперь такой тонкий ценитель правильных способов убийства, — сказал я, переводя дух, — может, сначала подлечишь меня, а потом уже продолжишь воспитательный процесс? А то мораль я, боюсь, усвою позже, чем сдохну.

Молдра посмотрела на меня так, как на того, кто в очередной раз подтверждает, что он именно тот идиот, за которого его уже успели принять, и даже не пытается это исправить. Потом очень неторопливо повела плечом, будто взвешивала, стоит ли тратить силы на столь сомнительное вложение, и сухо произнесла:

— Неужели великий покоритель камнеспинов и душитель скальников всё же признаёт, что иногда полезно не только ломать врагов голыми руками, но и лечить последствия?

— Великий покоритель горных хищников в данный момент признаёт многое, — ответил я. — Например, что у него бок открыт, плечо разваливается, а ещё что без одной высокомерной тёмной эльфийки он бы сейчас весьма философски истекал кровью на этом склоне.

Она фыркнула, потому, что ей было трудно удержаться от шпильки.

— Это уже ближе к правде. Сиди спокойно.

— Я и так вроде не танцую…

— Айвенго!

— Всё, молчу-молчу…

Она подошла ближе, и вблизи я опять увидел то, что постоянно вылезало наружу, когда Молдра переставала изображать из себя безупречное высшее существо: из-за ширмы собранности и ледяной отстранённости проглянула усталость. Въевшаяся в её плечи, глаза, и в то, как она на секунду задержала дыхание перед тем, как взяться за дело. Эльфийка подняла ладонь, и знакомое мягкое свечение заструилось между её пальцами. Потом она приложила руку сначала к моему боку, и я невольно зашипел сквозь зубы. Там, где ещё секунду назад жгло и тянуло, пошло знакомое тепло.

— Потерпи, — сказала Молдра и тут же укорила. — Что ты как маленький?

— Я и так держусь из последних приличий…

— Не переоценивай себя. У тебя с приличиями всегда были сложные отношения.

Тепло под её ладонью разливалось глубже, проникая под кожу, в те места, где, казалось, всё уже успело задеревенеть и окончательно разобидеться на жизнь. Я чувствовал, как внутри что-то медленно выправляется, приглушается, собирается обратно. И вроде бы достато, чтобы тело переставало прощаться с хозяином.

Потом она перешла к руке. Здесь я сдержался хуже. Когда её магия пошла туда, где скальник пытался превратить моё предплечье в обед, в памяти слишком живо всплыли, зубы, смыкавшиеся на рукаве, как трещало что-то под тканью, и как близко от лица была его пасть. Меня передёрнуло.

— Больно? — спросила она без особого сочувствия, но и без издёвки.

— Нет, просто вспомнил, что больше не люблю местную фауну.

— Удивительно своевременное открытие. Значит ужин на тебя не готовить?

— Нет… То есть, да… В смысле не люблю пока фауна живая… А когда жареная или варёная…

Она убрала руку только тогда, когда я сам понял, что дышу уже ровнее. Бок всё ещё ныл, плечо не стало новым, и усталость никуда не делась, но прежней злой и острой боли больше не было. Я осторожно сжал и разжал пальцы, проверяя, не обманывают ли меня ощущения.

— Ну как ты? — спросила тёмная эльфийка, заглядывая мне в глаза.

— Спасибо, — сказал я. — Жить буду.

— Пока да, — ответила Молдра. — Но я бы не стала превращать это в привычку.

Я кивнул и перевёл взгляд на скальника. Тварь лежала ниже по склону, нелепо вывернув шею, а из её туши торчало копьё Молдры — то самое, что она метнула в уже дёргающегося зверя, чтобы добить наверняка. В голове у меня почти сразу связались две вещи. Карта в кармане, для которой теперь, после горного рогача и скальника, как раз хватало очков, и её же собственные недавние слова про передачу жизненной силы только через оружие.

— Слушай, — сказал я, кивая на копьё, — можно мне забрать ОС через твоё оружие? Хочу изучить новую карту. Пока хватает очков, тянуть не надо. Если стану хоть немного сильнее, то и важивать будет проще.

Молдра посмотрела на меня, потом на тушу, потом снова на меня, и в уголке её рта шевельнулось что-то, очень похожее на ленивую усмешку.

— Конечно… После того как ты изучишь карту, ты ведь, вероятно, совсем перестанешь пользоваться оружием. Зачем оно тебе? Будешь ходить по осколку мира и давить всех подряд голыми руками. Камнеспинов, скальников, грязеходов, кинокефалов… Возможно, потом перейдёшь на что-нибудь крупнее.

— План хороший, — ответил я ей в тон. — Осталось только отрастить бороду мудреца и начать принимать учеников.

— Учеников тебе, Айвенго, доверять опасно. Они после первой лекции начнут душить всё живое без подручных средств.

— Зато методика проверенная, полевые испытания прошла и показала свою эффективность.

Она тихо хмыкнула и, уже без прежней насмешливой ленцы, сказала:

— Бери. В конце концов, монстра убил ты. Моё копьё там только затем, чтобы опыт не ушёл впустую. Было бы глупо терять его после такого представления.

— Спасибо, — сказал я, и, сам того не желая, услышал, как сухо и серьёзно у меня это прозвучало.

— Не привыкай, — тут же отрезала она. — Просто я сегодня добрая.

— Брось, — ухмыльнулся ей в ответ я. — Ты нежная, умная, страстная, красивая, мудрая, добрая…

— Льстец… — обличила она меня.

— А вот и неправда, — спокойно парировал я. — Просто не вижу смысла скрывать свои мысли.

Я медленно спустился к туше. Ноги держали уверенно, но после лечения всё тело ощущалось каким-то странно чужим — как после плохого сна, в котором тебя долго били, а потом вдруг разрешили очнуться. Взялся за древко её копья, чувствуя под пальцами знакомую гладкость, и на миг замер. Момент был короткий, но его ни с чем нельзя было спутать. Будто через касание в меня втекало что-то тёплое, хищное, сытое, словно чужая жизнь, уже оторванная от тела, ещё успевает последним толчком напомнить, что только что здесь была сила, движение, воля, а теперь всё это стало ресурсом. Первые разы это чувство било по мозгам почти как откровение — резко, сладко и тревожно. Сейчас оно тоже пришло, но заметно слабее. Или Очков Системы недостаточно для феерического наслаждения, или я уже привыкал. Оба варианта мне совсем не понравились.

Перед глазами всплыло долгожданное сообщение, и я уставился на него так, будто оно действительно было важнее воздуха, боли, холода и всего остального, что имело наглость сейчас существовать.

— А что с ценой в ОС? — спросил я, и в голосе мелькнула та привычная осторожность, с какой я некогда расспрашивал о деньгах, когда знал, что остаток на счету — копейки, а платить всё равно придётся. — Попробовать улучшать дальше?

Я ткнулся взглядом в системное окно, что висело где-то на периферии зрения, и почти сразу отыскал нужную строку среди привычного набора цифр и букв. Они уже начинали казаться почти родными — как когда-то казались цифры в бухгалтерских отчётах, только теперь значили не прибыль и убытки, а то, от чего зависела жизнь.

— Сто Очков Системы…

Пробормотал я эту цифру про себя, и она отозвалась в груди странной тянущей тяжестью, будто все средства уже мысленно потрачены, а услуга ещё не получена. Жаль, что не в рассрочку. Это ж скольким камнеспинам шеи свернуть нужно…

— Вот именно, — сказала Молдра, и в её голосе не было ни удивления, ни сочувствия, только сухая уверенность, с какой она произносила всё, что касалось законов этого мира и его правил. — Система предсказуема, но своего не упустит. Во вторую ступень надо будет вложить сто ОС, в третью — сто пятьдесят, в четвёртую — двести, в пятую — двести пятьдесят.

Я кивнул и на секунду завис, прикидывая в уме, как некогда прикидывал стоимость аренды склада или размер взятки, чтобы груз наконец пропустили. Только здесь всё было честнее: никакой отсрочки, никаких обещаний перезвонить, никакой болтовни про то, что мы же люди и как-нибудь договоримся. Хочешь стать сильнее — плати. Нет очков — иди лесом, то есть в моём случае в горы. Мне захотелось спросить, что будет после пяти ступеней, но костёр сам себя не разведёт, а любопытство, как я уже убедился, сытости не даёт.

Пришлось вернуться к насущному. Я вытащил меч, выбрал плоский камень у входа в расщелину — тот, что лежал у пятна старой золы, покрытый тонким слоем пепла и влаги, — и принялся высекать искры. Молдра подкладывала сухие волокна и ломкий кустарник, и я заметил, как её пальцы, привычные к древку копья, неуверенно перебирали хрупкие веточки, словно это было не её дело. В этой неуверенности было что-то трогательное, если бы она позволяла себе такие определения. Через несколько ударов стали о камень искры всё-таки ухватились за труху. Сначала робко, едва заметно в полумраке расщелины, потом увереннее, словно огонь сам решил, что ему здесь место, и через минуту в расщелине уже трещал костёр. От одного его вида мне стало лучше почти так же, как от любой победы, и это было даже смешно. Завалить хищника голыми руками, сломать ему шею в клинче, выжить там, где по всем правилам должен был погибнуть — и всё равно ощутить настоящее облегчение только когда занялись сухие ветки. С другой стороны, замёрзнуть насмерть можно и при плюсовой температуре.

Потом началась проза жизни. Я достал окорок, оставшийся от горного рогача, и присел над мясом, стараясь работать аккуратнее, чем на склоне, где всё делалось на скорости и с оглядкой через плечо. Каждый звук тогда казался предвестником новой опасности. Системный меч для такого дела годился, но именно что годился, а не предназначался: лезвие длинновато для тонкой работы, рукоять не ложилась в кисть как нож, кость отталкивала сталь с непредсказуемым упорством, жилы прятались под слоем жира. Очень скоро я понял, что даже у разделки туши есть свой неписаный круг унижения для новичков, своя школа неумелости, которую невозможно обойти, только пройти. Молдра сидела напротив, подбрасывая в огонь ветки, и время от времени бросала отстранённые взгляды, словно смотрела на процесс, а не на человека. Так обычно смотрят те, кто заранее знает, чем всё закончится, но не спешит вмешиваться — не из вредности, а потому что некоторые вещи человек обязан испортить сам, иначе не поймёт, почему всё именно так.

И закончилась эта наука предсказуемо. Лезвие соскользнуло с влажной жилы, ударилось о камень у самой золы, и в темноте коротко вспыхнул сноп искр. Свет ударил в глаза, вычеркнул всё лишнее, и именно в этот миг, когда зрение ещё не приспособилось, когда всё казалось вывернутым наизнанку, я увидел у дальней стены нечто чужое этой щели, то, что не должно было здесь лежать.

Под слоем старой золы и каменной пыли, почти слившись с цветом камня, лежал полуистлевший кожаный рюкзак. Весь сжатый, перекошенный, потерявший привычную форму, будто брошенный здесь давно, а потом время не спеша доедало его, разжёвывало кожу, высасывало влагу, пока не оставило один упрямый, почти неузнаваемый контур. Рядом, чуть в стороне, темнела кучка небольших камней почти круглой формы — слишком правильных для случайных обломков, слишком гладких для горной породы, слишком удобных для руки.

Я замер с клинком в одной руке и полуразделанным окороком в другой. Кивнул туда раньше, чем успел сложить мысль в слова — просто механически, по древнему инстинкту, что заставляет человека обращать внимание на следы чужого присутствия.

— Вон… Смотри. Это ещё что такое? Видишь?

Молдра прищурилась, подалась вперёд, и лицо её преобразилось. Сначала эльфийка просто всматривалась, как всматриваются в темноту, пытаясь отличить форму от случайных теней, потом взгляд стал цепким и собранным. Это был взгляд охотника, оценивающего след, а следом в нём мелькнуло редкое для неё выражение, которое можно было назвать удивлением, если бы она позволяла себе такие слабости.

— Вижу, — сказала она, и голос стал ниже, осторожнее. — То, что сюда иногда заходят, и так было ясно по старому кострищу. Теперь ясно, с какими целями.

— С какими?

Она кивнула на круглые камни.

— Это снаряды для пращи. Пули называются. Кто-то ночевал здесь до нас. И пришёл не с пустыми руками. Это охотники.

Увы, рюкзак оказался пуст. Мы сидели у костра, и тепла его не хватало, чтобы разогнать холод, что подкрадывался со всех сторон — из камня, из воздуха, из земли, пропитанной влагой и вечной сыростью гор. Я отчистил одежду после боя с камнеспином, но она выглядела почти так же, как моя старая — лохмотья, которые можно было назвать одеждой только с натяжкой. Естественно, что тепла это не добавляло. Молдра тоже дрожала, хотя скрывала это за привычной маской равнодушия, и я понял, что нам нужно не просто греться, а как-то пережить ночь, не превратившись в ледяные статуи к утру.

Мы набирали снег в котелок, который она достала из бездонной сумки, и я смотрел, как она дозированно подаёт в него ману — небольшими порциями, щедрыми, но не расточительными, словно каждая капля была на вес золата. Вода закипала быстрее, чем на обычном огне, и запах мяса, брошенного в котелок, наполнял расщелину таким сытным ароматом, что на мгновение забывалось всё остальное — и холод, и чужой рюкзак у стены. Мы ели и пили бульон, держа посуду обеими руками, впитывая тепло ладонями, и от сытости и наполненности всё казалось не таким мрачным. Молдра сказала что-то сухое про мою технику разделки, я ответил ещё более сухим про её навыки разведения огня, и это всё было уже почти по привычному тепло. Это уже можно было назвать полноценным товариществом, если бы мы позволяли себе такие слова.

Мы сидели у потрескивающего костерка и любовались на то, как ночь опускается за пределами расщелины, на то, как горы погружаются в темноту, как звёзды проступают на чернильном небе. И это было красиво и величественно. Где-то вдалеке волк выдохнул в ночь одинокий, протяжный вой — не зов, а скорее приветствие холоду, признание власти тьмы. Молдра на мгновение замерла, прислушиваясь, потом снова принялась есть.

А когда совсем стемнело, решили спать. Я призвал меч, и он привычно материализовался в руке — тяжёлый, холодный, верный. Вышел к деревьям и нарубил веток, мягкого лапника, что пах хвоей и смолой, и принёс обратно, укладывая подстилку у костра и подальше от входа, чтобы чувствовать его тепло. Молдра смотрела на это со странным выражением, которое я не смог определить — не одобрение или удивление, скорее что-то среднее, будто она видела в моих действиях черту, которую не ожидала найти.

— Спи первой, — предложил я, отступая к противоположной стене, где намеревался провести часть ночи, держа оружие наготове.

Она помолчала, глядя на меня, и в её глазах читалось нечто, что я не сразу понял. Тени от пламени скакали по каменным стенам, и на мгновение она показалась моложе, чем обычно — не воительница с копьём, а просто женщина, уставшая от холода.

— Мне холодно, — сказала она наконец, и голос был не тот, которым обычно говорила: не резкий, не отстранённый, почти тихий. — Я не усну так.

— Придвинься поближе к костру, — предложил я, кивая на тлеющие угли. — Или можно выкопать яму, скинуть туда угли, насыпать земли сверху. Греть должно до самого утра.

— Ты меня не понял, — сказала она, и в этих словах не было обиды, только констатация и ожидание.

Я правда не понял, а потом, ка-а-ак понял. Хотя, скорее даже не понял, а почувствовал — тем же инстинктом, что заставляет зверей сворачиваться калачиком в норе, чтобы сохранить тепло. Я подошёл, лёг рядом, и она прижалась ко мне, как к источнику тепла. Я обнял её, чувствуя, как дрожит тело, как напряжены мышцы тёмной эльфийки, как она всё ещё готова в любой момент вскочить, схватить копьё, вступить в бой. Но постепенно дрожь стихала, напряжение уходило, и она засыпала в моих объятиях, но не как женщина или возлюбленная, а как воин, который наконец позволил себе расслабиться. Потому что уверен в товарище, который дежурит рядом. И никакой романтики.

Я лежал и смотрел в потолок расщелины — невидимый в темноте, но ощутимо близкий. Тело Молдры теплело, привыкало к моему присутствию, её дыхание выровнялось, стало глубже. Я чувствовал каждое движение её груди, каждый вздох, и это было странно — не эротично, а скорее… ответственно. Как будто я держал в руках что-то хрупкое и ценное, что доверили мне на время, и не имел права уронить.

Где-то за пределами расщелины ветер начал набирать силу, свистел в щелях гор, приносил запах снега и чего-то далёкого, неведомого. Я вслушивался в темноту, различая отдельные звуки. Хотелось просто лежать, чувствовать чужое тепло рядом и знать, что сейчас, в этот момент, мы оба живы. Внезапно, поймал себя на мысли, что несмотря на, все опасности, испытания и боль, что уже выпали на мою долю, я чувствую себя… Легко. Намного легче чем за многие годы проведённые в относительном комфорте своей прошлой жизни.

На следующее утро я проснулся от запаха жареного мяса. Молдра уже развела огонь заново или, скорее, поддержала тлеющие угли и жарила куски на прутьях. Я лежал ещё несколько секунд, впитывая это ощущение: тепло, запах, голос пламени и странное, неловкое чувство платонической близости, что оставалось после ночи. Молдра не обернулась, но я знал, что она знает о моём пробуждении — эльфийское восприятие, или просто привычка воина чувствовать каждое движение в пространстве.

— Доброе, — сказал я, и голос вышел хриплым от сна.

— Уже позднее, — ответила она, не оборачиваясь. — Солнце встало час назад.

Я выбрался из расщелины, чтобы ответить на зов природы. Закинул всю одежду в пространственный перстень — она была пропитана запахом дыма, пота, крови, и мне хотелось почувствовать себя чистым, хотя бы на мгновение. Растёрся жгучим и колючим снегом, убирая грязь с кожи, волос и тела, чувствуя, как крошки льда тают на груди, стекают по спине, оставляя мокрые следы, которые тут же начинают испаряться. Оделся в очищенное и бросил взгляд по сторонам, привычно оценивая пространство, ища признаки опасности или следы движения.

И увидел…

Возле входа в нашу расщелину, на снегу, что за ночь покрыл всё равномерным, почти идеальным слоем, тянулась цепочка свежих следов. То, что это не наши следы, было очевидно. Мы выходили с другой стороны, к деревьям, — эти вели откуда-то снизу, со стороны склона, подходили почти к самому входу. Тот, кто их оставил, остановился, потоптался и вернулся по своим же следам. Кто-то был здесь ночью, просто посмотрел. Проверил. Оценил.

Я замер, чувствуя, как кровь отступает от лица, уступая место ледяному ощущению в животе. Следы были небольшие — детские, почти, если бы не глубина и чёткость отпечатков. Обувь. Кто-то в обуви ходил по снегу, подходил к нашему убежищу, стоял там, где я мог бы его услышать, если бы не спал так крепко. И ушёл, не оставив ничего, кроме этих молчаливых знаков.

Я вернулся в расщелину, и мой вид, должно быть, что-то выдал, потому что Молдра сразу отложила прутья с мясом и поднялась, готовая к действию. Копьё оказалось в её руке так быстро, что я не заметил, как она его призвала.

— Кто-то был ночью почти у самого входа, — сказал я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предчувствия. — Внутрь не заходили, просто смотрели.

Мы вышли вместе, и она присела у следов, изучая их так, как изучала следы местных баранов. Пальцем коснулась отпечатка, оценила глубину, форму, направление. Её лицо было сосредоточенным, почти отстранённым — та маска, что надевала, когда дело касалось опасности.

— Не высокий, — сказала она наконец. — Как ты.

— Нормальный у меня рост, — возразил я автоматически, хотя мысли были далеко.

— Не высокий как ты, — уточнила она, не поднимая глаз. — Ещё ниже. Где-то на полголовы ниже меня. И это кто-то с двумя ногами.

— Это не зверь?

— Если звери научились носить обувь, то может и зверь, — улыбнулась эльфийка, но глаза остались серьёзными. — Нет. Это что-то разумное и осторожное. Стояло долго — видишь, как потопталось? — она указала на следы. — Слушало. Ждало. Потом ушло, не рискнув с нами связываться.

— Нас обнаружили? — спросил я, и вопрос повис в воздухе, потому что ответ был очевиден.

— Думаешь, это кинокефалы? — спросила она в ответ.

— Точно нет. — Она покачала головой, и в голосе не было сомнения. — Они крупнее. Тяжелее. Следы были бы глубже, форма другая. Кроме того, обуви они не носят.

Мы посмотрели друг на друга, и в этой паузе между словами всё стало ясно без объяснений: здесь оставаться больше нельзя. Место, что казалось убежищем, уже было помечено, уже было чужим, уже было опасным. Я оглянулся на расщелину — на тлеющий костёр, на остатки мяса. Всё это казалось теперь иллюзией безопасности, ловушкой, в которую мы сами себя загнали.

— Надо уходить, — сказал я.

— Мы вроде и не собирались оставаться, — ответила она, и в голосе снова появилась та сухая, почти насмешливая нотка, с какой она обычно говорила об очевидных вещах.

Мы вернулись к костру, доели мясо, собрали вещи — быстро, но не торопясь, по привычке, что уже вырабатывалась между нами. Я согревался у огня, чувствуя, как тепло разгоняет ночную дрожь, и снова вернулся к теме, не дававшей покоя с тех пор, как изучил карту. Система, ранги, ступени — всё это казалось теперь ещё более насущным, когда за спиной чужие следы.

— Допустим, — сказал я, обращаясь к Молдре, что упаковывала котелок в сумку, — я хочу эту способность раскачать. Что мне делать? Просто сидеть и представлять, как тепло по костям идёт?

Она пожала плечами, не оборачиваясь:

— Примерно. Это как зарядка для внутренностей. Будешь практиковаться каждый день — через год почувствуешь разницу. Только надо, чтоб циркуляция была, а она у тебя уже есть.

Я почувствовал странное облегчение. Рутина. Повторение. Ежедневная работа, что не даёт мгновенного результата, но копит его где-то в глубине, незаметные и неумолимые изменения. Это было знакомо. Это было почти как жизнь до Системы — все те годы, когда я таскал мешки, когда считал каждую копейку, когда знал, что волшебных решений не существует, есть только труд, терпение и время. И как ни странно, это и успокаивало. В мире, где всё менялось слишком быстро, а тело переставало быть своим, появилось нечто постоянное. Сиди на месте, тренируйся, не рыпайся. Вот только… Я бы и рад не рыпаться. Кто же мне даст сидеть на месте и спокойненько тренироваться.

Молдра остановилась в полутора шагах впереди, опёршись на древко копья так, словно оно держало её от падения, а не просто служило оружием. Она щурилась на солнце, которое только что выбралось из-за хребта, и этот жест был невольным, почти детским, совершенно не вязавшимся с её обычной собранностью. Свет был злым, несмотря на всю свою красоту, резким и бьющим по глазам после полумрака расщелины, где мы ночевали. Снег на камнях вокруг заискрился не просто белым, а каким-то внутренним, стеклянным блеском, будто каждая крупинка вдруг обнажила свою хрустальную суть, и глядеть на это было больно даже через прищуренные веки.

— Ты хотел фактов, — сказала она, даже не поворачивая головы в мою сторону, сохраняя лицо обращённым к свету, который делал её серые глаза совершенно бесцветными. — Факты таковы, что за нами наблюдали ночью. Мы видели следы одного, но их могло быть и несколько, и гораздо больше. Где они сейчас — неизвестно. Зачем наблюдали — неясно. Насколько хорошо вооружены — тоже. Но судя по камням для пращи, которые мы нашли, предпочитают вести дела издали. Это уже кое-что.

Я выпрямился, чувствуя, как позвоночник с хрустом возвращается в рабочее положение после ночи на камнях, и поправил ремень сумки.

— Немало, — согласился я, разминая затёкшие пальцы, которые всё ещё помнили хватку шеи камнеспина. — Только мне от этого знания холоднее не становится.

— Тогда надо подниматься выше, — ответила Молдра таким тоном, как будто решение было принято ещё до того, как я открыл рот, и сейчас она просто констатировала непреложный факт природы. — Там меньше жизни, меньше запахов, меньше мест, где можно спрятаться. Для преследователя это плохо. Для нас, если использовать местность как должно, это хорошо.

Я посмотрел вверх, туда, где склон действительно переходил в голые серо-белые ребра горы, уходящие в такую высоту, что дыхание сбивалось уже от одного взгляда. Красота эта была откровенно смертельной, из той категории, что быстро и безжалостно объясняет двуногому существу, что рождённый ползать летать не должен, и я почувствовал, как внутри всё сжалось от противоречивого чувства, где смешались восхищение и инстинктивный страх.

— Для нас хорошо — когда мы не замерзаем, не голодаем и не срываемся вниз вместе со всей философией, — заметил я, стараясь говорить ровно. — Выше мы просто начнём тратить силы на борьбу с холодом. Здесь хоть кусты есть, вода в жидком виде, какая-никакая живность, укрытия. А там — камень, ветер, лёд, снег и очень торжественная кончина, после которой нас найдут только весной… Если повезёт.

Её светлые брови чуть двинулись вверх, и я заметил, как в уголках её рта мелькнуло что-то похожее на сдерживаемое раздражение, смешанное с оценкой.

— Люди удивительно много думают о желудке, — сказала она, и в этой фразе прозвучало не столько презрение, сколько констатация странного для неё факта.

— Потому что желудок, как ни странно, один из главных участников выживания, — ответил я, поправляя воротник, в который залезал холодный воздух. — И ещё потому, что ты сама вчера на ночёвке дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Так что не надо сейчас делать вид, будто ты питаешься одной лишь идеей превосходства над материей.

На секунду мне показалось, что она сейчас огрызнётся всерьёз или отпустит злую колкость, но Молдра только поджала аккуратно очерченные губы, сжала пальцы на древке копья сильнее, чем требовалось, и отвела взгляд в сторону.

— Выше безопаснее, Айвенго, — повторила она, но теперь в её голосе исчезла та величавая окончательность, что была прежде, и появилось нечто похожее на сомнение. — Но да, выживать там будет сложнее.

— Вот именно, — я кивнул, чувствуя, как ветер треплет волосы, и стараясь удержать равновесие на наклонной плоскости. — Значит, не вверх, а по склону. Давай держать эту высоту, не лезть в снег по грудь и не спускаться назад в мокрую зелень, где нас быстрее найдут по запаху и следу. Идём траверсом, смотрим, что впереди, и если увидим нормальное место для стоянки — тогда решим по месту и обстановке, что дальше делать.

Она помолчала, и я заметил, как в её взгляде мелькнуло что-то похожее на внутренний спор, где боролись две её привычки: первая — считать себя существом, которое заведомо понимает больше, и вторая — не спорить с рабочим решением только потому, что придумано оно не ею. Ветер на мгновение утих, словно поджидая её ответ.

— Хорошо, — сказала Молдра наконец, признавая, что логика моя выдержала проверку. — По склону так по склону. Мысль разумная.

— Надо же, — вздохнул я, чувствуя, как напряжение в плечах слегка отпускает. — Я прямо почувствовал, как на меня снизошло благословение высшего существа.

— Не обольщайся, Айвенго, — она уже двинулась вперёд, выбирая камни, на которые ставить ногу, и её голос донёсся мне спину, разбиваясь о ветер. — Я просто не хочу вытаскивать твой окочаневший труп из сугроба через два дня.

— Видишь? — я поспешил за ней, ступая туда, куда она ступила, и чувствуя, как под подошвами скользит мёрзлая осыпь. — А говоришь, заботы в тебе нет.

— Это не забота, — она перешагнула через небольшой снежный валик, не оставив на нём следа. — Это инвестиция в живой щит из низшего существа.

— Даже не представляешь, как приятно быть оценённым по достоинству, — буркнул я, но внутри меня тепло расплылось странное, почти домашнее чувство, рождённое этой её колкостью, которая уже стала для меня понятнее, чем любая нежность.

Мы двинулись в путь, перебрасываясь фразами, которые ветер уносил прочь ещё до того, как они успевали долететь до адресата, стараясь держаться там, где камней было больше, чем снега. Идеальные белые пласты выглядели заманчиво и даже празднично, но оставлять на них прямую цепочку следов мне не хотелось ни в малейшей степени. Слишком уж явным и наглядным получался указатель для любого, кто решил бы нас искать. Вот, мол, прошли двое идиотов, вот их чёткий след, догоняйте скорее. Поэтому мы шли по выступам, по серым, обветренным плитам, по полосам мёрзлой осыпи, кое-где перешагивая через пятна снега, кое-где обходя их дугой, и каждый шаг делался с осторожностью, с которой человек ступает по краю пропасти.

Солнце тем временем поднималось выше, отодвигая тени от скал и заставляя мир, который с рассветом казался хрупким, ледяным и откровенно недружелюбным, понемногу оттаивать. Не по-настоящему, конечно, не в том смысле, что стало тепло, но достаточно, чтобы снег на камнях закапал тонкими струйками, а жёсткая трава, местами пробивавшаяся сквозь наст, перестала выглядеть совсем мёртвой. После ночи, костра, горячей похлёбки и пусть короткого, но всё-таки сна я и сам чувствовал себя заметно лучше, чем мог бы. Тело по-прежнему ныло в десятке мест, плечо напоминало о скальнике при каждом неосторожном движении, бок отзывался тупой, глухой болью, если я слишком резко поворачивался, но общая муть, туман усталости из головы ушла, словно ветер выдул её через уши. Внутри даже появилось что-то вроде тихого, рабочего подъёма — не радости, нет, ничего такого светлого, просто того самого ощущения, когда организм решил, что раз вчера не умер, значит, можно ещё поработать.

Я остановился на выступе, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы, и невольно огляделся. Вид открывался такой, что даже моя привычка искать в любой красоте подлянку и готовиться к худшему на миг дала сбой. Воздух был чистый, до невозможности прозрачный, словно его выстирали и выгладили, пики вокруг сияли острыми гранями, как вычищенные ножи, внизу между скалами блестели ленты талой воды, убегающие куда-то в неведомые долины, а дальние гребни, уходящие один за другим в голубую дымку, тонули в спокойствии таком глубоком, что на мгновение показалось, будто здесь и впрямь можно было жить, а не только бегать, прятаться, резать друг друга и считать Очки Системы.

— Если убрать мелкие неудобства вроде погони, холода, голода и потенциальной лютой погибели, — сказал я, сам не заметив, что заговорил вслух, потому что тишина горная как будто требовала голоса, — то здесь, между прочим, очень даже ничего. Виды впечатляют…

Молдра шла на полшага позади, как и привыкла, держа копьё не на плече, а в руке, уже не так напряжённо, как утром, когда мы только выбрались из расщелины, но по-прежнему готовая в любой момент перейти из походного режима в боевой, и я знал, что её глаза всё это время сканировали склон, а не любовались пейзажем. Она коротко взглянула по сторонам, её взгляд пробежал по мне, по камням под ногами, по дальним вершинам, и отозвалась безо всякой интонации:

— Именно так чаще всего и умирают. Когда начинают любоваться видом вместо того, чтобы смотреть, откуда прилетит стрела.

— Спасибо, что не даёшь мне окончательно срастись с поэзией, — сказал я, и в моих словах звучала не обида, а скорее благодарность за эту её неумолимую привязанность к реальности, которая была для меня сейчас важнее любых красивых слов.

— Делаю всё, что в моих силах, хомо, — ответила она, и я услышал в её голосе едва уловимую усталость, которая не имела отношения к физическим нагрузкам.

Я помолчал ещё немного, прикидывая, куда нам дальше, потом кивнул на гребень, который возвышался немного правее от нашего пути. Он поднимался не очень высоко, может быть, на сотню метров выше нашего текущего положения, но оттуда можно было бы наконец посмотреть вперёд по-человечески, а не как ползущая по склону мокрица, которая видит только следующий камень.

— Давай туда, — сказал я, указывая рукой в сторону гребня. — Если уж и выбирать, куда нам дальше брести, то лучше не наугад. Поднимемся вон на тот уступ, осмотрим окрестности, думаю, что с него будет видно, что там за гребнем, и не ведут ли туда тропы, которыми мы могли бы воспользоваться.

На этот раз Молдра не спорила, даже не вздохнула, как обычно делала, когда я предлагал что-то, что требовало лишних усилий. Она только кивнула, и я понял, что спорить с мыслью о разведке даже её высокомерному внутреннему существу было трудно, потому что информация сейчас стоила дороже сил.

Мы взяли правее и начали подниматься к гребню, по-прежнему выбирая камни и твёрдую землю, избегая снежных настов, которые здесь лежали ровнее, чище, и я несколько раз ловил себя на том, что специально ставлю ногу туда, где ветер уже сорвал тонкий верхний слой и оголил шершавый камень, прикидывая, как бы не оставить дорожку из следов. Чем ближе мы подбирались к гребню, тем сильнее ветер бил в спину, уже не просто унося звуки, а вылизывая из пространства всё лишнее, оставляя только солнце, снег и этот медленный, изнуряющий подъем.

И когда мы наконец выбрались наверх, я на секунду просто замер, присев на одно колено, чтобы перевести дыхание. Не от усталости, хотя ноги и горели, а оттого, что открывшийся вид завораживал. За хребтом лежала долина. Неширокая, не сказать чтобы особенно зелёная, но после серого, каменного, разодранного склона, по которому мы шли, она казалась почти обещанием, почти оазисом. Внизу, метрах в трёхстах, бежал ручей — быстрый, звонкий, белый по краям от пены. Возле него, чуть в стороне от воды, стояла избушка. Небольшая, приземистая, срубленная из тёмных брёвен и обложенная дёрном, с низкой покатой крышей, на которой местами ещё лежал снег. И ладно бы она просто стояла, как заброшенная стоянка. Из короткой трубы над ней поднималась тонкая ровная струйка дыма.

Красота пейзажа, которая ещё секунду назад завораживала, сломалась в тот же миг, как только я это увидел. Не исчезла, нет, но сразу отошла на другой план, превратившись из «здесь можно жить» в «здесь кто-то живёт прямо сейчас».

Молдра заметила избушку раньше меня. Вернее, не совсем так. Тёмная эльфийка заметила её до того, как позволила себе хоть на секунду расслабиться и посмотреть на виды. Я же успел сначала вдохнуть полной грудью холодного воздуха, полюбоваться картинкой, представить какую-то ерунду про жизнь в горах, уединение и чистоту, и только потом увидеть то, что должно было броситься в глаза сразу, если бы я не расслабился. Она не сказала ни слова. Просто, стоя чуть левее меня, беззвучно указала мне вниз остриём копья.

— Вижу, вижу, — пробормотал я, опускаясь пониже за камень, чтобы не выделяться на фоне неба.

— Тогда не смотри на неё как на подарок, — сказала Молдра, и её голос стал жёстким, металлическим. — Это проблема.

— Всё зависит от того, кто внутри, — ответил я, продолжая наблюдать за домиком.

— Именно, Айвенго, — она повернулась ко мне, и в её серых глазах мелькнуло холодное, оценивающее напряжение. — Мы этого не знаем. Это и есть проблема.

Я присел за камень, прикрываясь им, и ещё раз посмотрел на домик, на ручей, на редкие тёмные кусты по склонам долины. Место для заимки было выбрано толково и с умом. Здесь тебе и вода рядом, и подходы видны со всех сторон, с одной стороны крутой склон, с другой — открытое место, где чужого заметишь за версту.

— Можно обойти стороной, — сказала Молдра, и в её голосе снова прозвучало то самое стремление миновать неизвестность, которое я уже начинал узнавать. — Продолжим двигаться по горам. Скроемся. Переждём. Если нас ищут, то дом с дымом — это либо их точка, либо нет, но в любом случае это может быть не менее опасно, а может и более.

Я покачал головой, чувствуя, как внутри меня поднимается глухая усталость от бесконечного бегства.

— А можно и дальше бродить по этим камням, как партизаны, до тех пор, пока мы всё-таки сами не влезем в чью-то петлю, потому что идём вслепую, не зная, что происходит вокруг, — ответил я, и в моём голосе прозвучало не просто желание спорить, а глубокая усталость от неизвестности. — Нет. Я так больше не хочу. Мы бежим уже сколько дней, и каждый раз мы натыкаемся на неприятности именно потому, что не знаем, кто здесь хозяин, где безопасно, а где нет.

Она повернулась ко мне полностью, и в её взгляде мелькнуло то холодное раздражение, которое всегда появлялось, когда я начинал упрямиться, не соглашаясь с ней сразу.

— Это напрасный риск… — возразила Молдра, и это звучало как обвинение.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как сам себя накачиваю всё сильнее, как слова несутся сами, несмотря на здравый смысл, который кричал, что она права. — Я просто не люблю, когда неизвестность лезет ко мне, а я делаю вид, что не замечаю. Если меня жизнь хоть чему-то научила, так это тому, что главное — информация. Не сила, не гонор или стройные планы, а информация. Когда ты не знаешь, кто рядом, откуда придёт удар, кто здесь живёт и что вообще происходит вокруг, ты уже наполовину труп, просто ещё не в курсе. Мы с тобой с самого начала только и делаем, что бежим наощупь. Не знаю как ты, а я уже устал от этого бегства.

Она молчала, и я продолжил, чувствуя, что должен дожать и убедить её, потому что в глубине души я знал, что прав, даже если это опасно:

— Мы знаем, что за нами возможно идёт погоня. Мы знаем, что за нами следили этой ночью. Мы знаем, что здесь кто-то ходит в обуви и использует пули для пращи. И они же ночуют в скальных щелях. Теперь мы видим дом с дымом. Это не просто риск, а шанс наконец-то собрать цельную картину происходящего, ну или хотя бы её часть. Кто здесь живёт. Кто смотрел за нами. Как тут вообще устроено всё вокруг. Если мы и это обойдём стороной, то останемся теми же двумя перепуганными беглецами на склоне, которые надеются, что их не найдут, пока не замёрзнут.

Молдра слушала, не перебивая, её лицо было каменным, но я заметил, как её пальцы постукивают по древку копья в каком-то своём ритме. Потом она чуть наклонила голову, и я понял, что спор у неё внутри закончился, что она взвесила мои слова и нашла в них смысл, даже если он ей не нравился.

— Ты слишком любишь лезть в пасть неизвестности, — сказала она, но уже без прежней резкости.

— Я просто не люблю, когда неизвестность лезет ко мне, — повторил я, и в этот раз мой голос был тише, убедительнее.

Она резко выдохнула через нос и кивнула, и этот кивок был тяжёлым, полным понимания всех рисков.

— Хорошо, Айвенго, — сказала она. — Давай посмотрим. Но если там хотя бы намёк на перевес сил не в нашу пользу, уходим сразу. Без твоих импровизаций и героических вызовов.

— Никаких импровизаций! — слишком поспешно и честно соврал я, чувствуя, как сердце забилось быстрее от предстоящего.

— Вот именно это меня и настораживает больше всего, — ответила она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на улыбку, но сдержанную и напряжённую, чтобы считаться настоящей.

А я поймал себя на мысли, что мог бы и не стараться что-то скрывать. Ведь её не обманешь, вернее, её умение чувствовать ложь сделает любое враньё бесполезным сразу.

Мы начали спускаться, выбирая путь так, чтобы не показываться на открытых местах, двигаясь от камня к камню, прячась за редкими кустами, местами сползая почти на четвереньках, когда склон становился слишком крутым. Чем ниже мы спускались, тем отчётливее становилась заимка, обрастая деталями. Это было не охотничье чудо архитектуры, а крепко сбитое, утилитарное жилище того, кому не до красоты, кому нужно просто пережить зиму. Низкая дверь, маленькое оконце, поленница сбоку, у стены несколько жердей для сушки чего-то, а под навесом — связка шкур, сухих и твёрдых. На внешней стене висели снегоступы — широкие, плетёные из веток, явно не для красоты, а для передвижения по глубокому снегу.

Мы залегли за большим валуном, уже совсем близко, метрах в пятидесяти от дома, и стали ждать. Внутри кто-то был. Это ощущалось не только из-за дыма, который продолжал тянуться в небо тонкой струйкой. Дом жил не громкими звуками, не явно, но жил. С такого расстояния я уже различал: скрип двери, будто кто-то задел её изнутри, сухой треск полена в печи, один раз — слабый, приглушённый удар, как если бы кто-то переставил что-то тяжёлое.

— Один, — едва слышно сказала Молдра спустя какое-то время, её губы шевелились почти незаметно. — Пока внутри точно одно существо.

— Пока? — я повернулся к ней, приподнимая бровь.

Она сделала большие глаза, и в них читалось всё, что она не сказала словами. Всё и так было ясно, что может появиться кто-то ещё, что нас могут заметить, что всё может измениться в одну секунду.

— Пока, — кивнул я, и это слово повисло между нами тяжёлым грузом.

Это «пока» мне и самому не нравилось, но выбора у нас уже не оставалось. Или ждать дальше, рискуя, что хозяин сам выйдет, или выбрать момент и действовать. Словно в ответ на эти мысли дверь открылась со слабым скрипом. Из избушки вышел хозяин.

Сначала я увидел просто невысокую тёмную фигуру в грубой многослойной одежде, которая делала её почти квадратной, потом взгляд зацепился за рост, за походку, за то, как он, не торопясь, снял со стены снегоступы и встряхнул их, будто собирался уходить далеко, и в этих движениях была какая-то странная, нечеловеческая моторика. И только когда он повернул голову боком, я понял, что это не человек.

Не размышляя уже ни о чём, действуя чисто на инстинкте, на том самом импульсе, который заставляет хищника прыгать на добычу, я сорвался с места.

Расстояние было небольшое, всего метров пятнадцать, но по снегу и камням даже эти несколько шагов показались длиннее обычного, и я чувствовал каждый миг, когда он мог обернуться, заметить меня, успеть среагировать. Я успел увидеть, как фигура напряглась, как хозяин начал поворачиваться на звук шагов, и в следующую секунду влетел в него сзади всем весом, свалив его в снег. Он оказался легче меня, но гораздо вертлявее и сильнее, чем я рассчитывал. Низкий, жилистый, сухой, он сразу попытался вывернуться, уйти в сторону и, кажется, дотянуться до чего-то на поясе.

Я ударил его в спину ещё раз, вдавливая лицом в снег, перехватил правую руку, завёл её вверх и за спину до того предела, когда сустав уже начинал трещать. Пленник дёрнулся, прохрипел что-то глухо-матерное, попробовал лягнуть меня ногой сзади, но я навалился сильнее, прижал коленом поясницу и уже совсем немилосердно зафиксировал его, чувствуя под собой напряжённое тело.

Молдра возникла рядом почти беззвучно, как тень, вытекшая из-за камня. Я даже не услышал её шагов, только увидел, как тень её копья легла пленнику вдоль спины, а потом наконечник осторожно, но твёрдо уткнулся между лопаток — ровно туда, где одного её движения хватило бы, чтобы всё закончилось навсегда.

— Не дёргайся, — сказала она спокойно, без напряжения в голосе, как будто предлагала ему чай. — И проживёшь ещё немного.

Я перевёл дыхание, чувствуя, как колет в боку от резкого движения, и только теперь смог нормально посмотреть на того, кого мы повалили. Перед глазами всплыло полупрозрачное системное окно, нарушающее реальность своей искусственностью.

Гоблин. Герой. Ранг F. Уровень 8.

Я уставился на эти строки, потом снова на него, пытаясь соотнести слова системы с тем, что лежало подо мной. Да, теперь вблизи это читалось без всякой системы, просто глазами. Ростом он был где-то мне по грудь, может, метр сорок пять, может, чуть выше. Тёмная, почти чёрная кожа на лице и кистях выглядела не как загар и не как сажа, а именно как свой, родной природный пигмент. Пропорции были вроде бы вполне себе гуманоидные, но в сумме всё равно выходил «не человек»: слишком компактный торс, слишком длинные руки относительно тела, слишком лёгкая, сухая и подвижная конституция, слишком цепкое, злое напряжение во всём теле, которое не ослабевало даже сейчас, когда он был прижат к земле. Одежда на нём была охотничья, многослойная, местами из грубой ткани, местами из кожи, хорошо приспособленная под холод и ходьбу по снегу, сшитая с умом. Не просто дикарь из кустов, и точно не случайная жертва.

— Это гоблин, — произнесла Молдра, играя роль Капитана Очевидность.

— Я заметил, — ответил я, всё ещё держа его руку за спиной и чувствуя, как он пульсирует под моими пальцами, готовый снова биться. — Меня больше интересует, какого рожна он герой.

Пленник дёрнулся подо мной, пытаясь приподнять голову из снега, чтобы посмотреть на нас, и я вдавил его обратно, не сильно, но настойчиво.

— Лежать! — скомандовал я, и сам удивился, что в голосе звучала скорее усталость, чем гнев.

Он рыкнул что-то глухо-матерное, скорее от злости, чем от страха. Я перехватил его руку удобнее и только теперь почувствовал, насколько он напряжён — как стальная проволока.

— Молдра, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от системной строчки, которая висела перед глазами и не исчезала. — Объясни-ка мне по-быстрому. Герой — это кто? И чем он отличается от игрока?

— Конечно, ты не знаешь… — сухо ответила она, и я услышал, как она слегка передвинула ногу, готовясь к возможному рывку. — Юнит — самая нижняя ступень системных рангов в Системе, ниже только монстр. Несколько строчек интерфейса, никакой личной комнаты, никакой филактерии, минимум системных прав, привилегий и лута. Но пользоваться системным оружием и артефактами может, уровни брать может, навыки — тоже, хотя хуже, не все или с серьёзными ограничениями. Герой — выше, чем юнит. Интерфейс хоть и урезанный, но имеется, есть базовые системные навыки вроде системного языка и справки, лут у них бывает чаще, иногда они получают задания или шанс подняться дальше. Но до игрока им всё равно далеко. Хотя это уже не просто расходный материал.

— А игрок героем стать может? — спросил я, и вопрос возник сам собой.

— Конечно, — ответила Молдра. — Если Система решит, что ты не дотянул или плохо старался. Или если сам согласился на понижение…

Я посмотрел на прижатого к снегу гоблина уже другими глазами, с новым пониманием. Это не просто местный охотник или дикий зверь, а кто-то, кого уже прогнали однажды через мясорубку Системы. А как известно, фарш невозможно провернуть назад.

— Ну что ж, — сказал я, и в моём голосе звучала уже не угроза, а какое-то странное, почти товарищеское понимание, потому что я сам, в конце концов, был всего лишь на ступень выше в пищевой цепи. — Высшее существо сказало, что ты системный язык понимаешь. Поговорим?

Пленник хрипло засмеялся сквозь набившийся в рот снег, будто находил сложившееся положение исключительно забавным или просто решил напоследок продемонстрировать полное пренебрежение к собственной смерти. Я перевернул его на бок, крепко ухватил за жёсткий воротник и рывком заставил поднять голову, пока он не перестал упираться. Лицо его облепил колкий утренний наст, смешавшийся с очевидной злобой, губы болезненно кривились, при этом тёмные глаза щурились на свет.

— Кто ты? — спросил я, глядя сверху вниз.

Он упрямо промолчал, плотно сжав челюсти.

— Я спросил, кто ты…

Гоблин медленно оскалился, вложив в эту гримасу ровно ту долю откровенной издёвки, которой обычно с избытком хватает для мгновенной реакции человека, и без того раздражённого холодом и бесконечным напряжением. Я совершенно не планировал выбивать из него дух, не размахивался и избегал вкладывать корпус, решив просто коротко ударить по зубам тяжёлой кистью, чтобы перевести наше общение в более конструктивное русло. Главная проблема заключалась лишь в том, что после недавних системных изменений я совершенно перестал адекватно оценивать собственную физическую силу.

Его голова мотнулась в сторону с такой неестественной резкостью, будто шею дёрнули невидимой верёвкой, изо рта на белый наст густо брызнула тёмная кровь, следом шлёпнулось нечто мелкое и твёрдое, подозрительно напоминающее пару зубов. Пленник мгновенно обмяк в моих руках, безвольно уткнувшись разодранной щекой в ледяную крошку, пока я замер над ним с лёгким чувством неловкости.

Молдра перевела внимательный взгляд сначала на бесчувственное тело, потом на моё лицо, оценивая результаты проведённой дипломатической работы.

— Тонко, — произнесла она ровным голосом. — Твой подход исключительно располагает к доверительной беседе.

— Я не этого хотел… — ответил я с максимальной честностью, разглядывая окровавленный снег. — Точнее, я собирался проявить настойчивость, только вышло чересчур убедительно.

— У тебя весьма своеобразная манера вести переговоры с пленными.

— Зато абсолютно искренняя.

Она тихо цыкнула языком, плавно опустилась рядом на корточки, предусмотрительно оставив копьё под рукой, и положила узкую ладонь прямо на шею гоблина. Прикосновение выглядело сухим и деловым, лишённым всякой заботы, в точности повторяя те движения, которыми она совсем недавно собирала по частям меня самого. По её тонким пальцам почти сразу побежало знакомое мягкое свечение, возвращающее жизнь в изломанную плоть.

— Сейчас он придёт в себя, — сказала Молдра, продолжая наблюдать за пульсирующей магией. — Если ты ещё раз случайно забудешь о разнице в весовых категориях, я лично выбью тебе зубы для симметричного восприятия картины мира.

— Вполне справедливое замечание, — грустно вздохнул я.

Магия впиталась в избитое тело слишком стремительно для человека, который буквально минуту назад собственноручно пытался организовать пациенту срочное стоматологическое вмешательство. Гоблин судорожно дёрнулся, тяжело закашлялся, выплюнул на снег густой красный сгусток и поднял отяжелевшую голову, откровенно морщась от фантомной боли. Теперь его прежняя животная злоба смешалась с вполне трезвой опаской, поскольку методичная связка из быстрого избиения и последующего чудесного исцеления явно нарушала привычные ему законы допроса.

Я снова крепко ухватил его за плотный шиворот, приподнял над землёй ровно на ту высоту, которая требовалась для прямого зрительного контакта, и повторил свой первоначальный вопрос:

— Кто ты?

Он с нескрываемой ненавистью сплюнул в сторону, благоразумно стараясь миновать мои ботинки, и глухо процедил сквозь опухшие губы:

— Гоблин я…

— Эту очевидную деталь я уже уловил, так что давай перейдём к имени.

Он выдержал небольшую паузу, сжимая кровоточащий рот, пока всё-таки не выдавил из себя единственный звук:

— Ги…

Короткое рублёное имя прозвучало в его исполнении удивительно обыденно.

— Прекрасно, Ги, — сказал я, немного ослабляя хватку на его воротнике. — Теперь слушай меня предельно внимательно, потому что дальше мы имеем ровно два варианта развития событий. Либо ты отвечаешь быстро и строго по делу, либо я снова предпринимаю воспитательное действие и в очередной раз фатально не рассчитываю силу.

Он бросил быстрый взгляд на мои кулаки, перевёл глаза на кровавые пятна под коленями, затем скосил зрачки на листовидный наконечник копья Молдры возле своих рёбер и предсказуемо выбрал благоразумное сотрудничество.

— Кто ты вообще такой и откуда у тебя взялся статус героя? — спросил я, внимательно следя за его реакцией.

На этот раз пленник ответил далеко не сразу.

— Не заставляй моего хомо снова тебя бить, — поторопила тёмная эльфийка.

— Был игроком, — проговорил он наконец, с трудом проталкивая звуки через разбитые губы.

Внутри меня коротко и исключительно неприятно щёлкнуло, отозвавшись холодом в затылке.

— Был?

— Тестовый Игрок, — сказал Ги, тяжело дыша через рот и глядя поверх моего плеча. — Система продолжила мне пройти Испытание. Я его провалил.

Я посмотрел на Молдру, ожидая увидеть на её лице малейшее удивление, пока она продолжала неподвижно сидеть на корточках.

— Выходит, Система сбросила твой статус до героя в наказание? — уточнил я, пытаясь уложить эту механику в голове.

— Сбросила… — выплюнул он с таким отчаянием, будто пытался избавиться от яда.

Эта последняя фраза прозвучала совершенно обыденно, лишившись всякого театрального надрыва, отчего ударила по нервам гораздо сильнее любых истерик. Я вдруг с пугающей ясностью представил, как этот низкорослый чернокожий коротышка висел в такой же абсолютной пустоте, читал системную таблицу, принимал условия и надеялся на лучшее, пока окончательно не сломался под тяжестью обстоятельств. Вместо заслуженного покоя или возвращения к прежней жизни он получил уродливый промежуточный вариант жалкого существования.

— Значит, ты оказался таким же выдающимся счастливчиком, как и мы сами, — пробормотал я, чувствуя, как нелепая солидарность неудачников начинает вытеснять раздражение к пленнику.

— Он не как мы… — жёстко отрезала Молдра, мгновенно разрушая мой приступ неуместной эмпатии.

Тёмная эльфика оказалась абсолютно права, поскольку любое человеческое сочувствие остаётся прекрасной вещью ровно до того момента, пока у тебя под коленом не лежит потенциальный разведчик неизвестной враждебной стаи.

— Хорошо, вернёмся к насущным проблемам, — сказал я, снова концентрируя внимание на гоблине. — Ты следил за нашей стоянкой в расщелине?

Ги молчал достаточно долго, чтобы я успел всерьёз задуматься о необходимости практического напоминания о пользе диалога, пока он всё-таки не соизволил коротко кивнуть.

— Зачем?

— Посмотреть… — ответил он односложно.

— На что именно?

— Кто вы такие, сколько вас всего пришло и можно ли вас обокрасть или взять вас самих.

— Понятие «взять» включает в себя какие конкретно процедуры? — поинтересовался я, чувствуя, как мышцы спины непроизвольно напрягаются.

Он криво усмехнулся своим разбитым ртом, демонстрируя полное отсутствие иллюзий относительно нашей природы.

— Как угодно, камнем по голове, петлёй на шею или просто ночью во сне, если вы окажетесь достаточно глупыми.

Я отчётливо почувствовал, как мои пальцы совершенно самостоятельно сжались на его грязном воротнике, сдавливая гортань.

— А если мы окажемся не глупыми?

— Тогда просто смотреть дальше… — ответил он с равнодушием профессионального стервятника.

Вот теперь разрозненные детали окончательно встали на свои места, формируя крайне безрадостную картину нашего ближайшего будущего. Перед нами лежал методичный наблюдатель, который пас нас ради оценки гастрономических или ресурсных перспектив, исключая любую версию о заблудившемся горном одиночке. Они выжидали удобного момента и ещё не приняли окончательного решения о степени нашей съедобности, отчего не торопились бросаться в лобовую атаку.

— Ты здесь один? — спросил я, усиливая давление на горло.

Он закрылся мгновенно, прямо на моих глазах, словно невидимый механизм опустил тяжёлую железную задвижку внутри его сознания. Страх, усталость и странная разговорчивость сильно побитого жизнью и мной гоблина мгновенно испарились, уступив место глухой стене.

— Не скажу…

Я рефлекторно приподнял свободную руку для очередного вразумления, когда Молдра тихо произнесла:

— Стой.

Я замер на полпути и вопросительно посмотрел на её спокойное лицо.

— Он не врёт, — сказала она уверенно. — Он просто отказывается отвечать.

Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, осознавая, что её проклятый врождённый дар определения лжи оказался чертовски полезным инструментом в условиях экспресс-интервью, заставляя меня мириться с бегущими по спине мурашками.

— Замечательно, — сказал я, опуская руку. — С этим пунктом мы разберёмся немного позже. Давай повторим пройденное ещё раз, медленно и печально. Ты был полноправным игроком, прошел инициацию, провалился и стал системным героем. Я ничего не перепутал?

Ги утвердительно дёрнул подбородком, не сводя с меня настороженного взгляда.

— Да…

— И теперь ты постоянно живёшь в этих горах?

— Живу, — буркнул он неохотно. — Лучше здесь чем в мой мир.

— В гордом одиночестве?

Он предсказуемо промолчал, плотно сжав челюсти.

Я позволил себе скупую усмешку, понимая, что этот простой вопрос задел ту самую болевую точку, которую он пытался от нас скрыть. Снег под моими коленями уже начал активно подтаивать от утреннего солнца и жара наших тел, ледяная вода постепенно пропитывала плотную ткань штанов, пока я почти не замечал этого неприятного бытового неудобства. Передо мной лежала живая информационная прореха в нашей тотальной слепоте, принявшая форму местного гоблина-дауншифтера, через которую уже проступали очертания системных статусов, провалов и того непреложного факта, что местные обитатели давно рассматривают нас исключительно как двуногую добычу с полезными навыками.

Я немного наклонился к нему, чтобы он мог видеть моё лицо целиком, включая глаза и полное отсутствие намерений прощать ему следующую ошибку в ответах.

— Хорошо, Ги, — произнёс я, почти ласково и он вздрогнул. — Тогда мы начнём всё с самого начала. Кто ещё находится рядом с нами?

Тяжёлые и уверенные шаги раздались снаружи раньше, чем голоса, и в спокойной деловитости приближающейся группы таилось больше угрозы, чем в любой крадущейся тени, потому что так идут не заблудившиеся путники и не случайные проходимцы, а те, кто возвращается домой и уверен в своём праве здесь находиться. Я медленно повернул голову к окну, которое было больше похоже на узкую щель в бревенчатой стене, и увидел сначала движение между стволами деревьев, а потом — три фигуры, точно так, как сказал Ги, — и именно в этот момент Молдра, стоявшая у меня за спиной, шёпотом выругалась так тихо, что я скорее прочитал это по движению её губ, чем услышал звук.

— Что? — спросил я, сохраняя тот же шёпот и не отрывая взгляда от склона, где между елями проступали силуэты.

— Это не гоблины, — ответила она, и в её голосе внезапно исчезла обычная ленивая холодность, сменившись собранным, неприятным знанием, которое заставило меня напрячься, ещё не понимая причины.

— А кто? — не понял я, продолжая следить за приближающимися фигурами, которые двигались слишком ровно, слишком организованно для той мелкой, рваной суетливости, что была привычна нашему пленнику.

— Хобы… — произнесла Молдра, и теперь в её тоне не осталось ни снисходительности, ни прежнего пренебрежения, только констатация факта, от которого становилось не по себе.

— Хобгоблины, — заметив моё непонимание уточнила она.

Я снова посмотрел наружу, теперь уже иначе, стараясь увидеть не просто троих гоблиноидов, а то, что они собой представляли на самом деле. Разница читалась даже на таком расстоянии, стоило только перестать мыслить категорией «гоблин» и просто вглядеться в их силуэты. Они были выше Ги, заметно крупнее и шире в плечах, конечности их были длиннее, а сами они суше и жёстче, словно обычного гоблина однажды вытянули, уплотнили мышцами и оставили от него только самое злое и полезное. В их движениях не было той макакоподобной суетливости, что сидела в нашем пленнике; те, кто возвращался с охоты, шли совсем по-человечески, причём по-человечески так, как будто привыкли к оружию, снегу, убийствам, охоте и к тому, что если сегодня не добудешь зверя сам, то завтра кто-нибудь добудет тебя.

— Это следующая ступень эволюции гоблиноидов, — тихо продолжила Молдра, всё так же вполголоса, не сводя с них глаз, и в её словах звучала тревога, которую она старалась скрыть за сухостью. — Крупнее, сильнее и злее. Это уже не падальщики, а бойцы и охотники. Лучше бы мы Ги убили сразу.

Я покосился на неё, пытаясь понять, шутка ли это или действительно упрек.

— Спасибо, очень своевременно, — отозвался я с той же сухостью, что и она.

— Я не тебя утешаю, — отрезала она, и в её голосе зазвенела та самая острая металлическая нотка, которую я уже научился узнавать. — Просто произношу факт. Он нас не обманул в лоб, только скрыл самое главное. А это, как я уже успела заметить, иногда обходится дороже прямой лжи.

Ги тихо сидел у стены, выполняя мой последний приказ не двигаться, почти неподвижно, но по тому, как дёрнулась у него щека, было ясно, что и он всё понял. Вряд ли его особенно грело сознание, что сейчас сюда возвращаются те, с кем он делил кров и пищу. Скорее наоборот, рабский контракт уже успел научить его одной полезной вещи — мир не становится добрее только потому, что ты сумел дожить до утра.

Я шагнул к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы видеть двор и не выставлять грудь под первый же возможный удар или выстрел. Троица уже заметила, что перед домом изрыт снег и видны тёмные пятна крови. Передний — копейщик, судя по посадке корпуса и по тому, как привычно и уверенно лежало длинное древко в его руке, — сразу притормозил, замерив расстояние до двери. Щитоносец слева не остановился полностью, просто чуть сбавил шаг и вынес плечо вперёд, готовясь к тарану. Третий, с замотанным лицом, державшийся правее и позади, шёл легче остальных и не нёс щита, зато за спиной у него был виден лук и колчан со стрелами. Значит, дальник. Очень кстати.

— Дом занят, — сказал копейщик, не повышая голоса, будто разговор о чужаках в собственной хижине был для него делом неприятным, но пока ещё не выходящим за рамки обычной хозяйственной досады. — Вы кто такие?

— Мы те, кто предпочёл сначала поговорить, — ответил я, стараясь говорить ровно, не выказывая ни страха, ни угрозы. — И дом ваш не ограбили, не сжгли и не раскатали по брёвнышкам.

— Но это пока… — негромко заметила Молдра из-за моей спины, и её слова повисли в воздухе, как предупреждение.

Копейщик услышал, но виду не подал. Он смотрел не на меня даже, а поверх моего плеча, вглубь хижины, туда, где у стены сидел Ги.

— Живой? — спросил он, но это был не вопрос, а скорее подтверждение того, что он видел. — Это уже хорошо. Ги, ты кого в дом притащил? Я же говорил тебе никого не пускать.

Ги открыл рот. Я даже успел подумать, что сейчас он, по старой привычке, попытается выдать безопасный полуответ, что-нибудь вроде «гостей» или «случайных путников», но рабская карта сделала своё дело раньше, чем он успел подобрать удобную ложь. Я приказал ему молчать, и его скрутило прямо на вдохе. Не так, чтобы красиво отлететь к стене, но вполне ощутимо — он дёрнулся, сжал пальцы, всхлипнул, как будто собственное горло на секунду перестало ему принадлежать.

Хобгоблины увидели это все трое, и напряжение в воздухе мгновенно изменилось, стало плотным и густым, как перед грозой.

— Ги, — сказал копейщик уже иначе, с новым, злым оттенком в голосе, — ты чего? Что с тобой, опарыш?

Ги зажмурился, но промолчал, не в силах нарушить приказ. В диалог вступил я, пытаясь выиграть время.

— Говори со мной, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Он связан рабским контрактом…

На этом иллюзия, что договориться ещё можно, закончилась.

Щитоносец не стал ждать продолжения и среагировал мгновенно, бросился первым — без боевого клича он просто сорвался в короткий, мощный рывок, перекидывая со спины на руку щит и используя его как таран. Копейщик рванул следом, но не теряя головы, а сразу выбирая дистанцию так, чтобы держать меня на длине своего древка. Лучник ушёл вправо, скользнув почти вдоль стены хижины, и я успел только выругаться про себя, потому что это означало лишь одно — сейчас меня будут не только ломать в дверях, но ещё и выцеливать из-за спины нападающих.

Словно в подтверждение моих мыслей, в косяк двери под углом впилась стрела, пролетев так близко от моей головы, что я ощутил холодный свист воздуха. Но думать об этом уже было некогда. Я встретил щитоносца, несущегося на меня словно паровоз, ударом ноги в щит, вкладывая в удар весь корпус и всю свою массу, пытаясь остановить или хотя бы сбить его с темпа. Дверной проём оказался ровно таким узким, каким нужен был для того, чтобы входить и выходить по одному, и это было моё единственное преимущество. Хобгоблин с топором от моего удара равновесие не потерял, просто сбился с ритма на мгновение. Он принял мой клинок кромкой деревянного щита, попытался, крутнуть им, чтобы вырвать у меня оружие, но клинок не увяз. Когда он понял, что его хитрость не удалась, то снова бросился вперёд.

На этот раз меня вдавило назад в хижину, ботинками я проехал по утоптанному полу, край стола врезался мне в бедро, а поверх щита, аккурат мне в голову, уже опускался топор. Я успел подставить меч, металл звякнул о металл, и в ту же секунду копьё того хобгоблина, который вступил в диалог, вошло в дверь следом, скользнув мимо моего плеча так близко, что я физически ощутил движение воздуха от острия.

Молдра таинственным образом исчезла из-за моей спины. Не убежала и не отступила — просто в одну секунду была здесь, в следующую её уже не было в поле зрения, и это значило, что она, скорее всего, пошла наверх тем путём, который мы наметили заранее на случай, если всё полетит к чёрту. А всё, как назло, пошло именно так.

Топорщик снова вжал меня щитом в стол. Лавка заскрипела под ногами. Я провёл колющий встречный удар, целя не в доски щита, а туда, где под кромкой должна была открыться нога, но топорщик предугадал моё намерение, дёрнув бедро назад, и удар только ободрал край кожи, не задевая мышц. Копейщик поступил умнее — он не лез в общую кашу, а протыкал пространство перед дверью, не давая мне собраться и выбрать позицию. Один укол в плечо я отвёл мечом, второй пришёлся в дверной косяк с такой силой, что отлетели щепки, третий заставил меня резко податься в сторону, чуть не подставившись под удар топором.

Снаружи коротко тренькнуло, и мимо головы в опасной близости снова свистнула стрела, вонзившись в стену за моей спиной. Лучник уже натягивал тетиву для повторного выстрела, и тут я по-настоящему понял, насколько здесь тесно и как нас зажали. Оставалось признать, что я свалял дурка. Один ломает меня в дверях и связывает боем, второй шьёт из-за его спины копьём, третий ищет просвет между нападающими, чтобы удачно всадить в меня стрелу. Очень хороший расклад. Просто образцовый.

Щитоносец полез вперёд в очередной раз, и я, вместо того чтобы держать его прямо, резко ушёл вбок, позволив ему залететь в хижину на полшага глубже, чем он рассчитывал. Щит скользнул по краю стола, тот перекосился, миска с остатками похлёбки полетела на пол с глухим звоном, а я в этот миг ткнул его снизу вверх, в открытую подмышку, которая на мгновение оказалась неприкрытой. Мой полуторный меч вошёл туда, куда и должен был — не красиво до самой рукояти, но на две ладони так точно, что я почувствовал сопротивление мышц и хруст хряща. Хобгоблин захлебнулся воздухом, дёрнулся, попытался ещё довернуть топор, но сила уже уходила из него вместе с кровью. Я, уже не останавливаясь, ударил в шею, пока он ещё не успел понять, что бой для него уже закончился, и клинок развалил мягкую плоть.

Система отозвалась знакомой сухой строкой лога победы где-то на краю зрения, но времени читать у меня не было.

Снаружи раздался короткий, злой вопль боли. Я дёрнул взгляд в сторону окна и увидел только финал движения. Копьё Молдры уже торчало у лучника из бедра, а кровь уже шла по штанине густо и обильно, ярко краснея на снегу, как будто кто-то опрокинул ведро с ализариновой краской. Копьё не убило стрелка наповал — Молдра промахнулась, идеального броска не вышло, но бой был переломлен. Топорщик в агонии заливает земляной пол хижины, лучник согнулся, сорвался в прерывистый крик, рванул древко обеими руками и, стиснув зубы, выдернул его из мяса. Очень плохая идея. Кровь хлынула сильнее, но, видимо, терпеть остриё системного копья в ноге ему показалось ещё хуже.

В следующее мгновение на краю крыши мелькнула Молдра. Уже без копья, но она не осталась безоружной. В руке у неё была её лёгкая F-ранговая сабля, которая до сих пор почти не выходила на первый план, потому что с копьём она была куда как страшнее и полезнее. Она не кричала, не командовала, просто съехала по скату крыши, чтобы поставить копейщика в сложное положение между двумя противниками.

Тем временем раненый лучник ситуацию прокачал и всё понял даже быстрее меня. Он не стал стрелять и даже пытаться закрыть рану как следует. Просто развернулся и побежал — вернее, попытался. На одной ноге, с кровью, хлещущей по штанине, с луком, мешающим движению, это было уже не отступление, а отчаянная ставка на чудо.

— Сиди на месте! — рявкнул я на Ги, хотя он и так не двигался, как прибитый к стене.

Копейщик, увидев, что его окружают, отошёл от двери, пытаясь развернуться так, чтобы держать нас обоих на виду. Этого мне хватило. Я выскочил наружу вслед за бегущим лучником.

Снег под ногами от солнца стал рыхлым и вязким. Лучник бежал не к лесу даже, а куда-то за угол хижины, видимо, надеясь сбросить возможное преследование в узком пространстве между кустами, сараем и стеной. Кровь брызгала на снег короткой прерывистой дорожкой, и мне не нужно было ни угадывать след, ни спешить — копьё Молдры всё сделало за меня, оставив чёткий маркер на снегу и замедлив стрелка.

Лучник почти успел скрыться за сарайным навесом, когда я его догнал. Не став изобретать велосипед, я просто врезался в него сзади всем весом, и мы вместе повалились в снег, взметнув белую пыль. Лук вылетел из рук хобгоблина, ударился о камень и отлетел в сторону. Лучник зашипел сквозь зубы, попытался вывернуться, ударить локтем, дотянуться до ножа на поясе, но кровь, боль и потеря равновесия сделали своё дело. И только сейчас в тесном грязном контакте, когда моё колено впивалось ему в грудь, а лицо было в сантиметрах от него, я вдруг понял, что подо мной не мужчина.

Кусок шкуры, закрывавший лицо, съехал в сторону, и по строению лица, более тонким чертам, голосу, по особенностям фигуры и иной моторике при попытке вырваться, — стало ясно. Женщина. Хотя… Какая она женщина? Хобгоблинка… хобгоблинша? Хобка? Сухая, злая, светлоглазая, с прикушенной до крови губой и таким выражением лица, будто меня ей хотелось не убить даже, а вырвать сердце из моей груди голыми руками и съесть.

И вот тут, к собственной злости, я снова споткнулся о тот же внутренний тормоз, о который уже споткнулся утром с Ги.

— Не дёргайся, слушай, — сказал я, тяжело дыша и сжимая её запястье так, чтобы она не дёрнулась к ножу, при этом стараясь не придавливать её слишком сильно. — Если жить хочешь — есть вариант. Рабский контракт. Обещаю лечение, пищу и достойное обращение.

Она повернула ко мне голову, и её светлые глаза встретились с моими с такой ненавистью, что я невольно замер. Затем она неожиданно плюнула мне в лицо.

— Да пошёл ты… мерзкий хомо… — прошипела она сквозь зубы.

Вот тут всё встало на место. Не так, как мне хотелось бы, но…

— Ну как скажешь, — спокойно ответил я, вытирая лицо плечом.

И проткнул её сердце системным мечом. Вот так. Без второго предложения и без объяснений самому себе, что это уже не то же самое, что с Ги. Всё это можно было обдумать потом, когда время перестанет быть критическим фактором.

Система снова прислала сообщение, но я не стал вчитываться. У хижины всё ещё лязгала сталь и шёл бой, и Молдра была там одна.

Когда я бегом вернулся, тёмная эльфийка как раз держала старшего копейщика на том самом неудобном расстоянии, где длинное древко уже мешает разворачиваться, а короткий меч ещё не даёт тебе полной свободы маневра. Снег вокруг них был утоптан и изрыт следами, в ноздри ударил запах свежей крови, пота и горячей боевой злости, которую за пару вдохов накапливают живые тела, когда понимают, что сейчас будет либо они, либо их противник.

Копейщик бился умно и упорно до самого конца. Не ломился вперёд, как щитоносец. Не метался, как лучница. Работал сухо и точно, постоянно пытаясь выгадать у Молдры шаг, зацепить её древком за локоть, отыграть пространство, выйти на чистый укол в корпус. Она отвечала со злой, хищной ловкостью, которой у неё было даже в избытке. Её изогнутый клинок мелькал молнией, парируя удары и держа хобгоблина в постоянном напряжении. Но без копья ей всё равно было тяжело — меч не её оружие, и она чувствовала себя не в своей тарелке. Однако мне понравилась её тактика, пожалуй, самая выгодная в нашем положении. Тёмная эльфийка не поднимала ставки и не бросалась на копейщика очертя голову, а попросту связала его боем, дожидаясь подкрепления. Меня то есть. И это было правильно.

Хобгоблин увидел меня раньше, чем я успел ударить, и тут же дёрнулся в сторону, пытаясь развернуть бой так, чтобы я зашёл ему не в спину, а под древко, где копьё могло бы защитить его и от меня тоже. Умный. Очень умный и опытный. Даже жаль его убивать.

Я не стал мериться с ним красотой приёмов и чистотой техники. Просто вломился в схватку всем телом, используя массу, инерцию и силу. Мой меч отбил древко в сторону, Молдра тут же всадила свой клинок в бок противника, он инстинктивно дёрнулся, а я уже следующим движением, на возврате клинка, рубанул его сверху вниз по шее. Красиво отрубить голову не вышло — лезвие вошло примерно наполовину в живую плоть и чиркнуло по костям позвоночника, застряв там.

Он осел не сразу. Сначала ещё попытался что-то сказать, но вместо слов у него вышло только влажное, сердитое и беспомощное бульканье, сопровождаемое фонтаном крови из рта. Потом ноги подломились, и он рухнул в истоптанный снег, вытянувшись рядом со своим оружием.

На этот раз система показала сразу две строки подряд, будто спешила свести бухгалтерию прежде, чем я сам успею сообразить, что всё уже кончилось.

Хобгоблин-герой уничтожен. Ранг F. Получено 32 Очка Системы.

Хобгоблин-герой уничтожен. Ранг F. Получено 40 Очков Системы.

Я моргнул, и третья строка — та, что пришла ещё на снегу у навеса, — наконец-то сложилась с этими двумя в один приятный итог. Вместе с уже имевшейся у меня единицей получалось сто тринадцать. Хватало. С избытком. Ровно настолько, чтобы почувствовать к судьбе благодарность за то, что сумма сошлась, и ненависть за то, что пришлось убивать ради этого.

В хижине было тихо. Не той тишиной, которую приносит покой, а той, что остаётся после короткой бойни, когда звук ещё как будто есть — треск печи, моё тяжёлое дыхание, стук капли из опрокинутого котла, — но всё главное уже произошло и теперь просто стоит на месте, глядя на тебя мёртвыми глазами.

Ги сидел у стены так же, как я его и оставил. Только теперь он смотрел не на меня, не на Молдру и не в пустоту. Он смотрел на труп щитоносца. Лицо его стало пустым. Не ошарашенным, заплаканным или перекошенным от горя. Просто пустым, как выброшенный на помойку мешок. Словно всё, что могло внутри него спорить, оправдываться и надеяться, наконец замолчало, осознав бесполезность любых аргументов.

Молдра отозвала свою саблю в карту-ножны и посмотрела на меня так, что я заранее понял, вот сейчас будет больно, и боль эта не имеет никакого отношения ни к ранам, ни к усталости.

— Ну вот, — сказала она, и в её голосе звучал не гнев, а скорее усталое отчаяние. — Не захотел убить одного гадкого гоблина, зато в итоге убил троих хобгоблинов. Очень человечный размен, Айвенго. Я бы даже сказала — образцово милосердный.

Я устало выдохнул, опираясь рукой на косяк, потому что спорить с ней было не о чем. Она была права, и мы оба это знали.

— Моя ошибка. Был не прав. Признаю. Исправлюсь… — просто ответил я.

— Это приятно, — сказала Молдра, и теперь в её голосе появилась острая, язвительная струна. — Обычно люди сначала делают глупость, потом долго объясняют, что выбора у них не было. У тебя хотя бы хватает ума признать свою ошибку, когда она уже остывает в сугробе.

Я посмотрел на Ги. Тот даже не поднял глаз. Гоблин не попытался возненавидеть меня громче, чем уже ненавидел. Просто сидел и молчал, так тихо и покорно, что от этого мне стало ещё хуже, чем от слов Молдры.

Шанс на союз умер не тогда, когда щитоносец рванул в дверь. И не тогда, когда Молдра воткнула копьё в бедро лучнице. Он умер раньше — в тот момент, когда я решил, что рабский поводок будет чище ножа по горлу. Хотел выбрать менее чёрный путь, а вышло, как… Как всегда. Я просто перепачкал руки в другом порядке, заплатив тройной ценой.

— Всех троих хобов тебе засчитали? — спросила тёмная эльфийка.

— Да. Извини. Как-то так получилось в бою, что да…

Она остановила меня жесом.

— Не оправдывайся. Всё нормально. Ты карты собрал?

Впору было шлёпнуть себя ладонью по лбу, но вместо этого я просто вышел из хижины.

Никаких сюрпризов. Лучница лежала там, где я её оставил, около сарая. Снег под её телом был сбит в грязную кашу. Она выглядела, как подстреленный на бегу зверь, который ещё пытался уйти, да не сумел. Над телом дрожала одна полупрозрачная пластина. Я дотронулся до неё и выхватил из воздуха карту, с особым металлическим отливом, по которому я уже начал узнавать оружейные карты Системы.

Стрельба из лука

Ранг: F

Уровень: ⅕

Тип: навык

Описание:

— Обучает пользователя стрельбе из лука.

— Минимально адаптирует тело под этот тип оружия.

Всё было правильно и честно. Хобгоблинка отдала то, чем и жила — умение натягивать тетиву, чувствовать ветер и попадать в цель. Я убрал карту в карман к остальным, затем обыскал её и нашёл вторую карту, уже не испытывая того первоначального удивления, которое сопровождало каждое получение добычи в первые дни.

Лук Системы

Ранг: F

Тип: оружие

Статус: карта-ножны

Вот теперь добыча с неё стала полной. Не только руки, умеющие целиться и отпускать стрелу в нужный момент, но и само оружие, через которое эти руки работали, материализованное право в любой миг потянуться за спину и выхватить готовый инструмент убийства. Я сунул и эту карту в карман, а заметив колчан, машинально снял его и положил в Бездонную Сумку. Потом понял, что занимаюсь ерундой. Лучница была одета в тёплый меховой комбинезон из шкур, кроме этого на ней был меховой плащ с капюшоном. Если вспомнить как дрожала от холода прошлой ночью… Я поморщился, но начал её раздевать. Брезгливость брезгливостью, но рядом лучше иметь надёжного союзника который не замёрзнет насмерть. Пока занимался мародёрством, нашёл ещё Бездонную Сумку и неплохой несистемный нож. Не пафосный булатный кинжал с золочёной рукоятью, а самый обычный грубый бытовой нож, с лезвием сантиметров двадцать пять из сырой стали. Не откладывая в долгий ящик, я повесил самодельные ножны себе на пояс.

Осмотр Бездонной Сумки отложил на потом.

Щитоносца я вытащил из хижины и бросил у самого входа. Тело неловко лежало, завалившись на бок, будто он всё ещё пытался ворваться внутрь и не успел закончить начатое движение, застыв на полпути. Щит лежал рядом, крепкий, добротный, с хорошими кожаными ремнями, — вещь полезная, но громоздкая, требующая особой сноровки, которой у меня сейчас было маловато. Я отметил это сразу и не стал пока трогать, оставив для сбора после основной работы. Над самим хобгоблином висела карта.

Владение щитом

Ранг: F

Уровень: ⅕

Тип: навык

Описание:

— Обучает пользователя владению щитом.

— Минимально адаптирует корпус, плечи и стойку под работу с защитным снаряжением.

Эта карта понравилась мне больше предыдущей. Не потому, что я вдруг решил срочно становиться щитовиком, менять всю свою тактику и стиль боя, а потому, что в ней сидела правильная, грубая и приземлённая полезность, от которой веяло не теорией, а конкретной работой телом, впитыванием ударов и продвижением вперёд шаг за шагом. Он и умер как щитоносец — давя, ломясь, упираясь всей тушей, словно жизнь его с самого начала строилась вокруг короткого слова «вперёд», и даже смерть не заставила его отпустить эту позицию. Я убрал карту и приступил к обыску, почти сразу нашёл вторую карту и увидел уже ожидаемое описание:

Топор Системы

Ранг: F

Тип: оружие

Статус: карта-ножны

Вот и этот отдал всё, что у него было по профилю: умение держать щит как стену и право в любой момент вытянуть из карты тяжёлый боевой топор, которым можно рубить и щиты, и кости, и двери, и дрова. Я сунул карту в тот же карман, ещё раз посмотрел на сам щит, лежащий на заснеженном пороге, и решил пока оставить его там. Вещь хорошая, добротная, но именно сейчас мне нужны были не громоздкие доски. Мобильность важнее, но если вспомнить подземелья под замком, то там откровенно щита не хватало. Пусть даже такого несложного дощатого, обтянутого кожей.

Пока снимал с него комбинезон, унты и плащ, обнаружил и у него бездонную сумку. Осмотрел её и нашёл системную флягу, несколько кусков копчёного мяса, связку кожаных тесёмок, шнуров и полос, кусок смолы и грубые меховые рукавицы. Неплохо.

Старший группы копейщик лежал на том же месте где я его и зарубил. Над ним тоже висела прозрачная полупрозрачная карта. Когда я взял эту пластинку в руку и прочитал описание, присвистнул.

Холодный разум

Ранг: E

Уровень: ⅕

Тип: активный навык

Описание:

— При активации позволяет подавить эмоции и мыслить рационально.

— Потребляет ману или жизненную силу.

— Постоянное использование навыка может вызвать негативные последствия.

Я перечитал строки дважды, чувствуя внутри не восторг даже, а сухое, настороженное удовлетворение, которое приходит, когда находишь инструмент, отвечающий твоим самым мрачным ожиданиям. Вот это уже была карта. Жаль только использовать я её не смогу из-за отсутствия маны. Или смогу? Написано же в описании, что может работать на «жизненную силу» или это не вариант?

Это была вещь с зубами. Из тех, что не просто усиливают мышцы или рефлексы, а лезут в голову, выскребают из неё всё лишнее — страх, жалость, сомнения, — и потом требуют за это свою плату, не сразу, видимо, но неизбежно.

Спрятал карту к остальным, поймав себя на мысли, что оттягиваю неприятный процесс обыска. В принципе, этого можно было и не раздевать, так как для себя я снял одежду с топорщика. Когда я достану её из бездонной сумки в следующий раз, она не будет нести на себе ни крови, ни даже запаха предыдущего владельца.

Однако, выбросив все мысли, занялся вдумчивым мародёрством. И понял, что не прогадал, когда нашёл ещё одну карту:

Копьё Системы

Ранг: F

Тип: оружие

Статус: карта-ножны

Лучница отдала лук. Щитоносец — щит и топор. Старший — копьё и холодную голову. Всё сходилось слишком правильно, и именно от этого было немного не по себе, будто сама Система в очередной раз намекала, что у неё с иронией всё в полном порядке, и что она любит эти жестокие шутки, когда жертва оставляет после себя именно то, чем пользовалась в жизни, превращая смерть в инвентарное описание.

Но на этом добыча не закончилась. Я наклонился ниже, прикидывая, не скрыто ли что-то под телом, и только теперь заметил на боку под плащом у старшего сумку, куда более ладную и основательную, чем обычные бездонные мешки, с которыми таскаются бывшие игроки и всякие гоблинские герои попроще.

Сумка мародёра.

Класс: E.

Тип: артефакт Системы.

Масштабируемость: 2/7.

Одного этого уже хватило, чтобы понять, что передо мной лежит не просто удачливый охотник на горное зверьё или случайный разбойник. Этот хобгоблин сдирал добро с тех, кто больше не мог возражать, и делал это не случайно, не разово, а систематически, походя к этому делу, как постоянному источнику дохода. Обирая мёртвых или тех, кто ещё дышал, но уже не мог сопротивляться. Я раскрыл сумку и быстро, жадно, но не суетясь, проверил, что именно он успел напихать туда до нашей встречи, оценивая вес и ценность каждого предмета. Первой мне в руку легла ещё одна карта.

Кинжал Системы

Ранг: F

Тип: оружие

Следом — пустая карта навыка F-ранга, чистая пластина без насыщения, которую можно было заполнить чем угодно, если знать как. Потом ещё одна пластина, и эта заставила меня задержать взгляд.

Ловушки

Ранг: F

Уровень: ¼

Тип: навык

Здесь был ещё с десяток бесполезных карт вроде «густой шерсти» или «пахучие тестикулы», но меня они не заинтересовали по причине частичной или полной нестыкуемости с человеческой расой.

Кроме этого в сумке нашлось пять системных фляг и целый гардероб системной одежды. Вот это уже пахло не просто грабежом, а именно охотой на разумных. Там же нашлись две Бездонные Сумки F-ранга, явно снятые с кого-то другого, короткий несистемный кинжал, запас сушеного и жареного мяса, ремни; игла с вощёной нитью, большой кусок воска и запасная тетива. А что? Нормальный, деловой набор существа, которое давно поняло, что мёртвый игрок — это не только мясо и опыт, но ещё и аккуратно рассортированное имущество, которое можно перепродать или использовать самому.

Я на секунду задержался над этим ворохом чужой системной одежды, стало почему-то как-то не по себе, даже больше чем от этих свежих трупов. Одно дело — знать абстрактно, что здесь охотятся на игроков. Другое — держать в руках вещи, которые кто-то снимал с убитых так же спокойно, как я сейчас шарю в этой сумке, проверяя карманы и швы, так же как я обдираю трупы хобгоблинов. Может быть, в конечном итоге я с ними не так уж и различаюсь?

Я забрал всё ценное: девять карт, сумку мародёра, бездонные сумки, фляги, стрелы, лук, нож. Щит оставил пока у двери. Вещь добротная, полезная, но сейчас он был скорее громоздким бонусом, чем добычей первой очереди, которую можно унести без потери скорости. Лишние обычные стрелы тоже взял., осмотрев каждую — ровные оперения и острые наконечники. Остальное отметил взглядом как полезный хлам, к которому можно будет вернуться, если время и обстановка позволят, если мы не будем спешить уходить отсюда под давлением новой опасности. Чего, откровенно говоря, исключать было нельзя.

Когда я вернулся в хижину, Молдра всё так же стояла у стены, держа и дверь, в поле зрения. Она посмотрела на меня без лишнего интереса.

— Ну? — спросила она, но в её голосе не было ни нетерпения.

Я вытащил карты, веером показал их ей.

— Собрал. И не только с этой троицы. Старший был не просто охотником. Он игроков шмонал. Думаю, что вполне профессионально.

Её взгляд скользнул по пластинам, задержался на Е-ранге «Холодного разума», потом на сумке мародёра, которую я перекинул через плечо, и в уголке рта мелькнуло что-то, очень похожее на мрачное одобрение.

— Вот и хорошо, — заметила Молдра, и её голос стал чуть мягче, хотя слова остались сухими. — Значит, бойня вышла не просто грязной, а ещё и выгодной. Хоть какая-то польза от твоих моральных терзаний, рыцарь.

Ги на карты даже не посмотрел. Он сидел всё так же тихо и прямо у стены, будто его самого уже тоже можно было убирать в инвентарь вместе с прочим тяжёлым лутом, словно он был частью этой хижины, неотъемлемым элементом погрома, который мы здесь устроили. С этим нужно было срочно что-то делать. Зачем мне раб-гоблин да ещё и с меланхолией?

— Ги, слушай меня.

— Да?

— Не «да», а «так точно». Уразумел?

— Так точно.

— Уже лучше. Слушай мою команду: в хате прибраться, после этого разгрузи салазки с добычей, что там твои соплеменники добыли на охоте. Что вы обычно делали с этим?

— Шкуры сдирали, свежевали, разделывали…

— Вот и займись, а перед этим еды приготовь и дров и воды наноси. Ночевать здесь будем сегодня. Понял?

— Так точно.

— После того, как всё сделаешь трупы оттащи подальше в сторону скалы. Если вопросов нет — выполняй.

— Так точно.

— Вот и хорошо.

— Ну вот. Ты не захотел убивать одного связанного гоблина, а в итоге уложил троих свободных хобгоблинов и обзавёлся рабом. Очень человечное решение, Айвенго. Я бы даже сказала — образцово милосердное, если бы не знала, что милосердие обычно обходится дешевле, чем три свежих трупа.

Я привалился к дверному косяку, наблюдая за тем как начал суетиться Ги, получив чёткие команды, и почувствовал, как внутри начало всё дрожать от резкого адреналинового отката, который оставил мышцы тяжёлыми и безжизненными, словно в них застыл расплавленный свинец, застывший в холоде гор. Это была не просто усталость, а тяжесть, которая пришла из глубины костей, из того места, где сорокапятилетний грузчик, пытавшийся играть в рыцарство, наконец достиг предела своих физических возможностей, и тело напоминало ему, что оно не системный аватар, а мясо, которое регулярно болит, страдает и требует отдыха. Перевёрнутый стол из грубого бруса лежал на боку, я поднял его и поставил на место. Вернул на место скамью, которая валялась под стеной, распахнутую дверь затворил.

— Знаю, — ответил я наконец, и голос мой прозвучал так глухо. — На вот… Примерь.

Я выложил перед ней комбинезон и плащ лучницы. Пока Молдра прикидывала на себя одежду с чужого плеча, я перебирал карты. Из головы не шла мысль, что весь опыт за трёх врагов достался мне, а это было… Это было несправедливо и не по товарищески. У нас странные отношения с тёмной эльфийкой, но они совершенно точно строятся на партнёрстве и взаимной выгоде.

— Слушай, если тебе нужны карты, я могу дать любую, — произнёс я ощущая неловкость, но стараясь это не показывать. — Вот, например, есть карта Е-ранговая. Нужна? Хоть все забирай.

На лице моей спутницы мелькнула полуулыбка.

— Айвенго, давай с тобой договоримся, что если мне что-нибудь понадобиться, я у тебя это попрошу. Холодный Разум у меня уже есть, и из лука я стреляю очень неплохо. Так что карты эти мне не нужны. А если мне не будет хватать опыта в конце задания, я попрошу у тебя убить Ги. Идёт?

Я снова не понял шутит она или говорит всерьёз, но растерянно кивнул. Мысль о том, что она только что попросила об отложенном убийстве неприятно уколола. У меня почему-то не получалось её воспринимать иначе, как с колокольни своего опыта. Разум без моего участия постоянно сравнивал Молдру с человеческими земными женщинами. Приходилось постоянно напоминать себе, что она не с Земли и вообще не человек. Спрятал карты.

Она была права. Я действительно не хотел убивать связанного пленника, но не потому, что был лучше или чище других, а просто потому, что не смог перешагнуть через невидимую черту, которая отделяет убийство от казни, за которой жалость превращается в преступление против здравого смысла. Я нашёл вариант, показавшийся мне менее чёрным и прямым, может, чуть более человечным, но он же сработал и как ловушка. Причём не для Ги, а для меня самого. Я оставил ему жизнь, привязал его к себе, а в результате потерял возможность договориться с теми, кто, возможно, ещё час назад мог бы хотя бы выслушать нас, не хватаясь за оружие в ту же секунду, когда увидел чужаков в своей хижине, потому что один из них был связан и унижен, что автоматически делало нас врагами.

Я посмотрел на Ги, мрачно занимавшегося приготовлением еды и понял, что не знаю что вообще мне с ним делать. Опыта рабовладения у меня не было.

Молдра проследила за моим взглядом и сухо, почти лениво добавила, поправляя прядь волос, которая выпала из-под капюшона, но комментировать не стала, а попросила о другом:

— Мне не помешала бы Е-ранговая сумка.

— Да, — снимая лямку с плеча, — Конечно, она твоя.

Она показала головой.

— Куда ты торопишься, Айвенго? — остановила мою суету Молдра. — Е-ранговые сумки можно получить путём соединения F-ранговых, давай посчитаем сколько их у нас.

Я не ответил, потому что сил на словесный обмен у меня сейчас было примерно столько же, сколько осталось у раздавленной кружки, валяющейся под столом в луже разлитого бульона. Хотелось присесть, выдохнуть и на полминуты перестать быть тем, кто должен думать, решать, выбирать между плохим и очень плохим, а потом жить с последствиями собственного выбора. Но в таких местах и в такие минуты человек либо продолжает выполнять поставленные задачи, действуя на автомате, либо делает вид, что отдыхает, пока неприятности выстраиваются в очередь.

Сумок хватило чтобы собрать Е-ранговую сумку. Я прочитал описание:

Сумка мародёра

Класс: E.

Тип: артефакт Системы.

Описание:

— Скрадывает объём. В 20 раз уменьшает вес хранимых предметов.

— Позволяет переносить между локациями предметы Системы.

— Позволяет переносить предметы, не относящиеся к Системе, в родовую локацию (83 %).

— Замедляет порчу хранимых внутри предметов.

— Позволяет переносить сумки рангом ниже без поглощения.

— Масштабируемый (1/7). Есть возможность повысить ранг путём объединения идентичных предметов.

Молдра кивнула, получив Сумку Мародёра и в этом кивке было хорошо то, что, даже когда ей очень хотелось добить меня словом, она всё-таки умела вовремя перестать, понимая, что есть моменты, когда ирония становится излишней. Или, может быть, она просто считала, что добивать надо тогда, когда цель уже может оценить изящество удара, а сейчас я был слишком зол для понимания изяществ, а сосредоточен на том, чтобы просто извлечь, как можно больше выгоды из своего промаха.

Мы разошлись по хижине без лишних разговоров, каждый занимая свою позицию в ритуале проверки выживания, который уже стал для нас привычным за недолгое время странствий. Я первым делом прикрыл дверь чтобы не выпускать тепло. Узкой щели окна вполне хватало для света, кроме того, она позволяла видеть снежную равнину снаружи и слышать хруст шагов, если кто-то решит подкрасться, не нарушая тишину. Затем присел у окна, которое представляло собой прорубленное в бревне отверстие, закрытое мутным пузырём, прислушался к тому, не доносятся ли снаружи звуки шагов или скрип снегоступов, и только после этого позволил себе нормально осмотреться, оценивая масштаб разрушений, которые мы учинили в чужом доме. Здесь всё ещё держался дух чужой жизни, той самой, которую мы только что оборвали своим вторжением. Но лучше мы чем нас. Печь из бурого камня, в которой тлели угли, давая слабое тепло. Котёл из чёрного железа, висящий на цепи. Лавки, сбитые из грубых досок. Шкуры, натянутые на стены для утепления. Связки сушёного мяса под навесом у потолка. Дрова, аккуратно сложенные у стены в виде конструкции, которую я видел в детстве у своего деда в деревне. Снегоступы, прислонённые к дверному косяку. Молдра уже сняла лук со стены и осваивалась с ним. Щит, сделанный из досок похожих твёрдостью на дуб и обтянутый кожей, я всёжек поскрипев мозгами и попыхтев поместил в Сумку Мародёра. Он конечно тяжеловат, но бросать его категорически не хотелось.

Тёмная эльфийка тем временем ещё раз прошлась вокруг печи до задней стены, заглянула под лежанку, постучала копьём по половицам, проверяя на предмет потайных ходов, слабых мест или тайников, посмотрела на крышу изнутри, оценивая прочность балок и наличие трещин, и только после этого сказала, поворачиваясь ко мне:

— Никого. И ничего, что могло бы нас убить, кроме нашей собственной глупости…

— Снаружи тоже пока тихо, — ответил я, отпуская шкуру на окне, игравшую роль занавески.

— Поторопись с тем, что собирался делать, пока мы ещё можем позволить себе роскошь стоять на месте, а не бежать. Что-то подсказывает мне, что эта передышка ненадолго.

Я даже не сразу понял, о чём она, потому что мозг ещё переваривал адреналин и запах крови, работая с опозданием. Потом взгляд сам собой скользнул в интерфейс, туда, где после драки висела цифра, на которой я пока старательно не фиксировался, чтобы не расплескать ощущение реальности окончательно и безвозвратно, не превратить всё происходящее в игру с циферками.

Доступно: 113/120 ОС.

Итак, сумма сошлась. И это не обыденное «ещё чуть-чуть, но не сегодня», которое преследовало меня всю жизнь, начиная с попыток накопить на первую машину и заканчивая попытками сохранить брак, когда всё постоянно не дотягивалось до нужной отметки на пару тысяч или пары искренних слов. Со мной такое редко случалось и в прошлой жизни, где всё обычно упиралось в какую-нибудь мелочь. Мне то не хватало ровно стольки, чтобы это бесило, то приходилось переплачивать и потом ходить, скрипя зубами, будто сам себя в очередной раз поймал на глупости, которую невозможно исправить. А здесь сумма лежала перед глазами. Всё честно и без всякого обманчивого кокетства, как сухой остаток бухгалтерской двойной записи, который нельзя подтасовать или подделать. Мне хватало чтобы стать ещё чуточку сильнее. А когда хватает, уже нельзя отложить решение на потом, сославшись на неготовность или недостаток средств. Надо действовать здесь и сейчас.

Я опустился на лавку, которую только что поставил обратно у стола, и прислушался к себе. Но почувствовал, как всё тело отозвалось на это движение тупой усталой тяжестью. Мышцы ныли от перенапряжения, но это всё. На мне ни царапины. Только плечо, которое недавно жевал скальник, напоминало о себе фантомной болью, словно исцелённый организм не мог поверить в то, что здоров. Но на этом фоне, под грудиной, уже жило другое ощущение — знакомое с первой ступени, слабое, тёплое, будто внутри меня вшили крохотный, ещё неумелый механизм вроде аккумулятора или батарейки, который теперь тихо ждал команды, готовый начать свою работу при первом же сигнале, если я решусь его запустить.

— Сейчас? — спросила Молдра, и по её тону я понял, что она следила за моим лицом, несмотря на занятость своим новым луком, заметила, как я застыл, глядя в пустоту, и всё поняла.

Я поднял на неё взгляд, встретившись с её серыми глазами, в которых отражался свет печи, и кивнул.

— А когда? — спросил я в ответ, и мой голос звучал уже не так глухо, но всё ещё устало, с оттенком безысходности. — Когда к нам ещё кто-нибудь постучится с вопросом, кто ел из его тарелки и кто спал в его кровати?

— Это был бы по-настоящему твой стиль, — сказала она, и в уголках её губ промелькнула едва заметная усмешка. — Улучшать внутреннюю технику в момент, когда в дверь ломятся новые желающие тебя убить, причём делать это с таким видом, будто ты не в захваченной хижине, а где-нибудь в школе боевых искусств.

— Да ладно тебе. Я же не совсем конченый, чтобы не понимать рисков…

— Я бы не торопилась с выводами о твоей психической норме, — она чуть приподняла бровь, и в этом было столько же иронии, сколько серьёзности. — Но раз уж ты настроился, я не буду мешать. Только не вздумай кричать, если больно, потому что эхо в горах переносится далеко, и я не хочу объяснять другим гоблинам, почему мы убили их добрых соседей, а потом ещё и орали от удовольствия, как будто здесь устроили оргию.

Молдра… Она как обычно не спорила и не пыталась отговорить, понимая, что отсрочка может стоить нам дорого. Просто устроилась на лежанке так, чтобы видеть и меня, и дверь, и суетящегося по хозяйству Ги. Я вздохнул и вызвал окно навыка.

Укрепление тела Ци (F+, ⅕)

Палец, конечно, ничего не нажимал, потому что всё происходило не руками, а внутренним движением мысли, к которому я так и не привык до конца, хотя уже прошло немало времени с того момента, как Система меня оцифровала. Но ощущалось это всё равно так, будто передо мной снова лежит договор, от которого нельзя отмахнуться, потому что он уже подписан кровью и потом.

Внимание! Вы желаете улучшить навык «Укрепление тела Ци» до 2-го уровня?

Стоимость: 100 ОС

Да / Нет

Я мысленно подтвердил. Очки списались сразу, без лишних предупреждений и без скидок для постоянного клиента, которому, казалось бы, должны были бы сделать поблажку за регулярность и преданность. Сто тринадцать превратились просто в тринадцать, и в тот же миг внутри меня что-то качнулось, изменив баланс сил так резко, что я содрогнулся. Не так, как в первый раз, когда это было похоже на прокладку нового пути через целину, где горячие тонкие нити боли прорезали плоть, принося странное знание, будто тело изнутри учили тому, чего оно никогда не умело. Сейчас пути уже существовали, каналы были проложены, и потому боль пришла, но более адресная и глубокая, как если бы в уже проложенные каналы начали загонять плотный поток жидкого металла, требуя от них большего, чем они привыкли держать, расширяя стенки и заставляя нервы кричать от несправедливости, от того, что их снова заставляют работать, когда они только начали отдыхать.

Перед глазами открылся новый пласт описания, который я читал сквозь слезы, навернувшиеся от боли, и сквозь красную пелену, которая опустилась перед взглядом.

Укрепление тела Ци

Ранг: F

Тип: пассивная / внутренняя

Статус: духовная техника

Текущий уровень: ⅖

⅖ — Направленное укрепление

Описание:

Ци начинает осознанно направляться в зоны тела, испытывающие наибольшую нагрузку. Это снижает последствия перегрузки и позволяет локально укреплять наиболее уязвимые участки организма в момент действия.

Базовый эффект:

— локальное усиление нагруженных участков тела;

— уменьшение последствий от перегрузки;

— более быстрое восстановление после предельного усилия.

Доступные направления усиления:

A. Костная плотность

— кости становятся менее хрупкими;

— снижается шанс трещин и переломов.

B. Органическая защита

— внутренние органы лучше переносят удары и вибрации;

— снижается риск внутренних кровотечений при травмах.

Я прочёл это всё быстро, но не мимоходом, потому что выбор, который предстояло сделать, казался слишком важным, чтобы относиться к нему легкомысленно. Но на самом деле здесь было не из чего выбирать, и ошибка в таком выборе выглядела бы уже не случайностью, а чистым идиотизмом, за который потом придётся расплачиваться собственным здоровьем или жизнью, когда очередной удар придётся не в рёбра, а в живот. Кости — да, звучит красиво. Кости и скелет — это надёжно, вот только «Стальные кости» у меня уже были, и они видимо и спали меня от переломов когда я кувыркался со скальником по склону. А вот всё, что находилось между этими костями, — лёгкие, печень, кишки и прочие селезёнки с почками, которые каждый раз оказывалась главной проблемой, когда тебя роняют на камни, бьют в солнечное сплетение, колют или просто швыряют о стену с такой силой, что кажется, внутри всё перемешалось, — всё это как раз и оставалось незащищённым мясом.

— Второе, — прошептал я вслух, сам не заметив этого.

Очередная волна боли прокатилась по внутренностям, заставляя их сжиматься в комок.

Выбор зафиксирован: Защита внутренних органов.

И вот тут накрыло по-настоящему, безжалостно и основательно, не оставляя ни малейшего шанса на то, чтобы остаться в сознании без боли.

Температура тела явно повысилась, и накатило давление, шедшее изнутри, как будто кто-то вставил мне в грудь насос и начал качать воздух, раздувая изнутри. Ощущение было таким, будто кто-то изнутри натягивал невидимую, упругую сеть, стягивая и собирая воедино всю мою мягкую и уязвимую начинку, то что в человеке обычно ломается первым, не успевая даже сигнализировать о боли.

Я согнулся, опираясь локтями в колени, и стиснул зубы так сильно, что челюсть хрустнула в суставе. Боль была вязкая, тяжёлая, тянущая, словно внутри всё медленно и безжалостно перешивали. Ци училась подхватывать именно нагруженную зону, собираясь там, где грозил надлом, и образуя временную подушку из энергии, которая могла смягчить или вовсе поглотить часть удара.

Под грудиной и в животе прокатилась жаркая волна. И совсем не такая приятная, как от рюмки коньяка или исцеляющей магии Молдры, скорее так, от которого хотелось глубже вдохнуть, чтобы охладить лёгкие, а вдох тут же отзывался новой болью, как будто воздух стал гуще и горячее. В животе потянуло так, словно на мне затянули широкий ремень, который перетягивал кишки и заставлял их занимать новое, более компактное положение. Между рёбрами прошла волна медленного судорожного сжатия, и я поймал себя на том, что уже не просто терплю, стиснув зубы, а пробую, как в первый раз, сознательно повести тепло туда, где сейчас ломило сильнее всего.

И оно пошло. Вернее полилось, как тяжёлая вода, которой наконец показали русло, и которая, обретя направление, начала течь быстрее и увереннее, находя путь сквозь плоть, прокладывая себе дорогу между внутренностями. Я пока не управлял процессом, но даже того невнятного усилия воли, которое приложил по наитию, хватило, чтобы Ци устремилась куда нужно. Пришло чёткое понимание, что я уже мог не просто ощущать её наличие как абстрактное тепло в животе, а направлять, смещать, удерживать в нужной зоне. И это было что-то по-настоящему новое. Первый навык, который начал вести себя как вещь, которую я не только получил по праву сильнейшего, но и понемногу учусь использовать, как инструмент, который требует практики в обращении, терпения и привычки.

Перед глазами всплыло подтверждение, прозрачное и сухое, как чек в магазине, который ты получаешь после покупки, зная, что деньги уже списаны и назад пути нет.

Внимание! Навык «Укрепление тела Ци» улучшен!

Потрачено: 100 ОС

Текущий запас ОС: 13/120

Проверил окно характеристик:

Укрепление тела Ци (F+, ⅖)

Циркуляция Ци частично смещена в сторону защиты внутренних органов.

Устойчивость к ударам, вибрациям и перегрузкам повышена.

Риск внутренних повреждений снижен.

Я осторожно расправил плечи и пробуя, как теперь сидит внутри новое ощущение, которое было похоже на то, будто кто-то надел на мои внутренности плотный, невидимый корсет из эластичной стали, который не мешает дышать, но готов сжаться при ударе. Боль ушла, усталость никуда не делась. Я не стал вдруг свежим и непобедимым, и не превратился в каменную статую, которую не берут ни пули, ни ножи. Но тело ощущалось иначе.

— Ну? — спросила Молдра, не подходя ближе, но и не отводя взгляда, который скользил по моему лицу всё это время.

Я поднял голову, чувствуя, как шея затекла от неудобной позы, и встретился с её взглядом, пытаясь улыбнуться, но выдать получилось только кривую гримасу.

— Сияния и хора ангелов не наблюдал, даже ощущения, что я вдруг стал неуязвимым не пришло. Но, кажется, брюхо у меня теперь стало чуть более стойким к повреждениям.

— Это насколько стойким? — с академическим интересом уточнила тёмная эльфийка.

— Настолько, что я не сложусь в следующий раз, когда меня приложат в печень… Но это не точно, конечно.

— Проверим? — с готовностью предложила моя спутница.

— Ну уж нет…

Она довольно хмыкнула, и в этом звуке было больше одобрения, чем в любых словах, которые она могла бы подобрать.

— Вот и хорошо. Наконец-то ты сделал выбор головой, а не тем местом, которым обычно принимаешь судьбоносные решения. Кости у тебя уже крепкие, и они хоть как-то, да работают. Теперь внутренности начнут понимать, что им тоже не обязательно сдаваться после первого хорошего удара. Ко всему этому ещё бы мозгов, но чего нет, того нет…

— Спасибо тебе за то, что так в меня веришь. Это правда очень важно для меня, — ответил я, постепенно возвращаясь к нормальному дыханию, которое теперь ощущалось иначе, глубже. — И не знать не знал, как ты так талантливо описываешь анатомию и физиологию внутренних органов.

— Не благодари. — Кротко парировала она. — На фоне твоих последних решений, когда ты пытался быть святым и милосердным одновременно, мне захотелось сделать мир немного понятнее. Внесла, вот, немного ясности. Даже если только на уровне брюшной полости и её способности пережить очередной твой порыв альтруизма, который оборачивается кровавой кашей.

Я невольно усмехнулся, хотя лицо болело и казалось деревянным, не слушающимся мимических мышц. Криво, устало, без веселья, но всё-таки усмехнулся, потому что иначе на фоне всего увиденного и сделанного можно было бы просто сесть и заплакать. Я перевёл взгляд на суетящегося Ги, из которого будто вытащили половину прежней злобы. Но он живой. И послушный. Пока по крайней мере. Полезный, потому что мог рассказать о том что происходит вокруг.

Заимка перестала быть местом, где мы могли вписаться в чью-то маленькую горную стаю, стать частью их сообщества, найти союзников или хотя бы нейтралитет. Теперь она полностью наша.

Я открыл глаза и первое, что ощутил, это тяжелый, застоявшийся воздух натопленной хижины. После нескольких дней непрерывного бродяжничества, когда спать приходилось в полглаза на промерзлой земле, укрываясь от ветра за случайными камнями, этот спертый дух казался невероятной роскошью. Тело гудело от накопившейся усталости, мышцы налились свинцом, требуя покоя. Молдра спала на соседней лежанке, дышала ровно и глубоко, и будить её совершенно не хотелось. Тёмная эльфийка вымоталась ничуть не меньше моего, а, может, гораздо больше и сейчас, в редкую минуту безопасности, её лицо утратило привычное надменное выражение, став просто усталым.

Я лежал и прокручивал в голове события вчерашнего вечера. Сразу после раннего ужина, следуя сухому совету моей напарницы, я провел с пленным гоблином короткий и предельно жесткий инструктаж по поводу его караульных обязанностей. А перед самым отбоем, старательно игнорируя скептические взгляды Молдры, пообещал Ги, что отпущу его на волю через три года верной службы. Этот уродливый ублюдок никак не отреагировал внешне, не стал кланяться или благодарить, но я отчетливо видел, как эта мысль проникла в его примитивный мозг и прочно там закрепилась. После этого мы провалились в сон, тяжелый и беспросветный, как падение в колодец.

Теперь, окончательно проснувшись, я прислушался к собственному организму, пытаясь оценить последствия вчерашнего системного вмешательства. Я потянулся внутренним усилием к своему резерву и сознательно прогнал по телу малую волну энергии. Ощущения оказались поразительно четкими. Внутри разлилась плотная, упругая тяжесть, словно кто-то действительно вшил мне в живот эластичный металлический корсет. Это не имело ничего общего с дешевыми сказками телевизионных экстрасенсов, а происходило со мной здесь и сейчас, превращая мое мясо во что-то принципиально иное.

Мысль о том, как этот внутренний барьер поведет себя под реальными ударами копьем или чужими когтями, вызывала жгучий интерес. Я поймал себя на желании немедленно проверить навык в деле, без риска получить проломленный череп. Система уже списала свою дань в виде очков, и следующий шаг требовал не покупки новых уровней, а долгой, въедливой привычки к собственному измененному телу. А вот чего мне действительно хотелось прямо сейчас до зубовного скрежета, так это выбраться из душной хижины наружу, смыть с себя липкий пот, въевшуюся грязь вчерашнего скоротечного боя и проверить, умеет ли мое новое внутреннее хозяйство подчиняться воле, а не только рефлекторно сжиматься в момент удара.

Я поднялся, стараясь не скрипеть половицами.

— Куда? — сонно пробормотала Молдра, даже не открыв глаз, а просто фиксируя мое движение в пространстве.

— До ручья, — ответил я, натягивая куртку. — Умоюсь, заодно дров свежих приволоку. Иначе скоро сам себя в луже перестану узнавать. Спи, я покараулю снаружи.

Она приоткрыла один глаз, скользнула взглядом по моей заросшей физиономии, на которой засохшая кровь, копоть от костра и густая щетина давно сплавились в единую маску опустившегося маргинала, и молча отвернулась к стене.

Я перевел взгляд на угол, где у стены сидел гоблин.

— Ги, — тихо произнес я. — Заканчиваешь возиться с водой и ложишься. Ночью тебе снова караулить. На первый оклик встаешь мгновенно. На первый же, ты меня понял?

— Так точно, — кисло отозвался раб, продолжая скрести котел и даже не обернувшись в мою сторону.

Я толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Горный мороз немедленно ударил в лицо наотмашь, как трезвая пощечина, от которой утренние мысли мгновенно выстроились по стойке смирно. После спертого воздуха и жара печи воздух Барзаха казался жестким, почти стеклянным на вкус. Я спустился к ручью. Вода неслась по камням быстрая, кристально светлая и настолько ледяная, что суставы пальцев сводило судорогой от одного только взгляда на нее. Я присел на корточки, зачерпнул воду ладонями и плеснул в лицо. Кожу мгновенно обожгло холодом. Второй плеск пришелся на шею, третий на спутанные волосы, и в этот момент во мне проснулось упрямое желание довести дело до конца, а не останавливаться на трусливых полумерах.

Я вытащил трофейный нож, снятый со вчерашней лучницы. Он оказался именно таким, каким и должен быть хороший рабочий инструмент для выживания — пугающе острым и лишенным всяких декоративных излишеств. Я провел большим пальцем по кромке лезвия и удовлетворенно кивнул. Бороду я сбривал прямо у ручья вслепую, постоянно споласкивая лезвие в ледяном потоке и глухо шипя сквозь стиснутые зубы каждый раз, когда сталь цеплялась за свежие царапины на подбородке. Красивее моя рожа после этой экзекуции, вероятно, не стала, но проступили почти забытые человеческие черты, и от этого неожиданно полегчало. Словно я вернул себе крошечную часть того мужика, который в прошлой жизни таскал коробки и злился на цены, а не резал глотки хобгоблинам в чужом мире.

Затем я скинул с себя всю одежду в сумку. Сначала просто окатился ледяной водой из ручья, перехватывая дыхание от шока, затем зачерпнул из принесенного с собой мешочка серую древесную золу и начал яростно растирать ею тело. Я смыл с себя въевшуюся грязь, кровь и чужие запахи, снова бросаясь под ледяные струи. Кожа покраснела и горела огнем, но физически я почувствовал себя не в пример чище.

Однако стоило мне выйти на берег, как настоящий, въедливый холод горного утра немедленно впился в обнаженное тело, забираясь под кожу и пробираясь прямо на кости. И вот тут новая ступень Ци мне и пригодилась. Я вызвал перед глазами окно параметров и посмотрел на полоску духовной энергии.

Ци: 100/100.

Я попробовал сделать самое примитивное действие, которое только мог выдать мой замерзающий мозг — просто захотел согреться. Разумеется, ничего толкового из этого не вышло. Тепло внутри дернулось, словно испуганное, и тут же бесследно растворилось, не найдя правильного русла. Тогда я выдохнул пар изо рта, закрыл глаза, вспомнил то тяжелое, густое течение под грудиной во время вчерашней трансформации и попробовал провести Ци не в пустоту пространства, а вниз по корпусу. Я направил ее в спину, живот, бедра — туда, где мышцы сейчас мелко дрожали, пытаясь удержать меня в неудобной стойке на мерзлой земле. И дело пошло. Процесс не сопровождался мистическим сиянием или спецэффектами из дешевых фильмов про мастеров кунг-фу. Происходило всё грубо и по-рабоче-крестьянски. Внутри стремительно потеплело, онемевшие пальцы обрели гибкость, а интерфейс без лишних логов показал честную убыль ресурса.

Ци: 96/100.

— Уже лучше, — пробормотал я, быстро натягивая одежду на согревшееся тело.

Дров вокруг хватало. Сухих стволов и поваленных веток на краю поляны валялось в избытке, и любой нормальный человек взял бы топор, нарубил нужное количество и вернулся в тепло. Я же, окрыленный новым ощущением внутренней монолитности, решил проверить, насколько далеко смогу зайти в своей системной дури. Выбрал мертвый, высохший ствол, не слишком толстый, но и не напоминающий гнилую щепку, встал перед ним, сжал кулак и сперва просто направил Ци в руку. Удар вышел звонким и бестолковым. Костяшки отозвались тупой вспышкой боли, дерево лишь презрительно скрипнуло корой, а я мгновенно осознал, что занимаюсь полной херней.

Ци: 93/100.

Голый кулак, даже накачанный духовной энергией, оставался куском мяса и костей, если не подвести под него массу всего тела. Мысль родилась напрямую от неудачного движения. Рука без упора ноги, без напряжения спины и разворота корпуса работала как плохой молоток в руках пьяного плотника. Я перестроился. Сместил центр тяжести, чуть подсел на согнутых ногах и повел плотное тепло снизу вверх: от ступни в голень, через бедро к тазу, затем в спину, плечо и, наконец, в предплечье. И только после этой сборки ударил снова.

Разница оказалась колоссальной. Первый удар просто шлепнул по коре, а этот вошел в мертвую древесину как тяжелый железный аргумент. Сухой ствол содрогнулся до самой сердцевины. Я отчетливо почувствовал, как напрягся правый бок, как подтянулась спина, и главное — как внутри корпуса та самая новая обвязка из Ци приняла на себя жесткую отдачу, не позволяя импульсу навредить мне.

Я продолжил бить, чередуя левую и правую руки, вслушиваясь в отклик тела и ловил моменты, когда кинетическая цепочка выстраивалась идеально, и замечал секунды, когда структура рассыпалась и удар снова выходил пустым. В какой-то момент ситуация показалась мне комичной. Я стою посреди враждебного осколка мира Барзах, чисто выбритый, мокрый после ледяной воды, и ожесточенно колочу кулаками мертвое дерево, как конченый психопат, решивший доказать лесу свое превосходство. Но дерево начало сдаваться. Не сразу, конечно, а после долгой серии тяжелых, монотонных, методичных попаданий, от которых кисти уже гудели от напряжения. По стволу поползла трещина. Сначала едва заметная, затем все глубже. Я всадил еще удар, за ним следующий, и сухая древесина с громким хрустом, наконец раскололась надвое.

Ци: 77/100.

Я стоял над поверженным стволом, тяжело и хрипло дыша. В груди разливалось сухое и прагматичное удовлетворение грузчика, выполнившего тяжелую норму, ничего общего с торжеством супергероя не имеющее. Навык не превращал меня в неуязвимого голема. Он просто давал инструмент для правильной сборки тела в единый ударный механизм и позволял держать перегрузки там, где раньше мои внутренние органы превратились бы в отбивную. Вдобавок ко всему, эта энергия оказалась отличным обогревателем, если расходовать ее с умом.

Я взвалил расколотый ствол на плечо. До хижины оставалось несколько десятков шагов. Когда я вышел из-за деревьев на утоптанную поляну, Молдра уже стояла, прислонившись к бревенчатой стене.

Из одежды на темной эльфийке были только высокие сапоги и небрежно накинутая на плечи шкура, прикрывающая ее скорее для приличия, чем для сохранения тепла. От этого зрелища у меня в голове на секунду образовалась звенящая пустота, словно горный ветер выдул из черепа весь с таким трудом добытый здравый смысл. Она смотрела на мою мокрую физиономию с той фирменной ленивой насмешкой, которую носила так же естественно, как вторую кожу.

— Вас, хомо, совершенно нельзя оставлять без присмотра высших рас, — заметила она, выразительно окинув взглядом ствол на моем плече. — Моментально дичаете и забываете, для чего нормальные существа придумали топор.

Я глухо хмыкнул и сбросил бревно на землю. Оно ударилось о промерзлую почву с тяжелым гулом. Вместо того чтобы выдать очередную словесную шпильку в ответ, я просто шагнул к ней вплотную. Тёмная эльфийка не отстранилась и даже не шелохнулась, лишь слегка вздернула подбородок, явно ожидая какой-нибудь привычной шуточки от меня, но не дождалась. Я обхватил ее за талию, рывком притянул к себе и поцеловал. Сделал это жестко, с тем же тупым упрямством, с каким пять минут назад ломал мертвое дерево, не спрашивая разрешений или советов. Она мгновенно напряглась всем телом, превратившись в натянутую стальную пружину, готовую к удару. Но когда моя рука скользнула ниже, жестко фиксируя её за ягодицу и прижимая к себе, напряжение резко ушло. Внутри нее словно щелкнул невидимый тумблер, переключая регистр с боевого на животный. В следующую секунду она уже жадно отвечала на поцелуй сама, без привычной холодной дистанции.

Я впечатал ее спиной в бревенчатую стену хижины. Под огрубевшими ладонями ощущалась горячая, гладкая кожа и жесткая шерсть накинутой шкуры, а спиной я чувствовал холодный ветер Барзаха. Весь этот проклятый мир на несколько минут сузился до прерывистого дыхания, до хватающих рук и до той грубой, отчаянной близости, в которой не было ни капли романтики. Это было столкновение двух до смерти уставших беглецов, которые наконец нашли укрытие и теперь срывались друг на друга с такой яростью, словно пытались доказать самим себе, что завтрашний день действительно существует.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я не стал сразу разжимать руки, продолжая удерживать ее в кольце. Дыхание у обоих сбилось, грудные клетки тяжело вздымались. Молдра подняла на меня взгляд — уже спокойный, но с возвращающейся в зрачки привычной иронией. Я ляпнул первое, что пришло в гудящую голову.

— Где Ги?

Она презрительно фыркнула.

— В такую минуту ты действительно решил вспомнить про этот вонючий куск дерьма? Вот уж действительно низшие расы пекутся друг о друге.

— Он инвентарь и часть хозяйства, — ответил я, не сумев подобрать оправдания получше.

— Инвентарь спит внутри, — отрезала она. — Я не страдаю излишним романтизмом, чтобы устраивать подобные сцены при зрителях.

Я медленно кивнул, а затем, поддавшись той же дурной, иррациональной волне, на которой люди совершают главные ошибки в жизни, задал вопрос, который следовало навсегда похоронить в себе.

— А ты бы пошла со мной? Туда, ко мне. В мой мир…

Она тихо рассмеялась. В этом смехе не было злобы, но он резанул меня по нервам гораздо больнее, чем любая из ее ядовитых насмешек.

— А ты бы пошел со мной в мой? — спросила она в упор, не отводя серых глаз.

— Если подумать, то меня почти ничего не держит дома. Почему нет, — пожал я плечами. — Можно и так.

Молдра медленно покачала головой, и веселье исчезло с ее лица, оставив только неизбывную печаль долгожителя из древней расы.

— Потому что это практически невозможно, Айвенго. Мы можем оставаться напарниками исключительно до конца этого задания. Как только таймер истечет, Система безжалостно потащит каждого туда, где находится его родовая локация. Разумеется, если у нас вообще останется право на возврат в мир живых. Ты вернешься в свою дыру. Я в свою. На этом пункте системных правил все красивые сказки обычно и заканчиваются.

Она произнесла это совершенно спокойно, и в ответе не было ни надрыва, ни дешёвой драмы, и именно от этой сухой констатации фактов стало по-настоящему тошно. Эльфийка просто сказала как будет. Чего я или она хотим Систему не волновало. Я выдержал паузу, переваривая услышанное, и перевел разговор в сугубо рабочее русло.

— Значит, будем работать вместе до конца этого задания?

— Пока да, — кивнула она. — А дальше Система никому ничего не гарантирует. Так что давай оставим эти разговоры и подумаем лучше, куда нам двигаться дальше, чтобы не застрять в этом осколке, как хобгоблины.

Я оглянулся на хижину. Из трубы тянулся уютный дымок, у стены лежал притащенный мной ствол, на снегу отпечатались наши следы, а из-за приоткрытой двери наружу вытекало ощутимое, почти домашнее тепло, пахнущее золой и сушеным мясом.

— Сегодня мы точно никуда не пойдем, — принял я решение. — Хижина добротная и теплая. Запас еды имеется. Крыша над головой тоже. Будем отдыхать и восстанавливаться, пока есть такая возможность.

Она внимательно посмотрела на меня, словно проверяя мое заявление на наличие скрытых трещин.

— Это далеко не самое худшее решение, Айвенго, — произнесла Молдра после раздумий. — При одном условии. Если ты не начнешь по своей человеческой глупости считать это место безопасным.

— Я и не считал, — легко и быстро соврал я, сам прекрасно слыша, насколько фальшиво прозвучал мой голос.

Тёмная эльфийка тоже отмылась в ледяной воде горного ручья. Внутрь мы вернулись вместе уже в другом статусе. Мы заходили как хозяева, которые эту стоянку не просто взяли на меч, а начали планомерно обживать. Ги действительно спал в своем углу, свернувшись калачиком на грязной подстилке и стараясь занимать как можно меньше места, словно мечтал слиться со стеной. Молдра устроилась на лежанке, уже по-человечески завернувшись в шкуру, но не легла, а села так, чтобы постоянно держать дверь в поле зрения. Я закинул в прожорливую печь свежих дров и опустился на лавку, поймав себя на пугающей мысли, что впервые за все время пребывания в Барзахе я перестал ежесекундно вслушиваться в лесные шорохи, как затравленный зверь, а просто сидел и планировал, чем занять остаток дня. Эта мысль сама по себе являлась тревожным симптомом. Мы слишком быстро расслабились и начали вести себя так, будто эта чужая хижина прошла проверку на прочность и стала нашим законным домом.

Сумерки подкрались незаметно. В горах день вообще не уходит с красивыми закатами, он просто методично и быстро стягивает свет с каменных склонов, превращая все вокруг в серое, холодное и безмолвное пространство. Ги проснулся после моего первого же негромкого оклика, молча поднялся и снова погрузился в мелкую хозяйственную суету. Он переставлял котелки и перекладывал дрова с такой механической точностью, будто пытался спрятаться в этой рутине от осознания собственного рабства. Молдра методично перебирала стрелы, доставшиеся вместе с новым луком, с придирчивой внимательностью проверяя жесткость оперения, прямизну древка и натяжение тетивы. Я сидел у печи, чувствуя, как освоенное внутреннее тепло тихо циркулирует по каналам, не требуя постоянного волевого контроля и не давая мышцам спины деревенеть от усталости.

И именно в этот момент снаружи, сквозь толстые бревна, пробился резкий свист.

В нем не было ничего мистического. Это не был вой демонического волка или рев грязехода. Обычный сухой охотничий сигнал, который городской житель мог бы легко проигнорировать, списав на крик птицы. Но я уже привык слушать этот мир. Гоблин побледнел так стремительно, что его серо-зеленая кожа приобрела цвет грязного мела. Я заметил его реакцию даже раньше, чем мой мозг окончательно классифицировал звук. Ведро в руках Ги дрогнуло, вода плеснула через край, а глиняная кружка с громким стуком ударилась об пол.

Я медленно поднял голову от огня.

— Что это было? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно ровно.

Ги молчал ровно на долю секунды дольше, чем допускал инстинкт самосохранения, и этой заминки хватило, чтобы в моей груди снова болезненно стянулся тугой узел опасности. Все уютное тепло хижины испарилось в один миг.

— Говори, — бросил я, не повышая тона.

— Свисток, — выдавил из себя раб, глядя на дверь расширенными от ужаса глазами. — Не наш. Чужой.

Молдра уже стояла на ногах. Длинный лук оказался в ее руках так быстро, что я в очередной раз упустил момент перехода между расслабленной позой и абсолютной боевой готовностью.

— Чей конкретно? — сухо потребовала эльфийка. — Отвечай!

Ги судорожно сглотнул, вжимая голову в плечи.

— Я не знаю наверняка… Но старшие говорили, что другие, чужие охотники пользуются такими свистками. Они так подают сигналы на склонах, когда загоняют дичь.

Я поднялся с лавки, стараясь не делать резких движений, и бесшумно подошел к узкой щели окна. Снаружи мир уже утонул в густых сумерках. Взгляд различал лишь серые пятна снега, чернеющие стволы сосен и жалкие остатки дневного света, в которых любая изогнутая ветка казалась натянутым луком, а любой сугроб — притаившимся телом.

— То есть про этот дом знают, — заключил я, не оборачиваясь в комнату и не отрывая взгляда от леса.

— Они про эту стоянку знали и раньше, — ответил Ги еще тише. — И нас они тоже знали. Нас время от времени пасли у ручья. Хобы их тоже пасли, если успевали заметить первыми. Было несколько стычек. Тут, хозяин, все друг на друга охотятся. Не специально, но если выпадает такая возможность, никто не упускает случая получить немного Системных Очков.

В хижине повисла плотная, звенящая тишина. Печь все так же мирно потрескивала пожирая дрова, в нагретом котле едва слышно перекатывались пузырьки закипающей воды, Ги стоял посреди комнаты с опущенными вдоль тела руками, ожидая своей участи. Молдра держала лук в полунатяге и смотрела мимо гоблина, ее взгляд прошивал стену насквозь, уходя туда, где на черном склоне сейчас переговаривались невидимые охотники.

А у меня в голове с оглушительным хрустом сошлись все детали головоломки. Три мертвых хобгоблина, которых мы вырезали. Послушный гоблин на рабском поводке. Добротно обустроенная стоянка с запасами дров и сушеного мяса. Наше с Молдрой внезапное, отчаянное сближение у стены. И мой идиотский, ничем не подкрепленный внутренний покой. Мы не отвоевали себе пустую, безопасную заимку. Мы, как слепые идиоты, влезли на чужую территорию, которая давным-давно была нанесена на чью-то охотничью карту. Мы уселись прямо в центр подготовленной ловушки только потому, что нам до судорог захотелось хотя бы на один вечер перестать быть дичью.

Я отступил от окна вглубь комнаты и перевел тяжелый взгляд на запертую дверь.

— Значит так, — произнес я, чувствуя, как от иллюзии обретенного дома остается лишь ледяной, предельно трезвый расчет загнанного в угол зверя. — Заимка у нас, похоже, ни хрена не трофей, а приманка.

Естественно, в эту ночь я практически не сомкнул глаз. Мое тело искренне считало, что выспалось накануне, но всё равно требовало продолжения банкета, настаивая на глубоком, тяжелом и беспросветном провале в небытие, после которого обычно просыпаешься с одеревеневшей шеей и мерзким кислым привкусом во рту, зато хотя бы на время перестаешь вздрагивать от воспоминаний о том, как вчера днем тебе пытались вспороть живот копьем. Только подобная роскошь в текущие планы не входила. Слишком много дрянных обстоятельств сошлось в одной точке пространства. Теплая гоблинская хижина, еще пару часов назад казавшаяся щедрым подарком судьбы, теперь ощущалась совершенно иначе. Я больше не видел в ней ни уютного дома, ни удачной стоянки, ни даже заслуженного кровью трофея. Деревянная коробка превратилась в капкан.

Я потратил пару минут на то, чтобы перевести захваченную заимку в глухой ночной режим обороны. Лишний свет методично пригасил, разворошив угли и оставив в топке ровно столько дров, чтобы они давали тепло, но не работали ярким маяком для всех желающих. Молдра в абсолютном молчании проверила единственную дверь, ощупала подоконник, пересчитала свои стрелы и еще раз медленно прошлась по всему внутреннему пространству хижины. Тёмная эльфийка словно впечатывала в мышечную память каждый угол, каждую отбрасываемую табуретом тень и каждую выбоину в полу, где в тесноте ночного боя могла запутаться нога при резком уклонении.

Ги, подгоняемый уже не моими окриками, а собственной древней животной памятью, притих до состояния мебели. Я слышал только легкие шорохи, с которыми он переставлял деревянную посуду, стараясь не брякнуть лишний раз, и ловил ухом сбои в его дыхании всякий раз, когда снаружи ветер царапал стены или снег хрустел под тяжестью опадающих веток. Я намеренно посадил гоблина поближе к печи, и дело тут было вовсе не во внезапно проснувшейся гуманности. Замерзший и дергающийся от каждого скрипа раб не принесет в драке никакой пользы, зато перепугаться и заразить первобытной паникой нас может вполне.

Молдра устроилась в углу, взяв под визуальный контроль дверной проем и кусок окна. Я забрал себе вторую половину этой деревянной мышеловки, сел на лавку и очень быстро осознал одну пренеприятнейшую истину. Ждать гарантированного нападения в тишине оказалось куда изнурительнее, чем непосредственно в это нападение вляпаться. В открытой драке правила предельно просты. Там либо ты успел ударить первым, либо успели продырявить тебя, и дальше включается голая физиология мышц, сбитого дыхания, злости и первобытного страха, который тебе даже некогда осмыслить. Ты просто дерёшься или умираешь. Сейчас же время текло медленно, вязко и тяжело, напоминая сосновую смолу.

Огонь в печи тихо потрескивал. За толстыми бревнами стен непрерывно шуршал ночной ветер. Выше по склону с глухим шелестом осыпался снежный карниз. Каждая такая звуковая волна сперва заставляла мои внутренности рефлекторно сжиматься, а затем оставляла после себя лишь липкую сосущую пустоту. Нападение задерживалось, и эта отсрочка не приносила облегчения, она лишь натягивала нервы до звона.

Я раз за разом ловил себя на одной и той же мысли, и ее привкус мне категорически не нравился. Мое недавнее решение оставить пленного Ги в живых выглядело благородно ровно до того момента, пока этого самого гоблина не пришлось охранять ночью с оружием в потных ладонях. Днем, стоя посреди двора среди остывающих трупов хобгоблинов, разбирая чужие системные сумки и рассуждая об извлечении пользы из собственной ошибки, я еще мог позволить себе играть в гуманизм. Но сейчас, когда за стеной в темноте засел неизвестный враг, а прямо в доме сидел представитель того самого рода, чьи соплеменники и заварили всю эту кровавую кашу, любые размышления о моральной высоте выветрились из моей головы без остатка.

Осталось только голое, колючее понимание собственных просчетов. Если бы я тогда не повелся на свою же идиотскую тягу сделать этот мир хоть на полтона менее жестоким, мы бы сейчас пробирались по хребту дальше. Мёрзли бы на ледяном ветру, жевали на ходу жесткое сушеное мясо, проклинали бы Систему и собственные стертые ноги, но по крайней мере мы бы двигались. А вместо этого мы заперты в чужой, давно известной местным хищникам точке, дожидаясь нападения.

Когда первая, самая густая и плотная темнота упала за окнами, и я окончательно понял, что прямо в эту секунду на нас никто не нападёт, я решил дожать Ги. Не в смысле рукоприкладства, хотя чесались кулаки изрядно, а сугубо в информационном плане. Мне требовались не его жалкие гоблинские причитания и не пересказы баек, а четкое практическое объяснение механики местного охотничьего промысла. Я хотел знать, кто именно подает такие пронзительные сигналы, как эти существа работают в группе и откуда конкретно нам ждать удара.

— Сядь, — произнес я предельно ровным голосом.

Гоблин и без того сидел на полу, но после моего приказа он еще сильнее подобрал под себя ноги, словно искренне надеялся уменьшиться в размерах и физически исчезнуть из поля моей ответственности.

— Я и так сижу, хозяин.

Выругавшись про себя, указал ему на место рядом с собой на лавке. Ги повиновался.

— Слушай меня очень внимательно и отвечай с первого раза, без утайки и подробно.

Гоблин поспешно кивнул.

— Кто именно свистел на склоне?

Ги судорожно сглотнул, бегая взглядом от моего лица к замершей в углу Молдре. Эльфийка в допрос не вмешивалась, но держала пленника в фокусе с таким могильным спокойствием, что одно лишь ее присутствие действовало на гоблинские нервы куда эффективнее хорошей зуботычины.

— Я никого не видел, — пробормотал он, вжимая голову в худые плечи. — Только слышал звуки.

— Я тоже слышал звук. Меня интересует не музыкальная программа, а конкретные исполнители.

Он замялся на несколько долгих секунд, и я мгновенно почувствовал, как внутри грудной клетки начинает клубиться тяжелое холодное раздражение. В осколке мира Барзах это раздражение успешно заменило мне веру в разумность гуманоидов, в силу переговоров и в наивное заблуждение, будто кто-то захочет добровольно поделиться полезной информацией просто из чувства вселенской справедливости.

— Это они… Пращевики, — выдавил наконец Ги, поняв, что молчание обойдется ему дороже. — Псоглавые или кто-то из их родственной линии. Они всегда так свистят, когда отмечают найденную точку, передают соседям то, что видят, подают сигналы или гонят добычу.

— Гонят кого именно, Ги?

— Дичь, — ответил он и моментально поперхнулся собственным словом, осознав, насколько паршиво и двусмысленно это прозвучало в нашей ситуации. — Они так охотятся на всех.

Я медленно кивнул, переваривая сказанное.

— Значит, в лобовую атаку с дубинами наперевес они не полезут. Какую тактику они тогда используют?

— Хозяин, я точно не знаю, — затараторил гоблин, пытаясь выдать максимум слов за минимум времени. — Я же младший для хобов, и служил у них простым слугой, занимался подсобной работой, и могу передать только то, о чем говорили старшие воины. Псоглавые поодиночке сущие трусы. Они предпочитают смотреть издалека. Перерезают пути отхода. Швыряют круглые камни из пращей, метают короткие дротики с возвышенностей, пользуются духовыми трубками. Ждут, пока добыча сама сорвется с места, побежит в панике или совершит ошибку. Они берут на испуг. Специально не дают понять, где именно они затаились и сколько их вообще пришло. Но грудь в грудь они с хобами не сходились никогда, хотя старшие пару раз и пытались навязать им бой.

Молдра чуть повернула голову в сторону печи, и в тусклом свете кровожадно блеснули её глаза.

— Кого ты называешь словом «они»? Это люди? Гоблины? Кинокефалы?

— В самой загонной группе бегают псоглавые, — послушно пояснил Ги, обращаясь уже к ней. — Обычно это старики, молодняк, подростки и вообще все те, кто умеет быстро перебирать ногами и крутить ремни пращи. Но над ними стоят настоящие хозяева. Я о них ничего толком не знаю, только обрывки из разговоров старших. Эти хозяева обосновались в небольшой долине по ту сторону хребта, живут в глубокой пещере. Там с ними много разного сброда трется. Говорят, и люди попадаются, и гоблины, и обезьяны.

— Хозяева, — медленно повторил я, пробуя слово на вкус. — Отличное слово. Веет от него каким-то домашним уютом.

Ги втянул голову в плечи так глубоко, что стал похож на уродливую зеленую черепаху.

— Псоглавые хорошо знали, где стоит наша заимка, хозяин, но никогда не пытались лезть к хобам напрямую. И прежние хозяева-хобы про них тоже знали. Не каждый день, конечно, но они регулярно пересекались на охоте, никогда не разговаривали, но умудрялись как-то уживаться на одних склонах. Земля здесь бедная. Дичи на всех не хватает…

Гоблин изъяснялся коряво, путая слова и глотая окончания, но суть передал предельно ясно. От этой ясности становилось физически тошно. Мы не нарвались на случайного разведчика, решившего развлечься свистом. Это не бродячий одиночка, заблудившегося в скалах. Я и Молдра влезли в центр той самой паутины, за которой давно и пристально наблюдали чужие холодные глаза. И теперь нам оставалось лишь гадать, насколько взгляд этот сфокусирован на нас именно сегодня.

— По твоим словам их больше… Почему в таком случае они не атаковали нас сразу после заката? — спросил я, разглядывая грубые доски пола.

Ги развел длинными руками настолько широко, насколько ему позволяла его зажатая поза.

— Может, они просто проверяют вашу реакцию. Может, не успели сосчитать, сколько вас тут сидит с оружием. Или они вообще за нами сейчас не следят и нападать не планируют. Псоглавые странные.

Спрашивать дальше не имело смысла. Вся критически важная информация уже сказана. Про существование этого дома чужаки знали. За прежними хозяевами-хобами они присматривали регулярно. Мы же, благополучно перерезав владельцев хижины и радостно решив, что обзавелись надежной временной базой, своими же ногами шагнули в сектор обстрела тех самых тварей, от которых так старательно бегали последнее время.

Я откинулся назад, уперся локтями в колени и принялся молча сверлить взглядом чернеющий прямоугольник двери, параллельно прислушиваясь к ощущениям в собственном теле. Странное дело, но именно в такие минуты вязкого ожидания я особенно отчетливо улавливал ту новую внутреннюю защиту, которую выбрал при недавнем переходе на вторую ступень укрепления навыка Ци. Прямо под грудиной и немного ниже, в теплой глубине живота, пульсировало тихое, но очень плотное и упругое чувство. Казалось, будто кто-то заботливо натянул на моих внутренних органах невидимую, но сверхпрочную страховочную обвязку из стальных тросов. Весьма полезная штука для человека, в которого в любой момент может прилететь камень из пращи, спору нет.

Ночь тянулась мучительно медленно. Один час сменял другой настолько незаметно, что я быстро потерял счет времени и начал ориентироваться исключительно по расходу дров в печи. Я следил за тем, как проседает красный жар на углях, как вода в закопченном котле проходит долгий путь от едва теплой до обжигающе горячей, а затем неизбежно остывает снова, если я забывал вовремя подкинуть пару чурок.

Мы с Молдрой дежурили по очереди, но эта очередь была чистой воды фикцией, в которой никто из нас толком не спал и не отдыхал. Эльфийка даже с прикрытыми глазами оставалась натянутой до предела, словно хорошая боевая тетива, и я прожил рядом с ней достаточно долго, чтобы не путать ее внешнюю каменную неподвижность с настоящей расслабленностью. Ги первые пару часов клевал носом, затем с тихим вскриком вздрагивал, просыпался и дико озирался по сторонам. Он каждый раз надеялся, что плен и мертвые хобгоблины окажутся лишь дурным сном, а потом натыкался взглядом на мой ботинок, вспоминал реальность и покорно сникал обратно к стене.

Я несколько раз бесшумно поднимался с лавки, подходил к двери и приоткрывал створку ровно на ту ширину, которая позволяла просунуть лицо и оглядеть двор. И каждый раз наблюдал одну и ту же удручающую картину. Чернильную темноту. Уходящий вниз заснеженный склон. Черные стволы деревьев. Белеющий в темноте снег. Мой взгляд не находил ни единой зацепки, ни одной подозрительной тени, которую можно было бы классифицировать как угрозу, всадить в нее стрелу или хотя бы предметно, с чувством выматериться в ее адрес.

Но самым паршивым во всей этой ситуации был не сам факт присутствия врага снаружи. Хуже всего было осознание того, что на склоне прямо сейчас могло рассредоточиться сразу несколько мобильных групп, и каждая из них знала о нас на порядок больше, чем мы о них. Наш актив состоял лишь из факта их существования и одного свиста. Они же, если верить сбивчивым объяснениям Ги и моей собственной логике, досконально изучили саму заимку, повадки прежних хозяев, расположение троп, источники воды и удобные выходы со склона. Более того, они наверняка уже успели просчитать наше решение остаться внутри хижины. Любой нормальный гуманоид, который после долгой беготни по промерзшим скалам вдруг обнаружил крепкие стены, горячую печь и запасы еды, в девяноста девяти случаях из ста ни за что не шагнет обратно в ночную метель. Он начнет убеждать себя в том, что опасность, безусловно, реальна, но она грозит ему где-то там, в неопределенном будущем, а не прямо сейчас. Я прекрасно понимал эту психологическую ловушку. И все равно продолжал сидеть внутри.

Под самое утро я долго не мог поймать то странное чувство, которое царапало мозг и вызывало глухое раздражение. А потом до меня дошло. За стенами по-прежнему стояла первозданная тишина. На двор не прилетело ни одной зажигательной стрелы, по крыше не стукнул ни один камень, под окном не раздалось ни единого шороха крадущихся ног, никто даже не попытался проверить дверь на прочность. В любой нормальной боевой ситуации отсутствие штурма принесло бы облегчение. Но только не сейчас. Сейчас эта идеальная горная тишина действовала на мою нервную систему как обещание скорой и неизбежной зубной боли. Врач уже включил бормашину, поднес ее к лицу, но почему-то не сверлит. И ты сидишь в кресле, истекаешь потом и ждешь, потому что прекрасно знаешь, что боль никуда не исчезнет, она просто берет паузу перед рывком. Накопленное за ночь напряжение никуда не ушло. Оно основательно обжилось в нас, въелось в скованные позы, пропитало прерывистое дыхание, отравило мысли и под самый рассвет стало казаться почти естественным состоянием организма. И вот именно это привыкание к опасности было по-настоящему пугающим.

Когда прямоугольник окна начал медленно наливаться серым светом, я первым делом зафиксировал в себе не радость от пережитой ночи, а острое, очень человеческое желание расслабиться. Мозг услужливо подкидывал спасительную идею, что раз уж нас не вырезали в самой удобной для этого густой темноте, значит, прямо сейчас можно позволить себе выдохнуть и перестать дергаться от каждого скрипа половицы. Не растечься лужей до состояния полного расслабленного идиотизма, конечно… Нет. Просто слегка ослабить натянутый внутренний поводок со строгим ошейниом. Мысль показалась мне скользкой и опасной, как покрытый ледяной коркой речной камень на горной переправе, но в голову с пугающим упрямством лезть она не прекратила.

Ночь всегда выступает лучшим союзником для нападающих. Если эти пращевики действительно хотели ворваться в дом, вцепиться нам в глотки, забросать нас камнями при попытке выскочить наружу или просто держать периметр в жестком кольце до нашего полного истощения, темнота играла им на руку на все сто процентов. Но они этим преимуществом не воспользовались. Означало ли это, что они сняли осаду и ушли по своим делам? Черта с два. Означало ли это, что у нас появилась фора хотя бы на первую половину дня? Очень может быть. И вот, вооружившись этой крошечной надеждой, измотанный бессонницей я уже мог уговорить себя на целую серию фатальных решений. Со стороны они выглядели бы логичными и обоснованными, а изнутри оказались бы банальной усталостью, наспех переодетой в тактический расчет.

Я поднялся с лавки, шагнул к двери, распахнул створку значительно шире, чем делал это ночью, и полной грудью вдохнул морозный, обжигающий легкие серый воздух рассвета. Холод покусывал за щеки и бодрил. На покрытом снежной коркой пространстве вокруг заимки лежала самая обычная, кристально чистая утренняя пустота. Во дворе не было ровным счетом ничего настораживающего. Я не увидел ни единой очевидной метки, которую вражеский отряд мог бы оставить нам на долгую память. И именно эта подчеркнутая обыденность горного пейзажа давила на психику сильнее любого окровавленного следа на пороге.

Окружающие горы выглядели ровно так, как и полагалось выглядеть горам, стоящим здесь сотни тысяч лет подряд. Суровая природа всем своим видом демонстрировала абсолютное равнодушие к тому, убьют нас сегодня до обеда или перережут глотки только завтра к вечеру. Пустой, нетронутый склон. Бледное, вымороженное небо над головой. Темная полоса хвойного леса далеко внизу, укрытая утренней дымкой. Сизый дым, спокойно поднимающийся из каменной трубы хижины. Мир снаружи вел себя так, будто в нем по-прежнему все в полном порядке.

Молдра неслышно подошла ко мне со спины, плотнее запахнув на узких плечах черную парчу своей трофейной мантии, и прищурилась, привыкая к резкому утреннему свету.

— Не люблю я такие зори после паршивых ночей, — произнесла она, глядя из-за моего плеча. — Они всегда изо всех сил пытаются изображать, будто накануне ничего не случилось.

— Так пока ничего и не случилось, — веско ответил я, хотя сам прекрасно слышал, насколько фальшиво и сомнительно прозвучала моя фраза.

— Именно что пока, — эхом отозвалась она, надолго задержав цепкий взгляд на изломанной линии леса внизу. — Вопрос только в том, какой именно вывод ты сейчас собираешься сделать из всего произошедшего.

Я промолчал, отведя глаза. Именно этого прямого вопроса я и пытался избежать, потому что мой уставший мозг уже начал подкидывать готовые, удобные ответы.

— Если бы они всерьез собирались бить нас ночью, они бы били, — произнес я, взвешивая каждое слово. — Или хотя бы попытались прощупать оборону. Дернули бы дверь, бросили камень в окно, прошлись бы по крыше. Но ничего этого не случилось. Тишина.

— Или они просто оказались куда терпеливее, чем ты о них думаешь, — парировала эльфийка, не меняя тона.

— Такой вариант тоже возможен, согласен. Только я совершенно не горю желанием прямо сейчас подхватывать все наше барахло, выгонять вас на мороз и тащиться наугад по сугробам сразу после бессонной ночи. И все это только потому, что какой-то ублюдок один раз свистнул со склона и пропал.

Она повернула голову и посмотрела на меня очень долгим, пронизывающим взглядом. В ее темных глазах не было ни привычной насмешки, ни ядовитой колкости, и именно от этой серьезности мне стало еще неуютнее.

— Ты уже все решил, — озвучила факт тёмная эльфийка.

— Я уже все взвесил, — упрямо поправил я ее формулировку. — Давай считать объективно. Тепло от печи, надежная крыша над головой, источник воды в шаговой доступности, запасы еды, трофейное оружие, системные сумки, раб, возможность хотя бы немного перевести дух. Вся эта куча плюсов весит гораздо больше, чем один невнятный свист без какого-либо продолжения. Мы остаемся здесь еще на часть дня. Я не предлагаю расслабляться и бросать оружие. Мы просто не рвемся сломя голову на открытый склон, где нас как раз и может догнать охотничий отряд на открытом месте. Они эти места знают, а мы — нет.

Молдра едва заметно дернула правым плечом, словно этим жестом мысленно вычеркивала из нашего диалога все эмоции и лишние аргументы.

— Само решение мне категорически не нравится, — произнесла она ровно. — Но мне нравится та прагматичная логика, по которой ты его выстроил.

— Спасибо за поддержку…

— Я тебя вовсе не поддерживала. Просто не вижу лучшего выхода для нас прямо в этот момент.

На этой прагматичной ноте мы и сошлись. Сидевший у печи Ги выслушал мой короткий приказ оставаться на месте в абсолютном молчании. Мне даже показалось, что где-то в самой темной глубине своей гоблинской души он испытал нечто похожее на искреннее облегчение. Для него прочные деревянные стены дома все равно значили гораздо больше, чем открытый всем ветрам склон, где неизвестные могли начать охоту на нас. И я, не смотря на глубокое внутреннее раздражение, понимал его логику слишком хорошо.

Сразу после того как решение остаться было озвучено вслух, что-то внутри меня окончательно сдвинулось с мертвой точки. Сдвинулось совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы захваченная заимка снова перестала казаться капканом и превратилась в место, где можно хотя бы на короткое время развернуть плечи по-человечески. Я прекрасно знал, что смертельная опасность никуда не испарилась. Молдра читала это напряжение в воздухе не хуже меня. А Ги наверняка осознавал масштаб угрозы лучше нас обоих вместе взятых. Но мое тело, измученное бессонной ночью и вчерашними схватками, слишком охотно и жадно цеплялось за любую форму предсказуемой рутины.

Именно в этот момент я и вытащил из системной сумки карту «Владение щитом».

Сам щит тоже вытащил и поставил у бревенчатой стены. Это был тот самый трофей, который я добыл вчера. Тяжёлый, топорно сработанный, туго обтянутый сыромятной кожей, он был сколочен из толстых досок, подозрительно напоминающих своей чугунной плотностью хороший земной дуб. Еще вчера, убирая его в бездонное нутро «Сумки Мародёра», я четко поймал мысль, что бросать в снегу такой кусок прикладной пользы было бы полнейшим идиотизмом. Сейчас, в утреннем свете, эта мысль созрела и оформилась в план. Раз уж мы приняли рискованное решение отсиживаться днем здесь, под прочной крышей, имея в распоряжении хотя бы немного свободного пространства, то системную карту следовало изучить. Возможно нам придётся обороняться, а умение обращаться с щитом не будет лишним при таких раскладах. Системных очков было откровенно жалко, но нужно было карту немедленно заставить работать на себя, через напряжение рук, ног и спины. Иначе от такого скоростного «обучения» будет не больше реального толка, чем от красивого мотивационного плаката на стене у жиртреста, который уже пятый год торжественно обещает себе пойти в зал со следующего понедельника.

Я плотно уселся на скрипучую лавку, достал пластину и мысленным усилием активировал навык.

Карта мгновенно рассыпалась меж пальцев колючей металлической пылью. Знакомое, слегка тошнотворное внутреннее движение системного вмешательства прокатилось по нервным узлам, но прошло на удивление быстро и легко. Я не почувствовал яркой, раздирающей мышцы ломки, с которой в меня обычно вколачивались действительно глубокие умения вроде перестройки каналов Ци. Здесь механика работала иначе. Никакой глобальной трансформации организма. Никакой перестройки костей. Система просто загрузила в меня короткий, невероятно плотный и спрессованный пакет чужой прикладной памяти. Этот пакет не сделал меня великим мастером обороны по щелчку пальцев, зато он намертво вколотил в мою голову и сухожилия базовую кинематику процесса.

Я подошел к стене и поднял трофейный щит, и в ту же секунду физически ощутил первую критическую ошибку, которую совершал вчера днем, когда просто таскал эту деревяху как полезный груз. Просто держать кусок дерева перед собой на вытянутой руке — это еще не значит владеть щитом. Так способен встать любой уличный дурак. Система предельно жестко вбила в меня понимание, что важно не просто выставить щит вперед, а самому правильно укрыться за ним. Нужно было поджать корпус, спрятать уязвимые суставы, убрать живот и при этом оставить себе пространство для маневра, чтобы иметь возможность шагнуть, довернуться, с силой толкнуть противника или принять тяжелый рубящий удар так, чтобы разрушительная кинетика ушла в упругие ноги и спину, а не раздробила тебе кисть, локтевой сустав и ключицу с первого же хорошего попадания.

Начал с простейших базовых элементов. Поднял тяжелую конструкцию на уровень грудной клетки. Крепко перехватил задубевшие кожаные ремни предплечьем и кистью. Покачал щит вверх-вниз, пробуя смещенный центр тяжести. Сделал аккуратный, скользящий шаг вперед. Затем такой же плавный шаг назад. Снова подался вперед, но уже с легким доворотом левого плеча, закрывая сектор.

Сразу же всплыла проблема — моя въевшаяся привычка двигаться с полуторным мечом начала откровенно саботировать процесс. Работа с мечом почти всегда требует пространства, амплитуды, замаха, свободного места под уклонение и обязательного выхода на хлесткий обратный удар. Со щитом же вся моя геометрия должна была стать принципиально иной — короче, собраннее, плотнее и на порядок злее. Из вольного фехтовальщика я должен был превратиться в компактную, неудобную для врага, постоянно давящую конструкцию, которая прет вперед и не дает выбить себя из равновесия.

Я упрямо прогонял правильную стойку раз за разом, стирая пот со лба и внимательно прислушиваясь к новому, зарождающемуся чувству в теле. Левая нога всегда чуть впереди полусогнута. Центр тяжести опущен ниже к полу. Левое плечо не выставлять под удар. Открытый правый бок держать под контролем. И самое главное — не пытаться тащить эту дубовую тяжесть одними мышцами руки, а жестко подпирать ее всем весом корпуса. Я должен был идти за щитом, сливаясь с ним, а не просто держать его перед носом, как последний дилетант, которому сейчас аккуратно выбьют запястье и отправят его же щит прямиком в лицо.

Молдра первое время наблюдала за моими упражнениями в абсолютном молчании, прислонившись к косяку окна. Затем она тихо, но отчетливо хмыкнула, когда я на третьем круге чуть не запнулся о собственную же правую ступню при попытке резкого разворота.

— Становится немного лучше, — протянула она своим фирменным сухим тоном. — Хотя пока твое представление больше похоже на возню деревенского дурачка, который по пьяни решил жениться на деревянной крышке от пивной бочки и теперь отчаянно пытается научиться с ней танцевать.

— Твоя моральная поддержка сегодня просто льется рекой, — огрызнулся я, не прерывая шага.

— Я просто беспристрастно фиксирую визуальные факты… Надо признать, невеста у тебя что надо. Крепкая, молчаливая и выдержит любые побои.

— Это ты сейчас так изящно намекаешь на мой специфический вкус при выборе компании для выживания?

— Я сейчас предельно прямо намекаю, что если уж ты решил заняться этим делом всерьез, то перестань так отклячивать левое колено при выпаде. Тебе его срубят или проколют первым же нижним махом.

Я коротко кивнул, признавая ее правоту, на ходу перестроил постановку ног и снова плавно пошел по невидимой линии атаки. И вот это осознание ошибки стало главным результатом утренней тренировки. Системный навык ранга F не превратил меня в непробиваемого рыцаря-щитоносца по взмаху волшебной палочки. Он не подарил мне красивого и законченного мастерства. Система лишь услужливо снесла самый тупой, непреодолимый барьер между состоянием «я просто держу тяжелую штуку из досок» и «я понимаю, как именно за этой штукой выживать в бою». А дальше нужно было раз за разом прогонять это новое понимание через собственное тело, пока вколоченные Системой движения не перестанут ощущаться чужими.

Шаг. Жесткий хват. Амортизация воображаемого давления. Короткий, злой толчок всем корпусом от бедра. Небольшой экономный разворот. Плавный возврат в исходную позицию. Разогревшись, я даже пару раз досконально мысленно представил себе механику процесса, как именно я рвану с щитом вперед, если нам придется экстренно сокращать дистанцию на открытом пространстве, например, до засевшего в камнях стрелка. Эта картина легла на мышечную память неожиданно хорошо и гладко. Молдра бьет из лука с колена, прикрывая меня, а я, наглухо укрывшись за щитом, сношу врага всей массой, а потом добиваю.

Пока я с пыхтением возился со своим новым приобретением в центре комнаты, Ги бесшумной зеленой тенью шуршал по хозяйству. Он аккуратно переставлял деревянные плошки, подкидывал мелкие дрова в топку, выносил помои в ведро у входа. Гоблин делал все это с той инстинктивной, предельной осторожностью, который уже четко осознал, что прямо сейчас его убивать не планируют, а значит, его главная жизненная задача — ни звуком, ни жестом не дать новым хозяевам повода вспомнить о факте его существования.

Смолистые дрова уютно потрескивали. Вода в котле закипала, наполняя комнату паром. У дальней стены ровной стопкой лежали собранные нами трофейные вещи. И сама хижина, подхваченная этим мерным, почти домашним утренним ритмом, снова начинала казаться мне не временным укрытием на поле боя, а обжитым пространством, куда можно безболезненно встроиться. Домашний быт — чертовски опасная штука на войне. Он обволакивает мозг и обманывает инстинкты надежнее любых сладких речей.

Молдра в какой-то момент резко поднялась с дощатой лежанки, накинула поверх парчи пушистую звериную шкуру, подхватила с пола пустую кожаную емкость для воды и, задержавшись каблуком на пороге, бросила мне через плечо:

— Схожу к ручью…

Я опустил тяжелый щит на пол, вытирая пот со лба, и развернулся к ней.

— Пойдешь одна?

— Тут до воды ровно полторы минуты неспешным шагом по прямой.

— Именно поэтому я и спрашиваю. Полторы минуты — это достаточно, чтобы получить камень в висок и не успеть крикнуть.

Эльфийка смерила меня долгим, изучающим взглядом, в глубине которого снова начала подниматься та самая знакомая сухая ирония, от которой у меня портилось настроение.

— Послушай, Айвенго, я не собираюсь устраивать полномасштабный марш-бросок к вражеской цитадели. Я просто спущусь вниз, умоюсь ледяной водой, наберу полную флягу, справлю малую нужду за камнями, осмотрю ближайшие сугробы на предмет следов и сразу же вернусь обратно. Или ты теперь, после короткого, но страстного романа со щитом, внезапно решил лично сопровождать меня даже до ветру? Будешь стоять рядом и закрывать меня щитом?

— Мой бурный роман со щитом только начался, — парировал я, не поддаваясь на провокацию. — И со стороны он пока выглядит досадно односторонним.

— Вот и не смей изменять ему в первый же день. Продолжай учиться…

С этими словами она толкнула дверь и растворилась в сером утреннем свете.

Я остался внутри один на один с печью и гоблином. Снова поднял щит, закрепил ремни, и к моему удивлению, щит действительно перестал ощущаться чужеродной тяжестью, начав понемногу превращаться в понятный инструмент выживания. Мое тело, несмотря на хронический недосып и ночную паранойю, нашло себе понятное физическое занятие и заметно взбодрилось. Идиотская мысль «сегодня мы точно никуда отсюда не уйдем» больше не пыталась спорить с моими внутренними доводами, а тихо оседала на подкорке как полностью принятый, утвержденный рабочий план на день.

И это было из рук вон плохо. Потому что если ты успеваешь свыкнуться с присутствием невидимой смерти настолько, что начинаешь жить рядом с ней с тем же бытовым раздражением, как рядом с протекающей в прихожей крышей, — это худшее, что может случиться с тобой. Ты уговариваешь себя, что, мол, да, крыша течет. Да, это мерзко и сыро. Да, когда-нибудь ее обязательно надо заделать или починить основательно. Но только давай не сейчас. Сперва мы сытно пообедаем, потом согреем руки у огня, спокойно умоемся чистой водой, вдумчиво разберем собранный лут по карманам и еще немного потренируемся со щитом. А смерть пусть пока терпеливо подождет снаружи.

Я глубоко выдохнул, снова рывком поднял щит на уровень груди, сделал уверенный шаг вперед, жестко поджал под себя корпус, натягивая пружину мышц, и провел короткий, акцентированный толчок воображаемого противника.

И ровно в эту секунду из-за толстой бревенчатой стены, с той стороны, где находился спуск к ручью, донесся звук.

Это был не шум ветра и не крик птицы. Какой-то резкий, хлесткий, царапающий ухо шорох, который в одно мгновение разорвал в клочья привычную утреннюю ткань лесных шумов. Сразу после этого в атмосфере вокруг хижины что-то неуловимо, но фатально изменилось. Пространство словно сжалось. Между моих лопаток, под слоем одежды, мгновенно скользнул обжигающий ледяной холодок, заставив волоски на загривке встать дыбом. Мой мозг еще даже не успел обработать звуковую волну и назвать причину тревоги, а натянутое тренировкой тело уже всё поняло.

Ожидание закончилось. Началось…

Я не успел даже подумать, а тело рванулось вперёд прежде, чем голова успела обработать тревожный сигнал. Ремни удобно легли в ладонь и на предплечье с той въевшейся за утро чужой памятью, которая ещё не стала моей, но уже позволяла не совершать лишних, мешающих движений. Плечо с силой ударило в дверь, та распахнулась, глухо и тяжело стукнув о косяк, и я вылетел на крыльцо, ослеплённый резким утренним светом, который за ночь успел налиться холодной, стеклянной синевой и теперь резал глаза так, словно меня, долго просидевшего в темноте, без предупреждения вышвырнули на яркое солнце, но это не помешало мне призвать меч.

Молдру я заметил на тропе, ведущей к ручью, метрах в пятнадцати, и я понял, что опоздал, ещё до того, как разглядел короткое, грубо оперённое древко короткого дротика, торчащее у неё из-под шеи, чуть выше ключицы, под совершенно неестественным углом. Она ещё стояла на ногах, но стояла уже неправильно, с тем едва заметным, необратимым для бойца перекосом, когда тело начинает жить отдельно от воли и готовится к отключению, даже если разум и воля из последних сил цепляется за управление. Одна её рука была прижата к шее и выдернула стрелку, вторая безвольно повисла. Тёмная эльфийка не кричала и не звала на помощь, только смотрела на меня с жёсткой, собранной ясностью.

Я рванул к ней, а когда оказался рядом, она заговорила, и голос её звучал на удивление ровно, без надрыва, будто она диктовала последнюю, самую важную инструкцию перед тем, как сознание покинет её окончательно.

— Айвенго, нас обложили со всех сторон. Не геройствуй. Их больше, — она чуть повернула голову, не сводя с меня взгляда, и пальцы её выпустили короткую стрелку. — Это не яд, а сонное зелье. Если очнёшься раньше меня, не лезь с ними в драку… Считай, готовься, жди мен…

На последнем слове колени у неё подломились, и она начала медленно, некрасиво оседать в сугроб, с той будничной беспомощностью, которую я в ней никогда не видел и, честно говоря, не надеялся увидеть. Она, всегда более быстрая, жёсткая и опытная, теперь просто складывалась, как пустая одежда. Я почти успел подхватить её, но склон передо мной вдруг ожил, и первая фигура, бесшумно поднявшаяся из-за камней слева, заставила меня забыть обо всём остальном.

Это был кинокефал. Раньше я только слышал их словесный портрет. Теперь, в полном свете холодного утра, я разглядел его так отчётливо, что детали врезались в память, кажется, навсегда. Ростом он был чуть ниже меня, но шире в груди — плотный, сухой, с длинными руками, которые, казалось, не заканчивались там, где положено локтям, а свисали почти до колен, завершаясь широкими тёмными ладонями с когтями, грубо торчавшими из-под кожаных рукавиц. Одежда на нём была многослойной, из шкур и серого, свалявшегося полотна, сбитого в жёсткие складки, которые не стесняли движений, а, наоборот, держали тепло и прикрывали суставы. В руке у него было охотничье копьё с широким листовидным наконечником, годным и для укола, и для рубящего удара. Но не оружие и не стать запомнились сильнее всего, а его морда.

Короткая, вытянутая, с влажным чёрным носом и жёлтыми глазами, которые смотрели на меня совсем не по-звериному, а с совершенно человеческим, расчётливым вниманием, и в этом было что-то очень неправильное, потому что тварь, умеющая думать и оценивать, всегда опаснее той, что просто рвётся в бой. Над верхней, разрезанной посередине губой топорщилась жёсткая серая шерсть, уши стояли торчком, и в том, как он чуть повернул голову, прислушиваясь, было столько привычной, многолетней настороженности, что я вдруг очень ясно понял, что этот не просто охотится. Он живёт охотой очень и очень давно.

Справа, из-за валуна, поднялся второй. За ним, выше по склону, третий. Потом четвёртый, пятый… я сбился со счёта, потому что они не стояли на месте, а двигались, перекрывая сектора, и их было не меньше полутора десятков, а может, и все восемнадцать. У мнгих — копья, у некоторых на поясе висели пращи, у двоих я заметил короткие дубины. И все они смотрели не на хижину или дым из трубы, а на меня, как на добычу, которую уже взяли в кольцо, но не спешат прикончить, потому что живая добыча, видимо, ценится выше.

Я осторожно опустил Молдру на снег, чувствуя, как сердце уже пустилось в галоп, разгоняя по крови адреналин, и выпрямился. Спина, плечи, ноги собрались в единую, тугую пружину. Щит был на левой руке, в правой мой меч, и в тот же миг первый кинокефал с жёлтыми глазами, коротко, отрывисто гавкнул, но я хоть и не понял ничего, но догадался, что это резкая и хлёсткая команда, которая прокатилась по склону и заставила остальных чуть сместиться, замыкая круг. Время на раздумья кончилось, даже не успев начаться.

От ярости в голове сделалось легко, а глаза заливал кроваво-красный туман. И я рванул вперёд, на ближайшего, стоявшего ниже всех, потому что его копьё было опущено, и он, видимо, не ожидал, что я полезу прямо на них, вместо того чтобы прятаться в доме. Щит вынес перед собой, прикрывая грудь и голову, меч держал, для колющего удара. Первые два шага дались легко, но на третьем копейщик встретил меня и ударил очень правильно. Он не бросился навстречу, а подставил копьё под углом, рассчитывая, что я сам налечу на наконечник. И если бы не щит, на который я принял с силой ударившее копьё, я бы, наверное, так и нанизался на него, как лосось на острогу. Но щит выдержал, и я, вместо того чтобы останавливаться, вложил в движение всю массу, ударил корпусом в древко, сбивая его в сторону, и в тот же миг рубанул мечом в открывшийся бок. Клинок вошёл глубоко, пробивая шкуру и мясо, со скрежетом прошёлся по рёбрам, и тёплая, липкая кровь хлынула мне на руку. Кинокефал, не успев даже взвыть, сложился пополам, а я уже выдернул меч и развернулся к следующему, потому что слева, с фланга, на меня уже летело копьё.

Система отозвалась сухой, короткой строкой где-то на краю зрения:

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 18 Очков Системы.

Второй противник уже был рядом, его копьё, метнутое из-за камня, ударило в щит с такой силой, что левую руку повело назад. Щит выдержал, а наконечник застрял в досках. И за ту секунду, пока кинокефал оставался без оружия, я шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и всадил ему меч в горло сбоку, под челюсть. Клинок вошёл с такой силой, что вышел с другой стороны, разворотив позвонки. Тело рухнуло на снег, дёргаясь в агонии, а из раны хлынула густая кровь, за секунду пропитавшая снег вокруг.

Система снова выдала строку победного лога:

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 22 Очка Системы.

Но радоваться было некогда, третий был уже вплотную, с копьём наперевес, и он бил не в щит, а в ноги и незащищённое бедро. Если бы я не успел поджать корпус и не рубанул сверху по древку, отбивая его в снег, копьё вошло бы мне в пах, и тогда уже никакая Ци не помогла бы. Меч чиркнул по дереву, кинокефал дёрнулся, пытаясь выдернуть оружие, и я, не думая, бросил свой меч, схватил его за воротник обеими руками, той что держал щит тоже, позволяя тому повиснуть на запястье. Рванул кинокефала на себя, вкладывая в рывок всё, что осталось в мышцах и вливая в действие пять единиц Ци. Он был тяжёлым, шире меня в плечах, с мощной, плотной шеей, но я был гораздо злее. Когда морда врага оказалась у моего лица, я почувствовал запах сырой шкуры, немытой шерсти и крови. Он пытался вцепиться мне в горло, клыки кинокефала чиркнули по моему плечу, раздирая толстую шкуру мехового комбинезона, и в этот момент я перехватил его за шею и, вложив в движение весь корпус, рванул на себя и вниз, позволяя инерции сделать за меня всё остальное. Тварь оскользнулась и упала, но подняться я ему не дал, ударив сверху щитом.

Хруст был громким, мясистым. Тело обмякло, а я, чтобы не терять ОС, подхватил и воткнул в него брошенный ранее меч. И система снова выдала строку лога:

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 25 Очков Системы.

Я уже собирался развернуться к следующему, но в этот миг что-то острое и жёсткое вонзилось мне в икру левой ноги сзади. Я, не успев даже взвыть от боли, рухнул на одно колено, выпустив щит из ослабевшей руки. Кто-то из тех, кто стоял выше по склону, дождался, пока я увязну в ближнем бою, и метнул копьё. Оно вошло неглубоко, только пропороло мышцу, но боль была такой, что нога перестала слушаться. Падая, я успел только подумать, что сейчас меня добьют.

Но я успел. В тот момент, когда левая нога уже не держала, когда сознание начало уплывать, я вспомнил о Ци, которую так старательно гонял утром. Я не думал, просто почувствовал, как плотное, горячее тепло рванулось из живота вниз, в раненую ногу. Там, где только что была острая боль, стало туго и упруго, словно кто-то затянул вокруг раны невидимый жгут. Кровь потекла медленнее, и я, ещё не понимая, что делаю, вскочил на одной ноге, подхватил меч и, прежде чем ближайший кинокефал успел занести копьё для добивающего удара, всадил ему клинок в грудь, под рёбра, и провернул.

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 12 Очков Системы.

Он осел без звука. Опираясь на щит, как на костыль, я попытался развернуться к остальным, но их было слишком много. Я насчитал ещё не меньше десятка, и они больше не лезли в ближний бой, а держали дистанцию, перелаиваясь короткими командами. Сейчас они возьмут меня пращами и дротиками, и мне нечем будет ответить. Я успел сделать ещё один шаг, но сзади, откуда-то сверху, свистнул камень, и я, не успев подставить щит, получил его в висок. Удар пришёл с той стороны, где кость тоньше всего, и боль была такой чистой, что на секунду мир исчез, оставив только колокольный звон в голове.

Очнулся я на снегу, лицом вниз, с вывернутыми за спину руками, которые уже успели стянуть жёстким ремнём так, что пальцы онемели. Голова гудела, и каждый удар пульса отдавался в виске. Я попытался подняться, но ноги не слушались. Перевернувшись на бок, я увидел, что Молдру уносят. Двое кинокефалов, один из них держали её на руках, бережно, как ценную добычу. Она была без сознания. Они несли её вверх по склону, туда, где среди камней виднелась ещё одна фигура в одежде которой я узнал стартовый комплект Игрока.

Меня дёрнули за связанные руки, заставляя подняться. Пошатываясь, я встал на колени, чувствуя, как боль в икре снова разгорается.

— К старшему его, потом решим, — услышал я сзади гортанный говор.

Переставляя ноги, я оглянулся на хижину. Дым из трубы всё ещё тянулся вверх, дверь так и была распахнута. На снегу темнели пятна крови. Ги я не увидел. Либо сбежал, либо его посчитали таким мусором, что не стали тратить время.

Склон пошёл вверх, и я, спотыкаясь, понял одну вещь, которая приходила мне в голову ещё вчера. Мы не отвоевали эту заимку. Мы сами, по своей глупости, сели в ловушку. Впереди, уже скрываясь за камнями, мелькнула тёмная парча трофейной мантии, в которую была завёрнута Молдра.

В себя я не пришёл, а буквально выволок собственное сознание из вязкой тёмной трясины, словно тяжёлый мешок с промокшим речным песком, который сначала долго и обстоятельно пинали подкованными сапогами, а затем просто швырнули в грязный угол дожидаться, пока он сам сообразит снова стать человеком. Голова раскалывалась с такой ослепительной силой, будто пущенный из пращи камень не просто пробил височную кость, а намертво врос в череп и теперь медленно проворачивался своими шершавыми краями при каждом глухом ударе сердца. Во рту стояла густая липкая горечь, щедро разбавленная вкусом запекшейся крови, желудочной желчи и специфическим мерзким осадком, который оставил сонный дурман. Под отбитыми рёбрами кололо, спина ныла одной сплошной тупой полосой от лопаток до крестца, стянутую засохшей коркой кожу на лице жгло, а под щекой вместо привычной земли или холодного горного камня лежала отвратительная смесь прелой соломы. Въевшаяся старая вонь мочи пропитала место настолько глубоко, что воздух казался сгнившим.

Я разлепил тяжёлые веки далеко не сразу. Местный свет сначала ударил по сетчатке мутным раздражающим пятном, затем нехотя пополз в стороны серыми клочьями, и лишь спустя несколько невероятно долгих хриплых вдохов окружающее пространство начало собираться в осмысленную геометрию. Прямо перед моим лицом из пола вырастали толстые вертикальные жерди, грубо обтёсанные, потемневшие от времени, грязных лап и брызг крови. За этой дубовой решёткой угадывался массивный каменный свод, кривой, густо закопчённый дымом от костров и уходящий вверх неровным тёмным брюхом выработки. Чуть дальше на границе света и тени постоянно шевелились чужие горбатые силуэты и слышались глухие гортанные переклички. В этих голосах крылось самое паршивое открытие утра. Я не уловил пьяного торжества или адреналинового возбуждения от удачной охоты на игроков. Отсутствовала даже примитивная злоба. Лагерь жил обычной деловой рутиной существ, для которых содержание рабов являлось таким же естественным бытом, как проверка углей в печи на рассвете.

Именно тогда я окончательно осознал новую реальность. Мы находились не на временном привале и не в ловчей яме. Это была корявая, но добротно сколоченная рабочая рабская клеть, намертво вбитая в чужой социальный порядок так же прочно, как эти деревянные колья уходили в каменный пол. От кристально ясного понимания ситуации мне стало физически хуже не пробитым телом, поскольку там всё и так балансировало на грани, а на гораздо более глубоком уровне. Бой в этом проклятом осколке мира всегда можно проиграть, в плен можно попасть по глупости, и даже получить по черепу камнем так, чтобы сутки блевать желчью при каждой попытке перевернуться на бок, вполне входило в рабочий сценарий выживания обладателя Е-ранга. Рабская клетка переводила меня в совершенно иную систему координат. Это место стало точкой невозврата, где тебя официально и без права апелляции перевели в разряд полезного движимого имущества.

Мысль о собственной незавидной участи я отбросил моментально, поскольку мой воспалённый мозг сорвался в другую сторону ещё до полноценной оценки личных перспектив. Мне требовалось немедленно убедиться в выживании Молдры. Я резко дёрнулся всем корпусом, и избитое тело тут же напомнило о невозможности совершать резкие движения безнаказанно. В виске полыхнуло белым ослепительным огнём боли, в рёбра отдало тупым ржавым ножом, а желудок спазматически сжался. Я стиснул зубы до хруста челюстей, всё равно приподнялся на левом локте и через набегающую волну тошноты завертел головой, лихорадочно шаря взглядом по полутьме, вглядываясь в щели между соседними жердями, изучая соседние углы и сваленные в кучу живые тела. Несколько бесконечно долгих мгновений эльфийка не попадалась на глаза, и этих ударов сердца вполне хватило для ледяного обрыва внутри живота. Затем мой взгляд зацепился за знакомый тонкий силуэт.

Молдра сидела за соседней деревянной перегородкой и плотно привалилась спиной к холодному камню стены. Она выглядела невероятно бледной для представительницы своего народа, слипшиеся от пота волосы тяжёлой прядью спадали на щёку, а линия шеи казалась ещё тоньше обычного. Но она дышала. Этого факта оказалось достаточно для удержания моего рассыпающегося на мелкие куски мира на краю чёрной бездны. Особого облегчения всё равно не случилось, поскольку в местных реалиях быть живой совершенно не означало оставаться целой, а находиться по ту сторону дубовых кольев не означало быть доступной для помощи. Я понятия не имел о происходящем с ней в тот неопределённый промежуток времени, пока валялся в глубокой отключке и добросовестно изображал кусок протухшего мяса. Спросить её о самочувствии я сейчас тоже не мог, да и просто подползти поближе к перегородке сил пока не хватало.

Она будто спиной почувствовала мой пристальный взгляд и медленно подняла тяжёлый взгляд. Мы обошлись без истеричных вопросов шёпотом через жерди и избежали любой дешевой театральной драмы, которой обычно пытаются компенсировать отсутствие реального понимания тяжести положения. Молдра просто посмотрела предельно внимательно, именно так, как смотрят на товарища, которого уже мысленно закопали под ближайшим кустом, а потом вдруг заметили слабое шевеление грудной клетки и решили отложить пока копать могилу. Я едва заметно качнул подбородком, показывая свою готовность цепляться за реальность. Эльфийка так же моргнула в ответ, принимая информацию к сведению. На этом первый содержательный беззвучный диалог в плену закончился, и в текущей обстановке такого уровня коммуникации оказалось более чем достаточно.

Снаружи клетки кто-то зарычал властно и крайне раздражённо. Я повернул гудящую голову как раз вовремя и увидел идущего вразвалочку псоглавца. Тварь подошла непозволительно близко, представляя собой вонючее волосатое создание с мокрым собачьим носом, жёлтыми кривыми клыками и специфической расслабленной уверенностью матёрого хищника, совершенно не ожидающего опасности от валяющегося пленника. От кинокефала несло мокрой псиной, заветренным сырым мясом, едким костровым дымом и немытым звериным телом так осязаемо, что мой скрученный желудок едва не вывернуло наизнанку во второй раз. На широком кожаном поясе небрежно болталась тяжёлая шипованная дубинка, за массивной спиной торчало метательное копьё, а во всех плавных движениях ублюдка не читалось ни малейшей настороженности или уважения к противнику. Он совершал утренний обход и деловито проверял пришедших в себя после ночного улова.

Псоглавец тихо заворчал и просунул мускулистую когтистую лапу прямо между толстыми жердями. Он грубо ухватил меня за волосы и рывком подтянул лицо к своей морде, рассматривая добычу придирчиво, словно тушу на мясном рынке. В эту долгую секунду внутри сработал чистый первобытный животный рефлекс концентрированной ярости человека, чьи личные границы нагло нарушили. Я ударил раньше появления мыслей о последствиях или оценки траектории. Резко и наверняка. Кулак пошел не в челюсть, как следовало бы поступить в честной драке. Я просто наглухо всадил сбитые костяшки туда, куда смог дотянуться из положения лёжа, прямо во влажное сырое мохнатое рыло, вкладывая в короткий выпад абсолютно всё оставшееся в избитом теле напряжение. Удовольствие от процесса длилось ровно одно краткое мгновение. Под кулаком влажно смялось и хрустнуло чужое мясо, у охнувшей твари резко дёрнулась лобастая башка, и я успел испытать короткое сухое удовлетворение взрослого мужика, который всё-таки не позволил безнаказанно вытирать о себя ноги. Туша кинокефала отлетела, он меня отпустил, но потом…

Потом к нашей клетке с рычанием подбежали ещё двое собакоголовых, запирающие жерди с сухим треском рванули в сторону, меня грубо схватили за плечи и ноги, вытаскивая наружу так стремительно, что я не успел сгруппироваться и со всего размаха впечатался лицом в холодный камень пола. Чей-то тяжёлый удар с хрустом врезался под рёбра, выбивая остатки воздуха. Затем последовал второй удар, заставивший согнуться пополам. Кто-то с оттягом приложил деревянной дубиной поперёк позвоночника, и перед глазами полыхнуло обжигающим белым светом. Я захрипел, попытался извернуться ужом и дотянуться руками до ближайшей волосатой ноги, но сверху монолитно навалилось сразу несколько смердящих туш. Псоглавые принялись методично давить меня в пол со знанием дела. Этот механический подход оказался самым страшным. Меня показательно и профессионально вбивали в незыблемый порядок.

Сквозь звон в ушах пробился короткий крик Молдры, резкий, полный бессильной злобы и оборвавшийся почти сразу под ударом древком. Я рванулся из-под навалившихся тел сильнее, хотя объективного толку в этих конвульсиях было мало. Очередной точный удар пришёлся прямиком под левую почку. Дыхание окончательно вышибло из лёгких с мерзким булькающим звуком. Острое колено безжалостно вдавилось между лопаток, расплющивая грудь по камню. И в этот критический момент сверху на рычащую кучу внезапно рухнул человек. И нет, это не был сказочный паладин в сияющих доспехах, короткая жизнь в осколке Барзаха давно отучила ждать спасения. В избиение молча вмешался один из местных рабов. Очень худой жилистый мужик с лицом, которое я пока совершенно не рассмотрел в царящей полутьме. Он не раскидал огромных кинокефалов богатырским замахом и не заставил их отступить угрожающим криком. Раб упрямо врезался в их спины костлявым телом, чудом успел перехватить занесённую дубинку на себя и плотно закрыл мою голову своей спиной ровно в секунду следующего фатального удара.

Тяжёлый удар достался ему, а не мне. Затем последовал ещё один глухой звук удара. Псоглавцы без звуков удивления охотно переключили внимание на более доступную мишень. Полудохлого дерзкого новичка можно спокойно оставить гнить на соломе, а строптивого раба следовало показательно проучить немедленно. Мужика били без горячки, размеренно, с пакостной основательностью опытных крестьян, вколачивающих колья в твёрдую землю для надёжности забора. Я воспринимал происходящее обрывочными кусками сквозь пелену оглушения. Мелькала чужая напряжённая спина. Дёргалось худое плечо. Трещала рваная серая ткань. Затем над головами свистнула тонкая хищная плеть, со звуком рвущейся бумаги срывая с чужой спины кожу влажно блестящим следом. Раб не орал. Из его груди выходило сдавленное утробное мычание человека, давно усвоившего простую истину о садистском удовольствии тварей от криков жертвы.

Я с трудом перевернулся на правый бок, заходясь сухим кашлем и пытаясь втянуть порцию спёртого воздуха, грудь немедленно ответила пронзительной болью. Неизвестный спаситель стоял рядом на коленях и упирался ладонями в грязный пол. Его спина представляла собой месиво из рассечённых полос, по свежим рубцам медленно стекала густая тёмная кровь. Один из отходящих псоглавцев напоследок лениво пнул его в прокушенное плечо, проверяя желание повторить сомнительный подвиг. Старший кинокефал зарычал короткую команду, и стая быстро утратила к нашему углу интерес.

В эту минуту относительного затишья я впервые рассмотрел лицо спасителя в фокусе. Ему можно было дать лет сорок, хотя в гиблых местах люди изнашиваются стремительно. Болезненно осунувшееся лицо обросло густой седой щетиной, а глубоко посаженные тёмные глаза смотрели на мир с выстуживающей душу усталостью. Он с видимым усилием повернул ко мне голову и коротко оскалил желтоватые зубы. В его кривой болезненной усмешке не читалось показного героизма или пафосной жертвенности. Я увидел лишь раздражённую деловитость опытного человека, которому сегодня снова пришлось затыкать чужую дурь собственной исполосованной шкурой.

— Ну что, ожил? — хрипло выдавил он, сплёвывая кровавую слюну прямо на камни пола. — Поздравляю. Добро пожаловать в мир живых.

Он говорил на системном языке со странным гортанным акцентом, но понять его вполне было можно. Я искренне хотел ответить осмысленно, но из горла вырвался булькающий сиплый хрип. Мне внезапно стало невыносимо дурно не от полученных побоев и всепроникающей вони, а от конкретной ясной мысли. Из-за инстинктивного удара в морду охраннику избили не только меня, но и другого человека. За мою секундную слабость уже заплатили чужой кровью. Я оставался бессильным наблюдателем и не мог сделать ровным счётом ничего для исправления ситуации.

Немного позже, когда кинокефалы окончательно расползлись по лагерным делам, а меня волоком вернули обратно в клеть, к моим жердям бесшумно подошла женщина. Немолодая, жилистая, с обветренным лицом, в руках она держала щербатую глиняную кружку с водой. Незнакомка не охала над моим избитым состоянием и не разыгрывала трогательную сцену про человеческое тепло среди звериного мира. Она деловито просунула кружку в щель между кривыми жердями и произнесла:

— Пей мелкими глотками. Выхлебаешь всё залпом, тебя вывернет наизнанку.

Её голос оказался низким, смертельно усталым и напрочь лишённым успокаивающей мягкой обёртки. Я инстинктивно поверил ей гораздо больше, чем поверил бы любому сочувствующему существу. Я вцепился в кружку обеими непослушными руками для противодействия крупной дрожи и жадно отпил. Вода отдавала затхлой бочкой, но лучшего напитка во всей жизни я сейчас пожелать не мог. Женщина молча подождала второго осторожного глотка и тяжело присела у деревянных жердей на корточки.

— Фэйа, — представилась она буднично. — Того дурака, полезшего вместо тебя под тумаки, зовут Зэн. Он идиот, но для нас всех весьма полезный. Ты постарайся его второй раз за день так тупо не подставлять.

Я поднял тяжёлые веки и посмотрел на неё поверх края глиняной кружки. Лицо Фэйи несло отпечаток долгой суровой жизни. Было похоже, что она лишилась любых лишних спасительных иллюзий насчёт окружающей реальности.

— Спасибо, — с трудом выдавил я из пересохшего, как наждак, горла. — Меня Айвенго звать.

Она равнодушно качнула худым плечом, словно высказанная благодарность являлась местной валютой сомнительной ликвидности.

— Благодарить будешь после усвоения урока, Айв. Бросаться с голыми кулаками на надзирателя в первую секунду пробуждения от дурмана — глупость. Поверь, новизной ты никого не поразил.

Я бессильно привалился саднящим затылком к шершавой жерди и на несколько долгих секунд плотно прикрыл глаза, пережидая подкатившую к горлу душную волну боли. Когда темнота перед внутренним взором немного схлынула, я снова посмотрел на собеседницу.

— Где мы находимся?

— Под Драконьим Хребтом, — ответила она сразу, без паузы. — В старых заброшенных цвергских выработках. Если пойти по основным широким штрекам вниз и умудриться не сдохнуть, можно добраться до Дег Малдура. Вернее, до его остатков. Это уже кому как повезёт.

— Кто эти твари?

— Кинокефалы-то? Шайка Рваного Уха, — сухо пояснила женщина. — Они держат этот лагерь давно. Гоняют нас расчищать завалы, искать старое железо, мелкие артефакты, кристаллы маны и прочий хлам на продажу. Сами псоглавцы глубоко под землю лезть или не любят, или боятся, поэтому для грязной работы используют нас.

Я замолчал и медленно переварил сказанное. Картина мироустройства укладывалась в голове слишком гладко и логично. Мне отчаянно хотелось найти в её словах преувеличение, неточность или малейшую щель для надежды, чтобы убедить себя во временности происходящего. Но монолитная стена фактов не оставляла лазеек.

— Сколько вас тут всего? — спросил я, облизнув губы.

— Людей осталось совсем мало, — безразлично ответила Фэйа. — Только я, Зэн и ещё двое бедолаг. Есть пара забитых гоблинов, Молдра — тёмная эльфийка вроде, воительница… Несколько обезьян и всё. А вот вооружённых кинокефалов крутится около тридцати.

— Пытались уйти?

Она посмотрела на меня с глубоким искренним недоумением.

— Были попытки. Видишь человеческие кости у дальнего западного хода? Вот это и есть прошлые побеги в наглядном виде.

Я снова припал к кружке и отпил тепловатой воды. Ощутимо мутило. Пока Фэйа излагала лагерную диспозицию, я успел внимательно рассмотреть обстановку лагеря. Далеко в стороне чадил костёр под огромным чёрным котлом. Возле него деловито копошился жирный кинокефал. Из варева поднимался густой вонючий пар с резким запахом прелой крупы и вываренных костей. Чуть дальше кипел над огнём другой котёл, источающий наваристый мясной запах, явно предназначенный для хозяев. У почерневшей стены лежали кирки и ломы. В проходе сидел вооружённый надзиратель и ритмично точил длинный тесак о камень. Неторопливый пещерный быт действовал на психику сильнее избиения. Насилие и смерть обзавелись собственной кухней и чётким расписанием приёмов пищи. Неплохо…

— Неужели сбежать из этих пещер такая непосильная задача?

— Мы не в просто каких-то там пещерах, — устало донёсся до меня женский голос, просачиваясь сквозь ватную пелену боли. — Вообще-то нас ещё и стерегут.

— Если уйти в тоннели?

— Все кто ушёл в тоннели цвергов не вернулись…

— Цверги… — одними губами выдохнул я, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло, словно сухие ветки.

— Коротышки такие, поперёк себя шире, — пояснила моя собеседница, которую, как я уже знал, звали Фэйа. В её голосе не было ни капли сочувствия, только безразличная усталость. — Пиво любят, и все бородатые.

Я жадно сделал несколько глотков воды, стараясь не думать о том, чего мне стоило это простое движение.

— Зачем… кинокефалам… это всё? — снова спросил я, когда смог дышать.

— Дег Малдур-то? — переспросила она, и в голове у меня зло и бессильно дёрнулась мысль: «Нет, ёлки-палки, Бобруйск!». Вслух, однако, я это не озвучил, собирая остатки сил.

— Ну, они скряги ещё те были, — продолжила Фэйа, не дождавшись ответа. — Могли спрятать золото и самоцветы… И даже системные артефакты, которые они, говорят, умели делать. А системные артефакты в Осколке Мира Барзах стоят дорого.

Теперь всё вставало на свои места. Шайка неудачливых авантюристов под предводительством псоглавца по имени Рваное Ухо решила поправить свои дела, откопав мифические сокровища, но марать руки работой, разумеется, никто из них не собирался. Для этого они и совершали вылазки, отлавливая тех, кто мог бы делать это за них.

— А куда цверги ушли? — не унимался я. — Почему бросили город?

— Да кто ж их знает? Это же цверги, — равнодушно пожала плечами женщина. — Народ они нелюдимый и замкнутый.

— Может, никуда и не ушли они? — предположил я. — Просто запечатали свой город, потому что… заболели, например. Про эпидемии слышали?

Здесь про эпидемии слышали и мне могли много чего рассказать. Так что, может, это и не конец истории Дег Малдура, но больше Фэйа ничего больше не знала. Тема была исчерпана.

Расспрашивать её дальше было бесполезно, зато про нравы, царящие в банде Рваного Уха, она, казалось, была готова говорить часами. Рваное Ухо оказался мелочным, жадным и жестоким вожаком, который совсем недавно потерпел сокрушительное поражение от племени Фоду — чёрных людей, кочующих по Пустоши Антов вслед за своими стадами хеков. Разбитый, он бежал от мести Фоду в горы, где и придумал для оставшихся ему верных кинокефалов новое занятие — поиски сокровищ. С их помощью он надеялся отомстить врагам, но Фэйа была уверена, что у него ничего не получится.

— Почему? — спросил я не потому, что меня так уж волновала судьба псоглавца, а потому, что хотел до конца понять своё положение.

— Потому что рабов у него кот наплакал, — терпеливо, как маленькому, пояснила Фэйа. — Всю нашу шахтёрскую артель ты уже видел. Много мы с таким войском накопаем? То-то же. Так что лежи и набирайся сил. Пригодятся.

— Давно вы здесь?

— Достаточно давно для того чтобы прекратиться дёргаться от каждого удара, — спокойно ответила Фэйа. — Но недостаточно для настоящего привыкания. И это единственная хорошая новость. Вжившиеся в шкуру раба начинают смотреть на новичков точно так же, как надзиратели.

Она плавно поднялась на ноги и забрала пустую кружку. Фэйа собиралась развернуться в тень, когда я не выдержал и хрипло спросил ей в спину:

— Молдра… Как она?

Фэйа на секунду остановилась и чуть скосила глаза через плечо.

— Жива. Очень зла. И это всё. Больше тебе сейчас знать совершенно не обязательно и неполезно.

С этими словами она растворилась во мраке, оставив слабый запах кострового дыма. Я снова остался абсолютно один, не считая замершей Молдры в соседней клети и лежащего неподалёку Зэна.

В эту минуту тишины началась самая тяжёлая часть испытания. Физическая боль ушла на второй план, поскольку организм чудом адаптировался к этим ощущениям. Страх оказался слишком практичным и повседневным чувством для паралича воли. Самым мучительным моментом стало волевое сознательное подавление инстинктивного порыва. Всё внутри требовало вскочить на ноги, схватиться окровавленными руками за толстые жерди, орать проклятия и бить кулаками в дерево. Перегруженный адреналином организм с огромным удовольствием поддержал бы любую форму героического идиотизма, дающую законное право не думать о последствиях. Однако моя гудящая и еле-еле ворочавшая извилинами голова усвоила первый кровавый урок.

Любой прямой силовой нажим здесь не решал ничего. Он мгновенно включал отработанный механизм показательного наказания, работавший без осечек и жалости. Понимать это было физически оскорбительно. Я привык считать жесткое упрямое движение вперёд универсальным способом решения проблем. В холодном каменном мешке внезапно выяснилось обратное. Тупое движение вперёд помогало противнику быстрее и качественнее сломать пленника.

Я медленно повернул голову к соседней клети. Молдра сидела в неподвижной позе. Кровавая муть сошла с глаз, и я в полной мере оценил степень её измождения. Эльфийка безошибочно поймала напряжённый взгляд и медленно качнула подбородком. Я всё понял без слов. Ожидание не всегда является проявлением трусости. Иногда стиснуть зубы и бездействовать становится единственным шагом, не работающим на врага.

Эту мысль пришлось буквально вбить в сознание стальным клином. Я приложил огромное усилие и испытал глухую кипящую злость и искреннее отвращение к себе за вынужденную покорность. Ни на секунду не смирялся с ошейником, но категорически запрещал себе рывок на прутья. Надзиратели рассчитывали именно на эмоциональный срыв. Маленькая невидимая победа не принесла системных наград. Однако, именно с этого началось возвращение твёрдого внутреннего стержня, не дающего превратиться в скулящее животное.

Когда тело немного отпустило, я мысленно открыл интерфейс. Сухие системные цифры никогда по-настоящему не утешали в беде, но больше опереться было решительно не на что. Загнанный в деревянную клетку и лишённый оружия Игрок обязан провести ревизию внутренних ресурсов.

Но системное меню расплывалось перед глазами. Сонный дурман держал голову в мутной вязкой хватке, полупрозрачный голубоватый слой дрожал перед мысленным взором и отказывался фокусироваться. Затем нужные вкладки нехотя выстроились в ряд. Я скрипнул зубами от злости на собственную неповоротливость и отыскал страницу состояния организма. Картинка изменилась и стала пугающе подробнее. Система ехидно решила предоставить самую расширенную сводку критических повреждений.

Прямо передо мной развернулся объёмный голографический макет человека в полный рост. Повреждённые участки тела подсвечивались яркими цветами по предельно простой логике. Лёгкие поверхностные раны были жёлтыми, средние, требовавшие внимания, тревожным оранжевым, а серьёзные обозначались агрессивным красным. Красного цвета на фигуре оказалось немного, только точка на виске куда угодил камень выпущенный из пращи. Зато в наличии имелась пара пульсирующих оранжевых отметок в районе рёбер, обширная россыпь жёлтых пятен по торсу, глубокие ссадины, и сочащаяся кровью надорванная икра от попадания копья.

Я внимательно всмотрелся в сухую строчку системного лога.

Прогноз (интуиция). При текущем состоянии параметра «Здоровье», вероятность полного выздоровления 71 % в течение двух недель… Вероятность смерти в этот период — менее 1 %.

Я перечитал скупую строчку дважды. После событий последних суток любая хорошая новость ощущалась подозрительной ловушкой, но из цифр неопровержимо выходило продолжение жизни. Твари качественно измордовали меня и несколько раз приложили головой о твердые поверхности, но в расходный материал этого грузчика списывать оказалось рано. Промывка ран и временный отказ от подвигов значительно повысят шансы. В загнанном положении эти цифры превращались в слабое утешение, вот только раны промыть нечем. Нет у меня ни перекиси водорода, ни банальной зелёнки и постельный режим мне никто не пропишет, так что… Так что процент загнуться в единичку был не фантазией Системы.

Я задержал взгляд на схеме и поймал колючее облегчение. Жив и не разваливаюсь на куски. Значит в запасе есть время для планирования и исправления ситуации.

Следующим мысленным усилием я полез в интерфейсе к параметрам энергии. Накопленная Ци никуда не испарилась, но её было катастрофически мало.

Ци: 14 / 100

Внутренний резерв ощущался крайне тускло и слабо. Он походил на тлеющий огонь под толстым слоем золы, способный больно цапнуть пальцы при неосторожном касании. Я прикрыл глаза, изо всех сил постарался выровнять дыхание и попробовал нащупать знакомое тёплое движение. Испуганные мысли разбежались в стороны. Острая боль немедленно ткнулась пульсирующими иглами в пробитый висок, сломанные рёбра и порванную ногу. Измученное тело отреагировало мышечным спазмом. Я стиснул челюсти, покорно дождался расслабления, вдохнул глубоко и упрямо попробовал ещё раз.

Дело пошло лучше. Внутри зародилась тонкая нитка базового тепла. Мне удалось удержать её усилием воли дольше пары медленных ударов сердца. Я предельно осторожно повёл Ци вниз, под ноющие рёбра, к желудку, где вчера чувствовал новую прочную обвязку энергетических каналов. Ответ организма пришёл почти сразу. Чудесного исцеления не случилось, боль не ушла, но рваное дыхание стало чуть ровнее. Избитое тело перестало бессмысленно вздрагивать. Глубоко под налипшей грязью и рабским смрадом я отчётливо почувствовал себя полноправным хозяином скрытой части самого себя. Это крошечное осознание контроля стало главным достижением сегодняшнего дня.

Ци: 11 / 100

Я вновь потянулся к резерву духовной энергии и снова направил её к самым «красным» повреждениям. На этот раз у меня получилось продержать чувство тепла там немного дольше, может на секунду, а может и на две.

Ци: 8 / 100

Попробовал снова направить внутреннюю энергию в повреждения. И снова всё получилось. В голове ещё немного прояснилось.

Ци: 5 / 100

Ещё раз…

Ци: 2 / 100

Мысленно потянулся ещё раз к резерву, духовной энергии и остановил сам себя. В памяти всплыло предостережение тёмной эльфийки о том, что совсем в ноль тратить Ци нельзя, а то может быть очень и очень плохо. А сделать так, чтобы стало ещё хуже оно мне надо? Правильно. Категорически нет. Ответ отрицательный. Поэтому на этом всё.

Внимание мое привлекло сообщение уже висевшее в логе какое-то время, но поглощённый контролем над Ци я его не замечал.

Внимание! Ваша живучесть увеличилась естественным образом!

Да, ладно… Так можно было? Я открыл интерфейс и изучил лист со своими параметрами.

Системное имя: Айвенго.

Истинное имя: Иван Шабаев (скрыто).

Статус: Игрок (E).

Уровень: 7.

Доступно: 91 / 120 ОС.

Ци: 2 / 100.

Параметры

Сила: 9/11

Ловкость: 9/11

Интеллект: 7/10

Живучесть: 3/10

Выносливость: 8/11

Восприятие: 6/10

Удача: 2/10

Интуиция: 9/10

Игрок (Е)

Базовые системные навыки:

— Интуитивно понятный интерфейс (Е, 1/1).

— Справка (Е, 1/1).

— Язык Системы (F, 1/1).

Навыки:

Перекованная плоть (E, ⅕)

Стальные кости (E, ⅕).

Система циркуляции Ци (F, ⅕)

Владение мечом (F, ⅗)

Стиль древкового оружия "Копьё Вечной Зимы' (F, ⅕)

Укрепление тела Ци (F+, ⅖) — внутренняя техника, позволяет направлять Ци на укрепление тканей. Вторая ступень: _Органическая защита_ (внутренние органы).

Владение щитом (F, ⅕) — базовая кинематика, стойка, перенос веса.

Титул: Нулевой.

Дополнительные параметры:

Духовная энергия — 1.

Ци — 2 / 100.

Никакой ошибки. Моя живучесть повысилась на единичку. Выходит, что характеристики можно увеличить не только за счет Очков Системы, получаемых с новым уровнем. Это уведомление стало для меня откровением. Какое-то время я просто смотрел в потолок, мыслей в голове не было. Бился лишь один вопрос — почему я узнал про это так поздно? А что бы я сделал если бы знал, что характеристики можно увеличить не только за счет Очков Системы? Крепко поразмыслив над этим вопросом, решил, что никак не смог бы это знание применить. С самого начала в Осколке Мира Барзах, я только и делаю, что реагирую в ответ на обстоятельства. Выстроить сколько-нибудь продуманные планы не позволяет недостаток информации. Полежав ещё немного и поскрипев зубами, я вспомнил про пространственный перстень, который не отобрали.

Пространственный перстень архивариуса.

Ранг: D+

Описание: Пространственный артефакт.

Свойства:

— Неприметность. Когда кольцо на пользователе, оно не привлекает внимания.

— Содержит скрытое пространство объёмом три кубических метра.

— В двести раз уменьшает вес хранимых предметов, распределяя его по всему телу.

— Позволяет переносить между локациями системные предметы. Предметы, не принадлежащие к Системе, при переносе исчезнут.

— Масштабируемость. Позволяет повышать ранг посредством насыщения ОС.

— Окно. Позволяет владельцу создавать портал в «хранилище».

— Инвентаризация. Позволяет владельцу видеть содержимое «хранилища».

— Привязка. Артефакт может быть использован только его владельцем. Передача другим лицам возможна только через ритуал разрыва привязки, требующий 1000 ОС.

— Изменяемый размер. Позволяет владельцу изменять размеры артефакта в некоторых пределах.

Насыщение: 0/1000 ОС

Владелец: Айвенго

Вероятнее всего его не отобрали, как всё остальное именно из-за его первого свойства «неприметность», а между тем, это, пожалуй, одна из самых ценных вещей, которые у меня имелись в принципе. Свойство уменьшать вес в двести раз на дороге не валяется. Один килограмм помещённый в пространственное хранилище превращался в пять грамм.

Я проверил содержимое, которое копилось с первых дней как я заполучил его.

И самым главным, что там хранилось был Посох Алдара (E). Я не безоружен и в принципе, могу устроить собакоголовым уродам кровавую баню хоть сейчас. Мысль была настолько заманчивой, что я на некоторое время попросту завис, катая её в голове и так и эдак. В конце концов расправу решил пока отложить. По крайней мере до тех пор, пока не приду в себя окончательно.

В кольце лежал ворох запасной одежды и обуви, снятая с хобгоблинов и хобгоблинами с Игроков. Всё разной степени потрёпанности, но нам с Молдрой хватит. Шесть системных фляг. Нашлись несколько кусков копчёного и сушёного мяса, в общей сложности килограмм под двадцать, наверное. Живот отреагировал на эту находку грустным урчанием, напомнив о том, что неплохо бы в него положить хоть какой-нибудь еды.

Ещё внутри нашлась всякая мелочь. Меховые рукавицы, кожаные тесёмки, кусок смолы, запасная тетива, игла с вощёной нитью, кусок воска.

Корона лича Аларда. Вот… Зачем она мне? Нет… Ясно, что я собирался закрыть часть финансовых вопросов попросту продав предмет, выполненный про большей части из золота и драгоценных камней, в которых я не очень-то понимал.

Ещё в карте было три несистемных цвергских топора различной степени ушатанности, россыпь костей лича Аларда и несколько необычных костей, которые я не выбросил из-за экзотичного вида. Кости выглядели прочными и отливали металлическим блеском, так что их, наверняка, даже сами по себе можно было использовать в качестве оружия.

Три туши демонических волков и около сотни книг, написанные на системном языке, которые я собирался прочесть по возвращении на Землю, чтобы понять прекрасный новый мир, подаренный нам Системой, немного лучше. А вот цвергский меч с ножнами у меня отняли, пока я был без сознания, как и всю одежду. Кинокефалы изъяли у меня всё, что было на виду.

Но коллекцию карт, хранимых мной в перстне не тронули. Что же… Пришло время устроить инвентаризацию с пристрастием.

Самое время впасть в отчаяние, но я ещё до того момента, как стал Игроком начал считать роскошью для тех, у кого есть запас времени, еды и лишних нервов, а у меня и на Земле всего этого в избытке не имелось, внутри же рабской клети не наблюдалось ни первого, ни второго, ни третьего, поэтому, отделив внешнюю боль от внутренней работы грубым волевым усилием, я полез в единственное место, куда псоглавцы при всём желании не сунули свой любопытный нос, в пространственный перстень архивариуса.

Мысленно я раздвинул содержимое кольца по привычным кучам, отделяя оружие, барахло, расходники и карты, а потом целенаправленно уткнулся в самую объёмную и, на первый взгляд, самую бесполезную стопку, которую до сих пор откладывал на потом с совершенно понятной логикой. Пока у меня были меч, ноги, свобода движения и хотя бы видимость выбора, возиться с полусотней мутных F-ранговых уродств казалось пустой тратой времени. Теперь же, когда меня посадили в рабскую клеть и основательно объяснили, кто здесь имущество, а кто распоряжается чужой шкурой, любая соломинка внезапно начинала выглядеть как вполне достойный строительный материал.

Стопка оказалась именно такой, как я её запомнил. Около полусотни F-ранговых карт, девять чистых F, четыре чистые E, три карты раба и одна-единственная карта, выбивавшаяся из общего ряда, тот самый «Крысиный нюх». Начать я решил с мусора. Во-первых, чтобы покончить с ним разом и больше не держать в голове эту свалку чужих девиантных биологических фантазий. Во-вторых, потому что иногда именно в куче хлама лежит одна железяка, которой потом и выбивают всё дерьмо.

Первой рассмотренной картой стала «Густая шерсть». Система честно предлагала покрыть моё тело плотным подшёрстком, прекрасно защищающим от холода. Звучало, надо признать, не так уж плохо, особенно если вспомнить наш путь по горам с их ветром, который умудрялся грызть кости сквозь одежду. Но почти сразу рядом с описанием легла сухая подсказка интуиции, уже без прежней невнятной щекотки, а вполне внятно и по делу. Несовместимо с человеческой кожей. Сильнейшее раздражение. Постоянный зуд. Линька. Иными словами, я получал шанс превратиться в вечно чешущегося, облезающего урода, который будет оставлять после себя клочья шерсти. Перспектива, прямо скажем, не радужная.

Следующей была карта «Острые клыки». Она предлагала переделать мои вполне нормальные зубы в хищнический набор, годный для раздирания плоти и усиленного укуса. Интуиция, как добрая бухгалтерша на похоронах, тут же приложила к обещанию смету издержек. Неизбежные проблемы с дикцией. Трудности с пережёвыванием обычной пищи. Постоянная травматизация слизистой. Я очень живо представил себе шепелявого хищника, вынужденного сосать мясную жижу, потому что ничего толком прожевать он уже не может, и без сожаления мысленно отложил карту в сторону.

«Хитиновый покров» выглядел куда серьёзнее и, надо сказать, что перпективнее. Прочный сегментированный хитин вместо кожи, то есть фактически доспех, который носишь не на себе, а в себе. На мгновение я даже заинтересовался, потому что в моём положении дополнительная защита, даже такая, не выглядела излишеством. Потом интуиция аккуратно, почти сочувственно пояснила цену вопроса. Потеря тактильной чувствительности. Сбои естественной терморегуляции. Проблемы с заживлением. Перегрев в тепле. Переохлаждение при намокании. В сухом остатке выходил бронированный таракан с человеческой головой, который не чувствует прикосновения, толком не понимает, мерзнёт он или варится заживо, и со временем начнёт разваливаться от собственной удачной модернизации. Спасибо, я и без того сидел в клетке, а становиться для полноты картины ещё и насекомым даже отчасти не планировал.

«Когти» обещали превратить ногтевые пластины в изогнутые серпы, пригодные для хватания и разрывания добычи. Тут даже Система не особенно старалась приукрасить товар. Интуиция просто добила короткой, очень земной по смыслу поправкой — оружие, инструменты, верёвки, застёжки, мелкая моторика, всё это пойдёт к чёрту. Отлично. То есть в обмен на возможность красиво рвать противнику глотку я терял способность нормально держать меч, чинить снаряжение и, вероятно, даже собственные штаны застёгивать без проклятий.

С «Ночным зрением» история вышла ещё смешнее. Карта предлагала перестроить глаза под слабое освещение, расширить зрачки, добавить отражающий слой и превратить темноту из проблемы в рабочую среду. Вот это уже выглядело почти полезно. Пока интуиция не подсунула оборотную сторону. Резь, слезотечение и почти слепота при дневном свете без дополнительной защиты. То есть ночью я, может, и стал бы видеть лучше, зато днём ходил бы, как пьяный крот, прикрывая морду ладонью и мечтая о тени. Раб в подземелье с такой особенностью — ещё куда ни шло. Свободный человек, которому надо выживать при любом освещении, — уже нет.

Карта «Перепончатые лапы» F-ранга предлагала нарастить между пальцами рук и ног широкие перепонки, повысить плавучесть и вообще сделать из меня существо более уверенное в воде. Интуиция хмыкнула и сообщила, что тонкая моторика при этом уйдёт в отпуск без права возврата. Я тут же увидел себя с лягушачьими ладонями, беспомощно скользящими по рукояти меча, и мысленно послал карту в то же самое место, куда до неё уже ушли шерсть, клыки и хитин.

Дальше пошла целая ярмарка уродств, собранная с таким увлечением, словно прежний владелец кольца был не личем, а помешанным таксидермистом, решившим однажды, что эволюцию нужно не изучать, а грубо собирать пассатижами на коленке.

«Чешуя» закрывала кожу мелкими плотными пластинами, давая защиту от физического урона и огня, а взамен ломала человеческое потоотделение и награждала носителя запахом рептилии. Для меня это означало простую вещь. Летом я бы тух, как мясо в пакете, а зимой вонял бы болотной тварью. «Запасающий горб» выглядел как издёвка даже по системным меркам. Дольше обходиться без пищи — прекрасная способность, а жировой мешок на спине, уродующий фигуру и ограничивающий подвижность позвоночника, — уже не очень. «Ядовитые железы» сперва даже заставили меня задержать внимание, потому что возможность отравить кого-нибудь при рукопашном контакте сама по себе выглядела весьма заманчиво. Потом выяснилось, что для стабильной работы нужна постоянная подпитка маной, а при ошибке в дозировке можно устроить весёлое отравление себе самому. Замечательно. Я и без дополнительных желез умел портить себе и окружающим жизнь, тут мне подспорье не требовались.

«Второе веко» защищало глаза от пыли и воды, но воспринималось человеком как постоянное инородное тело. Иными словами, всю оставшуюся жизнь мне предлагалось терпеть ощущение песка под веками. «Копыта» повышали устойчивость на твёрдом грунте и убивали бесшумное передвижение, бег по пересечённой местности и нормальную обувь. «Гребень» на голове для терморегуляции и демонстрации сексуальной мощи выглядел уже даже не полезным, а просто оскорбительным. Система будто спрашивала, не хочу ли я заодно начать распушать хвост и кукарекать, привлекая самку. «Удлинённые конечности» увеличивали размах и дальность прыжка, а взамен требовали полной перенастройки моторики. Спасибо. Я в собственных обычных руках и ногах пока не до конца освоился после всех системных апгрейдов. Получить в нагрузку ещё и тело печального паука было бы совсем уж лишним.

«Пищеварительная камера» добавляла организму специальный отдел для переваривания грубой пищи, кожи, костей и хитина. Прекрасный навык, если ты помоечная тварь, которой достаётся то, что даже собака обнюхает и уйдёт голодная. Для человека же это означало постоянную тяжесть, газообразование и жизнь с животом, который работает как обиженная химическая фабрика. «Споровый мешок» я мысленно пролистнул почти сразу. Подкожное образование для производства спор, характерное для грибоподобных форм, было не просто бесполезным, а откровенно враждебным человеческой физиологии. Здесь даже интуиция не понадобилась. Достаточно было самой формулировки, чтобы понять — спасибо, размножаться спорами, как плесень я пока не собираюсь.

Вторая партия оказалась ещё веселее. «Хвост» формировал полноценный мышечный хвост длиной до метра. Фактически ещё одна конечность, вроде щупальца. Баланс, дополнительное оружие, помощь при прыжках. А ещё проблемы с одеждой, сидением, сном на спине и вообще любой жизнью в тесном помещении. В рабской клети, конечно, хвост был бы особенно кстати. Им можно было бы изящно сбивать миску с баландой и радовать надзирателей. «Жабры» позволяли дышать под водой, зато на воздухе пересыхали и грозили стать вечным источником воспалений. Карта «Вибрисы» предлагала обзавестись чувствительными отростками на голове и улавливать вибрации с запахами, как приличное насекомое. Я даже не стал тратить на неё внутренний сарказм.

«Шипы» на предплечьях, плечах или позвоночнике, «Панцирь» на спине, «Крылья-перепонки», которые позволяют планировать, зато делают руки малопригодными для тонкой работы, всё это выглядело так, будто Система очень старалась собрать из Игроков максимально неудобное для жизни существо. «Биолюминесценция» и вовсе была маленьким шедевром злого юмора. Светиться в темноте. Живой фонарь. Ходячая мишень для любого стрелка, хищника или просто злого придурка с камнем в руке. «Эхолокация» обещала ориентацию в темноте ценой перестройки черепа, гортани и изменения голоса. «Липкие подушечки» на ладонях и стопах сулили лазание по вертикальным поверхностям, зато мешали удерживать оружие и требовали постоянного ухода. Да уж, лезть по скале, роняя по дороге меч и матерясь на собственные руки, — мечта любого выживальщика.

Чем дальше, тем сильнее коллекция напоминала каталог наказаний за гордыню.

«Жвалы» — полная потеря человеческой речи и нормального питания. «Фасеточные глаза» — мозаичное изображение, невозможность читать, оценивать расстояние и, вероятно, блевать при каждом резком повороте головы. «Толстый подкожный жир» — защита от холода и голода ценой превращения в малоподвижную тушу. «Мускульный гипертроф» сперва выглядел почти соблазнительно, пока интуиция не пояснила, что через несколько месяцев носитель рискует обездвижиться под собственной мясной массой. Очень полезно. Особенно если тебе как раз нужно бегать, драться и не дохнуть.

Карта «Удвоенное количество рёбер» усиливала защиту грудной клетки, а если учесть мою особенность «Стальные Кости», так и вообще тянула на полноценную броню. Однако и здесь не обошлось без ложки дёгтя в бочке мёда. Это усовершенствование организма уменьшало подвижность и гибкость торса. «Костяные пластины под кожей» делали из тела подобие кирасы, увеличивая вес и убивая гибкость. «Раздвоенный язык» улучшал восприятие запахов, но ухудшал речь и вкусовые ощущения. «Рога» меняли осанку и добавляли голове веса, как будто мне без этого было мало поводов её беречь. «Когти на ногах» вообще выглядели как приговор обуви, ходьбе и человеческому достоинству. «Шерстяной подшёрсток» дублировал первую карту про густую шерсть и так же обещал перегрев с линькой. Видимо, у кого-то в системе был особый фетиш на облезлых двуногих.

А после пошёл и вовсе уже откровенный цирк, только не с клоунами и акробатами, а с совсем уж уродами печальными.

«Бифидный позвоночник» с двумя хвостовыми отростками, из-за которого можно потерять контроль над нижними конечностями. «Третья рука», не имеющая нормальных нервных связей с мозгом и висящая мёртвым грузом. «Хоботок» для добывания нектара и иной специфической дряни. «Плавательная перепонка», ещё один вариант испортить руки и ноги одновременно. «Крылья-надкрылья», то есть тяжёлые хитиновые створки на спине без собственно полноценных крыльев, бесполезные чуть менее чем полностью. «Стабилизационный гребень» вдоль спины, мешающий носить груз и спать нормально. «Феромонные железы», с которыми человек не может толком работать, потому что сам по себе не заточен под такой способ общения. И, наконец, изюминка! Победителем в моём личном топе стал «Кишечный симбионт» — это была тварь вроде глиста, только предназначенная для переваривания грубой и специфической пищи. Интуиция особо подчеркнула — без нужной диеты высок риск отравления продуктами его жизнедеятельности. Прекрасно. То есть я не только буду носить в себе неизвестную тварь, но ещё и буду рисковать сдохнуть от того, что она решит внутри кишечника пёрнуть как следует. Спасибо, справлюсь сам.

«Желудочный камень» предназначался для перемалывания грубой пищи прямо внутри организма. Я уже почти чувствовал этот прекрасный постоянный груз под рёбрами и заранее ненавидел каждое движение. «Удлинённая шея» давала лучший обзор и делала шею ещё более уязвимой. «Килевая грудина» была полезна, только если к ней прилагались рабочие крылья, а их, разумеется, никто в комплект не вкладывал. «Зубы-иглы» позволяли прокалывать и удерживать добычу, полностью убивая способность нормально есть. «Сумка» на животе для вынашивания детёнышей, я пролистнул, даже не вчитываясь. «Копулятивные шипы» и «тарзальные крючья» завершали подборку с той самой интонацией, с какой пьяный знакомый в конце вечера предлагает ещё и на рояле голышом сыграть, раз уж всё равно уже пошла такая пьянка.

Когда я закончил, в голове осталось очень простое, тяжёлое и на редкость трезвое послевкусие. Лич Алдар, чьё добро я теперь таскал в перстне, был или совершенно хладнокровным коллекционером системного мусора, или очень практичным старьёвщиком, который прекрасно понимал, что на любую дрянь найдётся свой покупатель, если продавать её нужной твари. Для человека вся эта подборка представляла собой полсотни способов добровольно испортить себе жизнь, а в ряде случаев и вовсе ускорить самоубийство. Для каких-нибудь нелюдей, рептилоидов, болотных уродов, подземных плавунов, стайных падальщиков или иных специалистов по биологическим компромиссам там, возможно, попадались настоящие сокровища. Для меня — нет.

Я быстро отделил от общей кучи то, что можно было честно назвать безусловным хламом, и почувствовал странное, почти хозяйственное удовлетворение. Но совсем не потому, что нашёл что-то полезное. Наоборот. Потому что расчистил мысленное пространство. Чужой мусор, даже лежащий в волшебном кольце, остаётся мусором, и лучше это понять сразу, чем потом в приступе отчаяния применить какую-нибудь карту, отрастить жабры и получить в награду постоянную инфекцию на шее.

Оставались чистые карты, три карты раба и тот самый «Крысиный нюх». С чистыми картами всё было ясно без дополнительных мыслительных упражнений. Это не усиление, а инструмент, причём очень хороший, особенно если дожить до той минуты, когда появится возможность его использовать. Три карты раба я тоже пока трогать не стал. А вот «Крысиный нюх»… Я отделил её от остальной кучи хлама.

Карта повисла перед внутренним взором тихо и почти скромно, без той уродливой бравады, которой щеголяли многие F-ранговые обвесы. Е-ранг, пусть и с минусом. Пассивный навык. Улучшенное обоняние. Всего-то. На первый взгляд даже слишком просто. И именно поэтому она мне сразу не понравилась.

В принципе, если отбросить эмоции и подумать холодно, в обострённом нюхе и правда было полно плюсов. Чуять людей, тварей, дым, кровь, пищу, гниль, яд, ловушки, направление ветра, мокрую шерсть врага ещё до того, как он покажется на глаза, — всё это выглядело почти подарком. Если, конечно, ты обитаешь на лоне девственной природы, где воздух не состоит из канализации, помойки, выхлопа и прочей цивилизационной дряни.

Нет, усиливать обоняние, сидя в рабской клети под землёй, среди вони псины, пота, дыма, гниющего мяса, прелой соломы, немытых тел и чёрт знает чего ещё. Да уж. Если смотреть только на плюсы, карта была хороша. Если учитывать контекст, она могла превратить каждую минуту моего существования здесь в отдельное наказание.

Я не стал принимать решение сгоряча. Просто отложил «Крысиный нюх» отдельно, туда, где лежали вещи не бесполезные, а опасно полезные. Разница, как показывает практика, громадная. Бесполезный хлам можно забыть. Опасно полезная штука требует времени, расчёта и очень трезвой головы. Особенно в том случае, если она обещает дать тебе преимущество, одновременно рискуя содрать с нервной системы последние остатки брони.

Когда с картами было покончено, я открыл глаза и посмотрел на грубые жерди уже иначе. Снаружи объективно не изменилось ровным счётом ничего. Я по-прежнему сидел в дерьме, Молдра оставалась в бесправном плену, а незнакомый мне ещё вчера Зэн лежал избитый из-за моей несдержанности. Лагерь Рваного Уха продолжал жить рутинной, злой и очень уверенной жизнью. Но внутри расклад уже сдвинулся. У меня оставались невидимый интерфейс, голова, которая ещё вполне просчитывает варианты, Ци, недоступная для изъятия, и перстень, где среди горы системного мусора всё-таки лежали вещи, способные когда-нибудь изменить баланс в мою пользу.

Для первой ночи в рабской клети, на самом дне мира, этого было не так уж мало. Во всяком случае, более чем достаточно, чтобы не сдохнуть сразу и попытаться прожить ещё один день.

Утро второго дня под Драконьим Хребтом наступило не с рассветом, который в этих проклятых глубинах оставался вещью сугубо декоративной и призрачной, а с тяжёлого удара по жердям клети, сопровождаемого хриплым окриком одного из надзирателей в этом голосе сквозила лишь скучная хозяйская уверенность и не слышалось ни капли ярости. Эта тварь обращалась к нам, как к затупившимся инструментам, брошенным вчера вечером в пыльный угол и вновь понадобившимся в работе. Всё тело ныло от вчерашних побоев, правый висок отзывался на каждое движение стреляющей болью, а рваная икра неприятно и остро напоминала о себе при каждом неудачном повороте стопы, но всё же это второе утро ощущалось мною иначе. Не могу сказать, что оно стало легче, просто внутри что-то окончательно щёлкнуло, превращая шок в холодную, рабочую готовность, и я понял, что за первую ночь в сырой клети успел уяснить одну простую и важную мысль, которая в подобном месте стоит жизни. Боль никуда не денется только оттого, что я сочту её неуместной или несправедливой, цепи не станут мягче, если я мысленно назову их временным неудобством, а псоглавые не проснутся людьми, как бы сильно мне ни хотелось найти в их звериных мордах хоть каплю сострадания.

Зато я вполне мог распорядиться собой чуть умнее, чем вчера, когда вся моя внутренняя жизнь сводилась к единственному и опасному желанию вцепиться кому-нибудь из конвоиров в глотку, чтобы утащить с собой на тот свет, если он есть. Желание это было по-человечески понятным, но в лагере Рваного Уха оно оказывалось совершенно бесполезным и даже самоубийственным, поэтому, пока нас вытаскивали из клетей и гнали в узкий проход, я думал уже не о ломоте в теле, а о том, как это самое тело не угробить раньше срока. С первых же шагов по неровному полу я поймал ритм нового дня, и этот ритм не понравился мне своей ледяной ясностью. Стоило мне невольно ускориться, как цепь на ногах начинала дёргать больнее и быстрее стирала кожу над косточкой, обещая к вечеру превратить ноги в кровавое месиво. Если стоило, наоборот, хоть немного замедлиться, как ближайший кинокефал тут же поворачивал голову, и я кожей чувствовал, как вместе с этим поворотом на меня настраивается всё внимание их грязной, но на удивление слаженной системы подавления. Если же я начинал слишком бережно щадить бок или повреждённую икру, движение моментально становилось деревянным, чужеродным и слишком заметным для опытного глаза надзирателя, так что вывод напрашивался сам собой — здесь нельзя было работать на пределе сил, пытаясь геройствовать перед самим собой, но и разваливаться в полутруп тоже не следовало, поскольку золотая середина заключалась в том, чтобы оставаться достаточно живым и не превратиться в удобную мишень для плети, будучи при этом достаточно обычным, чтобы не вызывать у тварей лишнего интереса. Вчера я понимал эту истину только умом, но сегодня тело начало усваивать её через пот, трение металла о кожу и саднящие мышцы, и это было даже полезнее любых слов.

Молдру я увидел уже в самом штреке, когда надзиратели развели нас по местам и погнали в привычную работу, причём в этой встрече не было ни капли драматизма, и именно своей будничностью картинка зацепила меня сильнее, чем могла бы любая пафосная сцена. Тёмная эльфийка не выглядела сломанной или подавленной, не пыталась играть перед врагом в гордую мученицу или мрачную воительницу и не тратила драгоценные силы на лишнюю мимику, а просто работала. При этом я успел заметить две мелкие детали, которые для стороннего человека не значили бы ровным счётом ничего, но для меня стали важными маркерами её состояния. Во-первых, она на ходу, почти незаметно, считала количество надзирателей в поле зрения, и делала это так же естественно, как человек отмечает взглядом выходы из незнакомой комнаты, а во-вторых, когда один из кинокефалов резко обернулся в её сторону, она опустила взгляд на камень с такой выверенной скоростью, какая бывает только у того, кто заранее просчитал чужое движение. Вчера нас вбили в этот лагерь, словно колья в землю, но сегодня мы уже начали жить внутри этого механизма, одновременно присматриваясь к его ржавым и кровожадным шестерёнкам, и это давало мне странное в данных обстоятельствах чувство опоры. Может мы проиграли бой, но в война ещё не окончена.

Наша работа по-прежнему оставалась всё той же каторгой, из которой ушёл свежий шок новизны, уступив место изматывающей рутине. Старые цвергские выработки не стали от повторного посещения гостеприимнее, под ногами всё так же хрустел мелкий каменный мусор, сверху на плечи постоянно сыпалась едкая пыль, а воздух в одних местах был сырым и затхлым, в других же — неожиданно сухим, как в давно заброшенной печи. Тяжёлое кайло в моих руках быстро напомнило о том, что вся романтика подземных тайн придумана людьми, которые никогда не махали инструментом в тяжёлых кандалах. Каждый неудачный взмах отзывался сначала в плечах, затем в пояснице, а после, с мерзким и точным опозданием, — в виске, где всё ещё пульсировала тупая память о камне, выпущенном по мне из пращи. Я старался заранее переносить усилие на те группы мышц, которые ещё держали нагрузку, и не давал себе сорваться на чистом упрямстве, хотя прежде я назвал бы такую осторожность бережливостью, а теперь понимал, что это банальная техника выживания, которую мой организм осваивал с той же неохотой, с какой старый пёс учится новым командам.

Постепенно лагерь начал раскрываться мне уже не как личное унижение, а как сложное и вполне логичное устройство, неприятное и вонючее, но рабочее. Кинокефалы, сколько бы мне ни хотелось в гневе считать их тупой стаей, на обычных зверей совсем не тянули, хотя в них и было много животного — и запах псины, и повадки, и тот способ, каким они иногда буквально принюхивались к рабу, прежде чем врезать ему по рёбрам древком или дать плетей. Они сбивались в группы быстро и естественно, словно не договаривались, а просто перетекали из состояния в состояние всей сворой разом, подчиняясь какому-то общему инстинкту, но при всём этом в их действиях просматривался очень неприятный человеческому глазу порядок. Одни гоняли рабов по штрекам, другие держали ключевую точку выхода, а третьи уходили наверх и возвращались спустя часы с добычей. Часть банды жрала, часть дрыхла, кто-то сторожил, а кто-то рылся в награбленном хламе, и весь этот лагерный порядок не разваливался, а работал. И работал, надо сказать хоть грубо и подло, но на редкость эффективно, словно единый организм с множеством лап, когтей, клыков.

Наблюдая за ними сквозь пелену пыли и собственной усталости, я всё больше убеждался, что самая опасная черта этих тварей заключается вовсе не в клыках и не в зверином чутье, а в их способности к слаженному и жестокому промыслу, поставленному давно на поток: взять живого, пригнать под плетями в нору, заставить работать до изнеможения, ударить при малейшем неповиновении и добить, когда инструмент окончательно выйдет из строя — всё это выглядело просто, без всякой поэзии, зато с понятным и гарантированным результатом. Им совсем не требовалось быть умными в нашем человеческом понимании этого слова, просто достаточно было оставаться привычными к своему ремеслу, и от этого знания становилось особенно тошно, потому что против отточенной рутины отдельному рабу было почти нечего выставить, кроме собственного упрямства и нескольких тайных козырей, которые пока никто не нашёл.

К обеду, если в этом подземном аду вообще существовало некое подобие распорядка, мне удалось выловить из обрывков чужих слов и короткого обмена фразами с Фэйей ещё пару важных деталей, которые совсем не улучшили моего настроения. Рваное Ухо вовсе не сидел здесь из трусости и не прятался в норе, как побитый шакал, хотя по морде ему действительно недавно прилетело от неких Фоду — название было незнакомым, но суть была ясна. Местный вожак залез под Хребет не для того, чтобы просто пересидеть лихие времена, а чтобы восстановиться и выгрызть себе прежнюю силу обратно, и Дег Малдур интересовал его не как древняя сказка для костра, а как вполне прикладной шанс снова стать опасным, богатым и значимым вождём. Эта мысль засела во мне колючим и неприятным осколком, ведь пока хозяева ищут, им жизненно нужны рабочие руки, и раб для них остаётся ценным инструментом, пусть и пустят его не задумываясь в расход, но стоило им действительно наткнуться на золото, артефакты или старые хранилища, как вся ценность лишних свидетелей моментально пошла бы вниз, подчиняясь той же базовой логике, по которой люди, не люди и твари режут друг друга из-за вещей, имеющих куда более низкую цену. Время здесь работало против нас, оно работало исключительно на Рваное Ухо, а значит, просто пережидать и копить внутреннюю стойкость было всё равно что сидеть на пороховой бочке, убеждая себя в том, что фитиль ещё достаточно длинный.

Именно поэтому, когда в глубине одного из старых и почти выработанных штреков мне попался странный участок стены, я сначала едва не пропустил его, а затем, наоборот, вцепился в него мысленным взором так, будто под слоем камня услышал собственное имя. В этом месте не было ничего эффектного. Ни таинственных рун, ни сияния, ни шёпота древних духов, который так любят приплетать к подземельям в беллетристике.

Снаружи это был просто кусок породы, загаженный вековой пылью, копотью факелов и следами прежних, неудачных ударов, но под моим кайлом он отозвался иначе — не мягче и не звонче, а именно глухо. Слишком глухо для сплошной и монолитной толщи, будто за этим слоем камня скрывалась пустота, не близкая и не очевидная, а отодвинутая вглубь и прикрытая чем-то более ровным, чем обычная жила. Я ударил ещё раз, действуя уже осторожнее и почти лениво, чтобы со стороны казалось, будто просто выбираю удобный сектор для замаха, и когда звук повторился, внутри меня созрело понимание, что здесь что-то не так.

Я не позволил себе замереть или начать ковырять стену с жадностью безумного кладоискателя, понимая, что старый я вполне мог бы совершить такую красивую и фатальную ошибку, но я нынешний просто зафиксировал факт и продолжил мерно махать кайлом, смещая удары чуть в сторону, чтобы не выдать свой интерес резкой сменой ритма. Камень поддавался с трудом, пыль лезла в рот, мешая дышать, а в голове параллельно шёл быстрый пересчёт вариантов. Если это старая кладка, она может вести в боковую выработку, если же это замурованный ход, он может оказаться тупиком или ловушкой. Главное же заключалось в том, заметили ли это до меня кинокефалы или они просто ходили по краю, стуча по стенам как попало и не понимая, во что именно бьют их рабы. Скрыть минутную заминку полностью мне всё же не удалось, и один из надзирателей, сутулый кинокефал с прокушенным ухом и мерзкой привычкой шумно дышать через пасть, окрикнул меня, когда я задержал удар на долю секунды дольше положенного. Я тут же сгорбился, перехватил кайло и начал тюкать в скалу с преувеличенной старательностью, которую от раба и ждут.

Тварь постояла рядом, глядя на меня с ленивым подозрением, которое у этой породы заменяло всякое мышление, затем сплюнула в сторону и убралась дальше по штреку. Снаружи я отделался лишь испугом, но внутри — теперь знал, что странный отклик мне не почудился, и понимал, что если там действительно что-то скрыто, то это может быть путём побега.

До конца смены эта мысль сидела во мне, словно глубокая заноза, и мешала ровно настолько, насколько вообще может мешать призрачная перспектива спасения в месте, где тебя планомерно лишают всякого будущего. Я работал, считал удары, прикидывал на глаз расстояние от стены до ближайшего поворота и одновременно следил за тем, чтобы моё лицо не оживало больше дозволенного. Любая надежда на фоне рабского ритма выглядит подозрительно, а слишком собранный или бодрый раб моментально вызывает у надзирателей вопросы, поэтому мне приходилось изображать ровно ту меру усталости и тупого подчинения, которую от меня ожидали. Это была крайне поганая и изматывающая работа, куда более трудная, чем просто рубить мечом первого встречного врага, потому что здесь требовалось не напряжение силы, а постоянное, выматывающее подавление собственных сил.

Цена такой маскировки напомнила о себе довольно быстро. Где-то ближе к вечеру, когда штрек уже начал сливаться в сплошную серо-чёрную кишку из камня, пыли и тяжёлого хрипа десятков людей, сверху с мерзким шорохом пошёл крупный кусок породы. Это не было полноценным обвалом или катастрофой, просто отслоился достаточно увесистый обломок, способный переломать кости и создать в лагере ненужную суету. Всё случилось в одно мгновение: один из рабов успел отскочить, другой замер от ужаса, а Фэйа, оказавшаяся не в том месте, лишь успела вскинуть голову вверх, и камень рухнул, придавил ей ногу и прижал к неровной стене так, что она даже не закричала сразу, а лишь резко выдохнула, словно из неё одним ударом выбили весь воздух.

Я увидел это слишком отчётливо и так же ясно осознал, что если прямо сейчас подам в мышцы накопленную Ци и рвану вперёд, то смогу помочь ей быстрее всех остальных. Я мог бы поднять этот камень один, но сделал бы это чересчур быстро для избитого раба, который к вечеру должен едва переставлять ноги под тяжестью кандалов. Я учился как осознанно недоигрывать собственную силу, торгуясь с собственной совестью, и это оказалось едва ли не больнее, чем любой пропущенный удар. Решение я принял в одно движение, хотя внутри оно отозвалось физической тошнотой от собственной осторожности. Я бросился к Фэйе вместе с остальными, рявкнул что-то злое и бессвязное, упёрся плечом в холодный край глыбы и подал в тело ровно столько внутреннего усилия, чтобы со стороны это выглядело как общий рывок нескольких измождённых людей. Камень поддался не сразу, и я продолжал давить, оглядываясь на чужие глаза и боясь проявить лишнюю мощь, пока ещё один раб не вцепился в породу рядом со мной, а третий подставил плечо, и только тогда я провел через мышцы Ци, и сделал вид, что мы вместе сдвинули глыбу настолько, чтобы вытащить Фэйю.

Она зашипела сквозь плотно сжатые зубы, когда её волокли по камням, и побледнела так сильно, что под слоем вековой грязи это стало заметно даже в тусклом свете факелов. Один из кинокефалов тут же налетел на нас, раздавая пинки и окрики скорее для порядка, чем по реальной необходимости, но меня он не отметил никаким особым вниманием, и это было самым мерзким чувством за весь день. Я помог товарищу, не выдал себя и поступил правильно с точки зрения стратегии, но внутри остался привкус чего-то грязного, будто я только что не спасал человека, а занимался постыдным торгом с миром за право остаться незамеченным, и этот привкус не смывался ни усталостью, ни даже привычной для меня самоиронией.

До клети я добрался уже на той стадии усталости, когда она из тебя тихо и методично высасывает всякую форму, оставляя лишь пустую оболочку. На ужин нас кормили баландой из хлебного корня и костей, и варево это выглядело так, будто кто-то с ненавистью кипятил в одном котле древесную труху и горькую память о мясе. Неожиданно, но это оказалось сытно и даже съедобно, а если подсолить бы ещё…

Я ел молча, механически поглощая похлёбку, потому что она выполняла одну-единственную функцию — не давала телу окончательно свалиться.

Разговор с Молдрой случился гораздо позже, когда лагерь понемногу улёгся. Шум постепенно стих, хотя по дальним проходам время от времени ещё перекатывались чужие голоса, доносился лязг посуды и ленивое порыкивание кинокефалов. У клетей же установилась та особая ночная тишина — не спокойная и умиротворяющая, а напряжённая, полная затаённого ожидания. Я чувствовал, что каждый миг может принести окрик надзирателя и удар.

Прежде чем я успел открыть рот, тёмная эльфийка, сидевшая у соседней жерди, вдруг придвинулась ближе. Она держалась с привычной сухой собранностью, и её движение показалось мне неожиданным. Молдра ничего не объясняла — просто положила узкую ладонь мне на висок. Я дёрнулся, скорее по инерции, чем от недоверия. После клетки, побоев и кандалов любое чужое прикосновение воспринималось телом почти как новая угроза. Но Молдра коротко шикнула, велев не ёрзать, и под её пальцами почти сразу проступило знакомое тепло её целительского навыка.

Это не было чудом, не стало мгновенным избавлением от всех проблем — лишь тем, чего в нашем положении и следовало ждать от умного союзника, который бережёт и ману, и силы. Боль не исчезла совсем. Висок по-прежнему пульсировал, спина оставалась тяжёлой и ноющей, будто чужой. Но резкая боль сидевшая у меня в голове со вчерашнего удара камнем, отступила — словно кто-то убрал самый мерзкий, визгливый звук из плохо настроенного приёмника. Я невольно выдохнул и только тогда осознал, насколько крепко всё это время стискивал челюсти. Мышцы лица расслабились, и на мгновение стало чуть легче дышать.

— Не строй из себя бессмертного, — очень тихо сказала она, убирая руку. — Перекованная плоть и стальные кости — это хорошо, но я до сих пор удивляюсь, как ты жив остался.

— И на том спасибо, миледи, — пробормотал я, осторожно потерев висок. — Сразу будто в черепе стало на одного молотобойца меньше.

Она хмыкнула почти беззвучно — едва уловимый звук, который, пожалуй, стал лучшим возможным знаком того, что мы ещё не скатились окончательно в тупое лагерное существование, где нет места ни доверию, ни осторожной близости. Мы сидели достаточно близко, чтобы говорить почти шёпотом, и в то же время достаточно настороженно, чтобы не забывать, где именно находимся. За спиной — жерди клети, впереди — тёмный проход, откуда в любой момент мог появиться надзиратель. Я начал с самого главного, потому что время недомолвок, если честно, уже прошло, а ещё одна доза моей земной предусмотрительности могла стоить нам обоим куда дороже, чем мне хотелось даже думать.

— Перстень уцелел, — произнёс я так тихо, что собственный голос показался мне чужим и каким-то надтреснутым в этой вязкой темноте.

Молдра сначала даже не повернула головы, словно проверяла, не послышалось ли ей это в усталости и полудрёме. Потом медленно посмотрела прямо на меня. Спешки в её взгляде не было, а напряжение — было. И оно ощущалось почти физически. От него у меня внутри всё неприятно подобралось. Я знал: тёмная эльфийка в такие секунды не взрывалась и не устраивала сцен. Она просто очень быстро и очень холодно пересчитывала расклад, взвешивала все возможные последствия, раскладывала факты по полочкам безупречной логики.

— Какой ещё перстень, Айвенго? — спросила она ровно, без тени эмоций, но от этого вопроса у меня по спине пробежал холодок.

И вот тут мне пришлось выбирать между неприятной правдой и ещё более неприятным, а главное — уже опасным молчанием. Она про артефакт не знала. Я не счёл нужным рассказать про него раньше. Логика у меня на тот момент была вполне земная, житейская и, если уж называть вещи своими именами, довольно сволочная. Я не хотел светить перед непонятной бабёнкой лишний козырь, пусть даже на тот момент она уже была моим союзником, пока не станет ясно, насколько вообще долговечен наш союз. На свободе это ещё можно было считать осторожностью. В клетке у псоглавцев такой расчёт выглядел уже не осторожностью, а мелочной близорукостью человека, который слишком долго привык выживать в одиночку, полагаться только на себя и никому не доверять.

— Его системное название «Пространственный перстень архивариуса», — ответил я после короткой паузы, чувствуя, как из темноты на меня почти физически давит её нарастающее раздражение. Оно словно сгущалось в воздухе, сжимало пространство между нами. — Он был на мне всё время с самой нашей победы над личем. Эти уроды либо приняли его за дешёвую безделушку, либо просто не заметили. В любом случае кольцо осталось при мне.

Она уставилась на меня таким взглядом, что я бы и правда предпочёл получить ещё один камень в висок вместо этого спокойного, тяжёлого молчания. От камня хотя бы знаешь, чего ждать. От молчания разумного союзника, которому ты только что признался в многодневной скрытности, можно ждать чего угодно — от ледяного презрения до вполне конкретного желания придушить напарника собственными руками, чтобы в следующий раз тот быстрее учился делиться полезной информацией.

— То есть всё это время у тебя был скрытый системный пространственный артефакт с ресурсами, а я узнаю об этом только сейчас, сидя в клетке у псоглавцев? — спросила она наконец, и в шёпоте её проступила та самая стальная нотка, которую я уже хорошо изучил.

И это не было скандалом или обидой. Обычная выверенная злость того, кто делает выводы и не забывает о них.

— Главное не то сколько и что я от тебя скрывал, а то, что ты это узнаёшь вовремя, — отрезал я, потому что смягчать формулировки было уже поздно, а оправдываться долго в нашем положении выглядело бы совсем уж жалко. — Сейчас важно не то, почему я вчера или позавчера держал язык за зубами. Важно, что у нас всё ещё есть скрытый резерв, о котором враг не знает.

Её раздражение никуда не делось — я видел это по тому, как чуть напряглись плечи и как она на мгновение сжала пальцы на жерди клети, будто хотела вцепиться в неё, чтобы сдержать эмоции. Однако Молдра была слишком умна, чтобы тратить ярость в неподходящий момент. Пауза повисла между нами — тяжёлая, вязкая, почти осязаемая. Потом она медленно выдохнула и, похоже, заставила себя отложить мой разбор на более удачное будущее.

— Что именно у тебя там осталось? — спросила она уже суше, переходя к делу.

— Достаточно, чтобы наше положение перестало быть безнадёжным, — ответил я, мысленно пробегаясь по содержимому кольца. Карты, часть добытого лута, несколько несистемных топоров и Е-ранговое копьё-посох, кое-какой запас полезных вещей… И ещё кое-что поважнее всего этого барахла. Сегодня в выработке я наткнулся на странный участок стены.

Вот это её и переключило окончательно. Не до конца смягчило, тут я иллюзий не питал, но злость сразу уступила место расчёту. Я без красивостей и без попытки выдать находку за чудо, описал ей тот глухой отклик под кайлом, ту неправильную пустоту за камнем — слишком необычную для обычной породы и слишком внятную, чтобы списать её на усталость или игру воображения. Просто изложил все факты без прикрас.

Молдра выслушала, не перебивая. Даже голову не повернула ни разу, просто сидела так тихо, что в полумраке её силуэт казался вырезанным из тени. Только когда я закончил, она очень медленно провела большим пальцем по нижней губе, будто переставляла услышанное внутри своей безупречно холодной системы координат, сопоставляла с известными фактами, просчитывала риски.

— Это может быть старая цвергская кладка, — сказала она наконец. — Или заваленный боковой ход. Или полость, которую выработка только задела краем. Или тупик. Или ловушка. Но если кинокефалы до сих пор этого не заметили, нам нельзя давать им ни малейшего повода присмотреться к твоему участку.

— Это я уже понял, когда надо мной навис тот вислоухий надзиратель, — буркнул я, машинально потерев запястье, которое всё ещё ныло после дневной работы, напоминая о каждом ударе кайла, каждом рывке цепи, каждом окрике надзирателя.

— Надеюсь, — отрезала она, и в одном этом слове было столько сухого скепсиса, что мне стало почти обидно. — Потому что если завтра ты полезешь туда, нас просто переведут на другой участок. Или прирежут на месте, если решат, что ты понял раньше них.

Она была права. Опять. И больше всего меня, как обычно, раздражала именно эта её способность видеть ситуацию насквозь, просчитывать шаги наперёд и оставаться холодной, когда внутри у меня всё кипело от напряжения, страха и злости.

— Значит, сначала не бегство, а разведка, — подытожил я, чувствуя, как внутри хаос понемногу уступает место хоть какой-то последовательности действий, словно разрозненные куски мозаики наконец начинают складываться в единую картину. Мысль обретала форму, а с ней появлялась и слабая, осторожная надежда на возможность хоть что-то контролировать в этом кошмаре.

— Именно, — подтвердила она, и в голосе её проступила та деловая, собранная интонация, которую я уже привык слышать перед неприятной, но нужной работой. — Пока мы не поймём куда, как и когда бежать никаких побегов. Нам нужен надёжный план, но до него нужно узнать две вещи. Первое: нам надо понять, кто носит ключи от кандалов и как часто меняется караул у клетей. Второе: тебе нужно проверить, что именно скрывается за тем участком стены. Осторожно. Без шума. Без резких рывков. И, если хочешь сделать мне приятное, без всякого геройства. И делай это не завтра, а через пару дней.

При слове «геройство» меня едва заметно перекосило. Она это, конечно, увидела, уловила мельчайшее изменение в моём лице, но развивать тему не стала, и за такую редкую деликатность я был ей по-своему благодарен. Объяснять, что сегодняшняя сдержанность у подозрительного камня далась мне труднее, чем любой прямой бросок в драку, мне совершенно не хотелось.

— И насчёт кольца, — добавила Молдра спустя секунду, когда я уже решил, что разговор окончен. Голос её стал чуть мягче, хотя до примирения там было как до Луны пешком — та мягкость скорее напоминала осторожное касание к больному месту, чем искреннюю попытку утешить. — Это серьёзный козырь. Раз уж ты решил наконец перестать играть в свои маленькие человеческие тайны, пользуйся головой и дальше. Не вытаскивай из пространственного хранилища ничего без крайней нужды.

— Спасибо за доверие, — хмыкнул я, чувствуя, как внутреннее напряжение хоть немного отпускает, будто кто-то ослабил тугой узел, затянутый у меня внутри ещё вчера, а может, и много раньше. Я даже позволил себе слабую усмешку, хотя она вышла кривой и жалкой, как любая попытка улыбнуться с разбитыми губами.

— Айвенго, пойми наконец, — ответила она сразу же, без паузы, без колебаний, и её слова упали в тишину, как камни в колодец. — Держимся вместе до конца задания.

Я другого ожидал, но и так нормальный ответ. Пожалуй, единственно верный в нашем плачевном положении. От красивых слов, клятв и внезапной духовной близости проку тут не было ни на грош — они бы только раздражали, казались фальшивыми, неуместными, как цветы на могильной плите. Когда разговор затих, лагерь уже окончательно проваливался в свой тревожный, скотский сон. По дальним проходам ещё время от времени ползли чужие голоса, кто-то грохнул миской так, что звук раскатился по проходу, где-то коротко рявкнули — может, надзиратель на кого-то, а может, кинокефал на собрата, — потом снова всё схлопнулось в полумрак, сырость и вязкое ожидание, от которого по коже бежали мурашки.

Я остался в темноте клети, привалившись спиной к жердям, и впервые с момента захвата почувствовал внутри не просто тупое упрямство недобитого зверя, а нечто куда более ценное — направление. Сил оставалось мало, почти на пределе. Мышцы ныли от работы, в виске пульсировала тупая боль. Хозяева всё ещё держали нас в кулаке, их власть ощущалась в каждом скрипе жердей, в каждом отдалённом окрике, в самом воздухе, пропитанном страхом и покорностью. До свободы было бесконечно далеко, путь казался непроходимым, как горный хребет без троп. Но расклад уже перестал быть безнадёжным — в нём появились трещины, слабые точки, за которые можно было уцепиться.

У меня всё ещё была Ци, едва заметная, но ощутимая нить тепла внутри тела, помогающая не развалиться окончательно, не поддаться усталости и боли. Было кольцо, о котором враг пока не имел ни малейшего понятия, — маленький, но весомый козырь в этой игре на выживание. Была Молдра, с которой теперь можно было обсуждать не только то, как пережить очередной день рабства, а последовательность реальных шагов, взвешивать риски, строить планы, пусть и самые скромные. И, конечно, был тот самый участок стены, не дававший мне покоя. Глухой отклик под кайлом, слишком неправильный, слишком отчётливый, чтобы забыть его и списать на усталость или игру воображения. Он манил, пугал и давал надежду одновременно — как след зверя для охотника, который ещё не знает, приведёт ли этот след к добыче или в ловушку.

Я потянулся к своему резерву Ци и попытался достучаться до того скудного резерва, что ещё оставался где-то в моём теле, и тут же затаил дыхание, заставляя руки, словно они двигались сами по себе, замереть в воздухе, потому что уже на собственной шкуре, перепробовав все возможные способы и получив немало болезненных уроков, я усвоил эту простую истину, что с духовной энергией нельзя обращаться столь грубо, и что всякая попытка схватить её жадно, обречена на провал. Она либо шла по телу правильно, либо рассыпалась впустую, оставляя после себя только лишнюю злость на самого себя и мерзкое чувство, что ты снова, в который уже раз, испортил себе единственный шанс на восстановление.

Сначала ничего не вышло. В голове ещё гулял лагерный шум, доносившийся сквозь жерди, тянуло смрадом псины, грязью и остывающей баландой, а тело после дневной работы на каменоломне ныло сразу в нескольких местах. Я попытался нащупать под грудиной знакомое тёплое течение, плотную внутреннюю тяжесть, с которой уже работал раньше, когда учился гонять Ци по корпусу, но вместо ровного отклика получил лишь невнятную дрожь, бьющуюся о рёбра. Тепло дёрнулось, метнулось вбок и тут же осело, словно зверь, которого я уже один раз напугал резким движением, и который теперь не хотел выходить из берлоги, обиженный на мои кривые руки и ещё более кривую, неспособную к истинной дисциплине голову.

Я тихо выругался про себя, используя те слова, что запрещались в приличном обществе, но здесь, в рабской клети, звучали как молитва, и заставил себя начать сначала, не с Ци, а с самого простого и доступного даже закованному в кандалы человеку, с дыхания. Медленно, словно погружаясь в холодную воду, я втянул в себя спертый, тяжёлый воздух клети, пропустил его сквозь саднящее горло, задержал на короткий миг и так же медленно, с ощутимым усилием, выпустил.

Потом ещё раз и ещё, без пафоса и красивой восточной чуши про чакры и потоки, которую так любят пересказывать все те кто, никогда не сидел в кандалах на холодном камне и не чувствовал, как железо впивается в кожу до крови. Мне нужно было не абстрактное просветление или связь с космическим разумом, а чтобы мысли в голове не метались и тело хотя бы на несколько минут перестало спорить само с собой, прекратило этот мятеж мышц и нервов, который длился с самого утра.

Удивительно, но понемногу это сработало. Шум лагеря не исчез, просто отодвинулся на безопасное расстояние, стал чем-то внешним, не впивающимся в виски при каждом звуке, как было раньше. Крики надзирателей и лязг цепей стали доноситься словно из другого мира, сквозь толстое стекло.

Боль никуда не делась. В тайне я надеялся, что она раствориться в волшебном тумане, но нет. Физические мучения лишь перестали обрушиваться на меня всей тяжестью разом. Вместо этого боль разошлась по телу, заняла свои участки, обустроилась… Здесь ноющий тупой зуд в боку, там острая пульсация в височной кости, словно отдельно от меня живущая, в такт сердцебиению стучащая. Когда внешний мир наконец отступил и перестал терзать меня отвратительной реальностью — скрипом кандалов, запахом лагеря, присутствием надзирателя за дверью — я снова потянулся внутрь, к тому тихому месту под солнечным сплетением.

Я еле сдержал себя чтобы не схватить резерв Ци весь целиком, словно ребёнок, которому дали микроскоп, а он решил колоть им орехи. Сдерживаясь, нащупал самый его край — тончайшую, едва заметную внутреннюю нить, что дрожала, как паутинка на ветру, неуловимая и хрупкая. Тепло отозвалось под грудиной сдержанно и очень неохотно. Но я не стал торопить события, не попытался схватить и удержать эту силу грубой волей, а повёл её вниманием вниз, по уже знакомому маршруту: через грудную клетку, живот, к пояснице, потом вверх вдоль позвоночника — очень аккуратно и постепенно, ровно настолько, насколько хватало сосредоточения, которое я выуживал из себя, как воду из пересохшего колодца, капля за каплей.

В какой-то момент, когда нить Ци уже прошла полкруга по моему измученному телу, я отчётливо понял, где именно всё у меня ломается и рушится. Не в теле — оно, хоть и избитое, кандалами стянутое, оставалось послушным инструментом. А в голове. Стоило мысли сорваться в сторону, вспомнить о надзирателе с его хлыстом, о кандалах, что натирают лодыжки до крови, о лице Зэна под ударами плетей, или даже просто прислушаться к ночным звукам лагеря — как течение тут же сбивалось, распадалось на бесполезные тёплые клочья и рассеивалось в теле без остатка. Ци слушалась не грубой силы воли и не железных мышц, а собранности, концентрации, требовавшей быть здесь и сейчас. Как назло, с собранностью у меня всю жизнь были отношения непростые. Для работы, драки или тяжёлой смены меня хватало с избытком, но вот для тонкой внутренней дисциплины приходилось буквально прижимать собственный разум коленом к полу и держать там, пока он не перестанет дёргаться и пытаться улизнуть куда-нибудь, где полегче.

Я упрямо продолжал, несмотря на то, что мысли снова и снова пытались ускользнуть, расползаясь, как тараканы при свете. Вдох. Пауза. Выдох. Тёплая нить под грудиной. Спина. Плечи. Снова вниз. Изначально я хотел подлечить себя, ведь говорила же Молдра, что такое в принципе возможно. Так что, попробовать стоило. Однако быстро стало понятно, что на такое пока замахиваться рано, но просто не дать телу расползтись от боли и усталости, на отдельные стонущие куски у меня получилось. Я удержал внутренний ритм, как удерживаешь ведро с водой, стараясь не расплескать ни капли. Просто заставил помятое мясо, кости, жилы, злость и страх хотя бы ненадолго работать вместе, как единый механизм.

Минут через десять, а может, через час — я уже потерял счёт времени в этой тёмной клети, где не было ни окон, ни света, — получилось то, чего до этого не было ни разу за всё время плена. Ци пошла по кругу сама, если я не лез впереди неё с идиотским желанием немедленно выжать из себя чудо. В спине всё гудело от кайла и тяжести кандалов, но постепенно там начало разливаться тихое, терпеливое тепло. Ему было далеко до исцеляющего чуда, но это тепло облегчало и смягчало боль. Даже нога отозвалась не новой вспышкой острой боли, а тяжёлым тупым зудом заживления — признаком того, что плоть всё ещё работает, живёт и регенерирует. Это, конечно, не волшебное исцеление Молдры, совсем не то ощущение — до такого мне было как до Китая, — но тело впервые за весь плен перестало ощущаться враждебной коллекцией травм и стало снова моим, хоть и болезненным, инструментом.

Не до конца доверяя самому себе, осторожно углубил ритм, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. Теперь я уже не просто гонял Ци по кругу, как вчера, а начал подстраивать под неё дыхание, заставляя их работать в паре. Вдох тянул внутреннюю нить вверх, к плечам, на выдохе осаживал её вниз и внутрь, не давая растекаться по сторонам, как воде из разбитого сосуда. И чем дольше я сидел так, привалившись спиной к грубым жердям, полусогнувшись, с тяжёлой, разбитой головой, тем яснее понимал странную, неприятную и в то же время обнадёживающую вещь. Культивация в моём положении не была практикой седобородых мудрецов на сияющей вершине горы, а скорее грязной лагерной необходимостью, тем, чем становится любая полезная вещь, когда у тебя нет запаса прочности и никто не собирается делать тебе скидку на плохое самочувствие или разбитую голову.

Мелькнула мысль, вызревшая из холодного расчёта. Получается, что если я сумею повторять это каждую ночь, не срываясь, не расплёскивая внимание по пустякам, не жалея себя и не пытаясь получить всё и сразу — толк будет. Обязательно будет. Пусть не сразу, пусть немного, но он будет не системный, а мой собственный. Настоящий. А всё, что здесь, в этом проклятом лагере, работало по-настоящему, уже заслуживало уважения и бережного отношения, как единственное оружие, которое не отнимут.

Не знаю, сколько прошло времени, когда перед глазами вдруг знакомо, словно нехотя, всплыл полупрозрачный слой интерфейса Системы.

Внимание! Вы самостоятельно освоили навык.

Медитация.

Класс: E+.

Тип: активное.

Уровень: ⅕.

Описание:

— Позволяет вам восстанавливать мистическую энергию быстрее.

— Требует высокой концентрации.

Я перечитал это сообщение дважды, медленно, словно боясь, что буквы перестроятся в другие слова. Потом ещё раз, уже медленнее, вглядываясь в каждую строчку. И невольно хмыкнул.

С такой роскошью в моём нынешнем положении, когда каждый час борьбы за выживание даётся ценой крови, спорить было бы уже совсем свинством и неблагодарностью.

Я не стал сразу лезть в интерфейс глубже и разглядывать новинку, как ребёнок новую игрушку, не стал тыкать в описание и проверять, не появилось ли там чего-то ещё. Просто мысленно закрыл сообщение и снова вернулся к дыханию и ритму, что я только что нащупал. Мне надо было запомнить и освоить эту практику. Теперь уже осторожнее и спокойнее. Ци струилась по телу ровнее, увереннее, словно нашла дорогу. Мысли ещё пытались расползаться, как тараканы при свете, однако навык словно дал мне не костыль даже, а тонкую, но очень удобную внутреннюю рукоять, за которую можно было ухватить собственное внимание и не дать ему разбежаться по щелям сознания.

Когда я наконец разомкнул этот внутренний круг, почувствовав, как Ци замедляется и оседает где-то внизу живота, и просто откинул голову к грубым жердям за спиной, внутри осталось ощущение ясности. Боль не исчезла — она всё так же жила в мышцах и костях, и кандалы не растворились, тяжёлые железные кольца всё так же стискивали лодыжки. Псоглавцы не передохли от моего духовного просветления и не превратились в добрых фей. Однако за одну эту ночь, за эти несколько часов борьбы с самим собой, у меня стало на одну настоящую опору больше.

Интерлюдия. Ант в Пустоши Антов

Раскалённый воздух дрожал над сухой землёй, подрагивал, как тонкая плёнка, и искажал очертания далёких холмов, делая их похожими на мираж, плывущий в невыносимом жа́ре. Ветер, если его можно было так назвать, гнал по равнине тяжёлые волны высоких трав и жёстких кустарников, и в этом безбрежном пыльном море одинокая фигура анта казалась слишком маленькой для мира, который не собирался замечать ни его усталости, ни цели. Неун шёл уже давно — настолько давно, что счёт дням потерял всякий бытовой смысл и превратился в одну непрерывную полосу перехода, жажды, жа́ра и упрямства. Ноги гудели, мышцы ныли, а в горле пересохло так, что каждый глоток воздуха обжигал, как наждачная пыль. Представители его вида могли очень долго обходиться без воды, еды и отдыха, и всё же даже у выносливости высших насекомых имелся предел. Неун не пил уже больше недели — срок, который начинал сказываться не только на теле, но и на ясности мысли, делая её вязкой и туманной, словно застывшая смола.

К полудню он вышел к реке. Вода блеснула вдали узкой серебряной лентой, и на мгновение у него перехватило дыхание — не от радости, а от внезапного, почти болезненного осознания, что он всё-таки дошёл. Первым делом принц опустился на одно колено у самой воды и напился так жадно, будто гасил не простую жажду, а внутренний опасный жар, который уже начал выедать его изнутри, поджигая кровь. Холодная речная вода шла в организм почти болезненно приятно, тяжёлым живым потоком, и, закрыв одну из базовых потребностей, Неун сразу ощутил, что мысли перестали расползаться, как туман, и снова сделались более чёткими.

Вообще анты рыбачили редко, а рыбу употребляли в пищу ещё реже. Порой Неун думал, что дело тут не только в привычках, традициях и обычаях, но и в инстинктивной боязни больших водных пространств, в смутном ощущении угрозы, таящейся в глубине. Потом, за долгие годы странствий, понял, что причина куда как проще. Хитин, из которого состояли их панцири, был слишком тяжёл сам по себе, чтобы позволить антам всерьёз научиться плавать. Природная броня защищала их вид от множества бед, но за каждое преимущество природа взимала свою цену. Неун прожил достаточно долго, чтобы научиться бороться со своими иррациональными страхами, хотя полностью избавиться от них, как теперь понимал, не сумел.

Иногда ему казалось, что он не боится уже вообще ничего. Слишком часто за последние годы он шёл наперекор инстинкту самосохранения, слишком долго жил там, где осторожность спасала далеко не всегда, а промедление убивало ничуть не хуже глупости. Порой возникала даже мысль, что это чувство попросту атрофировалось у него за ненадобностью, как мышца, которой долго не пользуются. Недавние события доказали обратное. Страх никуда не делся — он просто остался один, самый тяжёлый и самый стыдный для воина его склада. Имя ему было одиночество.

Мир оказался слишком огромен, слишком враждебен и равнодушен к одной единственной фигуре принца антов. Неун чувствовал собственное одиночество не отвлечённым умом, а телом — почти как рану или внутреннее повреждение, для которого не существовало ни повязки, ни шины, ни быстрого способа исцеления. Он никогда не отделял себя от семьи. Не отделял в самом буквальном смысле. Жил её общей волей, общими целями, общей плотностью бытия, в которой собственное «я» не исчезало, но и не существовало отдельно, как сухой отломанный сучок от ствола могучего и древнего дерева. Если подумать, за всю свою жизнь он никогда не был один. Его почти всегда окружали те, кто без размышлений и колебаний отдали бы за него жизнь, так же как он сам отдал бы жизнь за них. А теперь вокруг не было никого. Он был один. Совсем. Пустота. Абсолютная, звенящая, чужая. И вот это оказалось страшно по-настоящему — страшнее ран, страшнее голода, страшнее самой смерти. Если он не справится со своей миссией, он так и останется один. Не навсегда, нет. Только до собственной смерти. Мысль была простая и оттого особенно мерзкая, как укол в незажившую рану.

Неун был умелым воином, опытным, опасным, очень хорошо знающим цену собственным возможностям. Именно поэтому он понимал и предел этих возможностей. Рано или поздно найдётся противник сильнее. Или просто враги возьмут числом, окружат, отрежут пути отхода и загонят его, как загоняют в степи дикого зверя. Один сильный боец не выдержит бесконечную войну против многих, даже если те слабее, хуже обучены и трусливее по отдельности. А когда погибнет он, с ним угаснет и вся его семья. Эта мысль не требовала красивых слов. Она и без того работала безошибочно, как остриё клинка, вонзающееся в сердце.

Большой сом, размерами лишь немногим уступавший самому антскому принцу, всплыл в небольшой заводи, куда Неун заранее бросил подтухшие остатки припасов — те уже успели пропитаться речной сыростью и распространить вокруг резкий, притягательный для крупной рыбы запах. Мелкая рыба вокруг этой пахучей тухлятины его не интересовала: суетливые тени, мелькавшие у поверхности, не стоили усилий. Не тот уровень добычи. Не тот объём мяса. А вот когда в тёмной воде возникла по-настоящему серьёзная туша, принц тут же замер, как статуя — так неподвижно, что даже рябь на воде казалась живее его силуэта. Неподвижность антов, знавших и охоту, и войну, нередко была опаснее любого рывка. Она накапливала силу, как натянутая тетива, готовая в нужный миг распрямиться с убийственной точностью. Алебарда в его руках словно исчезла, растворилась в общем контуре фигуры, слилась с ним в единое целое, и только когда сом подплыл ещё ближе, почти коснувшись телом поверхности, тяжёлое оружие молниеносно ушло вниз.

Укол пришёлся точно в район усатой головы и почти развалил её. Остриё пробило хрящи и кости, вонзилось, без промаха. Вода взбилась мутной пеной, мощное тело рванулось, заходилось в судорогах, попыталось уйти в глубину, взбаламутив ил со дна, однако Неун уже навалился всем весом, вцепился в скользкую чешую и потащил добычу на берег. Он выволок её на сухую землю, где ещё трепыхающаяся туша быстро утратила всякую свободу манёвра — дёргалась, билась, но уже без прежней силы, постепенно затихая. Только тогда он позволил себе коротко оценить результат, окинув взглядом добычу с холодным удовлетворением охотника. Или уже рыбака? Неважно…

Пожалуй, вопрос с едой был закрыт на неделю, может быть, чуть дольше. Для воина, слишком давно отвыкшего решать подобные бытовые задачи собственными руками, это было почти нелепо — вот так просто поймать пищу, разделать её, приготовить, — и всё же приятно. Военному делу он отдавал себя полностью, а всё остальное много лет держалось на общей жизни семьи, на коллективной заботе, на привычном порядке вещей. Но память тела, как выяснилось, никуда не делась. Он умел. Просто давно не пользовался этими навыками, и теперь они пробуждались, будто старые мышцы, вспомнившие забытое движение.

Неун снова подошёл к воде и на секунду задержал взгляд на своём отражении. Поверхность реки дрожала от лёгкого ветерка, искажала черты, но он всё равно узнал себя — того, кем стал после того, как Мать запустила вторую трансформацию и он превратился в принца. Долгая кочевая жизнь по пустошам выбелила его хитин, когда-то коричневый, почти до бежевого оттенка, и этот светлый цвет только сильнее подчёркивал резкий чёрный узор татуировок, лежавших на плотном панцире как печать происхождения и статуса, как напоминание о долге и крови рода. Шлем он потерял в последнем бою — тот ушёл на дно какой-то безымянной реки, — но в дополнительной защите нуждался куда меньше, чем любой гуманоидный воин. Голова у него была угловатая, с прочным хитиновым черепом, насаженным на мощную короткую шею. Сабля кочевника фоду не расколола бы такую голову с первого удара, и Неун знал это не понаслышке. Он видел, как ломались клинки о подобную броню, как отскакивали стрелы, как вязли топоры в плотных слоях хитина. Копьё, арбалет, алебарда, палица или тяжёлый топор, вроде бердыша, уже могли стать серьёзной проблемой — тут он не обольщался, — однако самой прочности этой части тела любой человек, цверг, эльф или гоблиноид мог бы только позавидовать.

Лоб у него был выше человеческого, лишённый каких-либо изгибов, почти плоский. Надбровных дуг не существовало, зато имелись защитные утолщения хитина вокруг глубоко посаженных чёрных глаз — они напоминали естественные барьеры, призванные уберечь зрение в бою. Носа, как у млекопитающих, не было вовсе: дыхание шло через узкие щели, располагавшихся по бокам шеи. Губ тоже не имелось — лишь узкая ротовая щель отделяла подбородок и завершала лицо с той сухой, функциональной простотой, которой природа иногда награждает совершенных убийц. Руки по человеческим меркам казались даже худыми, но сила в них сидела такая, что большинству гуманоидных рас хватило бы и половины: он мог одним движением переломить толстую ветку или удержать на весу тушу вдвое тяжелее себя. Кисти несли по две пары противостоящих толстых пальцев, что делало хват иным, но не менее надёжным — цепким, точным, способным и удержать оружие, и разделать добычу, и подать знак издалека. В итоге получалось странное существо, выглядевшее почти гуманоидом по общим очертаниям, с прямой осанкой и чёткими пропорциями, и совершенно чужое при ближайшем взгляде, с деталями, выдающими его природу с головой. За своего среди людей Неун не сошёл бы ни при каком желании — ни при самой искусной мимикрии, ни при самом отчаянном стремлении слиться с толпой.

А значит, от человеческих сообществ стоило держаться подальше — это было не просто предостережение, а жизненная необходимость. Мать говорила об этом не раз, и в её словах звучала не только материнская гордость, но и жестокая правота, та старая, глубоко въевшаяся в кровь антская убеждённость, что одиночный сложный организм высшего насекомого среди простых обречён на неудачу. Каждый захочет отщипнуть от него по кусочку, попробовать на прочность, изучить, использовать, продать, продавить, сломать, подчинить или уничтожить просто за сам факт существования — любопытство, страх, алчность, жажда власти, научный интерес — все эти мотивы могли толкнуть людей на действия, опасные для него. К этому следовало быть готовым, всегда держать ухо востро, не доверять, не раскрываться, не показывать слабости. И всё же вопрос оставался, точил изнутри, как червь: если мимикрировать не получится, как ему быть дальше? Неун пока не находил ответа, который бы его устроил — ни практического, ни философского, ни хоть сколько-нибудь утешительного.

Он зачерпнул котелком воду — та потекла между пальцами, прохладная, живая — и поднялся на берег. Сегодня нужно было есть и отдыхать, восстанавливать силы, чтобы завтра продолжить путь с ясной головой. Цель этого странного, вынужденного одиночного путешествия уже приближалась, маячила где-то впереди, за горизонтом, а подойти к ней разбитым, истощённым и с гудящей от пустоты головой было бы верхом глупости. Организму требовалась белковая пища, энергия, строительный материал для измученных мышц. Сом для такой задачи подходил превосходно — крупная, питательная добыча, добытая собственным умением и терпением.

Достав нож, Неун разделал рыбу с той же хозяйственной, сдержанной точностью, с какой в бою разбирал вооружённого противника. Движения анта были выверенными, экономными, без лишней суеты. Крупные куски мяса он отложил отдельно, собираясь зажарить их над углями, чтобы хоть немного продлить срок хранения и извлечь максимум пользы. Все кости, на которых осталось много мякоти, отправились в котелок — они дадут наваристый бульон, богатый белком и минералами. Он вполне мог есть и сырые, и уже начавшие разлагаться куски без какого-либо серьёзного вреда для собственного здоровья — его организм был приспособлен к самым разным условиям, — однако восторга от подобного угощения не испытывал. К тому же питательность у хорошо приготовленной пищи была выше, а сейчас стоило извлекать максимум пользы из того, что попадалось в руки, использовать каждый шанс восстановить силы.

Костёр принц развёл в небольшом углублении по старой привычке воина, слишком хорошо знающего цену ненужного внимания. Дым будет рассеиваться, не выдавая его местоположение издалека, а огонь даст ровно столько тепла и света, сколько нужно. Даже так запах жирной рыбы быстро пошёл по округе — густой, сочный, предательски вкусный, манящий, будто специально созданный, чтобы привлечь хищников. Для любого существа, умеющего читать мир носом, это был сигнал, что здесь готовят еду, здесь можно найти мясо, здесь есть живой, занятый делом разумный, уязвимый в момент трапезы. Бульон получился наваристым, плотным и тягучим, с лёгким ароматом речной травы и дыма. Неун выпил его медленно, чувствуя, как в тело возвращается спокойная, рабочая тяжесть сытости, как расслабляются напряжённые мышцы, как проясняется сознание. И после этого он замер у костра, отдыхая так неподвижно, что со стороны снова мог показаться изваянием — тёмным силуэтом на фоне угасающего пламени, частью пейзажа, почти неотличимой от камня или коряги.

За долгий переход через Пустошь Антов он устал сильнее, чем хотел себе признаться — усталость копилась не только в мышцах, но и в душе, прижимала к земле, давила на плечи. Однако теперь у него были вода, еда и короткая пауза, купленная собственными руками и собственной выносливостью, вырванная у судьбы ценой воли и упорства. На сегодня этого было достаточно — чтобы перевести дух, чтобы собраться с силами, чтобы завтра снова двинуться вперёд, навстречу неизвестности.

Дыхание с хрипом вырывалось из груди, плечи и спина горели от однообразного, отупляющего напряжения, а ладони уже настолько свыклись с шершавым, плохо ошкуренным деревом коромысла, что жгучая боль от содранных мозолей почти перестала восприниматься как нечто чужеродное, превратившись просто в ещё одну обязательную, въевшуюся под кожу часть моего нового дня. Третьи сутки подряд я монотонно таскал тяжелую, пыльную породу из одного тёмного штрека в другой, и ни тачек, ни саней, ни любой другой примитивной роскоши, до которой могли бы додуматься существа с хотя бы зачатками хозяйственного ума, здесь, разумеется, не предполагалось — весь выданный нам инвентарь ограничивался грубым коромыслом и деревянными бадьями, похожими на кривую насмешку над нормальными человеческими ведрами.

Зэн, с торсом, увитым сухими, жесткими, как корни старого дерева, мышцами, умудрялся уносить за один раз сразу четыре ведра камней, что для любого нормального человека выглядело бы запредельным издевательством над собственной анатомией. Я же, старательно изображая покорность, брал на плечи стандартные два ведра, как и было положено жалкому новичку, а затем, скрывшись в полумраке, незаметно догружал отколотую породу прямо в пространственный перстень, так что в сумме выходило никак не меньше шести бадей. По самым скромным прикидкам, за один заход я уносил больше двух сотен килограммов мертвого веса, и в самой этой ситуации скрывалось нечто настолько гротескное, что я временами казался самому себе дурно придуманной байкой, которую досужие наемники травят у ночного костра про невероятного силача из дальних земель. При этом я прекрасно понимал, что моя перекованная плоть способна вытянуть и больше, причем гораздо больше, но демонстрировать свои реальные возможности этим собакоголовым ублюдкам в мои планы категорически не входило.

Схема обмана отработалась до скучной, механической надежности. Сначала я честно набирал свои два ведра, с показным усилием вешал их на скрипящее коромысло, а затем, улучив секунду, когда конвоиры отворачивались или уходили в тень, торопливо скидывал крупные куски породы в бездонную пустоту перстня архивариуса. Разумеется, в этом маленьком спасительном трюке, как и почти во всём минимально полезном в моей нынешней реальности, обнаруживалась своя неприятная цена, о которой Система тактично умалчивала. Пока суммарный вес в хранилище оставался в разумных пределах, всё шло ровно и почти незаметно, но стоило мне приблизиться к невидимому лимиту артефакта, как тело мгновенно начинало чувствовать это пространственное искажение так, словно местная гравитация решила проверить мои суставы на прочность и молча повесила мне на плечи ещё пару пудовых, налитых свинцом гирь. В такие моменты приходилось резко сбрасывать темп, тщательно контролируя каждый шаг, иначе любой мало-мальски внимательный надзиратель непременно заметил бы, что с моей сгорбленной походкой и прерывистым дыханием творится нечто совершенно не соответствующее грузу в двух вёдрах.

С другой стороны, эта изнурительная тягловая работа дарила мне невероятную, почти недоступную обычному невольнику роскошь — бесконтрольный отдых между ходками в глубине пустых выработок. Скинув свою ношу в отвал, я просто ставил пустые бадьи на пыльный пол, приваливался разгоряченной спиной к стылой каменной стене и терпеливо ждал, пока неутомимый Зэн на пару с Фэйей снова нарубят достаточно породы, чтобы моя очередная прогулка в кромешную тьму имела хоть какой-то смысл. Если честно, в общем и целом я даже не уставал так катастрофически, как по всем физиологическим законам должен был бы уставать человек, закованный в кандалы, систематически недоедающий и совсем недавно избитый собаками едва ли не до полусмерти. Секрет крылся в том, что я непрерывно, почти каждую свободную от чужих взглядов минуту, прогонял живительную Ци по каналам своего тела, и эта внутренняя работа приносила вполне осязаемый, отрезвляющий результат. Как я уже говорил, поднять я мог больше, да и тащить этот груз на одних только сжатых зубах мог бы куда дольше, однако влезать в дурацкую, лишенную всякого смысла гонку с собственными пределами я совершенно не собирался. В кои-то веки сухие системные условности, обычно ломающие мне кости, вдруг встали на мою сторону, и по крайней мере в узком вопросе грузоподъемности суровая механика уровней играла сейчас за меня, а не против.

Да, Зэн, жилистый, угрюмый и несгибаемый, как вбитый в доску ржавый гвоздь, умудрялся одним рывком поднимать четыре ведра, и на эту мрачную демонстрацию выживаемости действительно стоило смотреть с уважением. Я же, благодаря незримой магии перстня, мог хоть до самого вечера мерно челночить с шестью бадьями, превращая тупую, выматывающую душу работу в отличный способ не просто не свихнуться от звенящей тоски, но и методично, метр за метром, исследовать тёмные, извилистые кишки этих древних цвергских катакомб. Именно поэтому я и вцепился в предложенную мне повинность носильщика с такой мертвой хваткой, насколько вообще можно охотно и добровольно взваливать на свои плечи двести килограммов никчемного каменного мусора.

В свои первые, оглушающе страшные дни в рабстве мне всё ещё было мучительно трудно до конца поверить в саму реальность происходящего — в то, что я, взрослый, состоявшийся человек из двадцать первого земного века, в итоге умудрился стать бесправной скотиной у стаи собакоголовых уродцев где-то в недрах под Драконьим Хребтом, среди заброшенных, осыпающихся цвергских выработок, густо пропахших многовековой пылью, ледяной сыростью и кислым чужим потом. Всё это жестокое шапито временами казалось мне липким наваждением, дурным горячечным сном, в котором отчего-то оказалось слишком много болезненно-грубых, царапающих кожу деталей, но при этом критически мало надежды однажды распахнуть глаза в своей собственной мягкой постели. Унизительные порки плетью за малейшую заминку, откровенно издевательская кормёжка, натирающее железо кандалов и выпивающий жилы труд — вся эта средневековая дикость поначалу воспринималась моим отказывающимся верить мозгом как нечто сугубо временное, как некий абсурдный системный перебор, который вот-вот обязан закончиться, просто потому, что нормальный человек физически не может всерьёз существовать в подобном невыносимом раскладе. А потом, вместе с запекшейся на спине кровью, пришло понимание, кристально холодное, злое и пугающе простое. Можно. И живут. И ещё как живут, цепляясь за каждый новый вдох.

Окончательно и бесповоротно эта истина прошила мой череп в тот самый миг, когда псы едва не забили меня насмерть за инстинктивный, полный отчаяния удар по оскаленной морде надзирателя. Именно тогда, сплевывая на грязный камень собственную кровь, я физически ощутил, как внутри меня нечто с неприятным, влажным хрустом провернулось и намертво встало на свое законное место, отсекая любые надежды на дипломатию. Договариваться с кинокефалами абсолютно бесполезно. Эти твари ни при каких условиях не отпустят нас на свободу, даже когда наконец пробьются в свои заветные руины Дег Малдура, и точно так же они не отпустят нас, если потерпят там неудачу. Старые невольники, как я с горечью понял чуть позже, и без моих гениальных озарений прекрасно знали этот расклад, или, по крайней мере, безошибочно чувствовали его своими иссеченными спинами. Собаки эти в принципе не способны расстаться с захваченной властью, если чья-то покорная шея уже оказалась у них в когтистых лапах, да и зачем им это делать? До тех пор, пока у них есть реальная возможность гнать чужаков под свист надсмотрщицкой плети, пожиная плоды чужого труда, ни единой причины внезапно становиться благородными и цивилизованными у этой стаи не возникнет. А уж если жадная шайка Рваного Уха всё-таки умудрится докопаться до древних цвергских сокровищ, пыльных артефактов или любого иного жирного куска забытого прошлого, то тогда нас всех тем более никто никуда не отпустит, под нож разве что. И в этих промозглых стенах подобный исход больше не казался мне больной паранойей загнаного в угол пленника, напротив, он выглядел самым холодным, самым прагматичным и безжалостно логичным вариантом из всех возможных.

Когда показательная, жестокая экзекуция Зэна наконец завершилась и хрипло лающий надзиратель грубо пинками погнал его обратно в забой, в нашей просторной пещере-стоянке остался всего один вооруженный кинокефал. Это был тот самый омерзительно жирный кашевар, единственный из всей поджарой, мускулистой стаи рабовладельцев, у которого сытая природа или бесконечная личная жадность умудрились нарастить по бокам колыхающиеся складки густого, сального жира. Его светло-коричневая, свалявшаяся шкура ничем не отличалась от шерсти собратьев, но эти отвисшие бока, несоразмерно короткие, кривые лапы и огромный, влажный нос мясного цвета, выделявшийся на фоне более тёмной, вытянутой морды, делали его облик настолько приметным, что спутать этого выродка с кем-то другим было попросту невозможно. Почти всё своё время этот ублюдок безвылазно торчал у чадящего очага, лениво поддерживая жар под бездонным, закопченным котлом, где он длинной палкой мешал пустую кашу из перетертого хлебного корня, предназначенную для нас, рабов, пока в котелке поменьше, с куда большей, неподдельной кулинарной любовью, томилась наваристая мясная похлёбка для полноправных хозяев лагеря.

До попадания в Систему я никогда не считал себя излишне жестоким или кровожадным человеком — скорее уж наоборот, ведь если разобраться, там, на далекой Земле, я даже институт смертной казни всегда считал откровенно дрянной и тупиковой идеей, резонно полагая, что любая, даже самая совершенная следственная машина иногда неизбежно ошибается, а исправлять судебную ошибку после расстрела будет уже не с кем и не для кого. И всё же именно здесь, привалившись плечом к шершавому камню и неотрывно глядя на этого потеющего, собакоголового повара, лениво шевелящего своей грязной мохнатой лапой над кипящим котлом, я со звенящей внутренней ясностью осознал, что в нужный момент перережу ему глотку без единого укола совести и без малейших душевных метаний. Я убью его, прекрасно понимая, что всё происходящее вокруг — это давно уже не виртуальная игра с правом на ошибку, и что любая смерть в этом диком, застрявшем вне времени осколке мира Барзах навсегда остаётся грязной, настоящей смертью, а не красиво всплывающей над исчезающим трупом системной надписью с подсчетом полученного опыта.

Физически выбраться из хлипкой деревянной клети, куда нас загоняли на ночевку, я мог в любой удобный мне момент, ведь при наличии системного посоха-копья, надёжно спрятанного в пространственном перстне, этот побег вообще не выглядел задачей, достойной серьезного тактического обсуждения. Бесшумно разрезать ссохшиеся кожаные ремешки, которыми кинокефалы небрежно стягивали толстые поперечные жерди, а затем просто раздвинуть скрипучие продольные стойки, опираясь на усиленные Перековкой плоти мышцы — при моей нынешней Силе это было почти смешно. Да и угрюмый Зэн, если бы у него вдруг возникло такое желание, наверняка справился бы с этой преградой голыми руками, выломав прутья с корнем. Проблема упиралась вовсе не в то, как тихо вылезти за периметр загона, а в то, что именно нам со всем этим делать дальше, оказавшись в узком коридоре против двадцати с лишним клыкастых, высокоуровневых головорезов, до зубов вооруженных копьями и пращами, насмерть спаянных стайными инстинктами и привыкших убивать по первому приказу. Лезть на их ощетинившийся строй прямо сейчас, без подготовки и козырей, было равносильно попытке с разбегу пробить толстую бетонную стену собственным лбом, чтобы потом, умирая в луже крови, искренне удивляться, почему хрупкий человеческий череп почему-то закончился гораздо раньше, чем неприступный бетон. Нет, лезть на рожон пока было категорически не время.

Честно говоря, совсем не так я себе представлял этот хваленый перенос в иной, магический мир, ох, совсем не так. Где, хотелось бы мне спросить у невидимого режиссера, скачущие по радуге белоснежные единороги, изрекающие вековые истины мудрые драконы и вся остальная красочная, лубочная рекламная продукция популярного жанра? Где та самая всесильная, бьющая снопами искр из пальцев магия в том виде, в каком её годами продают доверчивым дуракам на страницах книжек? И, в конце концов, где те самые фигуристые и сисястые, восторженные эльфийки, которые должны были с первого взгляда смертельно впечатлиться моим невероятно богатым внутренним миром и броситься мне на шею? Реальность оказалась куда прозаичнее. Даже самый завалящий рыцарь на хромом боевом коне почему-то совершенно не торопился нестись мне на выручку сквозь сырые подземные проходы, оглашая своды призывным рогом. Впрочем, если взглянуть на ситуацию совсем уж честно, без спасительной самоиронии, то единственным рыцарем во всей этой паршивой истории был я сам — да и то, увы, исключительно по взятому при инициации имени.

Во второй наш вечер в лагере злопамятные надзиратели демонстративно оставили нас с Молдрой без вечерней пайки той самой мерзкой коричневой бурды, наглядно показывая, кто здесь хозяин. В стае действовало предельно простое, грубое и до физической боли понятное правило воспитания — всех строптивых новеньких надо жестко ломать об колено именно в первые дни, пока в их дурных головах ещё теплится слабая надежда на то, что правила этого места могут оказаться какими-то иными, более справедливыми. Надо признать, что особых иллюзий насчет местного гуманизма у меня к тому моменту уже не оставалось, так что ожидать от собак иного, более мягкого подхода было бы попросту глупо и самонадеянно. Однако тихая, неприметная Фэйа с таким скотским порядком вещей категорически не согласилась. Женщина дождавшись темноты, она неслышной тенью обошла всех спящих рабов, коротко и тихо переговорила с каждым, и в итоге эти хронически полуголодные, истощенные, измученные регулярными побоями существа молча поделились с нами своей драгоценной, отнятой от собственных ртов едой.

Признаюсь честно, этот коллективный, лишенный всякого пафоса поступок прошил меня изнутри куда сильнее и глубже, чем я вообще мог ожидать от самого себя, давно привыкшего к цинизму. Когда я, давясь подступившим к горлу комом, жадно хлебал остывшую коричневую баланду, собранную буквально по жалким крохам от людей и не людей, которым самим едва хватало калорий на то, чтобы их дрожащие ноги не подломились под тяжестью породы на следующий день, до моего сознания дошла одна пугающе простая, обязывающая мысль. Я никуда отсюда без них не сбегу. Во всяком случае, с этой минуты я уже чисто физически не смогу так легко и отстраненно решить, что ночью тихо снимусь один или заберу с собой только спящую Молдру, а все остальные каторжники пусть выкручиваются как-нибудь сами, потому что это не мои проблемы. Добровольно отказаться от критически важной части своей скудной спасительной пайки ради каких-то побитых незнакомцев, чьих имен и историй ты даже не знаешь, — это не красивый добрый жест на благодарную публику и уж точно не хитрая попытка выторговать себе бонусы на будущее. Это был великодушный, тихий и по-настоящему человеческий поступок, из той редкой породы действий, о которых не кричат на каждом углу, за которые не требуют потом унизительных процентов и не выписывают себе утешительных мысленных медалей.

В своей прошлой земной жизни я встречал исчезающе мало людей, способных вот так, без лишней позы, просто молча сделать правильную вещь и пойти себе дальше, не набивая задним числом цену своей доброте и не вывешивая собственное сияющее благородство на каждом встречном заборе. Обычно мне попадались совсем другие типажи: те, кто сперва совершал копеечное благодеяние, а потом долго, со вкусом и вдохновением рассказывал всем окружающим, как именно он пожертвовал собой и какой он, оказывается, потрясающий молодец. Или, что в моем кругу случалось ещё чаще, мне встречались те, кто вообще палец о палец не ударял ради других, зато говорил о высоких материях так много и громко, что рядом с ними от этого словесного елея буквально не хватало свежего воздуха. И вот здесь… Здесь, в пропахшей дерьмом, псиной и кровью пещере, с первых же дней нелюдимые Фэйа и Зэн умудрились впечатлить меня до самых печенок. Один не задумываясь полез под хлесткие удары надсмотрщика вместо меня, принимая чужую боль на свою спину, а другая не просто проявила деятельное сострадание сама, но и своим тихим авторитетом заставила всех остальных поступить точно так же. А ведь кто мы с Молдрой для них были в тот момент? Никто, пустые лица во тьме, опасные чужаки, мутные незнакомцы и просто случайный, бесполезный мусор, который рычащие псоглавцы только вчера вечером приволокли в их тесные, провонявшие безнадегой клетки.

Хотел я этого или нет, готов ли был взваливать на себя эту внезапную ответственность, но именно с той переломной ночи я начал намертво вписывать безымянных рабов во все свои дальнейшие, пока еще зыбкие планы. И, если быть до конца честным с самим собой, речь шла уже далеко не только о совместном побеге из-под плети Рваного Уха.

Потом, сливаясь в сплошное серое пятно, прошло несколько тяжелых дней, похожих друг на друга с такой издевательской, механической точностью, что от этой бесконечной петли в моих глазах действительно начал выцветать окружающий мир. Тупая мышечная боль, надрывная работа до кровавых мозолей, скудная, вяжущая рот еда, короткий, проваливающийся в темноту сон на голых досках, вездесущий запах каменной сырости, лающие окрики надзирателей, свист плети — и снова изматывающая работа по кругу. Назвать этот конвейер унижения полноценной жизнью у меня попросту не поворачивался пересохший язык, это было чистой воды биологическое существование, безвольное прозябание, медленное, методичное пережёвывание самого себя неумолимым подземным временем и неподъёмным трудом. Моя реальность будто разом утратила все яркие краски, сжавшись до размеров штрека, и стала похожа на пыльную массовку из старого, потертого кино про восстание Спартака, вот только в нашем сюжете не было ни грамма обещанной героики — мы навсегда застряли именно в той беспросветной части фильма, где зрителям крупным планом показывают адские каменоломни, ручьи едкого пота, забившуюся в легкие пыль и серые, одинаково равнодушные лица сломленных людей, давно переставших ждать милости и справедливости от кого бы то ни было.

На следующий день, окончательно смирившись с выработанным графиком, я добровольно и плотно взял на себя самую грязную, ломовую работу в бригаде — монотонную переноску отколотой Зэном породы в другие, заброшенные и более тёмные ответвления старой цвергской разработки. Как ни странно, именно этот добровольный статус вьючного мула парадоксальным образом давал мне некую иллюзию свободы перемещения по туннелям, драгоценное время спокойно подумать в одиночестве и, что гораздо важнее, время беспрепятственно медитировать, скрытно прогоняя потоки Ци через ноющие мышцы. Сгущающаяся по мере удаления от лагеря темнота не становилась для меня серьёзной помехой, так как своды и стены здесь густо, пятнами поросли тускло светящимся синеватым мхом, дававшим ровно столько освещения, чтобы не разбить лоб о случайный выступ. Конечно, мелких деталей рельефа при таком призрачном болотном сиянии было почти не разобрать, книгу в этом мраке не почитаешь и никакую тонкую работу пальцами не сделаешь, но дорогу под ногами я видел вполне отчетливо и ясно понимал, что именно находится вокруг меня в радиусе десятка шагов, а большего для моих целей пока и не требовалось.

Опустошив в очередной, сто первый за сегодня раз свои тяжёлые вёдра, я позволил себе короткий, украденный у стаи отдых и с облегчением привалился горячей влажной спиной к холодной неровной стене глухого штрека, прислушиваясь к гулу крови в ушах. За эти изматывающие дни, таская камни туда-сюда, я успел подметить одну крайне важную, стратегическую деталь. Кинокефалы довольно часто менялись, но никто из них до одури не любил слепые зоны и очень неохотно, с явной опаской лез без зажженных факелов в покинутые, тёмные ответвления шахт. Даже самые свирепые надзиратели, чья прямая работа вроде бы как раз и заключалась в том, чтобы непрерывно, с кнутом в лапе присматривать за копошащимися в пыли невольниками, предпочитали жаться к свету факелов или вовсе, часто оставляя рабов предоставленными самим себе на довольно продолжительное время. Судя по их неуверенным движениям и нервному принюхиванию, в плотном подземном сумраке эти прирожденные охотники видели даже хуже обычных людей, и это слабое место было уже не просто любопытным биологическим наблюдением, а почти готовой, жирной строкой в моем будущем плане побега.

Пользуясь этой спасительной передышкой во мраке, я прикрыл глаза и привычно погрузился в глубокую медитацию, жадно, словно губка, втягивая рассеянную в спертом воздухе природную Ци всем своим естеством. Это был ещё один неоценимый, жизненно важный бонус, который дала мне самостоятельно, через боль и ошибки освоенная системная техника. В моем внутреннем зрении духовная энергия выглядела как рой медленно кружащихся золотистых, светящихся, едва заметных пылинок. Они мягко впитывались в мой измученный организм, без следа растворялись в грязной коже, проникали глубоко в напряженные мышцы и сливались с прерывистым дыханием, оставляя после себя крошечные, обжигающе-холодные частицы чистой энергии, которые тут же устремлялись в открытые меридианы уже знакомым, пульсирующим и плотным движением. Я аккуратно, концентрируясь на каждом ударе сердца, проделал десять полных циклов поглощения, совершенно не торопясь и разумно не пытаясь жадно выжать из пространства больше, чем способны были безопасно удержать мои каналы, а затем плавным усилием воли прервал медитацию, поднял пустые ведра и снова, шаркая подошвами, пошёл за новой порцией камней, которые к тому времени уже наверняка успели нарубить безмолвные Фэйа и Зэн. Так, сливаясь в бесконечную серую ленту, и тянулись мои новые дни — в тупой звериной работе, ноющей боли, слишком коротких передышках и этих бесценных, воровски украденных минутах звенящей внутренней тишины.

И вот однажды, возвращаясь с очередной отгрузки, я остановился посреди прохода так резко, будто с размаху налетел грудью на натянутый во мраке невидимый стальной трос. Замерев и перестав дышать, я очень осторожно, плавно перенося вес тела и почти на цыпочках, сделал несколько абсолютно бесшумных шагов назад, инстинктивно боясь случайным скрежетом гравия спугнуть нечто, природу чего я ещё сам не успел до конца осознать и уложить в голове. Нет. Мне не почудилось в уставшем бреду. Каменная перемычка между двумя параллельными штреками в этом конкретном месте была обманчиво тонкой, исчерченной древними трещинами, и оттуда, из непроглядной черноты соседнего коридора, донеслось явственное, чужеродное движение. Не глазами я его уловил, не обманутым тенями зрением, а в первую очередь это был именно звук, четко пойманный моим обострившимся до предела, звериным слухом. Это был сухой, крадущийся сдвиг породы, ритмичный лёгкий шорох, какого по всем законам физики просто не бывает у мертвого, осыпающегося пустого камня. В соседнем заброшенном проходе совершенно определенно что-то шевелилось, переступая по щебню, а если уж называть вещи своими именами, не прячась за спасительным самообманом — там скрывался не «что-то», а вполне конкретный «кто-то».

Мое сердце, мгновенно среагировав на выброс адреналина, тут же заполошно забилось о напряженные рёбра, заметавшись в груди пойманной в тесную клетку дикой птицей, ведь по всем раскладам стаи здесь, на заброшенном горизонте, абсолютно никого не должно было быть.

Вся та многодневная, мрачная, пропитавшая мышцы вязкая усталость, что за последние недели успела плотно навалиться на меня, словно серая пыль на забытый могильный камень, слетела с плеч в одну звенящую секунду. Вместо этой парализующей апатии где-то глубоко в животе раскалённым шаром вспыхнули хищный, звериный азарт и жгучее предвкушение. Что если этот невидимый визитер вдруг окажется разумным существом, то с ним, возможно, появится крошечный шанс договориться? Вдруг это цверг? Что если они никуда не ушли? Если этот неизвестный способен так уверенно и свободно ходить по мертвым катакомбам в обход патрулей, значит, у него вполне может быть собственный, тайный путь наружу, детальное знание окружающей местности или хотя бы теоретическая возможность помочь нам устроить массовый побег рабов из-под носа стаи. А если договориться не удастся? Если этот подземный гость вдруг окажется тварью похуже жестоких псоглавцев, если он не задумываясь захочет меня сожрать, сдать наши секреты надсмотрщикам или попытается причинить вред? Что ж, на такой неприятный случай у меня в перстне всегда было наготове тяжелое системное копьё, а в теле дремало вбитое тренировками смертоносное умение с ним обращаться. Ну а если это просто заблудившийся во тьме дикий подземный зверь, решивший поохотиться на отбившуюся от стада дичь? Копьё у меня, опять же, никуда не делось.

Вообще-то животных я всегда искренне любил, особенно, конечно, в правильно прожаренном, исходящем горячим соком виде. Ещё в прошлой жизни, когда выпадала возможность, я без лишних раздумий помогал попавшим в беду братьям меньшим, никогда не пинал бродячих псов без веской причины, не мучил живых тварей из садистской скуки и прочего бессмысленного живодерского свинства совершенно не понимал. Но вот этому данному, конкретному, крадущемуся во мраке представителю местной враждебной фауны, кем бы он в итоге ни оказался, сегодня могло фатально не повезти с объектом охоты. Если мне только выпадет верный шанс, я хладнокровно, без единой эмоции его убью, а потом разделаю и съем. Нет, не так, одернул я сам себя. Я его убью, вырежу всё самое ценное и обязательно поделюсь свежим, сытным мясом с остальными изголодавшимися рабами. От одной только внезапной, яркой мысли о настоящем куске мяса мой давно пустой, ссохшийся как барабан живот тут же предательски отреагировал громким, невероятно злым бурчанием. Да что там жалким бурчанием — моя голодная утроба требовательно рыкнула в тишине так раскатисто, словно внутри моего желудка внезапно проснулся матерый лев из документальной передачи про африканскую саванну. Вживую я настоящих львов, разумеется, никогда не слышал, наслаждаясь их рыком только по телевизору на уютном диване, однако почему-то был абсолютно уверен, что рычали они уж точно никак не громче моего взбунтовавшегося пищеварительного тракта.

Прикусив губу, я напряженно замер, терпеливо дождался, пока это компрометирующее бурление в животе хоть немного уляжется, не выдавая моего присутствия, и двинулся в сторону источника звука уже по-настоящему крадучись — предельно медленно, перекатывая стопу с носка на пятку и с тем кристально чистым, хищным вниманием, которое само собой приходит к человеку лишь в тот момент, когда он всей кожей понимает, что одна единственная, малейшая неверная ошибка может обернуться для него либо чудесным спасением, либо очень быстрой, кровавой и феноменально глупой смертью.

Воплощать тяжелое системное копьё прямо сейчас, засвечивая свой главный козырь, я разумно не стал: если во мраке прячется всё-таки разумный путник, внезапно появившееся в руках чумазого раба смертоносное оружие только спровоцирует его на ответную агрессию или паническое бегство, а смертельно испуганный, зажатый в угол незнакомец в узком подземелье — почти всегда самая плохая, взрывоопасная основа для конструктивных переговоров. Безоружная, одинокая, лохматая и перемазанная каменной пылью женщина на моем месте выглядела бы, наверное, куда менее опасно и вызывала бы меньше подозрений. Хотя, если уж посмотреть на ситуацию со стороны предельно честно, в моем нынешнем изможденном, одичавшем виде, с лихорадочно блестящими глазами и всклокоченной бородой, я и без всякого копья вполне мог до икоты напугать кого угодно, внезапно вынырнув из звенящей тишины и давящего полумрака цвергских древних катакомб.

Сперва я решил, что за тонкой каменной перемычкой, отгораживающей мой штрек от соседнего, шевелится человек, и эта мысль была до того обнадёживающей, что я замер, боясь в неё поверить. Я так решил не потому, что звук походил на человеческий, а оттого, что в моём нынешнем положении мозг, пусть даже вполне рабочий и уже не совсем одуревший от голода, инстинктивно цеплялся за самый выгодный из всех возможных вариантов. Человек означал, по меньшей мере, возможность разговора, а цверг, к примеру, сулил бы уже и надежду на выход из этих проклятых нор. Любая разумная тварь, не принадлежащая к своре Рваного Уха, виделась мне крошечной, но спасительной щелью в монолите этой подземной безнадёги. За последние дни я до того наловчился считать повороты, смены караула и чужие повадки, что уже почти перестал удивляться собственной готовности радоваться любому шороху, донёсшемуся из темноты.

Я осторожно двинулся вдоль стены, стараясь ставить ноги не на сухой щебень, предательски хрустевший под подошвами, а на широкие плоские камни, что были втёрты в вековую пыль сотнями, а то и тысячами чужих ног. Свои бадьи я оставил у отвала, а коромысло аккуратно прислонил к стене таким образом, чтобы при нужде одним плавным движением подхватить его и сделать вид, будто просто возвращаюсь за очередной порцией породы, изображая из себя прилежного каторжника. Пространственный перстень привычной невидимой тяжестью лежал на пальце, Посох Алдара ждал своего часа в его хранилище, а я, словно последний идиот, шёл на неведомый звук с пустыми руками. Иногда лучший способ не спугнуть удачу заключается именно в том, чтобы не выглядеть готовым немедленно вогнать этот самый шанс по рукоять в ближайшую стену.

Шорох повторился, на этот раз отчётливее. За камнем с сухим шелестом сдвинулась мелкая порода, вслед за чем донёсся короткий, причмокивающий, жующий звук, и я замер, ощущая, как в животе снова поднимается уже знакомая сосущая пустота. Если там человек, размышлял я, силясь унять дрожь в коленях, то он по какой-то причине передвигается по соседнему штреку с грацией коровы на выпасе. Если там зверь, то он явно не из торопливых. А вот если там кинокефал, то я сейчас получу по голове во второй раз, чем окончательно докажу, что природа иногда напрасно возвращает некоторым людям сознание.

Я добрался до места, где старый ход делал резкий изгиб, и осторожно прижался плечом к холодной, влажной стене. Синеватый светящийся мох рос здесь гуще, чем в большинстве боковых ответвлений, и собирался неровными фосфоресцирующими пятнами по трещинам и сочащимся влагой впадинам камня. Света от него было ровно столько, чтобы не спутать стену с провалом, но любые детали приходилось вытаскивать из полумрака с усилием, напрягая зрение так, как напрягаешь слух, пытаясь разобрать шёпот за стеной. В тоннеле ощутимо пахло сыростью, застарелой пылью, прелым мхом и чем-то ещё — незнакомым, но отчётливо животным теплом.

Тогда-то я и увидел их.

Первое слово, которое выплюнул мой потрёпанный земной мозг, было «коровы». Уже через секунду я, конечно, понял, что ни одна нормальная земная корова так выглядеть не обязана и, будь у неё хоть капля самоуважения, немедленно подала бы в суд за подобное сравнение. Низкорослые, приземистые твари стояли в расширении соседнего тоннеля и неторопливо, с деловитым сопением, обдирали мох со стены широкими тёмными губами. В холке они едва доставали бы мне до пояса, а сложением больше всего походили на странную помесь маленького лохматого яка, упрямого ослика и комка свалявшейся грязной шерсти, которому кто-то ради злой шутки приделал витые, туго перекрученные рога. Их косматые бока подрагивали при каждом движении, короткие, но мощные ноги уверенно держали грузные тела на неровном каменном полу, а животы были заметно раздуты, как и положено травоядным, умеющим набивать себя растительной дрянью с утра до ночи и считать это полноценной жизнью.

Я долго, не шевелясь и почти не дыша, наблюдал за ними из-за поворота, хотя внутри меня всё зашевелилось куда активнее, чем эти мирные подземные мохоеды.

Мясо? Мясо… Мясо. Мясо!

Не возвышенная надежда на свободу, не мудрый цвергский проводник, не древний союзник из позабытых глубин, а просто восемь ходячих, тёплых, жирных ответов на вопрос, почему у меня уже который день живот пытается переварить сам себя. После омерзительной баланды из хлебного корня, каких-то костей и поварского презрения Рваного Уха вид этих коротконогих упитанных существ действовал на нервную систему почти непристойно. Я не был охотником в профессиональном смысле этого слова, не вырос в тайге с луком и дедовским ружьём и не умел по следу определять возраст зверя и политические взгляды его прабабушки, однако кое-какие выводы сделать смог. Эти твари совершенно не выглядели хищниками. В них не было ни гибкой кошачьей грации, ни настороженной работы плечами, ни той вечной готовности к броску, какая отличает любое существо, для которого мир состоит из добычи и конкурентов. Они просто жевали. Сосредоточенно и шумно отдирали мох с камня, втягивали воздух, время от времени переступая короткими ногами, чтобы добраться до очередного сочного влажного пятна.

Дикие животные на Земле, если у них в голове есть хоть один исправный предохранитель, обычно боятся человека. И правильно делают, потому что от этого двуногого беспокойного соседа по планете можно ожидать чего угодно, от селфи до копья в печень. Разумеется, я прекрасно знал, что земные правила в Барзахе работают примерно так же надёжно, как расписание пригородных электричек во время конца света, но всё равно поймал себя на спокойной, почти хозяйственной мысли. Восемь мирно жующих мох подземных коровок воспринимались моим изголодавшимся организмом не как угроза, а исключительно как источник белка, жира, костей, шкуры и, если очень повезёт, давно забытого морального удовлетворения.

С последним в моей жизни под Драконьим Хребтом было особенно туго.

Я осторожно присел, ещё ниже высовываясь из-за изгиба тоннеля. До ближайшей твари было метров двадцать, может, чуть меньше. Это было слишком далеко для уверенного удара, но в то же время слишком близко, чтобы долго раздумывать и надеяться, что стадо, проникшись моим обаянием, само ляжет ровными рядами и попросит разделать себя поаккуратнее. Метнуть Посох Алдара? Технически это было возможно. С моим навыком «Копьё Вечной Зимы» и системной адаптацией древковое оружие уже не ощущалось в руке чужой палкой, а вело себя куда послушнее любого другого бытового инструмента, с которым мне доводилось возиться на Земле. Но бросок оставил бы меня без оружия, а животное, получив железку в бок и не восприняв моих гастрономических намерений, могло утащить её в темноту. И тогда мне пришлось бы преследовать раненую добычу по незнакомым штрекам, без гарантии найти обратную дорогу, без права на долгое отсутствие и с отличной перспективой притащить на хвосте что-нибудь похуже кинокефалов.

Когда-то я слышал байку о том, как охотник шёл за раненым зверем сорок километров. Тогда эта история показалась мне одной из тех, что травят после третьей рюмки, когда собеседники уже достаточно добры, чтобы не проверять факты. Сейчас же она вдруг обрела пугающую практичность. Я не был готов сорок километров ползти на брюхе по древним цвергским кишкам за подземной мини-коровой, какой бы аппетитной она ни казалась. Особенно на голодный желудок, в кандалах и с рабочей сменой, которая могла в любой миг закончиться окриком надзирателя.

С другой стороны, если эти твари пришли сюда пастись, то где-то дальше должно было существовать место, откуда они явились. Пещера, боковой ход, старая вентиляционная шахта, трещина, ведущая к воде и мху, а может, и целая подземная полость, где есть жизнь и где псоглавые ещё не всё выжрали. Для меня это было уже не просто мясо. Это был шанс. Непонятный, шерстяной, пахнущий навозом и мокрой прелью, но всё-таки шанс, а шансы в таких ситуациях не игнорируют, если в голове у человека осталось хоть немного здравого смысла.

Правда, здравый смысл последние дни жил во мне на правах бедного родственника. Я его выслушивал, уважительно кивал, а потом всё равно делал какую-нибудь отчаянную глупость.

Я всё ещё прикидывал, как бы подобраться к ним поближе, когда всё стадо вдруг разом заволновалось.

Сначала одна из коровок резко вскинула голову, перестав жевать. Затем вторая коротко фыркнула и ударила копытцем по камню, и по всей этой кучной, косматой группе прокатилась волна такого явного и мгновенного беспокойства, что я и сам невольно напрягся. Они не смотрели в мою сторону. Всё их внимание было приковано туда, вглубь соседнего штрека, где синева мха постепенно сгущалась и тонула в густом, почти чёрном провале. А в следующую секунду вся лохматая компания сорвалась с места и побежала.

Для существ с такими короткими ногами они двигались поразительно быстро. Камень зацокал под копытами, шерстяные бока заметались в тусклом свете, качнулись рога, и восемь подземных коровок, ещё мгновение назад воплощавших собой мирный сельскохозяйственный идиотизм, понеслись прямо к изгибу, за которым я прятался.

Вот он! Ещё один шанс, который я не упущу.

Мысль не успела до конца оформиться, а тело уже сделало то, чему его последние недели учили Система, Молдра, голод и отчаянное желание не сдохнуть раньше времени. Посох Алдара одним холодным, тяжёлым рывком лёг в правую руку, материализовавшись из пространственного перстня. Я не стал его метать. Вместо этого я развернул корпус боком, упёр заднюю ногу в россыпь щебня для устойчивости и выставил остриё как раз туда, где, по моим расчётам, должна была пройти последняя, самая мелкая особь, отбившаяся от плотной середины стада. Удар вышел бы подлым, расчётливым, почти как на скотобойне, и меня это полностью устраивало.

Первые животные пронеслись мимо с таким грохотом, что со стен посыпалась старая каменная крошка. Одно из них задело меня шерстяным боком, и я почувствовал резкий запах мокрого меха, кислого дыхания и горячего животного тела. Второе мотнуло рогами так близко, что я инстинктивно отдёрнул голову, успев подумать, что даже травоядное, если попадёт этим витым украшением в висок, вполне способно закончить недолгую карьеру начинающего подземного охотника. А потом появилась последняя. Маленькая, ниже остальных, с сорванным от страха бегом и преступно открытой левой стороной.

Я прыгнул ей навстречу и ударил.

Остриё вошло под лопатку с тугим, мокрым сопротивлением, словно я проткнул плотно набитый мешок, за которым сразу начиналась горячая, живая, пульсирующая глубина. Удар пришёлся почти точно в цель. Сердце, лёгкое, крупный кровеносный сосуд — что-то из этой полезной внутренней архитектуры должно было оказаться на пути клинка, и в нормальном мире такого попадания хватило бы, чтобы животное рухнуло почти мгновенно. Но Барзах, как обычно, был щедр на поправки к нормальному миру. Корова издала высокий, жалобный крик, полный такого животного отчаяния, что у меня на секунду неприятно сжалось под ложечкой, а потом, вместо того чтобы умереть прилично и без лишних хлопот, рванулась вперёд, продолжая бежать и едва не вырвав Посох из моих рук.

Я успел провернуть древко и выдернуть оружие, но добыча пронеслась дальше, оставляя на камнях тёмную густую дорожку из пятен крови. Она не убежала далеко. Это я понял почти сразу по сбившемуся, захлёбывающемуся стуку копыт и тяжёлому, влажному хрипу, доносившемуся позади. Значит, удар всё же сделал своё дело. Оставалось только дожать.

И тут я вспомнил, что стадо бежало не от меня.

Я отскочил обратно за каменный выступ, прижал Посох к себе и замер так резко, что даже дыхание остановилось. Всё тело разом стало чужим, непослушным и оглушительно громким. Сердце колотилось в ушах с такой силой, словно какой-то умелец установил у меня внутри черепа африканский барабан и теперь с увлечением проверял, выдержит ли инструмент долгую и яростную партию. Грудь отчаянно просила воздуха, но я удержал вдох, силой воли уходя в уже привычную медитативную дисциплину, но внутреннее равновесие здесь было ни при чём, мне требовалось просто не сопеть слишком громко. Спасибо Системе, хоть где-то пригодилась духовная практика, кроме сомнительной возможности чуть лучше переносить побои.

Ждать пришлось недолго, но эти несколько ударов сердца растянулись так, будто кто-то решил вручную протянуть каждую секунду через ржавую мясорубку. В голове успело пронестись всё. Может это кинокефал-разведчик? Или забредший в наши штольни цвергский призрак из шахтёрских баек, или неведомая подземная тварь, для которой эти маленькие коровы — всего лишь закуска, а я, соответственно, забавный гарнир. Это мог быть и разумный охотник, которому я только что испортил добычу. Или… Пастух? Вот этот последний вариант не радовал особенно, потому что в подобных обстоятельствах разговор обычно начинается с фразы «ты какого рожна творишь с моей едой?», а заканчивается гораздо быстрее, чем того хочется.

Но из темноты мягко ступая материализовалась кошка.

Нет. Кошка — это когда пушистая зараза сожрала твою колбасу, уселась на чистую рубашку и смотрит на тебя так, будто ты сам во всём виноват. То, что двигалось по штреку упругой, мягкой, скользящей рысью, весило килограммов триста, если не больше, и при этом сохраняло такую текучую, бесшумную грацию, что мне стало окончательно ясно, почему стадо сорвалось с места без лишних обсуждений. Это была большая чёрная пантера, только подземная, широкая в груди, длинная в корпусе, с гладкой, лоснящейся шерстью, которая сливалась с провалами тени, и с тяжёлыми лапами, ступавшими по камню почти беззвучно. В скудном синеватом свете мха она казалась не животным, а вырезанным из самой темноты куском живого, концентрированного голода.

Я не дышал. Я даже мысленно постарался не материться.

Хищница прошла мимо моего укрытия, не заметив меня или сделав вид, что не заметила, и почти сразу остановилась у раненой коровки. Та успела сделать всего несколько десятков шагов, прежде чем упасть на бок, и теперь только хрипела, судорожно перебирая короткими ногами по пыли. Пантера наклонилась к ней без всякой торжественности, с видом законного владельца, подошедшего к уже оплаченному ужину, и одним коротким, деловитым движением разорвала ей горло.

Вот тут-то меня и накрыло.

Но дело было не в страхе. Со страхом всё обстояло до обидного просто и понятно. Он постоянно сидел где-то рядом, в холодеющем солнечном сплетении, и честно отрабатывал свою долю, методично нашёптывая, что лезть на трёхсоткилограммовую хищную кису с одним лишь копьём, будучи при этом истощённым — не самый разумный пункт в плане побега. Накрыло меня гневом. Глупой, горячей, совершенно нерациональной злостью человека, у которого так долго и последовательно отнимали всё, что даже полудохлая подземная корова, безродная и чахлая, внезапно обратилась в личную собственность, в последний незыблемый символ справедливости и едва ли не в знамя будущей свободы. Это я её выследил. Я нанёс удар. Это моя еда. Наше мясо, предназначенное для Фэйы, для Зэна, для Молдры и для прочих полуголодных теней, что доживали свой век в тесных клетях. И вот теперь эта лоснящаяся чёрная дрянь, пусть даже действующая по всем незыблемым законам природы, без зазрения совести начинала жрать мою добычу прямо у меня на глазах.

Красиво, спору нет. Очень природно и естественно. Но это моя еда, потому до скрежета зубовного, ситуация эта неприемлема.

Я выскочил из-за поворота скалы прежде, чем рассудок успел поставить под этим решением хоть какую-нибудь визу, и Посох Алдара, опережая мысль, уже шёл вперёд. Тело само сделало короткий, рваный разбег, ноги отыскали надёжную опору на скользком камне, и я, вложив в движение весь вес, ударил сверху вниз, метя точно в хребет у основания шеи. Если бы всё сложилось так, как рисовалось в моём воспалённом воображении, я бы прикончил зверя первым же выпадом и потом ещё долго рассказывал бы самому себе, какой я всё-таки осторожный и расчётливый молодец. Разумеется, идеально не сложилось ровным счётом ничего, потому что мир, в котором я обитал последнее время, вообще крайне редко интересовался моими скромными фантазиями.

Пантера ушла в сторону с такой текучей и невесомой лёгкостью, что тяжёлое остриё лишь скользнуло по иссиня-чёрной шерсти и с визгом высекло сноп ярких искр из камня под её лапами. Гибкое чёрное тело выгнулось змеиной дугой, хвост с силой хлестнул по воздуху, а следом за ним ко мне развернулась огромная голова. В тусклом, едва пробивающемся свете я успел рассмотреть тяжёлые, желтоватые клыки, мокрую от крови пасть, саму кровь, стекающую с подбородка, и два зелёных глаза, смотревших с такой яростной и холодной ясностью, что внутри у меня на одно долгое мгновение всё застыло и превратилось в лёд.

Что же я, блин, натворил?

В этой жестокой игре, если у меня ещё хватало наглости называть происходящее игрой, возрождения из мёртвых не предусматривалось. Резервной копии моего сознания, или бэкапа, у меня не было. Доброй и утешительной кнопки «загрузить последнее сохранение» — тоже. И эта трёхсоткилограммовая кошка, если она всё же доберётся своими когтями до моего живота, быстро и предельно убедительно объяснит мне разницу между человеком с жалким Е-рангом и аккуратно распоротым мешком с ещё тёплыми внутренностями.

К счастью, думал я об этом значительно медленнее, чем двигалось моё натренированное и прокачанное перекованной плотью тело.

И это, пожалуй, единственное, что спасло мне жизнь в тот момент. Хищница ударила лапой немедленно, без всякого предупреждения. Просто слитная чёрная масса рванулась вперёд, чудовищные когти вспороли воздух точно на уровне моей груди, и я ушёл в сторону на чистом, выдрессированном рефлексе, даже не успев толком испугаться или понять, что вообще произошло. Смертоносный удар прошёл всего в нескольких сантиметрах от тела. Я ощутил кожей движение воздуха, в нос ударил резкий, медный запах крови, а до ушей донёсся сухой, страшный шелест когтей по ткани, где они всё-таки зацепили край моей драной накидки из шкур. Посох выстрелил вперёд сам, коротким, почти инстинктивным тычком в морду, не столько для нанесения раны, сколько для того, чтобы заставить зверя отпрянуть и дать мне секунду. Остриё чиркнуло по скуле, пантера оскалилась, издав низкий, вибрирующий рык, и отступила на полшага назад, а я наконец сумел сделать вдох.

Выдох вышел рваным, злым и совершенно недостаточным, чтобы наполнить лёгкие.

Она прыгнет, понял я с абсолютной ясностью. Прыгнет прямо сейчас. Не будет долго кружить, не станет играть со мной, обмениваясь уколами, как какой-нибудь вежливый дуэлянт на ристалище. Она просто прыгнет, вложив в бросок всё, что у неё есть. А есть немало тело, масса, клыки, когтистые лапы, — и если я приму этот бросок неправильно, то дальше можно будет уже не планировать побег, не переживать за судьбу Молдры и не думать о будущем других рабов. У мёртвых, как говорят, очень простая и незамысловатая жизнь. Лежи себе спокойно и не отсвечивай.

Я с силой вбил нижний, тупой конец Посоха в узкую щель между камнями и выставил отточенное остриё прямо перед собой.

Больше я ничего сделать не успел. Хищница стремительно прыгнула.

Её иссиня-чёрное тело на одно мгновение полностью закрыло собой весь проход, и в этом коротком, звенящем провале между её решением и нашим столкновением я увидел каждую деталь с такой болезненной яркостью, с какой, наверное, видят мир люди, которым потом уже некому рассказать, что именно они успели заметить за секунду до собственной смерти. Раскрытая, истекающая слюной пасть. Яркая кровь на жёлтых клыках зубах. Мощные лапы, поджатые под себя и готовые в следующий миг вцепиться в мою плоть. Тяжёлая, широкая грудь, летящая прямо на выставленное остриё. И упрямая, почти обиженная мысль, что если уж мне и суждено сегодня сдохнуть от кошки, то пусть эта кошка хотя бы подавится моей смертью.

Удар был такой силы, что едва не вырвал мне руки из плечевых суставов. Древко Посоха содрогнулось, нижний конец с оглушительным скрежетом проехался в каменной щели, плечи прострелило острой, разрывающей болью, а меня самого отбросило назад с такой силой, что я глухо ударился спиной о холодную стену пещеры. Но Посох выдержал. Остриё вошло глубоко в грудь зверя, и перекрестье под самым наконечником — та самая простая, грубая и в этот миг абсолютно бесценная деталь древкового оружия — не позволило хищнице соскользнуть дальше по древку и достать меня своими страшными лапами. Она навалилась на Посох всем своим огромным весом, рыча так, что по камню под ногами пошла мелкая дрожь, и в исступлении начала рваться вперёд, пытаясь добраться до меня.

Пальцы сводило мучительной судорогой, ладони горели огнём, плечи застонали от напряжения всеми мышцами сразу, но я держал, отчаянно упираясь ногами в скользкий камень и чувствуя, как через всё тело проходит короткая, но горячая волна Ци. Её было немного. Ровно столько, чтобы не сложиться пополам под чудовищным весом зверя в самый первый, решающий миг. Пантера билась на древке, её передние лапы молотили воздух прямо перед моим лицом, когти скребли по Посоху и иногда срывались совсем рядом с руками. Из её пасти летела горячая слюна, смешанная с кровью, оглушительное рычание било по ушам, а я смотрел на эту искажённую яростью морду и внезапно понимал, что уже не думаю ни о каких красивых техниках, ни о школе боевых искусств Арниса, ни о наставлениях Молдры, ни о Системе и ни о какой прочей умной и полезной дряни.

Я просто не хотел умирать. И этого простого, животного желания оказалось вполне достаточно.

Пантера ещё несколько раз рванулась с нечеловеческой силой, и каждый её рывок отдавался в мои руки, спину и старые, ноющие травмы, как удар кузнечного молота по плохо закреплённой конструкции. Потом сила из её тела начала медленно уходить. Не сразу, не театрально, а мучительными рывками, с неприятной, почти жалкой постепенностью, отчего зрелище становилось ещё более отталкивающим. Лапы скребли по древку всё слабее, голова безвольно мотнулась из стороны в сторону, рычание перешло в густой, булькающий хрип, и наконец тяжёлая туша обмякла, повиснув на Посохе так внезапно и тяжело, что я чуть не рухнул на землю вместе с ней.

Я продолжал держать её на копье ещё несколько долгих ударов сердца.

Просто на всякий случай. Просто потому, что один из главных и самых ценных уроков Барзаха звучал очень просто. Если тебе кажется, что тварь мертва, лучше подожди, пока она не убедит тебя в этом ещё раз, окончательно и бесповоротно.

Когда хищница окончательно перестала дёргаться, я медленно, почти с отвращением, сдвинул её огромное тело с древка, с усилием выдернул Посох из раны и откатился в сторону. Ноги предательски подогнулись, спина бессильно скользнула по холодному камню, и я сел прямо на пыльный, грязный пол пещеры между двумя убитыми животными, ловя ртом воздух так жадно и шумно, словно до этого не дрался насмерть, а несколько часов кряду пытался дышать через мокрую тряпку.

Вся схватка, если считать по-честному, заняла меньше минуты. Может быть, и меньше половины. По моим же внутренним ощущениям, я будто весь день таскал тяжёлые камни, потом всю ночь стоял под плетью надзирателя, а под самое утро решил для разнообразия принять на грудь разогнанную до предела телегу.

Система, разумеется, тут же что-то пискнула на самом краю зрения, выводя свои уведомления. Один лог. Второй. Сухие, аккуратные, деловые строки, совершенно равнодушные к тому, что у меня в этот самый момент руки тряслись так, будто я пытался удержать в пальцах целую зиму. Я не стал сразу читать. Не мог. Сначала нужно было вспомнить, что дышать теперь можно полной грудью, и убедить собственный желудок, что нет, обратно наружу он не полезет, как бы убедительно ни предлагал это сделать.

А потом пришла злость, на этот раз уже на самого себя.

Вот что это, спрашивается, было? Серьёзно, Иван Шабаев, взрослый мужик, сорок пять лет от роду, бывший грузчик, обладатель уникального титула с откровенно издевательским названием «Нулевой», раб в вонючей подземной клетке и человек, который буквально вчера учил самого себя сначала думать, а уже потом бить. И этот же самый человек только что безрассудно бросился на трёхсоткилограммовую хищную кошку только потому, что она посмела начать жрать его корову. Не Молдру она схватила. Не Фэйю потащила в темноту. Не на Зэна кинулась. На корову. На мясо. На белок. На мою добычу.

Прекрасно, блин. Просто высшая стратегия выживания. Академия Генштаба, захлёбываясь слезами, рыдает в углу от зависти.

Я попытался было оправдаться всепоглощающим голодом, и это даже почти получилось. Голод в последние дни и правда превратился в отдельного жильца внутри моего тела — наглого, злого и постоянно требующего свою долю внимания. Потом я мысленно добавил к нему хроническую усталость, унизительное рабство, постоянную вонь псоглавцев и то немаловажное обстоятельство, что в моей жизни в последнее время вообще как-то слишком много больших кошек, собакоголовых уродов, тёмных эльфиек и древних пыльных руин, а вот обычной калорийной еды преступно мало. Но даже эта внушительная смета причин не закрывала собой главного. Во мне слишком легко и быстро поднималась ярость. Не та холодная рабочая злость, которую можно запрячь в телегу и заставить пахать на себя, а именно горячая слепая волна, заливающая голову и толкающая тело вперёд раньше, чем успевает сработать мысль.

Когда надзиратель хлестал кнутом Зэна, внутри у меня поднималось то же самое. Когда псоглавец дёргал меня за волосы в клетке, я ударил раньше, чем успел что-либо рассчитать. Когда эта чёрная тварь принялась за мою добычу, я снова сорвался. Да, во всех трёх случаях причины были вескими. Да, терпеть подобное трудно. Но мало иметь причину, чтобы полезть в драку. Ещё крайне желательно ещё суметь пережить её последствия.

Хотя, если подумать, пантера, закончив трапезу, наверняка обнаружила бы меня. Я не смог бы улизнуть незамеченным. Тогда получается, что моя слепая ярость спасла мне жизнь. В любом случае это нужно научиться контролировать.

Я повернул голову к мёртвой пантере и некоторое время просто смотрел на её широкую чёрную тушу, силясь понять, где в моих поступках кончается мой собственный характер и начинается незримое влияние Системы. Перекованная плоть изменила мои мышцы, сделав их сильнее. Стальные кости укрепили скелет. Система циркуляции Ци открыла во мне то, о чём на Земле я мог бы рассуждать только с очень скептической и снисходительной усмешкой на лице. Медитация уже начала перестраивать мои привычки и работу внимания. Укрепление тела при помощи Ци второй ступени вмешалось в работу внутренних органов. И после всего этого я должен был всерьёз считать, что моя голова осталась прежней, как старый пыльный шкаф, который просто переставили из одной комнаты в другую?

Крайне сомнительно.

А ещё была Молдра.

Вот о ней думать сейчас было особенно некстати, а это означало, что мозг, конечно же, тут же полез именно в эту сторону, потому что человеческая голова в тяжёлой ситуации иногда ведёт себя как пьяный гоблин с зажжённым факелом на пороховом складе. Мы с ней уже давно перестали быть просто двумя случайными Игроками, временно сошедшимися ради взаимной выгоды и повышения шансов на выживание. Это всё ещё оставалось правдой на верхнем, удобном для разговоров уровне. Союз. Расчёт. Общий маршрут. Совместное выживание до конца этого проклятого задания. Всё очень взросло, очень разумно, хоть в протокол для отчёта записывай. Но после холодных ночёвок в обнимку, после её рук на моих ранах, после заимки, после того тяжёлого разговора о том, что общего будущего у нас, скорее всего, нет из-за системного возврата по родовым локациям, эта чистая и холодная арифметика начинала подозрительно сильно пахнуть самообманом.

Я не хотел бросать Молдру. Не хотел даже мысленно прокручивать тот вариант, где я выбираюсь из этого ада один, а она так и остаётся в клетке у Рваного Уха или даже просто уйдёт на Арнис без меня. И дело было уже не в её пользе. Да, она умная, опасная, опытная и невероятно полезная напарница. С ней мои шансы на выживание были несоизмеримо выше. Всё это было так. Но если отбросить в сторону эту удобную и простую бухгалтерию, оставалось куда менее приятное для мужского самолюбия признание, что я к ней привязался. К тёмной эльфийке из чужого, враждебного мира, которая временами смотрит на меня так, будто я интересный, но очень уж утомительный домашний питомец. К женщине, с которой у меня нет и не может быть нормального завтра. К напарнице, ради которой я, судя по всему, уже готов совершать глупости.

И это пугало меня гораздо сильнее, чем любая пантера.

Я устало выдохнул и, проведя ладонью по волосам, поморщился, ощутив под пальцами корку из грязи, крови и каменной крошки. Лучшего момента для глубокого анализа собственной личной жизни, надо признаться, было не сыскать. Сидит себе мужик в тёмной, пахнущей сыростью и мхом подземной выработке, зажатый между тушей мёртвой коровы и трупом убитой им трёхсоткилограммовой кошки, а в голове у него вертятся глупые мысли о том, не слишком ли он увлёкся отстранённой и язвительной тёмной эльфийкой. И впрямь, хоть садись и пиши романтическую открытку с видами этого подземелья, где вокруг только пыль, кровь и неистребимая вонь рабского труда.

Я уже собирался подняться на ноги и наконец-то заняться делом, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомое слабое мерцание, подрагивающее над тушей мёртвой хищницы. В тусклом свете фосфоресцирующего мха, покрывавшего стены штрека, висела полупрозрачная, едва различимая системная карта. Я не стал торопиться. Сперва заставил себя тщательно осмотреть ведущий в темноту проход, вслушался в отдалённые звуки, доносящиеся из дальнего штрека, и только убедившись, что на шум недавней схватки не спешит ни один кинокефал, позволил себе расслабиться.

Только после этой проверки я не спеша подошёл к неподвижной туше пантеры и протянул руку, чтобы коснуться неподвижно висящей в воздухе карты. Она тут же легла в ладонь прохладной, тонкой металлической пластиной, и перед моим внутренним взором мгновенно всплыло системное описание.

Карта навыка. Когти Ци.

Ранг: E.

Уровень: ⅕.

Тип: активный навык.

Описание:

— Позволяет окутывать пальцы Ци, создавая довольно прочные когти.

Насыщение: 0/100 ОС.

Я дважды внимательно перечитал короткое описание.

Не очередной меч, не копьё и даже не щит, а нечто совершенно иное. И уж точно не очередная биологическая мерзость из коллекции почтенного, но дважды покойного лича Алдара, предлагавшая отрастить хвост, обзавестись жабрами, покрыть задницу острыми шипами или вырастить изящный и, без сомнения, очень романтический хоботок для сбора нектара. Нет, это был нормальный, вполне по-человечески применимый навык, который был завязан не на уродливую мутацию собственного тела, а на управление уже имеющейся внутренней энергией. Боевой. Е-ранга. И, что было особенно приятно, для его использования не требовалось превращаться в линяющего копытного таракана или ещё какую-нибудь диковинную тварь.

Я опустил взгляд на свои руки. Пальцы были перепачканы кровью и пылью, покрыты сеткой старых ссадин и свежих царапин. Это были обычные человеческие руки, пусть и усиленные Системой до сверхчеловеческих пределов. Когда-то, ещё на Земле, я таскал этими руками тяжёлые коробки, цеплялся за холодные поручни в общественном транспорте, держал в них слесарный инструмент, открывал банки с консервами, платил в магазине за хлеб и иногда, если день выдавался особенно удачным, гладил какую-нибудь чужую кошку, которая, в отличие от этой, не пыталась меня сожрать. Здесь же, в этом новом мире, эти же самые руки уже успели научиться душить, колоть, бить, крепко держать тяжёлый щит, цепляться за жерди тюремной клетки и принимать на себя вес Посоха Алдара, когда на него сверху неслась чёрная смерть с острыми, как бритва, когтями. Теперь же Система предлагала мне сделать из собственных рук ещё и оружие.

Я не стал изучать карту сразу. Во-первых, в отличие от некоторых особо одарённых версий самого себя из недавнего прошлого, я всё-таки начал понемногу учиться не изучать каждую подвернувшуюся под руку системную штуку немедленно, стоя по колено в чужой крови. Во-вторых, мне необходимо было сначала понять цену и смысл этого навыка, его необходимость и совместимость с уже имеющимися способностями, и вообще определить место «Когтей» в моём текущем арсенале. У меня уже была техника укрепления тела, медитация, система циркуляции Ци и стиль владения древковым оружием. «Когти Ци» могли бы стать прекрасным запасным вариантом на случай потери основного оружия, для схватки в ближнем бою, в тесной клетке, в ремнях, в кандалах — в общем, для любых ситуаций, когда меча под рукой нет, копьё достать невозможно, а голыми руками очень хочется сделать врагу невыносимо больно. А таких ситуаций, как наглядно показывала практика последних дней, в моей жизни становилось всё больше и больше.

Наконец я посмотрел на системный лог победы — всего одна строчка, и я, всё ещё сидя на камнях между двумя тёплыми тушами, прочитал их с тем тупым, заторможенным вниманием, какое бывает после слишком близкого знакомства с чужими когтями.

Демонический пещерный кот уничтожен. Ранг E. Получено 26 Очков Системы.

Я моргнул, перечитал строку ещё раз и невольно перевёл взгляд на мёртвую хищницу. Е-ранг. Ну конечно… А я-то, значит, полез к ней с копьём и голодной обидой на жизнь, как приличный самоубийца, которому не хватило фантазии выбрать способ потише. Хорошо ещё, что Система не добавила отдельным уведомлением: «Поздравляем, вы выжили по недоразумению».

Открыл справку и выхватил строчку:

Доступно нераспределённых Очков Системы: 117 / 120 ОС.

Для того чтобы взять уровень и усилиться не хватило всего три Очка.

Конец второй книги.

Продолжение следует.

Москва, 18 апреля 2026 года,

Алексей Елисеев.

Уважаемые читатели, примите мою искреннюю благодарность за то, что не покинули и прошли весь путь рядом с Айвенго. Книга без читателя — это просто бумага или набор байтов. Ваше присутствие — это не обычное молчаливое чтение, а живое присутствие, что вдохнуло душу в эти страницы. Спасибо за вашу поддержку.

Спасибо, что активно помогали своими советами, предложениями, задавали вопросы, делали замечания и делились идеями в комментариях.

Следующий роман серии начнет вскоре публиковаться. Обязательно подписывайтесь здесь, чтобы не пропускать новинки:

https://author.today/work/series/48538

Чтобы поддержать эту историю, вы можете поставить лайк, подписаться на автора и задарить награду. Даже если это будет символическая сумма, никак на ваш бюджет не повиливающая, я это оценю. Потому что, это ощутимый и осязаемый показатель моей работы. Также присоединяйтесь ко мне в социальных сетях — за пределами страниц книг, мы сможем обменяться мыслями и идеями.

Чат с автором — https://vk.me/join/F/lqRAeKolPSc6BFWzaEDoBRLv5Wn9rQMSs=

Группа в Макс — https://max.ru/join/NRejYPagkAIahQabtgdRZb31jisxZlHRs3DHfo0RNGE

Группа во ВКонтакте — https://vk.com/zavalinka_mizantropa

Каталог книг на сайте автора — https://eliseev.space/all-books

До скорой встречи.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.