Peter Write

Paul Greengrass

Spy Catcher: The Candid Autobiography of a Senior Intelligence Officer

На протяжении многих лет я задавался вопросом, на что будет похож последний день. В январе 1976 года, после двух десятилетий работы в высших эшелонах британской службы безопасности МИ-5, пришло время вернуться в реальный мир.

Я в последний раз вышел со станции метро Euston Road. Ярко светило зимнее солнце, когда я шел по Гауэр-стрит к Трафальгарской площади. Пройдя пятьдесят ярдов[1], я свернул к входу без опознавательных знаков в безымянное офисное здание. Между Художественным колледжем и больницей располагалась неприметная штаб-квартира британской контрразведки.

Я показал свой пропуск полицейскому, скромно стоявшему в приемной, и воспользовался одним из специально запрограммированных лифтов, которые доставляют старших офицеров во внутреннее святилище на шестом этаже. Я молча прошел по коридору в свой кабинет рядом с апартаментами Генерального директора.

В офисах было тихо. Далеко внизу я мог слышать грохот поездов метро, везущих пассажиров в Вест-Энд. Я отпер свою дверь. Передо мной стояли необходимые инструменты для работы офицера разведки — письменный стол, два телефона, один из которых был скремблирован для звонков вовне[2], а сбоку стоял большой зеленый металлический сейф с огромным кодовым замком на дверце. Я повесил пальто и начал машинально приводить в порядок свои дела. Насмотревшись на слишком многих отставных офицеров на коктейльных вечеринках[3], слоняющихся в поисках обрывков новостей и сплетен, я хотел покончить с этим начисто. Я был полон решимости начать новую жизнь для себя, разводя лошадей в Австралии.

Я повернул циферблаты на замке и распахнул тяжелую дверцу сейфа. Впереди лежала стопка досье с грифом «Совершенно секретно» на обложках. За ними аккуратная стопка коробок со сложенными в них документами. За эти годы я подготовил их тысячи. Сейчас это были последние отчеты агентов, которые мне регулярно передавали. Последние отчеты Компьютерной рабочей группы. Свежие результаты расчета предполагаемой текущей численности ИРА[4]. Эти документы всегда требуют ответов. Мне нечего было сообщить. Досье советского дипломата было прислано мне офицером помоложе. Мог ли я сообщить что-то новое? Не уверен. Это было дело о двойном агенте, которое тянулось годами. Были ли у меня какие-нибудь идеи? Не уверен. Когда вы присоединяетесь к Службе, каждое дело выглядит уникальным. Когда вы уходите, все они кажутся одинаковыми. Я подготовил необходимые ответы и попросил своего секретаря отправить эти документы в архив.

После обеда я принялся за работу с ящиками, вытаскивая их из задней части сейфа один за другим. В первом содержались компоненты микрофонов и радиоприемников — все, что осталось от 50-х годов, когда я был первым научным сотрудником МИ-5. Я организовал отправку содержимого в технический отдел. Час спустя начальник этого подразделения пришел, чтобы поблагодарить меня. Он был очень похож на современного государственного ученого: аккуратный, осторожный и постоянно находящийся в поисках денег.

— Это были просто странные вещи, которые я хранил, — сказал я. — Не думаю, что они тебе пригодятся. Теперь все это хлам, не так ли?

— О нет, — ответил он. — Мне понравится их изучать.

Он выглядел немного смущенным. Мы с ним никогда по-настоящему не ладили. Мы пришли из разных миров. Я был военным изобретателем с клеем, палочками и резинкой, а он — оборонным бюрократом. Мы пожали друг другу руки, и я вернулся к разбору своего сейфа.

В оставшихся коробках хранились документы, собранные после того, как я поступил на службу в Отдел контрразведки в 1964 году, когда поиск шпионов в британской разведке был наиболее интенсивным. Рукописные заметки и напечатанные памятные записки содержали универсальную валюту шпионажа — списки подозреваемых с подробностями обвинений, предательств и приговоров. Эти документы сопровождали весь период моей службы в МИ-5.

В кабинет зашла моя секретарша и вручила мне две книги в синих обложках.

— Твои рабочие ежедневники, — сказала она.

Мы вместе измельчили их в шредере. А затем ссыпали получившиеся бумажные конфетти в пакет для сжигания, стоящий рядом с моим столом. Наступило время для финального ритуала.

Я прошел в архив. Дежурный офицер вручил мне папку, содержащую список моих текущих допусков к секретным материалам. Я начал подписывать маленькие квитанции о прекращении допуска. Сначала я лишился допуска к материалам радио и спутниковой разведки. Затем к различным информационным источникам. Получение секретов — легко и приятно. Их потеря — болезненна и бюрократична. С каждым росчерком пера дверь закрывалась все дальше. В течение получаса тайный мир, который поддерживал меня годами, был закрыт навсегда.

Ближе к вечеру я взял такси до старой штаб-квартиры МИ-5 в Леконфилд Хаусе в Мейфэре. Организация находилась в процессе переезда в новые офисы в верхней части Керзон-стрит, но бар для персонала «Pig and Eye Club», где должна была состояться моя прощальная вечеринка, все еще оставался в Леконфилд Хаусе.

Я вошел в старое здание. Здесь, в коридорах и кабинетах, отделанных тиковым деревом, мы охотились за Кимом Филби, Гаем Берджессом, Дональдом Маклином и Энтони Блантом[5]. И здесь же мы вели самую секретную войну МИ-5 из-за подозрений в нераскрытом «кроте» в сердце Службы. Нашим подозреваемым был бывший генеральный директор МИ-5 сэр Роджер Холлис, но мы так и не смогли это доказать. Друзья Холлиса были крайне возмущены обвинением, и в течение долгих десяти лет обе стороны враждовали, как средневековые теологи, ведомые инстинктом, страстью и предрассудками.

Один за другим в 1970-х главные герои уходили на пенсию, пока, наконец, переезд в новые офисы не ознаменовал окончание войны. Но, прогуливаясь по коридорам Леконфилд-хауса, я все еще физически ощущал предательство, погоню и запах убийства.

Моя вечеринка прошла тихо. Люди говорили приятные вещи. Генеральный директор, сэр Майкл Хэнли, произнес красивую речь. Я получил обычные открытки от коллег с написанными от руки прощальными посланиями. Лорд Клэнморрис[6], великий агент МИ-5 по розыску, написал, что мой уход был «печальной, прискорбной, невосполнимой потерей». Он имел в виду Службу. Но настоящая потеря была моей.

Той ночью я спал в квартире на верхнем этаже офиса на Гауэр-стрит, время от времени просыпаясь от шума поездов, прибывающих на вокзал Юстон. Рано на следующее утро я оделся, взял свой портфель, впервые пустой, и направился к входной двери. Я попрощался с полицейским и вышел на улицу. Моя карьера закончилась. Печальная, прискорбная, невосполнимая потеря.

Все началось в 1949 году, в тот весенний день, который напоминает вам о зиме. Дождь барабанил по жестяной крыше сборно-разборной лаборатории в Грейт-Баддоу в Эссексе, где я — сотрудник компании Marconi[7] — выполнял задание военно-морского флота. Осциллограф пульсировал передо мной, как головная боль. По столу на козлах была разбросана куча нацарапанных расчетов. Было нелегко спроектировать радарную систему, способную выделить перископ подводной лодки среди бесконечного шума накатывающих волн. Я бился над решением этой задачи несколько лет. Зазвонил телефон. Это был мой отец, Морис Райт, главный инженер Marconi.

— Фредди Брандретт хочет нас видеть, — сказал он.

В этом не было ничего нового. Брундретт был начальником научной службы Королевского военно-морского флота, а теперь стал главным научным сотрудником Министерства обороны. В последнее время он проявлял личный интерес к ходу проекта. Требовалось принять решение о том, финансировать ли производство прототипа системы. Это был дорогостоящий проект. Послевоенные оборонные исследования были бесконечной битвой против финансового истощения бюджета Адмиралтейства. Я приготовился к очередной стычке из-за денег.

Я был рад возможности поговорить с Брундреттом напрямую. Он был старым другом семьи. Мы с моим отцом работали у него в отделе исследований Адмиралтейства во время войны. «Возможно», — подумал я, — «у меня может быть шанс найти новую работу».

На следующий день мы поехали в Лондон под постоянным моросящим дождем и припарковали машину недалеко от офиса Бранд-Ретта в Сторис-Гейт. Уайтхолл выглядел серым и усталым. Колоннады и статуи, казалось, плохо подходили для быстро меняющегося мира. Зима была тяжелой. Люди стали раздраженными из-за ограничения рациона. Эйфория победы в 1945 году давно уступила место угрюмому негодованию.

Мы представились аккуратной секретарше во внешнем офисе Брандретта. Пристройка гудела в характерной для Уайтхолла[8] приглушенной манере. Мы пришли не первыми. Я поздоровался с несколькими знакомыми лицами — учеными из различных лабораторий. Мне показалось, что для обычной встречи собралось много народу. Двое мужчин, которых я никогда не встречал, отделились от толпы.

— Вы, должно быть, Райты, — резко сказал тот, что пониже ростом. Он четко чеканил каждое произнесенное слово. — Меня зовут полковник Малкольм Камминг из Военного министерства, а это мой коллега Хью Уинтерборн. — Подошел еще один незнакомец. — А это Джон Генри, один из наших друзей из Министерства иностранных дел.

Камминг воспользовался любопытным кодом, который Уайтхолл использует для распознавания своих секретных служащих. Я подумал, что о чем бы ни шла речь на встрече, вряд ли это касалось противолодочной войны, особенно в присутствии сотрудников из МИ-5 и МИ-6. Брундретт появился в дверях своего кабинета и пригласил нас войти.

Его офис, как и его репутация, был огромным. Гигантские створчатые окна и высокие потолки полностью затмевали его рабочий стол. Он провел нас к столу для совещаний, на котором были аккуратно расставлены чернильные промокашки и графины. Брандретт был маленьким, энергичным человеком, одним из этой избранной группы, наряду с Линдеманном, Тизардом и Кокрофтом, ответственным за подготовку Британии к техническим и научным требованиям Второй мировой войны. Будучи помощником директора по научным исследованиям Адмиралтейства, а позже заместителем директора Королевской военно-морской научной службы, он в значительной степени отвечал за набор ученых на государственную службу во время войны. Он не был особенно одарен как ученый, но понимал, какую жизненно важную роль могут сыграть ученые. Его политика заключалась в продвижении молодежи везде, где это было возможно, и поскольку начальники служб доверяли ему, он смог получить ресурсы, необходимые для того, чтобы они могли работать наилучшим образом.

В конце 1940-х годов, когда уставшая и ослабевшая Британия готовилась к новой войне — холодной войне, — Брандретт был очевидным выбором для того, чтобы посоветовать, как лучше всего снова активизировать научное сообщество. Он был назначен заместителем научного советника министра обороны и сменил сэра Джона Кокрофта на посту научного советника и председателя Комитета по политике в области оборонных исследований в 1954 году.

— Джентльмены, — начал Брандретт, когда мы сели. — Я думаю, всем нам совершенно ясно, что сейчас мы находимся в самом разгаре войны, и так было после прошлогодних событий в Берлине.

Брундретт ясно дал понять, что русская блокада Берлина и последовавшие за ней воздушные перевозки с Запада оказали глубокое влияние на оборонное мышление.

— В этой войне будут участвовать шпионы, а не солдаты, по крайней мере в краткосрочной перспективе, — продолжил он. — И я обсуждал наше положение с сэром Перси Силлитоу, генеральным директором Службы безопасности. Откровенно говоря, — заключил он, — ситуация не из приятных.

Брандретт четко описал проблему. Стало практически невозможно успешно руководить агентами за «железным занавесом», и ощущалась серьезная нехватка разведданных о намерениях Советского Союза и его союзников. Технические и научные инициативы были необходимы, чтобы заполнить пробел.

— Я в общих чертах обсудил этот вопрос с некоторыми из присутствующих здесь, полковником Каммингом из Службы безопасности и Питером Диксоном, представляющим МИ-6, и я сформировал этот комитет для оценки вариантов и немедленного начала работы. Я также предложил сэру Перси, чтобы он воспользовался услугами молодого ученого для помощи в проведении исследований. Я намерен представить вам Питера Райта, которого некоторые из вас, возможно, знают. В настоящее время он прикреплен к исследовательской лаборатории электроники Services и будет работать неполный рабочий день, пока мы не выясним, какой объем работы необходимо выполнить.

Брундретт посмотрел на меня через стол.

— Ты сделаешь это для нас, не так ли, Питер? — спросил он.

Прежде чем я смог ответить, он повернулся к моему отцу:

— Нам, очевидно, понадобится помощь Marconi [компании], Джи Эм, поэтому я кооптировал тебя в этот комитет.

(Отец всегда был известен на флоте под именем, под которым в прежние времена был известен Маркони).

Это было типично для Брундретта, раздавать приглашения, как если бы они были приказами, и полностью выводить из строя машину Уайтхолла, чтобы добиться своего.

Остаток дня мы обсуждали идеи. Представители МИ-5 и МИ-6 были демонстративно молчаливы, и я предположил, что это была естественная сдержанность секретного сотрудника в присутствии посторонних. Каждый ученый давал импровизированный обзор любого исследования в своей лаборатории, которое, возможно, имело бы разведывательное применение. Очевидно, что полномасштабный технический обзор требований разведывательных служб потребует времени, но было ясно, что им срочно нужны новые методы подслушивания, которые не требовали бы проникновения в помещения. Советская система безопасности была настолько строгой, что возможность проникновения, кроме как во время строительства или ремонта посольства, была незначительной. К чаепитию у нас было двадцать предложений о возможных областях плодотворных исследований.

Брундретт поручил мне составить документ с их оценкой, и встреча закончилась.

Когда я уходил, представился человек из технического отдела Главного почтового управления. Джон Тейлор, который долго рассказывал во время встречи о работе своей организации с подслушивающими устройствами.

— Мы будем работать над этим вместе, — сказал он, когда мы обменялись телефонными номерами. — Я свяжусь с вами на следующей неделе.

По дороге обратно в Грейт-Бэддоу мы с отцом взволнованно обсуждали собрание. Оно было таким восхитительно непредсказуемым, каким Уайтхолл часто бывал во время войны и так редко бывал с тех пор. Я был взволнован возможностью уйти от противолодочной работы. Он — потому, что это продолжало нить секретной разведки, которая проходила через семью в течение четырех с половиной десятилетий.

Мой отец поступил в компанию Marconi после окончания университета в 1912 году и начал работать инженером над усовершенствованным методом обнаружения радиосигналов. Вместе с капитаном Х. Дж. Раундом он преуспел в разработке вакуумного приемника, который впервые сделал возможным перехват сообщений на большие расстояния.

За два дня до начала Первой мировой войны он работал с этими приемниками в старой лаборатории Маркони на Холл-стрит, Челмсфорд, когда понял, что улавливает сигналы немецкого флота. Он отнес первую партию менеджеру Marconi works Эндрю Грею, который был личным другом капитана Реджи Холла, главы Департамента разведки ВМС.

Холл был главным в британской разведке во время Первой мировой войны и отвечал за атаку на немецкие шифры из знаменитой комнаты 40 Адмиралтейства. Он организовал для моего отца поездку на станцию Ливерпуль-стрит. После изучения материала он настоял, чтобы Маркони отпустил моего отца для строительства станций перехвата и пеленгации для военно-морского флота.

Главная проблема, стоявшая перед военно-морской разведкой в начале Первой мировой войны, заключалась в том, как вовремя обнаружить немецкий флот, выходящий в море, чтобы дать возможность британскому флоту, базирующемуся в Скапа-Флоу, перехватить их. Военно-морская разведка знала, что когда германский флот находился в состоянии покоя, он находился у восточной оконечности Кильского канала. Холл полагал, что можно было бы засечь беспроводную связь немецкого главнокомандующего на борту его флагманского корабля, когда они проходили через Кильский канал в Северное море.

Мой отец приступил к разработке достаточно чувствительного оборудования и в конечном итоге разработал «апериодическую» пеленгацию. Это позволило точно определить пеленг нужного сигнала среди массы других мешающих сигналов. Потребовалось несколько лет, чтобы ввести его в эксплуатацию, но в конечном итоге он стал важным оружием в войне против подводных лодок. Даже сегодня все оборудование для пеленгации является «апериодическим».

В 1915 году, еще до того, как система заработала в полную силу, мой отец предложил Холлу, что лучшим решением было бы установить пеленгатор в Христиании (ныне Осло). Норвегия в то время была нейтральной, но британское посольство нельзя было использовать из-за боязни насторожить немцев, поэтому Холл спросил моего отца, готов ли он отправиться в Христианию и тайно управлять резидентурой МИ-6. Через несколько дней он был на пути в Норвегию, выдавая себя за коммивояжера, торгующего сельскохозяйственными препаратами. Он обосновался в небольшом отеле на боковой улице в Христиании и снял комнату на чердаке, достаточно просторную, чтобы установить беспроводную систему пеленгации, не привлекая внимания.

Резидентура МИ-6 в посольстве снабжала его средствами связи и запасными частями, но это была опасная затея. Его радиооборудование рано или поздно должно было его выдать. Он не входил в состав дипломатического персонала, и в случае обнаружения ему бы пришлось решать все проблемы самостоятельно. Не рассчитывая на помощь британского посла. В лучшем случае ему грозило интернирование до конца войны, в худшем — он рисковал привлечь внимание немецкой разведки.

Операция продлилась шесть месяцев, предоставив военно-морскому флоту бесценное раннее предупреждение о намерениях немецкого флота. Однажды утром он спустился к завтраку и сел за стол. Случайно посмотрел в окно и увидел, что на стену напротив наклеивают новый плакат. Это была его фотография с предложением вознаграждения за информацию, которая приведет к его аресту.

Отец разработал свой маршрут побега с МИ-6 еще до начала операции. Быстро позавтракав, вернулся в свою комнату, аккуратно упаковал свое радиооборудование в футляр и задвинул его под кровать. Он собрал свои проездные документы, паспорт и удостоверение личности военно-морского флота, оставив значительную сумму наличных в надежде, что это побудит владельца отеля забыть о нем.

Вместо того чтобы свернуть на дорогу, ведущую к побережью Швеции, которую норвежские власти сочли бы наиболее вероятным маршрутом его побега, он направился на юго-запад. Проехав десять миль вниз по побережью, он сел на камень у обочины. Некоторое время спустя к нему подошел лейтенант британского флота и спросил, кто он такой. Отец представился. Его отвели на катер и переправили на ожидавший британский эсминец.

Годы спустя, когда мне предстояло выйти на пенсию, я попытался найти подробности этой операции в архивах МИ-6. Я договорился с сэром Морисом Олдфилдом, тогдашним шефом МИ-6, провести день в их архиве в поисках документов. Но я ничего не смог найти. В архиве регулярно проводили чистку, уничтожая старые документы.

Я родился в 1916 году в доме моей бабушки в Честерфилде, куда моя мать переехала погостить, пока мой отец был в Норвегии по заданию МИ-6. Той ночью был налет цеппелинов на соседний Шеффилд, и я родился недоношенным. Из-за войны не было свободных больничных коек, но моя мать поддерживала мою жизнь с помощью импровизированного инкубатора из стеклянных банок с химикатами и бутылок с горячей водой.

После Первой мировой войны мой отец вернулся в компанию Marconi. Он стал протеже самого Маркони и возглавил отдел исследований. Мы переехали в большой дом на берегу моря недалеко от Фринтона, где прожили всего несколько месяцев. Затем мы переехали в дом на окраине Челмсфорда. Дом напоминал заброшенную фабрику по производству оборудования для радиосвязи. В каждом углу были спрятаны радиоприемники в разной степени неисправности и жестяные коробки, набитые электрическими схемами. Мой отец был энергичным, эмоциональным, довольно вспыльчивым человеком — скорее художником, чем инженером. Сколько себя помню, он часто брал меня с собой в сад или на открытые поля над пляжами Эссекса, чтобы научить тайнам радиосвязи. Он часами объяснял мне, как аккуратно поворачивать ручку настройки радиоприемника, чтобы случайные помехи внезапно превратились в четкий сигнал. Он научил меня проводить мои собственные эксперименты, и я до сих пор помню его гордость, когда я демонстрировал свои примитивные навыки заезжим гостям, таким как сэр Артур Эддингтон и Дж. Дж. Томсон.

У МИ-6 были тесные связи с компанией Marconi после Первой мировой войны, и мой отец сохранил с ними контакт. У Marconi было крупное подразделение, отвечавшее за оснащение кораблей радиосвязью. Это обеспечивало идеальное прикрытие для МИ-6, которая договорилась с моим отцом о том, чтобы один из их офицеров был назначен радистом на корабль, посещающий район, в котором у них был интерес.

Адмирал Холл был гостем в доме; они с моим отцом часами вместе исчезали в оранжерее, чтобы обсудить наедине какую-нибудь новую разработку. Мой отец также знал капитана Мэнсфилда Камминга, первого шефа МИ-6. Он очень восхищался Каммингом как за его мужество, так и за его технические способности. Он знал капитана Вернона Келла, основателя МИ-5, гораздо менее хорошо, но тот ему не нравился. Как и в Оксфорде и Кембридже, люди обычно склоняются либо к МИ-5, либо к МИ-6, и мой отец совершенно определенно склонялся в пользу МИ-6.

Компания Marconi в 1920-х годах была одним из самых интересных мест в мире для работы ученого. Гульельмо Маркони, известный всем под своими инициалами «Г.М.», был превосходным специалистом по подбору людей и имел смелость вкладывать средства в свои видения. Его величайшим успехом стало создание первой коротковолновой радиолучевой системы, и он по праву может утверждать, что заложил основы современных коммуникаций. Как и во многих британских достижениях, это было сделано вопреки противодействию британского правительства и ведущих ученых того времени.

Перед Первой мировой войной Британия решила, что следует построить длинноволновую радиосистему, чтобы заменить кабельную систему в качестве основного средства связи с Империей. Решение было отложено на время войны. Но Гульельмо Маркони верил, что с помощью радиоволн можно передавать коротковолновые передачи на огромные расстояния. Использование коротковолновых радиочастот обещало больший объем трафика на гораздо более высоких скоростях. Несмотря на успехи в области радиосвязи, достигнутые во время войны, Королевская комиссия в 1922 году высмеяла концепцию Гульельмо Маркони как «любительскую науку». Один из участников даже пришел к выводу, что радио — это «законченное искусство».

Гульельмо Маркони бросил вызов. Он предложил бесплатно построить любую линию связи по всему миру — при условии, что правительство приостановит разработку длинноволновой системы до тех пор, пока она не пройдет испытания, и при условии, что они примут ее на вооружение, если испытания пройдут успешно. Правительство согласилось и определило самый жесткий контракт, который они могли придумать. Они запросили связь из Гримсби в Сидней, Австралия, и потребовали, чтобы она передавала 250 слов в минуту в течение двенадцатичасового периода во время испытаний, не используя более двадцати киловатт энергии. Наконец они потребовали, чтобы схема заработала в течение двенадцати месяцев.

Это были потрясающие характеристики. Радио все еще находилось в зачаточном состоянии, и мало что было известно о выработке энергии на стабильных частотах. Проект был бы невозможен без приверженности технической команды Marconi, состоящей из моего отца, капитана Х. Дж. Раунда и К. С. Франклина. Гульлельмо Маркони обладал особым талантом находить блестящих ученых, которые в основном были самоучками. Например, он нашел Франклина, который за несколько шиллингов в неделю чинил дуговые лампы на фабрике в Ипсвиче. За несколько лет он вырос и стал выдающимся техническим специалистом в компании.

Предложенная связь между Гримсби и Сиднеем поразила остальную индустрию радиосвязи. В последующие годы мой отец часто рассказывал, как прогуливался по Бродвею с Дэвидом Сарноффом, тогдашним главой RCA, когда проект был в самом разгаре.

— Маркони сошел с ума? — спросил Сарнофф. — Этот проект прикончит его. Это никогда не сработает.

— Г.М. и Франклин думают, что так и будет, — ответил отец.

— Ну, ты можешь надирать мне задницу всю дорогу по Бродвею, если это произойдет, — сказал Сарнофф.

Три месяца спустя сеть заработала в соответствии с контрактом. Она работала по двенадцать часов в день в течение семи дней со скоростью 350 слов в минуту и была, на мой взгляд, одним из величайших технических достижений этого столетия. Единственным сожалением моего отца было то, что он так и не воспользовался возможностью надрать Сарноффу задницу на всем пути по Бродвею!

Моя юность прошла в этом великом волнении. Я постоянно страдал от плохого здоровья. У меня развился рахит. Но были компенсации. Почти каждый день, когда мой отец был дома, он забирал меня из школы и отвозил в свою лабораторию. Я часами наблюдал за ним и его помощниками, когда разворачивалась великая гонка от Гримсби до Сиднея. Это преподало мне урок, который остался со мной на всю жизнь, — что в серьезных вопросах эксперты очень редко бывают правы.

1930-е годы открылись с надеждой для семьи. Мы едва заметили нарастающий мировой финансовый кризис. Я поступил в Бишоп-Стортфордский колледж, небольшую, но стойкую независимую школу, где начал блистать в учебе и, наконец, избавился от плохого самочувствия, которое преследовало меня с рождения. Я вернулся домой на летние каникулы 1931 года, получив школьный аттестат с зачетами по всем предметам. В следующем семестре я должен был присоединиться к университетской группе, рассчитывая на хорошую стипендию в Оксфорде или Кембридже.

Неделю спустя мой мир рухнул. Однажды вечером мой отец пришел домой и сообщил новость о том, что его и Франклина уволили. Прошли дни, прежде чем он смог даже попытаться объяснить, и годы, прежде чем я понял, что произошло.

В конце 1920-х годов Marconi объединился с кабельными компаниями, полагая, что только благодаря сотрудничеству с ними беспроводная связь сможет привлечь инвестиции, необходимые для обеспечения ее превращения в основной способ связи по всему миру. Но по мере развития кризиса беспроводная связь представляла все большую угрозу для интересов кабельных компаний. Они доминировали в новой компании, и были сделаны резкие сокращения в исследованиях беспроводной связи и установке новых систем. Гульельмо Маркони, старый и больной, уехал на пенсию в Италию, но даже его вмешательство не смогло изменить взгляды нового руководства. Франклин, мой отец и многие другие были уволены. В течение следующего десятилетия беспроводная связь на большие расстояния находилась в стагнации, и мы всей семьей пережили годы больших трудностей.

В течение нескольких месяцев мой отец скатился в пропасть алкоголизма. Он больше не мог позволить себе содержать обоих своих сыновей в школе, и поскольку я был старше и у меня уже был школьный аттестат, мне пришлось уйти. Травма от тех событий вернула мне плохое самочувствие, и я страдал хроническим заиканием, которое временами практически лишало меня дара речи. В течение тех коротких летних каникул я превратился из школьника с обеспеченным будущим в человека без будущего вообще.

Решение исключить меня из школы и его влияние на мое здоровье поглотили моего отца чувством вины. Он довел себя до дальнейшего пьянства. Моя мать справлялась, как могла, но, лишенная статуса и дохода, она постепенно замкнулась в себе, пока единственными посетителями не стали медсестры, вызванные, чтобы удержать моего отца после опасно затянувшегося запоя с бутылкой скотча.

Годы спустя, когда я начал разыскивать для МИ-5 англичан благородного происхождения, которые пристрастились к коммунизму в 1930-х годах, этот период моей жизни меня очаровал. Они в полной мере наслаждались привилегированным происхождением и образованием, в которых мне было отказано, в то время как моя семья страдала от капризной руки капитализма. Я на собственном опыте испытал последствия спада и депрессии, однако именно они обратились к шпионажу. Я стал охотником, а они — добычей.

В каком-то смысле объяснение было простым. Это был 1932 год. У меня не было квалификации. Мне было пятнадцать, мне нужна была работа, и у меня было мало времени на политическую философию. Я размещал объявления в личных колонках «ТАЙМС» о любой работе. Первый ответ был от женщины по имени Маргарет Ли, которая управляла небольшой фермой под названием «Ахнадаррох» в Плоктоне, недалеко от Вестер-Росс, Шотландия. Я стал ее батраком. Платы не было, только питание и кров. Но среди холмов и бескрайнего неба Шотландии я постепенно оправился от того, что было раньше, и со временем открыл для себя величайшую любовь в своей жизни — сельское хозяйство.

Маргарет Ли была идеалисткой. Она хотела использовать свою ферму в качестве тренировочной площадки для мальчиков из лондонских трущоб, чтобы они могли получить работу управляющих фермами. В любом случае, идея так и не осуществилась, и вместо этого она решила написать роман о жизни на Ахнадаррохе; она писала, пока я ухаживал за фермой. А вечером, когда я закончил работу по дому, она заставила меня прочитать вслух то, что она написала, пока постепенно мое заикание не прошло. В конце концов книга была опубликована и имела большой успех под названием «Highland homespun».

Весной 1935 года нас выселил из Ахнадарроха домовладелец, жадный до большей арендной платы, чем мы могли позволить себе платить. Мы переехали на другую, более дешевую ферму в Корнуолле, и наша жизнь продолжалась почти так же, как и раньше. В то время моей мечтой было стать ученым-аграрием, исследующим технологии производства продуктов питания. Но с моим ограниченным образованием я не мог надеяться претендовать на стипендию. В 1930-х годах грантов не было. В конце концов, с небольшой помощью Маргарет, моей собственной проницательной семьи и полезной семейной связи с руководителем Святого Колледжа Питера, Оксфорд, я смог собрать достаточно денег, чтобы получить место в Школе сельской экономики. Через год после того, как я поступил в Оксфорд, я женился на своей жене Лоис. Это был 1938 год. Война витала в воздухе. Как и большинство молодых людей, мы чувствовали, что нам недолго осталось быть вместе.

К тому времени, когда я поступил в Оксфорд, мой отец начал восстанавливать ущерб, нанесенный предыдущими шестью годами алкоголизма. По наущению моей матери он снова начал работать в компании Маркони консультантом. И отчасти, я думаю, его потрясло осознание того, что война снова неминуема. Желая помочь, как и в 1915 году, он обратился к сэру Фредерику Брандретту из научной службы ВМС. Брандретт откровенно сказал ему, что его репутация алкоголика делает невозможным получение руководящей должности. Вместо этого Брундретт предложил ему должность рядового научного сотрудника на испытательный срок. Я всегда чрезвычайно восхищался своим отцом за это. Он пожертвовал половиной того, что зарабатывал в компании Marconi в качестве консультанта, чтобы прийти и работать на экспериментальном стенде с учеными, которые были на двадцать лет моложе его. Он не делал никаких сомнений в том, что когда-то был руководителем исследований в Marconi. В некотором смысле, я думаю, он стремился искупить вину за прошлое; но он также искренне верил, что приближается война и что каждый обязан внести свой вклад.

Его многолетний опыт сканирования эфира гарантировал, что его карьера вскоре снова расцветет. Ему поручили технические разработки Y-перехватов — тактических перехватов немецких сообщений, — а позже он стал главным научным сотрудником в Управлении связи Адмиралтейства. Он снова вернулся в Большую игру и заново открыл для себя свою молодость. К 1943 году он был ответствен за составление планов подачи сигналов на День «Д»[9]. Это была масштабная задача. Но после каждого рабочего дня он до рассвета сидел со своим радиоприемником, слушая трескотню азбуки Морзе, записывая и анализируя ее, готовясь к следующему дню. Я часто думаю, что он был счастливее всего, сгорбившись над этими сетами, с наушниками на голове, пытаясь разобраться в таинственной электронной вселенной.

С началом войны Школа сельской экономики закрылась, и мой наставник Скотт Уотсон стал главным научным сотрудником Министерства сельского хозяйства, забрав с собой большую часть персонала, чтобы приступить к жизненно важной задаче по заготовке продовольствия в стране. Теперь я был единственным членом семьи, каким-либо образом не вовлеченным в военные действия. Я написал Брундретту в надежде, что для меня может найтись место где-нибудь в Адмиралтействе. К моему удивлению, я получил телеграмму с приглашением в его офис.

Брундретт знал меня много лет. Он был увлеченным фермером, успешно разводившим коров голштинской породы, и его очень интересовал мой опыт в Ахнадаррохе. Он спросил меня, что, по моему мнению, я мог бы делать в Адмиралтействе, и я объяснил, что годы, проведенные за наблюдением за работой моего отца, дали мне такое хорошее представление об электронике, какое я мог бы получить в университете. В течение десяти минут он договорился о том, чтобы я приступил к работе в исследовательской лаборатории Адмиралтейства на следующей неделе.

Моим отделом в исследовательской лаборатории Адмиралтейства (ARL) великолепно руководил Стивен Баттеруорт, которого по какой-то неизвестной причине всегда звали Сэм. Он был высоким, худощавым мужчиной с копной вьющихся темных волос. Он непрерывно курил трубку, работал как сумасшедший и собрал вокруг себя команду необычайно талантливых молодых ученых, включая Мэсси, Ганна, Вигглсворта, Бейтса и Крика. Я чувствовал себя ужасно неуверенно, когда прибыл в ARL, из-за отсутствия у меня квалификации. Каждую ночь я сидел за кухонным столом в нашей маленькой квартирке в Хэмптон-Уик, изучая физику по учебникам, когда рядом падали немецкие бомбы. Но Баттеруорт был постоянным источником поддержки. Его единственный недостаток был его величайшей силой. Он выполнял свою работу тихо, предоставляя другим заниматься саморекламой. В конце войны наградой за его гений и его тихое усердие стало его забвение.

Вклад Исследовательской лаборатории Адмиралтейства в победу в войне был сильно недооценен. Одной из самых насущных проблем, с которыми столкнулась Британия в начале войны, была угроза магнитных мин. ARL начала работу по разработке систем размагничивания для нейтрализации магнитных полей наших кораблей и, таким образом, их защиты. Без действительно эффективной системы наша способность сражаться в 1940 году была бы серьезно под вопросом.

Например, в Дюнкерке тысячи мин усеяли мелководье у побережья. Гитлер был убежден, что это предотвратит любую массовую эвакуацию британских войск. Баттеруорт знал, что немецкие мины действуют только на северный полюс вниз, и предложил намагнитить наши корабли южным полюсом вниз, чтобы корабли отражали мины. Адмиралтейство приступило к масштабной программе изменения магнитного поля всех кораблей, идущих в Дюнкерк. Результатом стало то, что ни одно судно не было потеряно из-за мин.

В суматохе войны у молодых людей не было иного выбора, кроме как погибнуть. Вскоре после Дюнкерка мне и другому молодому ученому ARL, Рэю Госсейджу, дали задание размагнитить линкор «Принц Уэльский». Судно стояло в сухом доке в Розайте, и его следующий рейс должен был доставить Уинстона Черчилля на Атлантическую конференцию с Рузвельтом. Она была построена на верфи в Белфасте. Из-за чего его магнитное поле распространялось вокруг корпуса, а не имело четкой направленности. Первоначальное размагничивание оказалось неудачным, и оно считалась крайне небезопасной в своем нынешнем виде.

Госсейдж и я разработали импровизированную систему отключения намагничивания корабля, намотав гигантскую катушку вдоль корабля. Затем мы включили ее, подключив к батарее подводной лодки. На организацию всей операции ушло несколько дней, и в ней участвовал весь экипаж корабля. Когда мы наблюдали из сухого дока в Розайте, сотни мужчин работали в унисон с нашими командами, хотя нам обоим было едва за двадцать.

Наука в военное время — это часто случай импровизации с имеющимися материалами, решения проблемы как можно лучше в данный момент, вместо того чтобы планировать на десять или пятнадцать лет вперед, когда может быть слишком поздно. Война сформировала мой дальнейший подход к технической разведке. Это научило меня ценности импровизации, а также показало, насколько эффективными могут быть операции, когда люди действия прислушиваются к молодым людям, верящим в практическую науку изобретательства. К сожалению, к концу войны это отношение практически исчезло; мертвая рука бюрократов начала выдавливать жизнь из Англии.

Начиная с 1942 года, я работал над первыми системами обнаружения сверхмалых подводных лодок. Они успешно использовались для защиты гаваней во время высадки сил союзников в Северной Африке, а затем в Северо-Западной Европе.

Технические проблемы размагничивания подводной лодки намного сложнее, чем проблемы размагничивания корабля, но в конце концов я обнаружил, что электромагнит, размещенный по всей длине подводной лодки и подпитанный нужным количеством тока, нейтрализует петли подводных детекторов на морском дне.

К концу войны курс моей жизни безвозвратно изменился. Хотя сельское хозяйство оставалось моей первой любовью, мне явно было суждено к нему не возвращаться. Вместо этого я участвовал в послевоенном конкурсе научной гражданской службы под председательством Си Пи Сноу. Он был разработан для отбора лучших ученых из сотен, набранных во время войны. Я сдал тест, набрав 290 баллов из 300 возможных. Баттеруорт тепло поздравил меня. Все эти ночи, проведенные за учебниками, наконец-то окупились, хотя заслуга в основном принадлежала ему.

Мой отец вернулся в компанию Marconi в качестве главного инженера в 1946 году, и в том же году я начал работать главным научным сотрудником в исследовательской лаборатории электроники сервиса. В течение следующих четырех лет мы тесно сотрудничали друг с другом, судебные процессы 1930-х годов были невысказанной связью между нами, пока телефонный звонок сэра Фредерика Бранд-Ретта в 1949 году не привел МИ-5 в мою жизнь.

Через несколько дней после той первой встречи в офисе Брандретта в 1949 году мне позвонил Джон Тейлор и пригласил меня в Лондон. Он предложил Сент-Джеймс Парк, и мы встретились на мосту перед Букингемским дворцом. Мне показалось странным заниматься делами национальной безопасности, прогуливаясь среди пеликанов и уток, время от времени останавливаясь, чтобы поразмыслить, глядя на наши отражения в бассейне.

Тейлор был маленьким мужчиной с усиками карандашом и серым, резковатым лицом. Он был одним из офицеров связи Монтгомери во время североафриканской кампании, и хотя сейчас работает техником Главного почтового управления, он сохранил свою резкую военную выправку. Он руководил техническими исследованиями, какими они были, для МИ-5 и МИ-6 из своей лаборатории в Отделе специальных расследований Главного почтового управления в Доллис-Хилл. Тейлор убедился, что я знаю, что он главный. Он прямо сказал мне, что, помимо одного краткого визита в штаб-квартиру МИ-5 в Леконфилд-хаус, чтобы встретиться с полковником Каммингом, мне пришлось бы действовать через него как посредника. Тейлор не поощрял дискуссию об «офисе»; он просто объяснил, что мне будет присвоен титул «внешнего научного консультанта» и что мне не будут платить за выполнение моих обязанностей. В течение нескольких лет мы продолжали встречаться в Сент-Джеймс Парк примерно раз в месяц, чтобы обсудить письменные отчеты по техническим вопросам, которые я отправлял К. У. Райту, секретарю комитета Брундретта. (Позже Райт стал заместителем секретаря в Министерстве обороны).

Мы с Тейлором разделили техническую работу. Главное почтовое управление продолжало исследования в области инфракрасного обнаружения. Я начал использовать ресурсы исследовательской лаборатории для разработки новых микрофонов и изучения способов получения звуковых отражений от офисной мебели. Я уже был знаком с техническими принципами резонанса по своей работе в противолодочной авиации. Когда звуковые волны сталкиваются с натянутой поверхностью, такой как окно или картотечный шкаф, создаются тысячи гармоник. Хитрость заключается в том, чтобы определить точку, в которой присутствует минимальное искажение, дабы звуковые волны можно было воспринимать как понятную речь.

Однажды в 1951 году мне позвонил Тейлор. Его голос звучал явно взволнованно.

— Нас опередили, — сказал он, задыхаясь. — Мы можем встретиться сегодня днем?

Я встретил его позже в тот же день на скамейке в парке напротив Министерства иностранных дел. Он описал, как один из дипломатов в нашем посольстве в Москве слушал приемник WHF в своем кабинете, который он использовал для мониторинга полетов русских военных самолетов. Внезапно он услышал, как британский военно-воздушный атташе громко и четко говорит в своем кабинете. Осознав, что атташе каким-то образом прослушивается, он быстро сообщил об этом в Лондон. Мы с Тейлором обсудили, какой тип микрофона может быть задействован, и он договорился с инженером дипломатической службы радиосвязи по имени Дон Бейли провести расследование. Я проинформировал Бейли перед его отъездом в Москву о том, как лучше всего обнаружить устройство. Впервые я начал понимать, насколько британская разведка была лишена технических знаний. У них даже не было нужных приборов. Мне пришлось одолжить Бейли собственные. В посольстве был произведен тщательный обыск, но так ничего и не было найдено. Русские явно были предупреждены и отключили устройство.

Из допроса Бейли по его возвращении мне стало ясно, что это не был обычный радиомикрофон, поскольку при работе устройства присутствовали сильные радиосигналы, которые были обычными несущими. Я предположил, что русские, как и мы, экспериментировали с каким-то резонансным устройством. Через полгода моя правота подтвердилась. Тейлор вызвал меня в Сент-Джеймс Парк на очередную срочную встречу.

Он сказал мне, что «чистильщики»[10] из Госдепартамента США регулярно проводили «санитарную обработку» офиса американского посла в Москве в рамках подготовки к визиту государственного секретаря США. Они использовали стандартный настраиваемый генератор сигналов для создания так называемого «эффекта кругового воя», похожего на шум, создаваемый, когда радиостанция разговаривает с кем-то по телефону, в то время как его домашнее радио или телевизор включены. В ходе «раунда завывания» было обнаружено небольшое устройство, встроенное в макет герба Соединенных Штатов[11], висевшего на стене за столом посла.

Частота воя составляла 1800 МГц, и американцы предполагали, что рабочая частота устройства должна быть такой же. Но тесты показали, что устройство было нестабильным и нечувствительным при работе на этой частоте. В отчаянии американцы обратились к британцам за помощью в решении загадки того, как «эта штука», как ее называли, работала.

Брандретт организовал для меня новую, защищенную лабораторию на пустыре в Грейт-Баддоу. Тейлор и два американца торжественно вручили мне этот шпионский предмет. Устройство лежало завернутым в вату внутри маленькой деревянной коробки. Последняя выглядела так, как будто в ней когда-то хранились шахматные фигуры. Устройство было длиной около восьми дюймов[12]. Сверху находилась антенна, которая вставлялась в полость. Внутри полости находился металлический гриб с плоской вершиной, который можно было регулировать для придания ему переменной емкости. Позади гриба была тонкая, как паутинка, диафрагма для приема речи, которая, по-видимому, была проколота. Американцы застенчиво объяснили, что один из их ученых случайно проткнул его пальцем.

Беда не приходит одна. Создание системы обнаружения противолодочных средств приближалось к своим решающим испытаниям и требовало долгих часов внимания. Но каждую ночь и каждые выходные я пробирался через пустыри за зданием компании Маркони к своей заброшенной хижине Ниссена. Я упорно трудился в течение десяти недель, чтобы разгадать тайну.

Сначала мне пришлось отремонтировать диафрагму. Эта штука имела отличительные признаки оборудования, которое русские ввели в эксплуатацию в срочном порядке, предположительно для того, чтобы убедиться, что оно было установлено до визита госсекретаря. У них явно была какая-то микроскопическая насадка для установки диафрагмы, потому что каждый раз, когда я пользовался пинцетом, тонкая пленка разрывалась. В конце концов, методом проб и ошибок мне удалось сначала установить диафрагму, а затем закрепить ее. Это было не идеально, но сработало.

Затем я измерил длину антенны, чтобы попытаться оценить, как она резонирует. Оказалось, что 1800 МГц — правильная частота. Но когда я настроил устройство и издал на нем шумы с помощью генератора аудиосигналов, это было именно так, как описали американцы — невозможно эффективно настроить. Но после четырех выходных я понял, что мы все думали об этом с ног на голову. Мы все предполагали, что металлическую пластину нужно было сразу открыть, чтобы усилить резонанс, хотя на самом деле чем ближе пластина к грибу, тем больше чувствительность. Я подтянул пластину вплотную и настроил излучаемый сигнал на 800 мегациклов. Эта штука начала издавать пронзительный звук. Я позвонил своему отцу в состоянии сильного возбуждения.

— У меня эта штука работает!

— Я знаю, — сказал он, — и этот вой разрывает мои барабанные перепонки!

Я договорился продемонстрировать эту штуку Тейлору, и он отправился туда с полковником Каммингом, Хью Уинтерборном и двумя американскими «чистильщиками». Мой отец тоже пришел с нами, приведя другого ученого-самоучку из Маркони по имени Р. Дж. Кемп, который теперь был их руководителем исследований. Я установил устройство у дальней стены хижины и установил еще один радиоприемник в соседней комнате, чтобы звуки аудиогенератора можно было слышать так, как будто он работает.

Я настроил оборудование на прием сигнала на частоте 800 МГц и начал объяснять, как это работает. Американцы выглядели ошеломленными простотой всего этого. Камминг и Уинтерборн были самодовольны. Это было сразу после катастрофы с делом Берджесса и Маклина. Бегство в Советский Союз этих двух дипломатов Министерства иностранных дел в 1951 году вызвало возмущение в США, и я вскоре понял, что любой незначительный способ продемонстрировать британское превосходство имел для них решающее значение. Кемп был очень польщен, справедливо рассудив, что это будет только вопросом времени, когда Маркони получит контракт на разработку аналогичного устройства.

— Как скоро мы сможем его использовать? — спросил Камминг.

Кемп и я объяснили, что, вероятно, потребуется не менее года, чтобы изготовить оборудование, которое работало бы надежно.

— Я думаю, мы можем предоставить помещение, Малкольм, — сказал Кемп Каммингу, — и, возможно, одного человека для работы под началом Питера. Это может дать вам прототип, но после этого вам нужно будет получить финансирование.

— Ну, для нас совершенно невозможно заплатить, как вы знаете, — ответил Камминг. — Казначейство никогда не согласится расширить тайное сотрудничество.

Кемп поднял брови. Очевидно, Камминг много раз приводил этот аргумент раньше, чтобы получить оборудование бесплатно.

— Но, конечно, — рискнул я, — если правительство серьезно относится к техническому развитию событий для МИ-5 и МИ-6, им придется выделить деньги.

— Они крайне неохотно идут на это, — ответил Гумминг, качая головой. — Как вы знаете, нас на самом деле не существует.

Он посмотрел на меня так, как будто ему в голову пришла внезапная мысль.

— Теперь, возможно, если бы вы обратились к Адмиралтейству от нашего имени, чтобы попросить помощи…

Это было мое приобщение к причудливому методу управления финансами разведывательных служб. Это была проблема, которая преследовала меня вплоть до 1960-х годов. Вместо того чтобы располагать ресурсами, достаточными для удовлетворения их технических потребностей, разведывательные службы были вынуждены большую часть послевоенного периода просить милостыню у Вооруженных сил, которые проявляли все большую скупость в предоставлении денег. На мой взгляд, именно это в большей степени, чем любой другой фактор, способствовало дилетантизму британской разведки в послевоенную эпоху.

Но, как было приказано, я намеревался убедить Адмиралтейство взять на себя расходы по разработке нового микрофона. Я договорился о срочной встрече с преемником Брандретта на посту начальника научной службы ВМС, сэром Уильямом Куком. Я довольно хорошо знал Кука. Это был жилистый рыжеволосый мужчина с пронзительными голубыми глазами и склонностью к грандиозным планам. Он был блестящим организатором и буквально кипел идеями. Впервые я имел с ним дело после войны, когда он попросил меня поработать под его началом над прототипом проекта Blue Streak[13], который в конечном итоге был отменен сэром Беном Локспейзером, тогдашним главным научным сотрудником в Министерстве снабжения. По иронии судьбы, сам Кук разделял подозрения относительно ядерного оружия, хотя больше по практическим и политическим причинам, чем по моральным. Он чувствовал, что Британия поторопилась с производством атомной бомбы, и опасался, что по мере развития современной ракетной техники военно-морской флот неизбежно проиграет. Я подозреваю, что он также понял, что наша одержимость бомбой была слегка нелепой перед лицом растущего превосходства Америки и Советского Союза. Этой точки зрения, между прочим, довольно широко придерживались ученые, работавшие на более низком уровне в Службах в 1950-х годах.

Я объяснил Куку, что новый микрофон может иметь пока непредвиденные разведывательные преимущества, от которых военно-морской флот, очевидно, выиграет, если согласится финансировать проект. Он улыбнулся этому прозрачному оправданию, но к концу встречи согласился предоставить шестерых ученых ВМС из своего штаба и профинансировать специально построенную лабораторию в Маркони для проведения работ.

В течение восемнадцати месяцев мы были готовы продемонстрировать первый прототип, которому было присвоено кодовое название SATYR. Кемп и я предстали перед входной дверью штаб-квартиры МИ-5 в Леконфилд-хаусе. Хью Уинтерборн встретил нас, провел в спартанский офис на пятом этаже и представил высокому сутулому мужчине в костюме в тонкую полоску и с кривой улыбкой.

— Меня зовут Роджер Холлис, — сказал он, вставая из-за своего стола и протягивая для рукопожатия руку. — Боюсь, генеральный директор не сможет присутствовать с нами сегодня на этой демонстрации. Поэтому я присутствую в качестве его заместителя.

Холлис не поощрял светскую беседу. Его пустой стол выдавал человека, который верил в быстрое ведение дел. Я без промедления показал ему оборудование. Оно состояло из чемодана, наполненного радиооборудованием для управления SATYR, и двух антенн, замаскированных под обычные зонтики, которые складывались, образуя приемно-передающую тарелку. Мы разместили SATYR в квартире МИ-5 на Саут-Одли-стрит, а зонтики — в кабинете Холлиса. Тест сработал идеально. Мы слышали все, начиная с тестовой речи и заканчивая поворотом ключа в двери.

— Замечательно, Питер, — продолжал говорить Холлис, пока мы слушали тест, — это черная магия.

Камминг захихикал на заднем плане.

Тогда я понял, что офицеры МИ-5, запертые на протяжении всей войны в своих герметичных зданиях, редко испытывали острые ощущения от технического прогресса. После окончания теста Холлис встал из-за своего стола и произнес небольшую официальную речь о том, какой это был прекрасный день для Службы и что именно это имел в виду Брундретт, когда формировал свою рабочую группу. Все это было довольно снисходительно, как будто слуги нашли потерянную бриллиантовую диадему в розовом саду.

SATYR действительно имел большой успех. Американцы быстро заказали двенадцать комплектов, нахально скопировали чертежи и изготовили еще двадцать. На протяжении 1950-х годов, пока его не заменило новое оборудование, SATYR использовался британцами, американцами, канадцами и австралийцами как один из лучших методов получения скрытого прослушивания. Но что более важно для меня, разработка SATYR подтвердила мои полномочия ученого в МИ-5. С тех пор со мной регулярно консультировались по поводу растущего числа их технических проблем.

Я по-прежнему имел дело исключительно с Каммингом, но я начал немного узнавать о структуре его отдела — филиала. Он контролировал четыре секции. А1 предоставлял ресурсы для МИ-5, начиная от микрофонов и заканчивая отмычками. A2 был техническим отделом, в котором работали такие сотрудники, как Хью Уинтерборн, которые использовали ресурсы A1. A3 обеспечивал связь полиции со Специальным отделом, а A4 был растущей империей наблюдателей, ответственных за слежку за иностранными дипломатами и другими лицами на улицах Лондона.

У Камминга был один фундаментальный недостаток, когда дело касалось технических вопросов. Он считал, что Подразделение должно руководить наукой, а не наоборот. Следовательно, Службе в целом было отказано в давно назревшей модернизации. Пока мы обсуждали конкретные технические требования, наши отношения были плодотворными. Но рано или поздно мы перешли бы в область, в которой я не мог бы консультировать МИ-5, если бы он или Уинтерборн не посвятили меня в свое полное доверие. Например, Уинтерборн часто спрашивал, есть ли у меня какие-нибудь идеи по перехвату телефонных разговоров. Я объяснил, что невозможно работать над проблемой, пока я не буду знать, какие современные методы используются.

— Ну, конечно, теперь мы вступаем в область, которая является строго засекреченной, и я скорее чувствую, что нам следует держаться от нее подальше, — говорил Камминг, нервно хлопая по столу, к большому раздражению Уинтерборна.

То же самое произошло и с организацией службы наружного наблюдения. Основная проблема, стоявшая перед МИ-5 в 1950-х годах, заключалась в том, как обнаруживать все большее число русских на улицах Лондона и следовать за ними, не выдавая себя.

— У тебя есть какие-нибудь идеи, Питер? — спросил Камминг, как будто у меня могло быть решение в верхнем кармане. Я предположил, что по крайней мере мне нужно будет из первых рук увидеть масштаб операции по наблюдению. Камминг сказал, что посмотрит, что можно устроить, однако больше я ничего не слышал.

Но, несмотря на трудности, было ясно, что МИ-5 сочла меня полезным. К 1954 году я проводил в Леконфилд-хаусе два полных дня в неделю. После одного продолжительного сеанса Камминг пригласил меня на ланч в свой клуб. Мы вместе прошли через Сент-Джеймс Парк и направились по Пэлл-Мэлл к клубу «In and Out», Каммингс размахивал зонтиком, который он обычно носил с собой.

Когда мы сели за наш столик, я понял, что хотя я имел дело с Каммингом в течение пяти лет, это был первый раз, когда мы когда-либо общались. Он был невысоким человеком, не слишком одаренным интеллектуальными способностями, но чрезвычайно преданным МИ-5. Подобно полицейским в романах Джона Бьюкена, он, казалось, с такой же вероятностью преследовал героя, как и злодея. Он был офицером стрелковой бригады и принадлежал к давним военным традициям внутри МИ-5, которые восходили к основателю, Вернону Келлу. Он был родственником первого шефа МИ-6, капитана Мэнсфилда Камминга, факт, о котором он позаботился, чтобы я узнал почти сразу, как только я с ним встретился. Он также отвечал за вербовку нынешнего генерального директора МИ-5 сэра Дика Голдсмита Уайта. В 1930-х годах они вместе отправились с группой мальчиков в походный отпуск. Уайт не был счастлив в качестве школьного учителя, и Камминг убедил его обратиться в МИ-5. Уайт оказался блестящим, обладающим интуицией офицером разведки и вскоре намного превзошел своего наставника, но долг, который он задолжал Каммингу, сослужил последнему хорошую службу в 1950-х годах.

Камминг был богат сам по себе. Он владел большим поместьем в Сассексе. В деревне он играл сквайра, а в городе становился шпионом. Это пробудило в нем бойскаута. На самом деле большая часть его карьеры была потрачена на ведение книг МИ-5 и другие рутинные административные дела, и он с трудом сосуществовал с одаренной университетской элитой, которую призвали в разведку во время войны. Но у Камминга действительно был один удивительный талант. Он поддерживал легендарное количество контактов. Это были не просто закадычные друзья из клуба, которых у него было много. Он содержал их во всевозможных причудливых местах. Если офису нужна была одноногая прачка, говорящая по-китайски, Камминг мог бы ее предоставить. Когда должность директора филиала «А» стала вакантной, Камминг был очевидным кандидатом на ее место.

Камминг заказал перепелиные яйца и немного расспросил об истории моей жизни. За обедом он слушал с незаинтересованным видом, пока, наконец, не заказал два бренди и не перешел к цели своего гостеприимства.

— Я хотел спросить тебя, Питер, о том, как, по твоему мнению, обстоят дела на Службе, технически говоря?

Я наполовину предвидел его подход и решил, что пришло время высказать свое мнение.

— Вы ничего не добьетесь, — сказал я ему категорично, — пока не назначите ученого, занимающегося решением проблем, и полностью не введете его в курс дела.

Я сделал паузу, пока подавали бренди.

— Вы должны предоставить ему доступ к оперативным сотрудникам, и он должен помогать планировать и анализировать операции по мере их проведения.

Камминг накрыл свой стакан ладонью и осторожно покатал его содержимое.

— Да, — согласился он, — скорее всего; мы сами пришли к такому выводу, но очень трудно найти подходящего человека. Джонс 1 претендует на эту должность, но если мы его впустим, он захочет управлять заведением на следующий день.

Я согласился.

Некоторое время я давал понять Уинтерборну, что был бы заинтересован в поступлении на Службу на полный рабочий день, если бы появилась подходящая вакансия.

— Я полагаю, Хью сказал тебе, что я заинтересован в присоединении? — спросил я.

— Ну, в этом-то и проблема, Питер, — ответил он. — У нас есть соглашение о запрете браконьерства с Уайтхоллом. Мы просто не можем завербовать вас оттуда, даже если вы станете добровольцем.

Камминг осушил свой бокал одним движением запястья.

— Конечно, — продолжал он, — если бы вы покинули военно-морской флот, все могло бы быть по-другому.

Это был типичный Камминг, он хотел, чтобы я сделал первый шаг. Я поднял проблему моей адмиралтейской пенсии. Я бы потерял все четырнадцать лет стажа, если бы я ушел, это продолжалось бы годами, и, в отличие от Камминга, у меня не было личного дохода, на который я мог бы опереться. Камминг легонько постучал по краю своего бокала с бренди и изобразил удивление, что я вообще поднимаю эту тему.

— Я уверен, ты прекрасно понимаешь, что это была бы потрясающая возможность для тебя, Питер, — сказал он.

Он сделал паузу и вернулся к одной из своих любимых тем.

— Мы не государственная служба, и вы должны быть готовы доверять нам. Всегда есть тайное согласование. Я не думаю, что мы могли бы давать какие-либо письменные обязательства, но я уверен, что, когда придет время, мы сможем что-нибудь организовать. Знаете, нам не нравится видеть, как страдают наши ребята.

После обеда мы вышли из роскошной кожи и бренди In and Out Club в водянистую яркость Пикадилли.

— Дай мне знать, Питер, если решишь уйти из Адмиралтейства, — сказал Камминг, — и я проведу кое-какие зондажи среди директоров.

Мы пожали друг другу руки, и он зашагал в сторону Леконфилд-хаус, зажав зонтик под мышкой.

Подход Камминга был случайным. Противолодочный проект подходил к концу. Адмиралтейство стремилось перевести меня на новую работу в Портсмуте, которую я не стремился выполнять. Компания Marconi тем временем заключила контракт на разработку проекта Blue Streak совместно с English Electric. Эрик Иствуд, заместитель главы лаборатории Маркони, предложил мне работу инженера системы наведения Blue Streak. В течение месяца я уволился из Адмиралтейства и присоединился к компании Marconi в качестве старшего научного сотрудника.

Я обнаружил, что исследования в области ракет совершенно деморализуют. Отчасти это было потому, что я надеялся, что скоро присоединюсь к МИ-5. Но я был не одинок в понимании того, что ракетная система вряд ли когда-либо будет создана. Это была глупость, памятник британскому самообману. В любом случае такого рода наука была в конечном счете негативной. Зачем тратить жизнь на разработку оружия, которое, как вы надеетесь и молитесь, никогда не будет использовано?

Я позвонил Каммингу и рассказал ему. Я уволился из Адмиралтейства и ждал его следующего шага. Наконец, спустя шесть месяцев я получил еще одно приглашение на обед. Гостеприимство было заметно менее щедрым, чем в прошлый раз, и Камминг сразу перешел к делу.

— Я обсудил ваше предложение с руководством, и мы хотели бы заполучить вас. Но у нас возникнут трудности с Уайтхоллом, если мы возьмем вас как ученого. У нас никогда раньше такого не было. Это может усложнить дело. Мы предлагаем вам прийти и присоединиться к нам в качестве обычного офицера, и мы посмотрим, что вы с этим сделаете.

Я ясно дал понять Каммингу, что я не очень доволен его предложением. Единственная разница, насколько я мог видеть, заключалась в том, что он будет платить мне на уровне главного научного сотрудника (или обычного офицера), а не на моем нынешнем уровне старшего научного сотрудника — разница в пятьсот фунтов в год. Был также принципиальный вопрос, который поднял мой отец, когда я обсуждал этот вопрос с ним.

— Не уходи, пока тебя не назначат ученым, — сказал он мне. — Если ты пойдешь на компромисс в этом вопросе, ты никогда не сможешь действовать как ученый. Ты закончишь тем, что станешь обычным оперативником, прежде чем осознаешь это.

Камминг был удивлен моим отказом, но больше не предпринимал попыток убедить меня. Вскоре он ушел, сославшись на срочную встречу в Леконфилд-хаус.

Месяц спустя я был в своей лаборатории в Грейт-Баддоу, когда получил вызов в кабинет Кемпа. Там сидели Камминг и Уинтерборн, Уинтерборн широко ухмылялся.

— Что ж, Питер, — сказал Кемп, — похоже, я наконец-то теряю тебя. Малкольм хочет взять тебя на работу первым ученым МИ-5.

Уинтерборн позже рассказал мне, что Камминг пошел к Кемпу, чтобы спросить, сколько ему придется заплатить, чтобы заполучить меня, на что Кемп, знакомый с тем, на что Камминг готов пойти, чтобы сэкономить несколько фунтов государственных денег, ответил: «За ту же плату, за которую я бы согласился, — за справедливую зарплату!»

— Конечно, будет конкурс, — сказал мне Камминг, — но это всего лишь формальность.

Я пожал всем руки и вернулся в свою лабораторию, чтобы подготовиться к новой жизни в тени.

Четыре дня спустя я отправился в Леконфилд-хаус на отборочную комиссию. Перегородка из матового стекла в нише отодвинулась, и пара глаз внимательно изучила меня. Хотя я был знакомым лицом, у меня все еще не было пропуска. Я терпеливо ждал, пока полицейский звонил в офис Камминга, чтобы организовать мое сопровождение.

— Значит, сегодня к генеральному директору, сэр? — спросил он, нажимая на кнопку вызова лифта. Железные ворота с тяжелым грохотом отъехали в сторону. Это был старомодный лифт, приводимый в действие рычагом на латунной коробке. Он лязгал и со свистом поднимался по зданию. Я считал этажи, проползая мимо, пока мы не добрались до пятого, где располагались офисы высшего руководства МИ-5.

Пройдя немного по коридору, мы свернули в большую прямоугольную комнату, в которой размещался секретариат генерального директора. Он выглядел точно так же, как любой другой офис в Уайтхолле: секретарши, знававшие лучшие дни, твидовые костюмы и щелкающие пишущие машинки. Только массивные сейфы напротив окна выдавали это место. В середине дальней стены комнаты находилась дверь в кабинет генерального директора. Длина внешнего офиса была специально рассчитана на то, чтобы помешать любому незваному гостю. Это давало генеральному директору время активировать автоматический замок на его двери, прежде чем кто-нибудь смог ворваться внутрь. Когда над его дверью загорелся зеленый огонек, секретарша сопроводила меня через огромное пространство и впустила внутрь.

Кабинет генерального директора был светлым и просторным. Антикварная мебель из орехового дерева и кресла с кожаными спинками делали его больше похожим на Бонд-стрит, чем на Уайтхолл. Портреты трех предыдущих генеральных директоров сурово смотрели через комнату с одной стены. С другой стороны за полированным столом для совещаний сидел полный состав Совета директоров МИ-5. Я узнал Камминга и Холлис, но остальные были мне незнакомы.

Генеральный директор, сэр Дик Голдсмит Уайт, пригласил меня сесть. Я встречался с ним раньше во время одного из многочисленных визитов в офис Камминга, но я не мог притворяться, что хорошо его знаю. По иронии судьбы, он также учился в Бишоп-Стортфордском колледже, где установил рекорд в беге на милю, но это было задолго до меня. Он был высоким, худощавым, со здоровыми чертами лица и острым взглядом. В нем было что-то от Дэвида Нивена, те же безупречные английские манеры, непринужденное очарование и безукоризненное чувство стиля в одежде. Действительно, по сравнению со своим коллегой он был просто неотесанным.

Когда мы сели, он начал интервью на официальной ноте.

— Я слышал, вы хотите присоединиться к нам, мистер Райт. Возможно, вы могли бы объяснить свои причины.

Я начал с объяснения некоторых вещей, которые я уже сделал для Службы. Я подчеркнул, как ранее сделал Каммингу, что для меня невозможно сделать больше, если меня не пригласят внутрь и не будут полностью доверять.

— Я думаю, что говорю от имени всех моих директоров, — ответил он, — когда заверяю вас, что мы не рассматривали бы возможность привлечения ученого, не предоставив ему доступ, необходимый для выполнения работы. Вы будете полностью проинструктированы.

Камминг кивнул.

— Однако, — продолжал Уайт, — я думаю, мне следует прояснить, что Служба безопасности не похожа на другие департаменты Уайтхолла, с которыми вы, возможно, знакомы. Если вы присоединитесь к нам, вы никогда не будете иметь права на повышение.

Он объяснил, что поступают на контрразведывательную службу, как правило, в более старшем возрасте, чем на государственную, следую установленной схеме карьерного роста, включающей подготовку общего офицерского состава в самых разных подразделениях МИ-5. Немногие из этих рядовых офицеров сделали следующий шаг к ограниченному числу должностей старшего офицерского состава (помощника директора), и еще меньше имели реальные шансы претендовать на одну из шести директорских должностей. Поступив на должность старшего офицера для выполнения узкоспециализированной работы, я фактически исключил любые шансы на директорство. Я откровенно сказал собеседнику, что, поскольку по натуре я был исследователем-одиночкой, а не одним из боссов, меня это нисколько не беспокоило.

Мы кратко поговорили об интеграции с Уайтхолл, которая, по моему мнению, требовала срочного внимания в технической области, и через двадцать минут вопросы начали иссякать. Наконец, Дик Уайт подвел итог.

— Мое мнение, мистер Райт, заключается в том, что я не уверен, что нам нужно такое животное, как вы, в Службе безопасности, — он сделал паузу, чтобы произнести свою кульминационную фразу. — Но если вы готовы попробовать, то и мы готовы.

Скованность растаяла. Другие члены правления встали из-за стола, и мы поболтали несколько минут. Когда я уходил, Дик Уайт поманил меня к своему столу в дальнем конце комнаты.

— Питер, я собираюсь назначить тебя в A2 к Хью Уинтерборну, и, очевидно, Малкольм будет отвечать за выполнение заданий, но я сказал ему, что, по-моему, ты будешь тратить большую часть своего времени на вопросы филиала D — советскую проблему, — он слегка побарабанил пальцами по своему настольному ежедневнику и посмотрел в окно в направлении комплекса советского посольства в Кенсингтоне. — Мы пока никак не выиграем эту битву, — он захлопнул дневник и пожелал мне удачи.

После обеда я вернулся на пятый этаж, чтобы пройти обычное собеседование с директором по персоналу Джоном Марриоттом. Во время войны Марриотт служил секретарем Комитета по борьбе с двойными преступлениями, органа, ответственного за выдающийся успех МИ-5 в военное время — вербовку десятков двойных агентов внутри нацистской разведки. После войны он служил в службе безопасности на Ближнем Востоке (SIME), прежде чем вернуться в Леконфилд-хаус. Он был доверенным чиновником.

— Просто хотел поболтать — несколько личных деталей, что-то в этом роде, — сказал он, продемонстрировав характерное масонское рукопожатие. Тогда я понял, почему мой отец, который также был масоном, косвенно упомянул о вступлении в братство, когда я впервые обсудил с ним работу на МИ-5 полный рабочий день.

— Нужно убедиться, что ты не коммунист, ты понимаешь.

Он сказал это так, как будто подобное было невозможно в МИ-5. За несколько недель до окончательного подхода Камминга я узнал, что отставной полицейский, прикрепленный к секретариату генерального директора, навел справки обо мне в компании Marconi. Но, кроме этого интервью, я не подвергался никакой другой проверке. Действительно, хотя это был период, когда МИ-5 устанавливала строгие программы проверки по всему Уайтхоллу, только в середине 1960-х годов в МИ-5 вообще была введена какая-либо систематическая проверка.

Стол Марриотти был пуст, и я предположил, что интервью записывалось на пленку для включения в мой послужной список. Он отнесся к сеансу достаточно серьезно, но задал всего несколько вопросов.

Я сказал ему, что ненавижу нацизм и коммунизм. Мы перешли к моей личной жизни. Он ходил вокруг да около, пока наконец не спросил:

— Случайно, никогда не был педиком?

— Никогда в своей жизни.

Он внимательно изучал меня.

— К вам когда-нибудь обращался кто-нибудь с просьбой выполнить тайную работу?

— Только вы.

Он попытался рассмеяться, но это явно была фраза, которую он слышал тысячу раз прежде. Он отпер ящик своего стола и дал мне анкету для заполнения с указанием сведений о ближайших родственниках. Я прошел проверку. Неудивительно, что Филби, Берджессу, Маклину и Бланту далось это так легко.

Прежде чем официально присоединиться к A2 в качестве научного сотрудника, я прошел двухдневную подготовку вместе с молодым офицером, поступившим в МИ-5 из университета. За программу обучения отвечал жесткий, деловитый офицер по имени Джон Какни. Мы хорошо ладили. Какни мог быть откровенно груб, но вскоре я понял, что он просто устал приводить в форму молодых рекрутов МИ-5, как правило, низкого уровня. Он в корне отличался от среднего офицера МИ-5. Он отказался подчиняться монотонности темной одежды в тонкую полоску, предпочитая более смелый стиль. Какни был самостоятельным человеком и имел широкие горизонты за пределами офиса. Для меня не было неожиданностью, когда он покинул МИ-5, чтобы продолжить успешную карьеру в бизнесе, сначала в Victoria Investments, а позже в Crown Land Agents и в качестве председателя Администрации Лондонского порта. Сегодня сэр Джон Какни является председателем Westland Helicopters.

Какни начал наше обучение с обычной лекции о правовом статусе МИ-5.

— У нее его нет, — прямо сказал он нам. — Служба безопасности не может иметь обычный статус департамента Уайтхолла, потому что ее работа очень часто связана с нарушением приличий или закона.

Какни описал различные ситуации, такие как проникновение в помещение без ордера или вторжение в частную жизнь человека, в которых может возникнуть дилемма. Он ясно дал понять, что МИ-5 действовала на основе 11-й заповеди — «Ты не должен быть пойман» — и что в случае задержания управление мало что могло сделать для защиты своих сотрудников. Он описал, как осуществлялась связь с полицией. Они были готовы помочь МИ-5, если что-то пойдет не так, особенно если обратиться к нужному человеку. Но между двумя организациями существовали очень определенные трения.

— Специальный отдел хотел бы быть нами, а мы не хотим быть ими.

Какни передал нам текущий внутренний каталог МИ-5 и объяснил, как была организована Служба. Существовало шесть управлений: Отделение A занималось ресурсами; Отделение B было отделом кадров; Отделение C контролировало систему охраны и проверки на всех правительственных объектах; Отделение D занималось контрразведкой; Отделение E управляло британской разведкой из все еще длинного списка колоний и отвечало за кампании по борьбе с повстанцами в Малайе и Кении; и, наконец, отделение F было империей внутреннего наблюдения, что в основном означало слежку за Коммунистической партией Великобритании и особенно за ее связями в профсоюзном движении.

Какни немного рассказал о сестринской службе, МИ-6, или SIS (Секретная разведывательная служба), как ее чаще называли в Уайтхолле. Он дал нам стандартный справочник МИ-6 и рассказал об очень немногих отделах, с которыми МИ-5 поддерживала регулярную связь. На практике это сводилось к отделу контрразведки МИ-6 и небольшому исследовательскому отделу, занимающемуся делами коммунистов, хотя это последнее было ликвидировано вскоре после того, как я присоединился к МИ-5. Какни был старательно уклончив в своих комментариях, и только позже, когда я начал налаживать собственные связи с техническими специалистами МИ-6, я осознал глубину антипатии между двумя службами.

По истечении двух дней нас сфотографировали и выдали наши пропуска МИ-5. Затем Какни представил полицейского особого отдела в отставке из отделения С, который прочитал нам лекцию о секретном делопроизводстве. Нам сказали ни в коем случае не выносить документы из офиса. Всегда проверять, чтобы наш стол был очищен от всех бумаг, а двери заперты, прежде чем выходить, даже если всего на десять минут. Мне также выдали мой кодовый номер сейфа и сказали, что дубликат номера хранится в сейфе генерального директора, чтобы руководство могло получить любой документ в любое время дня и ночи из сейфа офицера. Все это было разумно, но я не мог не противопоставить это неадекватности проверки.

После первой недели Какни провел меня в кабинет, который был пуст, если не считать магнитофона на столе. Он достал из шкафа несколько больших катушек с пленкой.

— Вот, — сказал он, — с таким же успехом ты можешь получить это из первых уст!

Сюжет аудиозаписи был напечатан на катушке. «Краткая история британской службы безопасности» Гая Лидделла, заместителя генерального директора в 1946–1951 годах. Лидделл был выдающейся фигурой в истории МИ-5. Он пришел в 1927 году из Специального отдела, где практически в одиночку руководил советской контрразведывательной программой. Он решительно и энергично контролировал контрразведку МИ-5 на протяжении всей войны и был выдающимся кандидатом на кресло генерального директора в 1946 году. Но Эттли назначил вместо этого полицейского, сэра Перси Силлитоу, почти наверняка в назидание МИ-5, которую он подозревал в подготовке письма Зиновьеву в 1924 году[14]. Лидделл продолжал служить под началом Силлитоу, едва способный сдерживать свою горечь, только для того, чтобы попасть в скандал с Берджессом/Маклином в 1951 году. Он дружил с Берджессом много лет, и когда Берджесс ушел, то же самое произошло и с теми шансами, которые Лидделл все еще имел на высшую должность. Вскоре после этого он ушел в отставку с разбитым сердцем и перешел в Комиссию по атомной энергии.

Я аккуратно перемотал пленку и надел наушники. Мягкий, воспитанный голос начал описывать часть тайной истории Британии. МИ-5 была сформирована под руководством капитана Вернона Келла в 1909 году. Военное министерство, наконец, осознало, что надвигающийся европейский конфликт требует хотя бы малой толики контрразведки. Вскоре МИ-5 доказала свою полезность, арестовав почти всех немецких шпионов, действовавших в Великобритании, почти сразу после начала войны. Лидделл тепло отзывался о Келле, который, по его мнению, создал престижную организацию из неблагоприятных начал благодаря силе своей личности. Бюджеты МИ-5 были строго ограничены в годы после Первой мировой войны, и МИ-6 яростно лоббировала поглощение своего конкурента. Но Келл хитро боролся за сохранение контроля над МИ-5 и постепенно расширял свое влияние.

Зенит его престижа после Первой мировой войны пришелся на успешный рейд ARCOS в 1927 году. Советская торговая делегация, базирующаяся в их офисах по адресу Мургейт, 49 вместе со Всероссийским кооперативным обществом Лимитед (ARCOS), подверглась налету полиции, действовавшей по инструкциям МИ-5, и было раскрыто огромное количество шпионской деятельности. Рейд на АРКОС оправдал широко распространенное мнение внутри МИ-5 о том, что недавно созданное Советское государство было главным врагом и что для борьбы с ним должны быть задействованы все возможные ресурсы. Эта точка зрения была дополнительно подтверждена чередой других шпионских дел в 1930-х годах, кульминацией которых стала крупная советская попытка в 1938 году проникнуть в Вулвичский арсенал с помощью работавшего там инженера-коммуниста-ветерана по имени Перси Глэйдинг. Блестящему агенту МИ-5 Максвеллу Найту удалось посадить женщину-агента, которая предала заговор.

К 1939 году Келл потерял хватку. Он был стар. Лидделл щедро оправдывал неспособность МИ-5 подготовиться ко Второй мировой войне. Когда Черчилль стал премьер-министром, полный решимости трясти Уайтхолл до тех пор, пока он не покорится, уход Келла был только вопросом времени. Но хотя Лидделл сожалел о потере Келла, он сердечно приветствовал нового генерального директора сэра Дэвида Петри. Петри руководил вербовкой огромного количества одаренных интеллектуалов, и под его руководством (и Лидделла, хотя об этом не говорилось) возникла знаменитая система двойного пересечения. Каждый немецкий шпион, высадившийся в Британии, был либо схвачен, либо передан для передачи дезинформации немецкому верховному командованию. Операция прошла с выдающимся успехом и стала основным фактором в введении немцев в заблуждение относительно местоположения высадки в День «Д». Лидделл вынес простой вердикт МИ-5 во время войны. Он назвал это «лучшей связью непохожих умов в истории разведки».

Но отчет Лидделла закончился вскоре после войны. И, по правде говоря, его лекция плохо вошла в историю. Случай за случаем, инцидент за инцидентом были точно зафиксированы, но тема постоянного успеха МИ-5 вводила в заблуждение. Он прекрасно знал о недостатках послевоенного периода, корни которого, по сути, лежали в 1930-х годах. Не было упоминания о Берджессе и Маклине или о том, что они имели в виду, и не упоминалось ни об обширной программе модернизации, которая, как знали и он, и Дик Уайт в конце 1940-х, давно назрела.

Во многих отношениях Лидделл был трагической фигурой. Одаренный, пользующийся всеобщей популярностью на Службе, он мог по праву претендовать на роль главного архитектора нашего разведывательного мастерства военного времени. И все же его погубили его неразумные дружеские отношения. Когда я слушал запись, мне казалось, что он разговаривает сам с собой в затемненной комнате, исследуя историю в поисках оправдания загубленной карьеры.

Я также прослушал лекцию Дика Уайта о советской разведывательной службе. Очевидно, она была записана на одном из семинаров, проводимых для начинающих младших офицеров, потому что я слышал, как аудитория смеялась над его шутками. Выступление Дика Уайта было гораздо больше в стиле дона из Оксбриджа. У него был замечательный легкий тон, он пересыпал свою речь каламбурами, эпиграммами и ссылками на русскую литературу. Дик Уайт был хорошо осведомлен в советских делах, будучи директором старого отдела контрразведки «Б», прежде чем стать генеральным директором.

Он оживленно рассказывал о русской одержимости секретностью и о том, что современный КГБ уходит своими корнями в царскую тайную полицию. Он был проницателен в своем анализе исторического значения КГБ для большевистской партии. Советская разведывательная служба была гарантом партийного контроля в огромной и часто враждебной стране. Он также рассказал о том, почему британские и советские разведывательные службы неизбежно были главными противниками в игре в шпионов. Секретность и разведка уходили корнями в далекое прошлое обеих служб, и он полагал, что обе они отличались осторожностью и терпением, что отражало их национальные особенности. Он противопоставил это, к большому удовольствию своей аудитории, ревностной и часто чересчур поспешной деятельности «наших американских кузенов».

Но Дик Уайт, при всей элегантности его подачи, был, по сути, ортодоксальным человеком. Он верил в модную идею «сдерживания» Советского Союза и в то, что МИ-5 должна была сыграть жизненно важную роль в нейтрализации советских активов в Великобритании. Он много говорил о том, что мотивировало коммуниста, и ссылался на документы, найденные во время рейда в АРКОС, которые показали серьезность, с которой российская разведывательная служба подошла к свержению британского правительства. Он придавал большое значение новым инициативам по проверке, проводимым в настоящее время в Уайтхолле, как лучшему средству противодействия проникновению российской разведывательной службы в правительство.

Он верил, что МИ-5 находится в разгаре великих реформ, что в некотором смысле и произошло под его руководством. Самое ясное впечатление, которое он производил, было о сильной гордости за службу. Это чувство оставалось сильным в нем на протяжении всей его карьеры, даже после того, как он покинул МИ-5 и присоединился к МИ-6. Он был прежде всего командным игроком и очень верил в сохранение морального духа организаций, которыми руководил. Это сделало его популярным и гуманным человеком, на которого можно было работать, даже если он всегда оставался немного отстраненной, аскетичной фигурой.

Ближе к концу моего обучения я начал совершать экскурсии по зданию, часто в сопровождении Какни или Уинтерборна. Все кабинеты были переполнены, офицеры втискивались по четверо в комнату. У меня был роскошный собственный кабинет — больше похожий на чулан для метел — рядом с Хью Уинтерборном на пятом этаже. Проблема с пространством была наследием давней антипатии между МИ-5 и МИ-6. В конце войны были разработаны планы создания объединенного штаба разведки для размещения обеих служб. Было даже приобретено место для нового помещения на Хорсферри-роуд. Но в течение многих лет рабочая группа обеих служб спорила о точном распределении служебных помещений, а МИ-5 мрачно бормотала о том, что не может доверять МИ-6 из-за Кима Филби. Ситуация оставалась неразрешенной до 1960-х годов, когда МИ-6 были, наконец, изгнаны за Темзу в их собственное здание Сенчури Хаус.

В некотором смысле нерешительность по поводу офисных помещений свидетельствовала об отсутствии четкого мышления в Уайтхолле относительно ролей МИ-5 и МИ-6. Только в начале 1970-х годов МИ-5, наконец, убедила Казначейство профинансировать переезд в постоянную, специально построенную штаб-квартиру в Керзон-Хаусе. До этого постоянная проблема с переливами решалась чередой краткосрочных договоров аренды зданий. Сначала была Корк-стрит, на которой в 1950-х годах размещался процветающий филиал empire of C. Затем, в 1960-х годах, контрразведка действовала из офисного здания на Марлборо-стрит, и нам всем пришлось пробираться через пип-шоу, цветочные киоски и гниющие овощи на рынке Сохо, чтобы добраться до наших сверхсекретных файлов. Возможно, это было уместно, но вряд ли практично.

МИ-5 в 1950-х годах, казалось, была покрыта толстым слоем пыли времен войны. Вся организация была скорее похожа на диккенсовскую мисс Хэвишем. За ней ухаживала интеллектуальная элита во время войны, но в 1945 году она была ими брошена. Они отправились к новым занятиям во внешнем мире, оставив МИ-5 запертой в своих затемненных комнатах, наедине с воспоминаниями о том, что могло бы быть, и лишь изредка вступая в контакт с остальной частью Уайтхолла.

Атмосфера напомнила мне небольшую государственную школу. К директорам относились с той смесью почтения и подхалимства, которую школьники приберегают для своих школьных учителей, а заведующие секциями были их префектами. Но генеральный директор и DDG были единственными, к кому обращались «сэр», и обычно использовались имена. В атмосфере МИ-5 расцвели экзотические и экстравагантные личности, мужчин и женщин настолько привлекла Великая разведывательная игра, что они поднялись над мелочностью всего этого и сделали там бесконечно увлекательную карьеру.

На первый взгляд, жизнь представляла собой смесь причудливого и архаичного. Каждый год Офис фактически закрывался, чтобы присутствовать на тестовом матче Лорда, где у МИ-5 был неофициальный патч в таверне Лорда. И каждое утро старшие офицеры, почти без исключения, тратили первые полчаса дня на разгадывание кроссворда в «ТАЙМС». Скремблированные телефоны, которые обычно гудели от самых строго засекреченных секретов западного мира, передавали серию причудливых закодированных вопросов из офиса в офис.

«Мой левый зад доставляет мне неприятности», что означает «Я не могу разобрать, что такое семь в нижнем левом углу», или «Моя правая грудь пуста», что означает «Что, черт возьми, такое двенадцать в поперечнике посередине?». Кортни Янг, которая руководила Отделом советской контрразведки (D1) в 1950-х годах, была бесспорным королем кроссвордов Службы безопасности. Она всегда утверждала, что разгадывать кроссворд карандашом слишком просто. Вместо этого она утверждал, что делает это в уме. В течение года я наблюдал, как она это делает, пока, наконец, не смог больше сопротивляться искушению. Я бросил ей вызов, после чего она немедленно написала в каждом ответе без колебаний. Каждый вечер в течение недели мне приходилось заказывать напитки для ликующей Кортни в местном пабе.

Нервным центром МИ-5 был Архив. Он занимал весь первый этаж Леконфилд-хаус. Архив был перенесен в тюрьму Вормвуд Скрабс во время Второй мировой войны, чтобы гарантировать сохранность документов в случае бомбардировки. Это был неразумный шаг. В течение года тюрьма подверглась бомбардировке, и многие документы были уничтожены или повреждены пожаром. Те, которые можно было спасти, хранились во влагостойких полиэтиленовых пакетах. В 1960-х, когда мы начали изучать историю вербовок в 1930-х годах, я часто просматривал довоенные досье. Это был трудный процесс — отделять обугленные страницы пинцетом и деревянными лопаточками.

После катастрофы в Вормвуд Скрабс МИ-5 много думала о разработке эффективного реестра. Бригадный генерал Харкер, который, будучи заместителем сэра Дэвида Петри в военное время, был идеальной административной фигурой, нанял эксперта по бизнес-системам Гарольда Поттера для реорганизации Реестра. Поттер был отличным выбором. У него был аккуратный, методичный ум и желание навести порядок даже в хаосе военного времени.

В 1955 году Поттер приближался к пенсии, но ему доставляло огромное удовольствие показывать мне окрестности. Регистратура располагалась в центральном зале, где размещался основной файловый индекс и сами файлы. В комнатах, ведущих из центрального вестибюля, находились другие специализированные картотеки. Дубликаты всех файлов и индексов регулярно снимались на микрофильмы и хранились на особо охраняемом складе МИ-5 в Челтенхеме, чтобы предотвратить повторение катастрофы в Вормвуд Скрабс. Кабинет Поттера, расположенный в углу регистратуры, был образцом опрятности.

— Убедись, что ты быстро вернул свои файлы, ладно, Питер? Я не хочу начинать преследовать тебя, как некоторых из этих педерастов!

Он мог бы быть добрым библиотекарем из маленького городка. К сожалению, для Поттера я стал одним из худших нарушителей Реестра, регулярно храня десятки файлов за раз, хотя, я подозреваю, никогда не был таким плохим, как Миллисент Багот, легендарная старая дева из отделения F, которая десятилетиями следила за Международной коммунистической партией. Я всегда предполагал, что Миллисент была моделью для вездесущей Конни Джона писателя Ле Карре. Она была слегка не от мира сего, но обладала исключительной памятью на факты и файлы. Поттер и его преемники в Реестре отчаялись из-за Миллисент. «Я только надеюсь, что мы получим документы обратно, когда она уйдет на пенсию», — бормотал он себе под нос после особенно тяжелого запроса файлов из филиала F.

Архив всегда очаровывал меня. Само нахождение там наполняло меня предвкушением, непреодолимым ощущением, что внутри массы сухой бумаги есть теплые следы, по которым можно проследить. Поттер объяснил мне правильную процедуру для получения и возврата документов, чтобы показать, что он был получен и обработан. Он разработал систему подачи документов таким образом, чтобы каждый числился в хронологическом порядке, с документами и вложениями справа, а индекс и протоколы располагались слева для быстрого доступа.

Вся система зависела от точной и дисциплинированной классификации. Когда офицер хотел что-то получить, это должно было быть одобрено одним из сотрудников Поттера. Очень часто запросы в архив отклонялись как слишком обобщенные. Когда офицер хотел получить документ, он заполнял форму запроса. Эти запросы на отслеживание всегда записывались, и если на человека запрашивалось отслеживание более одного раза, на него автоматически открывался документ. В архиве было три основные категории досье. Первой категорией были личные досье, или PFS, которые представляли собой папки желтоватого цвета, расположенные в алфавитном порядке. Когда я поступил на службу в 1955 году, насчитывалось около двух миллионов PF. Эта цифра оставалась довольно статичной и начала резко расти только в конце 1960-х и начале 1970-х годов с началом студенческой и промышленной воинственности. Затем были тематические, или организационные, досье. Например, для Коммунистической партии Великобритании тематические досье очень часто занимали несколько томов и имели подробные перекрестные ссылки на PFs. Последней основной категорией было досье duck-egg-blue List [ «Утиное яйцо — синий список»]. Обычно сюда входили материалы, собранные в ходе конкретного дела, которые нелегко было отнести ни к одной из двух предыдущих категорий. Существовали также Y-боксы. Они служили средством отделения особо конфиденциальных досье от общего доступа. Например, все подозреваемые в шпионаже были помещены в Y-боксы, как и большинство перебежчиков. Сотрудник полиции мог получить материал из Y-Box, только ознакомившись с его содержимым у контролирующего сотрудника или иногда у самого генерального директора.

— Целостность досье жизненно важна, — сказал мне Поттер и предупредил, что ни при каких обстоятельствах документы не могут быть удалены из досье без письменного согласия старшего офицера. Неприкосновенность досье была чем-то, что совершенно справедливо вдалбливалось каждому офицеру с самого начала его службы.

Досье определялись с помощью картотек. Поттер разработал систему механического поиска по этим индексам. Каждая карточка была классифицирована с помощью серии перфорированных отверстий для идентификации категории досье, к которой она принадлежала. Чтобы выполнить поиск по категории досье, например чтобы найти офицера советской разведки, использующего несколько псевдонимов, офицер доставал мастер-карту, соответствующую этой категории. Длинные иглы были продеты через отверстия в мастер-карте, чтобы найти любые другие карты, которые соответствовали тому же созвездию. Затем их можно было искать вручную. Это было старомодно, но сработало, и это означало, что МИ-5 сопротивлялась переходу к компьютеризации еще долго после того, как это должно было произойти.

Вестибюль архива всегда был заполнен тележками, перевозящими досье с полок к специальным подъемникам. Тележки двигались по рельсам, так что досье могли с большой скоростью доставляться оперативным сотрудникам, работающим этажами выше, — отделению F на первом этаже, отделению E на втором, отделению D на третьем и четвертом и отделению A на пятом. В архиве работало огромное количество девушек для обеспечения эффективной доставки досье по зданию, а также для выполнения масштабной задачи по сортировке, проверке и подшивке поступающих материалов. Во времена Келла королевы архива, как их называли, набирались либо из аристократии, либо из семей офицеров МИ-5. У Келла была простая вера в то, что это была лучшая проверка из всех. Дебютантки часто были очень хорошенькими, а также богатыми, что объясняет большое количество служебных браков, вплоть до того, что стало чем-то вроде шутки, что средняя продолжительность карьеры королевы архива составляла девять месяцев — время, которое ей требовалось, чтобы забеременеть.

К началу 1970-х годов укомплектование штатов архива стало серьезной проблемой для МИ-5. В то время работало более трехсот девушек, и из-за всплеска сбора досье в то время потребность в новых сотрудниках была непреодолимой. Открытая реклама считалась невозможной. Тем не менее становилось очень трудно набрать такое количество девушек, не говоря уже о том, чтобы должным образом их проверить. По крайней мере в одном случае Коммунистической партии удалось внедрить девушку в архив, но вскоре ее обнаружили и тихо уволили. Эта проблема, а не неудовлетворенность самой все более устаревающей системой регистрации, в конце концов, с запозданием подтолкнула МИ-5 к принятию компьютеризированного архива.

Под архивом были подземелья. На самом деле это была коллекция складских помещений и мастерских, которыми руководил Лесли Джаггер, работавший под руководством Хью Уинтерборна в A2. Джаггер был одним из известных подчиненных Камминга. Он был огромным, широкоплечим бывшим сержант-майором, который служил с Каммингом в Стрелковой бригаде. Джаггер всегда носил черный костюм гробовщика.

Джаггер был техническим специалистом МИ-5 на случайной работе и, должно быть, испытывал некоторую тревогу, когда я присоединился, но он никогда этого не показывал, и вскоре мы стали хорошими друзьями. Джаггер обладал необычайным набором навыков, из которых самым впечатляющим было умение взламывать замки. В начале обучения я посещал одно из регулярных занятий, которые он проводил для МИ-5 и МИ-6 в своей мастерской по взлому замков. В подвальной комнате доминировало огромное количество ключей, буквально тысячи из них, пронумерованных и висевших рядами на каждой стене. Джаггер объяснил, что, поскольку MИ-5 получала или делала секретные отпечатки ключей от офисов, отелей или частных домов, каждый из них был тщательно пронумерован. С годами они разработали таким образом доступ к помещениям по всей Великобритании.

— Никогда не знаешь, когда тебе снова может понадобиться ключ, — объяснил Джаггер, когда я в изумлении уставился на его коллекцию.

— Первое правило, если вы входите в помещение, — вскрывать замок только в крайнем случае, — сказал Джаггер, начиная свою лекцию. — Практически невозможно взломать замок, не поцарапав его, — и это почти наверняка выдаст игру опытному офицеру разведки. Он будет знать, что в помещение проникли. Что вам нужно сделать, так это завладеть ключом — либо измерив замок, либо сняв отпечаток ключа.

Джаггер продемонстрировал, как взламывать различные замки. Бирманские замки, используемые для сейфов с бриллиантами, были, безусловно, самыми сложными. Штифты проходят через замок горизонтально, и взломать их невозможно. С другой стороны, Чабб, хотя и считался непригодным для охоты, был честной добычей для Джаггера.

— Это тот, с кем тебе придется иметь дело чаще всего.

Он взял демонстрационный механизм Йеля, установленный на доске, и объяснил, что Йель состоит из ряда штифтов, расположенных в различных положениях внутри ствола замка. Укусы в йельском ключе воздействовали на штифты, подталкивая их вверх и позволяя ключу поворачиваться в стволе. Джаггер достал небольшой кусок проволоки с крючком на одном конце. Он вставил его в замочную скважину и начал поглаживать внутреннюю часть замка устойчивыми, ритмичными движениями.

— Ты просто нажимаешь на первую булавку, пока, — запястье Джаггера напряглось и внезапно расслабилось, — она не поднимется на одну ступеньку, и тогда ты знаешь, что у тебя получилось.

Его большие руки двигались, как у концертного скрипача со смычком, напрягаясь, когда каждая булавка поднималась по очереди.

— Ты продолжаешь давить, пока не вставишь все штифты… — он повернул кусок проволоки, и дверь открылась. — Тогда ты внутри… Конечно, то, что вы делаете внутри, это ваше дело.

Мы все рассмеялись.

Лесли всегда был очень загадочен в отношении источника своих экспертных знаний по взлому замков, но в течение многих лет я носил с собой кусок проволоки и инструмент, который он сделал для меня.

— Удостоверься, что у тебя при себе полицейский пропуск, — сказал он мне, когда впервые вручил его, указав, что технически я нарушаю закон, разгуливая в снаряжении для кражи со взломом.

— Не могли же мы считаться обычными грабителями или садовниками, не так ли?

Он от души рассмеялся и зашагал обратно в подземелья.

Через несколько дней после занятий по взлому замков я пошел на свою первую операцию.

— Снова назревает дело о третьем человеке, — сказал Хью Уинтерборн. — МИ-6 допрашивает одного из своих офицеров — парня по имени Филби. Они хотят, чтобы мы предоставили микрофон.

Я кратко познакомился с Кимом Филби во время моего первого визита в Леконфилд-хаус в 1949 году. Я был в кабинете Камминга, обсуждал работу для Брундретта, когда Филби просунул голову в дверь. Он немедленно извинился за то, что побеспокоил нас.

— Нет, входи, Ким, — сказал Камминг в своей обычной восторженной манере. — Есть кое-кто, с кем ты должен познакомиться.

Камминг объяснил, что меня только что назначили внешним научным консультантом. Филби тепло пожал мне руку. У него было морщинистое лицо, но он все еще выглядел моложаво.

— Ах, да, — сказал он, — это комитет Брандрета. Как я понимаю, американцы очень заинтересованы в этом.

Я сразу же проникся симпатией к Филби. У него были шарм и стиль, и у нас обоих был один и тот же недуг — хроническое заикание. Его только что назначили главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне, и он прощался со своими друзьями в МИ-5 и получал от них различные указания перед своим отъездом. Филби установил тесные связи с МИ-5 во время войны, один из немногих офицеров МИ-6, взявших на себя труд. В то время визит казался типичным проявлением трудолюбия Филби. Только позже стала ясна настоящая причина. Филби расспросил меня о том, что я думаю о науке. Я объяснил, что разведывательные службы должны были начать относиться к русским так, как ученый относился бы к предмету, — как к явлению, подлежащему изучению с помощью экспериментов.

— Чем больше ты экспериментируешь, тем больше узнаешь, даже если что-то идет не так, — сказал я.

— Но как насчет ресурсов? — спросил Филби.

Я утверждал, что война показала, что ученые могут помочь в решении разведывательных задач, не обязательно нуждаясь в огромном количестве нового оборудования. Кое-что, конечно, было необходимо, но более важным было использовать уже имеющиеся материалы модифицированными способами.

— Возьмем оперативные исследования, — сказал я, имея в виду первую программу противолодочных исследований на флоте во время войны. — Это имело огромное значение, но все, что мы, ученые, сделали, — это более эффективно использовали оборудование, имеющееся у военно-морского флота.

Филби, казалось, был настроен скептически, но сказал, что учтет мои соображения, когда по прибытии в Вашингтон узнает мнение американцев по этому вопросу.

— Я загляну к тебе, когда вернусь, — сказал он. — Посмотрю, как у тебя дела.

Он любезно улыбнулся и ушел.

Два года спустя Берджесс и Маклин дезертировали. Прошло некоторое время, прежде чем Камминг упомянул эту тему, но к 1954 году я собрал достаточно фрагментов от него и Уинтерборна, чтобы понять, что Филби считался главным подозреваемым для Третьего человека, который предупредил двух перебежчиков. В 1955 году он был уволен неохотно МИ-6, хотя он ни в чем не признался. 23 сентября 1955 года, через три недели после того, как я официально присоединился к МИ-5, наконец-то была опубликована долгожданная «Белая книга» по делу Берджесса и Маклина. Пресса разозлилась на нее. К тому времени имя Филби было хорошо известно на Флит-стрит, и очевидно, что публичное обсуждение этого вопроса было лишь вопросом времени.

В октябре МИ-5 и МИ-6 были проинформированы о том, что вопрос о Третьем человеке, вероятно, будет поднят в палате общин, когда она вновь соберется после перерыва, и что министру иностранных дел придется сделать заявление о ситуации с Филби. МИ-6 было приказано написать обзор дела и вызвать Филби на еще один допрос. Они, в свою очередь, попросили отдел А2 МИ-5 предоставить средства записи для допроса.

Мы с Уинтерборном взяли такси до конспиративной квартиры МИ-6 недалеко от Слоун-сквер, где Филби должен был встретиться со своими следователями. Комната, выбранная МИ-6, была скудно обставлена — только узорчатый диван и стулья вокруг маленького столика. Вдоль одной стены стоял древний буфет с телефоном на крышке.

Поскольку было важно получить как можно более высокое качество записи, мы решили использовать высококачественный микрофон BBC. Речь с телефонного микрофона получается не очень хорошей, если она невысокого уровня. Мы подняли половицу рядом с камином с той стороны, на которой обычно сидел Филби, и вставили под нее микрофон. Мы установили усилитель для подачи микрофонного сигнала на телефонную пару, с помощью которой почтовое отделение договорилось о передаче сигнала обратно в Леконфилд-хаус.

Центр расшифровки был спрятан за дверью без опознавательных знаков на другом конце коридора от столовой для персонала МИ-5, и доступ туда разрешался только избранным офицерам. Рядом с дверью были звонок и металлическая решетка. Хью Уинтерборн представился, и автоматический замок с лязгом открылся. Прямо напротив входной двери находилась дверь, ведущая в большую квадратную комнату, в которой все записи производились служащими Генерального почтового отделения. Когда материал был записан, Генеральное почтовое отделение могло передать его расшифровщикам МИ-5, но было незаконно позволять МИ-5 отслеживать прямые линии почтового отделения (хотя иногда они отслеживались, особенно Уинтерборном или мной, если что-то вызывало трудности или было очень важным). Телефонные перехваты записывались на цилиндры диктофона, а схемы микрофонов — на ацетатные граммофонные диски. Эта комната была Вавилонской башней МИ-5. Записи были переданы женщинам, которые расшифровали их в маленьких комнатах, расположенных вдоль центрального коридора.

Отделом руководила Эвелин Грист, внушительная женщина, которая была в МИ-5 почти с самого начала. Она была фанатично предана Вернону Келлу и все еще мрачно говорила об ущербе, который Черчилль нанес Службе, уволив его в 1940 году. В ее глазах с тех пор путь разведки шел под уклон.

Хью Уинтерборн организовал ретрансляцию связи в закрытую комнату в дальнем конце. Мы сели и стали ждать начала допроса. На самом деле назвать это допросом было бы пародией. Это было интервью внутри МИ-6. Филби вошел, и его дружелюбно приветствовали трое бывших коллег, которые хорошо его знали. Они мягко повели его по знакомой местности. Сначала его коммунистическое прошлое, затем его карьера в МИ-6 и его дружба с Гаем Берджессом. Филби заикался и заикался и заявлял о своей невиновности. Но, слушая бестелесные голоса, ложь казалась такой очевидной. Всякий раз, когда Филби запутывался, тот или иной из его вопрошающих подсказывал ему приемлемый ответ.

— Ну, я полагаю, такое-то и эдакое могло бы быть объяснением.

Филби с благодарностью соглашался, и интервью продолжалось. Когда картина становилась ясной, Уинтерборн приводил Камминга, который врывался в кабинет с лицом, подобным грому. Он слушал несколько мгновений, хлопая себя по бедру. «Жукеры собираются оправдать его!» — пробормотал он. Камминг незамедлительно отправил протокол Грэму Митчеллу, главе контрразведки МИ-5, с нехарактерно резкой оценкой обеления МИ-6. Но это не помогло. Несколько дней спустя Макмиллан выступил в палате общин и снял с него обвинения. Я впервые осознал, что присоединился к Зазеркальному миру, где простые, но неприятные истины были изгнаны прочь. Это была схема, которая должна была повторяться снова и снова в течение следующих двадцати лет.

Интервью с Филби дало мне мой первый опыт работы в империи слежки МИ-5. Седьмой этаж был, по сути, лишь частью сети помещений. Самой важной станцией была штаб-квартира Отдела специальных расследований Генерального почтового отделения недалеко от собора Святого Павла. У МИ-5 был набор комнат на втором этаже, которым управлял майор Денман, старомодный военный буфетчик с тонким чувством юмора. Денман осуществлял физический перехват почты и установку телефонных прослушек на основании ордеров Генерального почтового отделения. Он также размещал и руководил лабораторией для технических исследований МИ-5 в области способов обнаружения и пересылки секретных записей. В каждом крупном сортировочном отделении и обменном пункте в стране была комната Отдела специальных расследований под контролем Денмана, предназначенная для прослушивания почты. Позже мы переместили лаборатории в лабораторию Генерального почтового отделения в Мартлшеме, Саффолк. Затем, если письмо, которое было вскрыто в соборе Святого Павла, требовало дальнейшего внимания, его отправляли курьером на мотоцикле в Саффолк.

Вдоль всего помещения в главном офисе Денмана стояли столы на козлах. На каждом столе лежала почта, адресованная разным адресатам: лондонские письма с одной стороны, Европейские — с другой, а за «железным занавесом» — с третьей. Около двадцати техников Генерального почтового отделения работали за этими столами, вскрывая почтовые отправления. Они были в резиновых перчатках, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и у каждого мужчины рядом с собой была сильная лампа и дымящийся чайник. Иногда использовалась традиционная техника расщепления бамбука. Она была древней, но все еще одной из самых эффективных. Расщепленный бамбук вставляется в угол конверта, который подставляется под яркий свет. Поворачивая бамбук внутри конверта, письмо можно свернуть вокруг разреза и осторожно вытащить.

Там, где на письме был обычный напечатанный адрес, его иногда вскрывали и на его место вкладывали новый конверт, напечатанный на машинке. Но до конца моей карьеры нам так и не удалось тайно вскрыть письмо, которое было заклеено скотчем по краям. В этих случаях МИ-5 принимала решение о том, вскрывать ли письмо и уничтожать его или отправлять дальше в заведомо открытом состоянии. Управляемые педалью камеры микрофильмирования копировали вскрытую почту, и затем отпечатки регулярно отправлялись сотрудником, ответственным за перехват, в Регистратуру для регистрации.

Самым ценным подарком Денмана было письмо в рамке, которое висело на дальней стене. Оно было адресовано видному члену коммунистической партии, почту которого регулярно перехватывали. Когда письмо было вскрыто, техники почтового отделения были удивлены, обнаружив, что оно было адресовано МИ-5 и содержало напечатанное на машинке сообщение следующего содержания: «МИ-5, если вы вскроете это, вы грязные ублюдки». Денман классифицировал это как «непристойный пост», что означало, что по закону он не был обязан отправлять его на адрес обложки.

На самом деле Денман был очень разборчив в ордерах. Он был готов установить прослушку или перехватить адрес без ордера только при строгом понимании того, что таковой будет получен как можно скорее. МИ-5, однако, разрешили запросить форму проверки писем без ордера. Мы могли бы записать на конверте все, что угодно, например его происхождение и назначение, а также дату отправки, при условии что мы на самом деле его не открывали. Денман, как и все в почтовом отделении, кто знал об этой деятельности, был в ужасе от того, что роль почтового отделения в перехвате телефонных разговоров и почты была раскрыта. Они не так сильно беспокоились о зарубежной почте, потому что ее можно было задерживать в течение нескольких дней, не вызывая подозрений. Но они всегда стремились как можно скорее доставить внутреннюю почту к получателю.

Ответственность за выдачу ордеров лежит на заместителе генерального директора МИ-5. Если офицер хотел прослушивания или подслушивания, он должен был написать запрос для DDG, который затем обращался к заместителю секретаря Министерства внутренних дел, ответственному за МИ-5. Заместитель госсекретаря сообщал, представляет ли заявление какие-либо проблемы. Раз в месяц министр внутренних дел проверял все заявления. Как и почтовое отделение, Министерство внутренних дел всегда очень щепетильно относилось к проблеме перехватов, и они всегда строго контролировались.

Помимо собора Святого Павла, здесь был также Доллис Хилл, довольно уродливое викторианское здание на севере Лондона, где в 1950-х годах располагалась исследовательская штаб-квартира Генерального почтового отделения. Джон Тейлор управлял своей небольшой экспериментальной лабораторией для МИ-5 и МИ-6 в подвале за дверью с надписью «Исследовательское подразделение специальных расследований Генерального почтового отделения». Помещения были темными и переполненными и совершенно непригодными для работы, которая велась внутри.

Когда я присоединился к МИ-5, лаборатория Тейлора была завалена работой по Берлинскому туннелю. Совместная команда МИ-6/ЦРУ в феврале 1955 года проложила туннель под русским сектором Берлина и установила прослушивание центральных коммуникаций советского военного командования. Фактическое электрическое прослушивание осуществлялось персоналом почтового отделения. И ЦРУ, и МИ-6 были потрясены огромным объемом материалов, собранных в туннеле. С Востока поступало так много необработанных разведданных, что они буквально затопляли ресурсы, доступные для их расшифровки и анализа. У МИ-6 был специальный центр расшифровки, созданный в Эрлс-Корт, но они все еще расшифровывали материалы семь лет спустя, когда обнаружили, что Джордж Блейк с самого начала выдал русским туннель. Были и технические проблемы, которые Тейлор отчаянно пытался решить, главной из которых было попадание влаги в контуры.

Лаборатория Тейлора также была занята разработкой новой модификации SF (специальных средств) под названием CABMAN. Она была разработана для активации телефона, даже не входя в помещение, путем излучения на телефон мощного радиолуча. Это сработало, но только на коротких расстояниях.

Они также находились на ранних стадиях разработки устройства под названием MOP. Оно позволяло использовать электрический кабель не только для получения питания подслушивающего устройства, но и для передачи захваченного звука. Это было на ранней стадии, но обещало произвести революцию в деятельности МИ-6, устранив дополнительные зацепки, которые всегда могли выдать тайную операцию по микрофонированию. В первые годы работы в МИ-5 я потратил много времени на то, чтобы разработать правильные спецификации для MOP, и в конечном итоге оно была успешно изготовлена на заводе МИ-6 в Борем Вуд.

Вскоре после интервью с Филби я начал изучать способы улучшения и модернизации седьмого этажа. Оперативный сотрудник, ответственный за прослушивание, предоставил в отдел расшифровки письменное резюме с подробным описанием разведданных, которые, по его мнению, могли быть получены в результате перехвата. Затем сотрудники отдела транскрипции анализировал запись разговора в поисках отрывков, которые соответствовали заданию.

Когда я впервые присоединился, записи обычно записывались на ацетатную пленку, а не на магнитную пленку. Ацетаты сканировались путем «прикладывания» к диску в различных точках для выборки разговора. Если обнаруживалось что-либо относящееся к делу, расшифровщики ставили отметку мелом в соответствующем месте и работали по отметкам мелом. Это была неэффективная и отнимающая много времени операция, но более эффективная, чем стандартные методы записи на магнитную ленту.

Большинство этих переписчиков были завербованы во времена Келла из эмигрантских общин, бежавших в Великобританию в конце Первой мировой войны. Они превратили седьмой этаж в крошечный кусочек царской России. Большинство из них были представителями старой русской аристократии, белыми русскими, которые с уверенностью говорили о возвращении на земли, которые были экспроприированы после революции. Для них КГБ был не КГБ, а старой большевистской ЧК. Большинство из них были яростно религиозны, а некоторые даже установили иконы в своих комнатах. Они славились на весь офис своим характером. Они считали себя артистами и вели себя как примадонны. Закаленные оперативники, ищущие разъяснений по расшифровке записей, с трепетом поднимались на седьмой этаж, опасаясь того, что их просьба может спровоцировать оскорбление в ответ. Сложная атмосфера была неизбежна. В течение многих лет эти женщины слушали, день за днем, час за часом, неразборчивое бормотание и запутанные разговоры советских дипломатов. Потратить всю жизнь на поиск фрагментов информации среди тысяч часов бесполезных разговоров (известных в профессии как «капуста и короли») было бы достаточно, чтобы вскружить голову любому.

Первое, что я сделал — провел тесты на остроту слуха у женщин, многие из которых были слишком старыми для этой работы. Я призвал тех, у кого был слабый слух, обращаться с материалами с высоким качеством звука, такими как перехваченные телефонные разговоры. Я передал искаженную запись с микрофона младшим офицерам, из которых, несомненно, лучшей была Энн Орр-Юинг, которая позже присоединилась ко мне в качестве младшего офицера в Отделе контрразведки. Транскрипция с микрофона затруднена, потому что обычно у вас есть только один источник микрофона для многоканального разговора. Я решил спроектировать оборудование, чтобы облегчить эту проблему. Я отправился в магазин электроники в Олимпии и купил магнитофон с двумя головками. Вторая головка обеспечивала постоянную задержку звука на несколько миллисекунд (или более) по мере его прохождения, делая его гораздо более насыщенным. По сути, это имитировало стереозвук и делало намного понятнее даже самые плохие записи. Я установил оборудование на седьмом этаже, и это сделало меня другом на всю жизнь в лице миссис Грист.

Это была моя первая маленькая победа для науки. Но под седьмым этажом безмятежно дремал огромный антикварный салон МИ-5.

Отделом, который требовал самого срочного внимания и все же сопротивлялся модернизации с величайшей решимостью, был A4. После войны сотрудники «наружки» были в меньшинстве, и их перехитрило растущее число советских дипломатов и их сателлитов на улицах Лондона. Моей первоочередной задачей было сделать полный обзор того, как действовали сотрудники «наружки».

Я договорился посетить один из наблюдательных постов МИ-5 в доме МИ-5 напротив центрального входа советского посольства в Кенсингтон Парк Гарденс. Наблюдательный пост находился в спальне наверху. По обе стороны окна сидели двое наблюдателей. Камера и телеобъектив на штативе были постоянно направлены вниз, на улицу внизу. Оба мужчины были в рубашках с короткими рукавами, на шеях у них висели бинокли. Они выглядели усталыми. Это был конец их смены. Пепельницы были полны до отказа, а стол, стоящий между ними, был заставлен кофейными чашками.

Когда каждый советский дипломат выходил из ворот Кенсингтон Парк Гарденс, тот или иной из мужчин внимательно разглядывал его в бинокль. Как только он был точно идентифицирован, наблюдательный пункт передал по радио его имя в штаб-квартиру Watcher в виде зашифрованного пятизначного числа. Все номера людей, покидающих Кенсингтон Парк Гарденс, были озвучены по радио. Каждая машина или наблюдатель были помечены определенными номерами, за которыми нужно было следить. Когда появлялся один из его номеров, он следил за участником, не отвечая на трансляцию. Человек, за которым следили, не знал, был он целью или нет. Радио прерывисто потрескивало, когда одному из мобильных наблюдательных подразделений, припаркованных на близлежащих улицах, было приказано забрать дипломата, когда он удалялся из поля зрения наблюдательного поста в сторону Вест-Энда.

Сотрудники «наружки», которые дежурили на этих стационарных постах, выполняли свою работу годами. У них развилась экстраординарная память на лица, они мгновенно узнавали офицеров КГБ, которые годами находились за пределами Британии. Чтобы помочь им в идентификации, на посту имелись три тома, содержащих фотографии и удостоверения личности каждого сотрудника российской разведки, который, как известно, посещал Великобританию. Те, кто в настоящее время проживает в посольстве, были помечены в пластиковых держателях для удобства ознакомления. Если было замечено неизвестное лицо, входящее в помещение или выходящее из него, оно фотографировалось и передавалось в Исследовательский отдел МИ-5, и бесконечный процесс идентификации начинался с нуля. Это была изнуряющая работа, требующая терпения и самоотдачи. Но ничего не было важнее. Если Архив — это центральная нервная система МИ-5, то наружное наблюдение — это кончики ее пальцев. Они должны быть постоянно вытянуты, прощупывая контуры вражеских построений.

Переплетенные тома удостоверений личности офицеров российской разведки были результатом десятилетий тщательного сбора разведданных из всех возможных источников — фотографий с визами, перебежчиков, двойных агентов или чего угодно еще. Лица язвительно смотрели со страниц. В основном это были сильные люди из КГБ или НКВД, иногда попадались культурные резиденты европейской внешности или военные атташе в форме. Вскоре до меня дошло, что наблюдательные пункты полагались в основном на фотографии, имеющиеся в дипломатических паспортах россиян. Они всегда отправлялись в МИ-5, но часто были низкого качества или намеренно устаревшими, что затрудняло идентификацию.

Я предложил наружному наблюдению расширить свой выбор уличными снимками. Их часто гораздо легче распознать, чем фотографии из паспортов и других личных документов. Это было наглядно проиллюстрировано в деле Клауса Фукса. Когда в 1949 году Фукс признался в передаче подробностей об атомном оружии, он начал сотрудничать. МИ-5 попыталась получить подробную информацию о его сообщниках по заговору и показала ему фотографию Гарри Грингласса в паспорте. Фукс искренне не смог узнать его, пока ему не предоставили серию фотографий Грингласса, сделанных на улице.

В течение многих лет МИ-5 понимала, что если сотрудники «наружки» действовали из Леконфилд-хауса, за ними могли следить из здания и их могли идентифицировать советские группы контрнаблюдения. Они жили в ничем не примечательном четырехэтажном георгианском доме с элегантной террасой в Риджентс-парке. В центральной диспетчерской на одной из стен висела огромная карта улиц Лондона на одной из стен, которая использовалась для мониторинга хода операций. В центре комнаты находилась радиоконсоль, которая поддерживала связь со всеми наблюдательными пунктами и мобильными группами наблюдателей.

На одном этаже располагался кабинет Джима Скардона, руководителя «наружки». Скардон был щеголеватым бывшим полицейским, который курил трубку. Первоначально он был следователем МИ-5 военного времени, а в послевоенный период был главным следователем по ряду важных дел, в частности по делу Клауса Фукса. Скардон был высокого мнения о своих способностях, но работать на него было чрезвычайно приятно. В его манерах было что-то от профсоюзного управляющего магазином. Он чувствовал, что сотрудники «наружки» выполняют тяжелую работу и нуждаются в защите от эксплуатации голодными оперативниками, вернувшимся в Леконфилд-хаус. В некотором смысле это было правдой. Когда я поступил на службу, там было около сотни сотрудников «наружки», однако спрос на их услуги был неугасающим во всех сферах деятельности МИ-5. Но вскоре я почувствовал, что Скардон не был готов к современной реальности наблюдения на улицах Лондона. Было совершенно ясно, что русские, в частности, вели очень широкое контрнаблюдение, чтобы предотвратить слежку за своими агентами. Наблюдая за системой в течение нескольких недель, я сомневался, что у «наружки», использующей их нынешние методы, был какой-либо реальный шанс следить за кем-либо без быстрого обнаружения.

Когда я впервые поднял вопрос со Скардоном о масштабной реконструкции The Watchers, он сразу же отклонил его. Подразделения МИ-5 были похожи на вотчины, и Скардон воспринял это как оскорбление его компетентности и авторитета. В конце концов он согласился позволить Хью Уинтерборну и мне организовать операцию, чтобы проверить эффективность современных методов наблюдения. Мы разделили команду на две группы. Первой группе дали фотографию неизвестного им офицера МИ-5 и велели следовать за ним. Второй группе сообщили общий район, в котором действовала первая группа. Им было поручено определить их местонахождение, а затем идентифицировать человека, за которым они следили. Мы проделали это упражнение три раза, и каждый раз вторая группа правильно идентифицировала себя. Мы сняли третий эксперимент и показали его в штаб-квартире Watcher всему департаменту. Это по крайней мере устранило все оставшиеся сомнения в том, что операции Watcher, как они организованы в настоящее время, были опасно уязвимы для контрнаблюдения.

Мы предложили Скардону, что в качестве первого шага ему следует нанять несколько женщин. Большая часть слежки включает в себя многочасовое сидение в пабах, кафе и парках, ожидание или наблюдение за встречами. Мужчина и женщина были бы гораздо менее заметны, чем один мужчина или пара мужчин. Скардон решительно возражал против этого плана. Он опасался, что это может привести к внебрачным искушениям, которые могут негативно повлиять на моральный дух его команды.

— Женам это не понравится, — мрачно сказал он.

Хью Уинтерборн усмехнулся.

— Ну и что, что они целуются и обнимаются. Это лучше для обложки!

Скардона это не позабавило. Другая реформа, которую мы хотели внедрить, заключалась в том, как опрашивались сотрудники «наружки». Это никогда не делалось сразу, как они приходили с работы. Иногда это происходило ночью, иногда даже в конце недели. Я указал Скардону, что во время войны снова и снова доказывалось, что для точности подведение итогов необходимо проводить немедленно. При задержке память перестает вспоминать, что произошло, и начинает рационализировать, как это произошло.

— Мои ребята восемь часов прочесывали улицы. Они не хотят возвращаться и часами отвечать на вопросы, когда могут сами написать отчет, — бушевал он. В конце концов, он согласился возвращать их с каждой смены на пятнадцать минут раньше, но это была постоянная борьба.

Мобильные сотрудники «наружки» создавали разные проблемы. Я провел с ними целый день, чтобы получить представление о работе. Машины МИ-5 были неприметными моделями, но в гаражах МИ-5 в Баттерси их оснащали хорошо настроенными двигателями. Каждые три месяца автомобили подвергались повторному окрашиванию, и на каждом автомобиле был набор номерных знаков, которые менялись с интервалом в неделю.

Это была мальчишеская забава — гоняться за советскими дипломатическими автомобилями по улицам Лондона, вверх и вниз по улицам с односторонним движением и на красный свет светофора, зная, что у каждого водителя есть полицейский пропуск, чтобы избежать штрафов. Водитель моей машины с большим ликованием рассказал историю о том, как зимним днем он следовал за русской машиной по аллее в сторону Букингемского дворца. Русский ударил по тормозам, чтобы объехать кольцевую развязку, и машины врезались друг в друга. Обе стороны вышли и обменялись подробностями с непроницаемыми лицами. Умение мобильного слежения заключается в том, чтобы выбирать параллельные улицы везде, где это возможно. Но, в конце концов, успех операции зависит от радиоуправления в штаб-квартире. Они должны предсказать вероятный маршрут движения российской машины, чтобы можно было вызвать резервные подразделения для продолжения погони.

Первая проблема с мобильным наблюдением была довольно простой. В каждой машине было по три человека, и поскольку большую часть времени они парковались на углах улиц или вне помещений, машины выделялись, как больные пальцы. Мы с Уинтерборном снова провели полевое исследование. Мы отправились в район, где, как мы знали, работали сотрудники «наружки». В течение получаса мы регистрировали каждую машину. Одна была особенно легкой. Номерные знаки были недавно заменены. Но водитель забыл поменять их оба! Я предложил Скардону сократить количество людей в машинах, но в истинно британском стиле Лейланда он прочитал мне лекцию о том, как важно иметь трех человек.

— Один из них ведет машину, другой читает карту, а третий отвечает за радиосвязь, — убежденно сказал он, по-видимому, не осознавая абсурдности всего этого.

Но была одна область, которая определенно не была шуткой и которая вызывала у меня больше беспокойства, чем все остальные, вместе взятые. Связь — самое слабое звено любой разведывательной организации. Сотрудники «наружки» ежедневно передавали сотни сообщений на наблюдательные посты, в машины и штаб-квартиры и обратно. Первое, что делало их уязвимыми, — это то, что они никогда не получали подтверждения. Русские могли легко идентифицировать сообщения наблюдателей, просто просматривая диапазоны волн в поисках неподтвержденных позывных. МИ-6 была такой же плохой за границей. Долгое время лучшим способом идентифицировать сотрудников МИ-6 в посольстве было проверить, кто из дипломатов пользовался внешними линиями, которые не проходили через главный коммутатор. Позже МИ-5 внедрила сложную систему шифрования сообщений наблюдателей. Я указал, что это не имело никакого значения, поскольку их сигналы теперь еще больше выделялись бы на фоне сообщений полиции, пожарной охраны и скорой помощи, все из которых были en clair (некодированные). Они, похоже, не понимали, что русские собирали большую часть разведданных из самого трафика, а не из содержания сообщений. Анализ трафика сообщал бы им, когда и где проводилась следующая операция, и, сверяя это со своими собственными записями, они узнавали бы все, что им нужно было знать.

Я настойчиво добивался того, чтобы были предприняты серьезные усилия, чтобы попытаться выяснить, систематически ли русские отслеживали сообщения наблюдателей. Теоретически это было осуществимо, потому что любой приемник будет испускать определенное излучение, которое можно обнаружить на коротких расстояниях. Я обсудил свой план по правильным каналам с GCHQ[15], который располагал техническим оборудованием и рабочей силой, необходимыми для такого эксперимента. Я ждал несколько месяцев, прежде чем получил то, что было описано как «обдуманный» ответ. Вердикт GCHQ заключался в том, что проведение таких экспериментов технически невозможно. Прошло еще два года, прежде чем GCHQ и МИ-5 поняли, насколько ошибочным было это суждение.

В то же время я оставался обеспокоенным человеком. Если средства связи сотрудников «наружки» были уязвимы, а их мастерство таким плохим, каким мы его показали, то МИ-5 должна была предположить, что значительная часть ее контрразведывательных усилий была бесполезна на протяжении многих лет. По крайней мере некоторые операции, в которых использовались сотрудники «наружки», должны были быть обнаружены русскими. Но какие именно и сколько?

В окопах холодной войны А2 был передовой МИ-5, а мы с Хью Уинтерборном — ее штурмовиками. Хью Уинтерборн был прекрасным товарищем по оружию. До прихода в МИ-5 он служил в армии в Китае и Японии, на Цейлоне и в Бирме и свободно говорил по-китайски и по-японски. Уинтерборн был фельдмаршалом манке. Его операции всегда были прекрасно спланированы вплоть до мельчайших деталей и, хотя часто были сложными, неизменно выполнялись с военной точностью. Но он не был сухим человеком. Он подходил к каждой операции с целью сбора разведданных, но также и для того, чтобы повеселиться. И мы действительно повеселились. В течение пяти лет мы прослушивали и грабили по всему Лондону по приказу государства, в то время как напыщенные государственные служащие в котелках на Уайтхолле делали вид, что смотрят в другую сторону.

Мы с Уинтерборном идеально подходили друг другу. Оба разделяли горячую веру в то, что модернизация крайне необходима практически на всех уровнях сервиса, и особенно в технической области. Я был склонен концентрироваться на идеях. Он выступал в роли фонового рисунка, отделяя разумное от непрактичного в моих предложениях и планируя, как воплотить их в жизнь.

Когда я впервые объединился с Уинтерборном, он буквально кипел новостями о последнем выполненном им задании A2 под названием операция PARTY PIECE[16] [Операция «вечеринка»]. Это была типичная операция Уинтерборна — тщательность и невероятная удача гармонично сочетались друг с другом. Один из агентов F4 узнал от источника внутри Коммунистической партии Великобритании, что все секретные досье о членстве в партии хранились в квартире богатого члена партии в Мейфэре. A2 были вызваны для планирования операции по ограблению квартиры и копированию документов.

Квартира была поставлена под круглосуточное визуальное, телефонное и почтовое наблюдение, и в свое время МИ-5 неожиданно повезло. Хозяйка дома позвонила своему мужу на работу, чтобы сказать, что уходит на час. Она сказала ему, что оставит ключ под ковриком. В течение двадцати минут после того, как звонок прослушивался в Леконфилд-хаус, мы были в квартире, снимая пластилиновый отпечаток ключа.

Кража со взломом была тщательно спланирована на то время, когда жильцы уехали на выходные в Озерный край. Уинтерборн отправил команду «наружки» следить за жильцами на случай, если они решат вернуться домой раньше. В Леконфилд-хаусе были установлены аппараты для микрофильмирования с педальным приводом, готовые скопировать документы. Команда из A2 вошла в квартиру и взломала замки картотечных шкафов, где хранились досье на участников. Содержимое каждого ящика каждого шкафа было сфотографировано камерой Polaroid. Каждое досье был аккуратно извлечено и проиндексировано в квартире, чтобы его можно было затем вернуть на место. Затем они были извлечены и доставлены в Леконфилд-хаус для последовательного копирования. В общей сложности в те выходные было скопировано 55 тыс. досье. Результатом стал бесценный улов информации о коммунистической партии.

Каждое досье содержало заявление, написанное от руки желающего вступить в компартию, объясняющее, почему он или она желает вступить в партию. Также в досье содержались полные личные данные, включая подробное описание обстоятельств вербовки, работы, проделанной для партии, и контактов в партийной организации. Что более важно, материал PARTY PIECE содержал еще досье на тайных членов компартии — людей, которые предпочитали или которых партия предпочитала скрывать свою личность. Большинство этих тайных членов не принадлежали к тому же поколению, что классические тайные коммунисты 1930-х годов, многие из которых позже были завербованы для шпионажа. Это были люди из лейбористской партии, профсоюзного движения или государственной службы, или какой-либо другой ветви государственной власти, которые ушли в подполье в основном в результате новых процедур проверки, введенных правительством Эттли.

В годы после Второй мировой войны, в основном в результате нашего союза с Советским Союзом во время войны, британская компартия сохранила значительную поддержку, что наиболее важно в профсоюзном движении. Они проявляли все большую активность в трудовых спорах, к большому ужасу премьер-министра Эттли в последние годы его жизни. В конце 1940-х годов МИ-5 начала выделять ресурсы в попытке отслеживать и нейтрализовать деятельность партии в профсоюзном движении. К 1955 году, ко времени PARTY PIECE, компартия находилась под контролем МИ-5 на всех уровнях с помощью технического наблюдения или информаторов. Получение материалов для партийной хроники, самого сердца администрации компартии, стало окончательным доказательством послевоенного мастерства МИ-5. По иронии судьбы, через год Советский Союз вторгся в Венгрию, и популярность партии начала медленно снижаться.

Как только МИ-5 получила в свое распоряжение досье на всех членов компартии, последняя больше никогда не была в состоянии серьезно угрожать безопасности королевства. С тех пор МИ-5 смогла определить местонахождение каждого активного члена партии, особенно тайных, и отслеживать их деятельность, предотвращая получение ими доступа к секретным материалам там, где возникал риск. Досье были упакованы в Y-образную коробку и оказывали огромную помощь вплоть до начала 1970-х годов, особенно когда компартия позже начала протестовать против того, что она отказалась от тайного членства и теперь является просто открытой партией.

Впервые я действовал против компартии в конце 1950-х, когда мы с Хью Уинтерборном установили еще один микрофон в штаб-квартире на Кинг-стрит. Компартии знала, что ее здание находится под постоянным техническим наблюдением, и регулярно меняла место проведения важных встреч. Агент на Кинг-стрит сообщил своему диспетчеру F4, что обсуждения в Исполнительном комитете перенесены в небольшой конференц-зал в дальнем конце здания. В комнате не было окон, и мы знали от агента, что телефона тоже не было, поэтому SF не смогла решить проблему обеспечения покрытия. Позже, в 1960-х годах, стала ясна причина отсутствия телефона. Одной из первых вещей, которую Энтони Блант выдал русским, было существование SF, сразу после того, как она была впервые установлена на Кинг-стрит, и они предупредили партию и проинструктировали их убрать все телефоны из секретных зон. Но партия на самом деле не верила в это. Они принимали меры предосторожности только в отношении очень деликатных вопросов.

Мы с Уинтерборном поехали на Кинг-стрит в моей машине. Осмотрели здание снаружи, изучая внешние стены, пытаясь решить, как лучше атаковать целевую комнату. Внизу, с левой стороны стены, выходящей на улицу, находился старый угольный желоб, которым не пользовались много лет. Казалось, это представляло наилучшую возможность. Мы уточнили у агента, куда ведет этот желоб, и нам сказали, что он ведет прямо в конференц-зал. Я предложил Уинтерборну сделать фальшивую дверцу, идентичную той, что уже установлена в желобе, закрепив ее поверх старой двери с радиомикрофоном между ними, вставленным в замочную скважину.

Хью немедленно приступил к приготовлениям. Сначала он разработал новую дверцу, которая могла запираться на желоб с помощью пружинных защелок.

Дверь, очевидно, должна была быть выкрашена в тот же цвет, что и существующая, которая была сильно потрепанной погодой коричневой. Мы связались со строительной исследовательской станцией в Гарстоне и отправили им образцы краски, которые Хью однажды ночью удалил отверткой. Они идентифицировали краску для нас и приобрели несколько похожих винтажных образцов. Используя паяльную лампу и раковину с водой, мы смогли смоделировать процесс атмосферных воздействий. Я занимался установкой радиомикрофона на нашей дверце. Я использовал маленькую пластиковую аудиотрубу, чтобы протянуть ее от замочной скважины в желобе к микрофону, заполнив остальное пространство батарейками, чтобы микрофон мог работать без обслуживания до шести месяцев. Приемник был спрятан в телефонной будке в конце Кинг-стрит, которая, к счастью, находилась как раз в пределах досягаемости микрофона, и телефонные линии передавали сигнал обратно на седьмой этаж Леконфилд-хаус.

Самой рискованной частью операции была установка фальшивой дверцы на тротуаре Кинг-стрит. Это должно было быть сделано у всех на виду у здания компартии, чьи обитатели постоянно были начеку, замечая все подозрительное. Хью Уинтерборн разработал типично сложный план. Он решил сделать инсталляцию поздно вечером в субботу, когда театральные зрители заполонили улицы Ковент-Гардена. Он организовал, чтобы все свободные офицеры A2 и F4 и их жены собрались на Кинг-стрит с разных направлений в установленное время. Все мы были тщательно поставлены хореографом Уинтерборном. Хью прибудет с двумя группами, притворяясь, что сильно напился. Мы встретились на тротуаре и обменялись приветствиями. Позади толпы Уинтерборн опустился на колени и начал вручную просверливать четыре маленьких отверстия в стенке желоба, готовые принять пружинные защелки нашей двери, используя свой носовой платок, чтобы убрать характерную кирпичную пыль. Через минуту наше шумное общение начало понемногу утомлять, но у Уинтерборна были стальные нервы. Он терпеливо закончил сверление, вытащил фальшивую дверь из-под пальто и закрепил ее на месте.

Операция, известная как TIEPIN [ «заколка для галстука»], прошла идеально, как и планировалось. В течение нескольких месяцев МИ-5 полностью освещала каждое важное заседание компартии. Но в конце концов микрофон был обнаружен. Сотрудник компартии случайно настроился на нашу частоту при настройке своего радио, и «громкий вой» предупредил его о присутствии устройства. Все здание было перевернуто вверх дном в поисках жучка. К счастью, Хью Уинтерборн жил в квартире на верхнем этаже Леконфилд-хаус в то время, когда его жена была в отъезде, навещая родственников в Норвегии. Он был предупрежден, как только микрофон был обнаружен, и сразу же обошел здание вокруг, открыл фальшивую дверь и принес ее обратно в офис, как военный трофей.

Самая масштабная операция по микрофонированию, которую мы с Уинтерборном когда-либо проводили, была в Ланкастер-хаусе, богато украшенном здании, в котором проводились колониальные конференции 1950-х и 1960-х годов[17]. Как только Макмиллан стал премьер-министром, темпы изменений в колониальных делах стали более заметными. МИ-5, которая отвечала за безопасность и сбор разведданных на всей территории Короны, включая Империю, подвергалась все большему давлению с целью предоставления разведывательных оценок во время переговоров о различных соглашениях о независимости. Ланкастер-хаус было практически невозможно эффективно охватить по частям. Мы никогда не могли быть уверены, какие комнаты будут использоваться, и это серьезно мешало нашему сбору разведданных. Уинтерборн и я предложили МИ-5 установить комплексную микрофонную систему по всему зданию, которую можно было бы использовать всякий раз, когда и где бы это ни требовалось. Министерство по делам колоний с энтузиазмом согласилось с нашей просьбой, и Ланкастер-хаус был закрыт на «ремонт» на две недели, пока в него не въехала команда A2. Мы с Хью уже очень тщательно изучили планы помещений и составили принципиальную схему с указанием расположения каждого микрофона. Мы контролировали установку, и на протяжении остальной части 1960-х и 1970-х годов система использовалась всякий раз, когда в Лондоне проходили дипломатические переговоры на высоком уровне.

Но прослушивание штаб-квартиры компартии и прикрытие делегаций стран третьего мира были, в конце концов, помехой выполнению главной задачи, которая заключалась в противостоянии Советскому Союзу и ее союзникам. Первой операцией А2, которую я предпринял против русских, была операция «ХОР». На самом деле она началась за несколько месяцев до того, как я присоединился к МИ-5, когда Хью Уинтерборн организовал операцию по прослушиванию советского консульства на Бейсуотер-роуд. Такая возможность представилась, когда здание по соседству было отремонтировано в рамках подготовки к приему новых жильцов. МИ-5 действовала под прикрытием маляров, а Уинтерборн установил новое устройство под названием зондовый микрофон, которое было разработано Джоном Тейлором в лаборатории Доллис Хилл.

Зондирующий микрофон представлял собой большой высокочувствительный микрофон, который использовался для получения скрытого доступа через стену. Устройство было встроено в стену примерно в восемнадцати дюймах[18] от целевой стороны. Восемнадцать дюймов между зондирующим микрофоном и целевой комнатой были просверлены вручную диаметром в четверть дюйма[19] с шагом в полдюйма. В полудюйме от целевой стороны заканчивалось отверстие диаметром в четверть дюйма, и было просверлено маленькое точечное отверстие, опять же вручную, с использованием долота размера № 60, так что проникновение в целевую сторону было почти незаметно невооруженным глазом. Затем восемнадцатидюймовое отверстие было облицовано гладкой трубкой из плексигласа, которая была акустически подобрана к микрофону. Микрофон выводился на улицу и возвращался по телефонным проводам в Леконфилд-хаус, где усилители превращали захваченный звук в понятную речь.

Через шесть месяцев после того, как Уинтерборн установил микрофон для «Хора», он внезапно отключился. В то время у МИ-5 был агент, который время от времени работал маляром и подрабатывал у русских. Его звали Наткин, за что он получил неизбежное прозвище «Белка». Наткин сказал нам, что целевая комната была перекрашена. Хотя казалось наиболее вероятным, что точечное отверстие было замазано краской, мы все еще были озадачены. Перед установкой Уинтерборн получил от Наткина подробные измерения целевой стены. Используя их, он спланировал отверстие для микрофона так, чтобы оно появлялось за гипсовой створкой сложного карниза в четырнадцати футах над полом. Казалось маловероятным, что кто-то будет красить так тщательно, чтобы действительно заделать отверстие. Тем не менее Уинтерборн и я решили просверлить его снова.

Новая операция потребовала тщательного планирования. Завершились ремонтные работы в здании по соседству с консульством. Теперь это был оживленный офис с постоянным потоком посетителей, некоторые из которых, как мы знали, были русскими, проверяющими систему безопасности. Нам приходилось работать ночью и в полной тишине. Нам нужны были строительные леса, чтобы подняться на высоту четырнадцати футов[20], а также штукатурка и краска для устранения любых повреждений. Уинтерборн договорился о доставке в офис сборных строительных лесов и быстросохнущих отделочных материалов, специально разработанных для МИ-5 Строительной исследовательской станцией, в небольших упаковках, чтобы не насторожить бдительное консульство.

Неделю спустя мы с Джаггером взяли такси до начала Бэйсуотер-роуд. Была зима, улицы были темными и переполненными возвращающимися пассажирами. Мы быстро спустились к консульству и вошли в соседнее здание, воспользовавшись одним из знаменитых ключей Джаггера. Мы распаковали наши атташе-кейсы, в которых лежали наши инструменты и маленький радиоприемник. Наблюдательный пункт напротив консульства получил инструкции следить за зданием на предмет любых признаков движения. Мы отслеживали трансляции на нашем приемнике без подтверждения, чтобы мы могли прекратить работу, если кто-нибудь войдет в целевую комнату.

Каждый установленный МИ-5 микрофон заносится в индекс филиала A, в котором регистрируются технические характеристики, история его эксплуатации и, что наиболее важно, его точное местоположение. Пока Джаггер в полной тишине возводил строительные леса, я изучил план стены, который мы привезли с собой из справочника филиала «А», и сделал треугольные замеры. Мы начали соскребать штукатурку. Это была напряженная работа. Каждый кусочек штукатурки приходилось удалять вручную, прежде чем он падал на пол, а затем его можно было положить в пакет для удаления. Через час мы откопали микрофон, тщательно запечатанный в стене слоем пластилина. Я отсоединил кабели и выдвинул акустическую трубку из плексигласа, которая вела в целевую комнату.

На сверле № 60 имеется специальный упор, обеспечивающий настолько медленное вращение сверла, чтобы чешуйки штукатурки или краски не могли попасть в целевое помещение. Я вставил сверло и удерживал корпус ровно, пока Джаггер осторожно поворачивал ручку. После двух оборотов сопротивление все еще ощущалось. Что бы ни загораживало отверстие, это явно был не тонкий слой краски. В свете фар проезжающей машины мы обменялись озадаченными взглядами. Сверло повернулось снова. И еще раз. Все еще сопротивление. Затем внезапно долото высвободилось и почти сразу столкнулось с другим препятствием. Я осторожно отодвинул дрель на нашу сторону стены, и Джаггер упаковал сверло в маленькую коробку для осмотра в Леконфилд-хаус. Прослушивая отверстие с помощью акустической трубки, я мог слышать тиканье часов в целевой комнате, так что, без сомнения, дрель вошла в целевую комнату, как и было задумано изначально, за задней стороной гипсовой створки в карнизе.

Мы быстро вставили микрофон обратно в стену, снова подсоединили кабели и заново зашпаклевали отверстие. Нам нужно было убить три часа, ожидая, пока штукатурка схватится, прежде чем мы сможем перекрасить повреждение. Мы сидели и курили, наш приемник периодически потрескивал. Даже глубокой ночью обе стороны все еще танцевали вальс времен холодной войны, в то время как машины наблюдателей преследовали советских дипломатов по затемненным улицам Лондона. Но консульство хранило молчание.

На следующий день на седьмом этаже Уинтерборн и я слушали микрофон «Хора». Он был приглушен, но явно работал. Единственной проблемой было то, что в целевой комнате никто ничего не говорил. Все, что я мог слышать, было равномерное пощелкивание одинокой пишущей машинки. Мы спустились в подвал, чтобы изучить сверло № 60 под микроскопом. Оно было покрыто штукатурной пылью толщиной в три восьмых дюйма[21]. Кем бы ни был русский маляр, он был очень добросовестным.

— Это, черт возьми, не косметический ремонт, — сказал Уинтерборн, прищурившись от микроскопа. — Штукатурку на 0,9 см в крошечное отверстие шпателем не забьешь. Это было сделано с помощью шприца!

Примерно месяц спустя Наткин смог увидеть комнату-мишень. Она была полностью реконструирована с помощью звуконепроницаемой перегородки поперек стены для вечеринок. За перегородкой одинокая секретарша работала на пишущей машинке. Русские, очевидно, знали, как и мы, что внешние стены уязвимы для нападения. Но, насколько мы могли судить, они не знали о зондирующем микрофоне. И все же казалось вероятным, что они обнаружили точечное отверстие и заделали его.

В июле 1955 года я снова сразился с Советами, на этот раз в Канаде. МИ-5 получила запрос на техническую помощь в операции, которую Королевская канадская конная полиция (КККП) планировала провести по установке микрофонов в советском посольстве в Оттаве. Старое трехэтажное здание посольства с видом на реку Ридо недавно сгорело дотла. КККП планировала установить подслушивающее оборудование во время восстановительных работ, но им нужен был доступ к новейшему оборудованию, поэтому они связались с МИ-5.

В аэропорту меня встретил Терри Гернси, глава отдела контрразведки КККП, отделение «Б». С ним был его помощник, валлиец по имени Джеймс Беннетт. Гернси был долговязым канадцем, чьи внешне невозмутимые манеры постоянно выдавали скрытую за ними нервную, взрывную энергию. Гернси прошел подготовку в Великобритании как в МИ-5, так и в МИ-6 и вернулся в Канаду в начале 1950-х годов, убежденный, что КККП как полиция в форме не подходит для деликатной работы контрразведки. Гернси начал вербовать гражданских офицеров разведки и в одиночку превратил отделение «Б» в одно из самых современных и агрессивных контрразведывательных подразделений на Западе. Многие идеи, которые позже сыграли важную роль в британском и американском мышлении, такие как компьютеризированный учет передвижений советских дипломатов на Западе, зародились как инициативы Гернси. Но он постоянно сталкивался с жесткими ограничениями традиции конной полиции, которая считала, что офицер КККП в форме по своей сути превосходит своего гражданского коллегу. Это убеждение, которое глубоко укоренилось не только в канадской разведке, но и в ФБР. Гернси считал, что британцы были правы, проводя различие между работой криминального детектива и совершенно разными навыками сбора разведданных, и он провел много битв, чтобы гарантировать, что отделение «Б» оставалось независимым от основного направления КККП. Но эти усилия фактически стоили ему карьеры. Старшие офицеры Конной полиции так и не простили его, и в конце концов он был выслан в Великобританию, где выполнял функции связного КККП с МИ-5 и МИ-6, пока плохое состояние здоровья окончательно не вынудило его уйти в отставку.

Но в 1956 году, когда я совершил свою первую поездку в Канаду, чтобы помочь спланировать операцию «Росяной червь», Гернси все еще был главным. В тот первый вечер за ужином он описал ход операции. КККП успешно наняла подрядчика, который восстанавливал российское посольство, и разместила офицеров КККП под прикрытием в качестве рабочих на стройплощадке. С помощью Игоря Гузенко, русского, который работал в старом посольстве шифровальщиком, пока не перешел на сторону канадцев в 1945 году, Гернси смог точно определить район в северо-восточном углу здания, где располагались секретные отделы КГБ и ГРУ и помещения шифровальщиков.

Изучив планы, я решил, что операция SATYR с использованием полостного микрофона, активируемого извне микроволнами, технически невыполнима. Расстояние от устройства до безопасной зоны было слишком велико, чтобы быть уверенным в успехе. Это должна была быть проводная операция. Проводные микрофоны имеют одно важное преимущество. Если они умело установлены, их практически невозможно обнаружить. Лучшим планом атаки было спрятать микрофоны внутри алюминиевых окон-створок на целевой стороне здания. Гернси получил образец рамы от подрядчика. Это были фрикционные окна без веса створки, идеально подходящие для сокрытия устройства. В створке был воздушный канал, где две части соединялись друг с другом, обеспечивая хорошее качество звука. Металлические оконные рамы эффективно гасят электромагнитное поле, излучаемое микрофонами, делая их непроницаемыми для обнаружения уборщиками.

Но главная проблема заключалась в том, как скрыть кабели, ведущие к микрофонам. Планировалось, что стены нового здания посольства будут толщиной почти в два фута[22], с внутренним листом из четырнадцатидюймового[23] бетонного блока, двухдюймовым[24] воздушным зазором посередине, а затем каменной облицовкой толщиной в четыре дюйма с внешней стороны стены. Я связался с МИ-6 для получения подробной информации об использовании советских пылесосов. Они сказали мне, что русские никогда не подметали снаружи своих зданий, только внутри. Русские, по-видимому, сочли унизительным, чтобы их видели за подметанием их помещений. Я сказал Гернси, что лучший план — провести кабели вверх через воздушные зазоры, где они были бы практически уверены в том, что их не обнаружат через четырнадцать дюймов бетона, тем более что МИ-5 разработала новый тонкий кабель, который испускал гораздо меньше электромагнитного излучения.

Как только строительные работы начались, нам пришлось найти способ скрыть кабели от советских служб безопасности, которые регулярно посещали объект, чтобы проверить канадских подрядчиков. Мы закопали большие катушки под каждым восьмифутовым бетонным основанием и врезали их в битумное покрытие. Каждую ночь, когда укладывался каждый слой кладки, рабочие КККП выходили на площадку и поднимали отрезок кабеля из катушки в воздушный зазор. Всего было восемь кабелей. Каждый был помечен случайным образом от одного до двадцати, чтобы ввести русских в заблуждение, в случае если их когда-либо обнаружат. Это был приятный штрих. Своего рода шутка, которую русские оценили бы после того, как они закончили разгром посольства в поисках фантомных кабелей.

Самой сложной частью всей операции было подсоединение проводов к микрофонам. Окна в северо-восточной части здания были успешно установлены под наблюдением офицера КККП, чтобы убедиться, что рамы установлены в нужных местах. Кабели были тщательно проложены внутри воздушных зазоров в течение нескольких месяцев строительных работ. Но скрыть их соединение было невозможно. Это мог сделать только инженер, работающий снаружи, четырьмя этажами выше на строительных лесах. Работа была поручена одному из технических работников Гернси, молодому инженеру, который блестяще справился с операцией. Он был крупным мужчиной, но взобрался на здание в кромешной темноте при температуре, приближающейся к –40 градусам по Цельсию, неся свои инструменты для пайки в сумке через плечо. Взяв по очереди каждый из восьми микрофонов, он тщательно соединил кабели и убедился, что соединения прочные.

Как только были установлены соединения, техники КККП начали рыть двадцатиметровый туннель от конспиративной квартиры КККП по соседству с посольством до катушек, зарытых под опорами. Катушки были отведены на десять футов под землю в безопасное место, а туннель засыпан тремя футами бетона. Восемь кабелей подключались к головным усилителям, спрятанным в гараже конспиративной квартиры, питание на них подавалось по выходным кабелям из штаб-квартиры КККП. Когда микрофоны были протестированы, каждый из них работал идеально.

Но затем, когда эта почти безупречная операция близилась к завершению, случилась катастрофа. Рабочий устанавливал топливный бак на внешней стене возле северо-восточного угла нового посольства, не подозревая, что как раз в этот момент все кабели от окон наверху сошлись вместе, чтобы пройти под землей к нашему безопасному дому. Вбивая металлические защелки для поддержки вентиляционной трубы, он протолкнул одну из них прямо через пучок кабелей, проложенных внутри, полностью разрушив соединения со всеми микрофонами.

Не было другого выбора, кроме как снова войти в здание. Но на этот раз операция была еще более рискованной. Здание было более или менее завершено, и русские были на грани заселения. У русских было мало шансов поверить, что команда КККП под прикрытием была всего лишь невинными рабочими, если бы их обнаружили. Когда они вернулись, была еще одна ужасно холодная ночь. Им удалось извлечь шесть из восьми кабелей из-за засова, соединить их, отказавшись от двух других, и встроить их обратно в стену с помощью засова. Хотя два микрофона были утеряны, по крайней мере один оставался исправным в каждой из целевых комнат, так что основная катастрофа была предотвращена.

Как только русские вновь заняли свое посольство, мы услышали звуки из некоторых наших микрофонов. Офицеры ГРУ серьезно обсуждали, куда им следует поставить свою мебель. Затем, сорок восемь часов спустя, они внезапно освободили свои офисы. Посол уехал в Москву, и туда въехала команда советских рабочих. Вскоре из материалов, которые русские доставляли в посольство, стало ясно, что они строили новое святилище КГБ и ГРУ в другом месте здания, вероятно, снабжаемое независимым генератором энергии.

Вскоре после этого микрофоны, которые находились под постоянным наблюдением в штаб-квартире КККП, начали улавливать характерные звуки работы команды «чистильщиков»[25]. КККП предварительно определила их прибытие в здание за несколько дней до этого, но мы не были уверены, пока они не начали работать в северо-восточном углу, простукивая стены в поисках признаков пустоты и проводя металлоискателями по потолкам. В течение двадцати дней они прочесывали комнаты, которые мы оборудовали микрофонами, как будто знали, что они прослушиваются. Но они так и не нашли ни кабелей, ни микрофонов. По стандартам советского посольства во всем мире, новое здание было небольшим, но, несмотря на то что, должно быть, были стесненные условия, северо-восточный угол оставался практически неиспользуемым, если не считать рутинной консульской работы, даже после отъезда «чистильщиков». Восемь лет спустя в Оттаву прибыли «чистильщики» микрофонов. Они направились прямо в комнаты, где находились микрофоны, и в течение часа нашли микрофонные кабели и, следовательно, микрофоны. В посольстве было сорок две комнаты. «Чистильщики» обыскали только в шести комнатах, где были микрофоны. Они, должно быть, знали, где искать!

Как и в операции «Хор», что-то в «Росяной червь» беспокоило меня.

Отчасти, конечно, это было разочарование. Операция прошла с выдающимся техническим успехом, но месяцы терпеливой подготовки не принесли никаких результатов. Конечно, в начале операции самой большой авантюрой было предположить, как это сделал Гузенко, что русские восстановят свой секретный отдел на том же месте, где он находился в старом посольстве. Но, основываясь на анализе электроснабжения здания, это была разумная авантюра. Тот факт, что они решили повторно включить секретную секцию и отключить ее от экрана, сам по себе не был необычным. И британцы, и американцы начали понимать, как почти наверняка поняли и русские, что лучший способ защитить секретную секцию посольства от микрофонной атаки — это построить ее глубоко внутри, предпочтительно с собственным источником питания. Но уверенность, с которой русские «чистильщики» атаковали северо-восточный угол, как будто они искали что-то, что, как они знали, должно было там быть, заронила червячок сомнения в мой разум.

В течение года то же самое произошло снова в Канаде. Польское правительство получило разрешение на открытие консульства в Монреале. Они купили старый дом и начали ремонт. В январе 1957 года я прилетел в Монреаль, чтобы помочь КККП установить микрофон. КККП знала личность офицера УБ (польской разведки) и расположение его комнаты, но здание было полностью опустошено, так что о прослушивании не могло быть и речи. Для этого подошел бы только микрофон с резонатором SATYR. В помещениях проводилась перепроводка с использованием стальных труб для кабелей, как и в случае с оконными рамами «Росяной червь». Я рассчитал, что устройства SATYR было бы практически невозможно обнаружить, если бы они были размещены близко к трубопроводам. В течение двух недель после установки системы поляки внезапно приказали подрядчику убрать стену с нашими устройствами SATYR и заменить ее другой. КККП удалось вернуть одно устройство, но другое было утеряно поляками. Позже КККП узнала от источника в польском посольстве, что они были предупреждены о вероятном присутствии микрофонов от русских. Они снова были на шаг впереди нас.

Подобные вещи происходили не только в Канаде. В Австралии также проводилась операция «Крот». Все началось с визита в Лондон сэра Чарльза Спрая, главы австралийской организации по сбору разведданных за рубежом ASIO, в 1959 году. Мне позвонили и сказали, что он хотел бы меня видеть. Когда-то Спрайт был симпатичным мужчиной с полуприкрытыми глазами и пышными усами, но ответственность и любовь к хорошим вещам в жизни сделали его цветущим на вид. Спри был назначен главой ASIO при ее создании в 1949 году. Ранее он был директором военной разведки, но вместе с группой чиновников-единомышленников, получивших название «гномы Мельбурна», он упорно лоббировал создание надлежащего агентства по сбору разведданных, подобного МИ-5. Спрайт руководил службой железной рукой в течение девятнадцати лет и стал одной из выдающихся фигур послевоенной разведки. Только к концу его карьеры, когда он начал терять связь со своими сотрудниками, его власть над организацией пошатнулась.

Спрай любил бывать в Лондоне. Первоначально он служил в индийской армии на Хайберском перевале в 1930-х годах. Общее происхождение и общее представление о том, что представляет собой офицер и джентльмен, обеспечили ему множество друзей в клубном мире британской разведки. Но Спрайт был далек от того, чтобы быть старым буфером. Он перешел прямо к делу, как только началась наша встреча. Он сказал мне, что недавно был в Канаде, и Терри Гернси порекомендовал ему поговорить со мной об операции с микрофонами, которую ASIO планировала против русских. Он объяснил, что после широко разрекламированного бегства Петровых, мужа и жены, которые вместе работали в шифровальном отделе советского посольства в Канберре, русские разорвали дипломатические отношения и передали свое посольство под контроль швейцарцев. Но недавно они начали предпринимать попытки вернуться, и ASIO хотела организовать операцию против посольства, прежде чем они займут помещение. Изучив планы, я посоветовал Спраю установить SATYR и продемонстрировал ему устройство. Лучшее место для установки SATYR было в деревянных оконных рамах, и я отправил своего помощника в Австралию, чтобы проконтролировать детали. Устройство было успешно установлено, и в качестве дополнительной меры предосторожности я дал указание ASIO не активировать устройство в течение года на случай, если русские проверили здание на наличие микроволн в первые месяцы повторного захвата. Как и в случае с «Росяной червь», операция «Крот» прошла с технической точки зрения успешно, но не было собрано ничего. Был слышен каждый звук в комнате резидента КГБ, каждое шуршание его бумаг, каждый скрип его ручки. Но он не произнес ни слова. Операция «Крот» была еще одним провалом.

В 1950-х годах потребности в ограниченных ресурсах МИ-5 было невозможно удовлетворить. Следовательно, нагрузка от работы на отдельных офицеров, особенно на тех из A2, которые по необходимости были вовлечены в такой широкий спектр операций, временами была практически невыносимой. Операции сливались одна с другой. Планы, карты, брифинги, технические отчеты кружились по моему столу в бумажном вихре. Часто в любой фиксированный момент было трудно быть уверенным, какие операции завершились, а какие все еще находились в стадии созревания. Сбор разведданных, даже в своих лучших проявлениях, — дело основательно запутанное. Но в сознании каждого профессионального офицера разведки всегда есть пустое место, предназначенное для обрывков информации, которые по той или иной причине вызывают вопросы, оставшиеся без ответа. Операции «Хор», «Росяной червь» и «Крот» были спрятаны в этом отделении, погружены в суматоху текущих операций, но никогда не были полностью забыты, пока годы спустя они внезапно не приобрели новое значение.

Профессия разведчика — это профессия одиночки. Конечно, существует дух товарищества, но, в конце концов, вы остаетесь наедине со своими секретами. Вы живете и работаете в лихорадочном возбуждении, всегда зависящем от помощи ваших коллег. Но вы всегда двигаетесь дальше, будь то в новый филиал, или отдел, или на новую операцию. И когда вы двигаетесь дальше, вы наследуете новые секреты, которые незаметно отделяют вас от тех, с кем вы работали раньше. Контакты, особенно с внешним миром, случайны, поскольку большая часть вас самих не может быть разделена. По этой причине разведывательные службы прекрасно используют людей. Это заложено в саму природу профессии, и каждый, кто присоединяется к ней, знает это. Но в начале своей карьеры я столкнулся с человеком, чей опыт работы в британской разведке внезапно снял маску национальной важности со всего бизнеса. Это возникло в результате работы, которую я выполнял для комитета Брундретта по резонансу. Я потратил много времени на изучение способов, с помощью которых безобидные предметы, такие как пепельницы или украшения, можно было бы модифицировать, чтобы они реагировали на звуковые волны при излучении микроволнами определенной частоты. Если бы систему можно было усовершенствовать, это сулило бы огромные преимущества. Сам объект не имел бы ни передатчика, ни приемника, поэтому обнаружение было бы практически невозможно. К 1956 году мы успешно разработали прототипы и решили предпринять операцию против советского посольства в Лондоне.

Одним из агентов МИ-5 в то время был член парламента Генри Кирби, который часто имел дело с советским дипломатическим сообществом. План был прост. МИ-5 разработает подарок, модифицированный для отражения звука, и Кирби преподнесет его в подарок советскому послу. Первое, что нам нужно было знать, — это какой подарок посол, скорее всего, примет и разместит на видном месте на своем столе или в своем кабинете. Малкольм Камминг предложил мне навестить старого агента МИ-5 по имени Клоп Устинов, отца актера Питера Устинова.

Клоп Устинов был немцем по происхождению, но у него были прочные связи в советском дипломатическом сообществе, и он был частым посетителем посольства. Устинов отличался тем, что занимал офицерские должности в российской, немецкой и британской армиях. Он занимался разведкой на протяжении всего межвоенного периода. Он говорил на огромном количестве языков, а его немецко-русское происхождение делало его полезным источником информации. Когда Гитлер пришел к власти, Устинов начал усиленно работать против нацистов. Он обратился к Роберту Ванситтарту, известному дипломату Министерства иностранных дел, выступавшему против нацизма, предложив работать на британскую разведку. Он утверждал, что поддерживал контакт с бароном Вольфгангом цу Путлицем, тогдашним первым секретарем посольства Германии в Лондоне, который, по его словам, тайно работал против нацистов. Устинов был завербован МИ-5 и начал получать от цу Путлица высококачественные разведданные об истинном состоянии перевооружения Германии. Это были бесценные разведданные, возможно, самые важные разведданные из человеческих источников, полученные Британией в довоенный период. После встречи с цу Путлицем Устинов и он обычно обедали с Ванситтартом и Черчиллем, тогда в глуши, чтобы проинформировать их о полученных разведданных. Цу Путлиц стал чем-то вроде второго сына для учтивого английского дипломата. Даже после начала войны Устинов продолжал встречаться с цу Путлицем, который к настоящему времени работал в Голландии воздушным атташе. Наконец, в 1940 году цу Путлиц узнал, что гестапо приближается, и решил дезертировать. Еще раз Устинов отправился в Голландию и, подвергая себя большому личному риску, вывел цу Путлица в безопасное место.

Я поехал на такси в квартиру Устинова в Кенсингтоне, ожидая встретить героя тайного мира, живущего на почетной пенсии. На самом деле Устинов и его жена сидели в темной квартире, окруженные грудами древних книг в кожаных переплетах. Он сводил концы с концами, распродавая свою быстро уменьшающуюся библиотеку.

Несмотря на трудности, Устинов был взволнован моим визитом. Он оставался игроком Великой игры до кончиков пальцев. Появились два маленьких стаканчика и бутылка водки, и он начал изучать чертежи, которые я принес с собой из офиса. Это был кругленький старичок с гортанным акцентом полиглота и острым чутьем, улавливавший реальные интересы советских дипломатов в Кенсингтон Парк Гарденс.

— Настоящая опасность, мой друг, заключается в том, что они скорее продадут подарок, чем выставят его напоказ, если он слишком ценный, — произнес он нараспев знающим голосом. — Это большевики — люди ортодоксальных вкусов. Серебряное изображение Ленина или модель Кремля. Возможно, это будет для них более священным.

Я объяснил, что бюст Ленина не подходил, потому что гладкие контуры черепа Владимира Ильича были слишком округлыми, чтобы можно было быть уверенным в отражении звуковых волн. Но модель Кремля предлагала возможности. Было бы легко скрыть правильный тип вогнутых углублений в сложной архитектуре символа Матери-России. Клоп Устинов рассматривал всю операцию как разыгрываемый спектакль и предложил нанести визит послу, чтобы собрать более прямые доказательства его вкусов.

Когда водка подействовала, мы заговорили о старых временах. Он был старым человеком, но память в нем была все еще свежа. По его щекам потекли слезы, когда он рассказывал мне историю о том, что они с цу Пуфлицем сделали для страны. Наконец, его сдержанность лопнула.

— Я делаю эти вещи, Питер, и они оставляют меня здесь. Мы с женой… без гроша.

— Но как же твоя пенсия?

— Пенсия? У меня нет пенсии, — с горечью бросил он в ответ. — Когда ты работаешь на них, ты никогда не думаешь о будущем, о старости. Ты делаешь это из любви. И когда приходит время умирать, они бросают тебя.

Я сидел молча. Мне казалось маловероятным, что такого человека можно оставить в таких обстоятельствах, вынужденного чуть ли не умолять. Я хотел спросить его, почему Черчилль или Ванситтарт забыли о нем, но почувствовал, что это только ранит его еще больше. Устинов выпил и взял себя в руки.

— Но это было весело, — сказал он наконец. Он налил еще водки нетвердой рукой. На мгновение воцарилась тишина, а затем он заговорил снова.

— Мой мальчик. Он актер, — он указал на фотографию маленького Питера на каминной полке. — У тебя есть дети, Питер?

Я сказал ему, что у меня их трое, две девочки и маленький мальчик.

— Тогда скажи ему, чтобы он не присоединялся, — тихо сказал он. — Я бы не хотел, чтобы мой мальчик присоединялся к нашей игре. Бизнесом заправляют джентльмены, а у них короткая память…

Почти сразу, как он это произнес, его горечь растаяла. Он спросил об офисе, о Гае Лидделле, Дике Уайте и Малкольме Камминге, все они были тесно связаны с ним в годы войны. Наконец, когда комната погрузилась в послеполуденную темноту, я ушел. Мы пожали друг другу руки, и он вернулся один к водке и своим стопкам книг.

В ту ночь я был слишком пьян, чтобы делать что-либо, кроме как идти домой. Но на следующее утро я затронул тему Камминга. Он выглядел смущенным.

— Но я уверен, что мы разобрались с его пенсией много лет назад, — рявкнул он голосом громче обычного. — Боже милостивый, бедный Клоп. Я немедленно увижусь с Диком.

Дальнейшие расспросы были бессмысленны. Кто именно был виноват в том, что забыл Клопа Устинова, было потеряно в погоне за тутовым кустом ответственности, занятии, которое очень любят бюрократы, когда обнаруживаются упущения. Устинов действительно получил свою пенсию, хотя после той встречи я его больше никогда не видел. Вскоре после этого он умер. Но по крайней мере его вдове это пошло на пользу. Операция «Серебряный Кремль» вскоре сошла на нет, отклоненная Министерством иностранных дел. По правде говоря, в тот день в Кенсингтоне у меня отлегло от сердца. Но я усвоил урок, который никогда не забывал: МИ-5 ожидает, что ее офицеры останутся верными до гробовой доски, не обязательно предлагая лояльность взамен.

Но в целом 1950-е годы были годами веселья. Как всегда говорил Хью Уинтерборн: «МИ-5 — отличная жизнь, если ты можешь выдержать волнение!» Как в тот раз, когда мы устанавливали подслушивающие устройства на конспиративной квартире по соседству с венгерским посольством. Я забрался на крышу, чтобы установить антенну, и был замечен соседом, который сообщил, что видел крадущегося грабителя. В течение десяти минут полиция стучала в дверь в сопровождении соседа, и воцарилось столпотворение. Здесь мы были, окруженные новейшей технологией прослушивания, приемниками и кабелями, разбросанными по полу. Уинтерборн в отчаянии поднял половицы и начал загребать под них оборудование стоимостью в десятки тысяч фунтов. Стук стал громче. Затем могучие плечи начали ломиться в входную дверь. Судя по шуму, они были явно убеждены, что происходит кража со взломом. Наконец, все было в относительном порядке, и я застенчиво открыл дверь и объяснил, что делаю кое-какие разрешенные ночные ремонтные работы для владельца. Я дал полицейскому телефонный номер, по которому нужно позвонить, чтобы подтвердить факт. Это был номер местного специального отделения.

Еще смешнее было, когда мы проводили аналогичную операцию против польского посольства на Портленд-стрит. Дом по соседству временно пустовал, и A2 получила доступ для установки серии микрофонов. Мы с Хью Уинтерборном возглавляли команду из двенадцати офицеров из Филиала. Тишина была обязательной, потому что мы знали, что в помещении, которое было целью, постоянно находился персонал возле внешней стены. Я поднял ужасный шум, настаивая, чтобы все сняли обувь, чтобы не шуметь на голых половицах. Мы работали без остановки в течение четырех часов на ледяном холоде. Все половицы на первом этаже были подняты, и я терпеливо протягивал кабели вдоль пустоты между балками. Через некоторое время один из проводов запутался в расщепленной балке. Не имея возможности устранить препятствие вручную, я начал осторожно спускаться, пока одна нога не уперлась в каменный гвоздь, торчащий с одной стороны балки. Как раз в тот момент, когда я медленно продвигался к запутанному кабелю, гвоздь поддался, и я провалился сквозь потолок внизу. Большая секция потолка обрушилась на четырнадцать футов до пола ниже, разнесшись по Портленд Плейс, подобно бомбе военного времени. Шум и пыль стихли, оставив меня по пояс зажатым в дыре в потолке. На мгновение воцарилась полная тишина.

— Хорошо, что мы сняли обувь, — сухо пошутил Уинтерборн, когда смех эхом разнесся по пустому зданию.

К счастью, соседи, должно быть, спали, потому что полицейские не приехали. Лесли Джаггер быстро починил планку, до утра заново оклеив повреждения своими быстросохнущими материалами.

— Ты везучий, Питер, — сказал он, нанося последний слой краски. — Если бы ты прошел через декоративную розу, мы были бы бессильны.

Но несчастные случаи, подобные этому, происходили редко. В основном технические операции МИ-5 под руководством Хью и меня стали высокопрофессиональными, что резко контрастировало с деятельностью МИ-6 в той же области. МИ-6 в середине 1950-х годов никогда не соглашалась на катастрофу, если вместо этого можно было найти бедствие. Лучший пример, который я когда-либо слышал, касался одной из их учебных операций. Они поместили младшего офицера в квартиру МИ-6 и выделили другую команду для новобранцев, чтобы найти и допросить его. МИ-5 всегда регулярно информировалась об этих операциях на случай, если что-то пойдет не так.

Однажды днем А2 получил телефонный звонок из МИ-6 с мольбой о помощи. Поисковая группа МИ-6, по-видимому, ошиблась в подсчете этажей жилого дома, где скрывалась их цель. Они взломали замок в квартире этажом выше и приступили к работе над человеком внутри. Он, конечно, заявлял о своей невиновности, но, полагая, что это часть уловки, поисковая группа обратилась к учебнику МИ-6 с пометкой «убеждение» и приступила к работе так, как могут только восторженные любители. К тому времени, когда они закончили, мужчина был раздет догола и пел как птичка. На самом деле он был вором драгоценностей, который недавно провернул кражу бриллиантов. Он достал побрякушки, которые все еще были у него, очевидно, полагая, что его похитители были посетителями из мстительного преступного мира.

Хью Уинтерборн надрывался от смеха, когда несчастный офицер МИ-6 умолял дать совет о том, что делать с похитителем драгоценностей, бриллиантами и разгромленной квартирой. В конце концов, вору дали два часа, чтобы добраться до Европы, а Лесли Джаггер отправился в квартиру и исправил ущерб.

После того как я проработал в А2 два или три года, МИ-6 начала обращаться ко мне с просьбой помочь им спланировать свои технические операции. Мне никогда особо не нравилось работать с МИ-6. Они неизменно планировали операции, у которых, честно говоря, было мало шансов на технический успех. Они всегда искали преемника Берлинского туннеля — что-то эпического масштаба, что заставило бы американцев жаждать поделиться своим продуктом. Но они так и не нашли его, и в процессе не смогли создать разумную основу для более мелких успехов. В том, как они вели себя, также была бессмысленная бравада, которая, как я чувствовал, часто ставила под угрозу безопасность операций. Например, в Бонне мы планировали операцию в стиле «Росяного червя» на территории советского посольства.

Офицеры местного отделения МИ-6 осмотрели здание снаружи и даже однажды завязали непринужденную беседу с охранниками КГБ. Из этого получились хорошие истории для ужина в ресторане, но мало что добавили в еженедельные министерские сводки разведданных. Безрассудство неизменно перемежалось вспышками абсурдной помпезности. В Бонне я высказал вполне разумное предположение, что они должны выдавать себя за сотрудников немецкой контрразведки. Если операция будет раскрыта, то МИ-6 сможет откреститься от нее и обвинить в этом местную разведывательную службу.

— Боже милостивый, Питер! Мы не можем этого сделать, — выпалил шеф резидентуры МИ-6, задрав нос. — Это было бы неэтично.

Этические нормы, насколько я мог установить, были продемонстрированы МИ-6 исключительно для нужд Уайтхолла или МИ-5. Фактически МИ-6 под руководством своего шефа сэра Джона Синклера стала обузой. Он по-прежнему отказывался смириться с ужасающими последствиями того, что Филби был советским шпионом. Он действовал в современном мире с установками 1930-х годов, персоналом и оборудованием 1930-х годов. Для меня не было неожиданностью, когда в апреле 1956 года они допустили величайшую ошибку из всех — дело Крэбба.

Советские лидеры Хрущев и Булганин нанесли визит в Великобританию на линкоре «Орджоникидзе», пришвартованном в Портсмуте. Целью визита было улучшение англо-советских отношений в сложное время. МИ-5 решила провести операцию против Хрущева в его номерах в отеле «Кларидж». Обычно в «Кларидже» есть постоянные специальные устройства, подключенные к телефонной системе отеля, потому что там останавливается очень много посетителей, представляющих интерес для МИ-5. Но мы знали, что русские посылали команду «чистильщиков», чтобы проверить апартаменты Хрущева до его приезда. Так что мы решили, что настало подходящее время впервые использовать специально модифицированный SF, который Джон Тейлор разработал в лаборатории Доллис Хилл. Новый SF практически невозможно обнаружить. Телефон можно было активировать на коротких расстояниях с помощью коротковолновых высокочастотных мегациклов. Мы установили активацию SF в офисе Grosvenor Estates недалеко от «Клариджа». Она работала идеально. На протяжении всего визита Хрущева его комната была постоянно прослушивалась. На самом деле собранные разведданные были бесполезны. Хрущев был слишком хитрой птицей, чтобы обсуждать что-либо ценное в гостиничном номере. Я помню, как сидел на седьмом этаже с переводчиком, который вяло переводил для меня. Мы часами слушали Хрущева, надеясь, что вот-вот упадет жемчужина. Но не было никаких зацепок к последним дням Сталина или к судьбе приспешника КГБ Берии. Вместо этого последовали длинные монологи Хрущева, адресованные его камердинеру по поводу его одежды. Он был чрезвычайно тщеславным человеком. Он часами стоял перед зеркалом, прихорашиваясь и суетясь с пробором в волосах. Я помню, как думал, что в Эдеме Хрущев нашел идеальную пару. Оба были совершенно беспринципными людьми, единственным интересом которых было пробиться на мировую арену.

Но пока МИ-5 незаметно прослушивала Хрущева, МИ-6 начала неудачную операцию против «Орджоникидзе». Операцией руководило лондонское отделение МИ-6 под командованием Николаса Эллиота, сына бывшего директора Итона. МИ-6 хотела измерить винт советского линкора, потому что в Адмиралтействе возникло замешательство относительно того, почему он мог двигаться намного быстрее, чем первоначально предполагала военно-морская разведка. Эллиот договорился с человеком-водолазом, неудачливым коммандером «Бастером» Крэббом, чтобы тот взял на себя это задание.

На самом деле это была не первая попытка МИ-6 провести эту операцию. Годом ранее они пытались исследовать корпус «Орджоникидзе», когда он находился в порту в Советском Союзе. Они использовали одну из миниатюрных подводных лодок X–Craft, которые МИ-6 держала на дне в Стокс-Бей. Она имела сухие отсеки, позволяющие водолазу входить и выходить, и была достаточно мала, чтобы пройти незамеченным в прибрежные воды. Морской водолаз попытался проникнуть в гавань, но охрана была слишком строгой, и миссия была прервана.

Вторая попытка в Портсмуте закончилась катастрофой. Крэбб был тучным и пожилым. Он исчез, хотя обезглавленное тело, которое позже выбросило на берег, было предварительно идентифицировано как его. Джон Генри, технический сотрудник лондонского отделения МИ-6, сообщил мне, что МИ-6 планирует операцию Крэбба, и я рассказал Каммингу. Он с самого начала сомневался в этом. Это был типичный образец авантюризма МИ-6, непродуманный и плохо выполненный. Но мы все держали пальцы скрещенными. Два дня спустя охваченный паникой Джон Генри прибыл в офис Камминга и сообщил нам, что Крэбб исчез.

— Я сказал Николасу не использовать Бастера; он и так был на грани сердечного приступа, — продолжал он повторять.

Мы очень скептически относились к теории сердечного приступа, но времени на домыслы не было. Секретная игра в салоне МИ-6 рисковала стать достоянием общественности. Крэбб и его сообщник из МИ-6 зарегистрировались в местном отеле под своими именами.

— Будет страшный скандал, если это выйдет наружу, — огрызнулся Камминг. — Мы все будем за павильон!

Камминг позвонил в кабинет Дика Уайта и попросил о немедленной встрече с ним. Мы всей толпой поднялись наверх, Дик сидел за своим столом. Не было и намека на приветливую улыбку. Его очарование почти покинуло его, и годы подготовки школьного учителя вышли на первый план.

— Русские только что запросили Адмиралтейство о водолазе, и им пришлось отрицать какую-либо информацию. Боюсь, мне кажется, что крышка скоро снимется, — коротко сказал он.

— Джон, как, черт возьми, ты вляпался в эту историю? — спросил он с внезапным раздражением.

Генри был наказан, но объяснил, что военно-морской флот месяцами добивался от них подробностей о винте «Орджоникидзе».

— Ты знаешь, на что похож Эдем, — с горечью сказал он. — В одну минуту он говорит, что ты можешь что-то сделать, а в следующую — нет. Мы подумали, что это приемлемый риск.

Уайт выглядел неуверенным. Он пригладил виски. Перетасовал свои бумаги. В углу тихо тикали часы. Явные признаки паники сочились со всех сторон комнаты.

— Конечно, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь вам, — сказал он, наконец нарушая тягостное молчание. — Я пойду к премьер-министру сегодня вечером и посмотрю, смогу ли я предотвратить это. Тем временем Малкольм предоставит A2 в твое распоряжение.

Благодарный Джон Генри вышел из номера. Камминг позвонил в CID в Портсмуте и договорился о том, чтобы реестр отеля был очищен. Уинтерборн и Генри помчались в Портсмут, чтобы прояснить все концы. Но этого было недостаточно, чтобы предотвратить скандал. В ту ночь Хрущев публично пожаловался на водолаза, и униженный Иден был вынужден выступить с заявлением в палате общин.

Разведывательное сообщество Лондона похоже на маленькую деревушку в родных графствах. Большинство людей в высших эшелонах власти знают друг друга, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы выпивать с ними в своих клубах. В течение нескольких недель после дела Крэбба деревня гудела в ожидании неизбежной расплаты, которая, как все знали, приближалась. Как один из немногих людей в МИ-5, кто знал о деле Крэбба до того, как оно началось, я не высовывался, по совету Джона Генри.

— Там кровь по всему полу, — признался он мне вскоре после этого. — У нас здесь Эдвард Бриджес, который разносит это место на части.

Вскоре после этого Камминг однажды утром вошел в мой офис, выглядя искренне расстроенным.

— Дик уходит, — пробормотал он. — Они хотят, чтобы он возглавил МИ-6.

Решение назначить Дика Уайта шефом МИ-6 было, я считаю, одной из самых важных ошибок, допущенных в послевоенной истории британской разведки. В середине 1950-х было мало признаков этого, но МИ-5 под его контролем делала первые неуверенные шаги по пути модернизации. Он знал о необходимости перемен и в то же время испытывал уважение к традициям, которое позволило бы ему достичь своих целей без сбоев. Он был прежде всего офицером контрразведки, почти наверняка величайшим в XX веке, идеально подготовленным для кресла Генерального директора. Он знал людей, он знал проблемы, и у него было видение эффективной контрразведывательной организации, которую он хотел создать. Вместо этого, когда он только начинал свою работу, по прихоти политика его перевели в организацию, о которой он мало что знал и которая была крайне враждебно настроена к его приходу. Ему никогда не суждено было добиться там такого успеха, как в МИ-5.

Но потери понесла не только МИ-5. Основной проблемой послевоенной британской разведки было отсутствие четкого представления об относительной роли различных разведывательных служб. В постимперскую эпоху Британии требовалась прежде всего эффективная внутренняя разведывательная организация. МИ-6, особенно после появления GCHQ, попросту утратила свое значение. Но перевод Дика Уайта в МИ-6 укрепил ее позиции, задержал появление рационализированного разведывательного сообщества и обрек Службу, которую он покинул, на десять лет забвения. Если бы он остался, МИ-5 оправилась бы от травм 1960-х и 1970-х годов гораздо лучше подготовленной для решения проблем 1980-х годов.

Отъезд был проведен с неприличной поспешностью. Сбор был организован быстро. Выручка была огромной, и на вечеринке, устроенной в столовой МИ-5, ему подарили старинный английский серебряный сервиз. Это было эмоциональное событие. Те, кто хорошо знал Дика, а в то время меня среди них не было, утверждали, что он мучительно раздумывал, стоит ли переходить в МИ-6, возможно, понимая, что оставляет дело своей жизни невыполненным. Дик чуть не плакал, когда произносил свою речь. Он говорил о довоенных днях и узах дружбы, которые он тогда сформировал. Он поблагодарил Камминга за то, что тот вдохновил его присоединиться к офису, и с гордостью рассказал о победах военных лет. Он пожелал нам всего наилучшего и оставил свое последнее завещание.

«Сегодня днем я встречался с премьер-министром, и он заверил меня, что принимает близко к сердцу благополучие нашей службы. Я рад объявить, что он назначил моего заместителя, Роджера Холлиса, моим преемником в качестве доказательства его веры в эту организацию. Я уверен, что вы согласитесь со мной, что Служба не могла бы находиться в более надежных руках».

Высокая, слегка сутулая фигура в костюме в тонкую полоску вышла вперед, чтобы пожать руку Дику Уайту. Эпоха элегантности и модернизации закончилась.

Роджер Холлис никогда не был популярной фигурой в офисе. Он был суровым, невдохновляющим человеком с отталкивающими авторитарными манерами. Должен признаться, он мне никогда не нравился. Но даже те, кто был настроен благожелательно, сомневались в его пригодности для высшей должности. Холлис, как и Камминг, в довоенные дни завязал тесную дружбу с Диком Уайтом. Несмотря на весь свой блеск, Дик всегда имел тенденцию окружать себя менее способными людьми. Я часто чувствовал, что это скрытая неуверенность, возможно, он хотел, чтобы контраст с его талантами проявился резче. Но хотя Холлис был значительно умнее Камминга, особенно в бюрократическом искусстве, я сомневаюсь, что даже Дик видел в нем человека дальновидного и интеллектуального.

Холлис считал, что МИ-5 должна оставаться небольшой организацией по обеспечению безопасности, собирающей досье, поддерживающей эффективную проверку и надежную охрану, не заходя слишком далеко в такие области, как контрразведка, где для получения результатов необходимо принимать активные меры и где приходится сталкиваться с выбором и допускать ошибки. Я никогда не слышал, чтобы Холлис высказывал мнение о широкой политике, которую, по его мнению, проводила МИ-5, или когда-либо рассматривал возможность адаптации МИ-5 к растущему темпу разведывательной войны. Он был не из тех, кто мыслит подобным образом. У него была только одна простая цель, которую он упорно преследовал на протяжении всей своей карьеры. Он хотел снискать расположение Службы и самого себя в Уайтхолле. И это означало убедиться в отсутствии ошибок, даже ценой отсутствия успехов.

Холлис вырос в Сомерсете, где его отец был епископом Тонтона. После окончания государственной школы (Клифтон) и Оксфорда он много путешествовал по Китаю, прежде чем присоединиться к МИ-5 в конце 1930-х годов. Во время войны он специализировался на коммунистических делах, будучи помощником директора филиала F. При Силлитоу Холлис был повышен до директора отдела С, что возложило на него ответственность за все формы проверки и обеспечения безопасности, такие как классификация документов и установка систем безопасности во всех правительственных зданиях. Служба Холлиса в отделе C объясняла то значение, которое он придавал этой работе, когда позже стал генеральным директором.

Когда Дик Уайт сменил Силлитоу на посту генерального директора в 1953 году, он назначил Холлиса своим заместителем. На первый взгляд, это было разумное назначение. В то время как Дик думал и планировал, Холлис обеспечивал твердые административные навыки, которых Дику часто не хватало. Холлис за то время, что я знал его в качестве заместителя, никогда не казался мне амбициозным человеком. Он уже превзошел все свои ожидания и, казалось, был счастлив до конца своей карьеры быть топорным человеком и доверенным лицом Дика Уайта. Единственным примечательным элементом информации, широко известной об этом чрезмерно скрытном человеке, был его давний роман со своей секретаршей, амбициозной девушкой, которая, когда Дик Уайт внезапно ушел в МИ-6, перешла в кабинет генерального директора с гораздо большим энтузиазмом, чем Роджер Холлис. Я подозреваю, что Холлис всегда знал о своих ограничениях и, однажды назначенный, стремился скрыть их, полагаясь на жесткое осуществление полномочий. Неизбежным результатом стало быстрое разрушение того, что люди питали к нему доброжелательность в первые дни его руководства.

Холлис пришел к власти во время беспрецедентного краха в отношениях между различными британскими разведывательными службами. Между МИ-5 и МИ-6 всегда существовала напряженность, начиная с самых ранних лет. Но после Второй мировой войны они впервые стали партнерами в рамках скоординированной разведывательной бюрократии, наряду с недавно созданным GCHQ, который отвечал за все виды связи и радиотехнической разведки. Но в течение десяти лет эти тесные и эффективные отношения почти полностью распались. МИ-6 была глубоко враждебна к МИ-5 в результате того, что они считали неоправданными попытками МИ-5 вмешаться в дело Филби. Более того, вся организация восприняла назначение Иденом Дика Уайта вместо Синклера как смертельное оскорбление.

Самым серьезным недостатком связи, несомненно, было отсутствие связи между МИ-5 и GCHQ. Во время войны МИ-5 работала чрезвычайно тесно со своей собственной организацией радиотехнической разведки, Службой радиобезопасности (RSS), по системе двойного пересечения. RSS перехватывал и расшифровывал шифры, используемые немецкой разведывательной службой, абвером, позволяя МИ-5 арестовывать прибывающих немецких шпионов, когда они приземлялись в Великобритании. RSS управлялся МИ-6 для МИ-5. Затем отделение В контролировало проверку этих агентов. Те, кто был готов сотрудничать с британцами, были обращены и начали передавать ложные радиосообщения обратно немцам. Те, кто отказался, были казнены. Но успех любой операции по дезинформации зависит от возможности отслеживать, в какой степени ваш враг принимает дезинформацию, которую вы ему скармливаете посредством радиоперехватов RSS и взлома шифров вооруженных сил Германии, ENIGMA. Комитет Двадцати, руководивший операцией «Двойной крест», точно знал, какое влияние их уловки обмана оказали на военную политику Германии.

В послевоенный период МИ-5, лишенная своей интеллектуальной элиты военного времени, не проявляла особого интереса к поддержанию связи с радиотехнической разведкой. Они в любом случае потеряли формальный контроль над RSS в начале войны перед МИ-6. Но самым мощным препятствием был GCHQ, который ревниво охранял свою монополию на все виды сигналов и коммуникационной разведки. К тому времени, когда я присоединился к МИ-5 на полный рабочий день в 1955 году, связь на рабочем уровне с GCHQ сократилась до встречи раз в шесть месяцев между одним офицером МИ-5 и вышестоящим канцелярским офицером из GCHQ. В феврале 1956 года я впервые присутствовал на одной из этих встреч. Опыт был потрясающим. Ни один из них, похоже, не понимал, что в холодной войне, как и во Второй мировой войне, GCHQ играл жизненно важную роль в оказании помощи МИ-5 в ее главной задаче контрразведки. Похоже, они также не осознавали, что по мере развития технологий МИ-5 могут найтись способы, которыми МИ-5 могла бы помочь GCHQ. Я начал со списка предложений, одним из которых была проверка, слушают ли русские радиостанции Watcher. Но Билл Коллинз, представитель GCHQ, казался совершенно сбитым с толку таким позитивным подходом к работе комитета.

«Мне придется немного поучиться этому», — говорил он, или «Я действительно не думаю, что у нас есть свободное время для такого рода вещей».

Я пожаловался Каммингу, но он тоже казался незаинтересованным.

— Это их территория. Лучше всего предоставить это им, — сказал он мне.

Офицером МИ-5, отвечавшим за связь с GCHQ, был Фредди Бейт, энергичный агент-беглец, работающий на отделение D. Его отец был валлийцем, а мать — испанкой, что передало ему горячую любовь к регби и переменчивый латиноамериканский темперамент. Он свободно говорил по-немецки и во время войны был вовлечен в систему «Двойного креста», руководя двойными агентами в Португалии и Испании. Связь Берта с GCHQ проистекала из операции «Привал», которую он контролировал. Операция «Остановка» началась в начале 1950-х годов, когда GCHQ запросило МИ-5, могут ли они помочь получить разведданные о дипломатических шифрах, используемых в Лондоне. Бейт добился запуска «Остановки», попросив любого агента отделения D, завербованного в посольстве, попытаться получить доступ в шифровальную комнату. GCHQ надеялось, что одному из агентов Бейта удастся украсть часть ненужной ленты с шифром, которую они затем смогут использовать для взлома шифра.

Бейт с энтузиазмом взялся за задание, но оно было практически невыполнимым. Шифровальные комнаты в большинстве посольств, особенно в посольствах Советского блока, были, безусловно, самыми закрытыми зонами в комплексах, и шансы внедрить в них агента были невелики. Тем не менее Бейт добился одного выдающегося успеха в операции «Остановка», когда он завербовал агента, работавшего в чешском посольстве, который имел доступ к ключам к главному шифровальному сейфу. Подчиняясь командам Лесли Джаггер, агент сделал пластилиновый отпечаток ключа. Это был высококачественный замок, но, используя высококачественный пластилин и микрометр для измерения углублений с исключительной точностью, Джаггер смог изготовить копию, которая подходила к сейфу. Агент успешно открыл сейф и скопировал коды, прежде чем они были использованы для шифрования чешского дипломатического шифра. В течение шести месяцев GCHQ считывал трафик. Затем внезапно коды были изменены, и агент, по необъяснимым причинам, был уволен.

С тех пор Бейт не имел успеха. Когда я присоединился, я увидел, что МИ-5 могла бы помочь программе HALT, используя технические устройства, а не агентов. Но Бейт, по его собственному признанию, не был специалистом, и ему было трудно следовать моим аргументам. А поскольку он был единственным офицером, которому было разрешено поддерживать связь с GCHQ, мне пришлось действовать самостоятельно, если я хотел, чтобы мои идеи были достойно выслушаны. В конце концов, однажды вечером я пригласил Фредди выпить и спросил его, не обидится ли он, если я назначу встречу, чтобы съездить в штаб-квартиру GCHQ в Челтенхеме и посмотреть на все своими глазами.

— Вовсе нет, старина, — бодро сказал Фредди, — ты продолжай. Вся эта болтовня по радио немного выше моего понимания. Человеческие пороки — это больше моя территория.

Я договорился о встрече с моим старым другом из военно-морского флота, Фредди Батлером, который работал в высшем руководстве GCHQ. Я объяснил Батлеру, что, по моему мнению, вся система взаимодействия МИ-5/GCHQ нуждается в полном переосмыслении. Батлер организовал для меня обход Билла Коллинза и встречу с ведущими криптоаналитиками GCHQ, Хью Александером и Хью Денхемом.

Александер руководил отделом H GCHQ, который занимался криптоаналитиками, при умелой помощи тихого, прилежного Денхема, который в конечном итоге сменил его в 1960-х годах. Александер присоединился к Блетчли-парку, довоенному предшественнику GCHQ, в начале войны и вместе с Аланом Тьюрингом и Гордоном Уэлчманом был главным ответственным за взлом кодов Enigma. После войны Тьюринг поступил в Манчестерский университет разрабатывать компьютеры и трагически погиб от собственной руки, после того как его преследовали за гомосексуальность. Уэлчман отправился работать над передовыми компьютерами в США. Александер, единственный из троих, остался, чтобы продолжить карьеру в GCHQ в мирное время. Он был блестящим международным шахматистом, а также взломщиком кодов. Несмотря на интеллектуальные требования как работы, так и хобби, Александер внешне оставался спокойной, вселяющей уверенность фигурой в костюме из твида. И все же я уверен, что душевные перекосы в конце концов сказались на нем. Он тихо провел всю свою жизнь в деревне, никогда не курил и не пил, а затем внезапно умер от рака в сравнительно раннем возрасте.

Я сказал Александеру и Денхэму, что меня посвятили в операцию «Остановка», и почувствовал, что МИ-5 могла бы внести гораздо больший вклад в работу GCHQ. Я объяснил, что с момента образования Комитета Брундретта в 1949 году в технологии МИ-5 были достигнуты огромные успехи, особенно в области новых микрофонов. Я предположил, что было бы возможно получить разведданные HALT с помощью технических средств, а не с помощью агентов, метод, который в настоящий момент, казалось, был обречен на постоянные неудачи.

— Я не уверен, что сам точно знаю, как мы можем помочь, пока у меня не будет возможности поэкспериментировать, — продолжил я. — Но я уверен, что с новыми высокочувствительными микрофонами, которые у нас есть, должно быть возможно получить что-то от шифровальной машины. Шифровальщик должен сбрасывать их каждое утро. Предположим, мы могли бы уловить звук выполняемых новых настроек. Разве это не помогло бы?

Два криптоаналитика поддерживали меня, когда я делал свою несколько нервную презентацию. Им явно было любопытно своими глазами увидеть первый пример неизвестного вида в разведывательном зверинце — ученого из МИ-5.

— В этом отделе с благодарностью принимают любую помощь, — сказал Александер. — В конце концов, по сравнению с вашей организацией мы новички. Мы еще даже не закончили строительство.

Он указал на окно. Вдалеке бригада строительных рабочих устанавливала еще один ряд хижин Ниссена позади главного комплекса GCHQ.

— Наша проблема в том, что наши теории работают за пределами возможностей нашего компьютера, — продолжил он.

— Сегодня мы могли бы взломать так много шифров — мы знаем, как их взломать. У нас просто нет достаточно мощных компьютеров, чтобы выполнить эту работу. Мы, конечно, скоро их получим, но пока любая помощь может помочь нам сократить путь.

Я спросил Александера, какова главная цель в данный момент. Он выглядел немного встревоженным моим прямым вопросом.

— Ну, конечно, у нас много целей, они постоянно обновляются. Требования JIC, что-то в этом роде.

— Да, — настаивал я, — но если бы тебе пришлось выделить кого-то из них как самого важного сегодня, что бы ты выбрал?

Александер поерзал на своем стуле и обменялся взглядами с Денхемом.

— Я должен сказать, что это были джиппи[26], — наконец сказал Александер. — Министерство иностранных дел месяцами давило на нас, чтобы мы получили что-нибудь об их шифре. У нас есть небольшие фрагменты, но это только время от времени, и никогда не актуальные материалы.

Это была весна 1956 года. Напряженность между Великобританией и Египтом быстро нарастала, поскольку Насер начал предпринимать шаги, которые привели к Суэцкому кризису позже в том же году.

— Какую машину они используют?

— Это Hagelin, — ответил Денхам, имея в виду шифровальную машину, изготовленную швейцарской фирмой Crypto AG и пользующуюся большим успехом в 1950-х годах в странах третьего мира.

Я договорился одолжить один из образцов Hagelin в GCHQ и отвез его обратно в Лондон в багажнике своей машины. Мы с Лесли Джаггером установили машину на конспиративной квартире МИ-5 в Риджентс-парке и начали эксперименты, чтобы проверить, применима ли моя теория на практике. Этот «Хагелин» представлял собой клавиатурную машину, с одной стороны которой выходила лента с зашифрованным сообщением. Принцип работы машины был прост. Семь вращающихся колес, приводимых в действие переключаемыми токами, автоматически заменяли механически произведенные случайные цифры на все, что было введено в машину. Каждое утро шифровальщик, управляющий «Хагелином» в посольстве, перезагружает диски перед началом передач. Если бы какой-либо из наших микрофонов мог уловить звуки, издаваемые этими новыми настройками, я был уверен, что GCHQ смог бы использовать их для определения того, что известно как «центральное положение» машины, и оттуда смог бы атаковать шифр. Александер и Денхам объяснили мне, что если бы мы могли получить настройки трех, возможно, четырех колес машины, они бы взломали шифр.

Я установил серию высокочувствительных микрофонов на разных расстояниях от «Хагелина», а также пробный микрофон в стене позади него. Каждый микрофон был по очереди подключен к осциллографу, так что записанные им звуки переводились в визуальные показания. Лесли Джаггер оснастил пленочную камеру для записи экрана осциллографа. Я открыл крышку «Хагелина» и аккуратно переустановил колеса, отметив старые и новые настройки. Машина начала стучать, зашифровывая поток фиктивного трафика. Я отправил результаты Денхэму в Челтенхэм для его комментариев.

Как только мы проявили пленки, я увидел, что показания осциллографа были достаточно четкими, чтобы дать некоторый ключ к настройкам аппарата Хагелина. Они также представили доказательства установки по крайней мере трех колес из семи. Я решил провести дальнейшие эксперименты с оборудованием SATYR, которое давало гораздо менее чувствительный звук. Мы обнаружили движения на колесах, но они были сильно повреждены. Я отправил результаты в Челтенхэм с курьером. На следующий день Денхам позвонил по защищенной от прослушивания линии.

— Они великолепны, Питер, — сказал он.

Я мог сказать, что он был взволнован. Искажение от схватки делало его голос определенно сумасшедшим.

— Акустические микрофоны лучше всего. Мы можем вывести два, может быть, даже три колеса, используя эти показания. Радиоприемник не так хорош, но я думаю, что со временем мы могли бы что-то из него сделать.

Линия оборвалась в дымке помех.

— Когда мы сможем начать действовать с этим? — он прокричал в конец линии.

— Как только вы получите министерское разрешение, — ответил я.

На следующий день GCHQ отправило Рэя Фроули из отдела планирования в Лондон. Фроули был проницательным, практичным человеком, преодолев разрыв между интеллектуальным блеском Александера и Денхэма и административными требованиями такой огромной, разросшейся организации, как GCHQ. Фроули был радикальным атеистом, который верил, что однажды человечество будет напрямую подключено к компьютерам. Опасная иррациональность будет изгнана навсегда. Это был скорее детский идеал для мужчины в мрачные годы холодной войны, но мы с ним стали близкими коллегами, хотя в глубине души я оставался иррационалистом, верящим во внезапный прилив вдохновения или интуиции для решения проблемы.

Как только Уинтерборн, Фроули и я сели планировать операцию против египтян, мы поняли, что лучший способ — это самый простой способ. Я связался с отделом расследований Генерального почтового отделения и получил полный список всех телефонных аппаратов, установленных в посольстве. По-видимому, один из них находился либо внутри шифровального комплекса, либо очень близко к нему, поэтому мы решили установить специальные средства на телефон и использовать микрофон для улавливания звуков шифровальной машины. Генеральное почтовое отделение отключило телефонную систему, и мы ждали, когда египтяне позвонят в Генеральное почтовое отделение. Я договорился зайти туда сам, переодевшись инженером, с человеком, который должен был установить устройство SF на телефонную трубку. Я хотел иметь возможность осмотреть помещение на случай, если где-нибудь валяются ненужные шифровальные материалы.

На следующее утро я встретился с командой Генерального почтового отделения в соборе Святого Павла, и мы поехали в посольство на их фургоне. У дверей посольства была усиленная охрана, и нас сопровождали из комнаты в комнату. Шифровальная комната находилась в пристройке, внутри гремел «Хагелин». Три шифровальщика были заняты управлением телексными аппаратами и обработкой дипломатических телеграмм. Я внимательно осмотрелся в поисках любых признаков растраты запасной ленты, но секция казалась хорошо организованной и опрятной. Один из работников вышел и завязал с нашим сопровождающим оживленную беседу. Через некоторое время он вернулся и выключил устройства. Когда он появился снова, он подошел ко мне и указал на телефон. Он не говорил по-английски, но с помощью языка жестов я понял, что он хочет, чтобы я придвинул телефон ближе к его месту рядом с аппаратом. Едва веря в нашу удачу, я начал вытягивать кабель, медленно поворачиваясь к нему спиной, чтобы инженер мог вставить маленькую шайбу в приемник, дабы модифицировать ее для SF. Я положил телефон обратно на его стол, не более чем в двух футах от аппарата Хагелина. Работник постучал по нему и широко улыбнулся мне. Я улыбнулся в ответ, но почему-то почувствовал, что мы не совсем разделяем одну и ту же шутку.

Я поспешил обратно из египетского посольства на седьмой этаж, чтобы следить за звуками из приемника. Поначалу казалось, что это электронная дымка, но после некоторой тонкой настройки стук Hagelin стал отчетливо слышен. МИ-5 организовала специальную связь с GCHQ, и каждое утро, когда клерк перезагружал компьютер, отдел H GCHQ вычислял новые настройки и сразу считывал шифр, процесс, известный как «управление машиной». Новая техника взлома шифров путем обнаружения разведданных о машинах посредством технического наблюдения стала известна под кодовым словом «Поглощать». Это был жизненно важный прорыв. Совместная операция МИ-5/GCHQ позволила нам прочитать египетский шифр в лондонском посольстве во время Суэцкого кризиса. Египтяне использовали четыре разных ключевых шифра по всему миру, и, проводя операции против их посольств за рубежом с использованием той же техники поглощения, мы смогли взломать большинство других каналов. Операция против египетского шифра имела огромный успех для МИ-5. Это произошло в то время, когда МИ-6 явно потерпела неудачу в своих усилиях по предоставлению разведданных. Практически вся их сеть в Египте была схвачена и арестована по указанию Насера на ранней стадии кризиса, и их единственным вкладом была неудачная попытка убийства Насера.

Для Холлиса, который занял кресло генерального директора как раз в тот момент, когда Суэцкий кризис достиг точки кипения, триумф как нельзя лучше совпал по времени. Это дало ему солидное достижение в те решающие первые месяцы. В свете последующих событий мне всегда казалось ироничным, что именно я дал это ему.

Единственной наиболее важной разведданной, которую мы получили в результате взлома шифровки, был непрерывный отчет о египетско-советских переговорах в Москве, подробности которых передавались в египетское посольство в Лондоне непосредственно от египетского посла в Москве. Информация с этого канала убедила Объединенный разведывательный комитет (JIC) в том, что Советский Союз действительно серьезно угрожал вмешаться в Суэцкий кризис на стороне Египта. Одно сообщение имело особое значение. В нем подробно описывалась встреча между советским министром иностранных дел и египетским послом, в ходе которой русские изложили свои намерения мобилизовать авиацию в рамках подготовки к конфронтации с Великобританией. Паника, спровоцированная этой телеграммой, которая была передана прямо в JIC, сделала все возможное, чтобы побудить Eden к отступлению. Аналогичным образом, поскольку вся продукция GCHQ передавалась его американскому коллеге, Агентству национальной безопасности (АНБ), разведданные, я уверен, сыграли важную роль в формировании американского давления на Великобританию с целью прекращения кризиса.

Вскоре после того, как SF был установлен в египетском посольстве, мы чуть не сорвали всю операцию. Русские, стремясь предоставить Египту статус партнера по мере углубления Суэцкого кризиса, послали команду российских уборщиков, чтобы очистить их лондонское посольство от любых жучков или микрофонов. Это был своего рода дружеский жест, которым русские любили одаривать, позволяя им в то же время собирать полезные разведданные для себя. Наш стационарный наблюдательный пост с видом на вход в египетское посольство обнаружил советских «чистильщиков», как только они вошли в здание. Меня вызвали на седьмой этаж, чтобы следить за их продвижением в шифровальной секции. Я беспомощно слушал, как они вошли в шифровальную комнату. Они начали с блока предохранителей, а затем начали электронное прочесывание стен и потолков большими приборами, похожими на металлоискатели. Микрофон зловеще загудел, когда русская рука взяла телефон и начала отвинчивать нижнюю часть. Последовала приглушенная пауза, а затем раздался звук собираемого телефона. Хью Уинтерборн вздохнул с облегчением.

В то время мы знали, что русские обнаружили SF и удалили бы его, если бы нашли, но они этого не сделали! Если русские знали о SF, что они знали, и так опасались этого, например, в советском посольстве, почему они проглядели это в посольстве Египта? Им было бы удобно не предупреждать нас о том факте, что они знали о SF, чтобы мы продолжали его использовать. В конце концов, они могли бы послать разведданные по своей собственной шифровальной схеме Москва — Лондон и передать сообщение египтянам в Лондоне. Это было бы невозможно взломать. Но я полагаю, что была и другая причина. Русские хотели, чтобы мы правильно истолковали сигналы об их решимости в Суэцком кризисе. Они не хотели, чтобы мы предположили, что они блефуют. Лучшим способом убедиться, что мы серьезно отнеслись к их позиции, было бы, если бы мы получили разведданные об этом из безупречного источника, например из секретной телеграммы. Это было мое первое понимание сложностей советской дезинформации.

После того как разразился Суэцкий кризис, я снова начал приставать к GCHQ с предложениями о будущем сотрудничестве. Но они, похоже, хотели, чтобы отношения вернулись к тому вялому состоянию, в котором они находились раньше. И GCHQ, хотя и были рады ознакомиться с результатами ENGULF, не пожелали активизировать свою помощь МИ-5 в обмен. Короче говоря, они не возражали против того, чтобы МИ-5 работала на них, при условии что договоренность не была взаимной.

Я чувствовал, что GCHQ должен сыграть важную роль в оказании помощи МИ-5 в противостоянии советским шпионским сетям в Великобритании путем раскрытия сообщений советских шпионов. Российская разведывательная служба всегда предпочитала проводить действительно секретные операции «нелегально», используя агентов, которые действуют полностью независимо от «легальных» сотрудников разведки посольства, общаясь с Московским центром с помощью своих собственных радиопередатчиков. Я был уверен, что если мы приложим усилия к отслеживанию и протоколированию этих передач, то сможем добиться прорыва, который приведет нас прямо в сердце советского разведывательного аппарата. Я хотел, чтобы GCHQ предоставило МИ-5 услугу, которую мы получили от RSS во время войны, — непрерывный мониторинг незаконных радиопередач в Великобританию и из нее. Мне казалось, что это соответствует прямому здравому смыслу. Но GCHQ выделяли ничтожные полторы радиопозиции на перехват этого трафика. Это были жалкие усилия, и никакие уговоры не могли заставить их выделять больше.

Вскоре после первой операции «Поглощение» против египетского шифра я отправился в Канаду, чтобы спланировать операцию «Росяной червь». Ближе к концу поездки Терри Гернси, глава контрразведки КККП, попросил меня изучить дело КККП, которое недавно закончилось при загадочных обстоятельствах. Во время этого обзора я наткнулся на деталь, которая, вне всякого сомнения, убедила меня в том, что GCHQ пришлось заставить изменить свое мнение. Гернси провел меня в отдельную комнату. На столе лежали три тома досье с пометкой KEYSTONE. Дело KEYSTONE началось в 1952 году, когда русский въехал в Канаду под вымышленным именем, намереваясь создать прикрытие в качестве нелегального агента КГБ. Фактически его конечным пунктом назначения были США, однако КГБ часто сначала отправляет своих разведчиков-нелегалов в Канаду, чтобы создать для них надежную «легенду» или фальшивую личность, прежде чем пересекать границу. Но вскоре после того, как разведчик-нелегал, получивший в КККП кодовое имя «Гидеон», прибыл в Канаду, он влюбился в женщину. Это было строго против правил КГБ, и вскоре у «Гидеона» появились сомнения по поводу его миссии.

В конце концов, Московский центр приказал «Гидеону» разработать планы своей эмиграции в США. Ему удалось убедить их, что это слишком рискованно, и план эмиграции был отменен. Вместо этого он был назначен нелегальным резидентом КГБ в Канаде, ответственным за руководство другими нелегальными агентами по всей Канаде. Новые обязанности были трудными. «Гидеону», который в любом случае был ленивым человеком, приходилось проводить долгие часы, получая сообщения по рации, и совершать бесконечные поездки по всей Канаде для сбора разведданных. «Гидеон» начал отставать от своего графика, и над ним издевались его контролеры. Наконец, он решил признаться во всем своей возлюбленной, и они вместе решили обратиться в КККП.

Терри Гернси, с его инстинктивным пониманием важности дела, немедленно решил использовать «Гидеона» как двойного агента, а не принимать его как перебежчика. Решение казалось вполне оправданным, когда «Гидеону» передали контроль над агентом, работавшим на русских по канадской программе создания самолетов Avro Arrow. В течение года КККП следила за «Гидеоном», как за лабораторным образцом. Деятельность советских разведчиков-нелегалов была практически неизвестна на Западе. Гернси тщательно регистрировал приемы, которые русские использовали для «Гидеона», способ, которым ему было поручено собирать разведданные, тайные письма, которые он использовал; самое главное, КККП отслеживала все его закодированные радиопереговоры.

Все шло хорошо до лета 1955 года, когда внезапно «Гидеон» был отозван в СССР для подробного разбора полетов. После первоначальных колебаний двойной агент решил отправиться в путешествие. Он так и не вернулся. КККП месяцами и годами ждала знака того, что «Гидеон» выжил. Но они ничего не услышали. Через некоторое время снова начались передачи из Москвы в Канаду по шифру «Гидеона», свидетельствующие о том, что прибыл агент на замену, но месяцы бесплодных поисков КККП не привели к его обнаружению. Дело, которое так много обещало на ранних стадиях, было, наконец, закрыто уставшим Гернси. Он был убежден, что в этом деле произошло что-то серьезное, но было невозможно определить, что именно, не говоря уже о расследовании. Беннетт, его помощник, был убежден, что «Гидеон» был разоблачен КГБ и что эти радиопередачи — попытка обмануть КККП.

Читая досье, мне стало ясно, что дело носило все признаки советского вмешательства с ранней стадии, но помимо этого я мало что мог предложить. Затем я наткнулся на деталь в деле, которая задела за живое. Хотя «Гидеон» был разведчиком-нелегалом, русские все еще требовали, чтобы он время от времени встречался с легальным дипломатом из советского посольства, почти наверняка офицером нелегальной поддержки[27]. Вероятной причиной этих встреч было то, что КГБ считал «Гидеона» настолько трудным и ненадежным агентом, что только личные встречи могли гарантировать, что он останется на правильном пути. Во время одной из таких встреч, которые освещались КККП, между «Гидеоном» и его контролером вспыхнула яростная ссора. «Гидеон» пропускал свои передачи из Москвы и не отвечал. «Гидеон» утверждал, что он не мог принимать сообщения на своем радиоприемнике, потому что атмосферные условия были слишком плохими. Его контролер из КГБ был совершенно не впечатлен. Он вручил «Гидеону» подробный список передач, которые тот пропустил, с указанием их времени и продолжительности, и дал понять, что знает, что «Гидеон» лжет. Хотя русский никогда конкретно не упоминал об этом факте, для меня было очевидно, что он, должно быть, отслеживал передачи, отправляемые «Гидеону» через посольства.

Я снова и снова перечитываю отчет об этой встрече, чтобы убедиться, что я все правильно понял. Перелистывая страницы досье, я начал понимать, что если офицер нелегальной поддержки КГБ в Канаде отслеживал передачи из Москвы, то по крайней мере возможно, что его коллега в лондонском посольстве делал то же самое. Если бы удалось убедить GCHQ действовать открыто против посольства, мы могли бы идентифицировать передачи, даже, возможно, предварительно идентифицировать сотрудника нелегальной службы поддержки, сопоставив его передвижения с данными о передачах. Как только мы это сделаем, мы сможем установить за ним тотальное наблюдение в попытке поймать его на встрече со своими агентами.

Как только я вернулся в Лондон, я поднял весь вопрос в GCHQ. Они терпеливо выслушали, когда я умолял приложить больше усилий. Но я действовал самостоятельно. Внутри МИ-5 также не было большого энтузиазма по поводу этого предприятия, и хотя GCHQ согласился предоставить еще несколько должностей для наблюдения за трансляциями, этого было далеко не достаточно. Я предложил GCHQ предпринять серьезные усилия для определения местоположения приемников внутри российского посольства, точно так же, как я ранее сделал по радиостанциям Watcher. Но в очередной раз мою просьбу сочли непрактичной, и тема разговора вскоре затерялась в густых зарослях бюрократии разведки.

Ситуация оставалась патовой до 1958 года, когда всплыло новое дело, которое полностью изменило отношения между МИ-5 и GCHQ. В процессе это привело Холлиса к его первому внутреннему кризису и познакомило его с темой, которая преследовала его на протяжении всей карьеры.

Я сидел в своем кабинете, изучая планы установки микрофона, когда меня вызвали в кабинет Холлиса. Он сидел в кресле на одном конце стола для совещаний, держа в руках несколько папок. Он выглядел серым и изможденным. Он указал мне на стул напротив.

— Я хотел бы, чтобы вы помогли мне с проблемой, — сказал он, протягивая мне досье.

Я быстро прочитал содержимое. Это были исходные донесения агента по имени Франтишек Тислер, который, очевидно, работал шифровальщиком в чешском посольстве в Вашингтоне. Тислером руководило ФБР, и они передали МИ-5 сведения о его разведданных, которые имели отношение к британской безопасности. Тислер утверждал, что вернулся в Чехословакию летом 1957 года и случайно встретил старого друга, полковника Прибыля, который в то время также находился в отпуске после своей командировки в Лондон в качестве военного атташе. Они напились, и Прибыль рассказал Тислеру, что он руководил важным шпионом в Британии, человеком по имени Линни, который разрабатывал симуляторы для использования в проекте управляемых ракет для королевских ВВС. МИ-5 не потребовалось много времени, чтобы обнаружить шпиона. К отчету источника Тислера была приложена копия записи личного дела Линни из архива МИ-5. Он был старшим инженером, работающим в лаборатории разработки самолетов Майлза в Шорхеме в Сассексе, где у него был полный доступ к деталям эксплуатации и эксплуатационных характеристик ракет.

— Я не вижу проблемы, сэр. Почему бы нам не установить за ним наблюдение и не арестовать его, когда он в следующий раз встретится с Прибылем?

— Вот в чем проблема, — мрачно сказал Холлис, вручая мне лист бумаги.

Это было письмо Холлису от Дж. Эдгара Гувера, директора ФБР, напечатанное на личной пишущей машинке Гувера, выделенной курсивом. В письме излагалось другое, гораздо более серьезное обвинение, выдвинутое Тислером. Он утверждал, что Прибыль также сказал ему, что ему известно, что у русских есть шпион внутри МИ-5 в Лондоне. Прибыль обнаружил это, когда допрашивал важного агента в машине, проезжавшей по улицам Лондона. Он осознал, что за ним следует транспортное средство, которое, как он предположил, было машиной МИ-5 Watcher, и предпринял действия по уклонению, чтобы сбросить машину. Желая убедиться, что личность его агента не была раскрыта, он решил обратиться к своему советскому коллеге — полковнику Рогову за помощью. Последний сказал ему, что на проверку уйдет день или два, но в конце концов он смог заверить Прибыля, что хотя машина наблюдателей следовала за ним, она прекратила погоню, поскольку они полагали, что он просто давал урок вождения коллеге. Рогов также сказал ему, что он должен быть осведомлен о том факте, что служба наблюдения МИ-5 недавно изменила тактику, и вместо того, чтобы открыто следить за дипломатами, как только они покидали свои посольства, они перехватывали их на мостах через Темзу, где контрнаблюдение было более сложным.

Когда я прочитал записку, я сразу понял, что то, что узнал Прибыль, было подлинным. Изменение в работе Watcher действительно имело место, в основном по моему наущению в рамках предпринятой программы модернизации. КККП экспериментировала с этой идеей с некоторым успехом. Она называлась операция COVERPOINT [точка покрытия]. Неудивительно, что Гувер настоял на том, чтобы его письмо было доставлено лично через его заместителя Эла Бельмонта, который отказался встретиться с Холлисом в Леконфилд-хаусе. Письмо было передано на секретной встрече на конспиративной квартире МИ-5, и Бельмонт сразу же вылетел обратно в Вашингтон инкогнито.

— Ты можешь видеть нашу проблему, Питер, — сказал Холлис. — Если мы предпримем какие-либо действия против Линни, мы можем раскрыть Тислера, а ФБР стремится удерживать его на месте как можно дольше. И если мы попытаемся расследовать это дело другими способами, русский источник внутри офиса разоблачит нас. Что бы ни случилось, мы должны докопаться до сути этого проникновения.

Холлис сказал мне, что в течение последних трех месяцев Малкольмом Каммингом и Кортни Янг — руководителем советского отдела — были проведены обширные расследования в службе наблюдения и поддержки «наружки». Чувствовалось, что утечка должна исходить оттуда, но ничего не было найдено. В конце концов, Хью Уинтерборн уговорил Камминга убедить Холлиса поговорить со мной.

— У тебя есть какие-нибудь идеи, Питер?

— Только для того, чтобы вздернуть этих мерзавцев в Челтенхеме, сэр!

— Мне жаль. Кажется, я не совсем понимаю…

Я объяснил Холлису, что долгое время придерживался теории, согласно которой русские могли получать разведданные путем перехвата и анализа сообщений наших наблюдателей.

— Мой отец и я проделали нечто подобное в 1940 году на Сассексских холмах. Мы отслеживали сигналы и сумели проложить курс британского флота, когда он шел вниз по каналу. Я уверен, что именно так Рогов получил информацию. Для них было бы относительно легко это сделать, сэр. Простое сопоставление пеленгации наших сигналов с записями о том, куда направляются их собственные люди, сказало бы им многое. В принципе, они всегда должны знать, когда мы следуем за ними.

Я сказал ему, что неоднократно настаивал на том, чтобы GCHQ провел тщательные тесты, дабы проверить, работают ли приемники внутри посольства, которые соответствуют нашим собственным сообщениям.

— Боюсь, сэр, это никогда не было первым в их списке приоритетов.

Холлис застонал.

— Но ты можешь это сделать, Питер?

— Да, я так думаю. Что нам нужно сделать, так это попытаться отследить излучение от приемника.

Принцип был прост. Каждый радиоприемник содержит локальный генератор для «подавления» входящего сигнала до фиксированной частоты, которую гораздо легче отфильтровать. Гетеродин всегда излучает звуковые волны во время работы, и именно эти излучения указывают на присутствие приемника.

— Вы, конечно, понимаете, что это радиоразведка, сэр. Строго говоря, нам не разрешено выполнять эту работу. GCHQ выпустит из меня кишки вместо подвязок, когда они узнают…

Холлис задумчиво наклонился вперед, прикрыв лицо ладонями. Наступила тягостная тишина.

— Им нужно было бы рассказать об обвинении Тислера, конечно, если бы мы их привлекли, — сказал он наконец. Это был своего рода спор о демаркации Уайтхолла, который Холлис слишком хорошо понимал.

— Я мог бы попробовать, — рискнул я. — Если вы сможете уладить мою проблему с Челтенхэмом, когда они узнают, по крайней мере мы так или иначе узнаем об источнике информации Тислера в течение нескольких месяцев. Если мы обратимся в GCHQ, на организацию уйдет год или больше.

Холлис начал собирать досье в стопку.

— Я думаю, что это наилучший вариант действий, — сказал Холлис, — держите меня в курсе, хорошо.

Он посмотрел на меня прямо.

— Конечно, Питер, ты понимаешь, как ужасно это было бы для Службы, не так ли? Если это правда. Я имею в виду. Совершенно независимо от эффекта в Вашингтоне. Много хорошей работы будет потрачено впустую.

«Включая мою собственную», — с горечью подумал я, злясь на себя за то, что не надавил на GCHQ посильнее через радиостанции Watcher.

Как только я вернулся в свой офис, я связался с Кортни Янг и попросил ее прислать все имеющиеся у нее разведывательные отчеты с подробным описанием типов электронного оборудования, которое русские либо купили в Лондоне, либо ввезли в Великобританию после войны. Работая с файлами отчетов, я смог составить достаточно точную картину дальности действия и типов приемников, которыми русские пользовались внутри посольства. Я подсчитал, что вероятная дальность излучения их локальных генераторов составляла около двухсот ярдов. Это исключало работу с наших стационарных постов наблюдения. Но филиал уже некоторое время был занят разработкой радиопрозрачного передвижного фургона с пластиковыми стенками. Я нажал на Winterborn, чтобы он закончил проект как можно скорее. В течение двух недель фургон оснастили внутренним источником питания и двумя приемниками, один из которых регистрировал излучение российского гетеродина, а другой подтверждал связь с частотой A4.

Однажды весенним днем в марте 1958 года мы с моим помощником Тони Сейлом впервые выехали на фургоне на улицу. Мы получили разрешение проехать на нем по Кенсингтон Парк Гарденс перед посольством, как будто мы осуществляем доставку в дом поблизости. Сейл и я сидели внутри, скрестив пальцы, с наушниками на головах, наблюдая за малейшим мерцанием усилителя. Мы сделали два прохода. Ничего не произошло. Гудели помехи. Мы поехали к консульству на Бэйсуотер-роуд и обошли его вдоль фасада здания. Когда мы приблизились к № 5, советская территория, мы начали улавливать слабые колебания сигнала. Во время настройки мной приемника мы услышали свист, когда он достиг частоты локального генератора. Мы замедлили ход перед входной дверью, и сигнал быстро набрал силу, затихая по мере того, как мы поднимались к Марбл-Арч. Внутри посольства определенно работал приемник. Но был ли он настроен на частоту наблюдателя?

В течение следующих нескольких дней мы совершили серию заходов в разное время дня и ночи, чтобы попытаться получить некоторое представление о том, в какое время использовался приемник внутри посольства и была ли связь с радиостанциями Watcher. Казалось, что это будет долгая, кропотливая, несовершенная задача. Затем, по совпадению, когда мы проезжали перед Консульством, машина наблюдателя проехала мимо с другой стороны, передавая на частоте наблюдателя обратно в штаб-квартиру «наружного наблюдения». Внутри фургона наш приемник, который был настроен на локальный генератор внутри консульства, громко запищал.

— Как ты думаешь, черт возьми, что это такое? — спросил я у Тони Сейла.

Он поднял глаза с недоуменным выражением на лице. Затем истина внезапно осенила нас обоих. Машина-наблюдатель только что передала нам доказательство, в котором мы нуждались. Передавая на частоте «наружного наблюдения» так близко к консульству, машина-наблюдатель перегрузила входную цепь, входящую в гетеродин посольства. Мы уловили крик боли, поскольку его частота исказилась из-за перегрузки. Другими словами, это было доказательством того, что приемник внутри посольства был настроен на частоту «наружного наблюдения».

Последствия этого нового открытия, получившего кодовое название «Стропила», были огромны. Мы не только могли без всяких сомнений доказать, что русские прослушивали частоты нашей службы «наружного наблюдения». Мы также могли использовать ту же технику для проверки частот, прослушиваемых любым приемником, который мы могли обнаружить внутри посольства. Все, что нам было нужно, — это излучить в посольство и прислушаться к перегрузке локального генератора. Идеи, которые я вынашивал с момента чтения файлов KEYSTONE, наконец-то можно было воплотить в жизнь. Используя операцию «Стропила», мы смогли обнаружить, какие передачи из Москвы нелегальным агентам на местах прослушивались внутри посольства. Операция «Стропило» потенциально предложила нам сокрушительный прорыв в доселе секретного мира советских нелегальных коммуникаций.

В то время как операция «Стропила» доказала, что связь с нашим наблюдателем была основным источником разведданных для русских, оставался вопрос о ракетном агенте Линни. Очевидно, расследование дела Линнея должно было проводиться таким образом, чтобы наши радиостанции — сотрудники «наружки» не выдали операцию. Я решил, что поскольку радиомолчание нереально, лучшим решением было бы кардинально изменить частоты транспортных средств, назначенных для операции. Я пошел к Министерству обороны и попросил пиратствовать на одной из их военных частот, на расстоянии семидесяти мегациклов от текущей частоты наблюдателя, так что передачи с корабля Линни растворились бы в массе другого военного трафика в близлежащих диапазонах волн. Но сначала мне пришлось установить новые кристаллы в радиоприемники Watcher, чтобы они могли работать на новой частоте. Каждый радиоприемник связи содержит кристалл, который управляет частотой, на которой он может принимать или передавать. Вместо того чтобы рисковать и разбираться с этим по каналам МИ-5, я нанес частный визит моему старому коллеге Р. Дж. Кемпу, руководителю отдела исследований Marconi, и спросил его, изготовит ли он для меня новые кристаллы в Большой лаборатории Баддоу. Я дал ему образец кристалла, чтобы он мог создать кристалл правильной формы, и подчеркнул, что новая частота должна принадлежать только ему и его непосредственному помощнику. В качестве дополнительной меры предосторожности мы решили пометить новые кристаллы частотой, совершенно отличной от используемой на самом деле. В течение трех недель Кемп изготовил достаточно кристаллов для дюжины передатчиков и приемников, и они были установлены инженерами МИ-5, которые обычно работали с радиостанциями наблюдателей, чтобы не вызывать подозрений.

Детали этой операции под кодовым названием LOVEBIRD были строго ограничены внутри МИ-5. Только Уинтерборн и я знали правильную частоту, и ни одна из новых радиостанций не использовалась в пределах досягаемости советского посольства. Приемник консульства постоянно прослушивался с помощью операции «Стропила», чтобы мы могли записывать, как вели себя русские во время операции против Линнея. Отделение D уже тщательно проанализировало передвижения Линнея и его контролера Прибиля. Сравнивая их, они обнаружили, что их регулярные встречи проходили в Саут-Даунс недалеко от Брайтона. Мы договорились со Специальным отделом арестовать Линни и Прибиля при передаче секретных материалов на их следующем свидании.

Сотрудники «наружки», оснащенные новой частотой, проследили за Линни до места встречи. Он прождал два часа, а затем вернулся домой. Прибиль тем временем оставался в Лондоне. Впоследствии Линни был допрошен и неожиданно признался. Он был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения.

На первый взгляд, дело было завершено успешно. Но одна деталь беспокоила Уинтерборна, меня и офицеров отдела D, ответственных за это дело. Почему Прибиль пропустил свою встречу? Было много причин, которые могли бы объяснить его неявку. Он не пропустил ни одной другой встречи. Но если он и узнал о планируемом аресте, это не могло быть из радиопередач «наружного наблюдения». Это могло произойти только в результате наводки из человеческого источника.

Я решил провести еще один эксперимент, чтобы решить вопрос о том, существовал ли двуногий источник, работающий на русских, в сочетании с разведданными, которые они получали от наших радиостанций-наблюдателей. Я договорился о замене всех радиокристаллов Watcher одновременно во время мониторинга с помощью операции «Стропила», русского приемника, чтобы точно видеть, что они делают. Было невозможно внести изменения такого масштаба, не записав детали внутри Leconfield House, но я был уверен, что никто из наблюдателей не узнает о плане заранее.

Мы начали прослушивать советский приемник утром в понедельник и, как обычно, преследовали российских дипломатов на нашей обычной частоте. Во вторник и среду мы полностью отключили все операции наблюдателя, пока переключали кристаллы. Наблюдателям сообщили, что частота повышается на два мегацикла, хотя на самом деле вместо этого ее понижают на два. Мы снова открылись в четверг, обычно преследуя дипломатов на нашей новой частоте. Мы внимательно следили за результатами операции «Стропила» в поисках любых признаков того, что русские искали нашу новую частоту в диапазоне, которую мы указали «наружке». Они действительно появились, чтобы проверить свое оборудование, как будто оно было неисправно, но оставались на старой частоте до конца недели.

Когда мы снова открылись в понедельник утром, все изменилось. Советский приемник уже слушал на новой частоте, но изнутри посольства в Кенсингтон Парк Гарденс, а не из консульства. Мы столкнулись с другой загадкой. Этот новый приемник либо искал новую частоту «наружки» на прошлой неделе, но мы этого не заметили, поскольку сосредоточились на Консульстве, либо русским сообщили о новой частоте в выходные. Маловероятно, что мы пропустили бы тот факт, что на прошлой неделе русские подключили еще один приемник на новой частоте.

Я подробно обсудил все расследование с Кортни Янг, главой советской контрразведки, и мы решили провести еще один эксперимент. Если произошла утечка людей, мы все предполагали, что она должна была произойти среди Watcher или периферийных служб поддержки. Итак, мы решили накормить тем, что в нашем бизнесе известно как «бариевая мука», другими словами, предложить приманку с достаточно важными разведданными, чтобы двуногий источник, если бы он существовал, должен был передать ее русским.

Кортни Янг расследовала дело двойного агента. Агент под кодовым именем Морроу поддерживал контакт с советским военно-морским атташе, капитан-лейтенантом Лулаковым. Мы разработали простой план. Мы проинформировали «наружку» о деле Морроу, как если бы он был настоящим шпионом. Им сказали, что на следующий день Специальному отделению было поручено арестовать Морроу в процессе передачи секретных документов Лулакову на встрече в Хэмпстеде. Требовалось полное наблюдение «наружки» как за Морроу, так и за Лулаковым. Если в службе наблюдения был предатель, мы предполагали, что он предупредит русских, которые либо не явятся на встречу, либо попытаются каким-то образом предупредить Морроу.

На самом деле Лулаков явился на встречу точно по расписанию, сел в машину Морроу на тихой улице недалеко от Хэмпстед-Хит и быстро обменялся с ним посылками. Оба мужчины были незамедлительно арестованы. Лулаков подтвердил свои дипломатические полномочия и был освобожден, а вскоре после этого покинул страну. Обвинения против Морроу были тихо сняты.

На первый взгляд казалось, что дело Лулакова/Морроу доказало, что проникновения человека не было. Но, как и в каждом предыдущем эксперименте, были тревожные несоответствия. Из предыдущих наблюдений было известно, что Лулаков был бесконечно терпелив в подготовке к встречам. В предыдущих случаях ему приходилось часами мотаться по Лондону на такси, автобусе, заходить в метро и магазины, прежде чем, наконец, встретиться с Морроу. В этом случае он просто вышел из своего офиса, поймал такси и отправился прямо на встречу. Передача даже происходила с включенным внутренним освещением автомобиля. Для любого, кто близко знаком с советской разведывательной службой, это были необъяснимые отклонения от их обычной практики.

В конце 1958 года я составил длинный отчет обо всем расследовании обвинений Тислера и отправил его Холлису. Я просмотрел то, что Тислер узнал от своего словоохотливого друга полковника Прибиля, и дал Холлису свою оценку того, как русские могли узнать о них.

У меня не было сомнений в результатах операции «Стропила», методику которой я довольно подробно объяснил в отчете, что мониторинг коммуникаций наших наблюдателей был основным источником разведданных для русских о МИ-5 и был таковым в течение ряда лет. Это определенно объясняло историю с Прибилем «экзамен по вождению» и почти наверняка объясняло осведомленность русских об операции «ПРИКРЫТИЕ», хотя наши дорожные аналитики сомневались, что русские смогли бы так быстро определить, что мы следили за русскими с мостов через Темзу, только отслеживая наши передачи. Но неспособность Прибиля встретиться с Линни, скорость, с которой русские засекли новую радиочастоту Watcher, когда мы ее сменили, и дело Лулакова/Морроу — все это допускало различные толкования. Баланс вероятностей заключался в том, что не было двуногого источника в дополнение к разведданным, полученным в результате мониторинга наших сообщений наблюдателей, но такую возможность нельзя было исключать.

Через день или два после того, как я представил свой отчет, Холлис вызвал меня к себе в кабинет. Когда я вошел в комнату, он склонился над папкой, царапая по ней авторучкой. Он не поднял глаз. Я стоял там, как провинившийся школьник, пока он продолжал писать. Комната не сильно изменилась с тех пор, как ее покинул Дик Уайт. На стене висел дополнительный портрет, предназначенный для почтенных генеральных директоров. Единственная фотография сына Холлиса стояла на его столе рядом с тремя телефонами, которые соединяли его с Кабинетом министров, Министерством обороны и МИ-6. Но в остальном не было никаких признаков индивидуальности.

— Спасибо за твой отчет, Питер, — сказал Холлис, не поднимая глаз. Его голос звучал совсем по-другому, чем тогда, когда он вручал мне досье Тислера в начале года. Кризис явно миновал. Он снова был главным. Он продолжал писать.

— Я написал Гуверу с изложением общего объяснения материалов Тислера о шпионе МИ-5, — продолжал он, — но я думаю, было бы неплохо, если бы вы поехали и проинформировали их технический персонал о предыстории дела, RAFTER и тому подобном. Сделай это путешествие полезным, хорошо? Поброди вокруг и заведи друзей.

Он поднял глаза и внезапно улыбнулся.

— Приятно знать, что на этот раз мы были на шаг впереди них. Отличная работа.

Он вернулся к своему файлу, давая понять, что наша короткая встреча закончилась. Я повернулся, чтобы выйти из комнаты.

— О, и Питер… — сказал он, когда я подошел к двери, — придерживайся технических выводов, ладно. Я не думаю, что мы должны создавать у Гувера впечатление, что что-то… неразрешимо.

— Конечно нет, сэр. Я вполне понимаю.

Тогда я этого не знал, но первый камень был брошен.

Здание Капитолия представляло собой гигантскую фреску с изображением розовых цветов, голубого неба и белого мрамора, увенчанную сияющим куполом. Мне всегда нравилось бывать в Вашингтоне, особенно весной. Лондон был таким унылым; МИ-5 была такой классной и экономной. Как и многие молодые послевоенные рекруты секретной разведки, я чувствовал, что Америка была великой надеждой, ступицей колеса западной разведки. Я приветствовал ее господство с распростертыми объятиями.

По иронии судьбы, отношения между британской и американской разведками в конце 1950-х годов находились на самом низком послевоенном уровне. Сотрудничество между МИ-6 и ЦРУ практически прекратилось после Суэцкого кризиса, и они все чаще оказывались в состоянии конфликта, причем не только на Ближнем Востоке, но и на Дальнем Востоке и в Африке. Многим из старой гвардии в МИ-6 было трудно смириться с тем, что их контроль во время войны над англо-американскими разведывательными отношениями давно уступил место младшему званию.

Отношения между МИ-5 и ЦРУ были напряженными по разным причинам. ЦРУ было новой организацией, впервые демонстрировавшей свои мускулы на мировой арене. Его целью был сбор разведданных, и хотя предполагалось, что он не должен был действовать в Лондоне без уведомления МИ-5, и Холлис, и Дик Уайт считали, что ЦРУ пренебрегает этим соглашением.

За всеми трудностями скрывалось тлеющее недоверие, вызванное дезертирством Берджесса и Маклина и публичным освобождением Кима Филби. МИ-6 уже никогда нельзя было увидеть в прежнем свете, особенно потому, что многие старшие офицеры были близкими друзьями Филби, в то время как неспособность МИ-5 задержать кого-либо из троих сделала ее в глазах американцев почти преступно некомпетентной. Только GCHQ, у которого был официальный устав сотрудничества со своим американским коллегой, Агентством национальной безопасности (АНБ), в соответствии с условиями соглашения между Великобританией и США 1948 года оставался относительно невосприимчивым к турбулентным течениям, которые разрушали ранее тесные отношения англо-американской разведки военного времени.

Когда Холлис стал генеральным директором, он мужественно пытался улучшить отношения с ФБР. Гувер был известен своими антибританскими взглядами, возникшими еще во время войны, когда в Нью-Йорке была создана британская служба координации безопасности (BSC) под руководством сэра Уильяма Стивенсона, так называемого Человека по прозвищу Бесстрашный. BSC действовала против немцев в Соединенных Штатах, но Гувер яростно выступал против идеи о том, чтобы какая-либо организация, не говоря уже о той, которая контролировалась иностранцами, имела право собирать разведданные на американской земле. В течение многих лет он отказывался общаться с сотрудниками Стивенсона. Дело Берджесса и Маклина усилило предубеждения Гувера, и некоторое время офицерам МИ-6 даже не разрешалось находиться на территории ФБР, а МИ-5 был запрещен доступ к любым отчетам разведывательных источников ФБР.

В 1956 году Холлис посетил Гувера в попытке улучшить отношения и убедить его снова включить МИ-5 в список рассылки. Как ни странно, Холлис и Гувер довольно хорошо ладили. Они оба были чувствительны к любым посягательствам на их соответствующие империи, однако у Холлиса была существенная слабость характера, которая позволяла ему играть роль искреннего просителя у буйного задиры Гувера. У Гувера, как и у многих американцев, добившихся успеха самостоятельно, была сильная жилка снобизма, и его гигантское тщеславие было задето видом английского шпиона высшего класса с протянутой фуражкой.

Я стал важным мирным предложением. Холлис утверждал, что мое назначение первым ученым МИ-5 было доказательством его намерения модернизировать Службу и активизировать борьбу с советским шпионажем. После визита Холлиса Гувер пригласил меня посетить штаб-квартиру ФБР, чтобы ознакомиться с их техническим оснащением. Я очень хотел совершить эту поездку, поскольку с первого дня работы в МИ-5 я верил, что ключ к долгосрочному успеху лежит в восстановлении отношений с американцами, чтобы мы могли получить доступ к их техническим ресурсам. Но мои взгляды не пользовались популярностью. Иллюзии Империи все еще были сильны в Леконфилд-хаусе. Камминг, например, хотя и возглавлял технический отдел МИ-5, никогда не посещал Соединенные Штаты и не видел причин для этого.

Моим первым впечатлением о ФБР был огромный масштаб технических ресурсов, имеющихся в их распоряжении, намного превосходящий все, что могла себе представить МИ-5. Но при всем их богатстве я не мог избавиться от ощущения, что они плохо ими пользовались. Они почти полностью полагались на коммерчески доступное оборудование, а не разрабатывали свое собственное. Их радиоприемники были стандартным оборудованием Motorola, используемым в полицейских машинах и такси, хотя у них была впечатляющая микроволновая сеть, которая соединяла различные станции ФБР по всей территории США, одной действительно интересной частью технической работы ФБР было использование отпечатков пальцев в расследованиях шпионажа. В реестре МИ-5 не было записей об отпечатках пальцев, и я чувствовал, что это была одна из областей, где квазиполицейская идентичность ФБР давала ему преимущество.

Дик Миллен был офицером ФБР, который руководил их техническими исследованиями. Миллен по образованию был юристом, а не ученым, что ограничивало его эффективность, но он устроил великолепное шоу. Меня отвели на стрельбище в подвале штаб-квартиры ФБР и преподали урок техники стрельбы из пистолета. Миллен с гордостью сообщил мне, что даже «сам старик» Гувер регулярно практиковался в своем мастерстве. Меня отвезли на тренировочный склад ФБР на побережье Мэриленда, где старый американский индеец обучал агентов ФБР продвинутому обращению с оружием. Он продемонстрировал свои навыки, стреляя по мишеням в зеркалах и стреляя через плечо в шарик для пинг-понга, установленный на верхушке фонтана с водой. Это была жесткая, общеамериканская история, и корни ФБР в беззаконии Америки 1930-х годов всегда были на поверхности. Но я почему-то сомневался, что это имело какое-то отношение к современной контрразведке.

Меня не прельщала перспектива информировать ФБР о деле Тислера. В том, как Гувер вел это дело, было нечто большее, чем просто намек, что он надеялся, что нам не удастся развеять подозрения относительно шпиона внутри МИ-5, чтобы он мог использовать это как предлог для рекомендации президенту прекратить обмен разведданными с Великобританией. Я надеялся, что предыдущие визиты, которые мы с Холлис совершили, сделают что-то, чтобы облегчить мой путь.

Меня сопровождал Гарри Стоун, офицер связи МИ-5 в Вашингтоне. Гарри был самой добродушной душой, какую вы когда-либо могли встретить. Когда-то он был ирландским международным игроком в регби и разделял с Холлисом любовь к полю для гольфа и почти профессиональный гандикап. Гарри нравился всем, в первую очередь потому, что он считал свою работу в основном социальной, но по темпераменту и интеллекту он не подходил для современной эпохи спутниковой и компьютерной разведки, которая зарождалась в Вашингтоне в конце 1950-х годов.

Гарри ненавидел встречаться с Гувером и использовал простой подход, когда конфронтации нельзя было избежать.

— Послушай моего совета, Питер, старина, позволь ему говорить, не перебивай, ради бога, и не забудь сказать «Большое вам спасибо, мистер Гувер», когда он закончит. Я заказал для нас хороший столик на ланч. Он нам понадобится.

Мы пронеслись через арку перед великолепным триумфальным мавзолеем ФБР. Нас встретили Эл Белмонт, глава внутренней разведки ФБР, и его заместитель Билл Салливан, который занимался отделом коммунистов. (Салливан был найден мертвым в середине 1970-х годов во время охоты на уток в Новой Англии. Считается, что он был убит). Белмонт был жестким, старомодным «джи-мэном», как когда-то называли сотрудников ФБР, который работал в Бюро с самых ранних времен. Салливан был мозгом для мускулов Бельмонта (но Бельмонт не был дураком); оба верили в достоинства стилета, а не Магнума. У Бельмонта было много врагов, но я всегда ладил с ним. Как и у меня, у него было трудное детство. Его отец был застрелен в уличной драке, и его мать работала день и ночь, чтобы скопить достаточно, чтобы отправить его в юридическую школу. Тяжелая работа и непоколебимая преданность «старику» привели его на вершину ФБР.

Но, несмотря на всю внешнюю твердость и старшинство их должностей, оба человека были запуганы Гувером. Такая непоколебимая преданность была, как мне казалось, положительно неестественной. Конечно, они восхищались Гувером за его достижения в первые годы, когда он превратил коррумпированную и некомпетентную организацию в эффективную и внушающую страх силу по борьбе с преступностью. Но все знали, что Гувер страдал от болезни Бога, и мне казалось странным, что они никогда не признавали этот факт, даже в частном порядке.

Я обсуждал дело Тислера и технические последствия операции «Стропила» с обоими мужчинами большую часть дня, пока не пришло время встретиться с Гувером. Мы шли по лабиринту коридоров, мимо бесконечной процессии молодых офицеров ФБР, похожих на фотороботов, хорошо вымытых, очень подтянутых, в хорошем костюме, коротко подстриженных и с отсутствующим видом. Офисы ФБР всегда напоминали мне санитарные клиники. Повсюду сияла белая плитка с антисептиком. Рабочие всегда были заняты, постоянно перекрашивая, убирая и полируя. Одержимость гигиеной попахивала нечистым разумом.

Кабинет Гувера был последним из четырех смежных кабинетов. Бельмонт постучал и вошел в комнату. Гувер стоял за своим столом, одетый в пронзительно-синий костюм. Он был выше и стройнее, чем казался на фотографиях, с морщинистой кожей, которая небольшими складками свисала с его лица. Он приветствовал меня крепким и безрадостным рукопожатием.

Бельмонт начал описывать причину моего визита, но Гувер резко оборвал его.

— Я прочитал отчет, Эл. Я хочу услышать, как мистер Райт расскажет мне об этом.

Гувер уставился на меня угольно-черными глазами, и я начал рассказывать о результатах операции «Стропила». Почти сразу же он прервал меня.

— Я так понимаю, ваша служба теперь удовлетворена разведданными, предоставленными нашим чешским источником..?

Я начал отвечать, но он отмахнулся от меня.

— Ваши организации по обеспечению безопасности пользуются многими возможностями здесь, в Вашингтоне, мистер Райт.

В его голосе было больше, чем просто намек на угрозу.

— Я должен информировать президента Соединенных Штатов, когда эти объекты вызывают вопросы о нашей национальной безопасности. Я должен проявить личный интерес к подобному делу, особенно с учетом недавних проблем, с которыми столкнулось Соединенное Королевство в этой области. Мне нужно знать, что я стою на твердой почве. Я ясно выражаюсь?

— Конечно, сэр, я прекрасно понимаю…

Гарри Стоун деловито изучал шнурки на своих ботинках. Эл Белмонт и Билл Салливан сидели по одну сторону стола Гувера, наполовину скрытые тенью. Я был предоставлен самому себе.

— Я думаю, вы найдете в моем отчете…

— Мои сотрудники изучили ваш отчет, мистер Райт. Меня интересуют уроки, которые вы извлекли.

Прежде чем я смог ответить, Гувер разразился страстной обличительной речью о неадекватности Запада перед лицом коммунистического натиска. Я согласился со многими чувствами; просто манера повествования была неприемлемой. Неизбежно всплыла тема Берджесса и Маклина, Гувер произносил каждый слог их имен почти с похотливым ядом.

— Здесь, в Бюро, мистер Райт, такого не могло случиться. Мои сотрудники проходят тщательную проверку. Из этого следует извлечь уроки. Я ясно выражаюсь?

Я кивнул.

— Конечно, мистер Гувер, — подхватил Гарри Стоун.

Гувер внезапно вперил в меня пристальный взгляд.

— Полная бдительность, мистер Райт. Полная бдительность. Здесь, в штаб-квартире Бюро, всегда горит свет.

Он резко встал, подавая сигнал к окончанию собрания.

На следующий день после моего испытания с Гувером я обедал с начальником контрразведки ЦРУ Джеймсом Энглтоном. Мы уже встречались однажды во время моей первой поездки в Вашингтон в 1957 году, и тогда я был поражен его напором. У него был острый как бритва ум и решимость выиграть холодную войну, а не просто наслаждаться сражениями в ней. Он восхищался каждым нюансом и сложностью своей профессии, и у него был потрясающий аппетит к интригам, он мне нравился, и он давал достаточно намеков, чтобы убедить меня в том, что мы могли бы вести дела вместе.

Звезда Энглтона быстро восходила в Вашингтоне в конце 1950-х годов, особенно после того, как он получил секретный текст доноса Хрущева на Сталина[28] от своих контактов в Израиле. Он был одним из первых новобранцев УСС военного времени и обучался искусству контрразведки у Кима Филби в старом офисе МИ-6 на Райдер-стрит. Молодой интеллектуал из Йельского университета мгновенно подружился со своим преподавателем английского языка, который курил трубку, и эти отношения углубились, когда Филби в 1949 году был направлен в Вашингтон на должность начальника резидентуры. По иронии судьбы, именно Филби первым обнаружил одержимость конспирацией у молодого начальника контрразведки ЦРУ. Энглтон быстро приобрел репутацию среди офицеров британской разведки за свои частые попытки манипулировать взаимной враждебностью МИ-5 и МИ-6 в своих интересах.

Я направился в Джорджтаун. Я мог понять, почему так много правительственных чиновников Вашингтона жили там, с его элегантными домами из красного кирпича, обсаженными деревьями улицами, книжными магазинами и кафе. Когда я пришел в Harvey’s, Энглтон уже сидел за своим столиком, изможденный и чахоточный, одетый в серый костюм, сжимая в одной руке большой Jack Daniel’s, а в другой сигарету.

— Как дела у Гувера? — спросил он, когда я присоединился к нему, голосом, похожим на гравий, который бросают на дорожку.

— Ты сегодня очень хорошо информирован, Джим, — ответил я.

Его мертвенно-бледные черты лица снова расплылись в улыбке, резко контрастируя с его траурной одеждой. Я знал, что он увлекался рыбалкой. ЦРУ ничего не знало о Тислере или его утверждениях, и мы согласились проинформировать ФБР об операции «Стропила» при том понимании, что осведомленность об этом строго контролируется.

— Просто рутина, знаете ли, подружиться с Бюро. В Лондоне сейчас это в моде.

— Это пустая трата времени, — сказал он. — Ты пытаешься сблизиться с ним с тех пор, как я себя помню. Он всегда говорит нам, что терпеть не может британцев.

Я слегка ощетинился, хотя знал, что таково было его намерение.

— Ну, я не могу сказать, что Агентство было намного дружелюбнее.

— За последние десять лет вы израсходовали много кредитов в Вашингтоне, — сказал Энглтон, наливая себе еще выпить.

— Такие люди, как Гувер, — продолжал он, — они смотрят на Берджесса и Маклина, и они смотрят на состояние МИ-5, и они говорят: «Какой в этом смысл?»

Он подозвал официанта, и мы сделали заказ.

— Ты ошибаешься, Джим, — сказал я наконец. — Все меняется. Десять лет назад меня никогда бы не назначили ученым. Но сейчас я там, и все время приходят новые люди.

— Я ходил в английскую государственную школу, — сказал он с сильным сарказмом. — Я знаю, что у вас за счеты, ребята.

— Нет смысла все время жаловаться на Берджесса и Маклина. Это все в прошлом. Мир стал меньше. Мы должны снова начать работать вместе.

Я сам удивился своей внезапной страсти. Энглтон оставался неподвижным, окутанный ореолом клубящегося табачного дыма.

— Вы не получите никакой помощи от Гувера, — проворчал он, но сам ничего не предложил.

Это был долгий обед. Энглтон почти ничего не рассказывал, но засыпал меня вопросами после каждого глотка. Что насчет Филби? Я прямо сказал ему, что считаю его шпионом. Даже в 1959 году Суэц все еще вызывал раздражение, но Энглтон хотел знать каждую деталь. Он даже спросил меня, могу ли я раздобыть досье МИ-5 на Арманда Хаммера, главу Occidental Petroleum, который неизбежно привлек внимание западной разведки ввиду его обширных деловых связей в Советском Союзе. Но я подумал, что это было просто немного неделикатно.

— Мы друзья, Джим, но пока не настолько близки!

Около пяти я увидел, как Энглтон возвращается к своей машине. Это был шикарный Mercedes. Как я вскоре узнал, при всей изможденности его личности, он культивировал дорогие вкусы благодаря своей доле в семейной национальной компании по производству кассовых аппаратов fortune. К большому неудовольствию Энглтона, он обнаружил, что запер свои ключи внутри, но я достал из кармана проволочку Лесли Джаггера для вскрытия замков, и через полминуты дверь была открыта.

— Неплохо, Питер, неплохо! — сказал Энглтон, широко улыбаясь. Он знал, что я наслаждался моментом.

— Между прочим, — сказал я, — я серьезно. Если вы не поможете мне в Вашингтоне, я найду кого-нибудь другого, кто поможет.

— Я посмотрю, что я могу сделать, — пробормотал он, проскальзывая за руль. Не бросив косого взгляда, он исчез.

На самом деле, несмотря на скептицизм в Вашингтоне, в конце 1950-х годов в технической части британской разведки происходили важные изменения. МИ-5 приложила значительные усилия расширению своих новых методов.

В качестве первого шага мы установили за советским посольством постоянное наблюдение в рамках операции «Стропила». Холлис убедил сопротивляющееся министерство финансов приобрести, сверх выделенных МИ-5 секретных ассигнований, дом для МИ-5 в центре скопления советских дипломатических зданий. Мы установили приемники на стропилах на чердаке и передавали сигналы, которые обнаружили внутри посольства, по кабелям, проложенным внутри специально построенного туннеля, который МИ-5 прорыла между новым домом и тем, который мы уже использовали для визуального наблюдения на соседней улице. Мы поселили в доме бывшего военного офицера МИ-5 Сирила Миллса, известного владельца цирка, в качестве арендатора. Миллс много лет управлял своим цирковым бизнесом из дома, и каждый раз, когда нам нужно было доставить персонал или оборудование в дом или убрать мусор из туннеля, мы использовали ярко раскрашенный цирковой фургон Миллса. Это было идеальное прикрытие, и русские ничего не заподозрили.

Мы были осторожны, используя прямые приемники для операций со стропилами, каждый из которых работал на одной частоте мегацикла, поэтому на нашей стороне не было локальных генераторов на случай, если русские разработают свой аналог операции «Стропила». Тайна дома Миллсов оставалась нетронутой на протяжении 1960-х годов, пока однажды ночью системы сигнализации не обнаружили двух советских дипломатов, поднимающихся на крышу. Они разбили окно в крыше, но прежде чем они смогли проникнуть на крышу, экономка спугнула их. Сирил Миллс направил официальный протест в советское посольство, но мы предположили, что русские, так или иначе, обнаружили наше присутствие в доме.

Как только дом был готов, я смог провести эксперимент, который задумал, читая файлы KEYSTONE в Канаде. Посольство систематически обыскивалось в поисках признаков того, что находящиеся внутри приемники отслеживали сигналы, передаваемые из Москвы агентам в Великобритании. Это были высокочастотные (КВ) сигналы, в то время как радиопередачи «наружки» были УКВ. Русские использовали большие усилители радиочастот с высокочастотными приемниками, что значительно усложнило операцию «Стропила». Но GCHQ разработало более сложное оборудование, и в течение шести месяцев мы успешно прослушали четыре сигнала из Москвы, которые регулярно прослушивались Советами внутри посольства.

Первый сигнал, который мы обнаружили, имел кодовое название GRUFF. Мы поймали его во вторник вечером, в половине одиннадцатого. Сигнал Морзе поступил громко и четко, и наши приемники немедленно уловили завывание локального генератора, когда русские настроились на ту же частоту. GCHQ проанализировал сообщение GRUFF; оно поступало из Московской области по расписанию два раза в неделю. Криптоаналитики были совершенно уверены, что Морзе содержал подлинный трафик. Комитет по радиационным операциям решил приложить серьезные усилия, чтобы отследить этот сигнал.

Я обратился к Кортни Янг, тогдашнему Dl (главе советской контрразведки), и спросил ее, есть ли у нее какие-либо разведданные, которые могли бы помочь нам обнаружить нелегала, который, как мы полагали, в настоящее время действует в Великобритании и получает радиопередачи из Москвы. Она была поражена моим подходом. Она объяснила, что отдел D недавно расследовал дело о двойном агенте, которое убедило ее в том, что в районе Лондона действует разведчик-нелегал. Двойным агентом был молодой мужчина-медбрат, который когда-то служил в CPGB. Несколько лет спустя к нему обратились и попросили тайно работать на русских. Сначала медбрат сопротивлялся, но в конце концов его контакт убедил его, что его не просили шпионить. Все, что ему нужно было сделать, — это отправить несколько писем и положить случайный чемодан. Через некоторое время медбрат испугался и обратился в полицию, и дело было передано Специальным отделом в МИ-5 в обычном порядке.

Кортни Янг уговорила агента работать против русских, и на короткое время они, казалось, последние ничего не подозревали. Медбрат жил в Мидлендсе, но его попросили снять квартиру в районе Клэпхэм на юге Лондона на его собственное имя. Затем его куратор дал ему указание активировать и обслуживать несколько почтовых ящиков на Клэпем Коммон, недалеко от новой квартиры. Кортни Янг была уверена, что русские готовят его как нелегального агента поддержки — того, кто помогает разведчику-нелегалу, подготавливая его коммуникации и жилье, прежде чем последний переедет в этот район. Но внезапно все контакты с агентом были прерваны, и ему не было дано никаких дальнейших инструкций. Либо вся операция была прервана, либо нелегал уже надежно обосновался в этом районе другими способами.

Это был рискованный шаг, но должна была существовать хотя бы вероятность того, что нелегал Кортни Янг был тем же человеком, который получал сигнал GRUFF из Москвы. Контрразведчики интенсивно обыскивали район Клэпхема в поисках каких-либо дополнительных улик. Мы пригнали наш радиопрозрачный фургон на стропилах в Клэпхэм и устроили базу на обнесенном стеной переднем дворе старого бомбоубежища, которое находилось под южной стороной Клэпхэм-Коммон. Мы подключили питание изнутри убежища и установили антенну, которая, по моим подсчетам, обеспечивала нам дальность действия около полумили.

Я сидел с Тони Сейлом в холодном, плохо вентилируемом фургоне, наблюдая, ожидая, слушая. Трансляция GRUFF должна была состояться в 10 утра, поэтому мы настроили наш первый приемник на GRUFF и проверили близлежащие частоты с помощью другого приемника, чтобы посмотреть, сможем ли мы обнаружить какой-либо генератор. На второй неделе мы получили «попадание», странное, похожее на уханье совы, модулированное азбукой Морзе из Москвы. Кто-то слушал трансляцию GRUFF в полумиле от нас. Тони Сейл на мгновение взглянул на меня, его ноздри уловили запах добычи. Магнитофоны начали вращаться с приглушенным щелчком. Мы переключились на питание от аккумуляторов и медленно поехали по Клэпхем-Хай-стрит к станции метро, лавируя в потоке машин. Пабы были полны. Нарциссы только что появились в аккуратных палисадниках пригородных домов вдоль нашего маршрута, а те, кто находился внутри, не замечали погони, проходящей перед их дверями.

Тони Сейл отслеживал сигнал локального генератора, используя его силу как ориентир для определения местоположения. Мы знали, что трансляция GRUFF длится двадцать минут. У нас оставалось семнадцать. Когда мы добрались до станции метро, сигнал стал слабее, поэтому мы повернули обратно к Уондсворту, но сигнал снова пропал. Мы отправились на юг, в сторону Балхэма, но на этот раз сигнал исчез еще до того, как мы покинули район поиска.

До отъезда оставалось шесть минут. Внутри фургона было произнесено едва ли слово. У нас оставалось только одно направление. Источник GRUFF, должно быть, находился к северу, где-то в переполненном лабиринте задних улиц Баттерси. Наш специальный фургон с грохотом въехал на Латчмер-роуд. Внутри меня поднялось разочарование. Все, что мы могли делать, — это смотреть на мерцающие циферблаты, желая, чтобы они двигались вверх, а не вниз. Но к тому времени, как мы пересекли Уондсворт-роуд, сигнал уже удалялся, и вскоре после этого Москва отключилась, GRUFF исчез. Тони Сейл стукнул кулаком по борту фургона. Я сорвал наушники, чувствуя себя опустошенным и злым. Сколько еще месяцев мы можем просидеть в Клэпхеме, прежде чем снова станем так же близки?

Я закурил свою тринадцатую сигарету за день и попытался осмыслить предыдущие двадцать минут. Мы путешествовали во всех направлениях. Но тот факт, что сигнал локального генератора становился слабее с каждым нашим перемещением, вне всякого сомнения доказывал, что мы действительно обнаружили другой приемник, помимо нашего собственного. Но он не был расположен ни на севере, ни на юге, ни на востоке, ни на западе. Постепенно до меня дошла ужасная правда. GRUFF, должно быть, был прямо над нами, слушая в нескольких ярдах от бомбоубежища. Мы поехали обратно на нашу базу и обыскали район. За высокой стеной позади нас была большая автостоянка на пустыре. GRUFF, должно быть, припарковался там на машине или, возможно, в фургоне, подобном нашему.

Вернувшись в Леконфилд-хаус, я распечатал магнитофонные записи локального генератора на сонограмме. Звуковые волны модулировались небольшой сетевой пульсацией. Но форма волны не соответствовала частоте сети. Это было похоже на то, что производят аккумуляторные блоки питания, используемые в автомобилях и фургонах для выработки переменного тока. Совпадение было почти слишком болезненным, чтобы размышлять.

В течение следующих шести месяцев Комитет по радиационным операциям наводнял Клэпхэм всеми свободными людьми, имевшимися в нашем распоряжении. Мы прослушивали в сотнях мест. Полицейские тщательно обследовали каждую улицу в поисках признаков сигнальной антенны. Были сделаны осторожные запросы поставщикам радиооборудования. Но все безрезультатно. И каждую ночь во вторник и четверг GRUFF приходил в эфир из Москвы, издеваясь над нами, пока мы искали.

Помимо мобильного варианта оборудования для операции «Стропила», мы начали с помощью ROC внедрять воздушный вариант оборудования для «Стропил». Транспортный самолет королевских ВВС, оснащенный приемниками, подобными тем, что находятся в фургоне, регулярно совершал облет Лондона. Мы подумали, что с дополнительной высотой мы сможем получить общее представление о том, где работают приемники в Лондоне. Затем, определив местоположение сигнала в определенном районе, мы могли бы наводнить его передвижными стропильными фургонами.

Мы провели наш первый полет над советским посольством, чтобы проверить, работает ли наше оборудование, и сразу же сняли их приемники. Мы получили серию радиохитов в районе Финсбери-парк, и мы затопили местность, как это было в Клэпхэме. Но, как и GRUFF, агент оставался незамеченным, удобно замаскировавшись в густом подлеске лондонских пригородов.

Полеты на «стропильном» самолете были своего рода агонией. Я проводил ночь за ночью в небе цвета индиго, слушая сигналы, поступающие из Москвы, изолированный наушниками от оглушительного шума пропеллеров самолета. Внизу, где-то среди бесконечных мигающих огней Лондона, шпион был на чердаке или в машине, тоже их слышал. Я знал это. Я мог слышать его. Но у меня не было возможности узнать, где он был, кто он такой, работал ли он в одиночку или в составе банды и, самое главное, что ему говорила Москва. Я оказался между знанием и неизвестностью, в этом особом чистилище, населенном офицерами контрразведки.

Но хотя операция «Стропилы» не сразу принесла плоды, операция «Поглощение», использовавшая технические средства для взлома шифров, вскоре оказалась чрезвычайно успешной. События действительно сдвинулись с мертвой точки на встрече в Челтенхеме под председательством помощника директора по исследованиям GCHQ Джоша Купера в 1957 году. Купер осознал необходимость тесной координации между всеми тремя службами, если новый прорыв должен был привести к дальнейшему успеху во взломе шифров. Он впервые собрал вместе различные заинтересованные стороны — Хью Александера и Хью Денхэма из отдела H GCHQ (криптоанализ); Джона Сторера, главу научного отдела GCHQ, ответственного за противодействие клану в отделе М; и Рэя Фроули, меня и моего коллегу в МИ-6 Пэта О’Хэнлона.

Помимо русских, египтяне по-прежнему оставались главным приоритетом GCHQ. Они использовали компьютеры Hagelin во всех своих посольствах, разделившись на четыре группы, каждая из которых имела разные настройки шифровального диска. МИ-6 и GCHQ составили список египетских посольств по всему миру, а также подробную информацию о том, к какой машинной группе они принадлежали. Затем комитет оценил, какое посольство в каждой группе представляло наилучшую возможность для успешной операции «Поглощение», и я проинформировал команды МИ-6 о том, как планировать операции. В течение года мы взломали каждую египетскую шифровальную группу.

Хотя операция «Поглощение» сделала уязвимыми все классы машин Hagelin, они, как правило, были прерогативой стран третьего мира. Купер надеялся, созвав свое совещание, найти способы применения принципов «Поглощения» к более совершенным шифровальным машинам, для атаки на которые у GCHQ не хватало компьютерной мощности. Мой подход был простым: мы должны были применять операции на практике, даже если на бумаге они выглядели маловероятными для получения результатов.

— Мы должны подойти к проблеме с научной точки зрения, — сказал я. — Мы не знаем, как далеко можем продвинуться в этих новых открытиях, поэтому мы должны экспериментировать. Даже если что-то пойдет не так, мы все равно узнаем то, чего не знали раньше.

У меня был зародыш идеи. Любая шифровальная машина, какой бы сложной она ни была, должна преобразовывать открытый текст сообщения в поток случайных букв. В 1950-х годах самые совершенные шифры создавались путем ввода открытого текста в телетайп, который подключался к отдельной шифровальной машине, и зашифрованный текст с грохотом выходил на другой стороне. Безопасность всей системы зависела от тщательной проверки. Если шифровальная машина не была электромагнитно экранирована от машины ввода, несущей открытый текст, отголоски некодированного сообщения могли передаваться по выходным кабелям вместе с зашифрованным сообщением. С подходящими усилителями теоретически было возможно отделить «призрачный» текст и прочитать его.

Конечно, у нас не было способа узнать, какие страны тщательно проверяют свои шифровальные комнаты, а какие нет, и любая операция в соответствии с предложенными мной линиями заняла бы до двух лет, чтобы достичь успеха. Не было особого смысла тратить огромные усилия, пытаясь взломать русский шифр, когда мы знали, что он почти наверняка хорошо защищен. Это был вопрос выбора важных целей, в борьбе с которыми у нас были определенные шансы на успех.

Французский шифр выделялся среди всех остальных как наиболее подходящая цель для дальнейших экспериментов в ходе операции «Поглощение». Министерство иностранных дел оказало давление на МИ-6 и GCHQ, требуя предоставить разведданные о намерениях Франции в отношении ожидающей рассмотрения британской заявки в Европейское экономическое сообщество. Более того, GCHQ изучил французскую систему в Лондоне. Они использовали два шифра — низкокачественный, который отправлял трафик по телексной линии на набережную д’Орсе, и высококачественный шифр для сообщений послов, который генерировался независимо от шифровальной машины для дополнительной безопасности. Мнение Хью Александера состояло в том, что высококачественный шифр не поддается взлому, но низкокачественный может быть уязвим для того типа атаки, который я описал. Купер дал свое согласие, и операция «Частокол» началась.

Первой задачей в этой совместной операции МИ-5/GCHQ было провести детальную техническую разведку планировки французского посольства и, в частности, определить местонахождение шифровальной комнаты. Я договорился о том, чтобы из местного совета прислали рейтинговые рисунки, и связался с исследовательским отделом почтового отделения. К этому времени Джон Тейлор ушел в отставку, и его заменил Х. Т. Митчелл. Митчелл был парализован с одной стороны в результате инсульта, но хотя его речь была плохой, его разум оставался кристально ясным. Митчелл дал мне полные схемы всех телексных и телефонных кабелей, идущих в посольство и из него, и, сравнив их с чертежами, мы смогли установить вероятное местоположение шифровальной комнаты.

Мы попросили Главное почтовое отделение устранить неисправность телефонов и отправились туда, чтобы произвести визуальный осмотр зоны шифровальной комнаты. В отличие от египтян, французские сотрудники службы безопасности следили за каждым нашим шагом, но мы получали необходимую информацию. В шифровальной комнате не было телефона. Он был спрятан дальше по коридору. Шифровальные и телексные аппараты находились в смежных комнатах, разделенных только перегородкой из гипсокартона.

Используя схемы почтового отделения, мы проследили выходные кабели обратно на улицу и в коробку для пешеходных переходов в конце входа в Альберт-Гейт в Гайд-парк. Я договорился с Митчеллом установить достаточно широкополосное радиочастотное прослушивание на кабеле внутри пешеходной будки, и захваченный сигнал был передан в комнату специальных операций, которую мы сняли в отеле «Гайд Парк». Телефонная система отеля вышла из строя, чтобы обеспечить нам прикрытие, в то время как кабели были проложены через отель к номеру на четвертом этаже, который мы реквизировали. Специальные блокирующие конденсаторы были установлены на контуре, чтобы гарантировать, что он был однонаправленным, и ничто не могло просочиться обратно в посольство, чтобы выдать операцию. GCHQ регулярно перехватывает радио- и телексные сообщения, входящие и исходящие из каждого лондонского посольства, из их помещений на Палмер-стрит. Мы организовали подачу трафика французского посольства с Палмер-стрит в наш операционный зал в отеле Hyde Park, по линии, проходящей через наше посольство. Используя эту строку в качестве ориентира, мы могли бы проверить, был ли сигнал, который мы получали на нашем радиочастотном отводе, правильным.

В первое утро мы обнаружили низкокачественный шифр и сопоставили его с движением на Палмер-стрит. Прослушивающее устройство было подключено к нашему собственному телетайпу, и перехваченный французский шифр начал греметь перед нами. Сразу стало ясно, что по кабелю, который мы прослушивали, шло более одного сигнала. Это был просто вопрос того, чтобы сесть за карандаш и вычеркнуть текст EN CLAIR из закодированного сообщения, и шифр можно было прочитать сразу.

Я начал выбирать перевод и обнаружил следы другого сигнала на телетайпе. Я проверил сонограмму, чтобы убедиться, что не ошибся, и вызвал техников GCHQ.

Устойчивые пики и спады сигнала бесшумно проносились по экрану. Строка из низкокачественного шифра была надежной, и ее призрак было легко идентифицировать. Но на каждой вершине раздавался ропот, когда проходил очередной сигнал.

— Боже милостивый, — пробормотал человек из GCHQ, — это тоже высококачественный шифр.

Я поспешно связался с Палмер-стрит и попросил их передать сообщение, зашифрованное высококачественным шифром, по линии, чтобы мы могли сравнить сигналы. Техники GCHQ перенастроили усилители, чтобы трафик был достаточно интенсивным для распечатки, и, используя канал с Палмер-стрит в качестве ориентира, я отметил текст EN CLAIR. В течение десяти минут я получил грубый перевод телеграммы от французского посла в Лондоне в личный кабинет президента де Голля.

В течение почти трех лет, между 1960 и 1963 годами, МИ-5 и GCHQ считывали французские шифры высокого качества, поступавшие в посольство Франции в Лондоне и из него. Каждый шаг, предпринятый французами во время нашей неудачной попытки войти в Общий рынок, отслеживался. Министерство иностранных дел жадно поглощало разведданные, и дословные копии телеграмм де Голля регулярно передавались министру иностранных дел в его красной коробке.

Фактически операция «Частокол» была наглядной иллюстрацией ограничений разведки. Де Голль был полон решимости сорвать нашу заявку, и никакое количество высококачественных разведданных не могло изменить этот факт. Мы передали американцам подробности французских обсуждений по поводу их независимых ядерных «СИЛ ДЕ ФРАППЕ». Это помогло усилить подозрения американцев в отношении де Голля, но преимущество, которое мы получили в результате, было незначительным.

Тем не менее операция «Частокол» считалась крупным триумфом в Министерстве иностранных дел. За мной послал Постоянный секретарь, который поздравил меня с изобретательностью операции.

«Бесценный материал», — сказал он, сияя, «просто бесценный», не оставляющий у меня сомнений в том, что «чтение трафика лягушки» было достойным преемником Азенкура, сожжения Кале и других древних ударов по вероломным французам.

На протяжении конца 1950-х и начала 1960-х годов британская разведка опиралась на успех операций «Поглощение» (Египет) и «Частокол» (Франция). GCHQ подготовил огромный список всех своих целей, разделенный на внутренние и зарубежные приоритеты. МИ-5 собирала разведданные о каждом национальном посольстве, включая информацию о расположении шифровальной комнаты и детали всех входных и выходных кабелей, а также оценку осуществимости операций против этой конкретной цели. МИ-6 сделала то же самое за границей. Они провели подробную техническую разведку целей GCHQ, хотя без неоценимой помощи Главного почтового отделения они были вынуждены гораздо больше полагаться на традиционную работу агентов.

После операции «Частокол» были разработаны планы по атаке на большинство европейских шифров, начиная с немцев. Но после долгих усилий мы прервали операцию, потому что их машины были слишком хорошо экранированы. Однако мы успешно разместили пробный микрофон за шифровальной машиной в посольстве Греции в Лондоне. Это была особенно ценная цель, поскольку греки оказывали значительную поддержку полковнику Гривасу, лидеру кипрских партизан, во время чрезвычайной ситуации на Кипре. Мы действовали таким же образом против индонезийского посольства во время индонезийско-малайзийского противостояния и непрерывно читали шифровку на протяжении всего конфликта.

Для МИ-6, несомненно, самой приятной операцией ROC была операция против советского крейсера «Орджоникидзе». Несмотря на фиаско с «Бастером» Крэббом в Портсмуте, МИ-6 по-прежнему была полна решимости выследить корабль. В 1959 году судно должно было причалить в Стокгольме, и МИ-6 узнала, что шведская служба радиосвязи планирует действовать против нее. Глава местной резидентуры МИ-6 рассказал шведам, что Британия, возможно, готова предложить продвинутую техническую помощь. Несмотря на номинальный нейтралитет, шведская организация SIGINT поддерживала неофициальную тайную связь с GCHQ, и они с благодарностью приняли предложение.

Я отправился в Стокгольм, чтобы спланировать операцию по захвату шифровальной машины «Орджоникидзе» в 1959 году. Глубокой ночью я пробирался по верфи, переодетый шведским инженером, в сопровождении двух здоровенных местных техников из подразделения радиоразведки. С нами также были два человека из GCHQ. Мы вошли на склад напротив «Орджоникидзе» и поднялись наверх, в помещение, куда было доставлено оборудование для захвата. Мы были заперты в этой маленькой комнате в течение пяти дней. Был разгар лета, и температура на улице была за девяносто. У склада была крыша из гофрированной жести, и внутри мы изнывали от духоты, находя утешение в ящиках с особо крепким светлым пивом, сложенных в холодильнике. Хотя мы обнаружили некоторые шифровальные шумы, нам так и не удалось взломать шифр, но МИ-6 и GCHQ оценили всю операцию как успешную.

— Совсем как полицейские, — просиял Пэт О’Хэнлон, представитель МИ-6 на следующей встрече ROC. — Мы всегда находим своего человека!

Масштаб операций «Стропила» и «Поглощение» резко возрос по мере поступления результатов технической разведки и распространения операций, основанных на них. Комитет по радиационным операциям ((ROC — Radiations Operations Committee (UK)), состоящий из технических сотрудников МИ-5, МИ-6 и GCHQ, был сформирован в 1960 году для координации рабочей нагрузки. ROC собирались раз в две недели, либо в Челтенхеме, либо в Леконфилд-хаусе. Я был первым председателем, хотя Рэй Фроули, энергичный, самодисциплинированный штабной офицер GCHQ, взял на себя задачу контролировать ход бизнеса, и вскоре он стал доминировать в ROC. Он был административным гением, лишенным каких-либо скрытых инстинктов, присущих некоторым его коллегам в Челтенхеме. Он контролировал оформление документов, предоставлял технические ресурсы и операторов GCHQ для управления каждой операцией, а также организовывал получение важнейших министерских разрешений.

ROC был одним из самых важных комитетов в послевоенной британской разведке. В течение десяти лет, пока в конце 1960-х годов не появилось новое поколение компьютеров, ROC играл решающую роль в значительной части успеха криптоаналитических усилий GCHQ. Но еще большее значение имело то, как это начало разрушать барьеры, которые ранее разделяли МИ-5, МИ-6 и GCHQ на рабочем уровне. Как и во время войны, британская разведка вновь начала функционировать как слаженное подразделение и в результате добилась гораздо большего успеха.

В исследовательской части также произошли некоторые важные улучшения в конце 1950-х годов. Когда я присоединился к МИ-5, основным форумом для научных исследований был Комитет Коулмора. Раз в год МИ-6 приглашала дюжину ведущих ученых из-за пределов секретного мира в безопасный конференц-зал на Карлтон-Хаус-Террас. В обмен на роскошный обед МИ-6 ожидала, что эти выдающиеся личности будут выступать в качестве частных научных консультантов секретных служб, предоставляя рекомендации, идеи и контакты. Как только я посетил свой первый комитет Colemore, я увидел, что это была пустая трата времени. Утренняя дискуссия была отрывочной и неструктурированной, и после нескольких пинт джина и глотков лучшего кларета немногие члены Комитета были в состоянии обратить свое внимание на сложные научные вопросы. После дневных трудов Питер Диксон вывел нас всех в город, чтобы еще раз покормить и напоить. Я всегда буду дорожить выражением лица Дика Уайта, когда ближе к полуночи мы оказались в не самом лучшем клубе в Сохо, который вежливо можно было бы назвать «экзотическим кабаре». Он слабо улыбнулся краснолицым джентльменам вокруг стола, но я мог видеть, что, как и я, он чувствовал, что это не ответ на глубоко укоренившиеся научные проблемы, стоящие перед МИ-5.

Комитет Коулмора был полезен в качестве рупора, но я с самого начала понял, что МИ-5 нужна комплексная внутренняя исследовательская программа, должным образом укомплектованная персоналом и должным образом финансируемая. Мне казалось абсурдным, что Казначейство одним росчерком пера тратит огромные суммы на исследования в области вооружений и при этом отказывается от ничтожных сумм, требуемых секретными службами для модернизации.

Вскоре после того, как я присоединился к МИ-5 в 1955 году, я снова обратился к сэру Фредерику Брандретту и попросил его помочь в получении необходимых ресурсов. Он отнесся с пониманием и предположил, что у моего заявления было бы больше шансов, если бы я сначала тщательно изучил текущее состояние научно-технических достижений КГБ и написал статью с описанием областей, в которых МИ-5 и МИ-6 испытывали недостаток.

Я обратился к своему коллеге в МИ-6, Эйч Тек, но вскоре стало очевидно, что у них очень мало разведданных по этому вопросу. Я решил тщательно изучить допросы всех немецких ученых, которых в конце войны насильно вывезли обратно в Советский Союз и заставили работать в течение ряда лет в лабораториях советского правительства в качестве цены за свободу. Эти ученые были известны как «возвращающиеся драконы» (далее просто «драконы» — прим. ред.), и их отчеты предоставили много полезной информации о состоянии советских ракет, реактивных двигателей и ядерных исследований, поскольку это была область, которую русские больше всего стремились развивать.

Я отправился в Подразделение научной разведки министерства обороны (DSI) и спросил генерала Стронга, могу ли я ознакомиться с документами. Меня провели в комнату на Нортумберленд-авеню, где хранились все материалы о «драконах», сложенные в десятки пыльных томов. Невероятно, но ни МИ-5, ни МИ-6 не потрудились обработать что-либо из этого материала для собственного использования.

Мне потребовались месяцы, чтобы разобраться в документах «драконов», но вскоре стало очевидно, что значительное число немецких ученых получили задание работать над исследованиями технической разведки в лабораториях на окраинах Москвы, контролируемых КГБ. Я составил список конкретных ученых-«драконов», у которых хотел бы снова взять интервью. Первоначальные допросы в основном проводились обычными британскими или американскими военными, у которых не было научной подготовки или знаний в области сбора разведданных, и я был уверен, что смогу получить от них больше информации.

Я ездил в Германию в 1957 году и был встречен старшим представителем МИ-5 в Германии Петером Домейзеном, который организовал помещения для интервью в штаб-квартирах британской военной разведки в Ганновере и Мюнхене Гладбах. Большинство офицеров разведки любили Германию в 1950-х годах. Это была линия фронта, и действовать было свободно и просто. Но Домейзен был подавлен растущей напряженностью в Берлине и был убежден, что пройдет совсем немного времени, прежде чем русские предпримут еще одну попытку поглотить западный сектор.

Интервью были трудными и угнетающими. Многие ученые отчаянно пытались снискать расположение Великобритании и Америки. Я очень внимательно следил за техническими вопросами, поскольку высказанные ими мнения настолько явно соответствовали тому, что, по их мнению, я хотел услышать. Они, несомненно, страдали во время своего заключения в Москве, и многие из их друзей погибли. Но было невозможно не помнить, на чьей стороне они работали во время войны.

Одним из первых ученых, у которых я брал интервью, был человек, разработавший «Штуковину», которую американцы нашли в 1950 году внутри Большой печати за столом американского посла в их посольстве в Москве. Было приятно услышать, как он подтвердил, что устройство сработало именно так, как я предсказывал в тот воскресный день в моей хижине Маркони Ниссен. Но когда я допрашивал его, я снова почувствовал тревогу, охватившую МИ-5 в 1950 году, когда мы поняли, что КГБ уже внедряет в Британии нечто, что едва находилось на стадии исследования.

В начале 1958 года я отправил свой документ об ученых-«драконах» в МИ-6 на утверждение. Брундретт настоятельно посоветовал мне сделать это, потому что заявка на ресурсы имела бы гораздо больший вес, если бы исходила от обеих служб. Когда документ был подписан, он был передан на рассмотрение Комитета по политике в области оборонных исследований (DRPC), председателем которого был Брандретт. Документ вызвал всеобщий ужас в DRPC. Никогда прежде заигрывания КГБ с Западом не были так четко задокументированы. Я мог бы доказать, что КГБ получил области значительного технического превосходства благодаря усилиям ученых-«драконов», особенно в области электроники и устройств наблюдения, включая использование инфракрасных систем, которые поставили их на командное положение с конца 1940-х годов.

Во многом благодаря дальновидности Брундретта технические исследования уже велись в рамках его собственного специального комитета, членом которого я был с 1949 года. Но нам нужно было формализовать и расширить эту программу исследований, привлекая больше персонала и ресурсов. Я представил еще один совместный документ МИ-5/МИ-6, который стал известен как «Технический документ» (именно так его называл КГБ), описывающий, какого прогресса необходимо достичь, и делающий гораздо больший акцент на передовой электронике. В результате публикации результатов интервью с «драконами» и «Технического комитета» для разведывательных служб в целом, но особенно для МИ-5, был придан гораздо более высокий приоритет в рамках политики оборонных исследований. К сожалению, DRPC по-прежнему накладывает вето на идею выделения специальных ресурсов разведывательным службам, надеясь восполнить пробел, включив наши требования в существующие программы оборонных исследований. Мне все еще приходилось действовать с опаской, но по крайней мере климат менялся.

В 1958 году, когда рассматривался «Технический документ», Холлис познакомил меня с человеком, который сделал больше, чем кто-либо другой, для обеспечения модернизации МИ-5, Виктором Ротшильдом. Ротшильд работал в МИ-5 во время войны и поддерживал тесные дружеские отношения со многими старшими офицерами, но особенно с Диком Уайтом. В то время когда я встретил его, Ротшильд был главой отдела исследований нефтяной корпорации «Шелл», контролируя более тридцати лабораторий по всему миру. Холлис рассказал ему о моем назначении научным сотрудником МИ-5, и Ротшильд выразил заинтересованность во встрече со мной. Он пригласил меня на ужин в свою элегантную лондонскую квартиру на Сент-Джеймс-Плейс.

Сомневаюсь, что когда-либо встречал человека, который произвел бы на меня такое сильное впечатление, как Виктор Ротшильд. Он блестящий ученый, член Королевского общества, специалист в области ботаники и зоологии и увлекающийся структурой сперматозоидов. Но он был намного, намного больше, чем ученый. О его контактах в политике, разведке, банковском деле, на государственной службе и за рубежом ходят легенды. В безупречном одеянии британского истеблишмента найдется немного ниток, которые в тот или иной момент не прошли бы через игольное ушко Ротшильдов.

Ротшильд был очарован моими планами научной модернизации МИ-5 и высказал мне множество собственных предложений. Вскоре я понял, что он обладал огромным аппетитом к сплетням и интригам тайного мира, и вскоре мы уже обменивались историями о некоторых наиболее странных коллегах, которых он помнил по войне. Мы проговорили до поздней ночи, и я ушел, впервые почувствовав, что при его поддержке возможны великие достижения.

Ротшильд предложил предоставить в распоряжение МИ-5 некоторые из своих лабораторий Shell и начал работу над различными техническими разработками, включая специальную смазку, которая защитила бы оборудование, если бы оно находилось под землей в течение длительного времени. Была разработана смазка, и МИ-5 и МИ-6 широко использовали ее. Ротшильд также предложил мне обратиться за ресурсами к сэру Уильяму Куку, тогдашнему заместителю главы Исследовательского учреждения по атомному оружию (AWRE). Я хорошо знал Кука, но Ротшильд был моим близким другом, и его своевременное лоббирование значительно облегчило мой визит.

Кук внимательно слушал, когда я излагал свои требования. Суть моего подхода к контрразведке заключалась в разработке технических способов атаки на советские шпионские коммуникации. Связь — единственное уязвимое место в прикрытии агента, потому что он должен отправлять и получать сообщения своему контролеру и от него. Я объяснил Куку, что благодаря операции «Стропила» уже предоставил нам самое ценное оружие из всех — доступ к русской радиосвязи, — но что нам срочно нужны новые методы, чтобы атаковать и их физические методы связи, такие как секретное письмо, микроточки и безличная переписка. Прогресс в этих вопросах значительно повысил бы наши шансы на успех контрразведки.

— Давайте решим некоторые из них прямо сейчас, — сказал Кук, поднимая телефонную трубку. Он поговорил с одним из своих старших ученых, доктором Фрэнком Морганом.

— Фрэнк, я посылаю кое-кого поработать с тобой над новым проектом. Он все объяснит, когда прибудет. Тебе понравится — он мужчина по сердцу тебе.

С типичной для Кука щедростью он предоставил команду из двух главных научных сотрудников, а также младший персонал и ресурсы исключительно в распоряжение МИ-5. Всего в AWRE у меня было тридцать человек, и в течение двух лет AWRE несла все расходы, после чего Комитет по политике в области оборонных исследований согласился продолжить финансирование. Фрэнк Морган был самым ценным подарком из всех. Он взялся за решение проблем с энтузиазмом и талантом, и в течение этих двух лет МИ-5 добилась результатов, намного превосходящих все, о чем мечтали в США.

Методы секретного письма одинаковы во всем мире. Сначала шпион пишет сопроводительное письмо. Затем он пишет секретное сообщение сверху, используя специальный лист копировальной бумаги, обработанный бесцветным химическим веществом. Крошечные частицы химического вещества переносятся на письмо, которое затем может быть проявлено получателем. Большинство проявляющих агентов увеличивают количество химических следов, так что сообщение становится разборчивым, и если неизвестен правильный агент, сообщение остается необнаруживаемым. Но Морган создал универсальный проявитель агентов, используя радиоактивность, которая изменила возможности обнаружения.

Микроточки — это еще один метод тайной связи между агентом в полевых условиях и его контролером. Фотографии уменьшены до микроскопических размеров, так что они практически невидимы невооруженным глазом. Микроточки обычно скрываются под марками, поверх знаков препинания в машинописных буквах или под кромками конвертов. Морган разработал процесс обнаружения микроточек с использованием нейтронной активации.

Третий способ шпионской связи, и один из наиболее распространенных, — это безличная переписка. Агент оставляет пакет, например с экспонированной пленкой, в условленном месте (тайнике), а его контролер забирает его на более позднем этапе, чтобы никто не видел, как они встретились. КГБ часто давал своим агентам полые контейнеры, которые были специально обработаны, чтобы они могли определить, был ли контейнер тайно открыт. Морган разработал метод мягкого рентгеновского облучения, который позволил нам осмотреть внутренности подозрительных контейнеров, не трогая их и не запотевая неэкспонированную пленку внутри.

Последней из четырех программ Моргана была разработка ряда специальных рентгеновских методов для использования против современных сейфов с кодовыми замками. Они оказались более чем подходящими даже для Лесли Джаггера, но использование рентгеновского устройства Моргана позволило считывать комбинацию извне и дало МИ-5 потенциальный доступ к каждому сейфу в Британии.

Несмотря на улучшения в технической и исследовательской части, послужной список контрразведки МИ-5 в 1950-х годах оставался плачевным. После того как Дик Уайт стал генеральным директором в 1953 году, он признал большие недостатки в этой области. Большинство талантливых офицеров по расследованию шпионских преступлений военного времени ушли в отставку либо перешли, как Дик Уайт, на высшие руководящие должности. Их заменяли, как правило, второсортные бывшие колониальные полицейские с небольшим опытом контрразведки или вообще без него, которым было трудно приспособиться к превосходству военного времени над немецким абвером для новой войны против более опытной и многочисленной советской разведывательной службы. Он сформировал новый отдел контрразведки, отделение D, и назначил меня главным образом для предоставления им научных и технических консультаций. Но улучшения наступали медленно. В течение некоторого времени сотрудники отделения D возмущались моим доступом к их секретам. Они погрязли в собственном техническом невежестве. Я помню, как один оперативный сотрудник спас ситуацию, когда я объяснил некоторые технические нюансы в терминах закона Ома:

— Все в порядке, Питер, старина, мне не нужно знать о законе Ома.

— Боже милостивый, — взорвался я, — каждый школьник знает о законе Ома!

Глава отделения D, Грэм Митчелл, был умным человеком, но он был слаб. Его политика заключалась в том, чтобы трусливо копировать методы борьбы со шпионажем военного времени, вербовать как можно больше двойных агентов и управлять обширными агентурными сетями в крупных общинах русских, польских и чехословацких эмигрантов. Каждый раз, когда МИ-5 получала уведомление или обнаруживала советский подход к студенту, бизнесмену или ученому, получателю предлагалось принять этот подход, чтобы МИ-5 могла отслеживать дело. Он был убежден, что в конечном итоге один из этих двойных агентов будет принят русскими и внедрен в сердце нелегальной сети.

Дела о двойных агентах были отнимающей много времени шарадой. Любимым трюком КГБ было дать двойному агенту сверток с деньгами или полый предмет (который на этом этапе мы могли осмотреть) и попросить положить его в тайник для безличной связи. Ресурсы отделения D расходовалась каждый раз, когда это происходило. Команды «наружки» были отправлены следить за сбросом в течение нескольких дней подряд, полагая, что нелегал сам придет, чтобы очистить его. Часто за посылками вообще никто не приходил, или, если это были деньги, офицер КГБ, который первоначально передал их двойному агенту, сам забирал их. Когда я высказал сомнения по поводу политики двойного агента, мне торжественно сказали, что это учебные процедуры КГБ, используемые для проверки того, заслуживает ли агент доверия. Терпение даст результаты.

Правда заключалась в том, что русские использовали дела о двойных агентах, чтобы играть с МИ-5, выявлять наших оперативных сотрудников, распылять наши усилия и отвлекать нас от своих реальных операций. Стандарт работы МИ-5 был ужасающим. Прослушивание КГБ наших радиостанций-наблюдателей, безусловно, выдало наше присутствие в большом количестве дел о двойных агентах. Но оперативники отделения D были такими же плохими, редко применяя что-либо, кроме самого элементарного контрнаблюдения, до встречи со своими агентами. Целый отдел Министерства иностранных дел снабжал МИ-5 «куриным кормом» — секретными материалами, которые двойные агенты передавали русским в качестве доказательства своей добросовестности. Информация для «цыплят» состояла из совершенно невероятных поддельных секретных документов об оружии, которого у нас не было, и политике, которую мы не собирались проводить. Я поднял весь вопрос о корме для «цыплят» с отделом D и указал, что материал обязательно будет замечен как подозрительный и что только настоящие секреты убедят русских. Об этом, как мне сказали, не могло быть и речи.

Другой основной областью деятельности отделения D были сообщества эмигрантов. Агент, руководивший отделениями отделения D, имел обширные сети и использовал агентов в Лондоне для вербовки других лиц в принимающих странах. Это был особенно привлекательный вариант для МИ-5. Эмигрантов было легко завербовать, и это позволяло МИ-5 напрямую конкурировать с МИ-6 в производстве разведданных за «железным занавесом», к большому их раздражению. Но на самом деле к началу 1950-х годов эти эмигрантские группировки были полностью проникнуты КГБ или союзными им восточноевропейскими службами и, как и в случае с делами о двойных агентах, служили только для того, чтобы свести на нет наши усилия и выявить наших агентов-проводников.

МИ-5 жила прошлым, копируя методы обмана, в мире разведки, который сильно изменился после войны. Им не хватало не только оперативников с необходимыми навыками, но и, что гораздо важнее, преимуществ взлома кодов, которыми МИ-5 обладала перед немцами.

На протяжении 1950-х годов МИ-5 избегала столкновения с самой очевидной контрразведывательной проблемой, стоявшей перед Великобританией в то время, — результатами советского проникновения в британский истеблишмент в 1930-х годах. Масштабы вербовки «англичан Сталина» стали очевидны после осуждения Алана Нанна Мэя и Клауса Фукса за ядерный шпионаж в конце 1940-х годов, за которым последовало дезертирство[29] Берджесса и Маклина в 1951 году. Любому, кто имел доступ к бумагам, было очевидно, что российские разведывательные службы извлекли выгоду из широко распространенного интеллектуального разочарования среди родовитых британских интеллектуалов 1930-х годов и преуспели в вербовке важных агентов, некоторые из которых по крайней мере остались верны советскому делу после войны.

Дезертирство Берджесса и Маклина травмировало МИ-5. Филби и Блант также попали под подозрение, но, столкнувшись с их непреклонными опровержениями, дела быстро сошли на нет. Единственным оставшимся способом продвижения вперед было запустить крупную, интенсивную программу исследований среди сети людей, которые были дружны с двумя дипломатами в Оксфорде и Кембридже. Такая политика влекла за собой огромные трудности. Большинство из тех, кто был дружен с Берджессом и Маклином, теперь занимали довольно высокие посты не только в разведывательных службах, но и на государственной службе. Существовал потенциальный политический конфуз, если бы такие расследования просочились в то время, когда все заинтересованные стороны делали все, чтобы скрыть любую информацию о дезертирстве. Более того, всегда существовала ужасающая вероятность того, что энергичные расследования могут спровоцировать дальнейшие отъезды в Москву с неисчислимыми последствиями. Никто не был готов ухватиться за колючку, и с 1954 года вся работа фактически прекратилась, МИ-5, очевидно, полагала, что внедряемых в то время новых процедур проверки было достаточно для защиты национальной безопасности. Это было все равно, что запереть дверь курятника с лисой внутри.

Один человек выступил против этой политики пренебрежения. Им был Артур Мартин, бывший офицер армейской связи, который присоединился к МИ-5 вскоре после войны. Мартин быстро проявил себя блестящим и интуитивно понятным специалистом по расследованиям, быстро проведя расследования Фукса и Маклина, которым умело помогала Эвелин Макбарнет, молодая женщина-исследователь, чей вклад в эти дела никогда не был должным образом признан. У Мартина было одно огромное преимущество в его подходе к контрразведывательной работе: он никогда не посещал государственную школу. Как только стало известно, что в британском посольстве в Вашингтоне произошла серьезная утечка секретов, общепринятой точкой зрения было искать виновника среди клерков, уборщиц и секретарш. Но Мартин на ранней стадии понял, что преступником был высокопоставленный дипломат. Он упорно продолжал расследование и прекратил его только тогда, когда Маклин дезертировал.

После дезертирства Мартин надавил на руководство МИ-5, чтобы оно санкционировало срочное расследование всей сложной сети коммунистического проникновения в Кембридж в 1930-х годах. Но его просьбы о разрешении взять интервью у многочисленных представителей социальных кругов Филби, Берджесса и Маклина в основном были отклонены. В течение двух лет он боролся против этой прискорбной политики, пока наконец не пошел на встречу с генеральным директором Диком Уайтом и не сказал ему, что намерен уйти в отставку и устроиться на работу в новую австралийскую организацию по безопасности и разведке ASIO.

Уайт, который высоко ценил способности Мартина, убедил его вместо этого отправиться в Малайю в качестве офицера по связям с безопасностью МИ-5, пока климат в отделении D не улучшится. В то время это была жизненно важная работа, и Мартин сыграл ведущую роль в успешной кампании по борьбе с повстанцами в Малайе, но последствия для контрразведки были катастрофическими. Большую часть десятилетия самый талантливый, хотя и темпераментный, офицер МИ-5 отсутствовал.

Когда Холлис стал генеральным директором в 1956 году, был назначен новый глава отделения D, Мартин Фернивал Джонс. Фернивал Джонс был юристом по образованию, который присоединился к МИ-5 во время войны. На первый взгляд он казался ортодоксальным, молчаливым человеком, лишенным таланта и энергии. Но Фернивала Джонса было легко недооценить. У него был офицерский дар лидера и логичный, упорядоченный ум, который был удивительно открыт для новых идей. Но самое главное, он обладал чертой решительности, если не сказать безжалостности, что делало его превосходным главой контрразведки. Он понял, что главной проблемой, стоящей перед МИ-5, был сам масштаб разведывательной деятельности Советского блока в Великобритании. У D1, например, была задача следить за примерно 300 офицерами советской разведки и работать против них. Всего в нем работало одиннадцать человек, из которых четверо были секретаршами. Мы были завалены работой, никогда не зная, гоняемся мы за шпионами или за тенями.

Одним из его первых решений было вернуть Артура Мартина из глуши в Леконфилд-хаус, сначала в качестве D2, ответственного за чешские и польские дела, а затем, в 1959 году, в качестве D1, ответственного за советскую контрразведку. Фернивал Джонс восхищался мастерством Артура Мартина и силой характера, позволяющей выжимать из него максимум возможного, несмотря на его порой агрессивные манеры. Артур Мартин быстро восстановил акцент D1 на активном контрразведывательном расследовании, и он инстинктивно осознал важность новых методов, таких как «Стропила», проработав в радиотехнической разведке в течение войны. Впервые я нашел кого-то со стажем, кто сочувственно выслушал и воплотил в жизнь мои идеи о переменах. Мы быстро стали близкими друзьями. Мы создали картотеку ресурсов в Филиале, записывая всех и вся, что могло быть полезно МИ-5. По офису были разосланы формы с запросом записей, и в течение нескольких месяцев мы создали индекс, чтобы специалист по ведению дел, которому требовалась, например, медсестра или сантехник, или доступ к документам конкретной компании, или закрытый гараж, мог ознакомиться с картотекой, вместо того чтобы тратить время на получение ресурса с нуля.

Мы внесли радикальные изменения в подход к порядку организации наблюдения за сотрудниками советского посольства, внедрив анализ движений — идею, с которой первым выступил Терри Гернси, глава контрразведки КККП. Это включало в себя регистрацию всех известных перемещений сотрудников советского посольства, чтобы составить общую картину их деятельности. Благодаря этому стало возможным получить важные разведданные о личностях вероятных офицеров КГБ.

Но самые радикальные изменения были внесены в Оперативный отдел, где главенствовал блестящий агент-сыщик Майкл Маккол. Мартин и Маккол перевели отдел на военное положение. Несмотря на то что наши силы были намного меньше, чем у русских, мы перешли в наступление, изменив нашу тактику и стремясь подорвать работу КГБ, который привык к полной предсказуемости нашего подхода. Некоторые из схем были сумасбродными, как операция по похищению всех известных офицеров КГБ на улицах Лондона в надежде, что можно было бы собрать обрывки разведданных. Это не сработало, но впервые за многие годы заставило русских почувствовать, что на них напали. Другие изменения были гораздо более значительными. Советские эмигрантские сети, несомненно, наиболее проникнутые из всех, были свернуты. Дела о двойных агентах велись гораздо более агрессивно. Оперативники сопровождали двойных агентов на встречи с их контролером из КГБ и предупредили сотрудника КГБ, что если его снова поймают на вербовке британских граждан, о нем доложат в Министерство иностранных дел и объявят персоной нон грата. Маккол и его люди начали предпринимать наглые попытки вербовать сотрудников КГБ. Мы так и не добились успеха, но мы надеялись, что смены тактики было достаточно, чтобы посеять семена сомнения в советском посольстве.

Маккол блестяще применил эту новую тактику. Однажды техник, работавший на Королевском артиллерийском заводе по изготовлению нового снаряда Bofors, рассказал МИ-5, что к нему обратился офицер КГБ и попросил предоставить образец нового снаряда. Маккол организовал изготовление муляжа снаряда и его наполнение песком, чтобы создавалось впечатление, что он наполнен взрывчаткой. Как только двойной агент передал снаряд в парке Южного Лондона, Маккол выскочил из кустов. Он сказал русскому, что у него серьезные неприятности и что он, очевидно, владеет частью сверхсекретного британского военного оборудования. Он, безусловно, был бы объявлен персоной нон грата. Офицеры КГБ боялись высылки. Во-первых, они теряли преимущества службы за границей, но, что более важно, это означало провал, а любой провал автоматически делал их подозрительными в глазах офицеров их собственной контрразведки. Сотрудника КГБ начало неудержимо трясти, когда Маккол представил себе, как дородный лондонский полицейский уводит незадачливого русского в какое-то секретное подземелье для пыток.

— Ради бога, не тряси гильзу, — крикнул он, — ты приведешь в действие предохранитель!

Русский бросил снаряд на землю и выбежал из парка, как будто за ним гнались фурии. На следующий день он был в самолете домой.

На самом деле Министерство иностранных дел, как известно, неохотно оказывало поддержку. Много раз мы направляли рекомендации о высылке русских, которых мы уличали в вербовке или управлении агентами, но Северный департамент Министерства иностранных дел, ответственный за англо-советские отношения, чаще всего накладывал вето на наше дело. Время от времени я посещал эти встречи Северного департамента, чтобы давать технические брифинги о том, чем занимался конкретный советский дипломат. Они всегда следовали установленному шаблону. Контингент МИ-6 возражал против высылки, опасаясь репрессий в Москве. Затем Министерство иностранных дел выступило бы с проповедью о важности не срывать предстоящие переговоры по контролю над вооружениями или не ставить под угрозу предстоящую торговую сделку. Однажды Кортни Янг повернулась ко мне, когда мы выходили из богато украшенного зала заседаний комитета, и пробормотала:

— Я никогда не видел такого рассадника холодных ног!

Отсутствие поддержки Министерства иностранных дел означало, что нам приходилось полагаться на менее ортодоксальные методы предупреждения Советов. Примерно в это же время мы получили поток сообщений от наблюдателей с подробным описанием подходов к ним русских. Один наблюдатель описал, как офицер КГБ подошел к нему в пабе и вручил ему конверт с большой суммой денег, а также попытался уговорить его предоставить информацию о его работе в МИ-5.

Майкл Маккол решил, что необходимы прямые действия. Он позвонил главному резиденту КГБ в его кабинет в советском посольстве и попросил о встрече, используя свой псевдоним «Маколи», который был хорошо известен русским. Он ворвался в посольство смелым, как паук, и предостерег русских от любых дальнейших приближений к сотрудникам «наружки», высказав страшные угрозы дипломатического вмешательства, которое на самом деле вряд ли когда-либо было санкционировано. Маккола очень позабавил его поход в логово льва. Сотрудник советской резидентуры оказал ему радушный прием., Они вместе выпили послеобеденный чай под гигантской аспидистрой. Русский сомневался, что кто-либо из его сотрудников мог быть настолько неделикатным, чтобы заниматься шпионажем на иностранной территории, но согласился разобраться в этом вопросе на случай, если кто-то из сотрудников, возможно, немного переусердствовал.

— Возможно, британские органы безопасности допустили ошибку, — предположил он. — Бизнес в эти дни стал таким переполненным. Так много стран, так много посольств, так много дипломатов. Иногда трудно быть уверенным, кто на кого работает…

К сотрудникам «наружки» больше не было подходов.

Летом 1959 года, как раз когда дела в отделе D начали улучшаться, дело Тислера снова ожило, затуманив наши умы сомнениями и замешательством. Это началось, когда молодой мужчина-медбрат, вербовка которого привела к погоне за GRUFF-сигналом в Клэпхэме, внезапно был возобновлен. Его русский контролер вручил ему чемодан и попросил оставить его дома. Внутри чемодана был старый радиоприемник времен Второй мировой войны, что сразу заставило нас заподозрить, что все это было очередной игрой, призванной выманить нас из Лондона. Но у нас не было определенных доказательств того, что русские знали, что мы завербовали медбрата, поэтому мы решили проследить за этим. D1 установила непрерывное наблюдение за домом медбрата в Мидлендс, и вся деятельность Watcher в Лондоне была прекращена. Я договорился, чтобы штаб-квартира «наружки» продолжала передавать уведомления о русских и чехословаках, покидающих Кенсингтон Парк Гарденс, чтобы они думали, что мы все еще следим за ними.

Через тридцать шесть часов после того, как сотрудники «наружки» покинули Лондон, российский приемник, отслеживающий их связь, отключился. Как только Тони Сейл рассказал мне, у меня возникли серьезные подозрения, поскольку я помнил о неубедительности предыдущих тестов после дела Тислера. Шесть недель спустя мы вернулись в Лондон, убежденные, что чемодан был поддельным, и я организовал специальную операцию «Стропила», чтобы проверить, когда русские повторно активировали свой приемник.

В первый понедельник утром слежки за русскими не было, и мы открыли наблюдение за чешским дипломатом в 2:30 пополудни. В течение получаса российский приемник был повторно активирован на частоте наблюдателя. Я передал распечатки результатов операции «Стропила» Фернивалю Джонсу и Холлису. Здесь впервые было четкое указание на то, что внутри МИ-5 существовал человеческий источник. Холлис и Фернивал Джонс были явно шокированы этой информацией. Недавние обращения СССР к сотрудникам «наружки», которые, как мы думали, были прекращены после визита Маккола в посольство, убедили Холлис: по его мнению, если утечка и существовала, то она должна быть в службе Watcher. Были проведены дополнительные тесты на содержание бария, чтобы попытаться определить источник, но ничего не было обнаружено. По мере того как 1959 год подходил к концу, среди немногих офицеров, знавших об обвинении Тислера, росло ощущение, что этот вопрос должен быть решен раз и навсегда, даже если это означало более масштабное расследование. В декабре меня вызвал Холлис, который сказал мне, что намерен закрыть расследования Watcher.

— Я уверен, что наши первоначальные выводы Тислера были правильными, — сказал он мне, — и я думаю, что мы должны оставить этот вопрос в покое.

Он был вежлив, но тверд. Я подумал, что пришло время открыто высказать свои опасения.

— Я действительно думаю, сэр, что нам было бы рекомендовано расширить наши запросы. Утечка может быть выше в Службе.

Холлис никак не отреагировал.

— Это очень деликатный вопрос, Питер, — спокойно ответил он. — Это оказало бы ужасное влияние на моральный дух на Службе.

— Не обязательно, сэр. Я думаю, вы бы обнаружили, что большинство офицеров приветствовали бы, если бы что-то было сделано. В конце концов, если у нас есть проникновение, особенно на относительно высоком уровне, большинство людей зря тратят свое время.

— Это просто непрактично, — ответил он, его тон стал жестче.

Я указал, что в D1 уже есть отдел расследований, который вполне мог бы вместить эту работу. Холлис наконец сдержался.

— Я не готов обсуждать этот вопрос, — отрезал он, — и я просто не могу принять какой-либо курс действий, который привел бы к созданию привилегированного гестапо в офисе.

Он нацарапал «Дальнейшие действия не нужны» на файле и поставил на нем свои инициалы, давая понять, что наша встреча окончена. Раковую опухоль оставили расти.

— «Снайпер» говорит, что у русских есть два очень важных шпиона в Британии: один в британской разведке, другой где-то на флоте.

Был апрель 1959 года, и офицер ЦРУ Гарри Роман инструктировал группу офицеров МИ-5 и МИ-6 в конференц-зале на четвертом этаже штаб-квартиры МИ-6 на Бродвее об одном высокопоставленном перебежчике. «Снайпер» был анонимным источником, который ранее в этом году начал отправлять в ЦРУ письма, написанные на немецком языке, с подробной информацией об операциях польской и советской разведки.

— Он почти наверняка из UB [Польской разведывательной службы], — сказал Роман. — Его немецкий странный, а польские штучки изнутри первоклассные.

«Снайпер» (которому в МИ-5 дали кодовое имя «Лавиния») окрестил своих шпионов Лямбда-1 и Лямбда-2. О втором мало что было известно, помимо того факта, что он служил в Варшаве в 1952 году и был шантажирован шпионажем после того, как УБ обнаружило его деятельность на черном рынке. Однако Лямбда-1 выглядела более обнадеживающей. В одном из своих писем Снайпер привел достаточно подробностей, чтобы мы смогли идентифицировать три документа МИ-6, которые он видел.

Первым был «Список наблюдения» за Польшей с подробным описанием польских граждан, которых варшавское отделение МИ-6 считало возможными или желательными объектами для вербовки. Вторым документом был ежегодный отчет польского отдела МИ-6 «R6», в котором обобщались разведданные, полученные британской разведкой по этой стране. Третий документ был фрагментом «RB» — ежегодного отчета МИ-6, распространяемого среди резидентур за рубежом, в котором подробно описывались последние научно-технические исследования и операции МИ-6.

Берлин и Варшава были наиболее вероятными станциями (резидентурами) МИ-6, где произошла утечка этих важных разведданных, и мы составили список из десяти человек на этих станциях, которые имели доступ ко всем трем документам. Записи всех десяти были исследованы, и все были оправданы, включая одного по имени Джордж Блейк, подающего надежды молодого офицера МИ-6, сыгравшего ключевую роль в Берлинском туннеле. Блейк, пришли к выводу МИ-5 и МИ-6, никак не мог быть шпионом. Лучшим объяснением утечки, в отсутствие какого-либо заслуживающего доверия кандидата-человека, была кража сейфа резидентуры МИ-6 в Брюсселе, которая произошла два года назад. К сожалению, точной информации о содержимом сейфа до ограбления не было. Были доказательства того, что один, а возможно, и два документа, которые видел «Снайпер», находились в сейфе, но нет уверенности, что все три были там. Весной 1960 года, когда все десять офицеров МИ-6 были оправданы, МИ-5 и МИ-6 официально сообщили американцам, что кража с взломом была источником Лямбда-1 «Снайпера».

В марте 1960 года «Снайпер» неожиданно прислал дополнительную информацию о Лямбда-2. Его звали что-то вроде Хьютон, и «Снайпер» подумал, что он был завербован русскими и выполнял их задания, когда вернулся в Лондон для работы в военно-морской разведке. Только один человек подходил под описание «Снайпера»: Гарри Хоутон, который работал в подразделении подводного оружия в Портленде, Дорсет, и служил в Варшаве в 1952 году, прежде чем поступить на службу в военно-морскую разведку. Когда Хоутона проверили в картотеке МИ-5, отделение D, к своему ужасу, обнаружило, что он уже был внесен в список. За несколько лет до этого жена Хоутона обратилась к офицеру службы безопасности в Портленде и рассказала ему, что ее муж бросил ее ради девушки, которая работала на базе. Она утверждала, что Хоутон встречался с иностранцами, регулярно ездил в Лондон, чтобы встретиться с иностранцем, которого она не могла опознать, и хранил большие суммы денег в жестяной банке в садовом сарае.

Офицер службы безопасности переслал отчет в Отдел безопасности Адмиралтейства, сообщив, что это, вероятно, злонамеренное обвинение брошенной жены. Адмиралтейство передало его в подразделение С МИ-5, где оно попало на стол молодому офицеру по имени Данкум Ваг. Он поискал Хоутона в картотеке, не нашел никакой записи и пришел к выводу, что первоначальная оценка сотрудника службы безопасности была правильной. Он решил отклонить обвинение. Он отправил документ руководителю своего отделения C, который отправил соответствующий ответ в Портленд, и дело было закрыто.

Холлис и Фернивал Джонс (который в то время был главой отделения С) были отчаянно смущены открытием, что вероятным шпионом был Хоутон. Но времени на взаимные обвинения было мало, поскольку дело быстро набирало обороты. Расследованием занималось польское отделение D2, и вскоре они выяснили, что Хоутон раз в месяц посещал Лондон со своей девушкой Этель Джи. Наблюдателям было поручено освещать июльский визит Хоутона, и они видели, как он встретился с мужчиной на Ватерлоо-роуд, передал сумку для переноски и получил конверт взамен. Все внимание немедленно сосредоточилось на человеке, с которым встретился Хоутон. За ним проследили до его машины, белого «Студебеккера», и сотрудники «наружки» визуально идентифицировали его как офицера польской разведки, дислоцированного в Лондоне. Но проверка регистрационного номера автомобиля показала, что он принадлежит канадцу по имени Гордон Арнольд Лонсдейл, который занимался арендой музыкальных автоматов. Сотрудники «наружки» были отправлены в польское посольство, чтобы перепроверить польского офицера, и смущенно вернулись, сказав, что допустили ошибку.

Лонсдейл был взят под усиленное наблюдение. У него был офис на Уордор-стрит и квартира в Белом доме, недалеко от Риджентс-парка. Оба были снабжены «жучками», и поблизости были установлены посты визуального наблюдения. По сути, он жил жизнью лондонского плейбоя, часто выезжая за границу и преследуя череду гламурных девушек, привлеченных его легкими деньгами и приятной внешностью.

В следующий раз Хоутон и Джи посетили Лондон в начале августа и снова встретились с Лонсдейлом, на этот раз в кафе рядом с театром «Олд Вик». Сотрудники «наружки» внимательно следили за ними, даже проскользнули за соседний столик. Лонсдейл сказал Хоутону и Джи, что в сентябре встречи не будет, поскольку он находится с деловым визитом в США, но что он уверен, что вернется вовремя, чтобы встретиться с ними в первое воскресенье октября. Если бы он не появился, кто-нибудь другой, кого они знали, пришел бы на его место.

27 августа за Лонсдейлом следили от его квартиры на шестом этаже Белого дома до Мидленд-банка на Грейт-Портленд-стрит, где он сдал на хранение чемодан и сверток в коричневой бумаге. Вскоре после этого он исчез. Генеральный директор обратился к председателю Midland Bank и получил разрешение на вскрытие банковской ячейки Лонсдейла. Вечером в понедельник, 5 сентября, чемодан и посылка были изъяты из банка и доставлены в лабораторию МИ-5 в соборе Святого Павла. Содержимое было разложено на столе на козлах и тщательно изучено Хью Уинтерборном и мной. После многих лет попыток мы наткнулись на настоящую вещь — полный набор инструментов профессионального шпиона. Там были Minox и Praktina, специализированные миниатюрные камеры для копирования документов. Minox содержал экспонированную пленку, которую мы проявили и скопировали перед заменой в камере. Фотографии казались достаточно безобидными: снимки Лонсдейла и улыбающейся женщины, сделанные в городе — после тщательного анализа мы пришли к выводу, что это, вероятно, Прага. Была также книга о том, как научиться печатать на машинке, которая, как я сразу понял, должна быть связана с секретным письмом. Направив узкий луч горизонтального света вдоль краев каждой страницы, я выделил мельчайшие углубления, где Лонсдейл использовал страницы в качестве копирки для своих невидимых секретных сообщений. Книга для машинописи была отправлена доктору Фрэнку Моргану в AWRE и стала бесценной в продвижении его исследовательской программы по новым методам обнаружения тайнописи.

Самым интересным объектом была зажигалка Ronson, помещенная в деревянную чашу. Мы сделали рентген зажигалки, используя метод Моргана, который показал, что основание было полым и содержало несколько мелких предметов. Они были удалены с помощью резиновой присоски и пинцета и оказались двумя наборами миниатюрных одноразовых шифроблокнотов, один из которых явно использовался в настоящее время. Там также был список ссылок на карты на сложенном листе бумаги, основанный на книге карт Лондона, которой пользовались наши сотрудники «наружки».

С тех пор, как началась операция «Стропилы», я изучил все, что смог найти о советской тайной радиосвязи, и как только я увидел шифровальные блокноты Лонсдейла, я смог определить, что они советского производства. Это был не офицер польской разведки — это была полномасштабная операция КГБ. Поскольку Лонсдейл поддерживал радиосвязь с Москвой, мы знали, что если мы сможем скопировать его блокноты и отследить его сигналы, то сможем расшифровывать их по мере поступления. К сожалению, в чемодане Лонсдейла не было планов передачи сигналов, дающих представление о том, когда и на какой частоте прослушивать его передачи, среди тысяч сообщений, которые каждую неделю поступали из Москвы. Операция «Стропилы» дала нам жизненно важный прорыв. Мы решили расположиться в квартире по соседству с Лонсдейлом в Белом доме, а с помощью оборудования, используемого в «Стропилах», мы могли бы определить, когда и на какой частоте он слушает свой приемник.

Скопировать шифроблокноты, не вызвав подозрений Лонсдейла, было намного сложнее. Без доступа к каждому листу блокнотов мы не смогли бы расшифровать его трафик. Я знал от Комитета по радиоконтрразведке, что швейцарская разведывательная служба недавно обнаружила одноразовый блокнот КГБ, поэтому я договорился с МИ-6 спросить швейцарцев, готовы ли они разрешить нам позаимствовать его. Они согласились, и я поехал в лондонский аэропорт, чтобы встретить самолет королевских ВВС, который специально слетал за ним для нас. Швейцарский блокнот был очень похож на блокнот Лонсдейла; каждый край был покрыт тонкой пленкой клея, чтобы скреплять страницы вместе. Мы разобрали его и проанализировали клей. Он был незападным, но сотрудники Генерального почтового отделения были уверены, что смогут что-нибудь придумать.

Вечером в субботу, 17 сентября, мы снова зашли в банк, забрали чемодан и отнесли его в собор Святого Павла. Блокноты были аккуратно разобраны, и каждая страница сфотографирована по отдельности. Затем оригиналы были помещены в специально изготовленный зажим, который плотно скреплял их, чтобы мы могли повторно покрыть края нашим новым клеевым раствором. Ранним воскресным утром мы отнесли чемодан обратно в банк и стали ждать возвращения Лонсдейла.

Несколько дней спустя мне позвонил Тони Сейл. Его голос звучал явно взволнованно.

— Есть кое-что, что ты должен увидеть. Некоторые записи «Львиной бороды»…

«Львиная борода» — кодовое название, данное операции «Непрерывная стропила» в советском посольстве. Я взял такси до Кенсингтон Парк Гарденс и нырнул в наш безопасный дом на соседней улице. Тони Сейл встретил меня в холле и передал лист распечатки «Львиной бороды».

— Есть идеи, что это такое? — спросил он, указывая на два внезапных всплеска активности приемников внутри посольства в сентябре.

— Какие это даты?

— Кажется, 6 сентября, это был вторник, а другое — в прошлое воскресенье — это 18-е, — ответил он.

— Боже милостивый, — ахнул я, — это даты банковских операций!

Сотрудники «наружки» участвовали в обеих операциях с чемоданом Лонсдейла в банке. Со смесью паники и отчаяния я отнес распечатки обратно в Леконфилд-хаус и сопоставил точное время работы русского приемника с записями об операциях «наружки». Данные «Львиной бороды» и время работы «наружки» совпали. Русские, должно быть, догадались, что мы вышли на след Лонсдейла.

Я запросил все записи «Львиной бороды» за два с половиной года и тщательно проверил их все, чтобы узнать, были ли другие примеры, когда русские использовали свои приемники в середине вечера субботы или понедельника. Не было ни одного случая, кроме этих двух, когда русские прослушивали с полуночи до 5 утра.

Я отнес материал Фернивалу Джонсу, и мы отправились прямо в офис Холлиса. Он воспринял новость спокойно и согласился, что доказательства утечки выглядят убедительными. Он поручил Фернивалю Джонсу начать другое срочное расследование в отношении службы «наружки», и ввиду того факта, что Лонсдейл почти наверняка был нелегалом КГБ, передал контроль над делом от D2 (чехи и поляки) Артуру Мартину из D1 (советская контрразведка).

На первый взгляд, отъезд Лонсдейла за границу стал лучшей проверкой того, были ли наши подозрения обоснованными. Мы все согласились, что если он останется в стороне, это докажет, что он знал, что мы вышли на него. Если бы он вернулся, это означало бы, что мы были в безопасности. Лонсдейл сказал Хоутону, что попытается вернуться на их встречу 1 октября. В Леконфилд-хаусе начала нарастать напряженность, поскольку расследование Фернивала Джонса в очередной раз не дало результатов. Хоутон ездил в Лондон, но никто не приехал, чтобы встретиться с ним. Даже Фернивал Джонс казался заметно потрясенным, поскольку дни проходили без каких-либо признаков подозрительной деятельности Лонсдейла. Затем 17 октября наш наблюдательный пункт напротив офиса Лонсдейла на Уордор-стрит зафиксировал, как он входил в здание. Сомнения и подозрительность, которые становились все сильнее, растаяли, когда мы бросили нашу энергию на охоту.

Вскоре Лонсдейл вернулся к своей старой жизни, запустив свой бизнес по продаже музыкальных автоматов, познакомившись с Хоутоном и встречаясь с большим количеством привлекательных девушек. Он не должен был возвращать свою квартиру до начала ноября, но где он остановился, оставалось загадкой. Каждую ночь он покидал свой офис на Уордор-стрит и направлялся на запад. Мы с Артуром установили строгий контроль над операциями Watcher после возвращения Лонсдейла. Мы были полны решимости больше не допускать ошибок. Открытое наблюдение было запрещено, и на все операции было наложено строгое радиомолчание. Джим Скардон взорвался от этого очевидного вторжения в его империю. Он не знал об операции «Стропила» и не мог понять, почему радиосвязь была запрещена. Он пожаловался Фернивалу Джонсу, но ему твердо сказали, что для новой политики есть веские причины.

Мы с Артуром поняли, что было бы невозможно следовать за обученным и опытным офицером разведки, таким как Лонсдейл, на любом расстоянии, не предупредив его об этом факте, поэтому мы разработали новую полустатическую технику. Каждую ночь команда «наружки» подбирала его и следовала за ним на небольшом расстоянии, прежде чем отделиться. На следующий день новая группа «наружки» подобрала Лонсдейла там, где предыдущая группа прекратила преследование, и прошла еще одно короткое расстояние, и так далее, на последовательно увеличивающемся расстоянии от его офиса на Уордор-стрит. Вся операция заняла две недели, и мы даже наняли жен и добровольцев из Службы в дополнение к персоналу Watcher, чтобы мы никогда не использовали одни и те же лица дважды. В конце концов мы выследили Лонсдейла до 45 Крэнли Гарденс, Райслип, на западе Лондона. Лонсдейл, очевидно, остановился у обитателей маленького домика, Питера и Хелен Крогер, новозеландской пары, которые держали небольшой книжный магазин, специализирующийся на американских антикварных книгах. Мы установили стационарный наблюдательный пункт в доме напротив и ждали, уверенные, что никто из жильцов не знает о нашем присутствии.

В середине ноября Лонсдейл вернулся в свою квартиру, незадолго до этого забрав свой чемодан из Мидлендского банка. Мы немедленно договорились с техником GCHQ, Артуром Спенсером, о переезде в квартиру по соседству, чтобы начать наши «Стропильные» работы. В течение следующих трех месяцев Спенсер едва переступал порог крошечной квартиры. Мы установили бесконтактный отвод на сетевом питании приемника Лонсдейла, который был подключен к бесшумному звуковому сигналу. Спенсер носил зуммер в качестве наушника, так что даже если Лонсдейл ночью воспользуется своим радиоприемником, зуммер предупредит его. Всякий раз, когда раздавался звонок, Спенсер настраивал приемники «Стропил», находил частоту, которую слушал Лонсдейл, и оповещал GCHQ на Палмер-стрит. Затем Палмер-стрит передавала сигнал в штаб-квартиру GCHQ в Челтенхеме. Там, используя нашу копию одноразового блокнота Лонсдейла, криптоаналитик GCHQ по имени Билл Коллинз расшифровывал сообщение и передавал его обратно в Лондон Артуру и мне в Леконфилд-хаус по зашифрованной телексовой связи.

Когда Лонсдейл впервые получил сообщение, Билл Коллинз не смог его расшифровать. В трафике не было группы индикаторов. Группа индикаторов — это группа по умолчанию, другими словами, группа из шифроблокнота без кодированной добавки. Получатель использует это, чтобы понять, какую из страниц шифроблокнота использовал отправитель, чтобы его можно было расшифровать. (После ареста Лонсдейла мы обнаружили, что группа индикаторов на самом деле была зашифрована с использованием его реальной даты рождения.)

Мы с Артуром начали задаваться вопросом, возможно, Лонсдейл осознал, что его блокноты были взломаны, и использовал новый набор, привезенный им из-за границы. Единственное, что мы могли сделать, — это ограбить его квартиру и снова проверить зажигалку внутри, чтобы убедиться, что шифроблокноты использовались. Мы с Уинтерборном зашли туда в тот день, когда Лонсдейл ездил в Саффолк по своим делам с музыкальными автоматами. Это была маленькая квартирка, довольно удручающе спартанская, в которой едва хватало места, кроме кровати. Мы открыли зажигалку. Шифроблокноты были все еще там, а новые страницы были вырваны, так что они, очевидно, все еще использовались. Когда я внимательно присмотрелся, я понял, что Лонсдейл использовал больше строк, чем было необходимо, чтобы зашифровать сообщение, которое он получил из Москвы. Когда сообщение было уменьшено на несколько лишних строк, оно было прочитано удовлетворительно.

В течение следующих двух месяцев мы успешно отслеживали раз в две недели сообщения Лонсдейла из Москвы. Большинство из них касались «Шаха», криптонима КГБ для Хоутона. Лонсдейлу были даны конкретные инструкции о том, как с ним обращаться, какие вопросы задавать и какие документы ему следует попытаться раздобыть в Портленде. Но другие сообщения были личными, содержали семейные новости о его жене и детях, оставшихся в России. Они хотели, чтобы он вернулся домой после пяти лет службы под прикрытием.

В понедельник, 2 января, Холлис председательствовал на полном пересмотре дела. Артур решительно настаивал на том, что мы должны позволить делу продолжаться. Он инстинктивно чувствовал, что Лонсдейл был слишком ценным нелегалом, чтобы руководить просто одним шпионом, Хоутоном. Мы все еще очень мало знали о Крогерах и их доме на Крэнли-Гарденс, 45, помимо того факта, что вскоре после того, как Лонсдейл переехал к нам, в доме были установлены высококачественные решетки и оконные замки, включая доступ на крышу. Насколько мы знали, Лонсдейл мог быть лишь частью гораздо более крупной сети. Фернивал Джонс и я поддержали Артура, и Холлис согласился обратиться в Адмиралтейство (чьи секреты Хоутон предавал) с просьбой разрешить оставить Хоутона в покое еще на три месяца. Адмиралтейство согласилось, и Артур решил свести к минимуму любой дальнейший риск, проведя расследование без какой-либо формы физического наблюдения, полагаясь просто на наш перехват радиопереговоров Лонсдейла, который приведет нас к дальнейшим шпионам.

Два дня спустя наш план был грубо нарушен. Запечатанное сообщение было доставлено Холлису Кливом Крамом, офицером ЦРУ, прикомандированным к американскому посольству в Лондоне для связи с МИ-5. В сообщении МИ-5 говорилось, что «Снайпер» проинформировал ЦРУ о своем намерении дезертировать в Соединенные Штаты на следующий день, 5 января. Мы снова собрались в кабинете Холлиса. На самом деле был только один вариант действий. Хоутон, Лонсдейл и, предположительно, также Крогеры были предупреждены о дезертирстве. Мы должны были арестовать их до того, как они были бы отозваны. К счастью, Хоутон должен был встретиться с Лонсдейлом в январе в субботу, 7 января, и мы также знали, что Лонсдейл должен был получить свое радиообращение рано утром того же дня, так что мы бы знали, послала ли ему Москва предупреждение.

Организация арестов была невероятным достижением логистики, и в течение следующих трех дней я почти не спал. Чарльз Элвелл, оперативный сотрудник Хоутона, был отправлен в Портленд, готовый провести обыск в доме Хоутона, как только ему доложат, что аресты успешно завершены. Билл Коллинз приехал из Челтенхэма и обосновался на Палмер-стрит, готовый расшифровать сообщение Лонсдейла, как только оно поступит. Специальное отделение было выставлено на дежурство у квартиры Лонсдейла, готовое произвести немедленный арест, если сообщение из Москвы заставит его поспешить в укрытие.

В пятницу вечером мы с Артуром собрались в операционном зале на третьем этаже Леконфилд-хауса, готовые к всенощному бдению. Это был небольшой офис, выкрашенный в жутковато-коричневый цвет для гражданской службы. Это могло быть тюремной камерой. Вдоль одной стены тянулась кровать с металлическим каркасом, посередине стоял маленький столик. Кабели тянулись по полу толстыми, спутанными пучками. Телефоны связывали нас со штаб-квартирой специального подразделения, GCHQ и генеральным директором, а маленький динамик передавал нам каждый звук в квартире Лонсдейла в Белом доме.

Артур сидел, сгорбившись над столом, и непрерывно курил. Хью Уинтерборн был напряжен и взволнован и говорил очень мало. Фернивал Джонс тоже был там, без обуви, полулежал на кровати в подтяжках. Хотя он был директором отделения D, он испытывал сильную преданность к войскам и был полон решимости довести дело с нами до конца. Он даже сходил в паб на Шепердс Маркет и принес нам бутерброды. Мы пили скотч до рассвета, когда пепельницы наполнились.

Мы слушали, как Лонсдейл поздно возвращался с беззаботного вечера в городе. Он был с девушкой. Я незаметно приглушил громкость, когда до нас донеслись звуки их страстных занятий любовью. Когда в квартире все стихло, я спросил Артура, как долго, по его мнению, Лонсдейл будет сидеть в тюрьме.

— По меньшей мере пятнадцать, — ответил он.

Хью Уинтерборн выглядел обеспокоенным. Он был религиозным человеком и не находил радости в мысли о загубленной человеческой жизни. Я налил себе еще выпить.

— Я не могу не думать о его жене и детях… — неубедительно сказал я. Они знали, что я имел в виду. Они, как и я, видели перехваченные сообщения Лонсдейла: разговоры о доме, семейных трудностях, днях рождения и детях, которые скучали по своему отцу. Лонсдейл, при всем его профессионализме, был очень человечным шпионом. Как и многие мужчины, уехавшие по делам, он тосковал по дому и искал утешения в компании других женщин.

— Не то чтобы он предатель… не такой, как Хоутон. Он просто делает свою работу, как мы.

— Хватит! — Фернивал Джонс сердито вскочил с кровати. — Он пошел на это с широко открытыми глазами. Он мог бы приехать как дипломат. Он знал, чем рискует. Он заслуживает всего, что получает!

Я промолчал. Но эта мысль была у всех нас внутри. Мы слишком много наблюдали за Лонсдейлом за последние два месяца.

Ближе к утру Лонсдейл разбудил девушку и убедил ее уйти. Он сказал, что у него срочное дело, которым нужно заняться, что в некотором смысле было правдой. Когда она ушла, мы слышали, как он достал рацию и приготовил блокноты для приема сообщения из Москвы. Несколько минут радио потрескивало, и карандаш Лонсдейла нацарапал расшифровку. Мы могли сказать, что предупреждения не было, по тому, как он неторопливо зашел в ванную, весело напевая себе под нос по-русски. Через несколько минут зазвонил зеленый телефон, и Билл Коллинз передал нам текст сообщения по зашифрованной линии. Это был обычный репортаж, больше разговоров о семье, больше новостей из дома. Не было никакого предупреждения или тревоги.

Специальному отделению было приказано подготовиться к аресту, поскольку Лонсдейл получил посылку от Хоутона в тот день днем. В пять часов зазвонил телефон специального отделения.

— Последний акт закончен, — произнес голос. «Последний акт» было кодовым именем Лонсдейла. Его тюремное представление вот-вот должно было начаться.

Хью Уинтерборн отправился на обыск квартиры Лонсдейла, пока мы с Артуром ждали новостей об аресте Крогеров. В семь, усталые, но в приподнятом настроении, мы поехали в Рейслип на моей машине. К тому времени, как мы добрались до Крэнли-Гарденс, там царил хаос. Полиция была повсюду, обыскивая дом почти наугад. Я пытался взять себя в руки, но это было бесполезно. Артур тщетно протестовал, когда детектив достал пластиковый пакет с химикатами.

— Извините, сэр, боюсь, это улика, — сказал полицейский. — Теперь это уголовное дело, и если вы, ребята, хотите его увидеть, вам придется действовать по своим каналам.

Полицейской операцией руководил детектив-суперинтендант Джордж Смит из Специального отдела, человек, известный в МИ-5 своей способностью к саморекламе. Перед арестами мы подчеркнули Смиту, что нам необходимо на сорок восемь часов отключить любые новости об арестах, чтобы мы могли отслеживать следующую радиопередачу, поступающую из Москвы. Но через несколько часов по Флит-стрит распространился слух, что крупная шпионская сеть разгромлена, и Смит начал инструктировать избранных репортеров о роли, которую, по его утверждению, он сыграл в операции. В московском эфире не было трафика.

Несмотря на тщательный обыск, начатый полицией, было очевидно, что дом был битком набит шпионским оборудованием. В зажигалке, похожей на ту, которой пользовался Лонсдейл, были спрятаны два набора шифроблокнотов. Имелись графики передачи сигналов трех отдельных типов из Москвы, секретные письменные принадлежности и оборудование для изготовления микроточек с использованием хромовой кислоты и скотча. Миссис Крогер даже пыталась уничтожить содержимое своей сумочки, содержащее подробности встреч со шпионами, спустив их в унитаз, но бдительная женщина-констебль остановила ее. Самой интересной находкой из всех был план сигналов для специальных высокоскоростных передач из Москвы. Спрятанный в банке для приготовления пищи, мы нашли бутылку магнитного оксида железа, используемого для распечатки азбуки Морзе из высокоскоростного сообщения на ленту, чтобы его можно было прочитать без переноса на сложный магнитофон и замедления. Это был новый метод, и он объяснял, почему мы не смогли обнаружить никаких передач в дом Крогеров за месяцы до арестов.

Ближе к концу вечера полиция начала расходиться, оставив нас искать среди обломков под бдительным присмотром пары молодых констеблей. Мы обыскивали дом девять дней. В последний день мы обнаружили передатчик. Он был спрятан в углублении под кухонным полом вместе с камерами и другим радиооборудованием. Все было тщательно спрятано во влагостойких герметичных упаковках, и вся система, очевидно, была рассчитана на хранение в течение значительного периода времени.

В следующую среду Холлис собрал всех в своем офисе и поздравил их с триумфом. Новая команда D Branch под руководством Мартина Фернивала Джонса и Артура Мартина подверглась самому суровому испытанию и впервые полностью переиграла русских с тех пор, как Максвелл Найт разгромил кольцо «Вулвич Арсенал» в 1938 году. Ключ к успеху Lonsdale, как и к достижениям в операциях «Поглощение» и «Частокол», заключался в новых методах, над разработкой которых я работал с GCHQ и AWRE. «Стропила», рентгеновские снимки и копирование шифроблокнотов позволили МИ-5 вести дело с позиции силы. Я был безмерно горд поимкой нелегальной резидентуры. Впервые я сыграл важную роль в деле о контрразведке и показал руководству МИ-5, что это возможно. В результате было признано, что рабочая нагрузка, проходящая через Комитет по радиационным операциям, была просто слишком велика, и он был разделен на два отдельных подразделения. Клан осуществлял все тайные операции против зашифрованных целей здесь и за рубежом, в то время как Контрклан контролировал всю контрразведывательную часть ROC, такую как «Стропила».

Холлис попросил меня подготовить подробный отчет, показывающий роль, которую сыграли в деле Лонсдейла новые методы, с целью поощрения аналогичных подходов к контрразведке в будущем. Я начал с посещения Олд-Бейли, где проходил суд над Лонсдейлом, Крогерами, Хоутоном и Джи. Последняя пара выглядела бледнолицей, бросая взгляды на обшитый деревянными панелями зал суда со скамьи подсудимых.

Лонсдейл и Крогеры казались совершенно равнодушными к происходящему. Крогеры время от времени шептались друг с другом или передавали записки; Лонсдейл ничего не сказал до конца, когда произнес короткую речь, утверждая, что Крогеры ничего не знали о его деятельности. Вскоре американцы опознали Крогеров как Морриса и Лону Коэн, разыскиваемых ФБР в связи с делом о ядерном шпионаже Розенберга. Это было более чем немного неловко для меня; за несколько месяцев до арестов я встретился с Элом Бельмонтом из ФБР в Вашингтоне и проинформировал его о ходе расследования. Тогда он поинтересовался, не могут ли Крогеры оказаться Коэнами. Но я не воспринял его бесцеремонное предположение всерьез и не смог проверить. Личность Лонсдейла оказалась гораздо большей загадкой, и прошел год, прежде чем мы однозначно идентифицировали его как Конана Трофимовича Молоди, сына известного советского ученого и опытного офицера КГБ, который в 1955 году принял личность Гордона Лонсдейла, давно умершего канадца из Финляндии.

Я начал свой анализ дела Лонсдейла с просьбы GCHQ предоставить мне досье по любому известному делу о советском шпионаже, такому как дело Лонсдейла, в котором были задействованы тайные радиопередачи. Они подготовили документ объемом в сотню страниц. В нем сначала перечислялись детали рассматриваемого агента — когда он начал и закончил, каковы были его цели, на какую службу он работал и так далее. Затем они подготовили подробное изложение графиков сеансов радиосвяи. И наконец, трафик, который агент получал из Советского Союза, включая номера сообщений, количество их групп, детали используемых систем шифрования и даты, когда они были изменены.

Я распределил эту массу материалов, во-первых, по категориям: КГБ и ГРУ. Во вторых, по типам агентов: одиночки; спящие[30]; разведчики-нелегалы[31], активно управляющие одним или несколькими источниками; резиденты-нелегалы — управляющие группой других нелегалов, и так далее. К своему удивлению, я обнаружил, что изменения в радиопотоке отражали различные типы агентов. Например, изучив процедуры оперативной радиосвязи, такие как типы используемых позывных, можно было определить, был шпион из КГБ или ГРУ. Аналогичным образом, анализируя количество групп и длину сообщений, можно было определить, какой тип шпиона получал трафик. Например, спящий агент получал очень мало трафика. Одиночка из ГРУ — ненамного больше. В то время как одиночка КГБ получал довольно значительный объем. Нелегальный резидент КГБ, самый важный шпион из всех, всегда получал наибольшее количество трафика — обычно от пятисот до тысячи групп в месяц.

Вскоре я начал понимать, что дело Лонсдейла кардинально отличалось от любого другого отдельного случая из сотен, которые я изучал. Ни в одном другом случае не было такого количества различных форм связи, некоторые дублировались, а некоторые даже утроились. И все же, по-видимому, только один шпион Хоутон обслуживался всем аппаратом Лонсдейла/Крогера. Он был важным шпионом, это правда, с доступом к жизненно важным деталям британских и американских систем обнаружения подводных лодок. Но зачем привлекать Крогеров? Почему бы просто не использовать Лонсдейла?

Даже на первый взгляд казалось маловероятным, что другие шпионы не были вовлечены в агентурную группу. Семья Крогеров находилась в Райслипе, недалеко от объектов американских ВВС, в то время как Лонсдейл, как мы выяснили, ранее учился в Школе востоковедения, на курсе, обычно используемом британскими военными офицерами и стажерами МИ-6.

Лонсдейл, безусловно, был нелегальным резидентом в Великобритании, и я тщательно проанализировал сообщения, которые он получал из Москвы после того, как он вернулся в Великобританию в октябре. В среднем у него было 300–350 групп в месяц. Тем не менее в каждом из других незаконных случаев, которые я изучал, резидент получал 500–1000 групп в месяц и, как правило, ближе к более высокому показателю. Где был пропущенный трафик Лонсдейла? У Лонсдейла был трехсимвольный позывной, который включал цифру 1. Если трансляция передавала трафик и в нем отсутствовала цифра 1? Если это был фиктивный поток? Я спросил GCHQ, могут ли они найти какие-либо сообщения, похожие по объему на те, которые, как мы знали, Лонсдейл получал после октября, за период, предшествовавший его отъезду в августе. После продолжительных поисков GCHQ обнаружил то, что называется «преемственностью», которая насчитывает шесть лет, примерно с того времени, когда Лонсдейл въехал в Великобританию.

Среднее количество групп в этой непрерывности находилось в правильном диапазоне 500–1000 групп в месяц, и оно внезапно прекратилось в августе 1960 года, в то же время, когда Лонсдейл вернулся в Москву. Конечно, без шифроблокнотов мы не смогли бы прочитать ни одно из сообщений, но если, как казалось вероятным, это был первоначальный трафик Лонсдейла, оставался вопрос: почему он внезапно уменьшился, когда он вернулся?

Я обратил свое внимание на сообщения Крогеров. Они были самыми непонятными из всех. Большинство из них предназначались для их использования, но они, похоже, вообще не руководили никакими шпионами — просто выступали в качестве поддержки Лонсдейла. Но некоторые сообщения явно хранились Крогерами для Лонсдейла. Например, шифроблокноты, спрятанные, как у Лонсдейла, в зажигалке, почти наверняка принадлежали ему. Я подсчитал количество групп в шифроблокнотах. Общее количество было эквивалентно группам, пропавшим без вести в трафике Лонсдейла после его возвращения в октябре. Русские, похоже, разделили трафик Лонсдейла, когда он вернулся, оставив «Шаха» (Хоутона) на канале, который мы могли прочитать, и переведя другие его сообщения, возможно, содержащие других его шпионов, на защищенный канал с Крогерами, и используя их высокоскоростной передатчик, который мы не могли обнаружить, для отправки любых сообщений, которые ему были нужны.

Это очевидное изменение в процедурах радиосвязи наводило на мысль, что Лонсдейл каким-то образом знал, что сообщения, которые он получал из Москвы, были скомпрометированы. Но почему если он подозревал это, то не использовал новый шифроблокнот? И почему, если русские опасались, что он был скомпрометирован, его вообще отправили обратно?

Я начал анализировать события до и после арестов. Я организовал непрерывный мониторинг дипломатических передатчиков советского посольства с пятницы, предшествовавшей арестам, до полудня понедельника. Последняя передача из посольства состоялась в 11 утра субботы, задолго до арестов, а следующая была только в 9 утра понедельника. Итак, хотя крупная шпионская сеть была разгромлена, русские, по-видимому, вообще не вступали в контакт с Москвой. В это трудно поверить, если, конечно, русские уже не знали, что мы собираемся их ликвидировать.

Я проверил, что нам было известно о передвижениях известных офицеров советской разведки в Лондоне в те выходные. В воскресенье вечером, когда новости об арестах впервые появились в телевизионных выпусках, резидент легальной резидентуры КГБ Коровин и его Карпеков, заместитель резидента КГБ по правовым вопросам[32], вместе ужинали. Наши зондовые микрофоны зафиксировали каждую часть их разговора. Мы слышали, как они слушали новости. Они не сделали никаких комментариев и не предприняли никаких попыток связаться с посольством.

Затем я просмотрел начало дела и сделал ошеломляющее открытие, которое убедило меня в том, что дело, должно быть, было передано русским. На ранних стадиях делом занимался D2, когда возникло подозрение, что Лонсдейл — поляк. Проверяя записи, я обнаружил, что D2 не подвергались индоктринации в ходе операции «Стропила». Они не знали о том факте, что русские слушали наши радиостанции Watcher, и поэтому, до передачи дела Артуру, они использовали сотрудников «наружки» в каждом из семнадцати случаев, когда они следили за Лонсдейлом в июле и августе.

С самого начала операции «Львиная борода» все сообщения наблюдателя записывались МИ-5 и сохранялись, поэтому я организовал проверку. Я отдал Эвелин Макбарнет, которая работала с Артуром в качестве офицера-исследователя, запись разговоров сотрудников «наружки» в тот день, когда D2 впервые последовал за Лонсдейлом в банк. Я также дал ей книгу с картами улиц Лондона, похожую на ту, которой пользовались сотрудники «наружки», и попросил ее отметить маршрут, по которому, по ее мнению, они следовали, основываясь исключительно на прослушивании их радиопереговоров. Эвелин Макбарнет не имела опыта в анализе трафика и ранее не имела доступа к делу, но в течение трех с половиной часов она безупречно восстановила передвижения. Если она могла это сделать, то русские, которые годами анализировали сообщения наших наблюдателей, безусловно, тоже были способны на это. Они, должно быть, с самого начала знали, что мы вышли на Лонсдейла.

К тому времени, когда я писал свой отчет, «Снайпер» был в безопасности на конспиративной квартире ЦРУ недалеко от Вашингтона, где он представился офицером польской разведывательной службы по имени Майкл Голеневский. Один фрагмент его истории казался разрушительным в контексте нити двусмысленности, которая проходила через дело Лонсдейла. Он рассказал ЦРУ, что в последнюю неделю июля старший офицер УБ сообщил ему, что русские знали о существовании «крота» (шпиона) в организации. Голеневский сказал, что первоначально его назначили помогать в поисках шпиона, но в конце концов к Рождеству понял, что он сам попадает под подозрение, поэтому дезертировал.

«Последняя неделя июля». Эту фразу я прочитал в отчете ЦРУ о допросе «Снайпера». Она звучала так безобидно. Я проверил еще раз. Сотрудники МИ-5 впервые видели Лонсдейла во время встречи с Хоутоном 2 июля. Его личность была установлена 11-го. Мы начали следить за ним 17-го. Дайте неделю новостям просочиться к русским. День, чтобы добраться до УБ. Это перенесет вас в последнюю неделю июля!

Отчет Лонсдейла был самым болезненным документом, который я когда-либо писал. Мой триумф превратился в пепел на моих глазах. Я помню, как отправлялся в плавание по устью реки Блэкуотер, недалеко от моего дома в Эссексе, в выходные перед отправкой его в мае 1961 года. Облака неслись по плоскому ландшафту, ветер наполнял мои легкие и очищал мой разум от стресса и суматохи. Но как бы я ни поворачивал лодку, как бы ни регулировал оснастку, я приходил к одному и тому же выводу. Русские с самого начала знали, что мы вышли на Лонсдейла; они отозвали его, а затем отправили обратно. Но почему?

Было только одно объяснение, которое покрывало все несоответствия в деле: утечка. Если бы у русских был источник внутри МИ-5, он предупредил бы их о существовании «Снайпера», что объяснило бы, почему давление на Голеневского усилилось с последней недели июля. Хотя, конечно, как и мы, русские могли только догадываться о настоящей личности «Снайпера». Это объяснило бы, почему русские знали о наших банковских операциях. Как только они поняли, что Лонсдейла разоблачили, русские отозвали его в Москву, но как только я предупредил руководство об информации, полученной с помощью «Львиной бороды», и Фернивал Джонс начал бы свои расспросы, источник в панике связался бы с русскими. Тогда русские оказались бы перед простым выбором. Лонсдейл или источник МИ-5? Единственным способом предотвратить охоту внутри МИ-5 было отправить Лонсдейла обратно, надеясь, что он сможет получить последние сведения от Хоутона, прежде чем мы окружим преступное сообщество. Но прежде чем отправить его обратно, русские приняли меры предосторожности, переключив других его шпионов на альтернативную защищенную связь через Крогеров. Если это было так, то русские сильно недооценили сложность новой команды D Branch, с которой им предстояло столкнуться. Несмотря на их преимущества, нам удалось переиграть их и захватить Крогеров, значительную дополнительную часть советской команды. Что касается источника, то это мог быть только один из дюжины человек на вершине МИ-5. Это был не сотрудник «наружки» и не периферийный источник. Русские никогда бы не пожертвовали кем-то столь ценным, как Лонсдейл, ради источника низкого уровня. Свидетельства непрерывного вмешательства на протяжении всего дела Лонсдейла указывали гораздо выше — на самый верх организации.

Я представил свой отчет Фернивалу Джонсу в мае 1961 года. Он передал мой отчет заместителю генерального директора Грэму Митчеллу с короткой сопроводительной запиской, которая гласила: «При чтении этого анализа следует иметь в виду, что дело Лонсдейла было личным триумфом Питера Райта».

В течение нескольких месяцев я ничего не слышал. Я присутствовал на десятках встреч с Митчеллом и Холлисом по другим вопросам и часто медлил, ожидая, что они вызовут меня, чтобы обсудить то, что по меньшей мере было тревожной гипотезой. Но ничего не было. Ни протокола, ни письма, ни угроз, ни случайного разговора. Как будто моего отчета не существовало. Затем в октябре однажды поздно вечером меня наконец вызвали в офис Холлиса. Он сидел за своим столом, с Митчеллом в стороне.

— Грэм все объяснит, Питер, — отстраненно сказал Холлис. Он с явным отвращением потрогал мой отчет. Я повернулся лицом к Митчеллу. Он слегка вспотел и избегал смотреть мне в глаза.

— Я прочитал ваш отчет по делу Лонсдейла, — начал он, — и должен сказать, что многое из написанного вами я отказываюсь понимать. По моему опыту, шпионаж всегда был простым делом…

Меня это взбесило.

— Я с радостью объясню любую из аномалий, которые я подробно описал в отчете, сэр, если это поможет. Часто бывает трудно перевести технические вопросы на обычный язык.

Митчелл продолжал, как будто я его и не прерывал.

— Простой факт заключается в том, что мы арестовали и осудили трех профессиональных советских нелегалов — это первые граждане СССР, которые предстали перед здешними судами за многие поколения. Мы арестовываем двух чрезвычайно опасных шпионов внутри самого секретного подводного исследовательского учреждения страны. По любым меркам это успех. Какое, черт возьми, преимущество для русских в том, что они позволяют нам это делать?

Я начал просматривать разделы своего отчета, указывая на неясности и изо всех сил стараясь не делать никаких выводов. Но Митчелл атаковал каждый пункт. Откуда я знал? Как я мог быть уверен? Банк мог быть простым совпадением. Русские могли не знать, что мы следили за Лонсдейлом, даже если они слушали наши радиопередатчики.

Я рассказал об изменениях в работе радиостанции. Но Митчелл отмахнулся от этого, сказав, что он не специалист по статистике.

— Ты говоришь, что шпионов было больше, ты предполагаешь, что русские намеренно отправили Лонсдейла обратно. Но у тебя нет доказательств, Питер, что все прошло именно так.

— Но у вас нет доказательств, сэр, что все прошло так, как вы думаете. Мы оба выдвигаем гипотезы.

— Ах да, — вмешался Холлис, — но они у нас в тюрьме.

— Но как долго, сэр? Мы постоянно сталкиваемся с этой проблемой со времен Тислера, и каждый раз, когда мы оставляем ее, она возникает снова…

— Помощник шерифа и я обсудили весь этот вопрос очень тщательно, и я думаю, вы знаете мои чувства по этому поводу.

— Итак, должен ли я понимать, что дальнейших расследований не будет?

— Все верно. Я был бы признателен, если бы вы сохранили этот вопрос в тайне. Служба была чрезвычайно усилена, как и вы, Питер, благодаря этому делу, и я не хотел бы, чтобы прогресс был остановлен более разрушительными спекуляциями.

Холлис странно улыбнулся мне и начал затачивать карандаш. Я резко встал и вышел из комнаты.

Несмотря на тайные сомнения, высказанные внутри МИ-5 по поводу происхождения дела Лонсдейла, оно было расценено как выдающийся триумф в кругах американской разведки. Никогда прежде нелегальная сеть не подвергалась мониторингу во время ее функционирования, и в Вашингтоне проявили большой интерес к работе Комитета по радиационным операциям, который координировал новый набор методов.

Агентство национальной безопасности США (АНБ) уже узнало о работе Комитета по радиационным операциям от GCHQ и позавидовало тесным отношениям, установившимся между GCHQ и ее родственными тайными службами, МИ-5 и МИ-6. Какими бы серьезными ни были проблемы в Британии, в Вашингтоне они были бесконечно хуже. Гувер яростно выступал против создания ЦРУ после войны и сохранял открытую враждебность к нему на протяжении 1950-х годов. ЦРУ, его высшие чины, в основном состоящие из выпускников Лиги плюща, относились к G-men с высокомерным презрением. Единственной политикой, которая объединяла две организации, была их общая решимость помешать АНБ везде, где это возможно. Они оба утверждали, что АНБ было незащищенной организацией, обвинение получило обоснование в 1959 году, когда два криптоаналитика АНБ перебежали в Советский Союз, выдав жизненно важные секреты.

Луис Торделла был заместителем главы АНБ и эффективно руководил организацией почти двадцать лет. (Глава АНБ назначается на должность по ротации в Вооруженных силах.) Он прекрасно знал, что настоящей причиной враждебности ФБР и ЦРУ было недовольство контролем АНБ над SIGINT. Он также знал, что обе организации были заняты оспариванием его монополии. ЦРУ начало свою собственную сверхсекретную операцию SIGINT, сотрудники D и ФБР также были активны в той же области. В мае 1960 года, как раз когда начиналось расследование дела Лонсдейла, Эл Бельмонт посетил Лондон, и я взял его с собой в Челтенхэм, чтобы продемонстрировать операцию «Поглощение» против египетского шифра и операцию «Частокол» против французского шифра, которая находилась на ранних стадиях. Бельмонт был очень впечатлен и немедленно прислал Дика Миллена, который провел со мной две недели, изучая технические детали операции «Частокол». Вскоре после этого ФБР провело аналогичную успешную операцию против шифровальной машины французского посольства в Вашингтоне.

Торделла отчаянно хотел создать собственный Комитет по радиационным операциям под контролем АНБ, и в октябре 1961 года он пригласил Хью Александера, Хью Денхэма, Рэя Фроули и меня в Вашингтон вместе с Кристофером Филпоттсом, начальником резидентуры МИ-6, на специальную конференцию для обсуждения прорывов в британском шифровании. Он также пригласил представителей ЦРУ и ФБР в надежде, что, выслушав наши описания работы ROC, они оценят преимущества более тесного сотрудничества.

Я с самого начала понял, что эта конференция была бесценной возможностью для британских секретных служб реабилитироваться в глазах всего американского разведывательного истеблишмента. К 1961 году ЦРУ было доминирующим голосом разведки в Вашингтоне, и хотя влиятельные фигуры там рассматривали англо-американский разведывательный альянс как сентиментальную роскошь во все более несентиментальной холодной войне, я был уверен, что если бы мы могли продемонстрировать им на рабочем уровне технические достижения, достигнутые с 1956 года, мы убедили бы их, что нас стоит развивать.

Хью Александер, как и я, знал, что мы идем на риск. Не было никаких гарантий, что американцы расскажут нам что-нибудь в ответ на конференции; более того, было вполне вероятно, что они этого не сделают. Очевидные соображения безопасности тоже были. Но потенциальная выгода была огромной. По крайней мере мы могли бы убрать тень, бросаемую на отношения англо-американской разведки со времен дела Филби/Берджесса/Маклина. Что более важно, у Хью Александера были планы по развитию подразделения Комитет по радиационным операциям, занимающегося взломом шифров, а у меня — по развитию подразделения контрразведки, что было бы возможно только при ресурсах и поддержке американцев. Как и в случае с разработкой атомной бомбы во время Второй мировой войны, нам нужно было убедить американцев воплотить наши идеи в жизнь. В долгосрочной перспективе мы получили бы выгоду, поскольку разведданные возвращались бы к нам через соглашение об обмене между GCHQ и АНБ.

Конференция проходила в специально подметенных помещениях штаб-квартиры АНБ в Форт-Миде, штат Мэриленд, — огромной оранжерее, окруженной заборами из электрической проволоки и увенчанной переплетенными, пораженными артритом стеблями сотен антенн и приемных тарелок, соединяющих ее с сотнями прослушивающих постов АНБ, разбросанных по всему миру. Луис Торделла и его ведущий криптоаналитик Арт Левинсон присутствовали от имени АНБ. ФБР послало Дика Миллена и Лиш Уитмен; ЦРУ представляли Джим Энглтон и человек, похожий на быка, по имени Билл Харви, который недавно вернулся в Вашингтон, чтобы руководить персоналом D, после проведения операции по Берлинскому туннелю.

Харви уже был живой легендой в ЦРУ за свое пьянство и ковбойские замашки. Он начал свою карьеру, занимаясь советской контрразведкой для ФБР, пока Гувер не уволил его за пьянство. Он быстро воспользовался своими бесценными знаниями из ФБР и применил их для работы на молодое ЦРУ, став вместе с Энглтоном одним из самых влиятельных американских агентов в тайной войне против КГБ. Большую часть 1950-х годов он служил в Берлине, руководил агентами, рыл туннели и сражался с Советами везде, где это было возможно. Для него холодная война была такой же реальной, как если бы это был рукопашный бой. Но при всей своей грубой агрессии Харви был умен, с нюхом шпиона. Именно он первым указал на Филби в США после бегства Берджесса и Маклина. Харви обладал удивительной памятью на детали дезертирства и дела десятилетней давности, и именно он раньше всех остальных соединил воедино противоречивые нити карьеры человека из МИ-6. В то время как другие остановились в сомнениях, Харви преследовал Филби с неумолимой местью, и этот инцидент вызвал у него вспышку мстительных антибританских настроений.

Пятидневная конференция началась неблагоприятно. Торделла стремился к свободному обмену идеями и обсудил один или два лабораторных эксперимента, которые АНБ проводило с целью изучения возможных способов взлома шифров посольства в Вашингтоне, подчеркнув, что в соответствии с уставом ФБР они не могли выйти за пределы экспериментальной стадии. Ребята из ЦРУ и ФБР неловко молчали, не желая обсуждать технические разработки друг перед другом, или в АНБ, или, в случае ЦРУ, перед нами. Энглтон делал подробные записи, в то время как Харви развалился в кресле с плохо скрываемой враждебностью, время от времени громко храпя, особенно после обеда.

— Компания [ЦРУ] находится здесь только для того, чтобы слушать, — отрезал он в первое утро. — Мы не обсуждаем наши секреты на открытом заседании!

Ситуация начала улучшаться, когда я прочел доклад, посвященный успеху операции «Поглощение» против египтян и достижениям, которых мы добились с тех пор в области радиосвязи шифровальных шумов и того, чего можно было добиться, используя нашу новую линейку микрофонов. Я продолжал излагать подробности операции «Частокол», и, наконец, обсуждение потекло рекой. Даже Харви заерзал на своем стуле и начал слушать.

На третий день Ричард Хелмс, тогдашний директор ЦРУ по планированию, занял место председателя для обсуждения способов применения этих новых методов к российским шифрам. Я решительно утверждал, что мы должны были предсказать следующее поколение шифровальных машин, которые разработают русские, и немедленно начать работу по их взлому. Присутствующие, не являющиеся учеными, были настроены скептически, но я указал, что мы делали именно это во время войны в исследовательской лаборатории Адмиралтейства, когда мы предсказали новое поколение немецких торпед и мин и смогли противостоять им, как только они вступили в действие. К концу обсуждения АНБ и GCHQ обязались начать работу против новой российской шифровальной машины класса «Альбатрос».

Хью Александера гораздо больше интересовали последствия для криптоанализа нового поколения компьютеров, разрабатываемых в Америке. Он был одержим теорией, которая утверждала, что выдача действительно случайных чисел, даже в электронном виде, как в шифровальной машине, была математически невозможна. Александер считал, что если удастся разработать достаточно мощные компьютеры, то никакой код, независимо от того, насколько хорошо он зашифрован, не будет безопасным, и в течение следующего десятилетия обширная совместная исследовательская программа начала исследовать всю область. (Согласно отчету 1986 года в газете GUARDIAN, достижения в этой теории с 1980 года произвели революцию в криптоанализе, как и предсказывал Александер.)

Как и ожидалось, ЦРУ почти ничего не сообщило нам о состоянии своей технической разведки. У них создалось впечатление, что нам нельзя доверять их секреты, но мы подозревали, что, вероятно, были другие причины их скрытности. Почти наверняка отдел D Харви был создан для того, чтобы обойти условия соглашения между Великобританией и США, в котором оговаривался общий обмен разведданными SIGINT между АНБ и GCHQ. Если американцы хотели организовать шифровальную атаку и не хотели делиться продуктом с нами, или если они хотели действовать против Великобритании либо какой-либо страны Содружества, как мы были уверены, что они это делали, штаб D был очевидным местом, откуда это можно было сделать.

Тем не менее конференция стала важной вехой в англо-американских разведывательных отношениях. Впервые за десятилетие все шесть разведывательных служб сели и подробно обсудили, как они могли бы сотрудничать по широкому кругу проблем. Были запущены крупные совместные исследовательские программы, особенно в компьютерной области, и мы сделали первый шаг к разрушению стен недоверия.

Прежде чем я покинул Лондон, Артур Мартин договорился, чтобы я проинформировал ЦРУ о технической стороне дела Лонсдейла и, в частности, о разработке «Стропил». В Леконфилд-хаусе по этому поводу возникло некоторое замешательство, потому что, хотя мы с самого начала проинформировали ФБР о «Стропилах», ЦРУ ничего не знало. Холлис согласился, что им следует провести полную идеологическую обработку, как только будет завершено дело Лонсдейла, особенно с учетом того, что именно их информация от «Снайпера» в первую очередь привела нас к Лонсдейлу. Брифинг был запланирован после окончания конференции Торделлы и проходил в одной из огромных хижин Ниссена, которые ЦРУ временно занимало рядом с зеркальным бассейном в центре Вашингтона, пока строилась их штаб-квартира в Лэнгли. Джим Энглтон провел меня в большой конференц-зал и показал на трибуну перед по меньшей мере двумя сотнями офицеров ЦРУ.

— Ты уверен, что все эти люди имеют допуск к материалам по SIGINT? — я зашипел на Энглтона.

— Просто расскажи историю, Питер, и позволь нам позаботиться о безопасности, — ответил он. — Многие люди хотят это услышать!

Я нервно встал и, борясь со своим заиканием, говоря медленно и обдуманно, начал описывать начало дела Лонсдейла. Через час я повернулся к доске, чтобы объяснить сложные технические детали операции «Стропила».

— Конечно, с нашей точки зрения, «Стропила» представляет собой новое крупное оружие контрразведки. Теперь мы в состоянии без вопросов установить, когда советские агенты на местах получают тайные передачи из Москвы, и, более того, мы можем использовать это для определения частоты их передач…

Мой рассказ о «Стропилах» не заинтересовал слушателей. Сначала люди просто перешептывались. Затем я заметил пару человек, разговаривающих друг с другом в первом ряду в полный голос. Я понял, что что-то не так, когда заметил Харви, сидящего с одной стороны сцены. Он что-то говорил Энглтону, сердито жестикулируя в моем направлении.

— Есть какие-нибудь вопросы? — спросил я, неуверенный в том, что смог заинтерсовать аудиторию.

— Да! — крикнул кто-то сзади. — Когда, черт возьми, ты говоришь, ты разработал это «Стропило»?»

— Весна 1958 года.

— И какое, черт возьми, сегодня число…?

Я заикнулся, на мгновение потеряв дар речи.

— Я скажу вам, — снова крикнул он, — сейчас 1961 год!

— Адский способ управлять альянсом, — прокричал кто-то еще.

Я резко сел. Люди начали расходиться. Вопросов больше не было.

Энглтон и Харви подошли позже. Было невозможно скрыть ярость Харви.

— Послушай, Питер, — сказал Джим, изо всех сил стараясь быть вежливым. — Вся эта тема требует гораздо большего обсуждения, и я действительно не считаю уместным продолжать ее на таком большом форуме. Мы с Биллом хотели бы, чтобы ты поужинал с нами сегодня вечером. Мы найдем безопасное место, где сможем поговорить.

Джо Берк, технический специалист Энглтона, забрал меня из моего отеля в тот вечер. Он не вступал в разговор со мной. Мне показалось, что ему приказали не общаться со мной. Мы пересекли мост Джорджа Вашингтона, миновали Арлингтонское кладбище и выехали в сельскую местность Вирджинии.

— Новая штаб-квартира, — сказал Берк, указывая направо.

Не было ничего, кроме деревьев и сгущающейся темноты.

Проехав час, мы подъехали к отдельно стоящему деревянному дому, находящемуся в стороне от дороги. В задней части была большая веранда со столом и стульями, полностью закрытая сеткой от мух. Был теплый влажный вечер позднего лета. Аромат сосен и стрекот сверчков доносились с предгорий Аппалачей. Энглтон вышел на веранду и холодно поприветствовал меня.

— Извините за сегодняшний день, — сказал он, но не предложил никаких объяснений. Мы сели за стол, и к нам присоединился глава западноевропейского отдела ЦРУ. Он был вежлив, но не более того. Через несколько минут перед домом с визгом тормозов затормозила другая машина. Хлопнули двери, и я услышал голос Билла Харви, спрашивающий, где мы находимся внутри дома. Он распахнул хлипкую металлическую дверцу от москитов и вышел на веранду, сжимая в руке бутылку Jack Daniel’s. Очевидно, он был пьян.

— Теперь ты, липовый ублюдок, — взревел он, грохнув бутылкой о стол, — давай узнаем правду об этом деле!

Я сразу понял, что это подстроено. Обычно Гарри Стоун сопровождал меня на любое серьезное обсуждение дел МИ-5, но он был в больнице, выздоравливал после сердечного приступа.

— Это в высшей степени несправедливо, Джим, я думал, это званый ужин, — сказал я, поворачиваясь к Энглтону.

— Это так, Питер, — сказал он, наливая мне солидную порцию скотча в граненый стакан.

— Я не собираюсь позволять запугивать себя, — категорично ответил я.

— Нет, нет, — тихо сказал Энглтон, — мы просто хотим услышать это снова… с самого начала. Есть много вещей, которые мы должны прояснить.

Я рассказал историю Лонсдейла во второй раз, и к тому времени, когда я закончил, Харви больше не мог сдерживаться.

— Вы ненадежные ублюдки! — рявкнул он. — Вы приходите сюда и просите, чтобы мы заплатили за ваши исследования, и все это время у вас в рукаве припрятана такая штука, как «Стропила»…

— И в чем проблема…

— Ты ни хрена не видишь!

Харви резко открыл вторую бутылку Jack Daniel’s.

— Проблема, Питер, в наших операциях, — сказал Энглтон. — Чертовски много наших агентов используют высокочастотные радиоприемники, и если у Советов есть «Стропила», многие из них, должно быть, раскрыты…

— У Советов есть это? — спросил Энглтон.

— Раньше не было, но я уверен, что теперь они это сделали, — сказал я, рассказав недавний случай, когда польский источник МИ-6 в УБ описал совместное польско-советское шпионское расследование. Ближе к концу, когда они приближались к подозреваемому агенту, КГБ подогнал фургон к многоквартирному дому, где жил шпион. УБ, согласно источнику МИ-6, никогда не разрешалось заглядывать внутрь фургона, но он знал достаточно, чтобы догадаться, что это как-то связано с радиообнаружением.

— Господи Иисусе, — прошипел Харви, — это значит, что вся наша польская организация проиграла…!

— Но мы отправили эти отчеты источников в ваш польский отдел, — сказал я. — Кем бы ни был агент, он не был одним из наших, поэтому мы предположили, что это, должно быть, был один из ваших. Он должен был по крайней мере предупредить вас, что радиосвязь с Польшей уязвима.

— Мы проверим это утром, — сказал глава западноевропейского подразделения, выглядя покрасневшим.

— Кто еще знает о «Стропилах»? — спросил Харви.

Я сказал ему, что мы полностью проинформировали ФБР и канадскую КККП о ходе нашей разработки.

— Канадцы! — взорвался Харви, в гневе стукнув кулаком по столу. — Ты мог бы с таким же успехом сказать гребаным папуасам, как канадцам!

— Боюсь, мы смотрим на это иначе. Канадцы — надежные члены Содружества.

— Ну, ты должен сказать им, чтобы они достали другую шифровальную машину, — сказал он, когда Энглтон, опасаясь, что Харви в ярости выдаст секреты персонала D, сильно пнул его под столом.

Спор продолжался и продолжался; запугивание, очевидно, было тщательно спланировано. Они хотели заставить меня почувствовать себя виноватым, сказать что-нибудь нескромное, о чем я мог бы пожалеть позже, рассказать им больше, чем следовало. Мы дали вам «Снайпера», сказали они, и посмотрите, что вы делаете взамен. Мы согласны потратить миллионы долларов на исследования для вас, и как вы нам отплатите? Харви проклинал и бесился по поводу каждой слабости, каждой ошибки, каждой беспечности, которую американцы проглядели со времен войны: Филби, Берджесса, Маклина, отсутствия руководства, дилетантизма, отступления от Империи, наступления социализма. Энглтон мрачно прочитал мне лекцию о необходимости уважать американское превосходство в альянсе, если мы хотим получить доступ к их источникам.

— Просто помни, — прорычал Харви, — ты гребаный попрошайка в этом городе.

Я справился с ударами. Да, у нас был плохой послужной список в контрразведке, но теперь Артур вернулся, и Лонсдейл был только началом. Нет, мы не были обязаны рассказывать вам о «Стропилах» с самого начала. Это был наш секрет, и мы поступали с ним так, как считали нужным.

— Я пришел сюда и только что поделился с вами делом своей жизни — «Поглощение», «Частокол», «Стропила» — всем. Вы пять дней сидели напротив меня в АНБ и ничего мне не сказали. В чем тут разница? Правда в том, что ты просто взбешен, потому что мы украли у тебя преимущество…!

Харви был весь надутый и багровый, как индюшачий петух, по вискам струился пот, пиджак распахнут, обнажая полированную наплечную кобуру и пистолет, его огромный живот вздымался от выпитого. Было уже четыре часа утра. С меня было достаточно на одну ночь, и я ушел. Я сказал Энглтону, что программа на следующий день отменена. Я плохо оценил то, что произошло. Это было их дело — заключить мир.

На следующий день Энглтон без предупреждения зашел ко мне в отель. Он был очарователен и рассыпался в извинениях. Он возложил вину за вчерашнюю сцену на Харви.

— Он слишком много пьет и думает, что парню придется попотеть, чтобы узнать правду. Теперь он тебе верит. Он видит в тебе угрозу, вот и все.

Он пригласил меня на ужин. Сначала я отнесся настороженно, но он сказал, что понимает мою точку зрения и надеется, что я понимаю его, и с энтузиазмом рассказал о своих планах помочь ресурсами. Напряжение вскоре исчезло. Он предложил отвезти меня к Луису Торделле, чтобы убедить его помочь с контрразведывательной частью Комитета по радиационным операциям, а на следующий день прислал машину, чтобы отвезти меня в Форт-Мид. Технически я не должен был посещать АНБ без сопровождения кого-либо из GCHQ, поэтому меня провели через боковой вход и быстро доставили в офис Торделлы на верхнем этаже. Мы пообедали там, и я в третий раз изложил дело Лонсдейла.

В конце Торделла спросил, чем он может помочь, и я объяснил, что главная слабость заключалась в том, что, несмотря на прорыв, предложенный моей классификацией незаконных трансляций из Москвы, GCHQ недостаточно освещал трафик. После Лонсдейла произошли существенные улучшения, но у нас все еще было только от двенадцати до пятнадцати радиопозиций, перехватывающих эти сигналы, что означало, что мы на самом деле только отбирали их. Нам требовалось не менее 90 процентов дубля, чтобы добиться реального прогресса в классификации. Торделла был в восторге от возможностей и согласился гарантировать всемирный 100-процентный контроль, по крайней мере в течение двух лет. Он сдержал свое слово, и вскоре разведданные хлынули обратно в GCHQ. Молодой криптоаналитик GCHQ по имени Питер Мэричерч (ныне директор GCHQ) изменил мои трудоемкие рукописные классификации, обработав тысячи трансляций на компьютере и применив «кластерный анализ», чтобы выделить сходства в трафике, что сделало классификации бесконечно более точными. В течение нескольких лет эта работа стала одним из важнейших инструментов западной контрразведки.

На обратном пути в Вашингтон я был в приподнятом настроении. Мой визит в Вашингтон не только обеспечил американскую поддержку той части работы Комитета по радиационным операциям, которая связана с поглощением, но и заручился их обязательством руководить контрразведкой. Я почти забыл о стычке с Харви, пока Энглтон снова не поднял эту тему.

— Харви хочет снова тебя увидеть.

Я выразил удивление.

— Нет, нет — он хочет спросить вашего совета. У него проблема на Кубе, и я сказал ему, что вы могли бы помочь.

— Но как насчет той ночи? — я спросил.

— О, не беспокойся об этом. Он просто хотел знать, можно ли тебе доверять. Ты прошел тест.

Энглтон был типично эллиптичен и отказался от дальнейших объяснений, сказав, что договорился пообедать с Харви через два дня, и тогда я узнаю больше.

1961 год был пиком одержимости ЦРУ Кубой. Вторжение в залив Свиней недавно провалилось, и мы с Энглтоном регулярно обсуждали эту тему, поскольку в 1950-х годах я принимал активное участие в кампании МИ-5 по борьбе с повстанцами против лидера партизан киприотов-греков полковника Гриваса. Когда я посетил Вашингтон в 1959 году, Ричард Хелмс и Ричард Биссел, ответственные за операции в Юго-Восточной Азии, попросили меня прочитать лекцию о моем опыте группе старших офицеров, занимающихся борьбой с повстанцами. Уже тогда было очевидно, что у ЦРУ были планы на Кубе, где Фидель Кастро был занят созданием коммунистического государства. Бисселл впоследствии взял на себя руководство операцией в заливе Свиней, но когда она провалилась, в Вашингтоне стало общеизвестно, что его дни сочтены, поскольку Кеннеди провел чистку среди всех, кто был ответствен за фиаско Кубы.

Когда я пришел в ресторан два дня спустя, Харви встал, чтобы поприветствовать меня, и крепко пожал руку. Он выглядел хорошо вымытым и менее обрюзгшим, чем обычно, и никак не упоминал о событиях двух предыдущих ночей. Он был жестким человеком, который не уступал и не ожидал пощады. Он сказал мне, что изучает кубинскую проблему и хотел услышать от меня о кипрской кампании.

— Я пропустил ваш брифинг в 1959 году, — сказал он без тени иронии.

Впервые я оказался вовлечен в Кипр вскоре после того, как поступил на службу в МИ-5, когда директор отдела Е (по делам колоний) Билл Мэган прислал мне несколько документов об эскалации конфликта. Архиепископ киприотов-греков Макариос возглавлял энергичную кампанию за полную независимость, поддерживаемую греческим правительством, Коммунистической партией АКЕЛ и ЭОКА, партизанской армией, возглавляемой полковником Гривасом. Британия, стремившаяся сохранить Кипр в качестве военной базы, сопротивлялась, и к 1956 году вступило в силу полномасштабное военное положение: 40 тыс. британских военнослужащих были скованы несколькими сотнями партизан Гриваса.

Британская политика на Кипре была полной катастрофой. Министерство по делам колоний пыталось вести политические переговоры в условиях ухудшающейся ситуации с безопасностью, полагаясь на армию для поддержания порядка. Гриваса нужно было найти, изолировать и нейтрализовать, прежде чем у политических переговоров появится шанс, но, хотя армия начала массовые поиски, им не удалось его найти. Изучая документы, я был убежден, что МИ-5 может действовать намного лучше, чем армия, и я сказал Мэгану, что уверен, что со временем мы сможем точно определить местонахождение Гриваса, отслеживая его сообщения таким же образом, как я планировал наши атаки против русских.

Мэган немедленно отвел меня к сэру Джеральду Темплеру, который руководил успешной кампанией по борьбе с повстанцами в Малайе и был большим сторонником использования разведданных для решения колониальных проблем. Темплер с энтузиазмом отнесся к моему плану и согласился лоббировать Министерство по делам колоний от имени МИ-5. Но Министерство по делам колоний оставалось непреклонным; они хотели проводить свою собственную политику безопасности и не хотели привлекать МИ-5. Внутри МИ-5 также не было большого энтузиазма по поводу того, что они оказались втянутыми в то, что быстро становилось неразрешимой ситуацией. Холлис, в частности, был против того, чтобы вмешиваться в колониальные дела без четкого приглашения от Министерства. Его позиция заключалась в том, что МИ-5 была внутренней организацией, и пока он предоставлял офицера связи с Министерством обороны для консультирования армии, это было все.

В 1958 году Гривас активизировал свою партизанскую кампанию в попытке помешать решительным усилиям по достижению политического решения, предпринимаемым новым губернатором сэром Хью Футом. Армия начала еще один массированный поиск Гриваса, на этот раз в горах Пафоса, но он снова ускользнул от сети. Фут продолжал настаивать на политическом решении, но согласился обратиться в МИ-5, поскольку ситуация быстро ухудшалась. С самого начала мы были в гонке: сможем ли мы найти Гриваса до того, как Министерство по делам колоний заключит ветхую сделку?

Мэган был убежден, что в досье местного специального отделения должно существовать достаточно разведданных о местонахождении Гриваса и что они просто были неправильно интерпретированы. Проблема заключалась в том, как до них добраться. ЭОКА тщательно внедрился в местное специальное отделение, и изучение досье станет опасным занятием, как только станет известна личность человека из МИ-5. Один из наших офицеров уже был застрелен на главной улице Никосии.

Мэган был замечательным человеком, который провел много времени на Северо-Западной границе и в Персии, где жил один с местными жителями в палатках, говорил на их языках и готовил себе еду на кострах из коровьего навоза. Он не понаслышке знал об опасностях терроризма и, вместо того чтобы делегировать опасную миссию младшему офицеру, настоял на том, чтобы отправиться туда самому, при поддержке местного офицера связи с Кипром, полковника Филипа Кирби Грина, высокого, похожего на солдата офицера безграничной храбрости и прямоты, который в свободное время также был выдающимся художником. Вскоре после этого я должен был последовать за ним, чтобы спланировать и выполнить техническую сторону операции, которой было присвоено кодовое название «Солнечный свет».

Было бы слишком грубо сказать, что «Солнечный свет» была операцией по убийству. Но это означало то же самое. План был прост: найти Гриваса и вызвать массовую концентрацию солдат. Мы знали, что он никогда не сдастся, и, как двое из его доверенных лейтенантов, которых армия недавно загнала в угол, он погибнет в перестрелке.

Я прибыл в Никосию 17 января 1959 года и отправился в штаб-квартиру Специального отдела, чтобы изучить анализ файлов, проведенный Мэганом. Кампания Гриваса была явно хорошо организована. Было множество примеров хорошо скоординированных террористических ударов и гражданских беспорядков по всему острову. Поэтому он должен был поддерживать регулярную связь со своими оперативными сотрудниками. Было маловероятно, что EOKA использовала бы для этого телефонную или почтовую систему, даже несмотря на то, что они обе были тщательно взломаны. Средства связи основывались на системе курьеров, и из изучения файлов было очевидно, что это были в основном женщины, путешествующие на общественном транспорте. Мы нанесли на карту каждое наблюдение и перехват, и общая картина показала, что Лимассол является центром коммуникационной сети EOKA. Также были группы наблюдений в деревнях Ераса и Полодхиа, в нескольких милях от Лимассола. Наилучшей гипотезой было то, что у Гриваса были штаб-квартиры в каждой из этих деревень.

Первым шагом было установить безопасное прослушивание телефона во дворце Макариоса. Мы были уверены, что Макариос и, вероятно, ЭОКА в определенное время пользовались защищенной линией, зная, что шпионы их почтового отделения автоматически предупредят их о наличии прослушивания.

Мы решили установить скрытое прослушивание на одном из воздушных кабелей, ведущих во дворец, используя радиопередатчик, который питался от телефонной сети, чтобы передавать сигнал на наш ожидающий приемник в миле или двух от нас. Джон Уайк, лучший технический оператор МИ-6 и человек, который на самом деле установил краны внутри Берлинского туннеля, так чтобы ноги полицейских были всего в нескольких дюймах над его головой, вышел, чтобы помочь мне. Вся операция была сопряжена с опасностью. Уайку пришлось взобраться на телефонный столб в полной темноте, на виду у дороги, которую постоянно патрулировали вооруженные телохранители Макариоса и партизаны ЭОКА. Он просверлил отверстие в верхней части шеста, чтобы скрыть электронику, и сделал скрытое подключение к телефонному кабелю. Внизу я выбрал его инструменты и передал их ему. Каждые пять минут мы замирали, когда мимо проходил патруль, ожидая в любой момент услышать винтовочную стрельбу. Два часа спустя наши нервы были на пределе, tap был успешно установлен и обеспечил нам необходимое базовое покрытие Макариоса.

Но настоящей целью «Солнечного света» было найти Гриваса. Я был уверен, что он, должно быть, использует радиоприемники для прослушивания коммуникаций британской армии, и был в курсе каждого случая, когда предпринимались усилия по его поиску. Я решился на двустороннюю атаку. Во-первых, мы должны были интенсивно искать антенну, которую он использовал со своим приемником. Во-вторых, я планировал подсунуть ему радиоаппаратуру с установленным в ней радиомаяком, который привел бы нас прямо к нему. Мы знали, что Гривас получал значительную часть своих военных поставок от египтян, которые продавали британское оборудование, конфискованное ими после Суэцкой войны, по бросовым ценам. МИ-6 завербовала торговца оружием из числа киприотов-греков, который приобрел партию приемников в Египте, которые я модифицировал, включив в них маячок, и мы попытались передать их в штаб-квартиру Гриваса.

Первая часть операции «Солнечный свет» прошла успешно. Поскольку Кирби Грин был широко известен в Службе, мы с Мэган провели серию утренних разведок района Лимассола в поисках антенны. Это была опасная работа — бродить по пыльным боковым улочкам и по выжженным солнцем рыночным площадям, притворяясь случайными прохожими. Старики под плетеными навесами взирали на нас, когда мы проходили мимо. Маленькие мальчики подозрительно посмотрели на нас и исчезли в переулках. Я чувствовал, как по спине стекает пот, и испытывал жуткое ощущение, что невидимая винтовка постоянно нацелена на меня откуда-то из-за терракотовых крыш и древних кремневых стен.

В Ерасе я заметил шип на вершине пирамидальной крыши церкви. На первый взгляд это был громоотвод, установленный на изоляторе, проходящем через крышу. Там также была металлическая полоска, уходящая в землю. Но когда я внимательно рассмотрел проводник в полевой бинокль, я увидел, что полоска была отсоединена от шипа. Очевидно, она была модифицирована для использования в качестве антенны. Довольно глупо мы попытались подобраться поближе, и, откуда ни возьмись, появилась разъяренная толпа местных детей и начала забрасывать нас камнями. Мы поспешно отступили и направились в Полодию, где была аналогичная обстановка. Тогда я был уверен, что мы были правы, определив две деревни как центр операций Гриваса.

Я начал лихорадочно работать над радиомаяками. Мы подсчитали, что на завершение работы «Солнечный свет» потребуется шесть месяцев, но как раз в тот момент, когда мы включили максимальную передачу, в конце февраля 1959 года Министерство по делам колоний поспешно урегулировало кипрскую проблему на конституционной конференции в Ланкастер-хаусе. Ковер грубо выдернули у нас из-под ног, и весь план операции «Солнечный свет» сорвался в одночасье. Мэган был в ярости, особенно когда Гривас появился именно в том районе, который мы предвидели, и был доставлен самолетом в Грецию, готовый продолжать оказывать пагубное влияние на остров. Мэган чувствовал, что урегулирование было в лучшем случае временным и что немногие из нерешенных проблем были решены. По его мнению, краткосрочная целесообразность Министерства по делам колоний приведет к долгосрочным страданиям. Он оказался прав.

Незадолго до того, как мы покинули Кипр, у нас с Мэган была напряженная встреча с губернатором, сэром Хью Футом. Он был рад, что наконец-то его освободили, и дал понять, что всегда рассматривал «Солнечный свет» как решение последней инстанции, которое будет реализовано только в случае провала дипломатии. Он, казалось, был неспособен понять, что разведданные, чтобы быть эффективными, должны быть встроены в дипломатию с самого начала. Оглядываясь назад, я уверен, что если бы нам позволили осуществить операцию «Солнечный свет», когда мы впервые лоббировали ее в 1956 году, мы могли бы нейтрализовать Гриваса с самого начала. Тогда Министерство по делам колоний, а не EOKA, смогло бы диктовать условия мира, и история этого трагического, но прекрасного острова, возможно, пошла бы другим курсом за последние тридцать лет.

Весь кипрский эпизод произвел неизгладимое впечатление на британскую колониальную политику. Британия деколонизировалась наиболее успешно, когда мы сначала разгромили военный мятеж, используя разведданные, а не силу оружия, прежде чем вести переговоры о политическом решении, основанном на политическом руководстве побежденного повстанческого движения, и с британской силой оружия для поддержания установленного правительства. По сути, это то, что произошло в Малайе и Кении, и обе эти страны остались нетронутыми.

Основная проблема заключалась в том, как устранить колониальную власть, гарантируя при этом, что местные вооруженные силы не заполнят вакуум. Другими словами, как вы можете создать стабильный местный политический класс? Министерство по делам колоний хорошо разбиралось в сложных, академических, демократических моделях — конституция здесь, парламент там, — очень немногие из которых имели хоть малейший шанс на успех. После кипрского опыта я написал статью и отправил ее Холлису, изложив свои взгляды. Я сказал, что мы должны принять большевистскую модель, поскольку она была единственной, которая успешно сработала. Ленин лучше, чем кто-либо другой, понимал, как получить контроль над страной и, что не менее важно, как его сохранить. Ленин считал, что политический класс должен контролировать людей с оружием и разведывательную службу, и с помощью этих средств мог гарантировать, что ни армия, ни другой политический класс не смогут бороться за власть.

Феликс Дзержинский, основатель современной советской разведывательной службы, специально создал ЧК (предшественницу КГБ) с учетом этих целей. Он учредил три главных управления[33]. Первое Главное управление[34] — для работы против тех людей за границей, которые могли бы организовать заговор против правительства. Второе главное управление — для работы против тех, кто мог бы организовать заговор внутри Советского Союза. Третье главное управление[35], которое проникло в вооруженные силы, чтобы гарантировать, что военный переворот не может быть спланирован.

Холлис и остальные директора МИ-5 с ужасом встретили мою статью. Они сказали мне, что это «цинично», и это даже не было передано в Министерство по делам колоний, но, оглядываясь назад на прошлую четверть века, военной диктатуры удалось избежать только там, где во вновь созданных странах применялась версия принципов Ленина.

Эти идеи также горячо оспаривались ЦРУ, когда я читал им лекции в 1959 году. Хелмс категорически заявил мне, что я выступаю за коммунизм для стран третьего мира. Он чувствовал, что у нас было решающее преимущество в разведданных, которого им не хватало. Мы были постоянной колониальной державой, тогда как во время мятежей, с которыми они столкнулись на Дальнем Востоке и Кубе, они таковыми не были, и поэтому они чувствовали, что единственной политикой, которую они могли проводить, было военное решение. Именно это мышление в конечном итоге привело США к войне во Вьетнаме.

Более того, это сразу привело их в залив Свиней, и когда два года спустя Харви выслушал мой кипрский опыт, он был поражен параллелью между двумя проблемами: оба маленьких острова с партизанскими силами, возглавляемыми харизматичным лидером. Его особенно поразило мое мнение о том, что без Гриваса EOKA потерпела бы крах.

— Что бы британцы делали на Кубе? — спросил он.

Я немного беспокоился из-за того, что меня втянули в кубинские дела. Мы с Холлисом обсуждали это до моего приезда в Вашингтон, и он не скрывал своего мнения о том, что ЦРУ допустило ошибку в Карибском бассейне. Он чувствовал, что от этой темы следует держаться подальше, если это вообще возможно. Я беспокоился, что если я сделаю предложения Энглтону и Харви, то вскоре обнаружу, что ЦРУ цитирует их по всему Вашингтону как взвешенный британский взгляд на вещи. Не потребовалось бы много времени, чтобы слухи об этом просочились обратно в Leconfield House, поэтому я дал им понять, что говорю неофициально.

Я сказал, что мы попытаемся использовать все имеющиеся у нас там активы — альтернативных политических лидеров и тому подобное.

— Мы все это делали, — нетерпеливо сказал Харви, — но они все во Флориде. После залива Свиней мы потеряли практически все, что у нас было внутри…

Харви попытался узнать, не знаю ли я, есть ли у нас что-нибудь в этом районе, ввиду британского колониального присутствия в Карибском бассейне.

— Сомневаюсь в этом, — сказал я ему, — в Лондоне говорят: держись подальше от Кубы. У шестой может что-то быть, но тебе придется уточнить у них.

— Как бы вы справились с Кастро? — спросил Энглтон.

— Мы бы изолировали его, настроили людей против него…

— Вы бы убили его? — перебил Харви.

Я сделал паузу, чтобы сложить салфетку. Официанты бесшумно скользили от стола к столу. Теперь я понял, почему Харви нужно было знать, что мне можно доверять.

— У нас, безусловно, была бы такая возможность, — ответил я, — но я сомневаюсь, что мы стали бы использовать ее в наши дни.

— Почему бы и нет?

— Мы больше этим не занимаемся, Билл. Мы прекратили это пару лет назад, после Суэца.

В начале Суэцкого кризиса МИ-6 с помощью лондонского отделения разработала план убийства Насера с использованием нервно-паралитического газа. Иден первоначально дал свое одобрение операции, но позже отменил его, когда получил согласие от французов и израильтян на участие в совместных военных действиях. Когда этот курс провалился и он был вынужден отказаться, Иден повторно активировал вариант убийства. К этому времени практически все агенты МИ-6 в Египте были арестованы Насером, и была разработана новая операция с использованием египетских офицеров-ренегатов, но она с прискорбием провалилась, главным образом потому, что тайник с оружием, который был спрятан на окраине Каира, оказался плохо замаскированным.

— Ты участвовал? — спросил Харви.

— Косвено, — честно ответил я, — с технической стороны.

Я объяснил, что со мной консультировались по поводу плана Джон Генри и Питер Диксон, два офицера технической службы МИ-6 из лондонского отделения, ответственные за его составление. Диксон, Генри и я все присутствовали на совместных совещаниях МИ-5/МИ-6, на которых обсуждались технические исследования для разведывательных служб в Портон-Дауне, правительственном исследовательском учреждении по химическому и биологическому оружию. Вся область химических исследований была активной областью в 1950-х годах. Я сотрудничал с МИ-6 в совместной программе по расследованию того, в какой степени галлюцинаторный препарат диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД) можно использовать на допросах, и в Портоне проходили обширные испытания. Однажды я даже вызвался стать подопытным кроликом. И МИ-5, и МИ-6 также хотели узнать гораздо больше о передовых ядах, которые тогда разрабатывались в Портоне, хотя и по разным причинам. Мне нужны были противоядия на случай, если русские применят яд к перебежчику в Британии, в то время как МИ-6 хотела использовать яды для операций за границей.

Генри и Диксон оба обсуждали со мной применение ядов против Насера и спросили моего совета. Нервно-паралитический газ, очевидно, представлял наилучшую возможность, поскольку его было легко ввести. Они сказали мне, что у лондонской резидентуры был агент в Египте с ограниченным доступом к одной из штаб-квартир Насера. Их план состоял в том, чтобы разместить баллончики с нервно-паралитическим газом внутри вентиляционной системы, но я указал, что для этого потребуется большое количество газа и это приведет к массовым жертвам среди персонала Насера. Это была обычная операция МИ-6 — безнадежно нереалистичная, — и я даже отдаленно не удивился, когда Генри позже сказал мне, что Иден отказался от операции. Шансы на то, что он изменит свое решение, были еще меньше, чем в случае с Бастером Крэббом.

Харви и Энглтон подробно расспрашивали меня о каждой части Суэцкой операции.

— Мы разрабатываем в Фирме [ЦРУ] новые возможности для решения подобных проблем, — объяснил Харви, — и мы находимся на рынке в поисках необходимого опыта.

Всякий раз, когда Харви становился серьезным, его голос понижался до низкого монотонного тона, а словарный запас переходил в разновидность придушенного бюрократического синтаксиса, любимого вашингтонскими чиновниками. Он веско объяснил, что им нужен персонал, способный отрицать, и улучшенные технические средства — на жаргоне Харви «механизмы доставки». Они были особенно заинтересованы в SAS. Харви знал, что SAS действовала на советской границе в 1950-х годах, отслеживая сигналы советских ракет с помощью мобильных приемников до того, как на смену им пришли спутники, и что у них был приказ не попадаться, даже если это означало, что им придется с боем выпутываться из неприятностей.

— Они не работают внештатно, Билл, — сказал я ему. — Ты мог бы попытаться подобрать их на пенсии, но для этого тебе придется встретиться с Шестым.

Харви выглядел раздраженным, как будто я намеренно был бесполезен.

— Вы не думали обратиться к Стивенсону? — спросил я. — Многие старожилы говорят, что он занимался подобными делами в Нью-Йорке во время войны. Очевидно, использовал какой-то итальянский, когда не было другого способа вычислить немецкого шпиона-перевозчика. Возможно, мафия, насколько я знаю…

Энглтон что-то нацарапал в своем блокноте и бесстрастно поднял глаза.

— Французы! — радостно воскликнул я. — Ты их пробовал? Знаешь, это больше в их стиле, Алжир и так далее.

Еще одна пометка в блокноте.

— А как насчет технической стороны дела — у вас было какое-нибудь специальное оборудование? — спросил Харви.

Я сказал ему, что после того, как план с газовыми баллончиками провалился, МИ-6 изучила кое-какое новое оружие. Однажды я поехал в Портон, чтобы посмотреть демонстрацию сигаретной пачки, которая была модифицирована Институтом исследований и разработок взрывчатых веществ для стрельбы дротиком с ядовитым наконечником. Мы торжественно надели белые халаты, и доктор Ладелл, тамошний ученый, который руководил всей работой МИ-5 и МИ-6, отвел нас в одно из животноводческих помещений за Портоном. Овцу на поводке вывели в центр ринга. Один бок был выбрит, чтобы обнажить грубую розовую кожу. Помощник Ладелла вытащил пачку сигарет и шагнул вперед. Овца вздрогнула, ее удержал поводок, и я подумал, что, возможно, устройство дало осечку. Но затем колени овцы начали подгибаться, и она начала закатывать глаза и пускать пену изо рта. Животное медленно оседало на землю, жизнь покидала его, пока профессионалы в белых халатах обсуждали преимущества современного нового токсина вокруг трупа. Это был единственный раз в моей жизни, когда столкнулись две мои страсти — к животным и к интеллекту, и в тот момент я понял, что первая была намного сильнее любви. Тогда я также знал, что убийство не было политикой в мирное время.

Помимо этого, я мало что мог предложить Харви и Энглтону, и я начал чувствовать, что рассказал им более чем достаточно. Вид записной книжки Энглтона начинал меня нервировать. Они казались такими решительными, такими убежденными в том, что это правильный способ справиться с Кастро, и слегка расстроенными, что я больше ничем не мог им помочь.

— Поговори с Джоном Генри или Диксоном — они, вероятно, знают больше меня, — сказал я, когда мы прощались на улице. На следующий день я должен был улететь обратно в Британию.

— Ты ведь не что-то скрываешь от нас из-за этого, не так ли? — внезапно спросил Харви. Очертания его пистолета снова были видны под курткой, я мог сказать, что он думал о «Стропилах».

Я поймал такси.

— Я говорил тебе, Билл: мы вышли из этой игры. Мы младший партнер в альянсе, помнишь? Теперь это твоя ответственность.

Харви был не из тех людей, которые смеются над шуткой. Если уж на то пошло, Энглтон тоже не был таким.

1961. Снаружи, на улицах Лондона, люди все еще говорили, что им «никогда не было так хорошо», в то время как в Вашингтоне новый молодой президент был занят созданием мифического Камелота культуры и совершенства. Но в подземном мире секретной разведки очертания бурного десятилетия уже становились ясными. На протяжении 1950-х годов американские и британские службы вели холодную войну с ясностью цели и целеустремленностью. Это не была тонкая война, и было очень мало осложнений. Но в начале 1960-х годов из сердца советской разведывательной машины на Запад начала прибывать волна перебежчиков, каждый из которых рассказывал о проникновении в систему безопасности Запада. Их истории часто были противоречивыми и запутанными, и их результатом стал медленный паралич британской и американской разведок, поскольку сомнения и подозрительность просачивались сквозь систему.

Первый перебежчик прибыл в декабре 1961 года. Я был в своем офисе через несколько недель после возвращения из поездки в Вашингтон, когда вошел Артур с сигаретой в одной руке и экземпляром «ТАЙМС» в другой. Он передал мне журнал, аккуратно сложенный поперек корешка.

— Звучит интересно… — сказал он, указывая на небольшой абзац, в котором упоминался советский майор по фамилии Климов, который явился в американское посольство в Хельсинки со своей женой и ребенком и попросил убежища.

Вскоре до нас дошли слухи, что Климов на самом деле был майором КГБ и что он пел как птичка. В марте 1962 года дрожь возбуждения прошла по офисам филиала D. Артур курил энергичнее, чем обычно, его детское личико горело энтузиазмом, когда он расхаживал взад и вперед по коридорам. Я знал, что информация Климова наконец-то поступила.

— Это перебежчик, не так ли? — спросил я его однажды.

Он провел меня в свой кабинет, закрыл дверь и кратко рассказал мне историю. Климов, сказал он, на самом деле был Анатолием Голицыным, высокопоставленным офицером КГБ, который работал в Первом Главном управлении, ответственном за операции против Великобритании и США, и в Информационном департаменте в Москве, прежде чем занять должность в Хельсинки. На самом деле Голицын был в предыдущем списке наблюдения ЦРУ во время более раннего зарубежного турне, но его не узнали под прикрытием его новой личности, пока он не представился в Хельсинки.

После первоначального подведения итогов ЦРУ отправило в МИ-5 список из десяти «серий» (досье), в каждой из которых перечислялось утверждение Голицына о проникновении в британскую службу безопасности. Полный список изначально был у Артура. Патрик Стюарт, исполняющий обязанности главы D3 (анализ), провел предварительный анализ серий и составил список подозреваемых, соответствующий каждому из них. Затем отдельные серии были распределены между разными сотрудниками отдела D1 (расследования) для детального расследования, и меня попросили предоставить техническую консультацию по мере необходимости расследования.

Три из первых десяти серий сразу задели за живое. Голицын сказал, что ему известно о знаменитой «Кембриджской пятерке» — шпионах, завербованных в Британии в 1930-х годах. Они все знали друг друга, сказал он, и все знали, что остальные были шпионами. Но Голицын не смог опознать никого из них, кроме того факта, что у одного было кодовое имя «Стэнли» и он был связан с недавними операциями КГБ на Ближнем Востоке. Главная роль идеально подошла Киму Филби, который в настоящее время работал в Бейруте в газете OBSERVER. Он сказал, что двое из пяти других, очевидно, были Берджесс и Маклин. Мы подумали, что четвертым может быть сэр Энтони Блант, инспектор Queen’s Pictures и бывший офицер МИ-5 военного времени, который попал под подозрение после дезертирства Берджесса и Маклина в 1951 году. Но личность пятого была полной загадкой. В результате трех серий Голицына, касающихся «Кембриджской пятерки», Дела Филби и Бланта были эксгумированы и назначена повторная оценка.

Двумя наиболее актуальными и точными зацепками в этих первых десяти сериях были номера 3 и 8, в которых упоминались военно-морские шпионы, указывающие, как и в случае с Хоутоном, на важность, которую русские придавали получению подробной информации о подводных лодках Великобритании и НАТО и противолодочных возможностях. Серия 3 была вербовкой, предположительно произведенной в офисе британского военно-морского атташе в посольстве в Москве под личным руководством генерала Грибанова, главы Второго главного управления, ответственного за внутренние разведывательные операции в Советском Союзе. В операции был задействован советский сотрудник британского посольства по имени Михайловский, и шпион предоставил рукописные заметки к секретным документам, которые проходили через его стол. Затем в 1956 году, сказал Голицын, шпион вернулся в Лондон, чтобы работать в Военно-морском разведывательном управлении, и его контроль КГБ перешел к Департаменту иностранных операций.

По словам Голицына, второй военно-морской шпион, номер 8, был более высокопоставленной фигурой. Голицын утверждал, что видел пронумерованные копии трех документов НАТО, два из которых были засекречены «совершенно секретно». Он увидел их случайно, работая в отделе НАТО Информационного отдела КГБ, который готовил программные документы для Политбюро по вопросам НАТО. Голицын был в разгаре подготовки доклада о военно-морской стратегии НАТО, когда из Лондона пришли три документа. Другими словами, обычно все материалы, поступавшие Голицыну, были засекречены переписью (пересказаны своими словами), чтобы скрыть источник, но из-за срочности его доклада ему предоставили оригинальные копии документов. ЦРУ проверило Голицына. Ему были показаны три документа, о которых идет речь, с подробным описанием планов расширения базы подводных лодок «Клайд Поларис» и реорганизации военно-морской дислокации НАТО в Средиземном море, вперемешку с пачкой других документов НАТО. Он сразу же определил правильные три и даже объяснил, что в документе Клайда, который он видел, было четыре набора цифр для списка рассылки, в то время как в копии, которую мы ему показали, было шесть наборов. Когда был проверен оригинальный список тиражей, было обнаружено, что такая копия действительно существовала, но мы не смогли ее найти. Патрик Стюарт проанализировал распространение трех документов, и старший военно-морской командир, ныне в отставке, оказался единственным заслуживающим доверия кандидатом. Дело было передано в отдел D1 (расследования).

В течение нескольких месяцев после прибытия Голицына указал еще на три источника в сердце советской разведывательной машины внезапно и, по-видимому, независимо предложили свои услуги Западу. Первые двое, офицер КГБ и офицер ГРУ, оба работающие под прикрытием в советской делегации в ООН, обратились в ФБР и предложили действовать в качестве агентов на месте. Им дали кодовые имена «Fedora»[36] и «Top Hat»[37]. Третье проникновение произошло в Женеве в июне 1962 года. Старший офицер КГБ Юрий Носенко связался с ЦРУ и предложил свои услуги.

Вскоре Носенко дал бесценную зацепку в охоте на британских военно-морских шпионов. Он утверждал, что вербовка Грибанова была получена путем гомосексуального шантажа и что агент предоставил КГБ «все секреты НАТО» от «лорда военно-морского флота». Комбинация НАТО и вербовки Грибанова привела МИ-5 к объединению двух серий 3 и 8. Был один очевидный подозреваемый, клерк в офисе лорда Каррингтона, Джон Вассалл. Вскоре было установлено, что Вассалл был практикующим гомосексуалистом, который жил не по средствам в роскошной квартире на Долфин-сквер. МИ-5 столкнулась с классической проблемой контрразведки. В отличие от любого другого преступления, шпионаж не оставляет следов, и доказать это практически невозможно, если шпион признается или будет пойман с поличным. Меня спросили, есть ли какой-либо технический способ доказать, что Вассалл забирал документы из Адмиралтейства. В течение некоторого времени я экспериментировал с Фрэнком Морганом над схемой маркировки секретных документов с использованием ничтожных количеств радиоактивного материала. Идея заключалась в том, чтобы установить счетчик Гейгера у входа в здание, где работал предполагаемый шпион, чтобы мы могли определить, удалялись ли какие-либо помеченные документы. Мы попробовали это с Вассалом, но это не увенчалось успехом. В Адмиралтействе было слишком много выходов, чтобы мы могли быть уверены, что прикрываем тот, которым воспользовался Вассал, а показания счетчика Гейгера часто искажались светящимися наручными часами и тому подобным. В конечном итоге схема была свернута, когда руководство высказало опасения по поводу рисков облучения людей.

Я начал поиск решения этой проблемы. Из тестов ЦРУ было очевидно, что у Голицына была почти фотографическая память, поэтому я решил провести еще один тест, чтобы посмотреть, сможет ли он вспомнить какие-либо подробности о типе фотографической копии документов НАТО, которые он видел. Благодаря этому можно было бы определить, передавал ли он оригиналы, чтобы они скопировали и вернули ему. Я сделал двадцать пять фотографий первой страницы документа НАТО о базе Клайд, каждая из которых соответствует методу, который, как мы знали, русские в прошлом рекомендовали своим агентам, или которые сами русские использовали внутри посольства и переправляли их Голицыну через ЦРУ. Как только Голицын увидел фотографии, он выбрал ту, которая была сделана с помощью фотоаппарата Praktina FX с двумя ламповыми вспышками. Мы организовали негласный обыск квартиры Вассалла, когда он был на работе. В нижнем ящике бюро мы нашли спрятанную камеру для копирования документов Praktina FX, а также другой фотоаппарат, популярный у шпионов, — Minox. В тот вечер он был арестован, было получено разрешение на ордер на обыск. В основании углового стола был обнаружен потайной ящик, в котором находилось 35-миллиметровых кассет для фотопленки, на которых были запечетлены 176 секретных документов. Вассалл быстро признался в том, что был скомпрометирован гомосексуализмом в Москве в 1955 году, и был признан виновным и приговорен к восемнадцати годам тюремного заключения.

Пока разведданные от толпы новых перебежчиков собирались по кусочкам в Лондоне и Вашингтоне, я столкнулся с собственным личным кризисом. Дело Лонсдейла вновь пробудило проблему технических ресурсов для МИ-5 и МИ-6. Хотя программа AWRE [Научно-исследовательский центр по созданию атомного оружия], которую я и Фрэнк Морган разработали в 1958 году, имела выдающийся успех, мало что еще изменилось. Попытка удовлетворить потребности разведывательной службы в контексте общего оборонного бюджета провалилась, особенно в области передовой электроники. Мы быстро вступали в новую эру спутниковой и компьютерной разведки. Было очевидно, что масштаб и диапазон операций Комитета по радиационным операциям потребуют гораздо более интенсивных технических и научных исследований и разработок, чем это было возможно до сих пор. Наконец-то все поняли, что старая нерагламентированная система, которую я изо всех сил пытался изменить с 1958 года, должна быть всесторонне реформирована. И МИ-5, и МИ-6 нуждались в собственных учреждениях, собственных бюджетах и собственном персонале. Вскоре после дела Лонсдейла я снова обратился к сэру Уильяму Куку с одобрения обеих служб и попросил его провести тщательный обзор наших требований. Мы провели несколько дней вместе, посещая различные оборонные учреждения, которые в настоящее время обслуживали нас, и он написал подробный отчет, один из самых важных в послевоенной истории британской разведки.

Суть доклада Кука заключалась в том, что Центр связи в Ханслопе, штаб-квартира Службы радиобезопасности военного времени, а с тех пор центр связи МИ-6 для ее зарубежных агентурных сетей, должен быть радикально расширен, чтобы стать исследовательским учреждением, обслуживающим как МИ-5, так и МИ-6, с особым акцентом на виды передовой электроники, необходимой как для разведывательных, так и для контрразведывательных комитетов. Кук рекомендовал, чтобы новый персонал для Ханслопа был набран из Королевской военно-морской научной службы. Для меня это была самая важная реформа из всех с момента прихода в МИ-5. Я лоббировал устранение искусственного барьера, который отделял технические подразделения разведывательных служб от остальной научной гражданской службы. Этот барьер был полностью разрушительным, он лишил разведывательные службы лучших и наиболее одаренных молодых ученых и на личном уровне означал, что мне пришлось отказаться от почти двадцатилетней пенсии, которую я получал в Адмиралтействе, чтобы принять предложение МИ-5 работать на них. Я постоянно давил на Кука по этому вопросу, пока он писал свой отчет, и он признал, что мои аргументы были правильными. В результате его доклада пятьдесят ученых были переведены в Ханслоп с сохранением их пенсий и возможностью перевода обратно, если они того пожелают в будущем. Поскольку я был первым ученым, на меня не распространялись эти новые механизмы, хотя в то время я не был чрезмерно обеспокоен. Я верил, что, когда придет время, Служба, как они и обещали, возместит ущерб. К сожалению, мое доверие было прискорбно неуместным.

Была еще одна рекомендация Кука. Он хотел, чтобы МИ-5 и МИ-6 разместили сотрудников объединенной штаб-квартиры в отдельных помещениях, контролируемых главным ученым, для планирования и надзора за новой программой исследований и разработок для обеих служб. Это был смелый новый шаг, и, признаюсь, я хотел получить эту работу больше всего на свете. По правде говоря, я чувствовал, что заслужил ее. Большая часть технической модернизации, которая произошла с 1955 года, была в основном по моему наущению, и я потратил долгие годы на борьбу за бюджеты и ресурсы для обеих Служб. Но этому не суждено было сбыться. Виктор Ротшильд энергично лоббировал меня, но Дик Уайт сказал ему, что враждебность внутри МИ-6, вызванная его собственным переводом из МИ-5, все еще слишком велика, чтобы надеяться убедить его высокопоставленный технический персонал служить под началом любого назначенца из МИ-5. В конце концов ситуация разрешилась на заседании Комитета Коулмора. Когда обсуждались выводы Кука, Гектор Уиллис, глава Научной службы Королевского военно-морского флота, тут же вызвался занять пост начальника нового научного управления, уйдя ради этого из RNSS, и Холлис с Уайтом, зная о бюрократическом влиянии, которое принесет с собой Уиллис, с благодарностью согласились. Я стал совместным заместителем главы Директората вместе с Джонни Хоуксом, моим коллегой по МИ-6, который руководил Ханслоп для МИ-6 и разработал шифровальную машину МИ-6 Rockex.

Мы с Уиллисом хорошо знали друг друга. Он был приятным северянином, маленьким, почти мышиного вида, с белыми волосами и черными бровями. Он всегда одевался элегантно, в костюмы цвета перца с солью и жесткие воротнички. Я работал под его началом во время войны над кабельной схемой «лидер» и противолодочной борьбой. Он был хорошим математиком, намного лучшим, чем я, с первоклассной технической изобретательностью. Но хотя мы оба были по сути инженерами, у нас с Уиллисом были диаметрально противоположные взгляды на то, как должно управляться новое управление. Я рассматривал роль ученого/инженера в разведке как источник идей и эксперименты, которые могли дать результаты, а могли и не дать. Какого бы успеха я ни добился с 1955 года, он был достигнут благодаря экспериментам и импровизации. Я хотел, чтобы Директорат был мощным центром, охватывающим и расширяющим виды прорывов, которые дал нам Комитет по радиационным операциям. Уиллис хотел интегрировать научную разведку в Министерство обороны. Он хотел, чтобы Директорат был пассивной организацией, филиалом огромной инертной оборонной контрактной индустрии, производящей ресурсы для своих конечных пользователей по запросу. Я пытался объяснить Уиллису, что разведка, в отличие от оборонных контрактов, не является работой в мирное время. Это постоянная война, и вы сталкиваетесь с постоянно меняющейся целью. Не стоит планировать на десятилетия вперед, как это делают ВМС, когда вводят корабль в эксплуатацию, потому что к тому времени, когда пройдет два-три года, вы можете обнаружить, что ваш проект попал к русским. Я процитировал Берлинский туннель — десятки миллионов долларов, вложенных в один грандиозный проект, а позже мы узнали, что он с самого начала был раздут русским секретарем Комитета по планированию Джорджем Блейком. Я согласился с тем, что мы должны разработать запас простых устройств, таких как микрофоны и усилители, которые работали бы и имели достаточный срок годности, но я выступал против разработки сложных устройств, которые чаще всего разрабатывались комитетами и которые, вероятно, были бы излишними к тому времени, когда они начнут реализовываться, либо потому, что русские узнали о них, либо потому, что война переместилась на другую территорию.

Уиллис никогда не понимал, к чему я клонил. Я чувствовал, что ему не хватает воображения, и он, конечно, не разделял моей неугомонной страсти к возможностям научного интеллекта. Он хотел, чтобы я остепенился, забыл ту жизнь, которой жил до сих пор, надел белый халат и контролировал текущие контракты. Я был вынужден покинуть Леконфилд-хаус и переехать в штаб-квартиру Директората на Букингемских воротах. Последняя половина 1962 года, наступившая так скоро после волнений и достижений 1961 года, несомненно, была самым несчастливым периодом в моей профессиональной жизни. В течение семи лет я наслаждался редкой свободой передвижения по МИ-5, вовлекая себя во всевозможные сферы, всегда активный, всегда работающий над текущими операциями. Это было все равно, что сменить окопы на службу в ополчении. Как только я перешел в новый офис, я понял, что там для меня нет будущего. Отрезанный от Леконфилд-хауса, я бы вскоре погиб в безвоздушной, вызывающей клаустрофобию атмосфере. Я решил уйти, либо на другую должность в МИ-5, если руководство согласится, либо в GCHQ, где я проводил некоторые зондажи, если они не согласятся.

Артур был ужасно внимателен в то время. Он знал, что я злюсь, и использовал любой предлог, который мог, чтобы вовлечь меня в текущую работу с Голицыным. Весной 1962 года он нанес длительный визит в Вашингтон и провел обстоятельный допрос майора КГБ. Он вернулся с еще 153 сериями (досье), которые заслуживали дальнейшего расследования. Некоторые из сериалов были относительно безобидными, как его утверждение о том, что популярная в то время музыкальная звезда была завербована русскими из-за ее доступа в лондонское высшее общество. Другие были правдой, но мы смогли их удовлетворительно объяснить, например баронет, которого, по утверждению Голицына, гомосексуальный шантаж преследовал после того, как КГБ сфотографировал его в действии на заднем сиденье такси. Баронет был допрошен, признал факт инцидента и убедил нас в том, что он отказался поддаться уловке КГБ. Но подавляющее большинство материалов Голицына было мучительно неточными. Часто это казалось правдой, насколько это было возможно, но затем терялось в двусмысленности, и частью проблемы была явная склонность Голицына выдавать свою информацию урывками. Он видел в этом свой заработок, и, следовательно, те, кому приходилось иметь с ним дело, никогда не знали, когда они искали особенно плодотворную на вид зацепку, может ли перебежчик рассказать им что-то еще.

Меня попросили помочь с одним из самых странных досье Голицына, который на данный момент пошел прахом, «Дело Соколова Гранта». Во многих отношениях это было типично для трудностей, с которыми мы столкнулись при работе с его материалами для разбора полетов. Голицын сказал, что российский агент был внедрен в Саффолк рядом с аэродромом, на котором были установлены батареи новейших управляемых ракет. Он был уверен, что агент был спящим, вероятно, для саботажа в случае международного кризиса. Мы связались с королевскими ВВС и определили Стреттсхолл, недалеко от Бери-Сент-Эдмундс, как наиболее вероятный аэродром. Затем проверили списки избирателей в районе Стреттсхолл, чтобы посмотреть, сможем ли мы найти что-нибудь интересное. Через несколько дней мы наткнулись на русское имя, Соколов Грант. Мы сверились с Реестром и обнаружили, что у него есть досье. Он был русским беженцем, который прибыл в Великобританию пять лет назад, женился на англичанке и занялся фермерством на арендованной земле рядом с аэродромом.

Дело было передано Чарльзу Элвеллу для расследования. Были проведены проверки писем и телефонов, а также сделаны запросы в местную полицию, которые оказались пустыми. Меня попросили произвести обыск в его доме, когда Соколов Грант и его жена отправились на север в отпуск, чтобы посмотреть, нет ли там каких-либо технических улик, которые могли бы изобличить его. Я поехал в Бери Сент-Эдмундс с Джоном Сторером, невысоким, седовласым, улыбчивым мужчиной из отдела М GCHQ, который организовывал полеты самолета по программе «Стропила» и анализировал в результате сигналы. Соколов Грант жил в симпатичном фермерском доме из красного кирпича времен королевы Анны, который находился в некотором упадке. Из сада за домом был виден конец взлетно-посадочной полосы, протянувшейся через колышущиеся поля ячменя. Сцена казалась такой идеальной, такой идиллической, что трудно было что-то заподозрить. Но это было то, что всегда поражало меня в шпионаже: он всегда разыгрывался в таких обычных английских сценах.

Джон Сторер отправился обыскивать хозяйственные постройки в поисках признаков подпольных радиосистем, в то время как я снял защелку и вошел в дом. В доме был невероятный беспорядок. По всем коридорам и переходам вдоль стен выстроились кучи хлама. Книги были сложены горками в комнатах нижнего этажа. Сначала я подумал, что, возможно, они переезжают, пока не заметил толстый слой пыли поверх всего. В кабинете за комнатой стояли бок о бок два письменных стола. Тот, что слева, представлял собой огромный стол с откидной крышкой, забитый так, что его невозможно было закрыть. То, что справа, было маленьким бюро. Я открыл крышку, и оно оказалось совершенно пустым. Я выдвинул ящики. Они тоже были пусты, без следа пыли. Очевидно, что все это было недавно опустошено. Я немного посидел в полированном виндзорском кресле, уставившись на два стола, пытаясь понять, почему один такой полный, а другой такой пустой. Было ли содержимое одного из них перенесено в другой? Или один из них был опустошен, и если да, то почему? Было ли это подозрительно или это было только то, чем казалось, — пустой стол в доме, заваленном хламом?

Я начал с бумаг на другом столе, но в основном это были дела фермы. Джон Сторер ничего не нашел снаружи, и мы ушли. На тщательный обыск места потребовалось бы двадцать человек в неделю. В конце концов, Чарльз Элвелл отправился к Соколову Гранту и задал несколько вопросов его соседям. Он вернулся довольный, заявив, что с ним все в порядке. Он был популярен в округе, а его жена была дочерью местного сквайра. Мы предположили, что Голицын видел имя Соколова Гранта в списке наблюдения КГБ, отмеченного как человек, к которому они намеревались приблизиться, но на самом деле так и не приблизились.

Вскоре после этого Соколов Грант и его жена покинули этот район. Вероятно, информация о наших расследованиях просочилась в деревню, и он, по-видимому, хотел начать все сначала. Но при всей своей кажущейся бессмысленности история Соколова Гранта всегда имела для меня символическое значение: обычный человек, внезапно попавший под подозрение и так же внезапно снова оправданный, его жизнь полностью изменилась из-за того, что человек, которого он никогда не встречал, сказал что-то в затемненной комнате на другом конце света. Тихий сельский мир Саффолка сталкивается с тайным миром предательства, где не существует такого понятия, как совпадения, и где подозрение может вспыхнуть при виде пустого стола.

Наиболее засекреченными из всех досье Голицына были те, которые предполагали проникновение в МИ-5. Впервые я узнал о них от Артура вскоре после его возвращения из Вашингтона. Голицын сказал, что видел специальный сейф в штаб-квартире КГБ, где хранились документы британской разведки. Он видел указатель к документам, хранящимся в сейфе, и был уверен, что там были самые свежие материалы из МИ-5. Он также утверждал, что КГБ получил от британской разведки документ, который они назвали «Техника». В нем подробно описывалось техническое оборудование для британской разведки. Он не смог внимательно изучить его, поскольку его вызвали только для того, чтобы посмотреть, сможет ли он перевести небольшой отрывок из него. Но, очевидно, это был важный документ, поскольку получение перевода требовало большой срочности. Он сказал, что в лондонском посольстве другие меры безопасности. Не было никакого специального сотрудника службы безопасности (известного как офицер «СК» [советские колоны]). Голицын предположил, что в нем не было необходимости, потому что проникновение МИ-5 было настолько полным. Потом было дело Крэбба. Он сказал, что КГБ получил предварительное предупреждение о миссии Крэбба против крейсера «Орджоникидзе».

В августе 1962 года, когда МИ-5 была занята перевариванием массы материалов о Голицыне, у нас произошел крупный прорыв с тремя оригинальными досье о Филби. Виктор Ротшильд познакомился с Флорой Соломон, русской эмигранткой-сионисткой, на вечеринке в доме Вейцманов в Израиле. Она сказала ему, что была очень возмущена статьями Филби в OBSERVER, которые были антиизраильскими. Затем она призналась, что знала, что Филби был секретным агентом с 1930-х годов. С большим трудом Виктору удалось убедить ее встретиться с Артуром Мартином в Лондоне, чтобы рассказать ему свою историю. Меня попросили использовать микрофон в квартире Виктора, где должно было проходить интервью. Я решил установить временную звукозапись, что заставило Виктора нервничать.

— Я не доверяю вам, ублюдки, снимать SF[38]! — сказал он мне и заставил пообещать лично контролировать установку и демонтаж. Виктор всегда был убежден, что МИ-5 тайно прослушивала его, чтобы выяснить подробности его интимных связей с израильтянами, и его скрытность вызывала много добродушного веселья в офисе. Но я дал Виктору слово и встретился с техниками Генерального почтового отделения во второй половине дня перед собеседованием, тщательно проверяя, как они модифицировали телефонную трубку. Позже, когда собеседование было закончено, я торжественно наблюдал, как они снова демонтировали оборудование для прослушивания.

Я прослушал интервью в Леконфилд-хаусе на седьмом этаже. Флора Соломон была странной, довольно ненадежной женщиной, которая никогда не говорила правды о своих отношениях с такими людьми, как Филби, в 1930-х годах, хотя она явно имела на него зуб. С большим убеждением она рассказала Артуру свою версию. Она сказала, что очень хорошо знала Филби до войны. Он ей нравился, и когда он работал в Испании журналистом в «ТАЙМС», он пригласил ее на ланч во время одной из своих поездок в Лондон. Во время ужина он сказал ей, что выполняет очень опасную работу во имя мира — ему нужна помощь. Поможет ли она ему в выполнении задания? Он работал на Коминтерн и русских. Было бы здорово, если бы она присоединилась к делу. Она отказалась присоединиться к делу, но сказала ему, что он всегда может прийти к ней, если будет в отчаянии.

Артур воздержался от расспросов. Это была ее история, и для нас мало имело значения, играла ли она в действительности, как мы подозревали, нечто большее, чем пассивную роль, которую она описывала в 1930-е годы. Время от времени она становилась взволнованной.

— Я никогда не дам публичных показаний, — сказала она своим скрипучим голосом. — Слишком велик риск. Вы видите, что случилось с Томасом с тех пор, как я поговорила с Виктором, — сказала она, имея в виду тот факт, что один из друзей Филби, Томас Харрис, арт-дилер, недавно погиб в загадочной автомобильной аварии в Испании.

— Это просочится, я знаю, что это просочится, — визжала она, — и что тогда будет делать моя семья?

Но хотя она заявляла о страхе перед русскими, она, казалось, испытывала двойственные чувства к самому Филби. Она сказала, что он по-прежнему ей небезразличен, а позже рассказала о том, как ужасно он обращался со своими женщинами. Хотя она никогда не признавалась в этом, я предположил, слушая ее, что она и Филби, должно быть, были любовниками в 1930-х годах. Годы спустя она мстила за отказ, который почувствовала, когда он переехал в новую пару простыней.

Вооруженные информацией Голицына и Соломона, Дик Уайт из МИ-6 и Роджер Холлис согласились, что Филби следует снова допросить в Бейруте. С августа 1962 года и до конца года Эвелин Макбарнет составляла объемистый отчет, готовясь к очной ставке. Но в последнюю минуту план изменился. Изначально планировалось, что Артур отправится в Бейрут. Он расследовал дело Филби с самого его начала в 1951 году и знал о нем больше, чем кто-либо другой. Но ему сказали, что Николас Эллиот, близкий друг Филби, только что вернулся из Бейрута, где он находился в резидентуре. Вместо него пойдет шеф. Теперь Эллиотт был убежден в виновности Филби, и считалось, что он мог бы лучше сыграть на чувстве порядочности Филби. Те немногие из нас в МИ-5, кто был посвящен в это решение, были потрясены. Хотя, что вполне естественно, сыграло свою роль не просто проявление шовинизма. Мы в МИ-5 с самого начала никогда не сомневались в виновности Филби, и теперь, наконец, у нас были доказательства, необходимые для того, чтобы загнать его в угол. Друзья Филби в МИ-6, главный среди них Эллиот, постоянно заявляли о его невиновности. Теперь, когда доказательства были неизбежны, они хотели сохранить их у себя. Выбор Эллиота также сильно раздражал. Он был сыном бывшего директора Итона и обладал вялыми манерами представителя высшего общества. Но решение было принято, и в январе 1963 года Эллиот вылетел в Бейрут, вооруженный официальным предложением о неприкосновенности.

Он вернулся неделю спустя с триумфом. Филби признался. Он признался в шпионаже с 1934 года. Он подумывал о возвращении в Великобританию. Он даже написал признание. Наконец-то долгая загадка была разгадана.

Многие люди в тайном мире постарели в ту ночь, когда услышали признание Филби. Мне было почти сорок пять. Одно дело — подозревать правду; совсем другое — услышать ее из уст мужчины. Внезапно в игре стало совсем мало веселья; Рубикон был перейден. Это было не то же самое, что поймать Лонсдейла. Там была игра в казаков-разбойников. Обнаружить, что такой человек, как Филби, человек, который вам мог бы нравиться, с которым вы могли бы пить или которым восхищаетесь, предал все. Подумать о разоблаченных агентах и проваленных операциях. Юность и невинность ушли, и начались темные века.

Несколько дней спустя Артур остановил меня в коридоре. Он казался странно спокойным для такого напряженного, почти гиперактивного человека. Это было почти так, как если бы он стал свидетелем серьезной дорожной аварии.

— Ким ушел, — тихо сказал он.

— Боже милостивый, как..?

Артур слабо улыбнулся.

— Это прямо как в 1951 году, когда мальчики ушли… — ответил он.

Дезертирство Филби оказало травмирующее воздействие на моральный дух в высших эшелонах МИ-5. До этого теории о проникновении в МИ-5 вынашивались тайно. Впоследствии они превратились в открыто выражаемые опасения. Казалось настолько очевидным, что Филби, как и Маклин до него в 1951 году, был предупрежден кем-то другим, пятым человеком, все еще находящимся внутри. И конечно, возможность существования пятого человека полностью согласуется с показаниями Голицына о группе из пяти человек. Берджесс, Маклин, Филби, почти наверняка Блант и пятый. Кто-то, кто пережил 1951 год, кто остался незамеченным, кто даже сейчас наблюдал за разворачивающимся кризисом.

Мы с Хью Уинтерборном часто говорили на эту тему. Он был убежден, что мы проникли на высокий уровень.

— Я просто не могу поверить, что мы настолько явно некомпетентны, какими кажемся, — обычно говорил он.

Операция «Хор», в ходе которой мы обнаружили, что русские заблокировали отверстие для нашего зондирующего микрофона, оказала большое влияние на его мышление, и даже восемь лет спустя он оживленно рассказывал об этом. Были и другие инциденты, которые навели его на подозрения. Мы установили SF на телефоны китайского посольства, и почти сразу же русские обошли вокруг и отключили его. Затем было дело Фалбера. После операции «Party piece» МИ-5 отправилась на охоту за досье Британской компартии, в которых перечислялись секретные платежи, произведенные партии Советами. Мы подозревали, что, возможно, они могли храниться в квартире Рубена Фалбера, который недавно был назначен кассиром советских фондов. Фалбер — видный член компаррии, поэтому, когда он дал объявление о найме арендатора для проживания в квартире на первом этаже его дома, мы внедрили туда агента. Почти сразу же, когда мы планировали ограбить квартиру выше, Фалбер выселил агента, не объяснив последнему причин.

Но когда волна беспокойства прокатилась по Леконфилд-хаусу, я все еще был заперт в Управлении науки. Я решил провести собственное внештатное расследование. В течение нескольких месяцев я медленно извлекал файлы из реестра. Сначала я достал досье по операциям микрофонирования, в которых я участвовал в середине 1950-х, — операции «Хор» в Лондоне, «Росяной червь» и «Свиной корень» в Канаде, «Крот» в Австралии. Все, что были неудачными для нас. Я тщательно изучил все случаи. Каждый из них потерпел неудачу, и хотя сложны гипотезы, чтобы объяснить, что могло привести к каждому провалу, вероятность того, что каждый из них был раскрыт шпионом внутри МИ-5, также была серьезной. Затем были дела, которые занимали Уинтерборна. И снова можно было найти альтернативные объяснения. Возможно, мы действовали неуклюже. Возможно, Фалбер просто угадал личность нашего агента, но мне очень трудно в это поверить. Утечка информации была столь же возможна. Затем я достал досье по каждому из дел о двойных агентах, в которых участвовал в 1950-х годах. Всего их было более двадцати. Каждое из них ничего не стоило. Конечно, в основном виноваты были наши радиоприемники tradecraft и Watcher, но дело Тислера оставило в глубине моего сознания мучительные сомнения. Тест Лулакова — Морроу не исключил возможности человеческого источника, находящегося за пределами контроля наших радиоприемников Watcher. Затем был Лонсдейл и, наконец, Филби. Снова та же картина. Ни одна операция не увенчалась успехом, как и планировалось, и все они в той или иной степени свидетельствовали о российском вмешательстве.

В любой загадке есть момент, когда форма ответа внезапно становится ясной. В течение тех несчастливых месяцев на Букингемских воротах, зимой 1962/63 годов, когда я просматривал досье, перепроверяя сложные детали почти восьмилетней лихорадочной работы, все это внезапно стало совершенно очевидным. То, что до тех пор было гипотезой, стало догматом веры. Шпион существовал; вопрос был только в том, кто? Еще несколько недель ушло на тщательную проверку дат, когда досье завели, а когда перестали заполнять. Когда к ним начался доступ и когда он закончился. И всегда все сводилось к одним и тем же пяти именам: Холлис, Митчелл, Камминг, с натяжкой Уинтерборн и я сам. Я знал, что это был не я. Хью Уинтерборн никогда по-настоящему не подходил, и я знал, что это не мог быть он. Камминга я отверг с самого начала. У него никогда бы не хватило хитрости провернуть это. После чего остались Холлис и Митчелл. Был ли это Холлис, отчужденный, заурядный автократ, с которым у меня были вежливые, но отдаленные отношения? Или Митчелл, его заместитель, человек, которого я знал менее хорошо? В нем была скрытность, своего рода лукавство, которое заставляло его избегать зрительного контакта. Он был умным человеком, достаточно умным, чтобы шпионить. Я знал, что мой выбор будет основан на предубеждении, но в душе я предпочел Митчелла.

В начале 1963 года я понял, что один из двух мужчин знал, что я делаю. Когда я начинал свои частные расследования, я обычно помещал папки в свой сейф поверх меленьких карандашных пометок, чтобы можно было определить, перемещались ли они. Однажды утром я пришел, и они были перемещены. Только два человека имели доступ к моему сейфу: генеральный директор и заместитель, у которого хранились копии всех комбинаций. Сгущались тени; предательство бродило по коридорам.

После бегства Филби Артур стал странно отстраненным. Я видел, что он был чем-то озабочен, но он ловко отклонял все мои попытки выяснить, что он делает. Я провел с ним несколько вечеров в его квартире недалеко от вокзала Юстон, и хотя мы обсуждали Голицына в общих чертах, он отказался отвечать на дальнейшие расспросы, которые он проводил. Убежденный, что меня могут уволить в любой момент или по крайней мере каким-то образом закрыть доступ, я начал под предлогом посещать офис Артура в нерабочее время, принося с собой файлы, которые я использовал при внештатном расследовании тридцати восьми дел.

«Вы думаете, это важно?» Я бы спросил, привлекая его внимание к небольшой двусмысленности в расследовании дела о двойном агенте или необъяснимого прекращения дела о микрофонировании. Артур неизменно молча смотрел на то, что я ему показывал, благодарил меня и больше ничего не говорил. Наконец, однажды ночью Артур сказал мне:

— Ты знаешь, кто это, не так ли, Питер?

— Ну, это либо Роджер, либо Грэм, — ответил я.

Он сказал, что проводит расследование в отношении Митчелла. Он сказал мне, что, по его мнению, произошла утечка информации, которая привела к дезертирству Филби. Он тоже пришел к выводу, что это был либо Роджер, либо Грэм, но он не знал, кто именно, поэтому после того, как Филби дезертировал, он пошел к Дику Уайту и изложил ему всю проблему. Дик был его наставником, человеком, который отдал ему голову в конце 1940-х, и Артур никогда не забывал о своем долге. Дик попросил его вернуться и увидеться с ним на следующий день, когда у него будет время подумать об этом. Что Артур и сделал. Дик был очень благоразумен. Он был уверен, что Роджер не мог быть шпионом, но он чувствовал, что это возможно для Митчелла. Он посоветовал Артуру рассказать Холлису о своих страхах, и в результате Холлис поручил Артуру начать расследование в отношении заместителя генерального директора. Он делал это в течение короткого времени, пока мы с ним не обменялись идеями.

— Как долго тебя это беспокоило? — спросил он.

— Со времен Тислера.

Артур открыл ящик своего стола и достал маленькую бутылочку скотча. Он налил нам обоим по маленькой порции в свои кофейные чашки.

— Ты сказал Роджеру?

Я сказал ему, что поднимал этот вопрос дважды раньше, один раз после Тислера и один раз после Лонсдейла. Оба раза я был прерван. Он казался удивленным.

— Полагаю, вы догадались, что я делаю?

— Это Митчелл, не так ли?

— Кто-то сказал Ким, когда бежать, — сказал он, едва отвечая на мой вопрос. — Я уверен в этом. Только кто-то на месте Грэма мог знать достаточно, чтобы сделать это.

Артур сказал мне самому встретиться с Холлисом.

— Скажи ему, что мы поговорили и что я предложил тебе увидеться с ним. Это единственный способ.

Я позвонил в офис Холлиса и, к своему удивлению, почти сразу получил назначение. Я поднялся на лифте на пятый этаж и подождал, пока над его дверью загорится зеленый огонек. Меня проводила его секретарша. Холлис сидел, выпрямившись, за своим столом под эркером, работая над одним досье, с одной стороны которого лежал ряд карандашей, каждый из которых был тщательно заточен до точного острия. Я продвигался вперед, пока не оказался в нескольких футах от другой стороны стола. Он не поднял глаз. Я ждал почти минуту в тишине, пока предшественники Холлиса злобно смотрели на меня со стены. Я все еще ждал. Его ручка все еще царапала папку.

— Чем я могу тебе помочь, Питер? — наконец он спросил.

Сначала я сильно заикался. Последний час был напряженным.

— Я разговаривал с Артуром Мартином, сэр.

— О? — в его голосе не было и следа удивления.

Он все еще работал над досье.

— Я провел еще один анализ, сэр, и он сказал, что я должен прийти и показать его вам.

— Отнеси это на стол, будь добр…

Я отступил обратно через комнату и сел за огромный полированный стол для совещаний. Холлис присоединился ко мне и начал читать в тишине. Время от времени он задавал вопросы по поводу моего анализа. Но я чувствовал, что сегодня он не был противником. Это было почти так, как если бы он ожидал меня.

— Ты знал, что он уходит на пенсию через шесть месяцев? — спросил он, закончив читать.

— Митчелл? — спросил я в искреннем замешательстве. Насколько я знал, ему оставалось служить по меньшей мере еще пару лет.

— Он попросил об этом некоторое время назад, — сказал Холлис. — Я не могу изменить это сейчас. Я дам тебе столько времени, чтобы доказать это. Ты можешь присоединиться к Мартину, а я разберусь с Уиллисом.

Он вернул мне папку.

— Я не обязан говорить тебе, что мне это не нравится. Ты и так это знаешь. Ни одно слово из этого расследования не должно просочиться наружу, понял?

— Есть, сэр!

— Вам нужно знать прошлое Митчелла, — сказал он, возвращаясь к своему столу и карандашам. — Я позабочусь о том, чтобы Артур получил его послужной список.

— Благодарю вас, сэр.

Он уже снова писал, когда я выходил.

Как только я подключился к делу Митчелла, меня посвятили в величайшую контрразведывательную тайну западного мира — взлом кода «ВЕНОНА». Чтобы понять, чем была «ВЕНОНА» и ее истинное значение, вы должны немного разобраться в сложном мире криптографии. В 1930-х годах современные разведывательные службы, такие как советская и британская, приняли систему связи с одноразовой кодовой панелью (ключом). Это самая безопасная из известных форм шифрования, поскольку копии блокнота есть только у отправителя и получателя. Пока каждый лист используется только один раз и уничтожается, код невозможно взломать. Чтобы отправить сообщение с помощью одноразового шифроблокнота, адресат переводит каждое слово сообщения в четырехзначную группу цифр, используя кодовую книгу. Итак, если первое слово сообщения «защита», это может стать 3765. Затем цифра 3765 добавляется к первой группе на одноразовой панели, скажем, 1196, с использованием системы Фибоначчи, что составляет 4851. По сути, это двойное шифрование. (Система Фибоначчи также известна как китайская арифметика, где числа, превышающие 9, не переносятся вперед. Все системы шифрования работают по системе Фибоначчи, потому что перенос чисел вперед создает неслучайное распределение.)

Взлом кода «ВЕНОНА» стал возможным потому, что в первые годы войны у русских не хватало шифровальных материалов. Давление на их систему связи было таким сильным, что они изготовили дубликаты своих одноразовых шифроблокнотов и разослали их по разным посольствам на Западе. На самом деле шансы скомпрометировать их коммуникации были невелики. Количество сообщений, передаваемых по всему миру, было огромным, и русские действовали по пяти каналам — один для связи послов, один для ГРУ, другой для Военно-морского ГРУ, четвертый для НКВД-НКГБ и, наконец, канал для торговых перевозок, связанных с обширной программой переброски военной техники с Запада на Восток во время войны, которая сама по себе составляла около 80 процентов от общего количества советских сообщений. Набор блокнотов мог быть выдан КГБ в Вашингтоне для их связи с Москвой, и его дубликат мог быть каналом торговых перевозок между Мексикой и Москвой.

Вскоре после окончания войны блестящий американский криптоаналитик по имени Мередит Гарднер из Агентства безопасности Вооруженных сил США (предшественника АНБ) начал работу над обугленными остатками русской кодовой книги, найденной на поле боя в Финляндии. Несмотря на то что кодовая книга была неполной, в ней были группы для некоторых наиболее распространенных инструкций в радиосообщениях — для «Заклинания» и «Окончания заклинания». Они распространены, потому что любая кодовая книга имеет ограниченный словарный запас, и там, где адресанту не хватает соответствующей группы в кодовой книге — всегда так, например, с именами, — ему приходится произносить слово по буквам, добавляя слово «По буквам» и заканчивая словом «Конец по буквам», чтобы предупредить своего адресата.

Используя эти общие группы, Гарднер проверил предыдущий советский радиообмен и понял, что на некоторых каналах были дублирования, указывающие на то, что использовались одни и те же одноразовые шифроблокноты. Постепенно он «подобрал» трафик, который был зашифрован с помощью тех же шифроблокнотов, и начал пытаться взломать его. Поначалу никто не верил ему, когда он утверждал, что взломал советские шифры, и его восприняли всерьез только тогда, когда он добился крупного прорыва в посольском канале Вашингтон — Москва. Он расшифровал английскую фразу «Оборона не выигрывает войн!» которая представляла собой последовательность «По буквам / Конец по буквам». Гарднер узнал в ней книгу по стратегии обороны, опубликованную в США незадолго до даты отправки сообщения. В этот момент Агентство безопасности Вооруженных сил поделилось секретом с британцами, которые в то время были мировыми лидерами в области криптоанализа, и вместе они начали совместные усилия по взлому трафика, которые длились сорок лет.

Операция «Невеста» (как ее называли вначале), но позже «Наркотик» и «Венона», как ее стали называть в Британии, продвигалась мучительно медленно. Поиск совпадений среди массы доступного трафика занял достаточно времени. Но даже тогда не было уверенности, что сообщения на каждой стороне совпадения могут быть взломаны. Кодовая книга была неполной, поэтому взломщики использовали «сопутствующие» разведданные. Если, например, они находили совпадение между каналом КГБ Вашингтон — Москва и торговым каналом Нью-Йорк — Москва, можно было атаковать торговый канал, используя «сопутствующую информацию», собранную из транспортных манифестов, записей о грузе, времени отправления и прибытия, таблиц приливов и так далее, для определения даты сообщения. Эта информация позволила взломщикам кодов оценить, что может быть в торговом трафике. Как только на одной стороне матча были сделаны перерывы, это обеспечило больше групп для сборника кодов и помогло атаковать другой стороне.

Британцы и американцы разработали ключевое устройство для расширения интервалов «ВЕНОНА». Оно называлось «индекс окна». Каждый раз, когда слово или фраза выделялись, они индексировались везде, где они появлялись в сопоставленном трафике. Британцы начали индексировать эти расшифровки более продвинутым способом. Они разместили две неразгаданные группы с каждой стороны расшифрованного слова или фразы, и через некоторое время эти оконные индексы привели к повторениям, где за разными словами, которые были выделены, следовала одна и та же неразгаданная группа. Повторение часто давало достаточный залог для начала успешной атаки на группу, таким образом, расширяя индексы окна. Другой техникой было «перетаскивание». В тех случаях, когда появлялась последовательность или название «По буквам / Конец по буквам», а криптоаналитики не знали, каких букв в записанной последовательности не хватает, группы перетаскивались с помощью компьютера по остальным каналам, и на выходе выдавался список всех повторов. Затем криптоаналитики приступили бы к работе с обратной стороной повторяющихся совпадений и надеялись бы таким образом атаковать последовательность «По буквам / Конец по буквам».

Это было несовершенное искусство, часто продвигавшееся вперед всего на одно-два слова в месяц, а затем внезапно выплескивавшееся вперед, как в тот раз, когда американцы нашли полный текст записанной речи по каналу связи между Вашингтоном и посольством. Часто возникали ужасные новые трудности: одноразовые прокладки использовались неортодоксальными способами, вверх-вниз, или складывались, что делало процесс поиска совпадений бесконечно более проблематичным. С кодовыми книгами тоже возникали трудности. Иногда они менялись, и в то время как каналы посольства, ГРУ и торговли использовали простую кодовую книгу, расположенную в алфавитном порядке, скорее как словарь, чтобы взломщики кодов могли угадать из группы, в какой части кодовой книги это появилось, КГБ использовал специальную многотомную случайную кодовую книгу, которая превращала расшифровку совпадающих каналов КГБ в задачу по покорению разума. Усилия, затраченные на «ВЕНОНА», были огромными. В течение многих лет и GCHQ, и АНБ, и МИ-5 нанимали команды исследователей, рыскавших по миру в поисках «сопутствующих сообщений»; но, несмотря на усилия, менее 1 процента из 200 000 сообщений, которые у нас были, когда-либо были взломаны, и многие из них были взломаны всего на несколько слов.

Однако влияние материалов «ВЕНОНЫ» на британскую и американскую разведки было огромным, не только с точки зрения полученных контрразведкой данных, но и с точки зрения влияния, которое они оказали на формирование взглядов в секретном мире. К концу 1940-х годов по каналам КГБ Нью-Йорк/Москва и Вашингтон/Москва был достигнут достаточный прогресс, чтобы выявить масштабы массированной российской шпионской деятельности в США во время войны и сразу после нее. Более 1200 криптонимов засоряли трафик, которые, поскольку они нередко были частью последовательностей «по буквам / конец по буквам», часто были самыми простыми объектами, которые нужно изолировать в дорожном движении, даже если их невозможно взломать. Из этих 1200 более 800 были оценены как завербованные советские агенты. Вероятно, что большинство из них были контактами низкого уровня, которые являются основной валютой всех разведывательных сетей. Но некоторые из них имели большое значение. Четырнадцать агентов, по-видимому, действовали в УСС (предшественнике ЦРУ военного времени) или вблизи него, пять агентов имели доступ в той или иной степени в Белый дом. Самое разрушительное из всего — что у русских была целая цепочка агентов внутри американской программы разработки атомного оружия и еще одна, имевшая доступ почти ко всем важным документам, которые передавались между правительствами Великобритании и США в 1945 году, включая частные телеграммы, отправленные Черчиллем президентам Рузвельту и Трумэну.

Используя зацепки в расшифрованном трафике, некоторые из этих случаев были раскрыты. Маклин был идентифицирован как один из источников телеграмм Черчилля и многих других, помимо него; Клаус Фукс и Розенберги были разоблачены как некоторые из ядерных шпионов; в то время как сравнение географических подсказок в расшифровках с передвижениями Элджера Хисса, высокопоставленного чиновника Госдепартамента США, в течение длительного периода сделало его главным подозреваемым в качестве агента на самолете Гарримана. Но, несмотря на бешеные усилия контрразведки и криптоанализа, большинство криптонимов сегодня остаются неопознанными.

В Британии ситуация была столь же мрачной, но с одним существенным отличием. В то время как у американцев весь советский радиопоток проходил в США и из США во время и после войны, в Британии Черчилль приказал прекратить всю антисоветскую разведывательную работу на время военного союза, и GCHQ не начинал принимать трафик снова до самого конца войны. Следовательно, трафика было намного меньше, и в него был включен только один перерыв, на неделю с 15 по 22 сентября 1945 года, по каналу КГБ[39] Москва — Лондон.

Была серия сообщений, отправленных офицеру КГБ в лондонском посольстве Борису Кротову, который специализировался на управлении ценными агентами. Сообщения поступили во время некоторого кризиса для советских разведывательных служб на Западе. Молодой шифровальщик ГРУ в российском посольстве в Канаде Игорь Гузенко только что дезертировал, прихватив массу материалов, изобличающих шпионов в Канаде и США, а в Великобритании — ядерного шпиона Алана Нанна Мэя. Большинство сообщений Кротову из Московского центра касались инструкций о том, как обращаться с различными агентами, находящимися под его опекой. Всего было упомянуто восемь криптонимов, три из которых упоминались как «ценная агентура [шпионская сеть] Стэнли, Хикса и Джонсона», двое, которых обычно называли вместе как Дэвид и Роза, и три других. К концу недели все контакты с восемью шпионами были заморожены и сведены к встречам, за исключением особых обстоятельств, раз в месяц.

Когда меня внедрили в «ВЕНОНА», я помню, как впервые увидел копии канала КГБ «Москва — Лондон», передаваемого через GCHQ. Каждый раз, когда GCHQ изменял еще несколько слов в сообщении, они распространяли среди очень немногих пользователей копии новой расшифровки. На копиях стоял штамп «Совершенно СЕКРЕТНО UMBRA “ВЕНОНА”» и указывались адресат, дата и время сообщения, канал и направление (например, КГБ Москва/Лондон), а также приоритет сообщения (было ли оно обычным или срочным). Под ним было бы что-то вроде этого:

ТЕКСТ СООБЩЕНИЯ

ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ОТ 74689 И 02985 47199 67789 88005 61971, КАСАЮЩЕЕСЯ ПО БУКВАМ H I C K S ENDSPELL 55557 81045 10835 68971 71129 В НАСТОЯЩЕЕ время СОБЛЮДАЕТСЯ КРАЙНЯЯ ОСТОРОЖНОСТЬ 56690 12748 92640 00471 ПО БУКВАМ S T A N L E Y ENDSPELL 37106 72885 ЕЖЕМЕСЯЧНО ДО ДАЛЬНЕЙШЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ. ПОДПИСЬ К СООБЩЕНИЮ

(Это не дословная расшифровка; просто очень близкое приближение к задаче, с которой мы столкнулись.)

Из расшифровок было очевидно, что каждый из восьми криптонимов был важным шпионом, как из-за того, что русские заботились о защите их всех в сентябре 1945 года, так и потому, что мы знали, что Кротов специализировался на агентах такого типа. Но в трафике было очень мало улик, которые могли бы помочь нам идентифицировать их. GCHQ распространял только те переводы, которые они проверили, и включал дословно нераскрытые группы, где они происходили, но они нередко прилагали к копии отдельную страницу с примечаниями, дающими возможные переводы нечетной группы, которые еще не были проверены. Часто сообщение повторялось несколько раз, по мере того как появлялось больше групп, и оно повторно распространялось.

Мы были уверены, что «Стэнли» — должно быть, Филби. Голицын слышал кодовое имя «Стэнли» и связал его с операциями КГБ на Ближнем Востоке, но в трафике не было никаких доказательств этого. Следовательно, Хикс почти наверняка был Берджессом из-за упоминания АГЕНТУРЫ и из-за завуалированной ссылки на темперамент Хикса. Джонсон, вероятно, был откровенен, хотя, опять же, не было никаких доказательств этого. Но личности пяти других шпионов оставались загадкой. Маклин, очевидно, не был одним из них, поскольку он был в Вашингтоне в сентябре 1945 года. Последствия для расследования дела Митчелла были очевидны. Любой из пяти неопознанных криптонимов мог быть шпионом внутри МИ-5. Я помню, как удивлялся, читая дразнящие расшифровки, как, черт возьми, кто-то на вершине МИ-5 мог спать по ночам в течение дюжины лет с тех пор, как они были впервые расшифрованы.

Возможно, самым необычным во всей истории «ВЕНОНЫ» был тот факт, что она была закрыта по обе стороны Атлантики в 1954 году. После первоначального всплеска активности в конце 1940-х и начале 1950-х годов и последовавшей за этим череды судебных преследований криптоаналитический прогресс замедлился и фактически остановился. Сопоставление по руке достигло пределов человеческого мозга, а компьютеры тогда были недостаточно мощными, чтобы продвинуть программу намного дальше. Была и другая причина; в 1948 году русские начали изменять свои кодовые процедуры по всему миру, удаляя все дублирующиеся шифроблокноты. Последней жертвой этого стала австралийская операция «ВЕНОНА», которая достигла такого большого прогресса, что британцы и американцы практически непрерывно считывали русские шифры по мере подготовки сообщений. Австралийцам тогда ничего не сказали, но их посвятили в это несколько лет спустя, хотя, когда степень проникновения советского шпионажа, особенно в Департамент внешних сношений, стала очевидной, им предоставили разведданные в сокращенном виде, и это привело к созданию ASIO (Австралийской организации безопасности и разведывательной деятельности) с помощью МИ-5.

Причина изменения советских кодов стала очевидной в начале 1950-х годов. Секрет взлома был передан русским молодым сотрудником Агентства безопасности Вооруженных сил Уильямом Вайсбандом. На самом деле Вайсбанд не знал масштабов ошибки русских, и только когда Филби был подвергнут допросу в 1949 году, они осознали масштаб своей катастрофы, хотя другие люди, такие как Роджер Холлис, были подвергнуты идеологической обработке в 1948 году, когда матч внезапно прекратился в Австралии, после того как он вернулся с организации проведения ASIO. Хотя дублирующие одноразовые шифроблокноты были изъяты, русские ничего не могли сделать, чтобы помешать продолжению работы с трафиком, который они уже отправляли вплоть до 1948 года. Но благодаря назначению Филби в Вашингтон в 1949 году они смогли точно отслеживать достигнутый прогресс. Как только русские узнали о масштабах утечки «ВЕНОНЫ» и технические трудности с поиском новых совпадений возросли, это был только вопрос времени, когда приоритеты поменялись. В 1954 году большая часть работ была закрыта.

Много лет спустя я договорился с Мередит Гарднер о визите в Великобританию, чтобы он помог нам с британской «ВЕНОНОЙ». Он был тихим, образованным человеком, совершенно не подозревавшим о том благоговении, с которым к нему относились другие криптоаналитики. Он часто рассказывал мне, как работал со спичками в своем офисе, и о том, как молодой англичанин по имени Филби, куривший трубку, регулярно навещал его, заглядывал ему через плечо и восхищался достигнутыми им успехами. К концу 1960-х Гарднер был довольно печальной фигурой. Он очень остро чувствовал, что криптоаналитический взлом, который он сделал возможным, был делом математической красоты, и он был подавлен тем, как его использовали.

«Я никогда не хотел, чтобы из-за этого у кого-нибудь были неприятности», — обычно говорил он. Он был потрясен тем фактом, что его открытие почти неизбежно привело к электрическому стулу, и чувствовал (как и я), что Розенберги, хотя и виновны, должны были быть помилованы. По мнению Гарднера, «ВЕНОНА» была почти формой искусства, и он не хотел, чтобы это было запятнано грубым маккартизмом. Но взлом шифра оказал фундаментальное влияние на настроения времен холодной войны среди тех немногих офицеров, прошедших идеологическую обработку в британских и американских разведывательных службах. Это стало источником нового акцента на контрразведывательных расследованиях, который все больше проникал в западные разведки в течение десятилетий после того, как был сделан первый перерыв. Более конкретно, это показало всемирный масштаб советской шпионской атаки в то время, когда западное политическое руководство, по-видимому, проводило политику альянса и протягивало руку дружбы. Например, в британском трафике большая часть канала КГБ в течение той сентябрьской недели была занята сообщениями из Москвы, в которых подробно описывались договоренности о возвращении советским властям военнопленных союзников, таких групп, как казаки, и других, воевавших против Советского Союза. Многие сообщения представляли собой просто длинные списки имен и инструкций о том, что их следует задержать как можно скорее. К тому времени, когда я прочитал сообщения, все они были давно мертвы, но в то время многих офицеров разведки, должно быть, поразило ощущение, что в 1945 году не наступил мир; немецкий концентрационный лагерь просто сменили на советский ГУЛАГ.

В 1959 году было сделано новое открытие, которое снова оживило «ВЕНОНУ». GCHQ обнаружил, что шведская служба радиосвязи перехватила и сохранила значительный объем нового трафика военного времени, включая некоторые радиосообщения ГРУ, отправленные в Лондон и из Лондона в первые годы войны. GCHQ убедил шведов отказаться от своего нейтралитета и передать материалы для анализа. Обнаружение материалов шведского HASP стало одной из главных причин возвращения Артура в D1. Он был одним из немногих офицеров МИ-5 с непосредственным опытом работы с «ВЕНОНОЙ», тесно сотрудничая с ней во время расследований Фукса и Маклина.

Были большие надежды на то, что HASP преобразит «ВЕНОНУ», предоставив больше информации о неизвестных криптонимах и, что не менее важно, предоставив больше групп для кодовой книги, что, в свою очередь, привело бы к дальнейшим перерывам в уже имеющихся материалах «ВЕНОНА». Более того, поскольку стали доступны новые мощные компьютеры, имело смысл заново открыть всю программу (я никогда не был убежден, что усилия следовало прекратить в 1950-х годах), и темпы постепенно увеличивались, при энергичной поддержке Артура, вплоть до начала 1960-х годов.

На самом деле в материалах HASP, касающихся Британии, не было никаких немедленных открытий. Большая часть материалов состояла из обычных отчетов офицеров ГРУ о разрушениях от бомб в различных частях Британии и оценок британского военного потенциала. Существовали десятки криптонимов, некоторые из которых были интересными, но давно умерли. Например, Дж. Б. С. Холдейн, который работал на экспериментальной станции подводных лодок Адмиралтейства в Хасларе, исследуя методы глубокого погружения, предоставлял детали программ британской компартии, которые передавали их в ГРУ в Лондоне. Другим шпионом был достопочтенный Оуэн Монтегю, сын лорда Суэйтлинга (не путать с Юэном Монтегю, который организовал знаменитую операцию по обману «Человек, которого никогда не было» во время войны). Он был независимым журналистом, и из трафика было ясно, что русские использовали его для сбора политической информации в Лейбористской партии и, в меньшей степени, в компартии Британии.

Самым необычным в трафике ГРУ было сравнение с трафиком КГБ четырьмя годами позже. Офицеры ГРУ в 1940 и 1941 годах были явно низкого калибра, деморализованы и бегали повсюду, как безголовые цыплята, после сталинских чисток 1930-х годов. К 1945 году они уступили место новому поколению профессиональных офицеров советской разведки, таких как Кротов. Организация управления агентами была явно высококвалифицированной и прагматичной. Большое внимание уделялось защите агентов для их долгосрочного использования. Там, где в процедурах ГРУ, казалось, была слабая дисциплина, к 1945 году трафик показал, что контроль осуществлялся из московского центра, и сравнение каналов КГБ и посольств довольно ясно продемонстрировало важность. КГБ проник внутрь Российского государства. Это в некотором смысле было самым прочным наследием прорыва «ВЕНОНЫ» — это дало нам представление об огромной машине КГБ с сетями по всему Западу, готовой к холодной войне, в то время как Запад готовился к миру.

Когда я закончил изучать материалы по «ВЕНОНЕ» в специальном защищенном кабинете, где они хранились на пятом этаже, я перешел в кабинет к Эвелин Макбарнет, сотруднику Артура по исследованиям, которая уже была занята этим делом. Расследование Митчелла началось в неудобное время для D Branch. Холлис сместил Фернивала Джонса с его поста на должность главы подразделения C, готовясь к его назначению заместителем генерального директора после ухода Митчелла на пенсию. Ф. Дж. заменил Малкольм Камминг. Это не было популярным назначением среди ярких молодых людей из отделения D, которые трудились, развивая достижения по делу Лонсдейла. Сам Артур надеялся, что ему, возможно, предложили эту работу. Он, безусловно, заслужил это с точки зрения достижений, но он никогда не был популярен за ту позицию, которую занял в начале 1950-х годов. Его считали грубым, темпераментным, слишком не желающим с радостью терпеть дураков, что, к сожалению, было необходимым условием для продвижения по Службе. Когда расследование дела Митчелла было санкционировано, Холлис решил не подвергать Камминга идеологической обработке, который теоретически был потенциальным подозреваемым. Надзор за расследованием был возложен на Ф. Дж., который руководил всем из штаб-квартиры филиала «С» на Корк-стрит.

Эвелин Макбарнет была странной женщиной, с большим родимым пятном, проходящим по одной стороне ее лица. Подобно тепличному растению, она прожила всю свою жизнь в замкнутом пространстве офиса и не имела никакого ощутимого существования снаружи.

— Вы масон? — спросила она меня почти сразу, как я вошел в ее кабинете.

— Нет, — ответил я, — и я этого не одобряю.

— Я не думала, что ты похож на шпиона, но тебе лучше присоединиться, если хочешь добиться успеха в этом заведении, — мрачно сказала она мне.

Эвелин всегда верила, что в МИ-5 были советские агенты. Она много лет проработала в контрразведке в качестве офицера-исследователя, намного дольше, чем Артур или я. Она была ходячим справочником офисной жизни и проницательным, хотя и несколько болезненным, судьей характеров.

— Я всегда знала, что должно быть проведено расследование, — сказала она мне, но у нее было тревожное убеждение, что ход расследования был предопределен. Она была уверена, что худшее еще впереди.

— Артур никогда не продержится долго, если будет настаивать на этом вопросе, — сказала она мне, — и ты тоже, если будешь ассоциировать себя с ним.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, Эвелин? — спросил я с искренним удивлением.

Она открыла свой сейф и достала маленькую тетрадь в черной обложке.

— Прочти это, — сказала она мне.

Я открыл книгу. Она была аккуратно исписана женской рукой. Я быстро пролистал страницы. В ней перечислялись подробности дел 1940–1950-х годов, о некоторых из которых я знал смутно, а о других — нет, которые автор собрал из реестра МИ-5. Каждое из них содержало прямое утверждение о проникновении в МИ-5 или МИ-6.

— Чье это? — спросил я в ужасе.

— Энн Ласт, моя подруга. Раньше она работала со мной, — сказала Эвелин. — Она сделала это после ухода Берджесс и Маклина, потом она ушла, чтобы создать семью, вы знаете. Она вышла замуж за Чарльза Элвелла. Перед отъездом она дала мне книгу и сказала, что я пойму.

— Знает ли Артур..?

— Конечно.

— Но ты показывала это кому-нибудь еще?

— И тебя тоже порубят..?

Я продолжал читать. Имя Максвелла Найта часто фигурировало на первых нескольких страницах. Во время войны он был убежден, что в МИ-5 есть шпион, и сообщил об этом в протоколе, хотя никаких действий предпринято не было. Были буквально десятки обвинений. Многие из них были причудливыми комментариями, взятыми из отчетов агентов; но другие были более конкретными, как показания Игоря Гузенко, молодого русского шифровальщика, который перешел на сторону канадцев в 1945 году и чье дезертирство вызвало такую тревогу за одну неделю работы британской «ВЕНОНЫ» с КГБ. По словам Энн Ласт, Гузенко заявил на своем допросе, что внутри МИ-5 был шпион под кодовым именем Элли. Он узнал об Элли во время службы в Москве в 1942 году от своего друга, Любимова, который обрабатывал радиосообщения, касающиеся Элли. В прошлом Элли было что-то русское, он имел доступ к определенным досье, обслуживался с помощью «дубоксов», или «мертвых почтовых ящиков», и его информация часто попадала прямо к Сталину. Заявление Гузенко было подшито вместе со всеми остальными его материалами, но затем, по необъяснимой причине, осталось пылиться.

— Люди ему не поверили, — сказала Эвелин, — они сказали, что он ошибся. Внутри МИ-5 не могло быть шпиона…

На последней странице было что-то вроде «последней воли и завещания». «Если в МИ-5 проникнут, — говорилось в нем, — я думаю, что это, скорее всего, Роджер Холлис или Грэм Митчелл».

— Как, черт возьми, мы можем это расследовать? — я ахнул. — Нам придется перевернуть все вверх дном, чтобы сделать это должным образом.

— Так говорили в 1951 году, — с горечью сказала Эвелин.

Книга Энн Ласт была лишь первым из многих секретов, которыми Эвелин поделилась со мной в первые недели нашей совместной работы. Постепенно она рассказала большую часть забытой истории МИ-5, истории, которые вы никогда не слышали на кассетах формата А2: истории о сомнениях и подозрениях, необъяснимых действиях и любопытных совпадениях. Вскоре я узнал, что ни в коем случае не был первым человеком, который заподозрил, что в офис кто-то глубоко проник. Страхи были такими же старыми, как офисная мебель.

В тот вечер я присоединился к толпе пассажиров, идущих по Керзон-стрит в сторону Парк-Лейн, моя голова гудела от того, что я узнал от Эвелин. Это была последовательная непрерывная цепочка обвинений, каждое из которых предполагало наличие шпиона в офисе, простиравшаяся с 1942 года по сегодняшний день. Слишком долго они оставались нерасследованными, неоспоримыми. На этот раз погоня будет долгой, трудной и безжалостной. Я остановился, чтобы оглянуться на Леконфилд-хаус.

«На этот раз, — подумал я, — на этот раз не будет ни наводок, ни дезертирства. Этот не ускользнет…»

Несмотря на все мои большие надежды, расследование дела Митчелла было отвратительным делом. Оно началось со скандала, им же и закончилось, и между ними мало что произошло. Мне было ясно, что для того, чтобы у нас был хоть какой-то шанс завершить дело тем или иным способом до отставки Митчелла, нам придется открыть краны и использовать все имеющиеся в нашем распоряжении технические ресурсы. Холлис категорически возражал против любого запроса о прослушивании домашнего телефона и предоставлении всех возможностей для наблюдения, заявив, что он не готов привлекать к этому делу еще каких-либо офицеров МИ-5 и, конечно же, не собирался обращаться к министру внутренних дел за разрешением установить «жучок» или «ограбить» (провести негласный обыск) в доме своего заместителя.

Артур плохо реагировал на неудачи. К этому времени его характер был на пределе, и он взорвался на совещании в офисе Холлиса, когда генеральный директор категорически отказал в его точной, спокойной просьбе предоставить помещения. Артур сказал, что невыносимо подвергаться ограничениям, когда на карту поставлен такой серьезный вопрос, и пригрозил обратиться к самому премьер-министру, чтобы предупредить его о ситуации. Холлис всегда спокойно реагировал на любые угрозы и просто сказал, что принял к сведению комментарий Артура, но что его решение остается в силе.

— Ни при каких обстоятельствах я не дам разрешения на продление этого расследования!

Артур гордо вышел из комнаты, очевидно, полностью намереваясь выполнить свою угрозу.

В тот вечер Фернивал Джонс и я отправились в мой клуб «Оксфорд и Кембридж», чтобы попытаться найти способ предотвратить катастрофу. Отношения между Холлисом и Артуром стремительно ухудшались с тех пор, как Камминг был назначен директором отделения D, а с учетом того, что дело Митчелла оказалось в столь опасном положении, любой намек на беспорядки внутри организации был бы катастрофическим.

Фернивал Джонс был в ужасном положении. Он не хуже меня знал, что через несколько месяцев сам станет заместителем Холлиса, и все же я мог сказать, что он чувствовал, что Холлис действительно чинит препятствия.

— Это будет означать конец Службы, если Артур выкинет какую-нибудь глупость, — мрачно сказал Фернивал Джонс в свой стакан.

Я спросил его, не может ли он обратиться к Дику Уайту наедине, чтобы узнать, можно ли оказать некоторое давление на Холлиса, чтобы тот смягчился. Фернивал Джонс посмотрел на меня почти с мукой. Он мог видеть, что его постепенно разрывали между конкурирующими привязанностями — к Холлису и к тем, кто проводил очень сложное и эмоционально чреватое расследование. Было около часа ночи, прежде чем мы пришли к какому-либо твердому решению. Фернивал Джонс пообещал, что назначит встречу с Диком Уайтом, если я попытаюсь удержать Артура от любых необдуманных действий. Я позвонил Артуру из своего клуба; было поздно, но я знал, что он не спит, размышляя над бутылкой скотча. Я сказал, что должен увидеться с ним тем вечером, и взял такси до его квартиры.

Артур был в отвратительном настроении.

— Полагаю, вы пришли сказать мне, что тоже решили приложить к этому руку! — едко сказал он.

Во второй раз за вечер я устроил долгую попойку, пытаясь разговорить Артура. Он выглядел отчаянно напряженным. Он серьезно переутомлялся еще до дела Лонсдейла и резко прибавил в весе. Его кожа посерела, и он терял свою молодость. Он возмущался препятствиями, которые ставились на его пути. Я мог видеть, что призрак 1951 года преследовал его, когда он позволил отправить себя в Малайю.

— Я должен был бороться тогда, но в то время я согласился с ними. Казалось, что лучше оставить это. Но не в этот раз, — сказал он.

В конце концов, он понял смысл подхода Ф. Дж. Открытый разрыв отношений с Холлисом ни к чему бы нас не привел, и по крайней мере была надежда, что Дик уговорит его согласиться на некоторые из наших просьб о дополнительных помещениях.

На следующий день мне позвонил Ф. Дж. Он сказал, что поговорил с Диком, и мы все должны были собраться в его квартире на Куинз-Эннс-Гейт в следующее воскресенье днем.

— Он хочет увидеть презентацию дела, тогда он решит, что делать, — сказал Ф. Дж.

Квартира Дика Уайта примыкала к штаб-квартире МИ-6 на Бродвее, и я прибыл туда точно в назначенное время. Дверь открыл Дик; он был одет небрежно, в расстегнутую рубашку и галстук. Он провел нас в свой кабинет, элегантную, заставленную книгами комнату, оформленную в стиле семнадцатого века. Стены украшали картины из коллекции Национальной галереи, а над камином поблескивало декоративное зеркало.

— Не выпить ли нам чаю? — спросил он, стремясь разрядить напряжение, которое было заметно на лицах каждого.

— Теперь, — сказал он, глядя на Артура, — я думаю, тебе лучше изложить свое дело…

Артур объяснил, что я принес свои таблицы, отражающие доступ к тридцати восьми случаям, и предположил, что, возможно, было бы лучше, если бы в первую очередь презентацию провел я. На мгновение воцарилось замешательство. Таблицы были слишком большими, чтобы разложить их на изящном чайном столике, но Дик предложил решение этой проблемы.

— Нет, нет, — сказал он, — все в порядке — разложите их на полу.

Не прошло и двух минут, как мы расположились на ковре, и элегантная сдержанность воскресного дня была утрачена, когда мы снова начали повторять список подозрений. Я объяснил, что представлял две предыдущие статьи, одну о Тислере, другую о Лонсдейле, но обе они были отклонены. Дик пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Весь смысл в том, что мы не можем рассматривать эту проблему по частям, — сказал я ему, — и основа этих графиков — попытаться получить общее представление, посмотреть, есть ли какие-либо доказательства российского вмешательства в дела…

— По-моему, звучит как неудачный случай наведения, но продолжай, — скептически сказал Дик.

Я прошелся по делам одно за другим и объяснил, как все всегда сводилось к одним и тем же пяти именам.

— Вы на каком-либо этапе обсуждали это с Артуром, прежде чем составить это вместе? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Как я мог? Большую часть времени я был в Директорате.

Дик повернулся к Артуру.

— Вы хотите сказать мне, что вы оба пришли к такому выводу?

Ему, очевидно, было трудно в это поверить.

Артур взял инициативу в свои руки и объяснил проблему с оборудованием. Дик спросил Ф. Дж., который до сих пор хранил молчание, о его мнении. Он сделал паузу, а затем заявил:

— Роджер отказался продлить расследование. Лично я думаю, что это ошибка. Если учесть отсутствие подписчиков и нехватку технических средств, то шансов найти ответ на этот вопрос действительно мало.

На Дика произвела впечатление разумная оценка Ф. Дж.

— Здесь есть два фактора, — сказал он после некоторого раздумья. — Мы должны провести это расследование, и нас должны увидеть, когда мы проводим это расследование, и это почти так же важно.

Он сказал нам, что, безусловно, придется внести некоторые изменения. Он считал, что расследование следует координировать из неофициального дома, а не из правительственного здания, и предложил нам воспользоваться конспиративной квартирой МИ-6 на Павильон-роуд, недалеко от Слоун-сквер.

— Я подумаю ночью о том, что я собираюсь сказать Роджеру, и вы услышите от него.

На следующий день Ф. Дж. сообщил нам, что Холлис дал разрешение на использование в этом деле группы сотрудников «наружки» МИ-6, хотя им по-прежнему не разрешалось выслеживать Митчелла за пределами лондонского железнодорожного вокзала, на случай, если их присутствие будет замечено. Нам разрешили провести допрос Уинтерборна и дали карт-бланш на установку замкнутой телевизионной системы за двусторонним зеркалом в офисе Митчелла. В тот день мы перевезли растущие папки через весь Лондон в невзрачную квартиру без мебели на верхнем этаже в маленьком домике на Павильон-роуд, которая на время расследования стала нашей штаб-квартирой.

На ранних стадиях расследования мы полностью пересмотрели обстоятельства бегства Филби, и это привело к одному важному открытию. Я попросил ЦРУ проверить их компьютерные записи о передвижении всех известных офицеров советской разведки по всему миру, и мы обнаружили, что Юрий Модин, офицер КГБ, которого мы сильно подозревали в том, что он был контролером Филби в 1940-х годах и который организовал дезертирство Берджесса/Маклина, посетил Ближний Восток в сентябре 1962 года, сразу после встречи Флоры Соломон с Артуром в Лондоне. Дальнейшая проверка показала, что Модин нанес предыдущий визит в мае того же года, вскоре после того, как в Леконфилд-хаус прибыли три досье Голицына, связанные с «Кембриджской пятеркой». Наконец, ЦРУ установило, что Модин не совершал других поездок за границу с начала 1950-х годов. Элеонор Филби, жена Кима, была опрошена в это время и рассказала нам, что Филби прервал семейный отпуск в Иордании в сентябре и с тех пор вплоть до своего исчезновения проявлял все возрастающие признаки алкоголизма и стресса. Для нас было очевидно, что Модин отправился в Бейрут, чтобы предупредить Филби о возобновлении его дела. Как только КГБ узнал об отъезде Голицына, это была очевидная предосторожность, но странным был тот факт, что Филби казался явно невозмутимым до окончания второго визита Модина в сентябре, который точно совпал со временем, когда дело против него стало неопровержимым.

Мы обратились к кассетам с так называемой «исповедью» Филби, которые Николас Эллиот привез с собой из Бейрута. В течение многих недель было невозможно слушать кассеты, потому что качество звука было настолько низким. В типичном стиле МИ-6 они использовали единственный низкокачественный микрофон в комнате с широко открытыми окнами. Шум уличного движения был оглушительным. Используя разработанный мной усилитель бинауральной записи, а также услуги Эвелин Макбарнет и молодого транскрибера [расшифровщик записей] по имени Энн Орр Юинг, у которого был лучший слух из всех транскриберов, нам удалось получить расшифровку порядка 80 % сказаного. Однажды днем мы с Артуром прослушали запись, внимательно сравнивая с текстом расшифровки. Ни у кого не было сомнений, слушая запись, что Филби прибыл на конспиративную квартиру хорошо подготовленным к очной ставке Эллиота. Эллиот сказал ему, что появились новые доказательства, что теперь он убежден в его вине, и Филби, который снова и снова отрицал все в течение десятилетия, быстро признался в шпионаже с 1934 года. Он ни разу не спросил, что это за новая улика.

Артуру было неприятно слушать запись, он все время щурил глаза и в отчаянии колотил кулаками по коленям, пока Филби разыгрывал череду смехотворных заявлений. Блант был на свободе, но Тим Милн, по-видимому, близкий друг Филби, который годами преданно защищал его, — нет. Все признание, включая подписанное заявление Филби, выглядело тщательно подготовленным, чтобы смешать факты и вымысел таким образом, дабы ввести нас в заблуждение. Я вспомнил свою первую встречу с Филби, его мальчишеское обаяние, заикание, то, как я сочувствовал ему, и второй раз, когда я услышал этот голос, в 1955 году, когда он уворачивался и уворачивался от следователей из МИ-6, добиваясь победы после неуклонно проигрывающей комбинации. И теперь был Эллиот, изо всех сил пытавшийся загнать в угол человека, для которого обман был второй кожей в течение тридцати лет. Это было не соревнование. К концу они звучали как два довольно подвыпивших диктора радио, их теплый, классический школьный акцент обсуждал величайшее предательство XX века.

— Все это было ужасно плохо обработано, — в отчаянии простонал Артур, когда запись закончилась. — Мы должны были послать туда команду и допросить его, пока у нас была такая возможность.

Я согласился с ним. Роджер и Дик не приняли во внимание, что Филби может дезертировать.

На первый взгляд, случайные поездки Модина, тот факт, что Филби, казалось, ожидал Эллиотта, и его искусное признание — все указывало в одном направлении — у русских все еще был доступ к источнику внутри британской разведки, который следил за ходом дела Филби. Лишь горстка офицеров имела такой доступ, главными среди них были Холлис и Митчелл.

Я решил нанести визит в GCHQ, чтобы узнать, можно ли сделать что-нибудь еще с помощью программы «ВЕНОНА», чтобы помочь делу Митчелла. Работа «ВЕНОНЫ» была выполнена внутри павильона под номером H72, которая образовывала ответвление от одной из главных улиц в центральном комплексе GCHQ. Работой руководил молодой криптоаналитик по имени Джеффри Садбери, который сидел в маленьком кабинете в передней части павильона. Позади него десятки лингвистов сидели под яркими лампами, возясь со спичками и надеясь получить переводы из тысячи анонимных групп чисел.

У нас с Садбери был долгий разговор о том, как можно продвинуть всю программу вперед. Основная проблема заключалась в том, что «ВЕНОНА» до тех пор подбиралась вручную, а компьютеры использовались только для определенных этапов работы, таких как поиск криптонима. Большая часть усилий была направлена на прямую атаку на каналы КГБ и ГРУ; каналы торгового трафика использовались везде, где они составляли основу совпадения, но в остальном большая их часть оставалась необработанной. Потребовалась комплексная компьютерная программа сопоставления, использующая новые компьютеры, которые стали доступны к началу 1960-х годов, в надежде, что можно будет найти больше совпадений.

Это было масштабное мероприятие. Насчитывалось более 150 тыс. сообщений о торговом трафике, и очень немногие были даже в «перфорированной» форме, пригодной для обработки с помощью компьютера. Одно это было огромной задачей. Обработчики данных должны были дважды пробивать каждую отдельную группу, чтобы «убедиться», что обработанный трафик не содержит ошибок. Затем первые пять групп каждого сообщения были сопоставлены компьютером со всем остальным трафиком, что потребовало примерно 10 миллиардов вычислений для каждого сообщения.

Когда я обсуждал проект с Уиллисом в Научном управлении, он отнесся ко всему этому скептически, поэтому я снова отправился к сэру Уильяму Куку в Исследовательское учреждение по атомному оружию вместе с Фрэнком Морганом. Я знал, что у AWRE [Научно-исследовательский центр по созданию атомного оружия] был самый большой компьютерный центр в стране, в то время больше, чем даже GCHQ. Я объяснил, что я хотел сделать. Нам потребовалось по меньшей мере три месяца работы на его компьютере, чтобы найти совпадения; как только это было сделано, мы могли передать их в АНБ и GCHQ для криптоаналитической работы по расшифровке совпадений. Повар, как всегда, был великолепен. Я рассказал ему о скептицизме Уиллиса, который он отмел.

— Это один из самых важных вкладов, который может внести AWRE, — сказал он, снимая телефонную трубку. Он немедленно связался с руководителем отдела обработки данных AWRE.

— Я хочу, чтобы ты немедленно приступил к одной важной работе. Я посылаю парня с подробностями. Тебе не обязательно знать, где он работает. Пожалуйста, делай, как он говорит… — сказал он в телефонную трубку.

За два месяца мы проверили каждое сообщение, и в течение следующих трех месяцев компьютеры AWRE работали на «ВЕНОНУ» по шесть часов в сутки.

Сначала казалось, что программа компьютеризации AWRE может преобразить британскую «ВЕНОНУ». На раннем этапе мы получили новое совпадение для сообщения сразу после существующего недельного трафика в середине сентября, который мы уже нарушили. Сообщение, когда его частично расшифровали, снова касалось Стэнли. Он не должен был иметь при себе никаких документов, которые могли бы изобличить его на следующей встрече с Кротовым. Затем, в окружении неразрывных групп, мелькнуло упоминание о кризисе в делах КГБ в Мексике. Кротову было сказано обратиться к Стэнли за подробностями, поскольку его «секция» занималась мексиканскими делами.

На момент написания этого сообщения Филби возглавлял иберийское отделение МИ-6, которое контролировало значительную часть испаноязычных стран, включая Мексику. Это был горький момент. Категорическое доказательство того, что Стэнли был Филби, появилось всего через несколько месяцев после того, как он дезертировал. Если бы мы раскрыли это несколькими годами раньше, мы могли бы арестовать Филби во время одной из его регулярных поездок в Лондон, чтобы посетить редакцию OBSERVER. Это лишь усилило опасения по поводу целостности МИ-5, поскольку принятое в 1954 году решение о закрытии программы «ВЕНОНА» выглядело крайне подозрительно. Когда мы проверили, мы обнаружили, что офицером, отдавшим приказ о закрытии, был тогдашний глава контрразведки Грэм Митчелл.

К сожалению, история Филби был единственной реальной помощью, которую программа компьютеризации оказала британским усилиям «ВЕНОНЫ». Совпадения были сделаны в мексиканском трафике КГБ и в других местах Южной Америки, которые представляли огромный интерес для ЦРУ и КККП, поскольку Мексика была основным районом, через который КГБ переправлял нелегалов в Северную Америку. Но спички, сделанные в британской «ВЕНОНЕ», были почти исключительно торговым трафиком для торговли трафиком, а не торговым трафиком для КГБ или ГРУ, в чем мы и нуждались. Криптоаналитические работы в павильоне H72 продолжались еще более интенсивно, чем раньше, но нового короткого пути не было.

Послужной список Митчелла тоже мало чем мог нам помочь. Родился в 1905 году, получил образование в Оксфорде, затем работал журналистом, а позже статистиком в центральном офисе консерваторов. Это действительно удивило меня, поскольку я вспомнил, что, споря с Митчеллом о деле Лонсдейла, он утверждал, что не может понять моих аргументов, поскольку он «не специалист по статистике». Он присоединился к МИ-5 в результате контакта, установленного через партию тори, и работал на стороне антифашистов во время войны, в последнее время также с некоторым участием в британской компартии. После этого его карьерный рост был стремительным, в конце 1940-х он стал главой отдела F (внутренняя подрывная деятельность), а в 1953 году первым главой контрразведки Дика Уайта, прежде чем Холлис назначил его своим заместителем в 1956 году. В карьере Митчелла были только две действительно поразительные вещи. Одной из них было то, как это было тесно связано с Холлисом. Они были ровесниками в Оксфорде, присоединились к МИ-5 примерно в одно и то же время и следовали друг за другом по служебной лестнице, занимая взаимодополняющие должности. Второй был тот факт, что Митчелл казался неуспевающим. Он был умным человеком, выбранным Диком Уайтом для преобразования D Branch. Ему явно не удалось сделать этого за те три года, что он занимал эту должность, и действительно, когда было принято во внимание решение о закрытии «ВЕНОНЫ», казалось, что он почти умышленно потерпел неудачу.

Интенсивное наблюдение за Митчеллом в офисе показало очень мало. Я обрабатывал его чернильную промокашку секретными письменными принадлежностями, и каждую ночь она проявлялась, чтобы мы могли проверять все, что он писал. Но там не было ничего, кроме бумаг, над которыми он обычно работал. Сотрудники «наружки» из МИ-6 непрерывно следили за трансляцией по замкнутому каналу. Это была неприятная задача, каждое утро Митчелл приходил и ковырял зубы зубочисткой перед двусторонним зеркалом, и снова повторял тщательный процесс перед обедом, после обеда, а затем еще раз перед тем, как отправиться домой. К концу дела я начал чувствовать, что единственными частями Митчелла, которые мы вообще хорошо знали, были задние части его миндалин.

Я договорился о том, чтобы кормить его бариевой пищей. Я раздал ему переплетенные тома моего анализа тайной советской радиосвязи со всеми их классификациями и графиками подсчета групп, которые я недавно обновил для GCHQ. Если Митчелл был шпионом, то это была своего рода бесценная разведданная, которую он не мог позволить себе игнорировать. Я наблюдал на мониторе, как Митчелл отрывисто просматривал отчет.

Позже Джеймс Робертсон, мой старый противник, который некоторое время руководил советской контрразведкой в 1950-х годах, пришел в его кабинет, и они начали говорить обо мне. Робертсон так и не простил меня за изменения, которые я внес в D Branch, когда он был там. Он думал, что я вспыльчивый новичок, которому следовало бы научиться уважать старших и тех, кто лучше, прежде чем осмеливаться давать советы. Они с Митчеллом обсудили мой радиоанализ. Ни один из них не понимал его цели.

— Этот чертов Райт, — едко сказал Робертсон, — он думает, что знает все. Хочет, чтобы ему подрезали крылья!

Митчелл глубокомысленно кивнул, и я не смог сдержать улыбку от иронии всего этого.

Но светлых моментов было немного, и они были далеко друг от друга в том, что было мрачным бдением, наблюдением и ожиданием человека, который выдаст себя по ту сторону зеркала. Только однажды я подумал, что он у нас в руках. Однажды в пятницу днем он начал рисовать на клочке бумаги. Он интенсивно концентрировался, возможно, минут двадцать, просматривая заметки на клочке бумаги, который достал из бумажника, а затем внезапно порвал клочок бумаги и выбросил его в мусорное ведро. Каждую ночь, с начала расследования, Холлис устраивал мне обыск в своем кабинете, а секретарше Холлиса было поручено хранить его сумку для сжигания, содержащую его секретные отходы, чтобы их тоже можно было проверить. В тот вечер я достал клочки бумаги из мусорного ведра и восстановил их. Это была карта Чобхэм-Коммон, недалеко от того места, где жил Митчелл, с точками и стрелками, идущими в разных направлениях. В середине карты были буквы «RV» и расположение двух машин, по одной в обоих концах дорожки через пустошь, которая проходила мимо места встречи.

В течение нескольких дней Павильон-роуд была пустынна, поскольку весь фокус расследования переместился на изолированное место на пустоши, указанное на карте Митчелла. Но Митчелл никогда не приближался к этому месту, как и никто другой.

Когда я впервые начал обыскивать офис Митчелла, Холлис сильно нервничал.

— Внутри находятся некоторые особо секретные документы, Питер, и я хочу, чтобы ты дал слово, что они останутся нераскрытыми.

Холлиса особенно беспокоили отчеты персонала и другие неловкие, а не секретные документы, которые по необходимости должны были проходить через стол заместителя генерального директора. Ему не стоило беспокоиться. В офисе Митчелла я не увидел ничего даже отдаленно интересного, что только утвердило меня в моем мнении, что работать под началом такого автократичного человека, как Холлис, должно быть, было одной из самых худших работ в мире.

Каждый вечер в течение нескольких месяцев мы с Холлисом встречались в нерабочее время. Сначала он выражал отвращение к необходимости совать нос в дела близкого коллеги, но я никогда не чувствовал, что это чувство было искренним. Когда я рассказал ему о частоте, с которой Митчелл ковырял в зубах на закрытом телевидении, он расхохотался как ненормальный.

— Бедняге следует сходить к приличному дантисту, — засмеялся он. Я, со своей стороны, чувствовал себя решительным, даже безжалостным. Я годами ждал возможности разобраться с проблемой проникновения и не испытывал особых угрызений совести.

Именно в те вечера я впервые узнал Холлиса как мужчину. Хотя я проработал на него почти восемь лет, мы редко разговаривали вне строгих рамок официального бизнеса. У нас были моменты напряженности, но в целом наши отношения были правильными. Только однажды у нас была серьезная конфронтация, когда я был в A2 с Хью Уинтерборном в конце 1950-х годов. Аргентинская делегация прибыла для переговоров о контракте на мясо с британским правительством. Холлис передал запрос от Министерства торговли о любых разведданных и поручил нам организовать микрофонное освещение Аргентинцы. Уинтерборн и я были возмущены. Это было явным нарушением меморандума Финдлейтера — Стюарта, который определял цели МИ-5 как строго связанные с национальной безопасностью. Остальные сотрудники A2 чувствовали себя точно так же, как и мы, и инструкции Холлиса были отклонены. В течение нескольких часов мы все ожидали массовых увольнений, но затем Холлис отозвал свои инструкции, и это больше никогда не обсуждалось. Единственная забастовка в истории МИ-5 закончилась полной победой забастовщиков.

Иногда, во время обысков в офисе Митчелла, Холлис рассказывал о своих ранних годах. Он рассказал мне о своих путешествиях по Китаю в 1930-х годах, где он работал в British American Tobacco.

— Там ужасные дела. Любой чертов дурак мог видеть, что японцы делают в Маньчжурии. Было совершенно очевидно, что мы потеряем Китай, если не будем действовать, — обычно говорил он.

Как и у многих старших офицеров МИ-5, корни его неприязни к американцам уходили в довоенный период. Он сказал, что американцы могли бы помочь на Дальнем Востоке, но отказались, потому что были охвачены изоляционизмом. Французы на Дальнем Востоке, по его словам, были изнеженными и предпочли бы видеть, как рушится все вокруг, чем помогать нам. Оставались только русские.

— Они наблюдали и ждали, — сказал он мне, — и они получили это в конце концов после войны, когда пришел Мао.

Он редко упоминал о своей семейной жизни, хотя многие люди в офисе знали, что у него был давний роман. Лишь изредка он говорил о своем сыне Адриане, который был одаренным шахматистом, что, очевидно, было для него источником большой гордости. (Адриан часто ездил в СССР участвовать в шахматных турнирах.)

Однажды мы говорили о деле, когда я высказал мнение, что, каким бы ни был результат, это продемонстрировало слабость нашей системы защиты. Холлис разозлился.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я сказал ему, что процедуры проверки новобранцев МИ-5 были явно менее строгими, чем те, которые Служба установила в других департаментах Уайтхолла.

— Посмотри на меня, — сказал я ему, — у меня до сих пор не было проверки с тех пор, как я поступил на службу в 1955 году.

На следующий день мне прислали анкеты, и этот вопрос больше никогда не обсуждался, хотя вскоре после этого процедура проверки изменилась, и кандидатам в будущем приходилось предоставлять больше поручителей, один из которых мог быть назначен Службой.

Самым запоминающимся в тех вечерах с Холлисом был его необычайный запас самых грязных шуток, которые я когда-либо слышал. Это было почти так, как если бы они были защитным механизмом, предлогом для разговора или еще одним способом облегчить бремя, когда он спустился с олимпийских высот власти, чтобы смешаться с войсками. Однажды я спросил его, где он накопил такой запас историй.

— Китай, — сказал он мне. — Все пили и рассказывали анекдоты. Это был единственный способ скоротать время.

Вначале я решил поискать на маленьком письменном столе в углу кабинета Митчелла и попросил у Холлиса ключ.

— Это был стол Гая Лидделла, — сказал он. — Он оставил его, когда я сменил его. Он стоял там годами…

Я попросил его согласия взломать замки двух ящиков, которые были заперты. Он согласился, и на следующий день я принес инструменты для взлома замков, и мы осмотрели внутренности двух ящиков. Они оба были пусты, но одно привлекло мое внимание. В пыли были четыре маленькие пометки, как будто какой-то предмет совсем недавно вытащили из ящика. Я подозвал Холлиса и показал ему пометки. Он казался таким же озадаченным, как и я, особенно когда я осмотрел механизм замка и обнаружил царапины, как будто ящик недавно открывали.

Холлис вернулся в свой кабинет через смежную дверь, которая вела между кабинетом Митчелла и его собственным. Я закончил обыск один.

«Только Холлис и я знали, что я собираюсь открыть этот ящик», — подумал я про себя, «и что-то определенно было перемещено. Может быть, даже магнитофон. Почему не Митчелл? Потому что он не знал. Только Холлис знал стол Гая Лидделла. Холлис занял у него кабинет помощника шерифа. Ключа нет? Такой человек, как Лидделл, не встанет из-за стола и не возьмет ключ. Только Холлис знал. Только Холлис…»

Я поднял глаза. Через дверь на меня уставился Холлис. Он ничего не сказал. Он просто уставился, а затем снова склонился над своим досье.

В течение летних месяцев 1963 года, когда приближалась отставка Митчелла, расследование продолжалось полным ходом. Но все дело было безнадежно скомпрометировано. Все это было слишком поспешно и слишком плохо спланировано. Из-за сжатых сроков и отсутствия поддержки Холлиса безопасность операции неизбежно начала трещать по швам. Митчелл понял, что что-то не так. Для начала он заметил, что поток бумаг через его папку входящих стал беспорядочным, поскольку Холлис попытался ограничить его доступ. Затем он начал предпринимать действия по уклонению от наблюдателей, возвращаясь к самому себе и практикуя стандартное контрнаблюдение. Не было никаких сомнений в том, что он знал, что за ним следят. На телевизионном мониторе Митчелл демонстрировал все признаки человека, находящегося в ужасном стрессе, как будто он погрузился в глубокую депрессию. В лучшие времена он был высоким, худощавым мужчиной, но к концу выглядел как мертвец с темными, запавшими глазами. Когда люди были с ним в комнате, он прилагал усилия, чтобы казаться нормальным, но как только он оставался один, он выглядел замученным.

— Почему они делают это со мной? — однажды он застонал, глядя на дверь офиса Холлиса.

В последний месяц все дело превратилось почти в фарс. При таких обстоятельствах не было никаких шансов что-либо выяснить, поэтому мы с Артуром надавили на Холлиса, чтобы он санкционировал допрос, чтобы так или иначе разрешить дело. Холлис отказался связывать себя обязательствами, но несколько дней спустя он без предупреждения появился в маленьком доме на Павильон-роуд.

— Я был у премьер-министра, — натянуто сказал он полудюжине из нас, кто был в комнате, — и, боюсь, о допросе не может быть и речи.

Краем глаза я видел, как Артур готовится к очередной вспышке гнева.

— Еще одно дезертирство на данном этапе было бы катастрофой, — продолжил он. Затем коротко поблагодарил нас всех за наши усилия и исчез внизу, к ожидавшей его машине. Это было типичное для Холлиса неумелое управление персоналом. Здесь были опытные офицеры, работавшие на пределе отчаяния, и он едва смог уделить нам две минуты. Грязная работа была сделана. Лучше предоставьте это грязным работникам!

К тому же это был наивный подход. Сотрудники «наружки» МИ-6, возглавляемые вспыльчивым молодым офицером по имени Стивен де Моубрей, были потрясены решением Холлиса и немедленно восприняли его как грубую попытку внутреннего подавления, то самое, в чем МИ-5 обвинила МИ-6 в связи с делом Филби. Более того, никакое закрытие не могло устранить тот факт, что дело Митчелла было завершено. Полный отчет о расследовании был написан Ронни Саймондсом, старшим офицером D1, назначенным для оформления документов по делу. В отчете Саймондса была изложена история утверждений о проникновении в МИ-5 и сделан вывод о высокой вероятности существования шпиона на высоком уровне внутри Службы. Это подняло очевидный вопрос о том, следует ли предупреждать американцев.

Отчет Саймондса был отправлен Холлису и Дику Уайту, и после частных консультаций между двумя вождями нас вызвали на еще один воскресный военный совет, на этот раз в доме Холлиса на Кэмпден-Хилл-сквер. Контраст между Диком Уайтом и Роджером Холлисом никогда не был так очевиден, как в их домах. Дом Холлиса представлял собой невзрачный таунхаус без книг, и он появился в дверях в своем темном костюме в тонкую полоску для буднего дня. Он провел нас в темноватый зал для завтраков и сразу перешел к делу. Он хотел услышать наше мнение. Он понял, что есть некоторая озабоченность по поводу американцев. Консультации никогда не были для Холлиса чем-то естественным, и теперь, когда это было навязано ему, в его голосе слышалось нечто большее, чем просто раздражение.

Артур едко сказал, что мы должны были найти способ рассказать им сейчас, на случай, если возникнет необходимость рассказать им позже, когда эффект, если дело против Митчелла когда-либо будет доказано, будет гораздо более травмирующим. Холлис был категорически против. Он сказал, что это разрушит альянс, особенно после Филби.

— Насколько нам известно, — напомнил я Холлису, — у американцев могут быть источники или информация, которая может помочь раскрыть дело. Но мы никогда не получим ее, если не спросим.

В течение следующего часа Холлис обсуждал проблему с нами двумя, страсти накалялись со всех сторон. Остальные в комнате — Ронни Саймондс, дежурный Артура по делу Митчелла, Хью Уинтерборн и Ф. Дж. — отчаянно пытались снизить температуру. Саймондс сказал, что хочет оставить свои варианты открытыми. Возможно, Митчелла следует допросить, но опять же, всегда можно считать вопрос закрытым. Что касается Америки, он сказал, что недостаточно хорошо знает тамошнюю сцену, чтобы иметь представление. Уинтерборн был тверд и рассудителен, поддерживая мнение Артура о том, что большей катастрофой было бы промолчать сейчас, чтобы потом обнаружить, что дело доказано. Ф. Дж. наконец разразился гневом.

— Мы, черт возьми, не государственная школа, ты знаешь. Мы все не обязаны «признаваться» американцам. Мы используем наш Сервис так, как считаем нужным, и я бы хотел, чтобы некоторые из вас помнили об этом!

Но даже Ф. Дж. признал, что существовала проблема, которую необходимо было решить. Он сказал, что в целом, по его мнению, было бы весьма разумно информировать американцев, вопрос в том, как это сделать. Холлис мог видеть, что он в меньшинстве, и внезапно объявил, что он сам посетит Вашингтон.

— Не лучше ли было бы сделать это на рабочем уровне? — спросил Ф. Дж., но челюсть Холлиса была крепко сжата, и хотя Артур попытался сдвинуть его с места, это явно было пустой тратой времени.

— Я слышал аргументы. Мое решение принято, — отрезал он, сердито глядя на Артура через стол.

Холлис почти сразу же уехал в Соединенные Штаты, где он проинформировал Джона Маккоуна, нового директора ЦРУ после смещения Аллана Даллеса после залива Свиней, и Гувера. Вскоре после этого Артур проинструктировал Бюро и Агентство на рабочем уровне. Он получил грубый прием. Американцы просто не смогли понять, как дело могло быть оставлено в таком безрезультатном состоянии. Здесь предположительно находился один из самых опасных шпионов двадцатого века, недавно ушедший в отставку с одного из главных контрразведывательных постов на Западе, и все же его даже не допросили. По их мнению, все это дело отдавало некомпетентностью, продемонстрированной МИ-5 в 1951 году, и в некотором смысле они были абсолютно правы.

Холлис вернулся, полный решимости раскрыть это дело. Он приказал Ронни Саймондсу написать новый обзор, и Саймондсу было специально дано указание не общаться и не сотрудничать ни с Артуром, ни со мной в исследованиях и составлении нового отчета.

Когда дело Митчелла было передано Саймондсу, я вернулся в Управление науки, где мне сообщили, что Уиллис внес изменения в процедуры. Он чувствовал, что Директорату больше не нужно вмешиваться в дела GCHQ, и хотел, чтобы я прекратил все контакты с организацией. Я был взбешен, я знал, что если МИ-5 не будет охотиться за объектами и сотрудничать с GCHQ, то вскоре ситуация вернется к тому отчаянному состоянию, которое существовало до 1955 года. Немногие офицеры в МИ-5 имели какое-либо реальное представление о том, что может для них сделать GCHQ, и в равной степени мало кто из сотрудников GCHQ удосужился подумать, что они могут сделать друг для друга, работа, которая, как я чувствовал, была жизненно важна для продолжения работы Директората. Но Уиллиса нельзя было сместить. Он хотел, чтобы я покинул Контрклан и присоединился к бюрократам. Это стало последней каплей. Я пошел к Холлису и сказал ему, что больше не могу продолжать работать в Директорате. Я сказал ему, что хочу присоединиться к ветке D, если это возможно, или же вернуться в ветку A. Дело Митчелла дало мне вкус к исследованиям, и я знал, что должность главы D3 все еще вакантна. К моему удивлению, Холлис немедленно предложил мне перевод в D3. Была лишь небольшая оговорка. Он хотел, чтобы я вернулся в Директорат, дабы закончить последний специальный проект для Уиллиса, прежде чем занять свой новый пост в январе 1964 года.

Специальный проект Уиллиса оказался одной из самых важных и противоречивых работ, которые я когда-либо выполнял для МИ-5. Он хотел, чтобы я провел всесторонний обзор, насколько мне известно, единственный, который когда-либо проводился внутри британской разведки, каждого клочка разведданных, предоставленных еще одним перебежчиком, появившимся на Западе в начале 1960-х годов, — Олегом Пеньковским.

В то время Пеньковский был жемчужиной в короне МИ-6. Он был старшим офицером ГРУ, который шпионил для МИ-6 и ЦРУ в 1961 и 1962 годах, предоставляя огромное количество разведданных о советских военных возможностях и намерениях. Это приветствовалось по обе стороны Атлантики как самое успешное проникновение советской разведки со времен Второй мировой войны. Пеньковский предупредил Запад о присутствии советских ракет на Кубе, и его информация о советском ядерном арсенале сформировала американский подход к последующему кубинскому ракетному кризису. Он также предоставил доказательства для идентификации российских ракет на Кубе. Но в конце 1962 года Пеньковский и британский бизнесмен Гревилл Уинн, который был его помощником в МИ-6, оба были арестованы КГБ и преданы суду. Уинну дали длительный тюремный срок (хотя в конечном итоге его обменяли на Гордона Лонсдейла и Крогеров), а Пеньковского, по-видимому, застрелили.

Я был вовлечен в дело Пеньковского в то время, когда оно велось. Пеньковский несколько раз посещал Лондон в качестве члена советской торговой делегации и провел серию тайных бесед с офицерами МИ-6 и ЦРУ в отеле Mount Royal. В то время Хью Уинтерборн отсутствовал в течение длительного периода по состоянию здоровья, а я исполнял обязанности А2, и МИ-6 попросила меня обеспечить техническое освещение лондонских операций Пеньковского. Я организовал непрерывное наблюдение за ним со стороны наблюдателей и установил сложную систему микрофонирования, необходимую для улавливания каждой капли разведданных, которые он выдавал во время напряженных ночных сессий с его диспетчерами.

Дело Пеньковского шло вразрез со всем, что утверждалось о проникновении МИ-5. Мы с Артуром часто обсуждали это во время дела Митчелла. Если имело место проникновение на высоком уровне, то Пеньковский должен был быть подставным лицом, потому что новости о нем были известны горстке высокопоставленных подозреваемых, включая Митчелла, на относительно ранней стадии. Когда я организовывал операцию в Маунт-Ройял, Холлис спросил меня имя агента, с которым встречалась МИ-6, и я назвал его ему. Камминг тоже просил, но поскольку его не было в списке идеологической обработки МИ-6, я отказался дать ему это. Это вызвало яростный скандал, и Камминг обвинил меня в том, что я стал слишком большим для своих ботинок. Казалось, его возмущал тот факт, что я не считал себя у него в долгу за ту роль, которую он сыграл, наняв меня на Службу.

Пеньковский, казалось, вписывался в самое далеко идущее из утверждений, выдвинутых Голицыным. Голицын сказал, что в декабре 1958 года Хрущев передал главу КГБ генерала Серова руководить ГРУ. Его заменой в КГБ был Александр Шелепин. Шелепин был гораздо более тонким, гибким человеком, чем Серов, который был приспешником Берии старого образца, человеком «с иголочки». Проблема, поставленная перед Шелепиным, заключалась в том, что Хрущев и Политбюро пришли к выводу, что тотальной войны с Западом не будет. Хрущев хотел знать, как Россия могла бы победить, не делая этого. Шелепину потребовалось шесть месяцев, чтобы изучить проблему. Затем он созвал в Москве большую конференцию с участием всех старших офицеров КГБ по всему миру и обсудил способы модернизации методов КГБ. Шелепин, по словам Голицына, хвастался, что в распоряжении КГБ было так много источников на Западе, что он выступал за возвращение к методам ОГПУ и «Треста» как средства маскировки реальной природы советских стратегических намерений.

В результате конференции Шелепина был сформирован отдел D Первого главного управления КГБ (ответственный за все зарубежные операции) — новый отдел, которому было поручено планировать мероприятия по обману или дезинформации в стратегическом масштабе. Отдел D был передан под контроль Агаянца, старого, очень уважаемого офицера КГБ. По словам Голицына, в 1959 году он обратился к другу, который работал в этом новом отделе, чтобы узнать, может ли он получить там работу. Друг признался ему, что департамент D планировал крупную операцию по дезинформации с использованием ГРУ, но что она не могла быть осуществлена в течение некоторого времени, потому что в ГРУ проникло ЦРУ, и это должно быть устранено в первую очередь. Этим проникновением почти наверняка занимался полковник Попов, высокопоставленный сотрудник ГРУ, который шпионил в пользу ЦРУ до того, как был схвачен, подвергнут пыткам и расстрелян в 1959 году.

На самом деле Голицын так и не вернулся, поскольку к тому времени он планировал свое дезертирство, поэтому он так и не узнал больше никаких подробностей о запланированном плане дезинформации, кроме того факта, что это было в основном техническое упражнение, и в нем были задействованы все ресурсы, доступные Первому главному управлению. Когда Голицын добрался до Запада, он начал размышлять о том, что китайско-советский раскол был планом Департамента D и что это была уловка, призванная ввести Запад в заблуждение. Некоторые поклонники Голицына, такие как Артур, верили (и продолжают верить) в этот анализ, но хотя в тот ранний период я был одним из горячих сторонников Голицына в англо-американском разведывательном сообществе, мне всегда казалось, что операция Пеньковского гораздо лучше подходит для выполнения задач, для которых был создан отдел D, чем изначально маловероятная китайско-советская гипотеза.

Стратегический обман стал немодной концепцией в западных разведывательных кругах, в основном из-за крайностей, к которым его подталкивали некоторые из его приверженцев, включая меня в первые дни. Но нет сомнений в том, что у него долгая и мощная история. Операции «доверия» ГПУ и ОГПУ в первые годы большевистского режима являются мощным напоминанием любому новобранцу КГБ о роли, которую эти операции могут сыграть. В 1920-х годах, когда большевистскому режиму угрожали несколько миллионов белых русских эмигрантов, Феликс Дзержинский, легендарный основатель современной советской разведывательной службы[40], руководил созданием фальшивой организации внутри России, целью которой было свержение большевистского режима[41]. «Трест» заручился поддержкой групп белой русской эмиграции за рубежом и разведывательных служб Запада, в частности МИ-6. Фактически Трест полностью контролировался ОГПУ, и они смогли нейтрализовать большую часть эмигрантской и враждебной разведывательной деятельности, даже похитив и ликвидировав двух высших белых лидеров, генералов Кутепова и Миллера, и Трест убедил британцев не нападать на советское правительство, потому что это было бы сделано внутренними силами.

Стратегический обман также сыграл важную роль в истории западной разведки, особенно в двойных операциях войны, которые позволили союзникам ввести немцев в заблуждение относительно наших намерений в День «Д».

Глядя на баланс разведданных в 1963 году, не было никаких сомнений в том, что у Советов были необходимые условия для начала масштабных мероприятий по дезинформации. У них было крупномасштабное и высокоуровневое проникновение на Запад, особенно в Великобританию и США, и они почти непрерывно владели ими после войны. Хисс, Маклин, ядерные шпионы, Филби, Берджесс, Блейк и многие другие дали им очень глубокие знания о тех самых организациях, которые нужно было обмануть. Во-вторых, и это часто упускается из виду, Советы имели непрерывное проникновение в западные организации радиотехнической разведки со времен войны, от Филби и Маклина до 1951 года, но ближе к началу 1960-х годов из-за дезертирства оперативников АНБ Мартина и Митчелла в 1960 году и самоубийства в 1963 году Джека Данлэпа, шофера АНБ, который выдал подробности десятков наиболее щекотливых бесед высокопоставленных чиновников АНБ в своей машине.

Когда я читал досье, ряд причин заставил меня поверить, что Пеньковский должен был быть тем обманом, о котором Голицын узнал в 1959 году. Первое, что поразило меня в Пеньковском, — это чистое совпадение его прибытия. Если когда-либо организация и нуждалась в триумфе, то это была МИ-6 в начале 1960-х годов. Она была потрясена двумя ударами Филби и Джорджа Блейка, ее моральный дух был отчаянно низок после дела Крэбба и катастрофических операций в Суэце, и Дик Уайт пытался его восстановить. Он отстранил от должности заместителя директора, уволил ряд старших офицеров, наиболее тесно связанных с режимом Синклера, и попытался ввести какое-то линейное руководство. Он так и не добился полного успеха. Дик не был особо одаренным администратором. Его достижения в МИ-5 были обусловлены глубоким знанием управления и его персонала и глубокими познаниями в области контрразведки, а не талантом управлять организациями.

Лишенный всего этого, он в первые годы в МИ-6 почти неизбежно руководствовался целесообразностью, а не четкой стратегией. Это никогда не было так хорошо проиллюстрировано, как его решением сохранить Филби в качестве агента-посредника на Ближнем Востоке, даже несмотря на то, что он считал его шпионом. Я спросил его об этом позже, и он сказал, что просто почувствовал, что увольнение Филби создаст больше проблем внутри МИ-6, чем могло бы решить. Глядя на МИ-6 в начале 1960-х, я вспомнил знаменитое замечание Ленина Феликсу Дзержинскому:

«Запад выдает желаемое за действительное, мы дадим им то, что они хотят думать»[42].

МИ-6 нужен был успех, и им нужно было верить в успех. В лице Пеньковского они его получили.

В деле Пеньковского было три конкретных аспекта, которые вызвали у меня большие подозрения. Первым был способ его вербовки. Ближе к концу 1960 года Пеньковский посетил американское посольство в Москве в связи со своей якобы работой, которая заключалась в организации обменных визитов с Западом по научным и техническим вопросам. Оказавшись в посольстве, он предложил предоставить разведданные американцам и был допрошен сотрудниками ЦРУ в их охраняемом комплексе. Он сказал им, что на самом деле он старший офицер ГРУ, работающий на ГКНИИР, совместную организацию КГБ и ГРУ по научно-технической разведке. Американцы решили, что Пеньковский был провокацией, и отказались от его предложения. К тому времени, когда я прочитал файлы, американцы обнаружили через другого перебежчика, Носенко, что комнаты, используемые для интервью с Пеньковским, были тайно прослушаны микрофонами КГБ. Было очевидно, что даже если Пеньковский был искренним, русские должны были узнать о его предложении шпионить для американцев.

В начале 1961 года Пеньковский предпринял еще одну попытку. Он подошел к канадскому бизнесмену по имени Ван Влит в его квартире в Москве. Ван Влит беседовал с Пеньковским в ванной комнате с включенными кранами воды, чтобы оградить их разговор от подслушивания. Не было никаких доказательств того, что квартира Ван Влита прослушивалась, но и он, и Пеньковский предполагали, что это так, из-за его связей с КККП. Позже, на суде над Пеньковским, доказательства против него были представлены в виде магнитофонных записей разговоров между Пеньковским и Гревиллом Вином[43], которые также происходили в ванных комнатах с работающими водопроводными кранами. Было ясно, что у русских были технические средства для противодействия этому типу контрперехвата.

Третий подход Пеньковского, к Винну, был успешным, и в результате им руководили совместно МИ-6 и ЦРУ. Но второй подозрительной областью в деле Пеньковского был тип разведданных, которые он предоставлял. Они были разделены на два типа: ARNIKA, которая была прямой разведкой, и RUPEE, которая была контрразведкой.

Материал RUPEE состоял в основном из идентификационных данных офицеров ГРУ по всему миру, почти все из которых были точными и большинство из которых уже были нам известны. Но помимо этого не было вообще никаких зацепок, которые идентифицировали бы каких-либо советских нелегалов на Западе или к прошлому либо нынешнему проникновению в западную службу безопасности. Для меня это не имело смысла; передо мной был человек, в некотором смысле выполняющий функцию, аналогичную моей, который провел годы на вершине ГРУ и находился в постоянном контакте с КГБ, и все же он, по-видимому, не получил ни следа разведданных об активах советской разведки на Западе. Я сравнил контрразведку Пеньковского с контрразведкой последнего крупного источника ГРУ, полковника Попова, который шпионил для ЦРУ внутри ГРУ в 1950-х годах. Попов предоставил удостоверения личности почти сорока разведчиков-нелегалов, действующих на Западе, прежде чем его схватили и расстреляли.

АРНИКА была другой; Пеньковский передал буквально тысячи документов, касающихся самых секретных советских военных систем. Но были две странности. Во-первых, он иногда передавал оригиналы документов. Мне казалось невероятным, что шпион рискнет передать настоящие оригиналы или что русские не пропустят их из файлов. Во-вторых, наиболее важные документы Пеньковского, которые позволили американцам идентифицировать российские ракеты на Кубе, были показаны ему его дядей, высокопоставленным командующим ракетными силами ГРУ[44]. Пеньковский утверждал, что скопировал документ, пока его дяди не было в комнате. И снова мне показалось, что это больше напоминает Джеймса Бонда, чем реальную жизнь.

Третьей областью, которая заставила меня заподозрить Пеньковского, была манера, в которой им управляли. Торговля была ужасающе безрассудной для такого чувствительного источника. Проблема заключалась в том, что его разведданные были настолько ценными, а во время кубинского ракетного кризиса настолько актуальными, что с него буквально проливали кровь за все, что можно было получить, при этом почти не предпринималось попыток защитить его или сохранить в качестве долгосрочного актива. Я подсчитал список рассылки разведданных Пеньковского. Семнадцать сотен человек в одной только Британии имели доступ к материалам Пеньковского за время, пока он баллотировался на пост. МИ-6, МИ-5, GCHQ, различные подразделения военной разведки, JIC, начальники служб и их штабов, Министерство иностранных дел, различные научно-исследовательские учреждения — у всех них были свои собственные списки людей, прошедших проверку по различным частям материалов Пеньковского, хотя мало кто видел весь спектр. Конечно, как и во всех сообщениях источников, в нем не было никакого намека на то, как были получены разведданные, но по любым стандартам это было удивительно большое распространение, и поднимался вопрос о том, были бы они обнаружены всегда бдительными советскими разведывательными службами, которые на тот момент, в 1963 году, продемонстрировали постоянную способность проникать в британскую службу безопасности на высоких уровнях.

Договоренности в Москве были еще более необычными. МИ-6 договорилась с Пеньковским о передаче экспонированных пленок миссис Чисхолм, жене местного офицера МИ-6 Рори Чисхолма, в московском парке. Этой процедуре следовали более дюжины раз, спустя долгое время после того, как и Пеньковский, и миссис Чисхолм обнаружили слежку КГБ за их передвижениями. К тому времени, когда я прочитал досье Пеньковского, мы также знали из допросов Джорджа Блейка в тюрьме, что личность Чисхолма как офицера МИ-6 была хорошо известна русским. Я был уверен в одном: даже МИ-5, с нашими скудными ресурсами и ограничениями, наложенными на нас обычаями и законом, не смогла бы не обнаружить операцию Пеньковского, если бы русские провели ее в Лондоне так же, как МИ-6 провела ее в Москве.

Когда я распространил свою статью о Пеньковском, она была встречена воплями возмущения. Операция была отмечена большим мужеством и отвагой и, на первый взгляд, казалась таким триумфом, что люди просто стали излишне эмоциональными, когда прозвучала критика. Гарри Шерголд, сотрудник, занимавшийся Пеньковским, однажды практически набросился на меня на встрече в МИ-6.

— Что, черт возьми, ты знаешь о работе агентов? — он зарычал. — Ты приходишь сюда и оскорбляешь память храброго человека, и ожидаешь, что мы этому поверим?

Конечно, остается вопрос, зачем русским посылать Пеньковского в качестве агента по дезинформации, если он был таковым? Ответ, я думаю, кроется в политике в отношении Кубы и контроля над вооружениями. В начале 1960-х у русских были две основные стратегические амбиции — сохранить Кастро на Кубе, в то время когда американцы делали все, что в их силах, чтобы сместить его путем государственного переворота или убийства, и усилить и развить советский потенциал создания межконтинентальных баллистических ракет (МБР), не вызывая подозрений на Западе. Это была эпоха «ракетного разрыва». Страх того, что СССР продвигается вперед в производстве ядерного оружия, был главной темой президентской избирательной кампании Джона Кеннеди 1960 года, и он обязал свою администрацию ликвидировать этот пробел. Советы отчаянно пытались убедить Запад в том, что ракетное отставание было иллюзией и что, если уж на то пошло, Советы отставали от Запада.

Одной из причин опасений по поводу советского ракетного потенциала был тот факт, что с точки зрения разведки Запад в то время был слеп, потому что наблюдательные полеты U2 были отменены после того, как в мае 1960 года был сбит Гэри Пауэрс, а фоторазведка над Советским Союзом снова стала доступна только после запуска первого спутника в конце 1962 года. В то время единственной разведывательной информацией, доступной Западу, был перехват телеметрических сигналов и радиопереговоров с ракетных полигонов в Советской Азии и, конечно же, с Пеньковского.

Суть информации Пеньковского заключалась в том, что советская ракетная программа была далеко не так развита, как до сих пор подозревал Запад, и что у них не было возможностей для МБР, только баллистические ракеты средней дальности, БРПЛ. Вооруженный этими знаниями, Кеннеди смог разоблачить советский блеф, когда американцы обнаружили строящиеся объекты БРПЛ на Кубе. Тот факт, что было замечено, что русские устанавливали на Кубе то, что, по словам Пеньковского, было их новейшими ракетами, имел тенденцию подтверждать американцам достоверность сообщения Пеньковского о том, что у русских нет возможностей для создания МБР. Хрущев был вынужден уйти, но достиг своей главной цели — окончательного согласия США с тем, что Куба останется невредимой.

Сообщение Пеньковского было позже подтверждено двумя перебежчиками из советской делегации в ООН, которые связались с ФБР в начале 1960-х годов, «Тор hot» и «Fedora», последний из которых, как и Пеньковский, предположительно был научным и техническим сотрудником. Оба агента, но особенно «Fedora», предоставили разведданные, которые подтверждали сообщение Пеньковского о том, что советская ракетная техника заметно уступала Западной. Федора предоставил чрезвычайно подробные разведданные о слабых сторонах советских ракетных акселерометров.

Уверенность, которую разведданные Пеньковского, а также «Tophat» и «Fedora» вселили в американцев, была решающим фактором в создании климата, который привел к переговорам SALT I[45] по контролю над вооружениями и эпохе разрядки, и это, я полагаю, было его целью. Он более десяти лет помогал усыплять подозрения на Западе и вводил нас в заблуждение относительно истинного состояния советских ракетных разработок.

В середине 1970-х климат начал меняться, начали появляться сомнения. Спутниковая фоторазведка была значительно улучшена, и когда точность советских МБР была проанализирована с использованием сложных измерений ударных кратеров, оказалось, что ракеты были намного точнее, чем было обнаружено с помощью телеметрии и радиоперехватов. Единственным объяснением было то, что в российские сигналы была внесена ошибка с намерением ввести в заблуждение американские системы обнаружения.

В то время как Пеньковский сохранил свой статус лучшего послевоенного достижения МИ-6, «Fedora» и «Tophat», по причинам, которые здесь слишком длинны, чтобы подробно описывать, были официально признаны всеми подразделениями разведывательного сообщества США провокациями. Информация «Fedora» об акселерометрах оказалась неверной, и были даже некоторые доказательства того, что русские установили поддельный третий гироскоп на свои ракеты, чтобы они казались менее точными, чем были на самом деле.

Подобные находки ставят под сомнение действительность предыдущих соглашений о контроле над вооружениями, а опасения по поводу способности США точно оценить советский ракетный потенциал, в конце концов, стали похоронным звоном для переговоров по ОСВ в конце 1970-х годов. В оборонном сообществе США росло осознание того, что инспекции на местах жизненно важны для любых будущих переговоров, уступка, на которую Советы решительно отказались пойти. Сегодня среди западных оборонных стратегов начинает формироваться консенсус в отношении того, что Запад действительно был слишком самоуверен в своей оценке ракетной мощи СССР в 1960-х годах и что Советский Союз использовал эпоху разрядки в качестве прикрытия для массированной военной экспансии. Идея о том, что Пеньковский сыграл в этом какую-то роль, теперь не так притянута за уши, как это когда-то звучало.

Когда я впервые писал свой анализ Пеньковского, Морис Олдфилд (впоследствии шеф МИ-6 в 1970-х), сыгравший ключевую роль в деле Пеньковского в качестве начальника резидентуры в Вашингтоне, сказал мне:

— Тебе предстоит затеять долгий спор с этим, Питер, на спине у Пеньковского много «К» и «Гонгов», — сказал он, имея в виду почести, оказанные тем, кто участвовал в операции против Пеньковского.

Возможно, сегодня не такой длинный ряд.

К началу 1964 года и Артур, и я были убеждены, что Холлис, а не Митчелл, был наиболее вероятным подозреваемым в шпионаже, который, как мы были уверены, действовал внутри МИ-5 на высоком уровне. Только эта гипотеза могла объяснить несоответствия в расследовании Митчелла. Нам казалось, что давний отказ Холлиса рассматривать любую возможность проникновения в Службу, его нежелание использовать технические средства во время дела Митчелла, его отказ санкционировать допрос или проинформировать американцев до тех пор, пока его не заставят действовать, все указывает в одном направлении.

Затем внезапно, когда мы ждали второго отчета Саймондса о Митчелле, нам на руки попало старое дело. Сэр Энтони Блант, инспектор Queen’s Pictures[46], международный историк искусства и бывший старший офицер МИ-5 военного времени, признался в апреле 1964 года, что шпионил в пользу России на протяжении всей войны. Все началось в конце 1963 года, когда ФБР проинформировало МИ-5 о том, что американский гражданин Майкл Уитни Стрейт рассказал им, что Блант завербовал его для Советов, когда они оба учились в Кембриджском университете в 1930-х годах. Артур Мартин прилетел, чтобы взять интервью у Стрейта, который подтвердил эту историю и согласился дать показания в британском суде, если это необходимо.

Вопрос о том, как вести дело Бланта, рассматривался на серии совещаний в офисе Холлиса. Руководство восприняло это как ужасный конфуз. В вечной игре соперничества между секретными службами тот факт, что МИ-6 укрывала проверенных предателей, а МИ-5 пока нет, имел огромное значение для престижа Службы в Уайтхолле. Холлис, в частности, жаждал уважения мандаринов[47] в Кабинете министров и Министерстве внутренних дел и опасался, какое влияние дело Бланта окажет на статус МИ-5. Помимо этого, был ужас перед скандалом. Холлис и многие из его высокопоставленных сотрудников остро осознавали ущерб, который любое публичное раскрытие деятельности Бланта могло нанести им самим, МИ-5 и действующему правительству консерваторов. Гарольд Макмиллан наконец подал в отставку после череды скандалов со службой безопасности, кульминацией которых стало дело Профумо. Холлис не делал секрета из своей враждебности к лейбористской партии, в то время занимавшей видное положение в общественном мнении, и слишком хорошо понимал, что скандал такого масштаба, который будет спровоцирован судебным преследованием Бланта, несомненно, свергнет пошатнувшееся правительство.

У нас с Артуром были простые мотивы. Мы хотели как можно скорее добраться до Бланта, чтобы посмотреть, сможет ли он пролить какой-либо свет на вопрос о дальнейшем проникновении в МИ-5. Судебный процесс с участием Стрейта в любом случае вряд ли увенчается успехом и задержит, если не поставит под угрозу полностью, наши шансы когда-либо заручиться его сотрудничеством. Решение предоставить Бланту иммунитет было, возможно, единственным заслуживающим внимания решением относительно проникновения в МИ-5, с которым согласились все стороны, и после того как вопрос был согласован с генеральным прокурором, Блант столкнулся лицом к лицу с Артуром Мартином и почти сразу признал свою роль советского разведчика.

Через несколько дней после того, как Блант признался, однажды рано вечером мне позвонила секретарша Холлиса и велела немедленно явиться в офис генерального директора. Холлис и Ф. Дж. сидели по обе стороны его стола с торжественным видом; Виктор Ротшильд стоял у окна, глядя на Грин-парк.

— Привет, Виктор, — сказал я, немного удивленный тем, что он не предупредил меня о своем визите в здание.

— Спасибо, что пришел, Питер, — ответил он ломким голосом, поворачиваясь ко мне лицом. Он выглядел обезумевшим.

— Я только что рассказал Виктору об Энтони, — перебивая его, произнес Холлис.

Неудивительно, что Виктор выглядел опустошенным. Блант и он были близкими друзьями почти тридцать лет, сначала в Кембридже, а затем во время войны, когда оба служили в МИ-5. После войны их карьеры развели их по разным путям. Они оба были людьми с необычайными способностями во все более сером мире, и их отношения оставались близкими. Как и Блант, Виктор также попал под подозрение после дезертирства Берджесса/Маклина. Он был дружен с Берджессом, будучи студентом, и первоначально владел арендой дома на Уэлбек-стрит. Нет. Бентинк-стрит, 5, где Блант и Берджесс оба жили во время войны. Но в то время как подозрения против Виктора быстро рассеялись, подозрения против Бланта остались, особенно после того, как Кортни Янг взяла у него интервью в середине 1950-х годов.

Главной заботой Виктора, как только ему сказали правду, было то, как сообщить эту новость своей жене Тесс. Он знал так же хорошо, как и я, что известие о предательстве Бланта, если уж на то пошло, окажет на нее более травмирующее воздействие, чем на него. Я хорошо узнал Тесс Ротшильд с момента первой встречи с Виктором в 1958 году. Она была женщиной огромного обаяния и женственности и во многих отношениях была ближе к Бланту, чем когда-либо был Виктор. Она понимала уязвимую сторону его характера и разделяла с ним любовь к искусству. В 1930-х годах она вращалась в том же кругу одаренных интеллектуалов левого толка, которые учились в Кембридже, устраивали вечеринки в Лондоне и отдыхали на Кап Ферра, когда мир погрузился во Вторую мировую войну.

Когда началась война, Тесс Майер, какой она была тогда, присоединилась к МИ-5, где она служила с большой храбростью и отличием вместе со своим будущим мужем. В этот период она тоже снимала комнаты в доме № 5 по Бентинк-стрит вместе с Блантом и Берджессом. Другой соседкой Тесс по комнате была Пэт Родон-Смит, позже леди Луэллен-Дэвис. Тесс была хорошо осведомлена о сомнениях МИ-5 по поводу Бланта после дезертирства Берджесса/Маклина, но она защищала его до конца. И она, и ее муж Виктор знали, каково это — быть невиновным, но попасть под подозрение из-за того, что были дружны с Гаем Берджессом. Для нее Блант был уязвимым и удивительно одаренным человеком, жестоко подвергшимся вечному бремени подозрений со стороны провидения и предательству Гая Берджесса.

— Энтони часто возвращался на Бентинк-стрит напряженным, иногда таким напряженным, что мне приходилось помогать ему лечь в постель, — обычно говорила она. — Я бы знала, если бы он был шпионом…

Виктор понял, что нам нужно будет допросить Тесс теперь, когда Блант признался, но он боялся сказать ей правду.

— Вот почему я пригласил тебя в кабинет Роджера, — тихо сказал он. — Я думаю, было бы лучше, если бы новости пришли от тебя.

Я знал, что ему нужно было уехать из Леконфилд-хауса и собраться с мыслями в одиночестве.

— Конечно, — сказал я так мягко, как только мог, предлагая взять с собой также Эвелин Макбарнет, поскольку Тесс знала ее.

Несколько дней спустя мы с Эвелин поехали на такси в Сент-Джеймс-Плейс. Нас провели в кабинет Виктора, светлую научную комнату с видом на Грин-парк, отмеченную его выдающимся характером — картины, научные диаграммы, музыкальные инструменты, книги, древние и современные, а на стене огромная логарифмическая линейка собственного дизайна. Там также было пианино, на котором Виктор играл джаз с большим мастерством и изяществом. Виктору было не по себе, и я мог сказать, что Тесс почувствовала, что что-то не так. Через несколько минут Виктор сказал, что у меня есть для нее кое-какие новости, затем выскользнул из комнаты.

— Что-нибудь не так, Питер? — нервно спросила она.

— Это Энтони, — сказал я ей, — он, наконец, признался.

— Вы же не хотите сказать, что он был шпионом?

— Да, это так, Тесс.

На секунду она поднесла руку ко рту, словно от боли; затем она мягко опустила ее на колени. Я рассказал ей историю, насколько мог: о том, как он признался, что был завербован в 1937 году, через год или два после Филби, Берджесса и Маклина, и как он дал длинный и подробный отчет о своей шпионской деятельности на протяжении всей войны. Тесс не плакала; она просто ужасно побледнела и сидела, сгорбившись и застыв, ее глаза смотрели на меня, пока она слушала. Как и Виктор, она была человеком, для которого верность в дружбе имела первостепенное значение; то, что ее предали, потрясло ее, как и его, до глубины души.

— Все эти годы, — прошептала она, — и я никогда ничего не подозревала.

Я впервые начал понимать интенсивность чувств, которые были выкованы в горниле тех странных, давних лет в Кембридже в 1930-х годах.

Откровенное признание сильно повлияло на поведение Артура. После многих лет тяжелого труда здесь, наконец, появилось доказательство того, что он был прав с самого начала. С самого начала он подозревал Бланта, хотя многие люди в офисе, такие как Дик Уайт, который был близким другом Бланта во время войны, изначально сомневались, что это возможно. Артур стал еще более целеустремленным, с ним стало еще труднее управляться. У него был вид человека, почуявшего запах красного мяса, хищная манера собирать свой древний скальп.

Признание резко обострило отношение к проникновению. Немыслимое, что внутри МИ-5 может быть шпион, внезапно стало намного более реальным. Артур был убежден, что если бы только мы смогли сохранить набранный темп, новая команда отделения D смогла бы добраться до сердца заговора 1930-х годов. Он чувствовал, что пока дела идут своим чередом, а перебежчики и признания поступают обильно и быстро, он все еще может разрешить величайшую загадку из всех — личность крота в МИ-5 на сегодняшний день. Но поскольку Артур настаивал на скорости, срочности и действии, он столкнулся с новым директором филиала D Каммингом, который предпочитал медленный и осторожный подход.

Отношения между двумя мужчинами ухудшились тревожным образом в начале 1964 года. Артур испытывал мало уважения к Каммингу: он чувствовал, что его подход устарел. Артур был в значительной степени ответствен за восстановление советской контрразведки с 1959 года, и из-за его репутации его влияние распространилось далеко за пределы D1. Он был амбициозным человеком, и это понятно, но ему не хватало такта. Он чувствовал, что ему следовало быть директором филиала D, а не Каммингом, и не делал секрета из того факта, что он ожидал этой работы в самое ближайшее время. Для него Камминг неправильно справлялся со всей проблемой проникновения. Камминг был глубоко возмущен отношением Артура, которое редко скрывалось, а также посягательствами на его авторитет. Кроме того, ему было горько из-за того, что его не допустили к расследованию дела Митчелла, и он подозревал, что Артур питает тайные подозрения относительно Холлиса. Выяснение отношений явно было лишь вопросом времени.

Это произошло вскоре после того, как Блант признался. В мае 1964 года я посетил Вашингтон, чтобы попытаться убедить ЦРУ помочь нашей зарождающейся программе анализа передвижений. Хэл Дойн Дитмасс, который руководил анализом перемещений, и я хотели, чтобы ЦРУ предоставило компьютерную поддержку для обработки массы материала, который производила программа (7 миллионов перемещений в год), и моя просьба к ЦРУ получила одобрение Холлиса. Энглтон полностью поддержал меня, и Хелмс согласился прислать не просто одного или двух техников, а команду из двадцати человек и гарантировать все компьютерное время в ЦРУ, которое требовалось для программы. Как только я вернулся с компьютерной командой ЦРУ, которая должна была прибыть на следующей неделе, Артур сказал мне, что Хэла Дойна Дитмасса переводят. Я взорвался.

— Как, черт возьми, мы можем заниматься каким-либо планированием, если жизненно важный персонал переводится сразу же, как только они знакомятся с районом? — я был в ярости. — Мы с Хэлом потратили четыре года на разработку этой работы, и как раз тогда, когда она действительно начинает приносить результаты, его переводят!

Артур был так же расстроен, как и я. Он лично отобрал многих сотрудников в D1 и возмущался любой попытке переместить их, особенно в это время максимальной активности в советской контрразведке. Артур ворвался в кабинет Камминга, полагая, что он должен был воспротивиться этому переезду. Скандал распространился по коридору, поскольку месяцы сдерживаемого негодования выплеснулись наружу. Камминг обвинил Артура в том, что он грубо обошелся с Филиалом и превысил свои полномочия. Артур со своей стороны не делал секрета из своего убеждения, что с Филиалом плохо обращались. Спор неизбежно сосредоточился на недавнем деле Митчелла. Камминг обвинил Артура в одержимости делом, которое, по его мнению, было безнадежным и, более того, нанесло огромный ущерб моральному духу Службы. Артур ответил, указав, что, по его мнению, делу еще предстоит пройти очень долгий путь. Камминг сообщил о скандале Холлису, который незамедлительно запросил полный письменный отчет по этому вопросу. На следующий день Камминг отправил Артуру черновик отчета, который он намеревался представить Холлису.

Артур был потрясен тем, что он прочитал. В отчете Камминга не упоминалось о последствиях для визита в ЦРУ исключения Дойна Дитмасса из программы анализа перемещений. Это была явная атака на Артура, кульминацией которой стало предположение, что у Артура были подозрения относительно личности шпиона внутри МИ-5, которыми он не хотел делиться со своим директором.

Артур к этому времени был на грани срыва от Камминга.

«Чертовски неправда!» — нацарапал он на полях и продолжил искажать каждую строчку отчета Камминга, прежде чем отправить его туда, откуда он пришел. Камминг, почувствовав свой шанс на решающую победу, быстро отправил копию в том виде, в каком она была, Холлису, который в итоге отстранил Артура на две недели за недисциплинированность.

Я был в безнадежном положении: со дня на день в Леконфилд-хаус прибывали 20 техников ЦРУ, которые ожидали начала важных переговоров с Хэлом Дойном Дитмассом, мной и Артуром Мартином, и при нынешнем положении дел за столом переговоров с МИ-5 оставался только я. Я отправился на личную встречу с Холлисом и объяснил, как можно беззлобнее, природу проблемы. Я напомнил Холлису, что обращение в ЦРУ было сделано от его имени, и он согласился восстановить Дойна Дитмасса еще на год.

— Но как же Артур? — спросил я, надеясь, что Холлис может изменить свое мнение и по этому поводу.

— Я не готов обсуждать этот вопрос, — парировал он.

— Но как же Блант? — взмолился я. — Мы не можем просто оставить его на холоде, когда мы только что сломали его…

— Артуру давно пора понять, что он еще не генеральный директор, — мрачно сказал Холлис. — Когда он сидит в этом кресле, он может принимать решения. До тех пор это делаю я!

Когда Артур вернулся, мы начали разбор полетов всерьез, систематически выявляя каждого его контролера и вербовщика и проверяя каждую разведывательную информацию, которую он передавал русским. Артур регулярно встречался с Блантом и допрашивал его на основании подробных исследовательских отчетов, составленных D3 и Эвелин. Каждый сеанс записывался на пленку, и стенограммы обрабатывались D3 для проверки на неточности и моменты, которые требовали дальнейшего опроса.

Блант быстро назвал в качестве коллег-шпионов Лео Лонга, бывшего офицера британской военной разведки, и Джона Кэрнкросса, который служил в Министерстве финансов в 1940 году, прежде чем поступить в Правительственную школу кодов и шифров (GCCS) в Блетчли с доступом к материалам ENIGMA SIGINT, а в 1944 году — в МИ-6. Лонг, проинформированный Артуром о том, что судебное преследование маловероятно при условии, что он сотрудничает с МИ-5, быстро признался, как и Кэрнкросс, которого Артур видел в Риме.

Но после его первых зацепок Блан исчерпал все, что мог сказать. Он сидел и слушал вопросы Артура, помогал, где мог, но не было ничего, похожего на богатство деталей, которое мы ожидали. Мы с Артуром решили противостоять ему вместе. План состоял в том, чтобы представить меня как офицера, анализирующего признание Бланта. Затем я разыграл бы неприятности с милым Артуром и сказал Блан, что у меня серьезные сомнения в правдивости его признания. Это был старый трюк с допросом, но он срабатывал раньше. Был еще один нюанс. Мы назначили встречу в квартире Мориса Олдфилда в Чандос Корт, Кэкстон-стрит, Вестминстер, где была установлена скрытая система записи на пленку. Обычно, когда Блант и Артур встречались, Артур открыто записывал разговор на ручной магнитофон. Мы решили, что отключим видимый магнитофон, когда я пойду за Блантом, чтобы обеспечить ему дополнительную безопасность. Холлис отнесся к этому плану крайне неохотно. С самого начала он проинструктировал, что на Бланта не следует оказывать никакого давления на случай, если он дезертирует. Но нам удалось убедить его, что в этом единственном случае рискнуть стоило.

Мы встретились с Блантом несколько ночей спустя. Он был высоким и чрезвычайно худым, в твидовом костюме с большим галстуком-бабочкой. Он выглядел утонченно, хотя и слегка женоподобно. Он был дружелюбен, но осторожен, особенно по отношению к Артуру. Я мог сказать, что между ними было напряжение; ни один из мужчин не мог забыть, что они встретились десять лет назад, и Блант солгал сквозь зубы. Они полчаса по-деловому беседовали, в основном о документах, которые Блант удалил из реестра. Время от времени Блант бросал взгляд на меня. Я мог сказать, что он знал, что последует. Наконец, Артур втянул меня в разговор.

— Питер проводил анализ, Энтони. Я думаю, он хочет что-то сказать…

Я выключил магнитофон и сделал эффектную паузу.

— Читая стенограммы, мне совершенно ясно, что вы не говорили нам всей правды…

Блант вздрогнул, как будто я его ударил. Он сидел в мягком кресле, скрестив тонкие, как карандаш, ноги. Его вытянутая нога непроизвольно дернулась.

— Я рассказал тебе все, о чем ты спрашивал, — ответил он, глядя мне прямо в глаза.

— Это чушь, и ты тоже знаешь, что это так. Ты говоришь, что знаешь только о Лонге и Кэрнкроссе, они были единственными. Я тебе не верю!

Он побагровел, и на его правой щеке стал заметен тик. Он налил себе еще джина, пытаясь выиграть время.

— Мы были очень честны с вами, — продолжил я. — Мы были вежливы, и мы выполнили свою часть сделки, как джентльмены. Но вы не выполнили свою…

Он внимательно слушал, как я разыгрывал свою игру. Где он не сказал правды? он хотел знать. Я указал на те области, где, по нашему мнению, он что-то скрывал. Я знал, что он пытался оценить, есть ли у меня новые улики или информация, которые могли бы поставить его в неловкое положение, или мы просто действовали, руководствуясь внутренним чутьем. После нескольких минут дискомфорта он начал приходить в себя. Тик начал успокаиваться. Он знал, что нам нечем в него швырнуть.

— Я уже говорил тебе, Питер, — пробормотал он, — больше никого не было!

Я сменил тактику и начал давить на его совесть.

— Ты когда-нибудь думал о людях, которые погибли?

Откровенно притворялся невежественным.

— Не было никаких смертей, — спокойно сказал он. — У меня никогда не было доступа к такого рода вещам…

— А как насчет шпиона Гибби[48]? — у меня вспыхнуло, имея в виду агента, которым руководил в Кремле офицер МИ-6 по имени Гарольд Гибсон. «Шпион Гибби» предоставлял МИ-6 документы Политбюро перед войной, пока его не предал Блант и впоследствии не казнил.

— Он был шпионом, — резко сказал Блант, на мгновенье теряя бдительность. — Он знал, чем рискует.

Блант понял, что его уличили во лжи, и тик возобновился с удвоенной силой. Мы боролись в течение часа, но чем дольше это продолжалось, тем больше он осознавал силу своей позиции. Сеанс закончился с плохо скрываемым раздражением.

— Правда в том, что, будь у тебя выбор, ты бы не предал никого, кого считал уязвимым, не так ли? — спросил я, когда Блант собрался уходить.

— Это правда, — сказал он, вставая во весь рост, — но я уже сказал тебе. Имен больше нет…

Он сказал это с такой силой, что я почувствовал, что он почти поверил в это сам.

Произошел инцидент, который был тревожным. Магнитофон, который у нас открыто был в комнате, решил «зажевать» ленту. Я опустился на колени на пол и начал расправлять пленку и запускать ее снова. Пока я делал это, Блант сказал Артуру:

— Разве не увлекательно наблюдать, как технический эксперт делает свое дело?

Итак, ни Артур, ни я не сказали Бланту, что я ученый. Я был представлен как человек, обрабатывающий то, что он, Блант, рассказал нам. Я посмотрел Бланту прямо в глаза, и он покраснел. Кто-то сказал ему, кто я на самом деле.

— Ты берешь его на себя, — рявкнул Артур, когда Блант ушел. — Он выдохся…

Артуру не терпелось допрость других русских агентов.

Лонг состоял в Обществе апостолов в Кембридже, уважающем себя элитном клубе интеллектуалов, многие из которых были левыми и гомосексуалистами. Когда началась война, он поступил на службу в военную разведку, где был направлен в МИ-4, ответственный за оценку деятельности Верховного командования вермахта и, следовательно, военной мощи. На протяжении всей войны он тайно встречался с Блантом и передавал любую разведданную, которая попадалась ему в руки. После войны он перешел в Британскую контрольную комиссию в Германии, где со временем дослужился до заместителя главы военной разведки, прежде чем уйти в 1952 году, чтобы продолжить карьеру в коммерции. Он ушел из разведки, потому что собирался жениться и не хотел рассказывать своей жене, что был шпионом.

Я несколько раз встречался с Артуром Лонгом, и он мне сильно не понравился. В отличие от других членов Кольца, ему не хватало класса, и я часто задавался вопросом, как, черт возьми, его приняли в Апостолы. Он был назойливым, суетливым человеком с лицом автомеханика и, казалось, все еще считал себя высшим армейским офицером, несмотря на свое предательство. Он был далек от того, чтобы помогать в подведении итогов, его позиция, когда его оспаривали по какому-либо вопросу, неизменно заключалась в том, чтобы сказать, что мы просто должны поверить ему на слово. Он быстро рассказал нам свою историю. Нет, он не знал ни о каких других шпионах и утверждал, что прекратил всю шпионскую деятельность в 1945 году. Это не соответствовало тому, что рассказал нам Блант. Он сказал, что в 1946 году поехал в Германию, чтобы убедить Лонга подать заявку на должность в МИ-5. Лонг согласился, и Блант, на тот момент пользующийся доверием и уважением, недавно ушедший со Службы, написал для него рекомендацию. К счастью для МИ-5, Гай Лидделл имел явное предубеждение против военных офицеров в форме и внес его в черный список Совета директоров, несмотря на то что Дик Уайт поддержал его, к его последующему смущению. Но, несмотря на эту попытку присоединиться к МИ-5 и продолжающуюся секретную работу Лонга в Германии, он отрицал все дальнейшие контакты с русскими, что было явной чушью.

Кэрнкросс был совершенно другим персонажем. Он был умным, довольно хрупким на вид шотландцем с копной рыжих волос и сильным акцентом. Он происходил из скромного рабочего класса, но, обладая блестящим интеллектом, в 1930-х годах попал в Кембридж, став открытым коммунистом, прежде чем бросить учебу по указанию русских и подать заявление о приеме на работу в Министерство иностранных дел.

Кэрнкросс был одним из первых подозреваемых Артура в 1951 году, после того как в квартире Берджесса после дезертирства были найдены бумаги, содержащие информацию о казначействе. Эвелин Макбарнет узнала почерк Джона Кэрнкросса. За ним было установлено постоянное наблюдение, но хотя он отправился на встречу со своим контролером, русский так и не появился. Когда Артур столкнулся с Кэрнкроссом в 1952 году, он отрицал, что был шпионом, утверждая, что он предоставлял информацию Берджессу как другу, не осознавая, что он был шпионом. Вскоре после этого Кэрнкросс покинул Великобританию и не возвращался до 1967 года.

После того как Кэрнкросс признался, мы с Артуром отправились в Париж, чтобы встретиться с ним снова для дальнейшего разбора полетов в нейтральном месте. Он уже рассказал Артуру подробности своей вербовки ветераном-коммунистом Джеймсом Клагманом и разведданные от GCHQ и МИ-6, которые он передал русским, и мы стремились выяснить, есть ли у него какая-либо другая информация, которая могла бы привести к дальнейшим шпионажам. Кэрнкросс был привлекательным человеком. Там, где Лонг плыл по течению, коммунист, когда это было модно, и стремился спасти свою шкуру впоследствии, Кэрнкросс оставался убежденным коммунистом. Это были его убеждения, и с характерным шотландским упорством он цеплялся за них. В отличие от Лонга, Кэрнкросс тоже изо всех сил старался помочь. Ему не терпелось вернуться домой, и он думал, что сотрудничество — лучший способ заработать билет.

Кэрнкросс сказал, что у него нет твердых улик против кого-либо, но он смог опознать двух высокопоставленных государственных служащих, которые были его товарищами-коммунистами в Кембридже. От одного впоследствии потребовали отставки, в то время как другому было отказано в доступе к секретам, связанным с обороной. Нас особенно заинтересовало то, что Кэрнкросс мог рассказать нам о GCHQ, который до сих пор, по-видимому, ускользал от внимания российских разведывательных служб таким образом, что вызывал у нас явные подозрения, особенно учитывая гораздо большее число работающих там людей.

Кэрнкросс рассказал нам о четырех мужчинах из GCHQ, которые, по его мнению, могли бы помочь в дальнейшем расследовании. Один из них работал с ним в авиационном отделе GCHQ и говорил о желательности доставки британских разведывательных материалов в Советский Союз. Кэрнкросса хотя и позабавила ирония подхода этого человека, он был не в том положении, чтобы судить о его серьезности, поэтому он умолчал о своей собственной роли. Второй человек, по словам Кэрнкросса, был уволен после того, как вернулся в Оксфорд и рассказал своему бывшему преподавателю все подробности о своей работе в GCHQ. Преподаватель, потрясенный неосмотрительностью, сообщил о нем в GCHQ, и он был уволен. Третий человек по имени Кэрнкросс, как и первый, давно покинул GCHQ ради академической карьеры, поэтому усилия были сосредоточены на четвертом, старшем сотруднике GCHQ в техническом отделе. После всестороннего расследования он был полностью оправдан.

GCHQ был сильно взволнован запросами отделения D, полученными в результате информации Кэрнкросса, как и отделение C, оба ревностно защищали свои соответствующие империи и возмущались тем, что они считали вмешательством, особенно когда я сделал несколько едких замечаний о том, как они могли бы улучшить свою проверку.

Пока мой отдел D3 искал эти зацепки, я боролся с проблемой, как справиться с Блантом, теперь, когда он был моей ответственностью. Прежде чем я начал встречаться с Блантом, мне пришлось присутствовать на брифинге Майкла Адина, личного секретаря королевы. Мы встретились в его кабинете во дворце. Он был пунктуален и корректен и заверил меня, что Дворец готов сотрудничать в любых расследованиях, которые Служба сочтет необходимыми. Он говорил отстраненно, как человек, который не желает знать намного больше об этом деле.

— Королева, — сказал он, — была полностью проинформирована о сэре Энтони и вполне довольна тем, что с ним поступят любым способом, который докопается до истины.

Было только одно предостережение.

— Время от времени, — сказал Адин, — вы можете обнаружить, что Блант ссылается на задание, которое он выполнял от имени Дворца — визит в Германию в конце войны. Пожалуйста, не занимайтесь этим вопросом. Строго говоря, это не имеет отношения к соображениям национальной безопасности.

Адин осторожно проводил меня до двери. Я не мог не задуматься о разнице между его деликатным подходом и истеричным поведением, с которым МИ-5 обращалась с Блантом, боясь, что он может дезертировать или что каким-то образом скандал может просочиться наружу. Хотя я провел сотни часов с Блантом, я так и не узнал секрета его миссии в Германию. Но у Дворца было несколько столетий, чтобы научиться сложному искусству замалчивания скандалов. МИ-5 работает только с 1909 года!

Когда я принял Бланта, я прекратил все встречи с ним, пока обдумывал новую политику. Конфронтация явно не сработала, во-первых, потому что Холлис был категорически против всего, что могло спровоцировать дезертирство или публичное заявление Бланта, а во-вторых, потому что сам Блант знал, что наша рука была, по сути, слабой, что мы все еще блуждали ощупью в темноте и допрашивали его с позиции невежества, а не силы. Я решил, что мы должны применить тонкий подход в попытке сыграть на его характере. Я мог бы сказать, что Блант хотел, чтобы его считали полезным, даже там, где было ясно, что это не так. Более того, ему очень не нравилось быть пойманным на лжи. Нам пришлось вытягивать из него разведданные путем медленного процесса кумулятивного давления, продвигаясь на небольших фронтах, а не на каком-либо большом. Для этого нам требовались гораздо более глубокие знания о 1930-х годах, чем те, которыми обладала МИ-5 в то время.

Я тоже решил, что мы должны перенести интервью на его участок. Он всегда приходил в квартиру Мориса Олдфилда в настроении конфронтации, защищаясь, на взводе, обостренный и понимающий, что его записывают. Я чувствовал, что переезд к нему уменьшит напряженность и позволит нам развить что-то вроде отношений.

Примерно каждый месяц в течение следующих шести лет мы с Блантом встречались в его кабинете в Институте Курто. Кабинет Бланта представлял собой большую комнату, оформленную в великолепном стиле барокко, с позолоченными карнизами, расписанными его студентами в музее Курто. На каждой стене висели изысканные картины, включая картину Пуссена над камином, купленную в Париже в 1930-х годах на 80 фунтов, одолженных ему Виктором Ротшильдом. (Предполагалось, что он оставил эту картину старшей дочери Виктора, Эмме, но ему не удалось этого сделать. Картина была оценена в 500 000 фунтов за его имущество и отошла к нации.) Это была идеальная обстановка для обсуждения предательства. На каждой встрече мы сидели в одном и том же месте: вокруг камина, под картиной Пуссена. Иногда мы пили чай с тонко нарезанными бутербродами; чаще мы пили, он джин, а я скотч; всегда мы говорили о 1930-х годах, о КГБ, о шпионаже и дружбе, любви и предательстве. Они остаются для меня одними из самых ярких встреч в моей жизни.

Блант был одним из самых элегантных, обаятельных и культурных мужчин, которых я встречал. Он мог говорить на пяти языках, и диапазон и глубина его знаний были чрезвычайно впечатляющими. Это не ограничивалось исключительно искусством; на самом деле, как он с гордостью рассказывал мне, его первая степень в Кембридже была по математике, и он на всю жизнь сохранил увлечение философией науки.

Самой поразительной чертой Бланта было противоречие между его очевидной силой характера и его странной уязвимостью. Именно это противоречие заставляло людей обоих полов влюбляться в него. Он был очевидным гомосексуалистом, но на самом деле, как я узнал от него, у него было по крайней мере две любовные связи с женщинами, которые оставались близки ему на протяжении всей его жизни. Блант был способен в одну минуту превратиться из искусствоведа и ученого в бюрократа разведки, в шпиона, язвительного гомосексуалиста, в вялого представителя истеблишмента. Но роли сказались на нем как на мужчине. Вскоре после того, как мы начали встречаться, я понял, что Блант, отнюдь не освобожденный предложением иммунитета, продолжал нести тяжелое бремя. Это не было бременем вины, потому что он ничего не чувствовал. Ему было больно за то, что он обманул Тесс Ротшильд и других близких друзей, таких как Дик Уайт и Гай Лидделл (он был в слезах на похоронах Гая), но это была боль от того, что нужно было сделать, а не от того, чего можно было избежать. Его бременем был груз обязательств, возложенных на него теми друзьями, сообщниками и любовниками, чьи секреты он знал и которые чувствовал себя обязанным хранить.

Как только мы начали наши встречи в Courtauld, я увидел, что Блант расслабился. Однако он оставался осторожным, и поскольку он знал все о фантастике, я вскоре заметил, что телефон был незаметно установлен в дальнем конце зала. В первый день, когда мы встретились там, я заметил это, когда он вышел за чаем.

Сначала я делал заметки в маленьком блокноте, но записывать все стало трудно, поэтому мне пришлось придумать способ тайного освещения встреч. В конце концов, помещение рядом с подозреваемым было модернизировано, и я организовал установку зондового микрофона через стену в кабинете Бланта. Это была щекотливая работа. Измерения должны были быть идеальными, чтобы гарантировать, что зонд появится в нужном месте со стороны камина Бланта, рядом с тем местом, где мы сидели. A2 договорился с другом-художником Бланта позвонить ему в заранее оговоренное время, когда я был у него в гостях. И пока он разговаривал в коридоре, я достал свою рулетку и сделал все необходимые измерения для микрофона, который был успешно установлен и прекрасно работал до конца. Насколько я знаю, он, вероятно, все еще там и сейчас.

На наших первых сеансах я немного расслабился. Я старался не давить на него слишком сильно, довольствуясь тем, что просто прокручивал старые воспоминания. Он рассказал о том, как присоединился к советскому делу, завербованный тогда молодым, блестящим Гаем Берджессом. Гай все еще был болезненной темой для Бланта. Он только что умер в Москве, в одиночестве.

— Тебе, наверное, кажется, что в это невозможно поверить, — сказал он мне, наливая чай, — но любой, кто хорошо знал Гая, действительно хорошо, скажет тебе, что он был великим патриотом.

— О, я могу в это поверить, — сказал я. — Он всего лишь хотел, чтобы Британия была коммунистической! Вы получали от него известия перед его смертью?

Блант нервно потягивал чай, чашка с блюдцем слегка дрожала в его руке. Затем он подошел к своему столу и принес мне письмо.

— Это было последнее, — сказал он. — Вы не пропустили это; это было доставлено лично… — он вышел из комнаты.

Это было трогательное письмо, бессвязное и полное вялых сентиментальных наблюдений. Берджесс рассказывал о московской жизни и пытался сделать так, чтобы это звучало так, как будто она по-прежнему хороша, как никогда. Время от времени он вспоминал старые времена, Реформ-клуб и людей, которых они оба знали. В конце он рассказал о своих чувствах к Бланту и любви, которую они разделили тридцать лет назад. Он знал, что умирает, но насвистывал до конца. Блант вернулся в комнату после того, как я закончил читать письмо. Он был расстроен, больше, я подозреваю, потому что знал, что я вижу, что Берджесс все еще что-то значит для него. Я одержал решающую первую победу. Он впервые приоткрыл завесу и позволил мне заглянуть в тайный мир, который связывал Кембриджскую пятерку воедино.

Блант поступил на службу в советскую разведывательную службу в период расцвета, ныне известный в западных контрразведывательных кругах как «время великих нелегалов». После рейда ARCOS в Лондоне в 1928 году, когда МИ-5 разгромила большую часть российского шпионского аппарата в ходе полицейского рейда, русские пришли к выводу, что их легальные резидентуры, посольства, консульства и тому подобное были небезопасны как центры для работы агентов. С тех пор их агенты находились под контролем «великих нелегалов», таких людей, как Теодор Малый, Дойч, «Отто» Рихард Зорге, Александр Радо, «Соня» Леопольд Треппер, Кеки, Порецкие и Кривицкий. Часто они вообще не были русскими, хотя и имели российское гражданство. Они были коммунистами-троцкистами, которые верили в международный коммунизм и Коминтерн, они работали под прикрытием, часто с большим личным риском, и путешествовали по всему миру в поисках потенциальных рекрутов. Они были лучшими вербовщиками и контролерами, которые когда-либо были в советской разведывательной службе. Все они знали друг друга, и вместе они вербовали и создавали высококлассные шпионские сети, такие как «Кембриджская пятерка» в Великобритании, сети Зорге в Китае и Японии, «Красная тройка» (Rote Drei) в Швейцарии и «Красная капелла» в оккупированной немцами Европе — лучшие шпионские сети, которые когда-либо знала история и которые внесли огромный вклад в выживание России и успех во Второй мировой войне.

В отличие от Филби и Берджесса, Блант никогда не встречался с «Тео», их первым контролером, бывшим венгерским священником по имени Теодор Малый. Малый понимал идеализм таких людей, как Филби и Берджесс, и их стремление к политическим действиям. Он стал увлекательным преподавателем международной политики, и его ученики боготворили его. В 1936–37 годах Малого заменил «Отто», и именно он организовал вербовку Бланта Берджессом. Как и Тео, «Отто» был выходцем из Восточной Европы среднего класса, вероятно, чехом, который смог сделать советское дело привлекательным не просто по политическим причинам, но и потому, что он разделял со своими молодыми рекрутами то же культурное европейское происхождение. Блант много раз признавался мне, что сомневался, что когда-либо присоединился бы, если бы подход исходил от русского.

По какой-то причине мы так и не смогли идентифицировать «Отто». Филби, Блант и Кэрнкросс утверждали, что никогда не знали его настоящего имени, хотя Филби в своем признании сказал Николасу Эллиоту, что, находясь в Вашингтоне, он узнал «Отто» по фотографии в файлах ФБР как агента Коминтерна по имени Арнольд Дойч. Но когда мы проверили, то обнаружили, что во время пребывания Филби в Вашингтоне в файлах ФБР не было фотографии Дойча. Более того, у Дойча были светлые вьющиеся волосы. Раньше я приносил Бланту том за томом досье российского офицера разведки МИ-5 в надежде, что он, возможно, узнает его. Блант обращался с книгами так, как будто они были каталогами из Национальной галереи. Он внимательно изучал их через свои очки-полумесяцы, останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно ярким лицом или элегантно запечатленной фигурой на углу улицы. Но мы так и не опознали «Отто» и не выяснили причину, по которой Кольцо так отчаянно пыталось скрыть его личность много лет спустя. В 1938 году Сталин провел чистку всех своих крупных нелегалов. Они были троцкистами и нерусскими, и он был убежден, что они замышляли против него заговор вместе с элементами в Красной армии. Одного за другим их отозвали в Москву и убили. Большинство отправилось добровольно, полностью осознавая ожидающую их судьбу, возможно, надеясь, что они смогут убедить безумного тирана в тех великих услугах, которые они оказали ему на Западе.

Некоторые, как Кривицкий, решили дезертировать, хотя даже он почти наверняка был в конечном итоге убит русским наемным убийцей в Вашингтоне в 1941 году.

Более года после ухода «Отто» Кольцо оставалось в подвешенном состоянии, вне досягаемости и, по-видимому, заброшенным. Затем Гай Берджесс и Ким Филби восстановили контакт с русскими через первую жену Филби, Литци Фридман, давнего европейского агента Коминтерна. По словам Бланта, Кольцо проходило через сложную цепочку курьеров: от Литци Фридман сообщения передавались ее близкой подруге и коллеге-агенту Коминтерна Эдит Тюдор Харт, а оттуда Бобу Стюарту, сотруднику КГБ, ответственному за связь с российским посольством, и оттуда в Москву. Пока Блант не признался, мы полностью не знали об этой цепочке, и это имело огромные последствия. Каждый член цепочки почти наверняка знал имена участников Кольца, утверждал Блант, и его всегда озадачивало, что на данный момент МИ-5 не обнаружила Кольцо. Мы всегда предполагали, что Кольцо хранилось совершенно отдельно от аппарата CPGB, в который в 1930-х годах тщательно проникли агенты, руководимые Максвеллом Найтом. Но теперь оказалось, что мы упустили величайший секрет CPGB из всех. В 1938 году МИ-5 наслаждалась успехом дела «Вулвич Арсенал», где показания лучшего агента Максвелла Найта, Джоан Грей (мисс Икс), обеспечили осуждение высокопоставленных чиновников КГБ за шпионаж на заводе боеприпасов «Вулвич Арсенал». Если бы мы расследовали это дело дольше, мы вполне могли бы поймать самых опасных шпионов в британской истории до того, как они начались.

В конце 1940 года русские, наконец, восстановили контакт с Кольцом, и с этого периода их направляли в мир разведки. Их контролером в этот период был «Генри», офицер российской разведки по имени Анатолий Громов, или Горский, который работал под дипломатическим прикрытием. Громов руководил всеми шпионами на ринге, почти наверняка теми восемью, чьи криптонимы фигурируют в трафике «ВЕНОНЫ», пока он не уехал в Вашингтон в 1944 году, чтобы руководить Дональдом Маклином, который был направлен в британское посольство. Те, кто остался в Лондоне, были захвачены Борисом Кротовым, офицером КГБ, чьи сообщения «ВЕНОНА» раскрыли существование восьми шпионов. Блант сказал, что он очень уважал профессионализм своих контролеров из КГБ, но они никогда по-настоящему не стимулировали его так, как это делал «Отто». Громов и Кротов были технократами современной российской разведывательной машины, в то время как для Бланта талантливые европейские контролеры 1930-х годов были художниками.

— Ты из-за этого ушел из МИ-5? — спросил я.

— О, это отчасти, — сказал он. — У меня был соблазн остаться. Но я им не был нужен. Ким хорошо послужил бы им. Он поднимался на вершину, я это знал. И мне нужно было мое искусство. В конце концов, если бы я был им нужен, они могли бы так легко шантажировать меня, чтобы я остался.

Начало холодной войны и распространение маккартизма укрепили убежденность Бланта в том, что он сделал правильный выбор в 1930-х годах, и он продолжал быть полностью лояльным к тем, кто остался в игре. В 1951 году он решил остаться и проявить наглость, вместо того чтобы перебежать к Берджессу и Маклину. В то время на него оказывал давление Модин («Питер»), чтобы он перешел на другую сторону. Он сказал мне, что жизнь в изгнании в Москве была бы для него невыносимой. Он посетил Россию в 1930-х годах. Это была прекрасная и достойная восхищения трагическая страна, но больше всего ему нравился Эрмитаж, великолепная галерея Ленинграда.

После 1951 года Блант остался наедине с Филби. Он был гораздо менее близок с ним, чем с Берджессом. Филби был сильной, доминирующей личностью, но Блант был ему отчаянно нужен. Блант все еще прислушивался к мнению своих бывших друзей в МИ-5 и мог собирать для Филби обрывки информации о том, как развивалось дело против него. Они часто встречались, чтобы обсудить свои шансы на выживание. Филби казался обездоленным без своей карьеры в МИ-6 и плохо понимал важность искусства и учености для Бланта, даже когда сеть закрылась на них обоих.

— У нас с Кимом были разные взгляды на жизнь, — сказал мне Блант. — У него была только одна цель в жизни — стать шпионом. У меня были другие цели…

Блант восхищался Филби, но была часть его, которая была напугана его абсолютной убежденностью, его безжалостно одномерным взглядом на жизнь. Блант нуждался в любви и искусстве и, в конце концов, в комфорте жизни. Филби, с другой стороны, жил от постели к постели; у него было арабское отношение к женщинам, и для поддержания сил ему требовались только острые ощущения от шпионажа. Исайя Берлин однажды сказал мне: «Проблема Энтони в том, что он хочет охотиться с общественными гончими и бегать с коммунистическими зайцами!»

— Ким никогда не колебался, — сказал мне Блант, — он всегда оставался верным, до самого конца.

К концу 1964 года я был завален массой материалов, вытекающих из многословных прямолинейных признаний, а также огромной задачей сопоставления и систематического пересмотра всех материалов, поступивших в МИ-5 с 1960 года от различных перебежчиков. Именно в этот момент я, наконец, получил второй отчет Саймондса по делу Митчелла.

Однажды утром, примерно за две недели до всеобщих выборов в октябре 1964 года, секретарь Холлиса вручил мне толстую папку и сказал, чтобы я явился в офис генерального директора во второй половине дня, чтобы обсудить это. Было очень мало времени, чтобы прочитать отчет, не говоря уже о его изучении. Саймондс ревностно следовал инструкциям Холлиса, и в течение восьми месяцев, которые потребовались ему для подготовки документа, он никогда не обсуждал его содержание ни с Артуром, ни со мной. Но суть его была достаточно ясна. Саймондс пересмотрел дело Митчелла в свете откровенного признания, которым, конечно, мы не располагали на момент первого доклада. По словам Саймондса, дело против Митчелла не было серьезным. Саймондс не был готов исключить возможность более позднего проникновения, но он чувствовал, что вероятность значительно уменьшилась.

Тем утром Артур также получил отчет Саймондса; он знал, что его обошли с фланга и что решение распространить отчет на столь поздней стадии было преднамеренным приемом, чтобы предотвратить любую контратаку. Он сказал мне, что намеревался на встрече занять позицию, согласно которой он не может комментировать, пока ему не будет предоставлено достаточное время для ее изучения. В первой части встречи он был тихим, тлеющим присутствием с одной стороны стола заседаний.

— Я не собираюсь тратить слишком много времени, — начал Холлис. — Я прочитал этот документ, который кажется мне наиболее убедительным. Я хотел бы узнать ваше мнение, прежде чем принимать решение. Как вы знаете, джентльмены, выборы должны состояться очень скоро, и я чувствую, что для Службы будет намного лучше, если мы сможем разрешить это дело сейчас, чтобы мне не пришлось информировать какого-либо нового премьер-министра.

Все знали, что он имел в виду. Он не хотел информировать Гарольда Вильсона, лидера лейбористов, у которого все больше шансов победить тори на предстоящем конкурсе. Позиция Холлиса была довольно простой: Блант, Лонг и Кэрнкросс связали несколько полезных незакрытых концов, дело Митчелла провалилось, и все было аккуратно улажено. Он хотел закрыть дело и занести в протокол, что вопрос о проникновении был снят.

Холлис поинтересовался мнением сидящих за столом. Сначала было на удивление мало комментариев. Расследование дела Митчелла было так сильно провалено со всех сторон, что мало кто из нас счел это надежной защитой, особенно с тех пор, как у нас с Артуром появились сильные подозрения, что виновником был Холлис. Я просто сказал, что если первый доклад Саймондса был аргументом обвинения, то этот последний был аргументом защиты, и что без допроса я не могу согласиться с вердиктом «невиновен» и хочу, чтобы мои взгляды были зафиксированы в протоколе. Холлис сделал небольшую пометку в лежащем перед ним блокноте и повернулся к Каммингу. Камминг прочитал лекцию об отсутствии дисциплины, проявленном во время расследования дела Митчелла. Всем нам было ясно, что решение исключить его из идеологической обработки пошатнуло его самооценку. Ф. Дж. сказал только, что лучшее, что можно было сказать о деле Митчелла, — это то, что оно не было доказано.

— А ты, Артур?.. — спросил Холлис.

Артур оторвал взгляд от отчета.

— Что ж, — сказал Артур, — есть третья возможность. Кто-то мог использовать Митчелла в качестве своего коня для преследования.

За столом воцарилась тишина. Артур и Холлис на короткое мгновение уставились друг на друга. Каждый в комнате точно знал, что имел в виду Артур.

— Я бы хотел, чтобы это замечание было разъяснено, — сказал Камминг с другого конца стола. Саймондс с тревогой пролистал свой отчет, как будто хотел убедиться, что гипотеза Артура каким-то образом проникла в него незамеченной.

Холлис просто продолжил с того места, на котором остановился, проигнорировав комментарий Артура, как будто он его не слышал.

— Что ж, мы должны принять решение, — сказал он, — и поэтому я предлагаю закрыть это дело и протоколировать досье на этот счет…

Его ручка замерла над досье. Артур больше не мог сдерживаться.

— Интеллектуально вы просто не можете этого сделать, — выпалил он в своей обычной манере. — Вы игнорируете практически все утверждения Голицына о проникновении. Есть вопрос об утечке информации об операции Крэбба. Есть технический документ — мы даже пока не знаем, на какой документ ссылается Голицын. Каким бы ни был статус дела Митчелла, игнорировать это не может быть правильным.

Холлис попытался отразить атаку, но Артур рванулся вперед. Он знал, что Холлис переоценил себя. Саймондс признал, что слишком мало знал о материалах Голицына, чтобы высказать авторитетное мнение. Ф. Дж. был склонен согласиться с тем, что дальнейшая работа над Голицыным была бы благоразумной. Холлис почувствовал, что встреча отходит от него. Он раздраженно отбросил ручку и поручил Патрику Стюарту провести окончательный обзор всех выдающихся сериалов Голицына. Тем временем он приказал закрыть дело Митчелла.

После встречи я обратился к Ф. Дж. Я сказал, что для генерального директора было недопустимо поручать исследовательскую задачу офицеру, не посоветовавшись со мной, руководителем исследования, когда я уже боролся с массой материалов, поступающих от Бланта, Лонга и Кэрнкросса, а также от перебежчиков в Вашингтоне.

— Все и так достаточно сложно, — сказал я, — но если мы начнем разделять работу, воцарится хаос!

Ф. Дж. мог видеть проблему. Система приближалась к перегрузке, и он согласился со мной, что требовалось больше координации, а не меньше. Я предложил, чтобы мы попытались создать своего рода межведомственную рабочую группу для изучения всего спектра материалов, касающихся проникновения британской разведки, поступающих к нам от признательных показаний или перебежчиков. Ф. Дж. сказал, что посмотрит, что можно сделать.

Вскоре после этого он вызвал меня в свой офис и сказал, что обсудил все это дело с Диком Уайтом, который согласился с тем, что такой комитет должен быть создан. Дик убедил Холлиса, который в конце концов дал свое неохотное согласие. Комитет будет сформирован совместно из сотрудников отдела D МИ-5 и отдела контрразведки МИ-6. Он должен был подчиняться директору отдела D и главе контрразведки МИ-6, а я должен был быть его рабочим председателем. Комитету было присвоено кодовое название: FLUENCY [ «Свободное владение языком].

Холлис использовал скандал из-за отчета Саймондса как предлог для того, чтобы подрезать Артуру крылья. Он разделил ныне растущую империю D1 на два отдела: D1, отвечающий за порядок ведения боевых действий и операций; и новый D1 (расследования) отдел, отвечающий за следственную часть контрразведки. Артур был оставлен ответственным за сокращенный D1, а Ронни Саймондс был повышен вместе с ним в должности помощника директора, отвечающего за D1 (расследования).

Это был жестокий удар по Артуру, для которого расследования были источником жизненной силы с конца 1940-х годов. И на которые была направлена большая часть его усилий с момента возвращения в 1959 году. Он был расстроен, что его не пригласили возглавить проект FLUENCY, хотя понимал, что это, по сути, исследовательская задача D3. Но быть вытесненным в своем собственном отделе Саймондсом, его бывшим подчиненным, который долгое время считал Артура своим наставником, было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить. Отчет Саймондса заставил Артура почувствовать себя преданным. Он не мог понять, как Саймондс мог написать два отчета за такой короткий промежуток времени, которые, казалось, противоречили друг другу. Он считал, что МИ-5 совершила отчаянную ошибку.

Артур стал безрассудным, как будто саморазрушительный импульс, который всегда был глубоко в нем, внезапно взял верх. Он был убежден, что его преследуют за его энергичное стремление к проникновению. Что еще хуже, Холлис уточнил, что хотя эти две секции должны были работать независимо друг от друга, Артур должен был осуществлять некоторый надзор за обеими областями, в знак уважения к его обширному опыту и знаниям. Это была абсурдная договоренность, которая неизбежно привела бы к катастрофе. Двое мужчин постоянно гребли. Артур считал, что надзор означает контроль, в то время как Саймондс хотел идти своим путем. Наконец, ситуация накалилась, когда Артур резко приказал Саймондсу привести своих сотрудников на совещание, а Саймондс отказался. Артур сказал ему, что он мешает ему выполнять свою координирующую работу; Саймондс возразил, что Артур вмешивается, и подал письменную жалобу перед Каммингом. Камминг передал жалобу Холлису и рекомендовал немедленное увольнение Артура, на что Холлис с энтузиазмом согласился.

Этот вопрос обсуждался на следующем собрании директоров. У Артура там не было союзников; слишком многие директора чувствовали угрозу из-за его напористого, иногда несдержанного стиля. Единственный друг, который у него был среди коллег Билл Мэган, который стойко защищал Артура до конца, удобно отсутствовал, когда принималось решение.

Я помню, как Артур пришел ко мне в офис в тот день, когда это случилось, со стальным спокойствием.

— Они уволили меня, — просто сказал он. — Роджер дал мне два дня, чтобы очистить мой стол.

На самом деле он был принят на работу в МИ-6 сразу же, по настоянию Дика Уайта и несмотря на протесты Холлиса. Но хотя этот перевод спас Артуру пенсию, его карьера оборвалась в самом расцвете сил.

Я едва мог в это поверить. Здесь был лучший офицер контрразведки в мире, человек того времени с подлинной международной репутацией благодаря своим навыкам и опыту, уволенный за самую мелкую бюрократическую грызню. Это был человек, который с 1959 года превратил D1 из совершенно неэффективного подразделения в современное, агрессивное и эффективное контрразведывательное подразделение. Там все еще было крайне мало людей, это правда, но вины Артура в этом не было.

Главным недостатком Артура была наивность. Он никогда не понимал, до какой степени нажил врагов за эти годы. Его ошибкой было предположить, что продвижение будет соразмерно достижениям. Он был честолюбивым человеком, на что имел полное право. Но его честолюбие не было вызвано мелочной междоусобицей. Он хотел убивать драконов и сражаться со зверями снаружи и никогда не мог понять, почему так мало начальников поддерживали его в его простом подходе. Он был темпераментным, он был одержимым, и им часто овладевали необычные идеи, но неспособность МИ-5 обуздать его темперамент и использовать его великие дары является одним из длительных обвинений организации.

— Насколько я понимаю, это плюс, — сказал он в ночь своего увольнения, — выбраться из этого.

Но я знал, что он не это имел в виду.

Я пытался подбодрить Артура, но он был убежден, что Холлис подстроил все это, чтобы защитить себя, и я мало что мог сделать. Пятно увольнения было горькой платой за достижения предыдущих двадцати лет. Он знал, что его карьера сломана и что, как и в 1951 году, все, ради чего он работал, будет уничтожено. Я никогда не видел более печального человека, чем Артур, в ту ночь, когда он ушел из офиса. Он пожал мне руку, и я поблагодарил его за все, что он для меня сделал. Он окинул взглядом офис. «Удачи», — сказал он и вышел в последний раз.

К тому времени, когда Артур ушел, я был в разгаре масштабной реконструкции исследовательской секции D3. Когда я принял ее в свои руки, в ней не было четкой цели, какой я хотел ее видеть. Я был убежден, что это сыграет центральную роль, если МИ-5 наконец-то докопается до сути заговора 1930-х годов. Разведывательная служба, особенно служба контрразведки, зависит от своей памяти и чувства истории; без них она потеряна. Но в 1964 году МИ-5 была просто перегружена массой противоречивой информации, поступавшей от перебежчиков и признавшихся шпионов. Свободные концы заложены в природе профессии разведчика, но мы были подавлены массой неразрешенных обвинений и недоказанных подозрений о 1930-х годах, которые лежали в Реестре. Нам нужно было вернуться к тому периоду и, по сути, положительно проверить каждого знакомого Филби, Берджесса, Маклина, Бланта, Лонга и Кэрнкросса.

Сегодня трудно осознать, как мало на самом деле было известно, даже в 1964 году, о среде, в которой вращались шпионы, несмотря на дезертирство в 1951 году. Существовала тенденция рассматривать шпионов как «гнилые яблоки», отклонение от нормы, а не как часть широкомасштабного заговора, порожденного особыми обстоятельствами 1930-х годов. Растущая пропасть в офисе между теми, кто считал, что Служба была взломана, и теми, кто был уверен, что это не так, перекликалась с аналогичным разделением между теми, кто считал, что степень советского проникновения в 1930-е годы была ограниченной, и теми, кто считал, что его масштабы действительно были очень широкими, и рассматривал восемь криптонимов в «ВЕНОНЕ» как лучшее доказательство своей правоты. На протяжении конца 1950-х годов напряженность между двумя сторонами росла, поскольку Холлис сопротивлялся любым попыткам таких, как Артур и я, разобраться с проблемой.

Причины неспособности адекватно противостоять заговору сложны. На простом уровне был достигнут незначительный прогресс в отношении двух главных подозреваемых, Филби и Бланта, и это затрудняло оправдание развертывания огромных следственных усилий. Существовал также страх перед истеблишментом. К тому времени, когда произошли перебежчики, большинство из тех, кто был связан с Берджессом и Маклином, уже были значимыми фигурами в общественной жизни. Одно дело — задавать неудобные вопросы молодому студенту, совсем другое — делать то же самое с длинным списком растущих государственных служащих, стремящихся занять пост постоянного заместителя госсекретаря.

В глубине души это был недостаток воли. Политики и сменявшие друг друга руководители МИ-5 были в ужасе от того, что интенсивные расследования могут спровоцировать дальнейшие дезертирства или раскрыть сомнительный скандал в истеблишменте, и это считалось неприемлемым риском в 1950-х годах. Более того, чтобы провести беспрекословное расследование, МИ-5 неизбежно пришлось бы показать кое-что из своих рук. Эта древняя дилемма стоит перед всеми службами контрразведки; чтобы провести расследование, вы должны рискнуть приблизиться к людям и опросить их, и, таким образом, риски утечки или огласки возрастают экспоненциально, тем больше усилите проводимые вами расследования. Эта дилемма встала особенно остро, когда мы столкнулись с проблемой расследования советской вербовки в Оксфорде и Кембридже в 1930-х годах. Большинство из тех, кого мы хотели опросить, все еще были частью тесно сплоченной группы интеллектуалов из Оксбриджа, без необходимой преданности МИ-5 или сохраняющейся секретности наших операций. Опасались, что новости о нашей деятельности распространятся со скоростью лесного пожара, и, столкнувшись с этим риском, сменявшие друг друга руководители МИ-5 никогда не желали хвататься за колючку. Мы выбрали секретные расследования, где открытые были бы гораздо более продуктивными.

Дезертирство Филби и признания Бланта, Лонга и Кэрнкросса развеяли многие из этих опасений, хотя страх перед скандалом в истеблишменте оставался таким же острым, как и прежде. Холлис согласился на радикальное расширение D3, и перед ним была поставлена простая, но масштабная задача — вернуться в 1930-е годы и поискать в файлах подсказки, которые могли бы привести нас к шпионам, все еще действующим сегодня, проверить поколение, прояснить как можно больше неясностей и впервые предоставить Сервису точную историю. Руководящим принципом моего отдела D3 было замечание, сделанное мне Гаем Лидделлом во время одного из его частых визитов в офис после того, как он ушел на пенсию:

«Держу пари, что у 50 процентов шпионов, которых вы поймаете в течение следующих десяти лет, есть файлы или зацепки в реестре, за которыми вы могли бы проследить…»

Я был уверен, что он был прав. Я вспомнил Хоутона и отчет его жены о нем, Блейка и раннюю наводку «Снайпера» на Блейка, Филби и Бланта, где улики существовали, но никогда не расследовались достаточно неустанно. Возможно, самое удивительное из всего, что я прочитал в досье Клауса Фукса и обнаружил, что после того, как он был пойман, МИ-5 обнаружила его имя, его коммунистическое прошлое и даже номер его членства в партии, все это содержалось в записях гестапо, которые МИ-5 конфисковала в конце войны. Каким-то образом информация не дошла до офицеров, ответственных за его проверку. Но также в 1945–48 годах офицер Майкл Сорпелл исследовал Фукса и записал в досье, что Фукс — должно быть, шпион.

В огромной массе документов, лежащих в архиве, было несколько очевидных мест, куда следовало заглянуть. Во-первых, это были записи гестапо. Гестапо было чрезвычайно эффективной контрразведывательной службой и активно действовало против европейских коммунистических партий и советских разведывательных служб. У них был кладезь информации о них, собранной в то время, когда наши знания о Европе практически отсутствовали из-за условий войны. У них были бесценные разведданные о самом важном из всех европейских советских концертов — «Rote Kapelle», или Красном оркестре. Это была серия слабо связанных самодостаточных подпольных группировок, контролируемых ГРУ в оккупированной немцами Европе. «Красная капелла» действовала с большой храбростью и мастерством, передавая по радио жизненно важные разведданные в Москву о передвижениях немецких войск.

Наиболее важными из всех документов гестапо для британцев были документы Робинсона. Генри Робинсон был ведущим членом «Красной капеллы» в Париже и одним из самых доверенных агентов Коминтерна. В 1943 году он был схвачен гестапо и казнен. Хотя он отказался говорить перед смертью, под половицами его дома были найдены бумаги, которые раскрывали некоторые действия агентурной сети. В рукописных заметках перечислялось сорок или пятьдесят имен и адресов в Великобритании, что указывало на то, что Робинсон также отвечал за связь с группой «Красной капеллы» в Британии. После войны Эвелин Макбарнет проделала большую работу над документами Робинсона, но все имена были вымышлены, а многие адреса были либо «почтовыми ящиками», либо дома были уничтожены во время войны. Другой офицер МИ-5, Майкл Хэнли, в 1950-х годах выполнил огромную исследовательскую задачу, выявив и перечислив каждого известного агента «Красной капеллы». Всего было более пяти тысяч имен. Но с тех пор след оборвался. Возможно, подумал я, среди всего этого материала могут быть зацепки, которые могли бы нас куда-то привести.

Еще одно место, где следовало поискать, было среди записей допросов перебежчиков. Работа с недавними перебежчиками, такими как Голицын и Голеневский, уже велась, но в разведданных, предоставленных перебежчиками довоенного и военного времени, все еще оставалось много недоговоренностей. Вальтер Кривицкий, старший офицер НКВД, дезертировавший в 1937 году, рассказал МИ-5, например, что был шпион благородного происхождения, получивший образование в Итоне и Оксфорде и поступивший на службу в Министерство иностранных дел. В течение многих лет все предполагали, что это Дональд Маклин, хотя Маклин получил образование в школе Грэшема Холта и Кембридже. Он просто не подходил, но вместо того, чтобы разобраться с проблемой, обвинение оставили пылиться в файлах.

Затем был Константин Волков, высокопоставленный офицер НКВД, который обратился в британское консульство в Стамбуле и предложил раскрыть имена советских шпионов в Великобритании в обмен на деньги. Он передал сотруднику посольства список отделов, где предположительно работали шпионы. К несчастью для Волкова, его список попал на стол Кима Филби в штаб-квартире МИ-6. Филби был тогда главой советской контрразведки МИ-6, и вопреки желанию директора С он убедил его отпустить его в Турцию, якобы для организации дезертирства Волкова. Затем он задержал свое прибытие на два дня. Потенциального перебежчика больше никто не видел, хотя турки думали, что Волкова и его жену вывезли привязанными к носилкам. Считалось, что одним из шпионов Волкова был сам Филби, но было несколько других, с которыми так и не удалось разобраться, например шпион, который, по утверждению Волкова, работал на МИ-6 в Персии.

Наконец, был материал «ВЕНОНЫ» — безусловно, самая надежная разведданная из всех о прошлом проникновении в западную службу безопасности. После ухода Артура я возглавил программу «ВЕНОНА» и заказал еще один полномасштабный обзор материала, чтобы посмотреть, можно ли собрать новые зацепки. Это должно было привести к первому делу, сгенерированному на D3, по иронии судьбы скорее французскому, чем британскому. Материалы, датированные 1940 и 1941 годами, содержали много информации о советском проникновении в различные эмигрантские и националистические движения, которые в первые годы войны разместили свои штаб-квартиры в Лондоне. У русских, например, был главный источник в самом сердце Свободной чехословацкой разведывательной службы, которая управляла своими собственными сетями в оккупированной немцами Восточной Европе с помощью курьеров. Советский источник имел криптоним Барон и, вероятно, был чешским политиком Седлечеком, который позже сыграл заметную роль в «Красной тройке» в Швейцарии.

Самое серьезное проникновение, насколько это касалось МИ-5, было в правительство Свободной Франции, возглавляемое Шарлем де Голлем. Де Голль столкнулся с постоянными заговорами в Лондоне, организованными двумя его заместителями-коммунистами, Андре Лабартом, бывшим главой кабинета министров, который отвечал за гражданские дела, и адмиралом Мюзелье, который контролировал военные дела. МИ-5 пристально следила за этими заговорами во время войны по наущению Черчилля, и Черчилль приказал арестовать как Лабарта, так и Мюзелье, когда де Голль отправился в Дакар, чтобы освободить эту территорию для Свободной Франции; но в 1964 году мы взломали расшифровку, которая убедительно показала, что Лабарт работал советским шпионом в течение этого периода, более того, в то время, когда пакт Молотова — фон Риббентропа все еще существовал.

Американская «ВЕНОНА» также содержала материал о советском проникновении в «Свободную Францию». ЦРУ не проводило над ним никакой работы, либо потому, что считало его слишком старым, либо потому, что у них не было никого, достаточно хорошо разбиравшегося во французской истории. Когда я изучил это, то обнаружил, что другой высокопоставленный французский политик, Пьер Кот, министр авиации в довоенном кабинете Даладье, также был активным русским шпионом.

Это открытие произошло во время большой напряженности в отношениях между французской и британской разведывательными службами. Антифранцузские настроения были сильны внутри британской разведки. Многие офицеры обеих служб служили на войне и помнили беспомощную капитуляцию Франции. Кортни Янг всегда утверждала, что ее взгляды на французов сформировались на всю жизнь, когда она возвращалась из Дюнкерка на лодке. Даже Блант, при всем его почтении к французскому искусству и стилю, был оскорбителен по поводу французской трусости.

Приезд Анатолия Голицына не способствовал налаживанию отношений. Некоторые из его лучших разведданных касались советского проникновения в SDECE, французский аналог МИ-6. Голицын сказал, что существовала группа высокопоставленных агентов SDECE, известная как Сапфировое кольцо. Вскоре после того, как Голицын дезертировал, заместитель главы SDECE выбросился из окна. Энглтон убедил главу ЦРУ заставить президента Кеннеди написать де Голлю, предупредив его об обвинениях Голицына, но де Голль чувствовал, что американцы и британцы манипулируют Голицыным, чтобы бросить тень на целостность Франции. Это оставалось официальной французской точкой зрения даже после того, как Голицын передал информацию, которая привела к аресту и осуждению Жоржа Пака, высокопоставленного французского правительственного чиновника, в 1965 году.

Чтобы еще больше усложнить дело, DST (французская служба контрразведки) и МИ-5 сотрудничали по делу, связанному с двойным агентом по имени Воздушный пузырь. Воздушный пузырь был промышленным химиком по имени доктор Жан Поль Суперт. Суперт был агентом восточногерманской разведки и КГБ, но бельгийская служба безопасности удвоила его. Он рассказал, что двое из его агентов были сотрудниками компании Kodak в Великобритании, которые передавали ему детали секретных коммерческих процессов. Бельгийцы проинформировали МИ-5, которая начала интенсивное расследование в отношении обоих сотрудников Kodak, Альфреда Робертса и Годфри Конвея. Суперт также рассказал бельгийцам о восточногерманском нелегале по имени Герберт Штайнбрехер, который руководил агентами на французских сборочных заводах Concorde, и эта информация была передана DST для расследования в сотрудничестве с МИ-6.

К сожалению, оба дела закончились катастрофой. Хотя Конвей и Робертс были пойманы, они были оправданы. Гораздо хуже для англо-французских отношений было то, что расследование дела Стейнбрехера показало, что МИ-6 завербовала шефа французской полиции, полицейский округ которой простирался до границы с Германией. Он был агентом «бланш», то есть МИ-6 намеренно скрывала его от своих хозяев, французов, и использовала его для слежки как за французскими, так и за немецкими гражданами. Французы, со своей стороны, были вынуждены признать, что агенты Стейнбрехера приобрели для русских каждую деталь передовых электронных систем англо-французского «Конкорда». Результатом неизбежно стал впечатляющий скандал.

Я обратился к Энглтону и Луису Торделле из АНБ и получил их согласие предоставить DST разведданные «ВЕНОНА», которые доказали, что Кот и Лабарт были русскими шпионами. Они были старыми, но все еще политически активными, и мне это показалось разумной предосторожностью. В начале 1965 года я поехал в Париж в штаб-квартиру DST, где меня встретил Марсель Шале, заместитель главы службы. Шале был маленьким, щеголеватым французом, который присоединился к ДСТ после войны, с большим мужеством служил в Сопротивлении под командованием Жана Мулена, чудом избежав ареста гестапо в тот день, когда был снят сам Мулен. Как и все ветераны Французского Сопротивления, Шале носил свою розовую ленточку с заметной гордостью. Он был воинствующим антикоммунистом, и все же он восхищался Муленом, убежденным коммунистом, больше, чем кем-либо другим в своей жизни. Несколько раз мы с ним обсуждали Сопротивление, но даже в 1960-х годах он не мог обсуждать своего бывшего командира без слез, наворачивающихся на глаза.

Я объяснил Марселю, что мы получили новую информацию, которая указывала на истинные роли Кота и Лабарта, и показал ему соответствующие расшифровки «ВЕНОНА». Он был поражен материалом и немедленно пообещал провести полное расследование.

— Значит, ты не думаешь, что они слишком старые? — спросил я. Марсель смерил меня испепеляющим взглядом.

— Пока вы не увидите, как французский политик позеленеет в гробу, вы не можете сказать, что он слишком стар!

К сожалению, Лабарт умер от сердечного приступа, когда Марсель допрашивал его, и Кота оставили умирать с миром, но обмен информацией во многом ослабил напряженность между DST и МИ-5 и сделал Марселя и меня друзьями до конца нашей карьеры.

Вечером перед моим отъездом из Парижа он пригласил меня поужинать. Ресторан был скромным, но еда была превосходной. Марсель был внимательным хозяином, поставлял бутылки лучшего кларета и потчевал меня чередой язвительных анекдотов об опасностях работы галльской разведки. Мы обсуждали «ВЕНОНУ», и он был очарован, узнав о масштабах нашего успеха.

— Недавно у них был некоторый успех с нами, — сказал он мне и описал, как в Вашингтоне они обнаружили взрыватель в шифровальной комнате французского посольства, модифицированный для работы в качестве передатчика.

— Это было незападное блюдо, и ассортимент идеально подходил для дома советского военного атташе через дорогу, — сказал он, шумно набрасываясь на свою тарелку с устрицами в типичном французском стиле. Я навострил уши. Операция «Частокол» против шифров французских посольств в Лондоне и Вашингтоне недавно стремительно закончилась, когда команды французских техников проникли в оба посольства с листами металла и медными трубками и начали проверять шифровальные комнаты. Очевидно, русские тоже поняли, что излучение может быть зафиксировано от плохо экранированных аппаратов. И все же, я думал, по крайней мере, французы не обнаружили нашу операцию.

Шале, очевидно, нашел все это дело забавным и даже предложил отправить «взрыватель» в Леконфилд-хаус, чтобы мы могли изучить его. Все еще улыбаясь, он небрежно бросил вопрос ниже пояса.

— А тебе, мой дорогой Питер, повезло ли тебе с излучениями..?

Я на мгновение поперхнулся своим кларетом.

— Не очень, — ответил я.

Марсель наполнил мой бокал, явно не веря каждому моему слову. Как настоящие профессионалы, мы перешли к другим вещам и больше никогда не обсуждали этот вопрос.

Но, несмотря на все удовольствие от французской интерлюдии, анализ «Кембриджской пятерки» было самой неотложной задачей, стоящей перед D3. Я попросил Холлиса разместить в D3 следователей из 8D отделения, чтобы я мог использовать их для обширной программы интервью со всеми известными знакомыми Филби, Берджесса, Маклина, Бланта, Лонга и Кэрнкросса. Холлис согласился, но проинструктировал, чтобы я сам проводил любое интервью, которое сочтут конфиденциальным, что обычно означало, что оно проводилось с лордом, рыцарем, политиком, высокопоставленным государственным служащим или подозреваемым в шпионаже.

В общей сложности я видел более ста человек. Политики-лейбористы, такие как Кристофер Мэйхью и Денис Хили, тогдашний государственный секретарь по обороне, которые отказались даже встретиться со мной, не желали обсуждать свои воспоминания о коммунистической партии в 1930-х годах. Но другие, такие как историк Исайя Берлин и писатель Артур Маршалл, были удивительно полезны и регулярно встречались со мной, чтобы обсудить своих современников в Оксфорде и Кембридже. Берлин настоял, чтобы мы встретились в Реформ-клубе. Он счел уместным обсудить Гая Берджесса на месте его величайших триумфов. У него был острый взгляд на круг общения Берджесса, особенно на тех, чьи взгляды, по-видимому, изменились с годами. Он также дал мне дельный совет, как вести расследование.

— Не ходи к Боуре, — сказал он мне, имея в виду Мориса Боуру, выдающегося профессора литературы Оксфордского университета. Боура был гомосексуалистом, а также близким другом Гая Берджесса, и был близок к началу моего списка тех, кто, как я думал, мог бы мне помочь.

— Почему?

— Потому что он расскажет о вашей встрече всем высокопоставленным преподавателям в Оксфорде, если ты это сделаешь, — сказал он.

Я последовал совету Берлина и держался от Боуры подальше. Маршалл, или «Арти», как его все называли, знал практически всех в Кембридже в 1930-х годах, особенно секретную сеть гомосексуалистов в Кингз и Тринити. У Арти была потрясающая память на сплетни, интриги и скандалы, и, что важнее всего, он знал, кто с кем спит в кругах бюргерства и Бланта. Блант тоже любил обсуждать скандальную сторону жизни Кембриджа в 1930-х годах. Он обожал сплетни и никогда не уставал рассказывать мне о том, как однажды забросил в черный список сэра Эдварда Плейфейра, впоследствии постоянного секретаря в Министерстве обороны, в Обществе Апостолов. Блант считал Плейфера сокрушительно скучным, и, познакомившись с этим человеком, я не мог не согласиться с его мнением. Его самая смешная история касалась Гая Берджесса и племянницы Черчилля Клариссы Черчилль. По-видимому, советские контролеры попросили Берджесса жениться на Клариссе Черчилль, чтобы обеспечить ему идеальное прикрытие для его шпионской деятельности. Берджесс был потрясен этой задачей. Во-первых, он был закоренелым гомосексуалистом; во-вторых, Кларисса Черчилль была едва ли красивее своего дяди; и, наконец, было известно, что Джеймс Поуп-Хеннесси, впоследствии ставший выдающимся писателем, был без ума от нее.

Но Берджесс был не кем иным, как игроком. В течение месяца он преследовал Клариссу Черчилль, вызывая расстройство и возмущение в равной мере. Джеймс Поуп-Хеннесси был отчаянно расстроен вниманием Берджесса к ней. Однажды вечером он пришел в квартиру Берджесса с револьвером, угрожая застрелить их обоих, прежде чем попытаться покончить с собой. Бланту понравилась эта история, и в его глазах, и в моих, она стала еще лучше благодаря тому факту, что вскоре после этого Кларисса Черчилль вышла замуж за Энтони Идена и позже стала леди Эйвон.

Вскоре я понял, что «Кембриджская пятерка» находилась в центре ряда других концентрических колец, каждое из которых поклялось молчать, каждое стремилось защитить свои секреты от посторонних. Существовало тайное сообщество гомосексуалистов, где преданность своему виду перевешивала все другие обязательства. Существовал тайный мир Апостолов, где связи с другими апостолами оставались сильными на протяжении всей жизни; и затем было кольцо тех друзей Бланта и Берджесса, которые сами не были шпионами, но которые знали или догадывались, что происходит. Они поделились секретом и много лет работали над его защитой. Каждое кольцо поддерживало другие и значительно усложняло задачу идентификации внутреннего ядра.

Трудно было не испытывать неприязни ко многим из тех, у кого я брал интервью. Как ни странно, я не так уж сильно возражал против шпионов; они сделали свой выбор и следовали ему в меру своих способностей. Но те, кто был на периферии, были другими. Когда я увидел их, они были одеты в респектабельность более поздней жизни. Но за их высокомерием и культурными голосами скрывались вина и страх. Это я был неправ, подняв этот вопрос, а не они; они сказали бы мне, что это следует оставить в покое. Я был маккартистом. Тогда все было по-другому. Конечно, шпионить было неправильно, но на то были причины. Они были поколением Lotus, следили за политической модой, как за каталогом одежды, и в 1960-х все еще давали обет молчания, данный ими тридцать лет назад. Я им, в свою очередь, не нравился. Я заглянул в тайное сердце нынешнего Истеблишмента в то время, когда они были молоды и беспечны. Я знал об их скандалах и интригах. Я знал слишком много, и они знали это.

Одним из первых заданий D3 было пересмотреть зацепку, которая оставалась нерасследованной в файлах с момента дезертирства Берджесса и Маклина в 1951 году. Это было дано Горонви Рисом, другом как Берджесса, так и Бланта. Он впервые встретился с ними в Оксфорде в 1930-х годах, а во время войны, служа в военной разведке, был постоянным посетителем Бентинк-стрит. Вскоре после дезертирства он подошел к Дику Уайту, тогдашнему главе контрразведки, и сказал ему, что, как ему известно, Берджесс был давним советским агентом. Берджесс, по его утверждению, пытался завербовать его перед войной, но Рис, разочаровавшийся после пакта Молотова — фон Риббентропа, отказался продолжать какие-либо тайные отношения. Рис также утверждал, что Блант, Гай Лидделл, бывший офицер МИ-6 по имени Робин Занер, и Стюарт Хэмпшир, блестящий офицер RSS, были сообщниками. Но в то время как Блант, несомненно, был советским шпионом, обвинения против трех других лиц позже оказались беспочвенными.

Дику Уайту сильно не нравился Рис, и он думал, что тот выдвигает злонамеренные обвинения, чтобы привлечь внимание, если не огласку. Все четверо мужчин были близкими друзьями, и именно по этой причине ему было трудно разделить подозрения Артура Мартина относительно Бланта. Мнение Дика о Рисе, казалось, подтвердилось, когда в 1956 году Рис написал анонимную серию статей для популярной газеты. Оргии и шпионаж в 1950-х годах копировались так же хорошо, как и сегодня, а статьи Риса, подробно описывающие некоторые непристойные действия Берджесса и его близких, вызвали сенсацию.

Но когда Блант признался, окраска показаний Риса 1951 года изменилась. Я подумал, что по крайней мере разумно пересмотреть это, хотя бы для того, чтобы убедиться, что Рис не лгал, когда утверждал, что перед войной оставил все мысли о советском деле. Сначала он неохотно разговаривал со мной, и его жена обвинила меня в тактике гестапо, в попытке воскресить прошлое после стольких лет. Они оба тяжело пострадали из-за газетных статей. Авторство Риса стало известно, и он был уволен из академической жизни. С 1956 года они влачили жалкое существование, избегаемые Истеблишментом. В конце концов, Рис согласился встретиться со мной и снова повторил свою историю. У него не было доказательств, что кто-либо из тех, кого он назвал, был соучастником заговора. Но все они, по его словам, были близкими друзьями Берджесса в тот решающий довоенный период.

Обвинение против Гая Лидделла было явно абсурдным. Все, кто знал его или о нем в МИ-5, были убеждены, что Лидделл был абсолютно лоялен. Он оставил свои дневники, известные как «Спокойный цветок», когда уходил из МИ-5. Читая их, никто не мог поверить, что он шпион. Но обвинение против Робина Занера, который служил в МИ-6 на Ближнем Востоке, перепроверялось со шпионом Волкова на Ближнем Востоке.

Я изучил личное дело Занера. Во время войны он отвечал за контрразведку МИ-6 в Персии. Это была трудная и опасная работа. Железнодорожные пути в Россию, по которым доставлялись жизненно важные военные грузы, были ключевыми целями для немецких диверсий. Занер был идеально подготовлен для этой работы, свободно говорил на местных диалектах и большую часть своего времени проводил под прикрытием, работая в темном и беспощадном мире контрразведки. К концу войны его задача стала еще более сложной. Русские сами пытались получить контроль над железной дорогой, и Занеру приходилось работать в тылу русских, постоянно подвергаясь риску предательства и убийства со стороны прогермански или пророссийски настроенных арабов. На первый взгляд, сам факт того, что Занер выжил, придавал правдоподобность утверждению Риса.

После войны Занер оставил работу в разведке и стал профессором древнеперсидского языка в Оксфордском университете. Я договорился о встрече с ним в All Souls. Нити, связывающие Оксфорд и британскую разведку воедино, прочны, и это была первая из многих поездок, которые мне предстояло совершить в этот город в течение следующих пяти лет.

Занер был невысоким, жилистым мужчиной, обладавшим рассеянным очарованием эрудиции. Он налил мне выпить и непринужденно поболтал о старых коллегах по тайному миру. Пока он болтал, я размышлял, как бы мне тактично затронуть тему моего визита. Я решил, что ее нет.

— Мне жаль, Робин, — начал я, — возникла проблема. Мы расследуем некоторые старые обвинения. Боюсь, есть одно, которое указывает на тебя…

Сначала он растерялся. Указывает на него? Он запротестовал. Конечно, я, должно быть, ошибаюсь. Проверил ли я его досье? Какое утверждение?

Я рассказал ему о Волкове и шпионе в Персии.

Он осекся. Тогда по его реакции я понял, что Рис ужасно, мстительно ошибался.

— Я провел шесть лет в пустыне, — вяло сказал он. — Я остался на два года после Ялты, когда все остальные разъехались по домам. Я не получил никаких почестей, но я думал, что по крайней мере заслужил определенную степень доверия.

Занер говорил совершенно без злобы, просто с грустью. После всего что он сделал, всего, чем он рисковал, быть обвиненным в этом спустя годы ранило его за живое. Он вытер слезы с глаз. Я почувствовал себя полицейским, который ночью сообщает родителям плохие новости.

Когда Занер взял себя в руки, он был образцом профессионализма. Конечно, он понимал, почему я должен был прийти к нему. Он вспомнил свою карьеру в МИ-6 и порылся в памяти в поисках ключа к разгадке личности шпиона Волкова. Мы проговорили несколько часов, пока тень шпилей Всех Душ таяла на лужайках.

— Я не могу представить англичанина, который мог бы быть этим шпионом, — сказал он, постукивая ногой по полу, как бы пробуждая свою память. — Нас было немного, и я бы поручился за каждого.

Он думал, что это, скорее всего, был агент, а не офицер. Агенты часто использовались совместно МИ-6 и КГБ на последних этапах войны, и возможность подкладки была очевидна. Одно имя подходило идеально, человек по имени Руди Гамбургер. После того как МИ-6 завербовала его, он был арестован русскими, затем выпущен на свободу, прежде чем снова был принят на работу в МИ-6. Даты идеально совпадали с тем временем, когда Волков имел доступ к досье в Москве, и казалось очевидным, что Гамбургера просто посадили в тюрьму и поручили выяснить все, что он мог, о своих британских работодателях. (Руди Гамбургер был первым мужем Рут Вернер («Сони»), которая позже была нелегалом в Швейцарии и Англии.) Мы с Занером расстались друзьями, но я почувствовал горечь от легкости, с которой было выдвинуто обвинение, и гнев на тех, кто оставил такое обвинение лежать в файлах столько лет, прежде чем прояснить его. Возвращаясь в Лондон, я начал задаваться вопросом о стоимости прояснения «незакрытых концов». Было ли справедливо, подумал я, затягивать эти дела? Возможно, в конце концов, было лучше оставить их в файлах нетронутыми и неразрешенными.

В то Рождество Занер прислал мне дружескую рождественскую открытку, а не так уж много лет спустя он умер. Я послал венок, желая загладить свою вину; но я никогда не мог забыть выражение его лица, когда я спросил его, был ли он шпионом. В этот момент цивилизованная колыбель Оксфорда рухнула вокруг него; он снова оказался в тылу, окруженный врагами, одинокий и обманутый.

Последнее имя, которое дал мне Рис, было сэр Стюарт Хэмпшир. Хэмпшир был блестящим взломщиком кодов военного времени и аналитиком Службы радиобезопасности, одним из элитной команды, которая взломала коды ISOS абвера и заложила основы системы двойного пересечения. После войны он продолжил карьеру в Министерстве иностранных дел, прежде чем уйти ради выдающейся академической карьеры философа в Оксфорде и Принстоне. У Риса не было никаких доказательств обвинения, которое он выдвинул в 1951 году; оно основывалось исключительно на том факте, что Хэмпшир был чрезвычайно близок к Берджессу в 1930-х годах. Из моих собственных интервью я знал, что современники считали Хэмпшира сильно левым, хотя и некоммунистическим, и я был поражен, обнаружив, что никто даже не потрудился взять у него интервью о том, что он знал о Гае Берджессе.

Однако с делом в Хэмпшире возникли чрезвычайные осложнения. Хотя он давно ушел из секретного мира, секретарь кабинета министров Берк Тренд пригласил его провести серьезный обзор будущего GCHQ. Беспокойство по поводу растущей стоимости SIGINT росло с тех пор, как АНБ вступило в эпоху спутников. Американцы настаивали на том, чтобы GCHQ разделил расходы на спутники-шпионы. Новое лейбористское правительство уже столкнулось с ежегодными счетами, превышающими 100 миллионов фунтов стерлингов, и премьер-министр Гарольд Вильсон поручил Тренду провести обзор, чтобы выяснить, были ли оправданы такие расходы. Тренд проконсультировался с Диком Уайтом, который предложил Хэмпшира для обзора в свете своей предыдущей работы в RSS. Когда я просмотрел досье Хэмпшира, я был поражен, обнаружив, что, несмотря на заявление Риса, Хэмпшир не был проверен. Дик Уайт, который много лет знал Хэмпшира, просто написал Холлису письмо для досье, и все.

Расследование Хэмпшира длилось большую часть года, в течение которого у него был полный доступ к GCHQ, а также шестинедельный визит в АНБ. В отчете Хэмпшира был поднят ряд фундаментальных вопросов. Первый вопрос заключался в том, может ли Британия, в свете растущих расходов, позволить себе сохранить свою долю соглашения UKUSA, которое гарантировало нам такой объем обмена информацией с американцами. Второй, более насущный вопрос заключался в том, должна ли Британия сотрудничать с американцами в создании спутников-шпионов нового поколения; и третья область заключалась в том, в какой степени GCHQ должен поддерживать деятельность против клана.

Короткими ответами были «Да», «Нет» и «Да». Мы никак не могли позволить себе потерять биржу UKUSA, но, с другой стороны, мы могли остаться в ней, не обязательно финансируя каждую техническую разработку фунт за доллар. Единственным существенным изменением, о котором он просил, было прекращение авиационного компонента программы «Стропилы» на том основании, что это было неэффективно с точки зрения затрат. В то время я был против этого, но, оглядываясь назад, могу сказать, что это была разумная экономия, и королевские ВВС в любом случае начали возмущаться требованиями, которые мы им предъявляли. Мы с Хэмпширом потратили много времени, обсуждая отношения МИ-5 с GCHQ. Я настойчиво просил его рекомендовать создание новой Службы безопасности радиосвязи, независимой от GCHQ организации, которая контролировалась бы МИ-5 и отвечала исключительно за обнаружение отечественных шпионских радиостанций. Я подумал, что Хэмпшир, учитывая его прошлое, приветствовал бы такую идею, и я сказал ему, что это единственный способ обеспечить нас необходимыми удобствами. Хэмпшир не согласился, я думаю, не с принципом, а больше с практическими соображениями. Он пришел к выводу, вероятно, справедливо, что с такой инициативой будет бороться изо всех сил как GCHQ, так и МИ-6, и, следовательно, маловероятно, что она увенчается успехом.

О том, чтобы взять интервью у Хэмпшира по поводу обвинения Риса, очевидно, не могло быть и речи, пока не будет завершен его обзор, но в 1967 году я получил разрешение и поехал в Принстонский университет в США, где Хэмпшир был приглашенным профессором. Я хорошо знал Принстон. Я часто бывал там в те дни, когда был ученым. Руди Компфнер, человек, который изобрел лампу бегущей волны (радиоклапан, используемый в большинстве микроволновых линий связи), дал мне лучшее описание ее причудливой архитектуры. Он назвал это «псевдоготически-котсуолдским».

Я некоторое время разговаривал с Хэмпширом о его воспоминаниях о Гае Берджессе. Он сказал мне, что теперь, оглядываясь назад, он подумал, что, возможно, он сам был объектом вербовки Берджесса, хотя в то время он этого не осознавал. Он описал, как в 1935 году он и Энтони Блант вместе отправились в Париж, и однажды вечером они ужинали с Джеймсом Клагманом и художником Беном Николсоном. После ужина Клагман взял на себя инициативу в длительной беседе, в ходе которой Хэмпшира спросили о его политических убеждениях.

Несколько месяцев спустя его пригласили поужинать наедине с Гаем Берджессом в его квартире на Честер-сквер. Оба мужчины сильно выпили, и в предрассветные часы Гай набросился на него с упреками, попросив поработать во имя мира. По его словам, это была опасная работа, но она того стоила. Было много разговоров об интеллектуальном брожении того времени, нацистской угрозе и необходимости придерживаться гораздо более марксистской линии в академических исследованиях. В то время Хэмпшир думал, что это было прелюдией к приглашению присоединиться к дискуссионному обществу левого толка, тогда модному среди молодых интеллектуалов Оксбриджа, но никакого конкретного предложения сделано не было.

— Оглядываясь назад, — сказал Хэмпшир, — возможно, Берджесс пытался завербовать меня.

Когда я вернулся в Британию, я проверил эту историю у Бланта. Он вспомнил ужин у Клагмана, который, как он подтвердил, был обзорной операцией, но сказал, что ничего не знает о подаче Берджесса. Он также не мог определить, произошел ли ужин в 1935 или 1937 году. Даты были важны; в 1935 году Блант и Берджесс все еще были простыми членами партии, но к 1937 году оба были шпионами и, следовательно, любая вербовка была бы для русских. Я послал одного из своих сотрудников повидаться с Беном Николсоном. К счастью, он вел полные дневники за каждый год своей профессиональной жизни и смог без всяких сомнений установить, что ужин на самом деле состоялся в 1937 году.

Я пошел к Дику Уайту и дал ему почитать хэмпширские газеты. Я был озадачен тем, почему Хэмпшир никогда не рассказывал МИ-5 о своих отношениях с Гаем Берджессом после того, как Берджесс дезертировал в 1951 году. Дик подтвердил, что Хэмпшир никогда не упоминал об этом при нем. Я снова навестил Хэмпшира, когда он вернулся в Лондон. Он казался слегка смущенным. Он сказал мне, что подход Берджесса был настолько запутанным, что он едва ли мог быть уверен в его важности. Что касается Бланта, ему никогда не приходило в голову связать присутствие Бланта на ужине с подходом Берджесса, и поскольку Блант был в таких личных отношениях с такими людьми, как Дик Уайт и Гай Лидделл, на протяжении всей войны, он предположил, что ему можно полностью доверять. В любом случае, он был не одинок в желании закрыть эту главу.

И Дик, и Холлис были отчаянно смущены открытием, что человек, которого они выбрали для проведения самой секретной проверки обмена англо-американскими разведданными, сам стал невольной мишенью советского подхода к вербовке. Они знали, что механизмы проверки Хэмпшира по меньшей мере будут выглядеть крайне неадекватными в глазах американцев, особенно в то время, когда они уже были настроены против того, что они считали подходом «старой школы» к разведке в Британии. Они вряд ли могли признаться, и дело в Хэмпшире было тщательно похоронено навсегда.

Неудачная вербовка Хэмпшира была интересна еще и тем, что она пролила свет на роль Джеймса Клагмана в вербовке советской разведки в 1930-х годах. Он явно сыграл важную роль в организации обзорного ужина в Париже. Кэрнкросс также сказал нам, что его завербовал Клагман. До этого МИ-5 склонялась к предположению, что Клагман был просто открытым активистом партии, а не тайным агентом по вербовке или выявлению талантов. Было очевидно, что Клагман мог бы многое рассказать нам о 1930-х годах, если бы мы смогли убедить или надавить на него, чтобы он признался. Я знал, что Клагман никогда не примет прямого подхода МИ-5, поэтому мы заключили сделку с Кэрнкроссом; если он вернется в Британию, встретится с Клагманом лицом к лицу и убедит его встретиться с МИ-5 и все рассказать, мы позволим ему вернуться в страну навсегда.

Кэрнкросс с готовностью принял наше предложение и посетил Клагмана в Лондоне. Клагман был пожилым человеком, суровым ветераном классовой войны, занятым написанием истории коммунистической партии как последнего свидетельства работы всей жизни. Он рассмеялся, когда Кэрнкросс попросил его встретиться с МИ-5, и отмахнулся, когда Кэрнкросс пригрозил разоблачить его, если он этого не сделает. Попытка с треском провалилась, и Кэрнкросс был вынужден вернуться в изгнание. Вскоре после этого Клагман унес свои секреты в могилу.

Были и другие верные партийные служащие, которые отвергли наши подходы. К Бобу Стюарту и Эдит Тюдор-Харт, которые оба были задействованы в качестве курьеров для «Кембриджской пятерки» в 1939–40 годах, обратились. Ни один из них не стал бы говорить. Они были дисциплинированными солдатами и слишком долго провели в игре, чтобы их можно было сломить. Общественность редко осознает слабость позиции МИ-5 с расследованиями такого рода. Мы не можем заставить людей говорить с нами. Почти все, что мы делаем, за исключением случаев, когда арест неизбежен, зависит от сотрудничества. Например, Блант сказал нам, что ему известно о двух других шпионах — одного из которых он обнаружил после того, как мужчина попытался завербовать Лео Лонга, которым Блант уже руководил. Ситуация дополнительно осложнялась тем фактом, что у Бланта был роман с потенциальным вербовщиком, хотя ни один из них не рассказал другому о своих планах в отношении Лонга. Оба этих человека, которые все еще живы и проживают сегодня в Британии, работали над программой «Фантом» во время войны, хотя впоследствии они ушли, чтобы продолжить академическую карьеру. Несмотря на многие усилия, ни один из них не согласился встретиться со мной, чтобы обсудить свою причастность к российской разведке. Единственным положительным действием было предупреждение старшего начальника полиции, который был дружен с одним из шпионов, и их отношения прекратились.

После того как я встречался с Блантом в течение года, проявилась очевидная закономерность. Я смог выпытать у него кое-что — в основном постельные разговоры, которые он узнал от Гая Берджесса. Он утверждал, что к нему обращался автор «ТАЙМС». Я отследил его, и он подтвердил, что Берджесс пытался завербовать его, но тот отверг его, опасаясь последствий поимки. Другим контактом, которого опознал Блант, был Том Уайли, клерк военного министерства, давно умерший. Уайли, сказал Блант, обычно позволял Берджессу видеть все, что попадало к нему в руки. Но хотя Блант под давлением расширил свою информацию, она всегда указывала на тех, кто был либо мертв, либо давно вышел на пенсию, либо находился вне зоны секретного доступа и опасности.

Я знал, что Блант должен знать о других, кто не был на пенсии, у кого все еще был доступ. Это были люди, которых он защищал. Но как я мог их идентифицировать? Я решил составить списки всех тех, кто, по словам интервьюируемых, придерживался левых взглядов до войны или кто, по мнению интервьюируемых, с большой вероятностью мог стать объектом вербовки со стороны Гая Берджесса.

Одно имя выделялось среди всех остальных: Алистер Уотсон. Берлин упоминал его, писатель Артур Маршалл упоминал его, Тесс Ротшильд упоминала его. Все они говорили, что он был ярым марксистом в Кембридже в 1930-х годах, Апостолом и близким другом как Бланта, так и Берджесса. Берджесс, насколько они помнили, сильно восхищался им в 1930-х годах — верный признак того, что к нему, вероятно, обращались.

Я начал наводить справки о его прошлом. Я довольно хорошо знал его по войне. В настоящее время он работал научным сотрудником в исследовательской лаборатории Адмиралтейства и фактически два года жил с моим братом в Бристоле. В то время Ватсон мне никогда не нравился. Он был высоким и худым, с узким козлиным лицом и странной наигранной походкой на цыпочках. Уотсон считал себя одним из величайших физиков-теоретиков своего времени, однако большинство его коллег считали, что его понимание практической работы явно шаткое и что он допустил серьезные ошибки в теоретической работе. Он был, как мне показалось, немного мошенником.

Уотсон потерпел неудачу. В Кембридже его считали блестящим студентом, которому были уготованы высшие академические награды, пока не было обнаружено, что его диссертация содержит огромную фундаментальную ошибку. Ему не удалось получить стипендию, и вместо этого он устроился на работу в Адмиралтейство. После службы в подразделении радаров и сигналов Военно-морского флота он стал главой исследовательского отдела по обнаружению подводных лодок в ARL. Это была одна из самых секретных и важных работ во всем оборонном ведомстве НАТО, но это была малоизвестная работа, особенно для того, кто так много обещал в молодости.

В Кембридже Уотсон был ярым марксистом; действительно, многие из тех, у кого я брал интервью, описывали его как «первосвященника» марксистской теории среди апостолов. Марксизм обладал прекрасной логикой, всеобъемлющим ответом на каждый вопрос, который пленил его. Его тянуло к «Капиталу», как других тянет к Библии, и, подобно проповеднику, он начал обращать в свою веру своих друзей, особенно когда его надежды на академическую карьеру начали угасать. Блант позже признался, что Уотсон обучил его марксизму.

Когда я изучал его досье, его отъезд из Кембриджа поразил меня как наиболее странный — как раз во времена Мюнхена, когда радикальное недовольство Истеблишментом было на пике. Это носило все признаки сдвига Берджесса и Филби вправо в тот же период. Был еще один интересный момент. Виктор Ротшильд написал письмо Дику Уайту в 1951 году, в котором предлагал провести расследование в отношении Уотсона в связи с его связями с коммунистами в 1930-х годах. По необъяснимой причине предложение Виктора так и не было рассмотрено, и с тех пор Уотсон успешно проходил проверку не менее трех раз и ни разу не упомянул о своем политическом прошлом.

Я решил опробовать имя Уотсона на Бланте на нашей следующей встрече. Я знал, что подходить к делу напрямую было бы пустой тратой времени, поэтому подготовил список всех известных членов the Apostles, включая Уотсона, и попросил его выбрать тех, кого он знал или чувствовал, что мне следует проявить интерес. Он прошелся по списку, но не упомянул Уотсона.

— Что насчет Алистера? — спросил я.

— Нет, — твердо сказал Блант, — он не имеет отношения к делу.

Пришло время встретиться лицом к лицу с Блантом. Я сказал ему, что он снова лжет, что он не хуже меня знал, что Уотсон был близким другом и товарищем-коммунистом в Кембридже. У Бланта снова начался тик. Да, это было правдой, признал он. Они были друзьями. Они все еще регулярно виделись на ужинах Apostles и тому подобном, но он не вербовал его, и Гай тоже, насколько ему было известно.

Алистер, по его словам, был трагической фигурой, чья жизнь пошла ужасно неправильно. Он был человеком, который так много обещал, но так мало достиг, в то время как его друзья-студенты, такие как сам Блант и Тьюринг, достигли возвышения, а в случае Тьюринга — бессмертия.

— Я изучил марксистскую теорию под руководством Алистера, — сказал мне Блант.

— Я полагаю, вы знаете, где он работает? Адмиралтейство, не так ли? Ты сказал, что их больше не было, Энтони. Ты сказал, что не обманываешь…

Блант энергично разгребал огонь.

— Я никогда не смог бы быть Уиттекером Чемберсом, — сказал он через некоторое время, имея в виду знаменитого американского коммуниста, который отказался от своих убеждений в 1950-х годах и назвал имена своих бывших сообщников, включая Элджера Хисса, в серии сенсационных выступлений перед комитетами Конгресса.

— Это так по-маккартистски, — продолжал он, — называть имена, информировать, охотиться на ведьм…

— Но, Энтони, ты такой, какой есть, — вот почему мы дали тебе иммунитет. Это был твой выбор. Нет смысла надевать капюшон, если ты не хочешь показать пальцем…

Блант замолчал. С 1937 года прошли годы, но тяжесть так и не спала.

— Я полагаю, ты обратишь все внимание на него, — сказал он наконец.

В начале 1965 года я написал пространный отчет об Уотсоне, рекомендуя провести срочное расследование. Я отправил это Холлису и Ф. Дж. через главу отдела D Алека Макдональда, который заменил Камминга, когда последний ушел в отставку, осознав, наконец, что он никогда не займет кресло заместителя. Макдональд был разумным бывшим индийским полицейским, со вкусом к кулинарии cordon bleu и другим вкусным вещам в жизни, а также с неприязнью к чрезмерному администрированию. С ним было приятно общаться, но работать на него могло привести в бешенство.

В течение пяти месяцев ничего не происходило, и, наконец, когда я присутствовал на ежегодной обзорной встрече D3 с Холлисом и Ф. Дж., я поднял эту тему. Почему, спросил я, расследование не было санкционировано? Сначала было много разговоров о приоритетах и ограничениях ресурсов. Я напомнил им, что все обоснование для D3 заключалось в том, что оно должно давать зацепки, за которые затем должна была взяться D1 (расследования), если их сила этого заслуживала. Это была веская зацепка к подозреваемому, который в настоящее время пользуется первоклассным доступом к секретам НАТО. Я сказал, что если это должно было стать процедурой, они могли бы с таким же успехом полностью закрыть D3.

Ф. Дж. был очень разумным. Холлис был угрюмым и защищался. Ошибка произошла на уровне отделения D. Так или иначе, в суматохе передачи дела от Камминга Макдональду делу не был придан необходимый приоритет. Холлис тут же дал указание активировать дело.

Патрик Стюарт, в то время D1 (расследования), взялся за это дело. Он был отличным другом, а также блестящим офицером, с незамысловатым, ясным умом. Он был человеком большого личного мужества. Во время войны он был серьезно искалечен, но, несмотря на инвалидное кресло, продолжал работать в МИ-5, пока плохое состояние здоровья не вынудило его досрочно уйти на пенсию. Уотсон был немедленно взят под полное наблюдение, и вскоре мы обнаружили, что его жена и дочь были действующими коммунистами, а судя по содержанию его разговоров, таковым был и сам Уотсон, хотя он ничего из этого не заявлял во время проверок.

Расследование, однако, было ограниченным. Уотсон должен был посетить США для ознакомления с новейшими американскими методами обнаружения противолодочных средств, и Адмиралтейство настояло на том, чтобы дело было прояснено до его отъезда. Мы решили допросить его. Каждый день в течение шести недель Уотсон отчитывался перед Министерством обороны, где его допрашивал главный следователь МИ-5, а сегодня заместитель генерального директора Службы Сесил Шипп.

Уотсон начал с того, что вел себя как оскорбленный высокопоставленный государственный служащий. Какое право мы имели задавать ему вопросы? Он хотел знать. Но это вскоре исчезло, когда Шипп проверил его историю.

Знал ли он Гая Берджесса?

Конечно.

Он когда-нибудь посещал квартиру Гая Берджесса?

Иногда, да.

Кого он там встретил?

Парень, Энтони…

Кто-нибудь еще?

Да, иностранец. Он не мог вспомнить его имени…

Мог бы он описать его?

Сначала он не мог. Потом смог. Он был из Центральной Европы.

У него были темные волосы, зачесанные вниз, подумал он. Это звучало очень похоже на «Отто», контролера «Кембриджской пятерки» в конце 1930-х годов.

— Говорит ли вам что-нибудь имя «Отто»? — спросил Шипп.

— Да, так звали того человека. Совершенно верно, Отто… — ответил Уотсон с излишним энтузиазмом.

Какое-то время Шипп занимался другими вопросами, но затем вернулся к «Отто». Встречался ли Уотсон с ним когда-нибудь снова? Сначала Уотсон не мог вспомнить. Затем он подумал, что, возможно, встречался с ним, но не смог вспомнить никаких подробностей. Потом он вспомнил, что они обычно встречались в парках, и под фонарными столбами на углах улиц, и в поездах метро.

— Он дал тебе что-нибудь?

— Нет, я совершенно уверен в этом…

— Ты дал ему что-нибудь?

— Нет, я так не думаю…

— Скажите мне, мистер Уотсон, почему вы встретились с ним таким образом? Почему не у себя дома или в ресторане?

Ответа нет.

Долгая, очень долгая пауза.

— Меня заинтересовали эти люди, — неубедительно сказал он. — Я хотел узнать больше о России…

— Вы интересовались этими людьми… — повторил Шипп с сокрушительным сарказмом.

На следующий день Шипп показал Уотсону тридцать фотографий, разложенных аккуратным веером на столе перед ним. На них были портреты некоторых из самых важных офицеров КГБ с 1945 года, которые находились в Великобритании.

— Вы узнаете кого-нибудь из этих людей?

Уотсон уставился на фотографии, нерешительно перебирая одну или две. Он бормотал себе под нос, сортируя их, просматривая, складывая в стопки и снова распаковывая, каждое слово записывалось на скрытые микрофоны. Судя по его ответам об «Отто», мы были уверены, что Уотсон опасался или подозревал, что у нас есть прямые улики против него, возможно, фотография с камеры наблюдения, на которой он встречается с офицером КГБ, или признание, изобличающее его. Ночью он пошел домой, и мы могли слышать, как он бормотал там через SF, который мы установили на его телефон.

«У них что-то есть, — продолжал шептать он. — У них что-то есть, но я не знаю, что это…»

Через несколько часов Уотсон выбрал три фотографии. Первым был Юрий Модин, контролер Филби; вторым был Сергей Кондрашев, контролер Джорджа Блейка; и третьим был Николай Карпеков, контролер Вассалла. Уотсон признался, что регулярно встречался со всеми тремя, иногда рядом с исследовательской лабораторией Адмиралтейства в Теддингтоне во время обеденного перерыва, но он отрицал, что передавал какие-либо секреты. Голицын сказал, что он знал, что у Карпекова было два военно-морских шпиона, один из которых был военно-морским ученым. Также то, что у Кондрашева было два шпиона, один из которых был Блейк, другой — военно-морской шпион.

Шипп набросился на него. Он действительно ожидал, что мы поверим, что он просто случайно встретился с четырьмя главными контролерами КГБ, случайно, без причины? Он думал, что мы глупы? Наивны? Все это было секретно, не так ли? Это были тайные встречи? Он был шпионом, не так ли? Все сходилось, не так ли — дружба с Берджессом, марксизм в 1930-е годы, скрытый коммунизм и участие в секретной работе, встречи с русскими? Пришло время признаться.

День за днем Шипп преследовал его. Давайте снова начнем с самого начала, говорил он, и Ватсон рассказывал ту же самую невероятную историю. Отличительной чертой хорошего следователя является его память, а у Шиппа она была как у слона. Каждое изменение, каждое упущение в рассказе Уотсона запоминалось и возвращалось к нему спустя часы, а иногда и дни. Но Уотсон упрямо придерживался своей истории. Он никогда ничего не упускал из виду. Его губы дрожали, он был красным и потным, но, как пьяный боксер, он отказался считать удары.

После шести недель ежедневных допросов Уотсон заметно ослаб. Он приходил на сеансы накачанный транквилизаторами, что-то бессвязно бормотал, едва осознавая задаваемые нами вопросы. Почти в отчаянии Сесил Шипп начал обходить вопрос об иммунитете. В то время мы не получили разрешения генерального прокурора, поэтому он формулировал свои вопросы гипотетически.

— Изменило бы это вашу версию, — спросили Уотсона, — если бы мы предложили вам иммунитет?

Но Уотсон зашел слишком далеко. Казалось, он даже не смог понять сделанное ему предложение, и допрос был приостановлен.

Ни у кого, кто слушал допрос или изучал стенограммы, не было никаких сомнений в том, что Уотсон был шпионом, вероятно, с 1938 года. Учитывая его доступ к исследованиям по обнаружению противолодочных средств, он был, на мой взгляд, вероятно, самым опасным из всех кембриджских шпионов. Одна деталь, в частности, завершила дело. Уотсон рассказал длинную историю о Кондрашеве. Он встречался с ним, но он ему не понравился. Он описал Кондрашева в мельчайших подробностях. Он был слишком буржуазным, утверждал Уотсон.

На нем были фланелевые брюки и синий блейзер, и он выгуливал пуделя. Они поругались и перестали встречаться.

Это точно совпало с одним из ранних досье Голицына. Он сказал, что Кондрашева послали в Британию руководить двумя очень важными шпионами — одним на флоте и одним в МИ-6. Шпионом М16 определенно был Джордж Блейк, и мы всегда предполагали, что морским шпионом тоже был Блейк, поскольку он служил на флоте до прихода в МИ-6. У Голицына был еще один фрагмент. Он сказал, что Кондрашев поссорился с военно-морским шпионом. Шпион возражал против его буржуазных привычек и отказался встречаться с ним. Голицын вспомнил, что в результате Коровин, бывший лондонский резидент КГБ, был вынужден вернуться в Лондон, чтобы заменить Кондрашева на посту контролера военно-морской разведки. Очевидно, это был Уотсон.

По настоянию МИ-5 Уотсон был отстранен от секретного доступа в одночасье и переведен в Океанографический институт, где проработал до выхода на пенсию. В отсутствие признания мы полагались в качестве юридического обоснования на то, что Уотсон не задекларировал свое коммунистическое происхождение, а также происхождение своей жены и дочери в своих формах проверки. Он не протестовал.

После допроса Уотсона я решил предпринять еще одну попытку сломить его. Я договорился с ним о встрече с Блантом в нейтральном месте — отеле Brown’s в Лондоне. Для этого было две причины: во-первых, я совсем не был уверен, что Уотсон понял значение нашего предложения об иммунитете, и я хотел, чтобы Блант объяснил это; во-вторых, я хотел решить, если возможно, вопрос о том, был Уотсон членом «Кембриджской пятерки» или нет. Голицын сказал, что все члены Банды знали друг друга, и все знали, что все они шпионы. Что касается Бланта, то он утверждал, что в Кольце всегда было только четверо — он сам, Берджесс, Филби и Маклин, а другие рекруты, такие как Кэрнкросс и Лонг, существовали независимо от членов центрального кольца. Уотсон, безусловно, казался лучшим стартером для пятого.

Поначалу Блант очень неохотно соглашался с этим планом.

— Алистер достаточно настрадался, — взмолился он, когда я впервые поднял этот вопрос.

Я несколько раз устраивал встречи между Блантом и предыдущими заговорщиками. Сеансы с Лонгом и Стрейтом были легкими столкновениями, Блант даже сказал Стрейту, что разоблачение его было лучшим, что он когда-либо делал. Но когда я предложил ему связаться с бароном цу Путлицем, военным шпионом Клопа Устинова, который вернулся в Восточную Германию, он стал явно взволнованным. Цу Путлиц и Блант были любовниками во время войны, после того как Клоп Устинов вывез цу Путлица из Голландии обратно в Лондон. В 1945 году Блант сопровождал цу Путлица обратно в Восточную Германию, и с тех пор они поддерживали связь. Цу Путлиц также работал на русских до и после войны, чтобы облегчить свое возвращение на Восток, и мне было интересно посмотреть, можно ли его снова повернуть в нашу сторону. Я попросил Бланта написать ему письмо с вопросом, готов ли он встретиться со мной в Хельсинки или Берлине.

— Это нечестно, Питер, это грязно. Он достаточно сделал для этой страны.

Но Блант знал, что не может отказаться. Он написал письмо, хотя, к его большому облегчению, цу Путлитц отклонил мое предложение.

Уотсон был похож на цу Путлица. Было что-то в признании отношений, что вызывало у Бланта глубокое беспокойство, чего не было ни с Лонгом, ни со Стрейтом, ни с другими. Это было глубоко укоренившееся желание защитить их, лишить нас какой-либо информации об их деятельности, а также желание скрыть свое признание. Я думаю, он боялся быть замеченным ими как информатор.

Однажды вечером я забрал Бланта из Courtauld, и мы поехали в отель Brown’s, где Патрик Стюарт забронировал номер для всех нас. Он и Уотсон ждали. Блант был отчаянно встревожен.

— Надеюсь, у тебя найдется что-нибудь выпить, — сказал он, когда мы прибыли в отель.

Они с Уотсоном нервно поприветствовали друг друга, боясь проявить теплоту в присутствии Патрика или меня. Уотсон был слаб, как человек, только что выписавшийся из больницы, но в конце концов мы уговорили его снова рассказать историю своих отношений с русскими. Это была жалкая история в комнате для допросов, но перед Блантом она выглядела еще более нелепо.

Они оба большую часть времени говорили о Кембридже, и об Отто, и о движении влево в 1930-х годах. Мне показалось странным, как закончились идеализм и активизм 1930-х годов: в маленьком гостиничном номере с бутылкой скотча и бутылкой джина. Они хотели изменить мир, но в итоге изменили только самих себя.

— Теперь я покончил с этим, Алистер, — сказал Блант. — Я признался, — продолжал он повторять, — и я все еще здесь. Тебе не о чем беспокоиться.

Но Уотсон едва ли прислушивался к мольбам Бланта. Они говорили о разных целях. Уотсон всепоглощающе ревновал Бланта и явно всегда ревновал в течение тридцати лет. Это всплыло на поверхность в пьяном нападении на его друга. Предательство для него казалось почти второстепенным вопросом. Теперь, когда его жизнь потерпела крах, ему было гораздо интереснее поговорить о том, где что-то пошло не так.

— Ты добился такого успеха, Энтони, и все же именно я был большой надеждой в Кембридже. Кембридж был всей моей жизнью, — сказал он, практически в слезах, — но мне пришлось заняться секретной работой, и теперь это разрушило мою жизнь…

Блант вышел из-за стола, расстроенный и смущенный. Он подошел к бару с напитками на другой стороне комнаты. Он выпил почти полную бутылку джина, но все еще нуждался в алкоголе. Я подошел к нему.

— Ну…? — спросил я.

Блант встал, его плечи поникли от напряжения.

— Я полагаю, ты прав, — сказал он, его глаза заблестели от эмоций. — Я полагаю, он должен быть одним из нас, но я никогда не вербовал его, и Гай никогда не говорил мне, что он это сделал.

Джина не осталось, поэтому Блант налил себе полный стакан шерри и добавил содовой. Он залпом осушил его.

— Иногда, — сказал он, — я думаю, что было бы проще отправиться в тюрьму.

Виктор и Тесс Ротшильд оказывали постоянную помощь во время расследований D3 в 1930-х годах. Оба так много знали о личностях и скрытых взаимоотношениях того периода, и часто им удавалось уговорить неохотных обитателей зверинца «Кембриджской пятерки» встретиться со мной. Виктор также смог сделать ряд важных для меня представлений. Например, одним из вопросов, который заинтересовал меня после дела Уотсона, была степень, в которой другие ученые, помимо Уотсона, были объектами вербовки. Берджесс, Блант, Филби и Маклин все имели классическое образование, но я задавался вопросом, был ли кто-то из ученых завербован, например, во всемирно известной Кавендишской лаборатории Кембриджского университета.

Мои подозрения пали на известного советского ученого Петра Капицу, отца русской атомной бомбы. Капица приехал в Кембридж в 1920-х годах, финансируемый Британским королевским обществом, где он построил температурную лабораторию Монд Лоу при Кавендишском университете. Капица оставался близок к советскому правительству, и несколько раз его видели принимающим офицеров советской разведки в своих комнатах. В 1930-х годах советское правительство, встревоженное растущей международной напряженностью, настояло, чтобы Капица вернулся на работу в Россию, и ему разрешили забрать с собой все свое оборудование. Но и до, и после войны он поддерживал связь с британскими учеными, часто принимая тех, кто посещал СССР, на своей комфортабельной даче под Москвой. В течение многих лет в МИ-5 ходили слухи, что Капица подыскивал талантливых потенциальных рекрутов внутри Кавендиша. Но никто никогда по-настоящему не проследил за этой историей. Никто не знал, кто, или сколько, или был ли Капица когда-либо успешным. Это был просто еще один незакрытый конец, оставленный в файлах, вызывающий сомнения.

Единственным человеком, который мог узнать больше о Капице, с кем он был дружен, с кем общался во время учебы в Кембридже, был лорд Адриан, который знал Капицу, когда тот был в Великобритании, а в 1960-х годах был ректором Кембриджского университета и президентом Королевского общества. Виктор быстро организовал званый ужин, на котором я смог встретиться с Адрианом и оттуда мягко подвести его к теме русского ученого.

Адриан был полностью готов к сотрудничеству и вполне мог понять наши подозрения относительно Капицы, хотя он чрезвычайно восхищался его достижениями. Он начал перечислять имена тех, кто был особенно близок к Капице. Еще имена для моих черных книг. Еще имена, которые нужно проверить в реестре. Еще имена, которые нужно отследить, опросить, оценить, очистить и, в одном или двух случаях, удалить из доступа. Все для того, чтобы окончательно убедиться, что никто не проскользнул через сеть.

Самая важная помощь, которую оказал Виктор, заключалась в том, чтобы убедить Флору Соломон снова встретиться с МИ-5. Из ее разговора с Артуром я понял, что она знала гораздо больше, чем говорила. Очевидно, что в середине 1930-х она была в гуще событий, отчасти вдохновительницей, отчасти сообщницей и отчасти курьером начинающей «Кембриджской пятерки» вместе со своими подругами Литци Филби и Эдит Тюдор Харт. После встречи с Артуром она отказалась снова встречаться с МИ-5. У нее была типично русская паранойя по поводу заговоров и предательства. Она была убеждена, что мы обманем ее и посадим в тюрьму, или что она будет убита русскими, как, по ее мнению, случилось с Томасом Харрисом. Я спросил Виктора, может ли он заступиться за меня, и в конце концов в середине 1965 года она согласилась встретиться со мной.

— Тебе что-нибудь говорит имя Деннис Проктор? — прорычала она.

Это действительно произошло. Деннис Проктор был тогда постоянным секретарем в Министерстве топлива и энергетики, перейдя на государственную службу в 1930-х годах, когда он служил личным секретарем Стэнли Болдуина. Во время моих путешествий по Кембриджу и Оксфорду почти дюжина человек обратили внимание на Проктора как на заметного левого вингера, хотя и не коммуниста, в студенческие годы. У него был классический профиль рекрута Кембриджского Коминтерна — он был близким другом Берджесса, Бланта, Филби и Уотсона и членом «Апостолов».

В Прокторе была еще одна странность, которая озадачила меня. Незадолго до дезертирства 1951 года он внезапно оставил государственную службу без видимой причины, чтобы устроиться на работу в судоходную компанию в Копенгагене. В 1953 году, так же внезапно, он вновь появился в Лондоне и возобновил свою карьеру на государственной службе.

Я спросил Флору, почему она упомянула Проктора.

— Ким обычно приводил людей показать мне, — сказала она. — Он ценил мое мнение. Я бы никогда не присоединилась, но я обычно говорила ему, что я думаю о его новобранцах.

— И что ты сказал ему о Прокторе…?

— Однажды вечером Ким привела его на ужин. Он мне не понравился. Я сказала Киму, что он никуда не годится. У него не было характера. Я спросила его: как он выдержит стресс?

Проктор — еще одно имя, которое Блант явно намеренно избегал называть мне. Я пошел к Холлису и попросил разрешения взять интервью у Проктора, но он отказался. Это вызвало бы слишком много шума в Уайтхолле, сказал он, а там и так было достаточно проблем. Мне пришлось бы подождать, пока он уйдет на пенсию. В конце концов, сказал Холлис, это всего лишь несколько месяцев.

Проктор удалился со своей второй женой и детьми в восхитительный французский фермерский дом в холмистой местности за пределами Авиньона, и в феврале 1966 года я отправился во Францию, чтобы навестить его.

Проктор был мужчиной выдающейся внешности, с крючковатым носом, залысинами и легким налетом священнослужителя в нем. Он приветствовал меня с легким очарованием и фамильярностью, которые англичане высшего класса используют, чтобы держать своих посетителей на расстоянии. Я объяснил, что МИ-5 оглядывается назад, в 1930-е годы.

— Мы просто связываем концы с концами, знаете, такого рода вещи…

Проктор рассказал о периоде в краткой биографии crisp civil servant. Поначалу он редко упоминал себя. Как образцовый государственный служащий, он был скромным наблюдателем за жизнями и решениями других людей. Но под его сдержанностью я мог различить энтузиазм, как будто он вспоминал лучший мир.

— И что ты сам тогда чувствовал по этому поводу? — спросил я.

— Вы имеете в виду, какой была моя политика? — возразил он, улыбаясь моему эвфемизму. — Ну, вы, вероятно, знаете, что я всю свою жизнь был левым.

— Неужели?

— О да, — продолжал он, — но никогда не был коммунистом. Я слишком сильно хотел пойти на государственную службу, чтобы вступить в партию, и, кроме того, у меня не было смелости таких людей, как Гай Берджесс, который делал это открыто.

Я спросил его, обращался ли Гай когда-нибудь к нему с просьбой работать на мир, или на Коминтерн, или что-нибудь в этом роде.

Он покачал головой.

— Нет, я так не думаю… Нет, я вообще ничего подобного не помню.

— Но Гай знал, каковы твои политические взгляды?

— Почему, да. Мы были очень близки. Гай, я, Энтони. Апостолы, вы знаете…

— Тебе не кажется странным, что он никогда не пытался завербовать тебя?

Он сделал паузу, чтобы подумать.

— Я полагаю, что это так, теперь, когда вы упомянули об этом. На самом деле я действительно довольно оскорблен, что он не…

Он засмеялся. Я тоже засмеялся, и он предложил прогуляться перед ужином. Была еще только зима, но земля оттаивала, как будто весна была прямо под поверхностью. Мы говорили о других вещах — об Англии, о государственной службе и о том, как все изменилось.

— Большинство из нас, ты знаешь, потратили свою жизнь, спасаясь от тридцатых, — сказал он мне, когда мы оглянулись на долину, ведущую к его дому.

— Тогда мы все были так безмерно счастливы. Это был наш мир. Но мы потеряли его в 1939 году и с тех пор ищем выхода.

Он указал на фермерский дом, окутанный послеполуденным туманом.

— Это мой побег… — сказал он.

В тот вечер у нас был великолепный ужин, а после мы удалились в его кабинет с портвейном. Проктор был пьян, и я мог видеть, что он находил мой визит напряженным. Он знал, что рано или поздно я вернусь к Берджессу.

На какое-то время он, казалось, задремал за бокалом портвейна и проснулся весь в поту. Он начал нервно вытирать лоб носовым платком.

— Как ты думаешь, почему это Гай так и не удосужился подойти к тебе? — спросил я, снова наполняя его стакан.

Проктор залпом допил свой и налил себе еще.

— Я очень восхищался Гаем, — сказал он после паузы. — Знаете, люди забывают, насколько одаренным был Гай. Они не помнят, каким он был до войны. Внешность, жизненная сила, интеллект. Они просто думают о нем потом.

Я ничего не сказал, ожидая, когда он заполнит тишину.

Он начал снова, говоря более настойчиво.

— Видите ли, у меня не было от него секретов. Всякий раз, когда у меня возникала проблема, какой бы секретной она ни была, я обсуждал ее с ним, и его совет всегда был разумным. Я думаю, настоящая правда в том, что этому парню не было необходимости вербовать меня. Он мог узнать все, что хотел. Все, что ему нужно было сделать, — это спросить.

— А как насчет 1951 года? — спросил я, стремясь надавить на него, пока он говорил.

— Нет, нет, нет, — закудахтал он, — вы все неправильно поняли. Я ушел в 1950 году по личным причинам, не имеющим к этому никакого отношения, — к Варде, моей первой жене. Она покончила с собой, вы знаете, в 1951 году.

— Ты видел Гая перед тем, как он ушел?

— Нет, но моя жена звонила, примерно за шесть недель до этого. Они с отцом были очень близки с ним. Я в то время был в Копенгагене.

— И она покончила с собой после этого?

— Вскоре после этого, да…

Он сел и посмотрел на меня, внезапно протрезвев.

— Я бы предпочел не говорить об этом, если ты не возражаешь. Но между нами нет никакой связи, я обещаю тебе.

Он снова откинулся на спинку стула, растрепанный, как лишенный сана священник.

— Они оба были ужасными, шокирующими событиями, — тихо сказал он. — Год или два спустя, когда я выздоровел, Эдвард Бриджес пригласил меня обратно на государственную службу, и я вернулся в Англию.

(Эдвард Бриджесс был тогда постоянным секретарем казначейства и главой гражданской службы Министерства внутренних дел.)

Я так и не узнал, почему первая жена Проктора, Варда, покончила с собой или что она обсуждала с Гаем Берджессом. Правду о Прокторе было трудно судить. Я был склонен поверить его заявлению о том, что его никогда официально не вербовали, в то же время не веря его утверждению, что Берджесс не имел никакого отношения к его отъезду в Данию в 1950 году. Но в любом случае, я абсолютно уверен, что в то время, когда он был личным секретарем Болдуина, и, вероятно, вплоть до 1950 года, он делился с Гаем всеми секретами, которые попадали к нему на стол.

В следующий раз, когда я увидел Бланта, я рассказал ему о моем разговоре с Проктором.

— Ты не рассказал нам о нем, Энтони, — сказал я, скорее с упреком, чем сердито. Бланта всегда расстраивало больше, если он чувствовал, что обман был делом друзей.

— Ты снова промолчал — чтобы защитить его.

Он встал, подошел к окну и уставился сквозь него, как будто мог заглянуть в прошлое.

— А как же Деннис? — снова спросил я.

— Все, что я могу сказать, — это то, что он, должно быть, был лучшим информатором, который когда-либо был у него. Но я не знал, какую роль он играл, — сказал он наконец. — Все, что я знал, — это то, что он все еще был в правительстве…

— Но ты мог бы и сам догадаться… — раздраженно вздохнул я.

Блант задернул шторы, как будто слегка разочарован шумом, пылью и стопотворением на площади снаружи.

— Если ты не пережил это, Питер, ты не можешь понять…

— О, я пережил это, Энтони, — сказал я, внезапно разозлившись. — Я знаю о тридцатых годах больше, вероятно, чем ты когда-либо узнаешь. Я помню, как мой отец сходил с ума от пьянства, потому что не мог устроиться на работу. Я помню, как потерял свое образование, свой мир, все. Я знаю все о тридцатых…

Одной из самых интересных вещей, появившихся в исследованиях D3, было существование «Оксфордской группы». В прошлом советская вербовка ассоциировалась в основном с Кембриджским университетом, но как только Блант раскрылся, стало очевидно, что Берджесс и Джеймс Клагман нацелились на Оксфорд таким же образом. Первый достоверный источник информации об Оксфордской группе поступил от коллеги Бланта по Институту Курто, Фиби Пул. Блант признался, что она была его курьером в 1930-х годах, и мне не терпелось взять у нее интервью. Она и Блант были близки; они даже написали вместе книгу о Пикассо.

Блант сказал мне, что она была невротичкой и уже в процессе нервного срыва. Он сказал, что она замолчит или, что еще хуже, если я поговорю с ней напрямую, поэтому он организовал для меня вырезку — другой высокопоставленной фигуры в Courtauld, Аниты Брукнер, которой я мог бы передать вопросы для Пула. Определенная доля обмана была неизбежна. Пулу сказали, что в 1930-е годы были проведены новые расследования, и Энтони хотел знать, есть ли кто-нибудь еще, кого он должен предупредить.

Фиби Пул рассказала Аните Брукнер, что раньше она отправляла сообщения Отто двум братьям, Питеру и Бернарду Флудам. Питер, бывший директор Музея Виктории и Альберта, был мертв, но его брат Бернард был высокопоставленным членом парламента от лейбористской партии. Пул также сказал, что в этом замешана молодая женщина Дженнифер Фишер Уильямс, и призвал Брукнера позаботиться о том, чтобы «Энди Коэн», старший дипломат сэр Эндрю Коэн, тоже был предупрежден, поскольку он также подвергался риску. Все эти имена были мне хорошо известны. Все, кроме Эндрю Коэна (Коэн был апостолом и студентом Кембриджа), были связаны с «Кларендоном», левым обеденным и дискуссионным клубом в Оксфорде в 1930-х годах, но это было первое убедительное доказательство того, что клуб был центром вербовки советских шпионов.

По иронии судьбы, Дженнифер Фишер Уильямс к тому времени, когда всплыло ее имя, была замужем за бывшим офицером МИ-5 военного времени Гербертом Хартом, поэтому я навестил ее мужа в Оксфорде, где он делал выдающуюся академическую карьеру в качестве профессора юриспруденции, и спросил его, не мог бы он обратиться к своей жене от моего имени. Он тут же позвонил ей, заверил, что ее положению ничто не угрожает, и она согласилась встретиться со мной.

Дженнифер Харт была привередливой женщиной из среднего класса, слишком старой, как мне показалось, для модно короткой юбки и белых чулок в сеточку, которые она носила. Она рассказала свою историю довольно прямолинейно, но в снисходительной, неодобрительной манере, как будто приравнивала мой интерес к политике левого крыла 1930-х годов к заглядыванию дамам под юбки. Для нее это было довольно вульгарно и не по-джентльменски.

Она сказала, что была открытым членом партии в 1930-х годах, и к ней подошел русский, который, судя по ее описанию, определенно был «Отто». Он посоветовал ей уйти в подполье, и она тайно встречалась с ним в Кью Гарденс. Она рассказала нам, что была всего лишь частью партийного подполья и что перестала встречаться с «Отто», когда поступила на службу в Министерство внутренних дел в 1938 году, где работала в особо секретном отделе, обрабатывавшем заявки на перехват телефонных разговоров. Она также сказала нам, что никогда не передавала никакой секретной информации.

По ее словам, у нее было еще два контакта. Одним из них был Бернард Флуд, который завербовал ее, а другого мужчину, который контролировал ее в течение короткого времени, она опознала по фотографии как Артура Винна, близкого друга Эдит Тюдор-Харт и ее мужа, который был активен в профсоюзных кругах до прихода на государственную службу.

Слушая Дженнифер Харт, я не сомневался, что это была отдельная организация, базирующаяся исключительно в Оксфордском университете, но исследовать ее оказалось чрезвычайно сложно. Почти сразу же сэр Эндрю Коэн (который учился в Кембридже и стал дипломатом) умер от сердечного приступа, поэтому его вычеркнули из списка. Питер Флуд был уже мертв, но его брат выглядел более обнадеживающим, когда премьер-министр Гарольд Вильсон назначил его на младший министерский пост в лейбористском правительстве. МИ-5 попросили предоставить ему допуск к секретной деятельности. Мы возразили и запросили разрешения допросить Флуда по поводу заявления Дженнифер Харт. В то время у Уилсона был постоянный запрет на любые расследования, касающиеся членов парламента, но когда он прочитал сводку МИ-5, он дал разрешение на интервью.

Отношение Флуда, когда я начал интервью, было экстраординарным. Он отнесся к этому вопросу как к незначительному, и когда я надавил на него с рассказом Дженнифер Харт, он отказался подтвердить или отрицать, что он ее завербовал.

— Как я могу это отрицать, если я ничего не могу вспомнить об этом? — повторял неоднократно он.

Я был жесток с ним. Я знал, что его жена, страдающая депрессией, страдающей агорафобией, недавно покончила с собой, но Флауд стремился поскорее завершить интервью, вероятно, привлеченный ароматом офиса. Я объяснил ему в недвусмысленных выражениях, что поскольку в мои обязанности входило консультировать его по вопросам допуска к секретной информации, я, возможно, не смогу снять с него подозрения, пока он не даст удовлетворительного объяснения истории Харта. Тем не менее он неуклюже отступал из-за недостатка памяти. Сеанс закончился безрезультатно, и я попросил его посетить еще одно интервью на следующий день. Я не добился с ним никакого прогресса, он утверждал, что не помнит, как вербовал Дженнифер.

На следующее утро я получил сообщение, что Флауд покончил с собой, очевидно, с помощью газовой колонки и одеяла. Вскоре после этого Блант позвонил мне и сообщил еще больше плохих новостей.

— Фиби мертва, — сказал он.

— Боже милостивый, как? — я ахнул.

— Она бросилась под поезд метро…

Три смерти, две из которых были самоубийствами, в такой небольшой группе людей, в то время когда мы активно расследовали их, казались гораздо большим, чем просто невезение. МИ-5 была в ужасе от того, что это будет публично связано со смертями, и вся дальнейшая работа была приостановлена. Газеты уже энергично муссировали историю о роли Филби в качестве третьего человека и впервые обнаружили старшинство его должности в МИ-6. Слухи о причастности Бланта также начали всплывать на Флит-стрит. Весь скандальный гобелен был под угрозой распутывания. Оставалась проблема с Артуром Уинном, который, по стечению обстоятельств, также должен был получить повышение на должность заместителя секретаря в Совете по торговле, что также требовало допуска к секретной информации.

— Что нам делать? — нервно спросил Ф. Дж.

— Мы должны сказать ему, что дадим ему допуск, если он скажет правду о «Кембриджской пятерке». В противном случае никакого допуска…

— Но это шантаж, — сказал он, изо всех сил стараясь казаться шокированным.

Я не видел ничего несправедливого в своем предложении, но тогда, как я сказал Ф. Дж., мне никогда не было суждено стать дипломатом или политиком.

— Все эти самоубийства, — сказал он, — они испортят наш имидж. Мы просто не такого рода служба.

«Кембриджская пятерка» завершила мое расследование заговора 1930-х годов. К концу 1960-х годов задача была практически выполнена, те, кто в ней участвовал, приближались к пенсии или уже давно вышли на нее. Мы идентифицировали каждого члена «Кембриджской пятерки» и ряда других, а также их контролеров. Мы знали, как оно работало в разное время, мы знали, каковы были их связи, от кого они зависели и куда они обращались за помощью. Мы также выявили одного крупного нераскрытого шпиона, Уотсона, и другого важного источника информации для русских в период 1935–1951 годов, Проктора, а также важную новую группу в Оксфорде. В общей сложности мы идентифицировали, живых или мертвых, почти сорок вероятных шпионов. Помимо этого, мы тщательно изучили досье десятков людей во всех сферах британской общественной жизни. Большинству выдали справку о состоянии здоровья, но некоторые оказались тайными коммунистами или сообщниками, и их закрыли от доступа или тихо призвали уйти в отставку.

Конечно, все еще оставались незакрытые концы. Клагман унес свои секреты с собой, «Отто» так и не был опознан, а британскую часть «Красной капеллы» мы так и не нашли. Но мы знали самое важное из всего — мы знали, как далеко простирался заговор. Мы знали нашу историю, и нам не нужно было снова бояться. Проверка целого поколения была болезненной, безусловно, возможно, более болезненной, чем это было бы необходимо, если бы расследования проводились в нужное время, когда следы были еще свежими. Но мы изгнали дьявола из прошлого, и мы могли, наконец, снова вернуться в настоящее, не забывая, что могут быть потомки людей 1930-х годов.

На протяжении 1960-х годов оставался еще один нерешенный вопрос, возможно, самый важный из всех — существовал ли неоткрытый «крот» внутри МИ-5. Исследование Рабочей группой FLUENCY истории проникновения в британскую разведку продолжалось параллельно с расследованиями D3. Холлис мало интересовался FLUENCY, главным образом потому, что отчет о нем должен был появиться только после его запланированной отставки в декабре 1965 года. Он по-прежнему считал вопрос о проникновении закрытым после встречи для обсуждения второго отчета Саймондса в октябре 1964 года, и он приказал, чтобы никто из офицеров, участвовавших в деле Митчелла, не обсуждал это даже между собой. Это была безнадежная просьба. Во-первых, визит Холлиса в США и Канаду в 1963 году, чтобы проинформировать ЦРУ, ФБР и КККП о том, что Митчелл, возможно, был шпионом, вызвал предсказуемую ярость и тревогу. Вскоре после визита Холлиса я сам отправился в Канаду. Микрофоны «Росяных червей», которые нетронутыми лежали в стенах советского посольства с 1956 года, были внезапно извлечены командой советских «уборщиков». Никаких предварительных поисков не проводилось; русские точно знали, где находятся микрофоны, и мы слышали, как они вынимали их до того, как линии оборвались.

КККП задавалась вопросом, не скомпрометировал ли Митчелл операцию. Джим Беннетт, который к настоящему времени был главой контрразведки в КККП, начал прощупывать меня. Было невозможно отвлечь его интерес, и я кратко изложил ему доказательства, указывающие на проникновение на высоком уровне. Фактически у меня была своя теория. Я был уверен, что о наличии микрофонов «Росяного червя» стало известно русским в 1956 году, отсюда и их отказ использовать помещения для чего-либо, кроме случайных консульских дел. Но они четко узнали точное местоположение системы только в 1964 году. Это точно совпало с расследованием Митчелла, в котором очень подробно рассматривалась возможность того, что Митчелл мог предать Фленси в 1956 году. И Митчелл, и Холлис также получили подробный доклад в 1956 году, включая подробности о том, как работала система «Росяной червь». Тогда операция, несомненно, была провалена. Кто бы это ни сделал, Митчелл или Холлис, русские не могли позволить себе вынуть микрофоны, если только «чистильщики» не найдут их, не сообщив точно, где они находятся. Несмотря на более чем двадцатидневные поиски, им не удалось этого сделать, хотя они знали точный район, который прослушивался.

Ф. Дж. взорвал меня, когда услышал, что я говорил о проблеме проникновения в Канаду, но я сказал ему, что было невозможно избежать обсуждения после неудачного визита Холлиса. Игнорирование проблемы только усугубило ее в глазах наших союзников.

В Вашингтоне интерес был столь же острым. Я помню домашнюю вечеринку у Майкла Маккола, человека, который в 1964 году стал SLO[49] в Вашингтоне вместо Гарри Стоуна. Мы с Энглтоном поссорились, и он жестко расспросил меня о состоянии дел внутри МИ-5.

— Что, черт возьми, на вас нашло, ребята, — продолжал он говорить, — Холлис выходит с какой-то ерундовой историей о Митчелле. Похоже, он вообще ничего не знает об этом деле. Никакого допроса не было, и теперь он говорит, что в этом ничего нет!..

Я пытался рассказать ему о деле. Я сказал ему, что Митчелл, как мы думали, был на свободе, но я заявил, что, насколько мы с Артуром были обеспокоены, Холлис был нашим следующим подозреваемым. Я спросил его, есть ли у него какая-либо информация, которая могла бы помочь нам раскрыть дело. Он сказал, что посмотрит, что можно сделать. Это было трудное время для ЦРУ. Кеннеди только что был убит, заседала Комиссия Уоррена по расследованию, и у Энглтона были свои неотложные проблемы.

В 1965 году британская служба безопасности снова казалась американцам катастрофически плохой. Всего за четыре года череда шпионских скандалов и катастроф охватила как МИ-5, так и МИ-6. Сначала Хоутон был разоблачен, выдав жизненно важные части систем подводного обнаружения НАТО. Хотя дело Хоутона стало триумфом нового контрразведывательного потенциала МИ-5, оно вызвало возмущение в военно-морском флоте США, который долгое время питал враждебность к своему британскому коллеге. Вражда всплыла на заседании Совета национальной безопасности вскоре после суда над Хоутоном, на котором Военно-морские силы США стремились к полному прекращению обмена британско-американскими разведданными и секретами. Джим Энглтон и Эл Белмонт из ФБР пресекли уловку военно-морских сил в зародыше.

— Единственная разница между нами и ними, — сухо сказал Бельмонт, — в том, что они ловят шпионов, а мы нет.

Но ничто из сказанного Бельмонтом не могло смягчить череду последовавших катастроф. Блейка судили и признали виновным в 1961 году, что поставило под сомнение практически все европейские операции ЦРУ, включая Берлинский туннель. Вассалла поймали в следующем, 1962 году; и снова ценные военно-морские секреты НАТО попали на Восток из-за британского шпиона. В январе 1963 года Филби дезертировал, а британские власти, по-видимому, были немы и бессильны. В том же году дело Профумо имело последствия для безопасности, поскольку в то время в ФБР серьезно относились к предположениям о том, что русские получали ядерные секреты от Профумо через Кристин Килер — Блант, Лонг и Кэрнкросс признались в 1964 году, в то время как другие дела просто унизительно развалились в суде. Дело Кодака в 1964 году было одним из них, но гораздо худшим в глазах американцев было дело Мартелли в начале 1965 года.

Дело Мартелли началось в 1963 году с утверждения «Fedora» о том, что у КГБ был иностранный идеологический источник внутри английского учреждения, занимающегося ядерными исследованиями. Он начал действовать только в последние один-два года. Хотя это означало, что перебежчик Голицын не знал о нем, это серьезно ограничивало поле вероятных кандидатов. После нескольких неверных шагов расследование завершилось по делу Джузеппе Мартелли, который пришел в лабораторию Калхэма осенью 1962 года из Евратома. Но Мартелли не был допущен к секретным атомным материалам. Несмотря на это, расследование продолжалось. Возможно, что, как и Хоутон в деле Лонсдейла, когда он был в Портленде, Мартелли узнал свои секреты от подруги, у которой был доступ. Когда выяснилось, что у Мартелли была девушка, имевшая доступ к секретам, стало вполне возможным, что Мартелли также имел доступ к секретам, которых у него не должно было быть.

Дальнейшее расследование не дало никаких доказательств того, что Мартелли мог приобретать секреты. При обыске в его офисе в Калхэме из запертого ящика его стола была извлечена информация о свиданиях. В это время Мартелли был в отпуске в Европе. Когда он вернулся, его встретили в аэропорту Саутенд. Он был допрошен Специальным отделом и опознал Карпекова как знакомого русского. В его распоряжении также была карта, на которой были указаны места встречи. В результате в его доме в Абингдоне был проведен обыск, и было найдено устройство для сокрытия, в котором находились миниатюрные одноразовые прокладки в стиле Лонсдейла. Очевидно, была использована часть страницы из одного блокнота. Был найден дневник, в котором содержались детали сетки для преобразования букв и, следовательно, слов в цифры для одноразового блокнота, используемого для шифрования сообщения.

Холлис провел долгое совещание в присутствии Митчелла, чтобы решить, что делать. Решающим фактором было то, что не было найдено никаких доказательств того, что Мартелли имел доступ к секретам или передавал их иностранной державе. В Законе о государственной тайне (OSA) действительно был пункт, который объявлял преступлением подготовку к совершению шпионажа. Но было бы очень трудно доказать, что Мартелли делал это. Не было никаких доказательств того, что он поддерживал тайную связь с иностранной державой. GCHQ могло подтвердить, что шифровальные блокноты были похожи на те, которые использовались шпионами для связи со своими российскими хозяевами, но, в отличие от дела Лонсдейла, они не могли доказать, что это сделал Мартелли. Нечасто осознают, что именно показания GCHQ по делу Лонсдейла обеспечили осуждение подсудимых. Без этих доказательств Лонсдейл и его сообщники отделались бы либо безнаказанностью, либо незначительным сроком.

Я как эксперт МИ-5 SIGINT указал руководству на встрече, что доказательств, которыми располагала МИ-5, было недостаточно, чтобы доказать даже намерение передать секреты иностранной державе. Юридическое отделение МИ-5 стремилось добиться от Мартелли соблюдения пункта о «подготовительном акте» OSA, чтобы признать это уважительной причиной для судебного преследования в соответствии с OSA. К удивлению присутствующих профессиональных офицеров контрразведки, Холлис и Митчелл настаивали на продолжении судебного преследования Мартелли. В результате генеральный прокурор действительно пошел навстречу, и МИ-5 понесла ущерб.

Даже сегодня мне очень трудно понять, почему дело Мартелли продолжалось, если только не вспомнить дату судебного разбирательства — 2 июля 1963 года. Это было в разгар дела Митчелла. Очевидно, что на данном этапе русских и Холлиса устроило бы, если бы СЕ-сторона МИ-5 была свергнута.

Другой случай, который следует рассмотреть здесь, — это случай Фрэнка Боссарда. В начале 1965 года «Top Hat», агент ФБР-ЦРУ, изготовил фотокопии документов Министерства снабжения высшей категории секретности в области управляемого оружия, касающихся секретов высокого уровня США. Было относительно легко сузить круг подозреваемых до нескольких человек. Подозреваемые были поставлены под всевозможное наблюдение. Было обнаружено, что Боссард, один из подозреваемых, время от времени во время обеденного перерыва забирал чемодан из камеры хранения на вокзале Ватерлоо. Он отправлялся в отель в Блумсбери и бронировал себе номер под вымышленным именем. Он оставался там один примерно на полчаса. Уходя, он забирал чемодан обратно в камеру хранения и возвращался к работе. МИ-5 в должное время изъяла чемодан из Ватерлоо. В нем были обнаружены фотоаппараты для копирования документов, кассеты с пленкой и две граммофонные пластинки, на которых было около восьми русских песен. Были скопированы детали русских песен. Все содержимое кейса было сфотографировано и восстановлено в кейсе, который затем был возвращен в Ватерлоо. Я позвонил в GCHQ и сообщил им подробности о записях. GCHQ потребовалось менее часа, чтобы идентифицировать пять мелодий как переданные российским передатчиком, который, как было установлено с помощью пеленгации, находился в районе Москвы. Было известно, что этот передатчик принадлежал советской разведывательной службе ГРУ.

Мы решили арестовать Боссарда в следующий раз, когда он заберет свое дело из Ватерлоо и отправится с ним в отель. Это произошло 15 марта 1965 года. Его поймали на месте фотографирования сверхсекретных документов. Столкнувшись с фактом, что МИ-5 знала все о мелодиях на пластинках, он признался, что поставлял фотографии секретных документов русским за деньги через тайные почтовые ящики — тайники. Он получил свои деньги таким же образом. После своей первоначальной вербовки он встречался с русским только один раз за почти пять лет. У МИ-5 было все, что они хотели для обвинения по первому разделу. 10 мая 1965 года Боссард был приговорен к двадцати одному году тюремного заключения.

Поскольку мы теперь знаем, что «Top Hat», источник информации, был подложным, почему русские решили избавиться от Боссарда? Чтобы разобраться в деле, необходимо рассмотреть различные аспекты. Во-первых, русским удалось нанести ущерб МИ-5 с помощью «Fedora» и дела Мартелли в 1963 году. Это привело к усилению подозрений, особенно в МИ-5, в том, что Федора была подставой. В 1964 году «Top Hat» передал МИ-5 историю о техническом подслушивании в офисе британского премьер-министра. Такое было возможно лишь в том случае, если только у русских не было гораздо более сложной системы, чем мы знали на Западе. Но это очень маловероятно. Все попытки обнаружить такую систему в действии потерпели неудачу. Это привело британцев к выводу, что история была фальшивой, и как МИ-5, так и ФБР начали сомневаться в добросовестности «Top Hat».

Изготовление «Top Hat» фотографий британских документов высшей категории секретности не только очень затруднило веру в то, что он был подставным лицом (люди задаются вопросом: стали бы русские выбрасывать такой источник?); это также привело бы к тому, что американцы снова стали бы очень подозрительно относиться к британской безопасности и в США поднялся бы протест с требованием отрезать Британию от своих секретов. Итак, если кому-то приходилось рисковать шпионом, Боссард был идеален. У него практически не было физического контакта с русскими. Его московское радио контролировалось с помощью невинных мелодий. Если бы не подробный анализ трафика GCHQ, мы бы не знали о значимости записей и не смогли бы доказать связь между советсой разведывательной службой и Боссардом. Он был бы привлечен к ответственности только за незаконное копирование секретных документов, техническое преступление с относительно небольшими наказаниями. В очередной раз профессиональные и технические навыки GCHQ и МИ-5 разоблачили русских. Этот успех имел два основных эффекта. Это позволило американским разведывательным службам защищать британские интересы в американском правительстве, и это усилило, но не уменьшило сомнения относительно «Top Hat».

Но следует задать фундаментальный вопрос. Почему русские считали, что они должны повысить добросовестность «Top Hat»? Он действовал с конца 1962 года, и без источника на высоком уровне в МИ-5, ФБР или ЦРУ ничто не могло бы предупредить русских о том, что он подозреваемый. В конце 1964 года МИ-5 стала очень подозрительной. Только Салливан, глава внутренней разведки в ФБР, испытывал какие-либо опасения относительно добросовестности Top Hat, и он, Салливан, определенно не был русским шпионом. В ЦРУ только Энглтон и один или два близких сотрудника вызывали подозрения. Но те немногие люди в МИ-5, которые знали о Цилиндре, не верили в его подлинность. Холлис знал, что у этих людей были серьезные сомнения относительно цилиндра.

В альянсе существовали и другие трения. В американском разведывательном сообществе существовала глубоко укоренившаяся враждебность к приходу к власти Гарольда Вильсона и лейбористского правительства в 1964 году. Отчасти это было связано с антирабочей предвзятостью, отчасти с обязательством лейбористского правительства отказаться от Polaris — обещания, от которого они вскоре отказались.

Начиная с конца 1963 года, когда Холлис совершил свою поездку в Вашингтон, над всем висело дело Митчелла и опасения, что сама МИ-5 глубоко и в настоящее время проникла на вершину или вблизи нее, а Секретная служба, по-видимому, неспособна бороться с проблемой. Увольнение Артура Мартина только усилило подозрения американцев. Они знали, что он был привержен охоте на сталинских англичан, где бы они ни скрывались, и американским глазам казалось, что его провожала клика из государственной школы.

В середине 1965 года ситуация достигла апогея. Президент Джонсон поручил провести обзор британской безопасности Президентскому консультативному совету по внешней разведке (PFIAB), комитету, состоящему из видных разведчиков в отставке, банкиров, промышленников и политиков, созданных для консультирования президента по вопросам улучшения национальной безопасности. Провести эту сверхсекретную проверку было поручено двум мужчинам — Гордону Грею, бывшему министру обороны при президенте Эйзенхауэре и губернатору Северной Каролины, и секретарю PFIAB Джеральду Койну, бывшему высокопоставленному офицеру ФБР, который руководил PFIAB в течение пятнадцати лет.

Грей и Койн тайно прибыли в Лондон летом 1965 года и начали анализировать отношения между англо-американской разведкой и, в частности, эффективность МИ-5. Работа была чрезвычайно деликатной. Никому в британской разведке не следовало сообщать о том, что проверка вообще проводилась. В любой другой стране проверка была бы известна под более грубым названием — шпионаж. Большая часть материалов Грея и Койна была предоставлена Кливлендом Крамом, офицером ЦРУ, отвечающим за связь в Лондоне с МИ-5. Крам был блестящим и уравновешенным офицером ЦРУ, который много лет служил в Лондоне и слишком хорошо знал слабости МИ-5. Крам несколько раз приводил Грея и Койна в Леконфилд-хаус и штаб-квартиру МИ-6, представляя их просто как коллег. В то время офицеры ЦРУ такого уровня, как Крам, имели открытый доступ ко всем учреждениям британской разведки, и нам было легко провести эту уловку.

Я впервые услышал об обзоре Грея и Койна, когда посетил Вашингтон в 1965 году. Энглтон кратко ознакомил меня с содержанием готового отчета. Я был как громом поражен — Грей и Койн выступили с сокрушительной критикой МИ-5. Они ссылались на недостаточный размер британской контрразведки и говорили, что многие индивидуально талантливые офицеры были преданы плохой организацией и нехваткой ресурсов. В отчете особенно критично оценивалось качество руководства внутри МИ-5, особенно со стороны Холлиса и Камминга, тогдашнего главы контрразведки. Грей и Койн пришли к выводу, что Холлис, очевидно, потерял доверие своих старших офицеров (что было правдой), а также своих коллег в Уайтхолле, что тоже было правдой.

Энглтон был в восторге от этого доклада и сказал мне, что он ляжет в основу новых отношений между британской и американской контрразведками. Он сказал мне, что ЦРУ намеревалось напрямую связаться с Гарольдом Вильсоном вместе с американским послом в Лондоне Дэвидом Брюсом, чтобы проинформировать его о результатах расследования.

— Теперь все изменится, — сказал он, — у нас будет усиленная лондонская резидентура ЦРУ, и половина этих офицеров будет работать непосредственно внутри МИ-5. У нас будет доступ ко всему, и мы поможем вам, чем сможем.

Как только я услышал об отчете Грея — Койна, я оказался в невыносимом положении. Энглтон конфиденциально проинформировал меня, но я был обязан сообщить о существовании такого документа и планируемом подходе к Уилсону. Амбиции Энглтона были очевидны: он хотел, чтобы ЦРУ поглотило МИ-5 целиком и использовало ее в качестве аванпоста Агентства. Я вернулся в Лондон и рассказал Холлису и Ф. Дж. все, что знал. Это был один из немногих случаев, когда Холлис проявил какие-либо видимые признаки шока. Он приказал проверить записи и в течение нескольких часов получил подтверждение, что Грей и Койн действительно посетили практически каждое учреждение британской разведки, никогда не объявляя о своей истинной цели.

Позже в тот же день я видел, как оба мужчины направились к ожидавшей их машине у входа в Леконфилд-хаус.

— Спасибо тебе за помощь, Питер, — мрачно сказал Ф. Дж. — Никогда нельзя доверять чертовым американцам, которые играют по правилам!

Я подумал, что это было немного ханжески, но решил, что лучше держаться подальше от зенитной артиллерии, которая быстро нарастала. Ф. Дж. и Холлис отправились на встречу с министром иностранных дел, чтобы выразить протест по поводу этого вопиющего нарушения соглашения UKUSA, и никто не знал, чем может закончиться скандал.

Беднягу Клива Крама бросили на угли. Он был против подхода к Уилсону, но Хелмс и Энглтон настояли, чтобы он начал прощупывать Джорджа Вигга, советника Уилсона по безопасности. Но Холлис был не в настроении оправдываться. Его унизили на глазах у всего разведывательного истеблишмента в Лондоне и Вашингтоне, и Краму пригрозили исключением, если будут еще какие-либо нарушения. Несколько дней спустя я увидел Крама, крадущегося по пятому этажу Леконфилд-хаус. Он выглядел немного застенчивым.

— Ты чуть не заполучил меня в PNG, — сказал он, печально улыбаясь. Он знал, что ЦРУ примеривалось к этому, и был пойман честно. Отчет Грея — Койна был ужасным обвинением в отношении пребывания Холлиса на посту генерального директора МИ-5, и он знал это. Но американцы, как правило, разобрались с этим делом со всей утонченностью слона в посудной лавке. Суть их плана была благонамеренной — предоставить ресурсы и рабочую силу, которых не хватало МИ-5. Конечно, у них были другие мотивы. Они хотели видеть в МИ-5 просящего клиента, а не доброжелательного, но независимого союзника.

Улучшения действительно вытекали из отчета. Впервые руководство МИ-5 признало необходимость радикального расширения отделения D, и старые колониальные придатки, такие как отделение E, засохли на корню. Отныне филиал D первым обращался ко всем ресурсам. Было неизбежно, что для обновленного филиала D потребуется новое руководство.

Был привлечен Алек Макдональд, бывший колониальный полицейский, и Малкольм Камминг, понимая, что он никогда не станет заместителем генерального директора, предпочел досрочную отставку.

Другой важной инициативой, вытекавшей из доклада, было последовавшее признание того, что необходим механизм для обеспечения более тесного сотрудничества между западными контрразведывательными службами. GCHQ и АНБ провели официальный обмен мнениями в соответствии с условиями соглашения UKUSA. МИ-6 и ЦРУ регулярно обменивались оценками внешней разведки через Объединенный разведывательный комитет в Лондоне и Совет национальной безопасности в Вашингтоне. Но контрразведка все еще была в основном специальной. Мы с Энглтоном часто обсуждали ценность создания форума для регулярного свободного обмена контрразведки. Так много контрразведывательных данных, особенно когда они исходили от перебежчиков, распространялись через национальные границы, и доступ к досье каждой страны был необходим для достижения наилучшего прогресса. Но Энглтон был деспотичным человеком; он хотел использовать отчет Грея — Койна, чтобы создать односторонний поток. Но в конце концов он осознал достоинства подлинно взаимного форума, и по его настоянию была организована конференция старших офицеров контрразведки из США, Великобритании, Австралии, Канады и Новой Зеландии, которая проводилась примерно каждые восемнадцать месяцев. Конференции назывались CAZAB, и первая была проведена в Мельбурне, Австралия, в ноябре 1967 года.

Отчет Грея — Койна был не единственной эпитафией карьере Холлиса. Когда он приблизился к отставке, форма выводов FLUENCY стала ясна. Рабочая группа состояла из Теренса Леки и Джеффри Хинтона из контрразведки МИ-6, а также Артура Мартина, когда его перевели в середине 1965 года. Контингент МИ-5 состоял из Патрика Стюарта, Энн Орр-Юинг и Эвелин Макбарнет из D3, со мной во главе. Документы были направлены непосредственно директору Ди Алеку Макдональду и главе контрразведки Кристоферу Филпоттсу. Мы встречались каждый четверг в моем офисе или в конференц-зале на пятом этаже Леконфилд-хаус.

Настроение с самого начала было напряженным, каждый участник осознавал потрясающую важность предстоящей задачи — детально проанализировать каждое утверждение, которое когда-либо было сделано о проникновении британской разведки. Первым принятым FLUENCY решением было изменить подход к проникновению, который мы с Артуром приняли в деле Митчелла. В 1963 году, когда мы представили Дику Уайту версию о проникновении, мы в значительной степени полагались на анализ странностей и несоответствий в технических делах и делах о двойных агентах, известных на жаргоне как «проявления». «Беглость» решила обойтись без всех проявлений. Они воспринимались как наложение конкретных утверждений о проникновении, которые были сделаны перебежчиками. Это были первичные доказательства, и мы сосредоточились исключительно на них.

Первой задачей было сопоставить обвинения. Это было относительно просто, поскольку большая часть работы уже была проделана во время расследования дела Митчелла и продолжалась по моему наущению в рамках общей программы исследований D3.

После шести месяцев работы мы собрали большое досье, в котором содержался полный список обвинений — всего более двухсот, некоторые из них относятся ко времени Первой мировой войны. Затем обвинения были распределены между различными офицерами, сидящими за столом. Те, что пришли из польских источников, таких как Голеневский, были переданы Теренсу Леки. Эвелин Макбарнет разобралась со старыми обвинениями МИ-5, Патрик Стюарт взял материалы по Голицыну, а я посмотрел на Кривицкого, Волкова и ВЕНОНУ.

Как только обвинения были собраны, мы приступили к их оценке. Мы тщательно изучили каждое утверждение и приняли решение о его обоснованности, то есть считали ли мы его правдой. В некоторых случаях, например, перебежчик мог сказать, что шпион существует в МИ-5 или МИ-6, но мы смогли убедиться, что они ошибались. Когда мы убеждались, что утверждение было правдой, на жаргоне контрразведки это называлось «истинным законопроектом». Затем мы проверили, приписывалось ли когда-либо каждое утверждение известному шпиону, такому как Филби, Берджесс или Блант, и если это так, то приписывание было пересмотрено, чтобы увидеть, было ли оно по-прежнему обоснованным с учетом любых разведданных, которые могли впоследствии всплыть.

Оценка утверждений зависела от качества наших записей, и мы столкнулись с серьезной проблемой с архивами МИ-6. Они были в беспорядке. Каждое из географических подразделений и Департамент контрразведки вели свои собственные записи. МИ-6 производила разведданные, а не собирала их, и мало внимания уделялось эффективной системе ведения записей. Действительно, это было основной причиной, по которой так много обвинений просто остались нераскрытыми, и одним из побочных продуктов расследований «Беглости» стало общее признание необходимости улучшения архива МИ-6. В 1967 году Артур, наконец, покинул контрразведку, чтобы возглавить архив МИ-6, где он внес последний крупный вклад в британскую разведку, полностью перестроив систему.

После тщательного рассмотрения каждое из двухсот утверждений было отнесено к одной из шести категорий:

a. обвинение было правдивым законопроектом, и его определенно приписывали известному шпиону;

б. обвинение было правдивым и почти наверняка приписывалось известному шпиону;

c. обвинение было правдивым, но приписать его известному шпиону было невозможно;

d. не удалось установить, было ли утверждение правдивым законопроектом, поскольку информации было недостаточно;

e. утверждение было поставлено под сомнение;

f. утверждение не было истинным законопроектом, то есть вздором.

По мере того как Холлис приближался к отставке, «FLUENCY» начал раскрывать совершенно новую картину истории проникновения британской разведки. Многие обвинения, которые ранее приписывались известным шпионам, таким как Филби или Блант, при детальной проверке были признаны ошибочно приписанными. Двадцать восемь из двухсот рассмотренных нами обвинений относились к важнейшей категории С — это были правдивые счета, но они указывали на еще не раскрытых шпионов.

Из этих двадцати восьми было десять действительно важных обвинений, все из которых относились к МИ-5:

1. «исполняющий обязанности руководителя» Волкова, датированный сентябрем 1945 года;

2. «Элли» Гузенко, также датированная сентябрем 1945 года;

3. предательство Скрипкина, датированное 1946 годом (информация поступила от Растворова в 1954 году);

4. «агент среднего класса» Голеневского, датируемый серединой 1950-х годов;

5. информация Голицына о расследовании Скрипкина, также датированная 1946 годом;

6. информация Голицына о специальном сейфе в штаб-квартире КГБ для хранения материалов британской разведки;

7. информация Голицына об указателе к файлам в штаб-квартире КГБ, содержащим материалы британской разведки;

8. информация Голицына о документе «Техника»;

9. информация Голицына об особых мерах по защите советской колонии в Лондоне и

10. информация Голицына о предательстве водолазной миссии Крэбба.

Каждое из обвинений Голицына относится к 1962–63 годам.

По-настоящему поразительным в этом списке было то, что он следовал четкой хронологической схеме с 1942 по 1963 год. Материалы Голицына, хотя и более свежие, не были достаточно конкретными, чтобы указывать на какого-либо одного офицера, помимо того факта, что это явно должно было быть проникновение на высоком уровне, чтобы оправдать обвинения. Но первые три серии, хотя и устаревшие, изменили работу «FLUENCY» и впервые указали в направлении Холлиса.

История Константина Волкова была первым досье, которое мы расследовали. Это уже было предметом интенсивных расследований D3, направленных на то, чтобы отследить второго из двух шпионов Министерства иностранных дел, упомянутых в списке. Я решил, чтобы Джеффри Садбери, офицер GCHQ, который руководил программой «ВЕНОНА», перевел весь документ заново. Садбери свободно говорил по-русски, но, что важнее всего, из программы «ВЕНОНА» он был знаком с жаргоном российских спецслужб, использовавшимся в то время, когда Волков пытался дезертировать, в то время как сотрудник британского посольства в Турции, сделавший оригинальный перевод, не был знаком.

Одна запись в списке Волкова особенно озадачила меня. В оригинальном переводе это относилось к его знанию досье и документов, касающихся очень важных советских агентов в важных учреждениях Лондона.

«Судя по их криптонимам, таких агентов семь, пять в британской разведке и двое в Министерстве иностранных дел. Я знаю, например, что один из этих агентов выполняет обязанности главы департамента британской контрразведки».

Когда в 1951 году дело против Филби было впервые составлено, МИ-5 предположила, что последним шпионом, на которого ссылался Волков, был Филби, который в 1945 году действительно исполнял обязанности главы отдела МИ-6 — контрразведки, ответственного за советскую контрразведку. Но я сам достаточно знал русский от «ВЕНОНЫ», чтобы увидеть, что в русском языке было два слова, которых не было в оригинальном переводе, — слово OTDEL, что означает «секция», за которым вплотную следовало слово «УПРАВЛЕНИЕ», означающее «директорат» или «высшее подразделение». В любом случае, не было непреодолимой причины, по которой эта конкретная запись Волкова должна была принадлежать Филби. Всего в британской разведке было пять шпионов, и любой из них с таким же успехом мог быть Филби.

Через несколько дней после того, как я передал Садбери список Волкова, он взволнованно позвонил мне, на мгновение почти забыв переключиться на свой шифратор.

— Перевод неправильный, — сказал он, — это все идиома НКВД. Человек, написавший это, очевидно, был довольно высокопоставленным. Он написал это очень тщательно, гордясь своим профессиональным мастерством и знаниями. Настоящий перевод должен гласить: «Я знаю, например, что один из этих агентов выполняет обязанности главы отдела британского управления контрразведки». На самом деле я скорее думаю, что должность этого человека временная. Он «выполняет обязанности», а не на самой работе, что наводит меня на мысль, что он исполняющий обязанности главы, или что-то очень похожее на это…

— Мне жаль, — осторожно ответил я.

— Но разве вы не понимаете, — завопил Джеффри сквозь электронную дымку, — британское управление контрразведки — это МИ-5, а не МИ-6!

Смысл был кристально ясен. Если Садбери был прав, то это был не Филби, и это также не могло быть прямолинейным, поскольку он никогда не исполнял обязанности главы чего-либо. Только один человек исполнял обязанности главы отдела британского управления контрразведки в 1944–45 годах. Его звали Роджер Холлис.

Второе обвинение касалось шпионки МИ-5 Игоря Гузенко «Элли», которую я впервые увидел в записной книжке Энн Ласт во время расследования дела Митчелла. Она изучила дело «Элли» в мельчайших деталях. Необычным в «Элли» Гузенко был тот факт, что это произошло в сентябре 1945 года, в точно тот же период, когда Волков сделал свое заявление об «исполняющем обязанности главы», а также в тот же день, когда мы совершили решающий прорыв в трафике ВЕНОНЫ.

Суть истории Гузенко была проста. Он сказал, что знал о существовании шпиона в «пятерке МИ». Он узнал об этом от друга, Любимова, который работал вместе с ним в главной шифровальной комнате ГРУ в Москве в 1942 году. Переписка «Элли» осуществлялась через тайники, одним из которых была трещина в надгробной плите. В «Элли» было что-то русское, сказал Гузенко, либо из-за его прошлого, либо потому, что он бывал в России, либо мог говорить на этом языке. «Элли» был важным шпионом, потому что он мог изъять из МИ-5 файлы, которые касались русских в Лондоне.

Любимов показал ему фрагменты телеграмм от шпиона, кодовое имя которого было «Элли». Гузенко сказал, что, когда приходили телеграммы «Элли», в шифровальной комнате всегда присутствовала женщина, которая первой читала расшифровки и, при необходимости, передавала их прямо Сталину. Я пригласил Исмаила Ахмедова, старшего офицера ГРУ, который в конце войны перебежал на Запад, в Великобританию, и спросил его, кем могла быть эта женщина. Он сказал, что ее звали Вера, и она контролировала всех нелегалов ГРУ на Западе и работала непосредственно под его началом, хотя процедуры безопасности были такими, что она никогда не раскрывала ему личности своих агентов. Александр Фут, который работал на ГРУ нелегалом в Швейцарии во время войны, прежде чем дезертировать в конце 1940-х годов, также описал Веру (в своей книге «Руководство для шпионов») как женщину, которая отвечала за него, когда он посетил Москву для обучения в 1945 году.

Первая проблема с историей Гузенко заключалась в том, что за годы, прошедшие с тех пор, как он впервые рассказал ее в 1945 году, он изменил детали. «Пятерка из МИ» стала МИ-5. Различие было жизненно важным. Теоретически «пятеро из МИ» можно было бы принять за отсылку к пятому отделу МИ. И конечно же, в 1942 году Филби работал в пятом отделе МИ-6. Другая проблема с Гузенко заключалась в том, что к середине 1960-х он был хроническим алкоголиком. Его память была в лучшем случае ненадежной в отношении событий, произошедших более двадцати лет назад. Я отправил запрос в канадскую КККП за разрешением еще раз взять интервью у Гузенко, но нам сказали, что Гузенко создавал проблемы канадским властям из-за своего алкоголизма и вымогательства денег. Они опасались, что дальнейший контакт с ним усугубит проблемы, и существовал высокий риск того, что Гузенко может попытаться предать огласке цель нашего с ним интервью.

Я спросил КККП, есть ли у них оригинальные записи допроса Гузенко, поскольку они были лучшим доказательством того, что именно он сказал об Элли в первые дни после дезертирства. Офицер КККП, который присматривал за Гузенко, был давно мертв, а его записи не были подшиты, но почти наверняка уничтожены.

Доказательства в досье британской разведки только еще больше усложнили достоверность истории Гузенко. Когда Гузенко дезертировал, офицер МИ-6 Питер Дуайер отправился из Вашингтона в Канаду, чтобы присутствовать на его допросе. Дуайер ежедневно отправлял телеграммы в штаб-квартиру МИ-6 в Лондоне с изложением информации Гузенко. Телеграммами Дуайера занимался глава советской контрразведки в МИ-6 Ким Филби. Филби на следующей неделе пришлось столкнуться с насущной проблемой, связанной с почти одновременным сближением Волкова с британцами в Турции. По счастливой случайности он попросил, чтобы его коллега по МИ-5, Роджер Холлис, отправился в Канаду, чтобы встретиться с Гузенко вместо него. Было ли это совпадением, задавались мы вопросом, или договоренность была достигнута, зная, что Холлис был коллегой-шпионом и ему можно было доверить замутить воду в деле Гузенко? Однако от «ВЕНОНЫ» мы узнали, что КГБ не знал о существовании шпиона ГРУ в МИ-5, когда Холлис ездил в Канаду и брал интервью у Гузенко. Наиболее конкретный и важный материал, которым располагал Гузенко, касался возможных шпионов в программе разработки атомного оружия, и в отчете Холлиса этот аспект был подробно рассмотрен. Шпионка Элли в «пятерке МИ» была почти сноской. Холлис решил, что Гузенко запутался в структуре британской разведки. Гузенко ошибался, и дело было похоронено. Это было ошибочное суждение.

Тем не менее зацепка зафиксировалась в сознании Гая Лидделла, тогдашнего главы контрразведки. В своих дневниках он размышлял о возможной личности Элли. Как ни странно, я узнал об этом только после того, как бывшая секретарша Лидделла принесла дневники мне, попросив сохранить их, поскольку Холлис приказал их уничтожить. Я снова сделал паузу для размышления. Был ли это шанс, или у Холлиса была какая-то другая причина скрыть дневники Лидделла?

В 1965 году нам удалось извлечь из «ВЕНОНЫ» новое сообщение, которое изменило предположение, кем мог быть «Элли». Одна неделя трафика «ВЕНОНЫ», в которую мы ворвались, началась 15 сентября 1945 года с сообщения Кротову, в котором без чувства паники обсуждались меры предосторожности, которые он должен предпринять для защиты ценной АРГЕНТУРЫ в свете проблем, с которыми сталкиваются «соседи» в Канаде. Это явно была ссылка на дезертирство Гузенко, которое произошло в Канаде на прошлой неделе. Мы уже знали, что «соседи» — это на жаргоне КГБ обозначение ГРУ, на которое работал Гузенко. У КГБ не было причин опасаться, что кто-либо из его агентов в Великобритании был скомпрометирован Гузенко. ГРУ не знало секретов КГБ, и в любом случае Филби был там, чтобы ежедневно отслеживать любые непредвиденные события.

Однако к концу недели трафика, 22 сентября, тон сообщений заметно меняется. Непринужденный тон исчезает. Кротов получает подробные инструкции о том, как действовать со своими агентами. Встречи должны быть сведены к абсолютному минимуму, по возможности только раз в месяц.

Вопрос, на который нам нужно было ответить, заключался в следующем: почему Московский центр внезапно так забеспокоился о последствиях показаний Гузенко? Гузенко фактически дезертировал 5 сентября, за две недели до этого, и почти сразу же ГРУ должно было провести предварительную оценку ущерба и необходимые меры предосторожности в отношении любых активов, которые, как они опасались, мог выдать Гузенко. К 12 сентября подробности того, что Гузенко говорил своим докладчикам в Канаде, перешли от Питера Дуайера обратно Киму Филби в штаб-квартиру МИ-6 в Лондоне. И все же только неделю спустя КГБ внезапно забеспокоился.

Ответ лежал в досье МИ-6 за соответствующий период. 18–19 сентября на стол Филби поступила телеграмма, в которой Гузенко впервые подробно описал шпионку под кодовым именем «Элли». Это был первый раз, когда Филби узнал о каком-либо упоминании шпиона в «пятерке из МИ». Настоящая копия телеграммы, когда мы изучали ее в 1960-х годах, была сложена вчетверо с грязными краями, как будто ее положили во внутренний карман, и была подписана «Харпом» (инициалы Филби) через два дня после того, как он ее получил. Очевидно, что он удалил телеграмму в течение этих двух дней и показал ее своему советскому контролеру в Лондоне. Ни с одной другой телеграммой в досье, касающемся Гузенко, не обращались подобным образом. Очевидно, это была та самая телеграмма, которая вызвала такое беспокойство в конце недели на «ВЕНОНЕ».

Я попросил GCHQ провести проверку всего трафика КГБ, идущего из Лондона в Москву. Мы не смогли прочитать ничего из этого трафика. Единственные совпадения в «ВЕНОНЕ», которые у нас были, происходили другим путем, из Москвы в КГБ в Лондоне. Садбери сказал мне, что единственной заметной вещью, которую GCHQ смог обнаружить в трафике, было сообщение, отправленное 19–20 сентября, о котором они могли сказать, что это было сообщение с наивысшим приоритетом, потому что оно перекрывало все остальные по тому же каналу. Значение было очевидным — оно было отправлено на следующий день после того, как Филби получил телеграмму МИ-6, содержащую описание Гузенко шпионки «Элли» в «пятерке МИ». Действительно, когда GCHQ провел групповой анализ сообщения, они смогли прийти к выводу, что оно соответствовало той же длине, что и дословная копия телеграммы МИ-6 из Канады, которую Филби удалил из файлов.

Как только мы поняли, что Лондон отправил высокоприоритетное сообщение в Москву, мы поискали ответ. В строке, идущей в другую сторону, из Москвы в Лондон, было только одно высокоприоритетное сообщение. До сих пор мы никогда не могли правильно прочитать это конкретное сообщение. Оно было датировано самым концом трафика недели, но поскольку ему был присвоен высокий приоритет, оно было получено в Лондоне несколько раньше, чем другие сообщения, которые мы прочитали. В конце 1965 года Садбери и я предприняли решительную атаку на это сообщение, используя в качестве подкрепления предположение, что это был ответ на сообщение, содержащее информацию из телеграммы Филби. В конце концов, нам удалось обнародовать это. В нем говорилось: «От Вождей получено согласие проконсультироваться с соседями по поводу материалов Стэнли об их делах в Канаде. Данные Стэнли верны».

Я помню, как сидел в офисе Садбери, ломая голову над этим переводом. В этом не было никакого смысла. Сначала я подумал, не допустили ли мы ошибку, но Садбери сверил перевод с другой стороной «ВЕНОНЫ», и данные о торговом движении были прочитаны идеально. Ошибки не было. Филби к тому времени, когда было отправлено это сообщение, был первоклассным агентом КГБ и главой контрразведки в МИ-6 на протяжении большей части десяти лет, и все же казалось, что они сомневались в его интеллекте. Почему это требовало проверки? Что такого было в данных Стэнли, что повергло КГБ в такое замешательство?

Только одно объяснение могло объяснить все эти странности. КГБ, должно быть, не знал о шпионе в «пятерке МИ», контролируемой ГРУ. Таким образом, когда Филби передал им новости об этом шпионе и угрозах в его адрес со стороны Гузенко, КГБ пришлось получить разрешение от «Вождей», Политбюро, проконсультироваться с «соседями», ГРУ, чтобы спросить, действительно ли у них есть такой агент в Лондоне. Получив заверения от ГРУ, что у них действительно есть такой шпион, КГБ понял, что в Лондоне, скорее всего, начнется переполох, поэтому они отправили обратно сообщение, подтверждающее данные Стэнли, и сопроводили его срочными приказами усилить безопасность.

Но кто такой «Элли» и где он работал? Он явно не был Блантом или Филби, поскольку мы знали, что они никогда не контролировались ГРУ. Я спрашивал каждого русского перебежчика на Западе, что означает фраза «пятеро из МИ». Все заверили меня, что это означает МИ-5, а не Отдел V МИ-6 или что-то еще. Кем бы ни был Элли, он, должно быть, имел доступ к файлам на русских, что бесспорно указывало на его принадлежность к отделу F, где обрабатывались эти материалы. Старшим офицером в отделе F был Роджер Холлис, тот самый подозреваемый, которого Волков назвал «исполняющим обязанности главы».

FLUENCY потратил годы, пытаясь разгадать загадку, которая лежала в трех взаимосвязанных нитях: «исполняющей обязанности главы» Волкова, «Элли» Гузенко и «ВЕНОНЫ» с ее восемью криптонимами, каждый из которых объединился в ту единственную неделю в сентябре 1945 года. Это был Митчелл или Холлис? Оба или ни один? Сходство между этими нитями было сверхъестественным. «Исполняющий обязанности главы» и «Элли» оба указали на одних и тех же двух мужчин, но первое обвинение касалось КГБ, а второе — ГРУ. У «ВЕНОНЫ» было восемь шпионов; в списке Волкова говорилось о семи в Лондоне, двух в Министерстве иностранных дел и пяти в британской разведке. Маклин пробыл в Вашингтоне год, поэтому он не мог быть одним из шпионов Министерства иностранных дел. Берджесс, вероятно, был одним из них. В соответствующее время он работал в отделе прессы Министерства иностранных дел. Лучшим выбором для другого, казалось, был шпион Министерства иностранных дел Кривицкого «Итон и Оксфорд», которого Филби использовал, чтобы отвлечь МИ-5 от Маклина, когда сеть захлопнулась на нем в 1951 году.

Но что было с пятью шпионами британской разведки? Одним из них был Филби, другим — Блант, а третьим — Кэрнкросс. Теоретически Лонг мог быть четвертым шпионом Волкова, но в это время его не было в Лондоне, и он никак не мог быть одним из восьми криптонимов «ВЕНОНЫ», поскольку в сентябре 1945 года находился в Германии. Это все еще оставляло неучтенным одного шпиона Волкова, «исполняющего обязанности главы», а также четырех криптонимов «ВЕНОНЫ», одним из которых предположительно был «исполняющий обязанности главы», а другим — второй шпион Министерства иностранных дел Волкова. Что касается Элли, то его следов нигде не было.

Третьим обвинением было дело Скрипкина. Это передал нам Юрий Растворов, второй секретарь российского посольства в Токио, который на самом деле был подполковником КГБ. Британская военно-морская разведка установила контакт с Растворовым осенью 1953 года и начала переговоры о его дезертирстве. Растворов, в конце концов, согласился уйти на Запад, но только при условии, что его доставят прямиком в британскую колонию, такую как Австралия (!), а не обратно в Британию. Он сказал, что его нежелание возвращаться в Великобританию было вызвано тем, что он знал, что в британской контрразведке «крот», хотя он не стал вдаваться в подробности.

Военно-морское разведывательное управление (NID) организовало доставку сотрудника КГБ на самолете транспортного командования королевских ВВС из Токио в Сингапур, где они намеревались передать его совместному учреждению МИ-5 — МИ-6 SIFE (Security Intelligence Far East). Растворову не сообщили об этих планах, но, к сожалению, когда самолет выруливал к концу взлетно-посадочной полосы, на Токио обрушилась снежная буря, и самолет не смог взлететь. Ожидая, пока шторм утихнет, из разговоров экипажа Растворов понял, что самолет направляется в Сингапур, а не в Австралию. Он запаниковал и сбежал с самолета, немедленно отправился в американское посольство и вместо этого перешел на их сторону.

Некоторое время спустя ЦРУ сообщило, что Растворов предоставил дополнительные подробности о причинах, по которым он полагал, что британская разведка была взломана. Он сказал, что его друг, лейтенант Скрипкин, обратился к британцам на Дальнем Востоке в 1946 году и предложил дезертировать. Скрипкин принял меры, чтобы вернуться в Москву, забрать свою жену, а затем дезертировать во время своего следующего визита за пределы страны. Однако, вернувшись в Москву, Скрипкин был каким-то образом обнаружен КГБ. К нему подошли два офицера КГБ, которые выдавали себя за сотрудников МИ-6. Он выдал себя, был судим и расстрелян.

Когда мы посмотрели, что есть на Скрипкина в архиве, то обнаружили, что на него было досье. В нем содержались копии двух отчетов британской военно-морской разведки на Дальнем Востоке, касающихся планов дезертирства Скрипкина, один из которых датирован маем 1946 года, а другой — июлем 1946 года. Они были скреплены вместе и отправлены из SIFE для информации МИ-5, прибыв в Лондон в первой половине августа. Делом занимался Роджер Холлис, помощник директора филиала F и младший офицер. Холлис проинструктировал младшего офицера создать досье и поместить его в архив, где оно лежал до тех пор, пока Растворов не рассказал свою историю в 1954 году. Когда досье было извлечено, МИ-5 автоматически приписала его Филби.

Когда FLUENCY пересмотрела дело, всплыло несколько новых фактов. Во-первых, когда Голицын дезертировал в 1961 году, он спросил нас, что мы знаем о деле Скрипкина. Он сказал, что работал над этим делом в 1946 году, когда был младшим офицером в отделе контрразведки Первого главного управления. Он вспомнил, что сообщение пришло к нему из Лондона, и определенно не с Дальнего Востока, в конце 1946 года, когда в Москве на земле лежал снег. Без подсказки Голицын рассказал историю о том, как двое сотрудников КГБ обманули Скрипкина, выдавая себя за офицеров МИ-6. Голицына также попросили описать два документа, которые он видел. Голицын был удивительно точен. Первое, по его словам, было отчетом о зондаже Скрипкина и оценкой его ценности. Второе было резюме его планов на будущее, включая адрес в Москве, где с ним можно было связаться. Голицын также сказал, что он уверен, что бумаги были скреплены вместе в то время, когда агент их фотографировал.

Второй новый факт, которым располагал FLUENCY, заключался в том, что Филби, когда его допрашивал Николас Эллиот в Бейруте, спросили, предал ли он Скрипкина. Филби яростно отрицал, что делал это, не зная об этом деле, даже когда ему сообщили о нем больше деталей. Это было очень странно, потому что мы предполагали, что в интересах Филби было бы приписать себе это дело. Возможно, Филби говорил правду в этом случае.

Я организовал полный поиск по всему распространению обоих отчетов Скрипкина, чтобы посмотреть, может ли это пролить дополнительный свет на это дело. Результаты были чрезвычайно показательными. Майский отчет был направлен в военно-морскую разведку (Гонконг), SIFE в Сингапуре и Департамент военно-морской разведки в Лондоне. Они поместили отчет в досье военно-морского ведомства и распространили его в NID, а копию регулярно передавали в военно-морскую секцию отдела R МИ-6. Они, в свою очередь, передали его в Отдел V, который его зарегистрировал. Тщательные поиски в архивах МИ-6 показали, что Филби никогда не был в списке рассылки.

Июльский документ распространялся по тому же пути, за исключением SIFE в Сингапуре. Именно в этот момент они решили скрепить оба отчета и регулярно отправлять их в МИ-5, куда они прибыли 8 августа. Это был первый случай, когда МИ-5 узнала что-либо об этом деле, и это также было единственное место, где оба отчета были скреплены вместе, факт, который идеально соответствовал воспоминаниям Голицына. Кто бы ни предал Скрипкина, он, должно быть, работал в МИ-5, а не в МИ-6. Это исключало Филби, а Блант уже покинул МИ-5 в предыдущем году. И снова палец указывал на Роджера Холлиса, помощника директора филиала F, который вел дело Скрипкина.

Как только форма обвинений благодаря FLUENCY стала ясна, я приступил к самому опасному заданию, за которое когда-либо брался. Без разрешения я начал самостоятельно «внештатно» наводить справки о прошлом Холлиса. Я должен был быть осторожен, поскольку знал, что малейшая утечка информации неизбежно приведет к увольнению. Я поехал в Оксфорд и посетил бодлианскую библиотеку. Там я обнаружил в университетских записях, что Холлис, хотя и поступил в Оксфорд в 1920-х годах, так и не получил ученой степени. Он необъяснимым образом ушел после пяти семестров. Это казалось странным поступком для такого обычного человека. Я посетил старый колледж Холлиса, Вустер, и просмотрел тамошние записи, чтобы выяснить, кто жил на той же лестнице. На четвертом семестре Холлис переехал в берлогу на Веллингтон-сквер, и я просмотрел оксфордские календари, в которых указаны адреса всех студентов, проживающих в Оксфорде, чтобы найти тех студентов, с которыми он жил в одном доме. Я даже проверил записи Университетского общества любителей гольфа в надежде, что где-нибудь там найдется ключ к разгадке личности Холлиса.

Работая без послужного списка Холлиса, я был вынужден работать вслепую. Из разговора с Холлисом я узнал, что он посещал Китай, поэтому я отследил в паспортном столе даты его прибытия и отъезда из Великобритании. Я осторожно навел справки в банке Standard Chartered, где Холлис работал до отъезда в Китай, но, кроме старого адреса пересылки в банке в Пекине, у них не было никаких записей.

Я хотел найти какое-нибудь свидетельство тайной жизни, беспечного друга, признак открытой политической активности. Каждого человека определяют его друзья, и я начал составлять портрет тех, с кем Холлис был близок в те жизненно важные годы в конце 1920-х и 1930-х годах. В Оксфорде особый интерес вызывали два человека — Клод Кокберн и Морис Ричардсон. Оба были левыми: в случае Кокберна, когда я проверил его досье, я заметил, что Холлис хранил досье на протяжении всей войны и никогда не заявлял о своей дружбе в досье, как того требует таможня службы. Интересно, была ли у него причина скрывать свои отношения с Кокберном, человеком с обширными контактами в Коминтерне?

В Китае наблюдалась похожая картина. Китай был очагом политической активности в 1930-х годах и активным местом вербовки членов Коминтерна. Хью Уинтерборн сказал мне, что старый полковник в отставке, которого он знал в Японии, познакомился с Холлисом в Китае, прожив с ним год в одной квартире, и он назначил мне встречу, чтобы я навестил его. Тони Стейблз был бесцеремонным, старомодным военным офицером, и он хорошо помнил Холлиса. Он сказал, что никогда не знал своих политических взглядов, но всегда предполагал, что они были левыми, потому что он общался с такими людьми, как Агнес Смедли, журналистка левого толка и специалист по выявлению талантов Коминтерна, а также с другим человеком по имени Артур Эверт, которого Стейблз описал как международного социалиста.

Другим человеком, которого посетил (Артур Мартин), была Джейн Сиссмор. Джейн Сиссмор была ответственна за то, чтобы привести Холлиса в МИ-5 перед войной. В конце концов она перевелась из МИ-5 в МИ-6, вышла замуж за офицера МИ-6 и стала Джейн Арчер. Она была потрясающей, интеллектуальной женщиной, которая руководила старым отделом исследований коммунистических дел МИ-6. Я часто встречался с ней по вопросам D3. Она всегда была услужлива и говорила мне, что к расследованию следовало приступить много лет назад. Однажды днем я затронул тему Митчелла и Холлиса, которые оба тесно сотрудничали с ней во время войны. Джейн была хитрой старой птицей и точно знала, почему я ее допрашивал.

— Вы бы сказали, любой из них мог быть шпионом? — спросил ее я.

— Они оба не заслуживали доверия, — сказала она мне, — но если бы мне пришлось выбирать более вероятного кандидата, я бы выбрала Роджера.

В ноябре 1965 года Холлис позвонил мне и попросил подняться к нему в кабинет. Это было непохоже на него — вести себя так неофициально. Я никогда раньше не посещал его кабинет без вызова его секретаря. Он тепло приветствовал меня у двери.

— Подойди и сядь, — сказал он, широко улыбаясь.

Он смахнул воображаемую пыль с дивана и сел напротив меня в мягкое кресло. Это тоже было странно. Холлис обычно сидел в кресле с прямой спинкой. Холлису не терпелось перевести встречу в неформальное русло. Он завел довольно неуклюжую светскую беседу о своей скорой отставке.

— Трудные времена, — сказал он, — пенсия небольшая, и каждая мелочь на счету…

— Какие у тебя планы?

— О, я думаю, поселюсь за городом. У меня там есть маленькое местечко. Уехать подальше от всего этого. Немного поиграть в гольф, немного прогуляться… что-то в этом роде.

Он засмеялся каким-то булькающим смехом.

— Забавно думать, что моя фотография будет там через несколько недель, — сказал он, глядя на портреты, которые смотрели на него сверху вниз. Все они были такими разными на вид мужчинами: жесткая военная выправка Келла; отстраненная поза Петри; Силлитоу, сгорбленный полицейский; и Дик, с его непринужденным обаянием и мягкой харизмой.

Холлис повернулся ко мне лицом, наклонившись вперед и положив руки на колени. Он снова улыбался, как чеширский кот.

— Питер, я хотел спросить тебя только об одной вещи, прежде чем уйду. Я хотел знать, почему ты считаешь меня шпионом.

Мне приходилось думать очень быстро. Если я говорил ему неправду, и он знал, что я это сделал, меня в тот день не было дома. Поэтому я говорил ему правду.

В устах Холлиса это звучало так естественно. С тех пор, как мы с ним обсуждали Тислера почти десять лет назад, мы готовились к этой конфронтации. Но теперь, когда это было открыто, лежало на столе между нами, как неодушевленный предмет, слова казались такими неадекватными перед лицом всех тайно лелеемых подозрений, которые были раньше.

— Все это основано на старых обвинениях, сэр, — сказал я ему, — и на том, как все шло не так. Вы знаете мои взгляды на послевоенный провал. Это просто процесс устранения. Сначала это был Митчелл, а теперь это ты.

— О да, но ты наверняка присматривался к новым вещам…?

— Да, старые обвинения, сэр.

В течение часа я рассказывал о Волкове, «Элли» Гузенко и остальном.

— Ну, Питер, — сказал он, мягко смеясь, — ты надел на меня наручники, не так ли?

Я начал перебивать. Он поднял руки лицом вверх, чтобы успокоить меня.

— Все, что я могу сказать, — это то, что я не шпион.

— Но есть ли что-нибудь определенное, сэр, что-нибудь, что я могу предложить перед собранием по FLUENCY, вообще что-нибудь…?

— Вероятно, я смогу откопать записи допроса Гузенко… — его голос звучал неуверенно. — Честно говоря, я действительно не помню Скрипкина. И Волкова…

Он постучал по краю своего сиденья заточенным карандашом и щелкнул зубами.

— Я не думаю, что вы правильно поняли Волкова. Зачем Киму ехать в Турцию? Он бы сначала проверил, — он вздохнул, как будто все это было слишком давно. — Это полезно, не так ли, эта беглость речи…? — внезапно спросил он.

— Я думаю, что да, сэр. Я думаю, что это давно назрело.

— Да, я скорее думал, что ты так подумаешь… Макдональд не так уверен — ну, я полагаю, ты это знаешь.

— Он получает отчеты, сэр. Я полагаю, он их читает.

— О да, я уверен, что мы все их читали, — ответил Холлис. — Они делают чтение увлекательным. Вся эта история. Всегда полезно сдуть пару паутин с труб.

Он снова улыбнулся своей улыбкой чеширского кота.

— Что ж, спасибо тебе за твою откровенность, Питер, — сказал он, вставая со своего места. — Мне пора идти. Рад был поболтать…

Он чопорно вернулся к своей работе. Как два актера, мы разошлись по разным кулисам, наши роли завершены.

Я больше никогда не видел Роджера Холлиса. Через несколько дней в офисе появился новый генеральный директор Мартин Фернивал Джонс. Его первым решением было снять фотографии со стены и разместить их в своей приемной.

— Мне не нужна аудитория для работы, — мрачно пробормотал он, когда я спросил, почему.

Ф. Дж. был немногословным человеком, и он дорос до этой работы. Он был решительным человеком, который верил, что столкнулся с одной серьезной проблемой — масштабом советского наступления, выраженным в количестве офицеров российской разведки в Лондоне, по сравнению с его собственными жалкими силами. Его пребывание на посту генерального директора было отмечено кампанией по расширению МИ-5 и сокращению советского дипломатического персонала. Он добился некоторого успеха в первом и в конечном счете одержал победу во втором.

Главным приоритетом Ф. Дж. была русская контрразведка, и как только он взял верх, весь подход к проблеме изменился. В то время как раньше мне приходилось проявлять настойчивость, чтобы получить одобрение чего-либо, с Ф. Дж. я мог позвонить ему, пойти прямо к нему и принять решение там и тогда. Он безоговорочно поддерживал расследования D3 и без вопросов санкционировал все важные интервью. Он никогда не уклонялся от вынесения оценочных суждений по таким делам, как Уотсон и Проктор. Если улики убедят его, он будет действовать в соответствии с ними. Ф. Дж. был человеком без особых сложностей. Внешне он был типичным английским джентльменом, под которым скрывалась жесткость шириной в милю. У него было мало друзей в Уайтхолле, но это было то, что нужно Службе.

К сожалению для меня, он назначил Энтони Симкинса своим заместителем. Симкинс, вероятно, был единственным человеком в МИ-5, которого я активно недолюбливал, и это чувство было взаимным в полной мере. Я знал, что у меня будут проблемы, как только его назначат. Симкинс был адвокатом. У нас с ним уже был серьезный спор несколько лет назад, когда он был генеральным директором филиала C, где он добился некоторого скромного успеха. Меня попросили возглавить межведомственную рабочую группу, состоящую из МИ-5, МИ-6, Министерства иностранных дел и GCHQ, для проверки технической безопасности в британском посольстве в Москве, после пожара в радиорубке, ответственной за перехват местных российских сообщений. Из расследования стало ясно, что русские не только преднамеренно устроили пожар, но и что они имели доступ в радиорубку в течение некоторого времени. Русские каждую ночь считывали настройки радиоприемника, таким образом, они знали, что мы перехватываем. Русские, которые убирали посольство, просто открутили болты (которые были хорошо смазаны) на замке бронированной двери и вошли прямо внутрь.

В ходе расследования я также смог разгадать еще одну загадку из списка Волкова. Волков утверждал, что русские могли читать шифры Министерства иностранных дел в Москве. Маклин, безусловно, раскрыл все коды, к которым у него был доступ в Министерстве иностранных дел, но записи Министерства иностранных дел показали, что посольство в Москве использовало одноразовые блокноты во время войны и сразу после нее, так что Маклин не мог быть ответственным.

Вспоминая свою работу с «the Thing» в 1951 году, я был уверен, что русские использовали скрытую микрофонную систему, и в конце концов мы нашли два микрофона, закопанных в штукатурку над шифровальной комнатой. Во время войны два клерка регулярно осуществляли одноразовую связь с шифроблокнотами посольства, один зачитывал открытое текстовое сообщение другому для шифрования. Русские просто записывали открытый текст прямо через свои микрофоны. Благодаря очень хорошей работе Лаборатории строительных исследований мы смогли установить, что вероятной датой встраивания микрофона в бетон был примерно 1942 год, когда посольство находилось в Куйбышеве.

В отчете рабочей группы был обнаружен чрезвычайный и постоянный уровень ужасающей безопасности внутри посольства, и каждый член комитета одобрил крайне критичный вывод, который требовал назначения офицера МИ-5 для работы полный рабочий день в посольстве по вопросам безопасности. Я передал отчет Ф. Дж., который в то время был заместителем генерального директора, и попросил его одобрения, прежде чем отправить его в Министерство иностранных дел. Ф. Дж. предложил мне показать его Симкинсу из вежливости, поскольку он был директором С, ответственным за охрану, и технически рабочая группа прикрывала его территорию. Я отправил Симкинсу копию и был удивлен, несколько часов спустя, получив сердитый вызов в его офис.

— Вы не можете послать ничего подобного в Министерство иностранных дел, — сказал он. — Это если бы я предлагал отправить инквизиционные принадлежности в подарок папе римскому.

— Почему бы и нет? Самое время этим ублюдкам подвергнуться взрыву. Все это место превратилось в руины!

— Что ж, прошу прощения. Это Министерство иностранных дел. Это важнейший государственный департамент, и вы просто не имеете права посылать им подобные отчеты. Я не собираюсь это одобрять!

К моему изумлению, он испортил отчет синим карандашом. Я отнес отчет Ф. Дж. и показал ему. Ф. Дж. хмыкнул и сказал мне перепечатать это и отправить без изменений.

— Чертово министерство иностранных дел, — прорычал он, — у меня их было чертовски много…

Отчет был отправлен, и молодого офицера МИ-5 Тони Моушена отправили в Москву, но с тех пор я знал, что Симкинс стал моим врагом на всю жизнь.

Вскоре после того, как Ф. Дж. занял пост генерального директора, рабочая группа по беглости представила свой первый отчет ему и Дику Уайту как шефу МИ-6. Отчет состоял из двух разделов. В первой половине перечислялось каждое из двадцати восьми утверждений, которые, как мы были уверены, были правдивыми и поддавались расследованию, но которые нельзя было приписать какому-либо известному шпиону. Вторая половина отчета содержала утверждения, оформленные в виде повествования, начиная с «Элли» Гузенко в 1942 году и заканчивая информацией Голицына в 1962 году, чтобы показать более или менее непрерывный характер проникновения. Этот отчет был представлен обоим начальникам. Но прошло шесть месяцев, прежде чем отчет был обсужден снова. Затем нам сказали повторно представить наши результаты, перечислив только те утверждения, которые, по нашему мнению, можно было расследовать, и указав кандидата, который, по нашему мнению, лучше всего подходил под это утверждение.

Рабочая группа по беглости решила, что «Элли» Гузенко и «исполняющий обязанности главы» Волкова должны быть расследованы оба и что из-за их близости по времени их следует рассматривать вместе. Кандидат был аккуратно напечатан внизу страницы. Без титула, без звания, это было просто имя: Роджер Холлис.

Третье обвинение, которое мы включили в наш отчет, касалось «агента средней руки» Голеневского, и потенциально оно было таким же разрушительным, как и первые два, указывающие на Холлиса. История «агента средней руки» началась в ноябре 1963 года. Голеневский, Снайпер, как его называли ранее, наконец согласился встретиться с МИ-5, чтобы прояснить некоторые детали утверждений, которые он сделал в анонимных письмах из Польши. Ранее Голеневский не желал встречаться ни с кем непосредственно из МИ-5 из-за нашей неудачи с поимкой Лямбды-1, Джорджа Блейка. Но пока Блейк был в тюрьме, Голеневского видел глава польского отдела, который сам был наполовину поляком по происхождению.

К тому времени, когда МИ-5 увидела Голеневского, ЦРУ заподозрило, что он сходит с ума в клинической форме. У него начались иллюзии, что он потомок царя, но, несмотря на это, его воспоминания о разведданных оставались удивительно точными. Однажды утром в ходе своих интервью Голеневский объявил, что у него есть история, которую он никогда раньше не рассказывал. Он сказал, что не упоминал об этом раньше, потому что британцы устроили такую неразбериху с обнаружением Блейка, но он знал, что в МИ-5 был агент среднего уровня.

Голеневский сказал, что знал об агенте средней руки, потому что у него, друга и его бывшего начальника в 1950-х годах состоялась серьезная дискуссия о том, стоит ли переходить на сторону Запада. Выбор между Великобританией и США был трудным. Все трое согласились, что Британия — лучшее место для жизни из-за многочисленной общины польских эмигрантов, но к МИ-6, очевидно, было невозможно обратиться из-за Лямбды-1. Голеневский предложил двум другим, чтобы они попытались связаться с МИ-5 через сообщество эмигрантов в Лондоне, которое, как он знал, тщательно контролировалось отделением D. Шеф Голеневского сказал, что этот план был не менее опасным, поскольку он знал, что у русских также был шпион внутри МИ-5.

Этот шпион был завербован Третьим главным управлением КГБ, отвечающим за вооруженные силы. Третьему Главному управлению было разрешено оставить агента, потому что он был очень важен для них, и его не перевели в Первое главное управление, что было обычной практикой. Агент служил в британской армии и на момент вербовки имел звание британского офицера. Голеневский думал, что вербовка имела место в Восточной Европе, и назвал российского полковника КГБ, который ее осуществил. Шпион предоставил русским ценные сведения польской контрразведки, вероятно, потому, что он работал в польском отделе МИ-5.

Была еще одна деталь. В середине 1950-х годов британцы успешно эксфильтрировали польского премьера Ханке на Запад. Это привело к расследованию в Варшаве, которое генерал Серов, тогдашний глава КГБ, проводил лично. По какой-то причине КГБ не смог получить заблаговременное предупреждение об эксфильтрации, и Голеневский узнал, что это произошло потому, что агент среднего уровня был «под колпаком», либо потому, что он был под подозрением, либо потому, что он был за границей и не выходил на связь, либо просто потому, что у него были расшатаны нервы. По-видимому, шпион, возможно, находился в подполье в течение двух-трех лет, прежде чем возобновить работу в польском отделе в конце 1950-х годов. Позже, когда Голеневский был в Москве в 1959 году, он спросил друга в Третьем главном управлении, кто отвечал за вербовку агента и продолжалась ли операция до сих пор. Его друг выразил удивление тем, что он вообще знал об этом романе, и посоветовал ему хранить молчание.

— Это очень темное дело, — сказал он, — и я советую вам забыть обо всем этом.

Заявление Голеневского было чрезвычайно подробным, но из-за перегрузки контрразведки с конца 1963 года и далее, а также из-за сомнений в достоверности Голеневского обвинение не расследовалось должным образом, пока FLUENCY не начал заседать. Мы разделили обвинение на семь отдельных показателей и присвоили оценки каждому кандидату, который соответствовал каждому из критериев. Восемь человек в МИ-5 частично соответствовали агенту среднего уровня Голеневского, но один точно соответствовал каждой его части. Его звали Майкл Хэнли, директор филиала С, и человек, которого прочили в преемники Ф. Дж.

Исключительно потому, что он был пресловутым «идеальным кандидатом», FLUENCY единодушно рекомендовала провести расследование в отношении Хэнли в связи с обвинением Голеневского, и ему дали кодовое имя «Харриет».

Прошло еще шесть месяцев, прежде чем второй отчет о беглости был наконец обсужден. После закрытия в конференц-зале Ф. Дж. была созвана еще одна встреча, на которой присутствовали я, Энн Орр-Юинг, Патрик Стюарт, Эвелин Макбарнет, Энтони Симкинс и Ф. Дж. Это должно было быть исключительно внутреннее обсуждение МИ-5, поскольку каждый из трех невыясненных случаев беглости был делом МИ-5, а не МИ-6.

Это была та встреча, которая начиналась тихо. У. Ф. Дж. на столе стояла бутылка скотча. Свет отбрасывал драматические тени по комнате. Ф. Дж. расхаживал взад-вперед, свирепо сжимая трубку в зубах.

Он резко обернулся.

— Вы действительно поддерживаете этих кандидатов? — спросил он. — Вы осознаете последствия того, что вы говорите?

— Конечно да, — сказал я, тем не менее потрясенный силой его подхода.

— Это гротеск, — пробормотал он, тыча пальцем в страницы Холлиса, — вы не можете ожидать, что я это приму.

Он бросил отчет на стол.

— Чем это закончится, Питер, — ты прислал мне документ, в котором говорится, что мой предшественник и, скорее всего, мой преемник — оба шпионы. Ты продумал это? Задумывались ли вы об ущербе, который будет нанесен, если мы будем действовать в соответствии с этими рекомендациями? Потребуется десятилетие, чтобы оправиться от этого, даже если в конце ничего не получится.

— Я придерживаюсь того, что мы написали, Ф. Дж., и, более того, этого придерживается каждый другой член рабочей группы FLUENCY, и я могу заверить вас, что если бы были другие кандидаты, вы бы их выбрали.

Симкинс сидел на другом конце стола. Я чувствовал, как его раздражает этот момент. Ему хотелось вцепиться в меня. Но это был допрос Ф. Дж., и он не хотел отвлекаться.

— Вы годами хотели, чтобы это было записано, — вы и Артур, не так ли? Вы хоть представляете, что такого рода вещи сделали с Роджером?

— Я говорил с ним об этом незадолго до его ухода, — сказал я Ф. Дж. — Он отнесся к этому довольно спокойно.

Ф. Дж. был захвачен врасплох, когда я описал мою последнюю конфронтацию с Холлисом.

— Должно быть, он был крутым человеком, — мрачно сказал он.

Наконец, Симкинс увидел свой шанс.

— Это просто возмутительно, — выпалил он пронзительным голосом, его гласные в государственной школе растягивались до предела. — Все знают, что вы с Мартином имели зуб на Роджера. Вы повсюду критикуете Министерство иностранных дел, этого человека, ту персону, а затем бросаетесь обвинениями, распространяете слухи, распространяете яд. Это так недисциплинированно. Если и есть критика в адрес Роджера, то это за то, что он позволил тебе зайти слишком далеко.

— Все, чего я хочу, — это правды, Энтони, — сказала я, с трудом пытаясь сохранить вежливость.

— Правда! Ты не знаешь, что это значит. Тебе нужно немного уважения! Это возмутительно! Этот человек едва переступил порог офиса, а вы порочите его имя и репутацию, человека с тридцатилетним стажем работы в офисе, который сделал для заведения больше, чем вы когда-либо сделаете.

К счастью, Патрик Стюарт поддержал меня:

— Все это очень хорошо, Энтони, звучит грубо, но ты только сейчас вник в это, — он вцепился в подлокотник своего инвалидного кресла, костяшки его пальцев побелели. — Некоторые из нас годами боролись с этой проблемой. Это нелегко. Это неприятно, но мы все чувствовали, что это необходимо было сделать, и наименьшее, чего мы ожидаем, завершив такой сложный отчет, как этот, — это небольшой рациональной дискуссии.

Но Симкинс был полон решимости продолжать:

— А как насчет Америки — вы и там распространяете яд. Когда я был там, все, что они хотели обсуждать, было кровавое проникновение. Это невыносимо. Мы станем посмешищем для всего мира.

— И ты не думаешь, что мы будем, когда Филби уйдет или Блант признается… — резко ответил я.

Ф. Дж. энергично жевал свою трубку, время от времени делая паузу, чтобы зажечь ее спичкой, как будто не слушал, как шум утихает. Затем, спустя полчаса, он внезапно прервал разговор.

— Хорошо, вот мое решение. Я уверен, ты согласишься, Питер, что мы должны разобраться с агентом среднего уровня в качестве высшего приоритета. Он все еще здесь, если он существует.

Я кивнул.

— Ну, я хочу, чтобы на Хэнли посмотрели, — он похлопал по странице тыльной стороной ладони. — Он так идеально подходит, и американцы все знают об обвинении. Но я хочу, чтобы на других, набравших высокие баллы, тоже обратили внимание… Я хочу, чтобы это распространилось на край света, а потом мы расскажем американцам. Что касается другого, — теперь он свирепо смотрел на меня, — я не изменю своего мнения, это гротеск…

Ф. Дж. распустил собрание, и все толпой вышли, оставив его наедине с заботами о должности на его плечах. Он был папой римским, пытающимся примирить разделенную Церковь.

Хэнли был огромным румяным мужчиной с внешне задиристыми манерами, под которыми скрывался застенчивый человек. С тех пор как его повысили до директора C в 1960 году, он рассматривался как потенциальный генеральный директор. Он был подходящего возраста, лет сорока пяти, с гибким складом ума государственного служащего, который расположил его к Уайтхоллу, и бесцеремонной военной внешностью, которая сделала его популярным среди членов правления МИ-5. К тому времени, когда всплыло расследование дела Харриет, он был наследным принцем — наверняка сменившим Ф. Дж., когда тот ушел на пенсию в начале 1970-х годов.

Всегда неприятно проводить расследование в отношении коллеги. С Холлисом и Митчеллом все было по-другому. Они были далекими фигурами, близкими к отставке к тому времени, когда подозрения против них усилились. Но мы с Хэнли хорошо знали друг друга. Мы были ровесниками, и хотя, без преувеличения, друзьями, мы дружно проработали вместе в комитетах более десяти лет. Его карьера лежала перед ним, и его будущее было в моих руках.

Патрик Стюарт, D1 (расследования), и я совместно вели расследование. Первой задачей было предоставить полную картину жизни Хэнли. Мы начали восстанавливать прошлое его семьи, его поступление на службу и его последующую карьеру. Были опрошены десятки людей, которые знали его, все под видом обычного положительного ветеринара.

Самым сложным аспектом всего дела Харриета было то, что расследование вскоре показало, что у Хэнли было самое тяжелое детство после распада брака его родителей. Он остался с глубоко укоренившимся чувством неполноценности, которое, согласно его послужному списку, потребовало психиатрического лечения в 1950-х годах, когда он был молодым офицером МИ-5, факт, о котором Хэнли сообщил управлению в то время.

То, что Хэнли посещал психиатра, само по себе не было чем-то необычным. Многие старшие офицеры МИ-5 в течение своей карьеры консультировались в той или иной форме, чтобы помочь им нести бремя секретности. Но неизбежно наше расследование должно было затронуть старые раны Хэнли, на случай если они выявят мотив для шпионажа. Ф. Дж., Патрик Стюарт и я обсудили проблему, и Ф. Дж. написал личное письмо психиатру Хэнли с просьбой отменить клятву о конфиденциальности. Я посетил психиатра на Харли-стрит. Он знал профессию Хэнли и без колебаний назвал его решительным, сильным человеком, который научился жить со своими ранними недостатками. Я спросил его, может ли он когда-нибудь представить себя шпионом.

— Абсолютно нет! — ответил он с полной убежденностью.

В молодости Хэнли также не было никаких намеков на шпионаж. В Оксфорде до войны он был образцом разумного студента, придерживающегося умеренно левых взглядов. Когда началась война, он остался в Оксфорде на год, чтобы получить степень, а затем присоединился к прожекторному полку в качестве младшего офицера и оставался там до 1945 года. Это была важная работа, но даже отдаленно не подходящая для человека со значительными интеллектуальными способностями Хэнли. Но все, кто знал его в то время, отмечали его мучительное чувство неполноценности и, как следствие, отсутствие амбиций.

Первым моментом в его жизни, который вызвал наш интерес, было его решение в 1945 году записаться на ускоренный курс русского языка в языковой школе объединенных служб в Кембридже, которая, как сообщили нам как наши собственные оперативники, так и Голицын, была местом вербовки для КГБ (но из наших источников не было ни малейших доказательств того, что Хэнли был связан с ними). На курсах русского языка Хэнли впервые вступил в контакт с русскими, и с тех пор его карьера казалась сверхъестественным образом подходящей для обвинений Голеневского. После службы в Будапеште, где он служил в Объединенном разведывательном комитете союзников вместе с офицером КГБ, которого Голеневский назвал вербовавшим агента среднего уровня, Хэнли вернулся в Лондон. Он стал офицером связи Военного министерства при советском военном атташе и занимался в основном проблемами возвращенцев. В это время он начал иметь дело с МИ-5, а когда в конце 1940-х его демобилизовали, он подал заявление о приеме на постоянную работу и стал сотрудником-исследователем по делам России. Его первой задачей было составление списка агентов Rote Kapelle, который десятилетия спустя я счел столь бесценным в своей работе D3.

В течение двух лет Хэнли перешел на польскую парту (D2), и его карьера пошла в гору. Сначала он уехал в Гонконг на два с половиной года, а затем вернулся в отдел E (по делам колоний), прежде чем стать главой D2, а в 1960 году членом правления в качестве директора C. Это была карьера с постоянно растущим темпом, однако его прошлое наводило на мысль о возможном шпионаже. Это был человек из трудного детства, с глубоко укоренившимся чувством незащищенности, который постоянно контактирует с русскими в сложный период своей жизни, когда он начинает впервые выбираться из своей скорлупы. Возможно, у него, как и у Блейка, была козырь на плече, и русские умело играли на его скрытом чувстве обиды, пока оно не переросло в предательство.

Проблема заключалась в том, что ни Патрик, ни я в это не верили, несмотря на то что на бумаге поверхностное соответствие утверждению Голеневского было настолько точным. Это была полная противоположность случаю с Холлисом, где мы оба были инстинктивно убеждены в том, что дело возбуждено против него, хотя на бумаге связи выглядели гораздо слабее.

Что касается Хэнли, то слишком многое свидетельствовало против теории «чип на плече». С самого начала своей карьеры в МИ-5 Хэнли был отмечен как летчик. Его ценили как коллеги, так и начальство, несмотря на его частые придирки. Он женился на конторе и наслаждался близкими и преданными отношениями со своей женой. И наконец, было свидетельство психиатра.

Шпионаж — это преступление, почти лишенное улик, вот почему интуиция, хорошо это или плохо, всегда играет большую роль в его успешном раскрытии. Все, что обычно есть у офицера контрразведки, когда он встречается лицом к лицу со своим подозреваемым, — это предыстория, след, набор совпадений, которые можно интерпретировать по-разному, но которые, как говаривал Дик Уайт, приводят к прозрению — тому моменту, когда все факты складываются только в один вывод. Но в случае с Хэнли след вел в одну сторону, а интуиция — в другую. Единственным возможным способом раскрыть дело был допрос, и когда мы передали документы Ф. Дж., он согласился.

Упомяните допросы, и большинство людей представляют себе изнурительные сеансы при ярких лампах: мужчины в рубашках с короткими рукавами изматывают недосыпающего подозреваемого агрессивными расспросами, пока наконец он, рыдая, не падает на пол, признавая правду. Реальность гораздо более прозаична. Допросы в МИ-5 проводятся в обычном порядке, обычно между 9:30 утра и 5 вечера с перерывом на обед.

Так почему же так много шпионов признаются? Секрет в том, чтобы добиться превосходства над человеком, сидящим напротив за столом. В этом был секрет успеха Скардона как дознавателя. Хотя годы спустя мы высмеивали его за готовность оправдать подозреваемых, которые, как мы впоследствии узнали, были шпионами, Блант и другие члены «Кембриджской пятерки» искренне боялись его. Но его превосходство в комнате для допросов основывалось не на интеллекте или телосложении. Главным образом, конечно, это были потрясающие сводки, предоставленные ему Артуром Мартином и Эвелин Макбарнет, которая убедила таких людей, как Фукс, в том, что Скардон знал их лучше, чем они знали самих себя. Скардону помогли не только сводки, но и мастерство подслушивающих. В деле Фукса Скардон был убежден, что он невиновен, пока они не указали, где Фукс солгал. Эта информация позволила Скардону сломить его. Но сам Скардон тоже сыграл важную роль. В своей манере он олицетворял мир разумных ценностей английского среднего класса — чай во второй половине дня и кружевные занавески — настолько, что для тех, кого он допрашивал, было невозможно когда-либо увидеть в нем воплощение капиталистического беззакония, и поэтому они были выведены из равновесия с самого начала.

Но у всего этого не было шансов против Хэнли, если бы он был шпионом. Он был инсайдером. Он слишком хорошо знал все приемы. Как и Филби, он предвидел, что последуют удары. Единственный способ продолжить работу с профессионалом — это подвергнуть его чрезвычайно тщательной проверке. Составляется полная биографическая справка о жизни и карьере подозреваемого, с которой его знакомят на допросе. Если есть какие-либо отклонения, упущения или неточности, они затем проверяются. Если подозреваемый виновен, давление часто может привести к дальнейшим неточностям, пока его тайная жизнь не начнет раскрываться.

Метод МИ-5 — несовершенная система. Но, как и суд присяжных, он является лучшим из всех, что когда-либо были изобретены. Его достоинство в том, что он позволяет мужчине, если ему нечего скрывать, и обладает стойкостью, чтобы выдержать напряжение, оправдаться. Но его недостаток в том, что скрытые недостатки в досье невиновного человека часто могут всплыть на поверхность во время интенсивного расследования и сделать дальнейшую службу невозможной. Это немного похоже на средневековое правосудие: иногда невиновность можно доказать только ценой карьеры.

Ф. Дж. решил сам провести допрос Хэнли. Он знал, что это будет трудное столкновение и что в конце концов судьба Хэнли окажется в его собственных руках, и он чувствовал, что было несправедливо поручать это задание любому другому офицеру. Но он позаботился о том, чтобы мы с Патриком наблюдали за всем допросом из оперативной комнаты Dl в Леконфилд-хаусе.

Однажды утром Хэнли вызвали в офис Ф. Дж. и сообщили, что было выдвинуто обвинение и что от него требуется немедленно явиться на допрос. Допрос проходил в кабинете генерального директора с открытым микрофоном на столе. Запись была сделана в комнате, где мы с Патриком наблюдали за допросом. В течение первого дня Ф. Дж. рассказывал Хэнли о своей жизни. Хэнли был предельно честен, иногда до боли. Он не уклонялся от вопросов, не скрывал никаких подробностей своей жизни или своих внутренних чувств. На второй день ему сообщили подробности обвинения Голеневского. Он никоим образом не был потрясен. Он согласился, что идеально подходит, но спокойно заявил, что он не шпион, никогда им не был и ни на каком этапе к нему не обращался русский или кто-либо другой, хотя по крайней мере раз в неделю в Будапеште он встречался с российским офицером, который, как утверждалось, подходил.

Допрос Хэнли доказал, что хотя секретная служба — это профессия, основанная на обмане и интригах, многие из ее практикующих — люди исключительного характера. Это был гордый человек, который дорожил своими достижениями и теми, которые, как он чувствовал, могли ему достаться в будущем. Однажды утром его приглашают пройти испытание за испытанием, и год за годом его разделяют на части, пока его душа не обнажится. Все это время он знал, что безликие коллеги следили за каждым его шагом, подслушивая дома, подслушивая в офисе, подслушивая сейчас. Напряжение, должно быть, было больше, чем большинство мужчин могли вынести. Никто из слушающих ни на секунду не мог усомниться в том, что это честный человек. Хэнли был жестким, и он показал, что система может работать. Он прошел сквозь огонь и вышел невредимым.

В тот вечер Ф. Дж., Патрик Стюарт и я отправились в мой клуб «Оксфорд и Кембридж», чтобы обсудить допрос. Ф. Дж. устроился в углу с большой порцией скотча. Его глаза были прищурены, как всегда, когда он был в стрессе.

— Ты удовлетворен? — тупо спросил он.

— Он вне подозрений, — согласился я.

Патрик молча кивнул.

— Вы, конечно, сообщите FLUENCY…? — спросил Ф. Дж.

В этот момент неожиданно вошел сам Хэнли. Мы с ним были в одном клубе и иногда сталкивались друг с другом, но я никогда не ожидал, что он придет туда так скоро после своего испытания. Мы были в тихом уголке, и он прошел мимо, не заметив нас, слегка волоча ноги, как будто в шоке. Его обычно румяное лицо было белым как полотно.

После того как расследование дела Харриета было закрыто, Ф. Дж. попросил меня посетить ЦРУ и сообщить им, что МИ-5 считает, что с Хэнли сняты обвинения в деле Голеневского. Это была чрезвычайно деликатная работа. ЦРУ уже ополчилось против дел Митчелла и Холлиса и само было хорошо осведомлено об обвинениях Голеневского и о том факте, что Хэнли подходил почти идеально. Для сохранения альянса было важно, чтобы у них не осталось сомнений в правдивости нашего заключения.

Ф. Дж. не особенно ладил с американцами и предпочитал оставлять ведение дел Майклу Макколу и мне. Отчасти это была антипатия к Энглтону, а отчасти остаточный антиамериканизм представителей высшего среднего класса. У Дика Уайта было что-то вроде того же предубеждения. Ни один из них не был богатым человеком, в то время как Хелмс и Энглтон редко скрывали тот факт, что им щедро платили за подобные обязанности.

В глубине души у обоих были причины не доверять американцам. Ф. Дж. так и не простил Хелмсу и Энглтону дело Грея и Койна, в то время как Дик неоднократно конфликтовал с американской военной иерархией, когда в конце войны контролировал контрразведку в Европе, и так и не был прощен. В 1953 году, когда Силлитоу ушел в отставку, американцы глупо попытались заблокировать его назначение на пост генерального директора.

В конце концов, возникла фундаментальная разница в подходе. И. Ф. Дж., и Дик считали себя слугами Короны, а свои услуги — частью упорядоченной, неподвластной времени структуры Уайтхолла. Они были инсайдерами, в то время как Хелмс, Энглтон и Гувер были аутсайдерами. Американское разведывательное сообщество отличалось безжалостностью и беззаконием, которые беспокоили многих в высших эшелонах британской разведки. Они боялись будущей катастрофы и хотели держаться на расстоянии, поэтому неизбежно бремя связи часто ложилось на плечи офицеров вроде меня.

В 1968 году я ездил в Вашингтон, чтобы проинформировать Энглтона о результатах расследования дела Харриета. У нас была деловая встреча. Я обрисовал ход расследования и сказал ему, что мы единодушно придерживаемся мнения, что Хэнли вне подозрений. Затем Энглтон отвел меня к Дику Хелмсу и объяснил ему, в чем заключалась моя миссия. Хелмс сказал, что больше ничего не желает слышать, если я скажу, что Хэнли чист, он безоговорочно примет мое слово. Но освобождение Хэнли мало что решало.

После того как мы ушли от Хелмса, Энглтон сказал, что хотел бы обсудить со мной вопрос о том, что Голеневский — растение. Костюм Харриета был настолько идеальным, что не нужно было быть подозрительным человеком, чтобы поверить, что КГБ намеренно подбросил это обвинение, чтобы дискредитировать его. Энглтон и Хелмс уже подозревали, что Голеневский вернулся под контроль СССР незадолго до того, как дезертировал. Повторный анализ предоставленных им разведданных показал отчетливое изменение их характера с польских вопросов на российские, как будто русские намеренно выдают бариевые порции собственного разума, чтобы изолировать утечку. Этим анализом поделилась МИ-5, и это была главная причина, по которой история агента среднего уровня Голеневского игнорировалась так долго. Освобождение Харриета поставило под большой вопрос достоверность агента среднего уровня и достоверность информации Голеневского, особенно после того, как он дезертировал. История агента средней руки появилась только в ноябре 1963 года. Голеневский дезертировал в январе 1961 года. Теперь, чтобы КГБ смог состряпать историю в деталях, которые они сделали, им понадобился бы доступ к послужному списку Хэнли. С его положением единственным человеком, который мог бы приобрести это, был бы Роджер Холлис.

Но если Голеневский был обращен или был невольным проводником дезинформации, каковы были последствия для других активов МИ-6 и ЦРУ, находившихся в Польше, которая со времен войны была наиболее последовательно плодотворной сферой деятельности Восточного блока Запада? Я провел некоторую предварительную работу по этому вопросу во время расследования дела Харриета. К своему ужасу, я обнаружил, что в течение длительного периода все агенты, управляемые МИ-6, встречались на квартире, которую снимала секретарша в варшавском отделении МИ-6. Там состоялось более девяноста встреч. Я предположил, что, возможно, причина, по которой УБ и КГБ, по-видимому, не смогли обнаружить эту удивительную серию встреч, заключалась в том, что они внедряли к нам ложных агентов. В МИ-6 снова подняли шумиху, как это было в связи с делом Пеньковского.

Вера в то, что перебежчиков засылали, чтобы обмануть западную контрразведку во время внезапного потока прибывших в начале 1960-х годов, овладела всеми нами. Основным утверждением Голицына было то, что КГБ начал систематическую кампанию дезинформации и что ложные перебежчики будут отправлены на Запад, чтобы дискредитировать его. Почти сразу же на пороге ЦРУ появился Юрий Носенко, который, казалось, опроверг многие зацепки, данные Голицыным о советском проникновении в американскую и британскую разведки.

Носенко поверг ЦРУ в смятение. Он сказал им, что видел досье, принадлежащее Ли Харви Освальду, предполагаемому убийце президента Кеннеди. Он утверждал, что КГБ не имел отношения к убийству и не вступал в контакт с Освальдом в России, несмотря на тот факт, что незадолго до дезертирства он работал на сверхсекретной базе наблюдения U2. Для многих офицеров ЦРУ история Носенко была слишком банальной, особенно когда выяснилось, что он солгал о своем звании и статусе в КГБ. Но почему его послали? ЦРУ предприняло попытку сломить Носенко, используя методы тюремного заключения и физического давления, которые никогда бы не потерпели в МИ-5. Но даже к 1967 году они не приблизились к разгадке загадки.

Также росли подозрения в отношении источников в ФБР «Top Hat» и «Fedora», которые передавали информацию, оставаясь на месте, но отказываясь раскрывать их происхождение. Они предоставили bona fides для Носенко, как бы для того, чтобы заверить американцев в том, что он был подлинным, вплоть до поддержки заявления Носенко о фальшивом звании. Но если цилиндр и фетровая шляпа были фальшивыми, что за ниточки они давали для проникновения в британскую службу безопасности?

«Fedora» дал наводку, которая привела к Мартелли, хотя это и привело к катастрофическому судебному преследованию и его оправданию. «Top Hat» передал американцам копии документов с подробным описанием американских систем наведения оружия, которые, как он утверждал, Советы получали из источника в Великобритании. После расследования мы смогли поймать Фрэнка Боссарда, офицера отдела наведения ракет Министерства авиации. Он был арестован в 1965 году и отправлен в тюрьму на двадцать один год. Если фетровая шляпа и цилиндр были заводами, то русские были готовы пожертвовать огромными активами, чтобы укрепить свою репутацию. Следует принять во внимание, что если бы не мастерство GCHQ, мы, вероятно, не получили бы доказательств того, что Боссард работал на ГРУ.

Мы были в месте, которое Энглтон назвал «пустыней зеркал», где перебежчики — это ложь, ложь — это правда, правда лжет, а отражения ослепляют и сбивают с толку. Идею ложных перебежчиков трудно принять, если вы не прочитаете книги по истории и не узнаете, как МИ-5 делала это с помощью системы двойного пересечения на протяжении всей войны. Сейчас это немодная теория. Но очень немногие офицеры разведки, жившие в те 1960-е годы, не верят, что в тот период мы были жертвой какой-то советской уловки с участием перебежчиков. Некоторые могут оспаривать, была ли она успешной, или спорить о пределах ее масштабов, но мало кто будет сомневаться в том, что в подобную игру играли. Более того, в нее можно было играть, только если у русских были хорошие отзывы об игре от разведывательной службы МИ-5.

Двадцать лет спустя правду о тех годах все еще невозможно установить. Голеневский, Пеньковский, Носенко, «Fedora» и «Top Hat» — у всех были признаки вмешательства в той или иной форме. Я не имею в виду, что каждый из них был сознательным ложным перебежчиком, хотя фетровая шляпа и цилиндр, безусловно, были таковыми, как даже ФБР было вынуждено заключить в 1970-х годах, спустя долгое время после того, как я ушел в отставку. Но я действительно думаю, что их использовали в разное время — Пеньковского, чтобы повлиять на наше восприятие советской ракетной технологии; Носенко, чтобы повлиять на американское отношение к убийству Кеннеди. Голеневский, «Fedora» и «Top Hat», я полагаю, были частью систематической попытки разрушить важнейший англо-американский разведывательный альянс, а также поддерживать обман относительно характеристик советских МБР до середины 1970-х годов.

Рассмотрим сроки получения ключевых разведданных от этих трех перебежчиков. Голеневский передал свою информацию об агенте среднего уровня в конце 1963 года, почти через три года после его дезертирства. Это было во время визита Холлиса в Вашингтон, чтобы проинформировать ФБР и ЦРУ о результатах расследования дела Митчелла. Ничто не могло быть лучше разработано, для того чтобы ускорить окончательный разрыв в отношениях между британской и американской разведками, чем еще один, по-видимому, не обнаруженный шпион в МИ-5. К счастью, сомнения Энглтона относительно Голеневского гарантировали, что история не оказала того радикального воздействия, которое она могла бы оказать в противном случае, и фактически только усилила англо-американские подозрения как в отношении Голеневского, так и в отношении Холлиса.

Почти сразу Федора установил контакт с американцами и дал наводку, которая привела нас к Мартелли. Обнаружение еще одного ядерного шпиона гарантированно создало максимально возможное напряжение в отношениях между Лондоном и Вашингтоном, хотя КГБ и мечтать не мог, что МИ-5 так сильно провалит обвинение, как это сделали они.

Несколько месяцев спустя, словно в рамках скоординированной кампании, «Top Hat» привел нас к Боссарду. В очередной раз были задействованы американские оружейные технологии, что автоматически означало, что американские вооруженные силы примут активное участие в протесте против слабостей британской системы безопасности. Когда мы провели оценку ущерба Боссарда, мы пришли к выводу, что были преданы практически все передовые американские системы наведения. Патрик Стюарт отправил предварительную копию в Энглтон с приложенным меморандумом из одного слова. Оно гласило просто: «Помогите!»

К счастью для Британии, Энглтон смог защитить нас от нападения. Но это было на грани срыва, и сегодня мало кто осознает, что биржа была ближе к краху в первые годы 1960-х, чем когда-либо после войны.

Вечером накануне моего возвращения в Лондон мы с Энглтоном пошли поужинать в небольшой китайский ресторан в Александрии, где регулярно обедал его сын. Это было одно из любимых мест Энглтона, когда он чувствовал потребность поговорить. Он сказал мне, что мы могли быть уверены в конфиденциальности, потому что китайцы не пускали русских.

Энглтон был в зените своей власти, хотя напряжение начинало сказываться на нем. В течение многих лет он вел тайную бюрократическую войну с советским подразделением ЦРУ, чтобы обеспечить независимость и расширение своей контрразведывательной империи. Он добился успеха, превзошедшего все ожидания, и фактически получил право вето на все операции и персонал Агентства. Он контролировал израильский счет и уволил резидентуру ЦРУ в Тель-Авиве. Он позаботился о том, чтобы все важные сообщения с британской разведкой проходили через него лично, минуя лондонский участок. Ему даже удалось создать свой собственный контрразведывательный шифр, независимый от коммуникаций ЦРУ, которые, как он утверждал, были ненадежными, хотя все мы верили, что настоящей причиной было построение империи.

Конференции CAZAB были его выдающимся достижением. Лучшие, ярчайшие и старшие офицеры западной разведки собирались вместе раз в восемнадцать месяцев, чтобы обсудить его повестку дня — советскую угрозу, роль контрразведки — и разработать мрачные сценарии будущего. По мнению Энглтона, не без оснований, CAZAB были первым решающим шагом в создании объединенного западного разведывательного командования, способного бросить вызов Советскому блоку.

Конференции CAZAB идеально соответствовали темпераменту Энглтона, и он всегда казался максимально расслабленным в их сверхзащищенной среде с электронным управлением, борясь с бесконечной двусмысленностью зеркальной пустыни. Я полностью поддерживал эти встречи, которые были очень важны.

Азартные игры всегда были главной особенностью конференций CAZAB. Каждая ежедневная сессия обычно заканчивалась посещением школы покера, игрой, в которой Энглтон преуспел, хотя иногда мне удавалось «вывести его из себя». Скачки также были случайным развлечением. Я помню, как в нью-йоркском CAZAB в конце 1960-х — начале 1970-х годов Энглтон стал букмекером CAZAB на Вашингтонских международных скачках, в которых участвовали лошади со всего мира, которые были запланированы на первую половину дня. Перед встречей я попросил Энглтона положить 100 долларов на нос британской лошади. На нем ехал Лестер Пигготт, который в прошлом году победил победителя. Британская лошадка не вызывала восторга, но сотрудники МИ-5 и МИ-6, желавшие, чтобы их видели с поднятым флагом даже в самых секретных помещениях, вскоре заключили между собой пари в размере около 500 долларов.

В тот день, когда Энглтон выступил с длинным докладом о советских методах дезинформации дальнего действия, большинство умов, по крайней мере с британской стороны, были на ипподроме. Через час вошла секретарша Энглтона и, нервничая, протянула ему листок бумаги. Она протянула ему две квитанции; в первой было написано: «Сколько ты хочешь за свой дом, Джим?», а во второй говорилось: «Британская лошадь выиграла!»

— Господи Иисусе! — выругался Энглтон. — Я забыл отменить ставки, и эта чертова британская лошадь пришла со счетом 11:1!

В ту ночь, когда мы летели обратно в Вашингтон на маленьком винтокрылом самолете ЦРУ, Энглтон ползал по брюху фюзеляжа, выплачивая свои долги огромной пачкой 100-долларовых банкнот.

— Жертвы, которые я приношу ради Запада… — сказал он, заплатив мне за мой удар.

Но юмор не мог скрыть тот факт, что он наживал врагов по всему ЦРУ — в советском отделе, среди других директоров, завидовавших его власти, и среди тех офицеров, на перспективы продвижения по службе которых он негативно повлиял. Он был в безопасности, пока Хелмс был директором, но война во Вьетнаме быстро меняла облик Агентства, а набирающая силу политическая мода на разрядку начинала подрывать основы подозрительности времен холодной войны, на которых была построена его империя.

Один ветеран холодной войны, Билл Харви, уже ушел в отставку из-за алкоголизма. Энглтон тоже выпил гораздо больше, чем было полезно для него, и стал выглядеть не просто бледным, но по-настоящему опустошенным. Его настроение тоже изменилось. Он становился все более замкнутым, и сухой юмор становился все менее заметным. Он казался сдержанным и агрессивным, доверяя все меньшему количеству людей, которые все больше и больше настраивались против него.

Основными увлечениями Энглтона были выпивка, курение и рыбалка. Барри Рассел Джонс с изумлением рассказал мне, как сопровождал его на рыбалке на участке реки, которым он владел в штате Айдахо, и обнаружил, что Энглтон зарыл бутылки Jack Daniel’s под воду с интервалом в сто ярдов, чтобы его никогда не могли застать врасплох. Вернувшись в Вашингтон, он нашел утешение в выращивании экзотических орхидей (он был мировым экспертом), изготовлении изделий из кожи, чеканке золота или рыболовных приманок для своих друзей и поклонников.

Мы с Энглтоном проговорили до 4 часов утра, мы рассматривали все возможные сценарии дезертирства. Кто был правдив, а кто лжецом? Кто дезертировал, а кого послали? Эти строки, как стихи, запечатлелись в сознании ребенка. Мы оба были на дыбе. Так много зависело от правильных предположений о перебежчиках — для него убийство его президента; для меня следующий шаг в охоте на крота. В конце концов, мы пошли обратно через Александрию к мосту на 44-й улице. Энглтон припарковал свою машину за мемориалом Окинавы, недалеко от Национального кладбища. Энглтон был в высшей степени патриотичен в том уникальном американском стиле, который выражается в почтении к флагу, и символы национального наследия, такие как мемориал на Окинаве, очаровали его. Он остановился, чтобы взглянуть на него. Машины со свистом проносились позади нас по автостраде.

— Это работа Кима, — пробормотал он. Это был один из немногих случаев, когда я слышал, как он упоминал своего старого друга Филби.

Если в начале 1960-х существовал заговор с целью обмануть Запад с помощью перебежчиков, мы были легкой добычей для него. На протяжении всех тех лет как в Лондоне, так и в Вашингтоне проводилась сознательная политика, направленная на то, чтобы сделать все возможное для привлечения перебежчиков. Их рассматривали как секретное оружие, которое могло разрушить отлаженную машину на площади Дзержинского. Отчасти эта политика выросла из чувства вины. Ранние перебежчики, такие как Гузенко и фон Петров, были плохо вознаграждены за свои услуги и испытывали горечь от того, как с ними обращались. Им заплатили гонорар, а затем вытолкали обратно на холод и ожидали, что они будут устраивать свою жизнь как можно лучше. Большинство потерпело неудачу. Мы также чувствовали вину за неадекватные меры безопасности, которые привели к гибели Волкова и Кривицкого, и мы опасались, что если не будут предприняты сознательные усилия, чтобы показать преимущества дезертирства, слухи вернутся на Восток и помешают дальнейшим наступлениям.

К моменту прихода Голицына политика ужесточилась. Были разрешены любые способы обеспечения дезертирства, начиная с огромных выплат, но включая и другие методы. Я помню одну конкретную операцию, которая началась в середине 1960-х годов с участием старшего офицера КГБ по имени Сергей Григовин (псевдоним), которая иллюстрирует, на что мы были готовы пойти. Григовин уже был нам известен, потому что он служил в Дании, и датская разведывательная служба регулярно сообщала нам о его личности. Они также предоставили нам несколько фрагментов разведданных о нем — в частности, о том, что у него была репутация человека, наслаждающегося обществом женщин. Исходный отчет был направлен в D4, отдел управления агентами филиала D, и им было поручено следить за неосторожностью Григовина, поскольку он оставил свою жену в Москве.

Любой россиянин, и особенно офицер КГБ, которого подразделение безопасности КГБ, «SK», уличает в связи с женщинами на Западе, находится в серьезной беде, и у этого дела были отличные возможности. Год спустя агент D4, работающий на разведку, получил первую наводку. Его агент, высокопоставленный сотрудник газеты DAILY MIRROR, имел привычку время от времени встречаться с Григовиным на званых обедах. Его подруга рассказала ему, что у Григовина был роман с подругой, которой она представила русского. D4 поднял этот вопрос на еженедельной встрече с D1 (оперативный отдел), и было решено, что за ситуацией будут следить гораздо внимательнее. Агенту Раннеру было сказано мягко поощрять своего агента следить за развитием романа.

В конце концов, Григовин закончил с девушкой, и когда он в следующий раз встретился с женщиной, которая их познакомила, он спросил, знает ли она других друзей. D1 сразу понял, что это наш шанс. Если бы мы могли представить Григовину нашу собственную девушку, мы были бы в идеальном положении, чтобы начать операцию по захвату. План был представлен Ф. Дж., который дал свое согласие, хотя операция держалась в секрете от Министерства иностранных дел на том основании, что они, скорее всего, наложат на нее вето. D4 было поручено найти женщину, подходящую для этой работы. У них было несколько первоклассных девушек по вызову, которых они использовали для провокаций, и в конце концов одна из них была успешно представлена Григовину на вечеринке. Он отлично заглотил наживку и вскоре завел с ней роман.

События начали приближаться к своей кульминации. Он был помещен под усиленное наблюдение, и мы проанализировали различные возможности. Из наблюдения было очевидно, что Григовин интересовался девушкой исключительно для секса, и считалось, что шансов сыграть на струнах его сердца было мало. Это должна была быть прямая провокация.

Планы дезертирства сложны и требуют недель тщательного планирования. Сначала была нанята комната, установлено двустороннее зеркало и видеокамера. Затем были организованы конспиративные квартиры и транспорт для защиты Григовина, если он решит дезертировать. У него была семья в Москве, и на них были сделаны проверки на случай, если он договорился о том, чтобы их тоже отфильтровали.

Наконец, этот день настал. D1 взял руководство операцией на себя. Приехали Григовин с девушкой, и мы позаботились о том, чтобы у нас было добрых десять минут видеозаписи их в постели, прежде чем D1 и два дюжих офицера МИ-5 открыли дверь одним из ключей Лесли Джаггера.

— Боюсь, одна из наших… — сказал D1, когда девушку вытолкнули за дверь.

Григовин на мгновение выглядел ошеломленным. D1 указал на зеркало. Мгновение человек из КГБ смотрел прямо в камеру. Затем он понял.

— Я дипломат, — сказал русский. — Я требую разговора с посольством… У меня есть дипломатический паспорт!

Он попытался дотянуться до своих брюк. Один из наших парней встал на них.

— Едва ли дипломатичное поведение, — сказал D1. Он наклонился и бросил голому русскому его трусы. Затем он перешел к делу.

— Давай посмотрим правде в глаза, тебе конец, Григовин. Они отправят тебя обратно, если узнают.

Он позволил этой мысли проникнуть в себя.

— Ты выглядишь так, как будто тебе больше подходит Запад. Мы знаем, мы проверили. Четыре года в Америке, три года в Дании. Теперь Лондон. Ты ведь все равно не хочешь возвращаться, не так ли? Почему бы тебе не приехать? Мы позаботимся о тебе. Здесь хорошая пенсия. Ты будешь в безопасности.

Русский отмахнулся от предложения взмахом руки и снова потребовал поговорить со своим посольством.

В течение двух часов D1 пытался урезонить его. «Думай о будущем», — сказал он ему. Его лишат привилегий и с позором отправят обратно в Москву, дослуживать свою карьеру в каком-нибудь унылом сибирском форпосте. Больше никакой иностранной валюты, никаких заморских льгот.

— Я дипломат, — продолжал повторять Григовин. — Я требую поговорить с моим посольством.

Он был похож на захваченного в плен летчика времен Второй мировой войны, называя только свое имя, звание и серийный номер. Он был отличным солдатом, и в конце концов мы поняли, что дезертирства быть не должно. Ему вернули одежду, и мы бросили его обратно на тротуар возле Кенсингтон Парк Гарденс. Месяцы планирования, годы терпеливого ожидания были потрачены впустую.

На следующее утро в посольство был доставлен анонимный коричневый пакет, адресованный лично послу. В нем были фотографии Григовина в постели. В тот вечер Специальное подразделение заметило, как сотрудника КГБ сопровождали на самолет Аэрофлота. Мы отправили отчет в резидентуру МИ-6 в Москве, посоветовав им присматривать за ним на случай, если он передумает и ему удастся установить контакт. Но больше мы ничего не слышали о Григовине.

Дезертирство всегда сопряжено с трагедией, но ни одно из них не было таким печальным, как случай с молодым человеком по имени Наденски (имя вымышлено) — перебежчиком, который изменил свое мнение. Он работал в отделе доставки Торговой делегации, и мы сразу определили в нем офицера КГБ. Он был тихим человеком, и его единственной претензией на известность было то, что его жена была родственницей высокопоставленного советского чиновника в Политбюро. Впервые он привлек наше внимание, когда сотрудники «наружки» увидели, как он встречается с девушкой в лондонском парке.

Первоначально все усилия были направлены на девушку. Сотрудники «наружки» проследили за ее домом, и она была идентифицирована как секретарь в незначительном правительственном учреждении, не имеющем доступа к секретным материалам. Майкл Маккол отправился к девушке и спросил, почему она встречается с советским чиновником. Она убедила его, что Наденски интересовался ею не в шпионских целях. Они любили друг друга, и она понятия не имела, что он связан с КГБ. Она сказала, что он был совсем не таким, каким она представляла русских. Он был романтичным и довольно напуганным человеком, который постоянно говорил о том, чтобы начать новую жизнь для себя на Западе.

Еще раз D1 (операции) и D4 встретились, чтобы обсудить наилучший план действий. Мы решили попросить девушку продолжать роман в обычном режиме, пока мы планировали подход к Наденски. Было очевидно, что операция не могла продолжаться в течение длительного времени. Девушка уже находилась в состоянии сильного стресса, и казалось вероятным, что вскоре она выдаст себя. Но награда была значительной. Хотя сам Наденски был офицером низшего звена, почти наверняка кооптированным на время своего пребывания в Лондоне, он имел огромную пропагандистскую ценность. Это было время дезертирства дочери Сталина Светланы, и мы знали, в какое замешательство это привело бы россиян, если бы родственник одного из их высокопоставленных политиков попросил убежища на Западе.

В следующее воскресенье Наденски должен был посетить Харвич по официальному делу. Он сопровождал нескольких советских моряков на их корабль, который должен был отплыть той ночью, и он регулярно обращался за разрешением в Министерство иностранных дел, чтобы покинуть 80-километровое ограничение, которое наложено на всех дипломатов Восточного блока. Маккол сидел в своей машине возле Харвичских доков с командой наблюдателей и ждал, когда появится Наденски. Когда он проходил мимо, Маккол окликнул его по имени. Он на мгновение заколебался.

— Мы знаем о девушке… — прошипел Маккол, — мы знаем, что ты хочешь остаться. Быстро садись в машину, и мы сможем поговорить!

Наденски посмотрел вверх и вниз по улице, а затем, улучив момент, нырнул на заднее сиденье машины. Маккол поехал прямо к моему дому в Эссексе. Мы напоили его чаем и старались не слишком много разговаривать. Птица была у нас, но важно было не вызвать у него паники.

— Я слышал, ты хочешь присоединиться к нам…? — начал я, когда Наденски приспособился к своему окружению.

Он кивнул, сначала нервно, а затем решительно.

— Мы полагаем, что вас завербовали? — поинтересовался я.

Он залпом выпил свой чай.

— Вы имеете в виду КГБ? — спросил он на хорошем английском.

— Мы предполагали, что ты был, — продолжил я.

— У тебя нет выбора, — внезапно вспыхнул он с некоторой горечью. — Если они хотят, чтобы ты работал на них, они просто приказывают тебе. У тебя нет выбора.

Я пробежался по договоренностям, которые мы могли бы организовать. Там была бы безопасность, пенсия, а позже, возможно, и работа. Была бы короткая встреча с девушкой, но затем ему пришлось бы усердно работать в течение нескольких месяцев.

— Для британской безопасности, я знаю, — сказал он. Он слегка улыбнулся. Он знал правила игры, завербованный или нет.

В тот вечер мы отвезли Наденски на конспиративную квартиру недалеко от Уимблдона, и вместе с ним внутри была выставлена вооруженная охрана. Двенадцать часов спустя Министерство иностранных дел получило запрос от советского посольства с вопросом, есть ли у них какая-либо информация о местонахождении некоего младшего дипломата, который исчез, возвращаясь из обычного визита в Харвич.

Северный департамент Министерства иностранных дел уже был предупрежден о дезертирстве Наденски заместителем генерального директора, затем Ф. Дж. Министерство иностранных дел отнеслось к этому вопросу так, как они относились ко всем вопросам, которые могли расстроить русских, как к чему-то, чего следует избегать любой ценой. Они немедленно послали чиновника на конспиративную квартиру, чтобы допросить Наденски. Его спросили, подает ли он заявление добровольно и хочет ли он поговорить с кем-нибудь в советском посольстве. Он подтвердил, что его решение было добровольным, и сказал, что у него нет желания разговаривать ни с кем из русских. Министерство иностранных дел сообщило эту новость советскому посольству.

Сразу же было замечено, что жена Наденского уезжает в Москву. На следующий день советское посольство потребовало, чтобы Министерство иностранных дел организовало для жены Наденского возможность поговорить с ним по телефону из Советского Союза. Сначала Наденски не хотел с ней разговаривать, и мы были очень недовольны этой вопиющей попыткой оказать давление на человека, и без того находящегося в большом напряжении. Но Министерство иностранных дел настояло на соблюдении протокола.

Звонок был лишь первым из многих, на которых настаивали русские в течение следующих четырех дней. В основном звонила жена Наденского, но другие родственники, в свою очередь, слезно умоляли его пересмотреть свое решение.

— Подумай о нас, — сказали они ему, — подумай о разорении и скандале, которые постигнут нас.

Наденски начал заметно слабеть. В Уайтхолле Министерство иностранных дел и МИ-5 практически подрались. Мы хотели знать, почему Министерство иностранных дел разрешило эти звонки, когда русские никогда не разрешали доступ к нашим людям, таким как Гревилл Уинн, когда они были арестованы в Москве. Но Министерство иностранных дел, мало заботясь о наших приоритетах и совершенно не заботясь об интересах Наденски, придерживалось тонкостей дипломатического ремесла.

— Мы не можем отказать семье в гуманитарном доступе, — сказали они.

На четвертый день Наденски сказал нам, что решил вернуться. Это доставляло слишком много хлопот его семье. Маккол пытался указать на опасности, но это было бесполезно. Он был как пациент на операционном столе, зависший между жизнью и смертью, и теперь мы могли чувствовать, как он мягко ускользает.

— Ты уверен, что хочешь вернуться? — я спросил Наденски, когда видел его в последний раз, незадолго до того, как он вернулся.

— То, что я хочу, больше не имеет значения, — сказал он без эмоций. — Я выполнил свой долг перед своей семьей.

Фатализм был единственным прибежищем Наденского. Он был одной из многих безликих жертв холодной войны, его жизнь была зажата между двумя великими секретными армиями, противостоящими друг другу на Западе и Востоке.

Но если мы сами были виноваты в том, что попали в лабиринт разведданных, предоставленных перебежчиками, то нам отчаянно нужен был выход. Энглтон предпочел слепую веру в Голицына, которая привела его в безопасное место. С одной стороны, имело смысл обратиться к архитектору лабиринта, чтобы он помог нам найти выход. Но хотя я начинал как горячий поклонник Голицына и всех его теорий, к концу 1960-х у меня появились сомнения.

Проблема заключалась в одержимости Голицына своей «методологией». Он утверждал, что если бы ему предоставили доступ к файлам западных разведывательных служб, это вызвало бы в его памяти ассоциации, которые могли бы привести его к шпионам. Теория заключалась в том, что, поскольку большая часть разведданных, которые он видел на площади Дзержинского, была скрыта от посторонних глаз, другими словами, источник был замаскирован для защиты личности агента, поставляющего информацию КГБ, если бы он прочитал файлы, он мог бы воспользоваться знакомыми материалами, которые он видел в реестре КГБ.

Существовало два способа сыграть с Голицыным. Первый заключался в том, чтобы принять его методологию и позволить ему диктовать всю направленность политики контрразведки. Другой состоял в том, чтобы продолжать выполнять разочаровывающую задачу, пытаясь вытянуть из него крупицы фактов, такие как информация, содержащаяся в отчетах, которые он видел, приблизительное местонахождение агента и так далее, которые затем можно было бы расследовать с помощью традиционных методов контрразведки.

Там, где западным контрразведывательным службам удавалось получить от него такого рода фактические зацепки, Голицын оказывал огромную помощь. Так мы, наконец, вышли на Вассалла, и как Марсель Шале смог идентифицировать Жоржа Пака. То же самое было и с политической разведкой Голицына. Там, где он придерживался того, что видел и слышал, он был впечатляющим и правдоподобным. Например, нет сомнений в том, что он присутствовал на знаменитом совещании под руководством Шелепина, на котором было создано Управление D, ответственное за операции по дезинформации. Но там, где Голицын экстраполировал то, что он знал, для разработки широких теорий, таких как его сорокалетняя грандиозная программа дезинформации, или где он пытался вписать события, произошедшие после его дезертирства, в свои теории, как он сделал с китайско-советским расколом, он потерпел катастрофу.

Большинство помощников Голицына в МИ-5, одним из которых был я, вскоре порвали с более дикими теориями Голицына и строгим следованием его методологии. Только Артур и более младшие офицеры, такие как Стивен де Моубрей, который отвечал за Голицына во время исполнения обязанностей офицера связи МИ-6 в Вашингтоне в начале 1960-х, остались лояльными.

Но в Вашингтоне ситуация была совсем иной. Энглтон проглотил крючок, леску и грузило «методологии» и позволил Голицыну свободно перемещаться по файлам ЦРУ, выбирая предателей, по-видимому, наугад, и часто неспособный оправдать свои решения чем-либо иным, кроме самых надуманных оснований. Результаты были катастрофическими и привели к худшим проявлениям неправильного суждения контрразведки. Ряд старших офицеров ЦРУ, в первую очередь Дейв Мерфи, глава советского отдела, несправедливо попали под подозрение, их карьеры были разрушены. В конце концов, ситуация стала настолько плохой, когда в результате наводок Голицына под подозрением оказалось так много разных офицеров, что ЦРУ решило, что единственным способом устранить сомнения было расформировать советское подразделение и начать все сначала с совершенно новым составом офицеров. Очевидно, что это был выход из лабиринта, но он никогда не мог оправдать ущерб моральному духу в Агентстве в целом.

Хотя МИ-5 избегала эксцессов ЦРУ, с Голицыным по-прежнему плохо обращались. Ему позволяли считать себя слишком важным. Ко всем перебежчикам следует относиться на расстоянии вытянутой руки и заставлять их зарабатывать себе на пропитание, и им следует давать как можно меньше отзывов, чтобы они никогда не смогли оценить свою собственную значимость по отношению к остальной деятельности разведывательной службы. С самого его первого визита в Британию в 1963 году мы открылись Гольцину, и я был ответствен за это не меньше, чем кто-либо другой. Когда началось дело Митчелла, мы с Артуром поделились с ним всем, с согласия Холлиса и Ф. Дж. Он даже выбрал кодовое название для этого дела, «Петерс», в честь известного старого офицера разведки-чехиста. Он с самого начала знал, что мы охотимся на шпиона высокого уровня, и это неизбежно должно было повлиять на разведданные, которые он нам передавал. В напряженные и почти истерические месяцы 1963 года, когда запах предательства витал в каждом коридоре, легко понять, как наши страхи питались его теориями.

Но нет сомнений в том, что он знал о многих проникновениях на Западе. Записи в Британии, Норвегии и Франции доказывают это. Но в нашей спешке мы так и не смогли получить неповрежденную версию всех его зацепок, и это, я уверен, все еще дорого обходится Западу.

В 1967 году ситуация окончательно повернулась против Голицына. Его пригласили выступить на первой конференции CAZAB в Мельбурне, Австралия. Его появления с нетерпением ждали все присутствующие, поскольку так много за предыдущие пять лет утекло от него. Голицын был самоуверен, как всегда, и вскоре разразился пространной речью о неспособности западных разведывательных служб правильно интерпретировать его материалы.

— Я знаю о других шпионах, — прогремел он, — почему вы не хотите сотрудничать со мной?

Он уделял особое внимание Британии и множеству проникновений, которые, по его утверждению, еще не были обнаружены и которые мог определить только он. Ф. Дж. улыбался улыбкой, которую приберегал для особо надоедливых людей. Он всегда ненавидел, когда его белье стирали на людях. Наконец, его терпение лопнуло.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Досье… доступ к вашим досье, — ответил Голицын.

— Хорошо, ты можешь получить их — все, что захочешь. Посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь, что ты можешь нам дать.

Голицын приехал весной 1968 года. Сначала я настаивал, чтобы он приехал сразу, но в Лондоне была зима, и он мрачно сказал мне, что за свою жизнь уже повидал слишком много снега. Его поселили на конспиративной квартире недалеко от Брайтона, и Майкл Маккол с женой жили с ним, чтобы вести хозяйство и составлять ему компанию. Каждую неделю я приезжал из Леконфилд-хауса с портфелем файлов для его изучения.

Когда я впервые дал ему материал, я предупредил его, что он не может делать заметки. И. Ф. Дж., и я были обеспокоены тем, что часть мотивации его «методологии» заключалась в том, чтобы он мог собрать как можно больше разведданных от каждой западной службы для какой-то неизвестной будущей цели.

— Ну конечно, — раздраженно ответил он, — я профессионал, Питер, я понимаю эти вещи.

В течение четырех месяцев Голицын рылся в самых секретных файлах МИ-5, и каждый месяц Майкл Маккол ходил в банк Glyn Mills и снимал 10 тыс. фунтов наличными, складывал их в маленький чемоданчик и приносил его Голицыну.

Но за все эти деньги Голицын мало что мог дать. Ф. Дж. раскрыл его блеф. Конечно, там были кое-какие полезные вещи. Он изучал «ВЕНОНУ» и смог заполнить несколько групп, используя свои знания о процедурах КГБ. Он потратил много времени на изучение файлов языковой школы объединенных служб в Кембридже, просматривая биографические данные кандидатов, чтобы понять, привлек ли кто-нибудь его внимание. Мы даже провели голосовые тесты с некоторыми из тех, кто его особенно интересовал, чтобы посмотреть, сможет ли Голицын определить по используемым ими идиомам, подхватывают ли они русские слова от контролеров КГБ. Это было хитроумно, но так и не окупилось, и в конце концов мы решили, что единственное безопасное решение — закрыть школу.

Но в решающей области — независимо от того, мог ли он пролить какой-либо свет на проблему проникновения, — он потерпел полное фиаско. Он добавил еще несколько деталей в обвинение Скрипкина, и у него действительно была одна совершенно странная теория. Он потратил недели на изучение трафика «ВЕНОНЫ», чтобы понять, может ли он помочь нам идентифицировать неизвестные криптонимы. Его особенно заинтересовали двое — Дэвид и Роза, — которые, судя по уже разорванному сообщению, явно работали вместе, вероятно, как муж и жена или, возможно, брат и сестра. Голицын запросил досье всех офицеров МИ-5, которые служили в то время, когда был захвачен трафик «ВЕНОНЫ». Однажды он объявил, что у него есть ответ.

— Ваши шпионы здесь. Моя методика раскрыла их, — мрачно произнес он, указывая пальцем, как искатель ведьм, на две папки на столе перед ним. Я хорошо знал эти папки. Они принадлежали Виктору и Тесс Ротшильд.

— Не говори полный абсурд, Анатолий, — сказал я. — Виктор — один из лучших друзей, которые когда-либо были у этой Службы… Как, черт возьми, ты пришел к такому выводу?

— Они евреи. Дэвид и Роза — еврейские имена…

Для меня это звучало как антисемитизм КГБ, и я не мог отделаться от мысли, что если бы это было ЦРУ, а я был бы Энглтоном, Виктор и Тесс почти наверняка были бы занесены в список шпионов по необоснованной интерпретации Голицына.

Основная проблема методологии Голицына заключалась в том, что он интерпретировал досье так, как будто все еще работал в КГБ. Он искал операции, которые пошли не так, или ошибки, которые были приписаны одному офицеру.

— Где сейчас этот человек? — спрашивал он.

— Работает там же, — ответил я.

Голицын несколько дней ничего не говорил, а затем объявлял, что уверен, что этот человек — предатель.

— Но почему, Анатолий?

— Потому что в КГБ провал — серьезное преступление. Тебе бы не доверяли, и это делает человека несчастным, и, возможно, тогда он подумывает о том, чтобы обратиться.

Он никогда не понимал культуру Запада, и поскольку он сам был вынужден дезертировать из-за того, что его карьера была подорвана после неудачного визита к Сталину, он предположил, что любой на Западе поступил бы точно так же.

— Но на Западе все по-другому, — обычно говорил я ему. — Здесь мы так себя не ведем — такое случается только в ФБР.

Голицын выглядел бы озадаченным. Он был человеком, почти лишенным чувства юмора.

— Послушай, Анатолий, мы изучали это двадцать лет, и мы не знаем, кто такие шпионы, и твои догадки нам совсем не помогают.

Он посмотрел на меня и опустил взгляд на досье, как будто хотел обвинить меня в том, что я сомневался в нем.

— Что ты знаешь, Питер, — рычал он, — тебя не было там, на площади Дзержинского, как меня.

Но, несмотря на все его тщеславие и жадность, он был настоящим человеком, с той внезапной грустью, которая присуща всем русским. Я помню, как однажды днем показывал ему досье Волкова. Когда он прочитал историю о попытке перебежчика, чье досье оказалось на столе Кима Филби, он начал плакать.

— Как ты мог быть таким беспечным, Питер? — спросил он с болью, слишком хорошо понимая, что если бы не милость Божья, Голицына постигла бы та же участь.

Мы с Макколом выглядели смущенными. У нас не было оправдания, которое мы могли бы привести.

К концу его пребывания мои сеансы с Голицыным выродились в утомительные обличительные речи о дезинформации и переработке информации, которая уже существовала в нашем Реестре. Он был тенью человека, который пленил лучшие умы западной контрразведки своей фотографической памятью и безошибочным вниманием к деталям. Перед уходом он вручил нам объемистый машинописный текст, который он с трудом составил сам, печатая одним пальцем на старом портативном компьютере Olivetti. Он сказал мне, что это окончательное исследование по теории дезинформации. Я передал это в архив. Время, когда я ждал каждого его слова, давно прошло. Я даже не потрудился прочитать это.

Следующей зимой я снова увидел Голицына в Нью-Йорке. Мы пообедали в итальянском ресторане недалеко от Центрального парка. Это был печальный, тайный случай. Голицын все еще говорил о своих планах относительно института по изучению дезинформации и новых зацепках, которые он обнаружил. Но он знал, что ему конец. Чехословацкое вторжение прошлым летом привело к потоку новых перебежчиков на Запад — таких людей, как Фролик и Август, чья информация была менее амбициозной, но легче усваивалась. Он знал, что он был вчерашней газетой, и я думаю, он мог сказать, что я потешался над ним.

Недавно он пережил трагедию. Его дочь, в которой он души не чаял, стала жертвой высшей западной порочности — наркомании — и покончила с собой. Это был ужасный удар, и Голицын винил себя.

После обеда мы вместе прогулялись по Центральному парку под ярким зимним солнцем. Он хотел, чтобы я посетил его ферму в северной части штата Нью-Йорк, но я сказал ему, что мне нужно возвращаться в Лондон. Говорить было почти нечего.

— Ты думаешь вернуться домой? — спросил я его, когда мы подошли к прощанию.

— О нет, — ответил он после долгой паузы, — они бы никогда меня не простили.

Голицын редко говорил о СССР, но это явно было у него на уме.

— Ты скучаешь по дому?

— Иногда…

Мы попрощались, и его ноги издали хрустящий звук, когда он уходил по снегу. Как и все перебежчики, Голицын чувствовал холод.

Поскольку Голицын не смог продвинуться дальше в решении проблемы проникновения, МИ-5 оказалась в ловушке посреди лабиринта. Поиски шпиона высокого уровня, в отношении которого «FLUENCY» считала сэра Роджера Холлиса лучшим подозреваемым, были приостановлены с 1966 года, чтобы все внимание могло сосредоточиться на охоте за агентом среднего уровня. С допуском Хэнли не было очевидного пути вперед. Отказались ли мы от поиска агента среднего уровня и предположили, что история Голеневского была подброшена, или мы продолжили поиск других кандидатов, среди которых был номер, который подходил почти так же хорошо, как Хэнли? Если мы предположили, что история об агенте средней руки Голеневского была подброшена, предположили ли мы, что это была приманка, чтобы отвлечь наше внимание от другого агента средней руки или от шпиона высокого уровня? Существовало ли и то, и другое или ни то, ни другое? Ничего не предпринимать было явно невозможно, и поэтому, подобно актерам в греческой трагедии, у нас не было реального выбора, кроме как продолжать расширять наши расследования, распространяя яд все дальше по коридорам.

Следующим подозреваемым был Грегори Стивенс (псевдоним), экстравертный и одаренный офицер с великолепным чувством юмора. Стивенс примерно на 60 процентов соответствовал обвинению Голеневского. У него было еще более сильное польское происхождение, чем у Хэнли. Он был наполовину поляком по происхождению и дослужился до прежней работы Хэнли в качестве главы польского отдела МИ-5, где его знание языка, культуры и истории страны его матери сделало его весьма успешным. По иронии судьбы или, возможно, зловеще, Стивенс был офицером, который брал интервью у Голеневского в 1963 году и впервые услышал историю агента среднего уровня. Было ли это, как и визит Холлиса к Гузенко, просто еще одним совпадением?

Стивенс, как и Хэнли, тоже был бывшим военным, и у него также была связь с офицером КГБ, который, как утверждал Голеневский, осуществил вербовку. Оба мужчины присутствовали на Ялтинской конференции в 1945 году, Стивенс в качестве военного переводчика, назначенного помогать Сталину с его переводами на английский, пока Сталин не пожаловался, что он говорит по-русски с польским акцентом.

Как и Хэнли, Стивенс также проходил психиатрическое лечение, и я снова нанес осторожный визит на Харли-стрит. Но в то время как Хэнли сообщил своему врачу о характере своей профессии, Стивенс никогда не намекал на свою причастность к национальной безопасности.

— Я бы не подумал, что он достаточно стабилен для такой работы, — сказал доктор.

— Вы находите его заслуживающим доверия? — небрежно спросил я.

— Он очень умен, — ответил доктор, — но я думаю, что его ум иногда может сбить его с пути истинного.

— Что вы имеете в виду?

— В нем есть что-то от Уолтера Митти. Я не думаю, что вы всегда могли полагаться на то, что он говорил.

Чем больше я изучал это дело, тем больше у меня появлялись сомнения, следовало ли вообще вербовать Стивенса. Это казалось трудным сказать. Он был хорошим офицером и ценным приобретением для Службы, но, в конце концов, если проверка что-то значила, этого человека вообще не следовало допускать. Проблемы с психикой были лишь небольшой частью этого. По-настоящему беспокоило его польское происхождение. Согласно его послужному списку, он регулярно посещал Польшу с разрешения офиса на частные праздники, чтобы повидаться со своими родственниками. Его дядя, которому он был особенно близок, был активным членом польской коммунистической партии, и они иногда встречались в Лондоне. Для организации, которая регулярно отклоняла любого заявителя, имеющего в своей семье даже малейший след британской коммунистической партии, дело Стивенса представляло собой очевидную проблему. И тот факт, что он был связан с расследованием деятельности агента средней руки, делал ситуацию еще более несостоятельной, поскольку для того, чтобы оправдаться, он должен был выйти чистым из тщательной проверки. С половиной его семьи, живущей за «железным занавесом», адекватный ветеринар был невозможен.

Расследование было проведено настолько далеко, насколько это было возможно, а затем Стивенса вызвали на допрос, который я проводил вместе с Джимом Патриком, одноглазым офицером-гуркхом, работавшим дознавателем в D3.

Стивенс, очевидно, наполовину ожидал звонка с тех пор, как впервые услышал, как Голеневский говорил об агенте средней руки со связями в Польше. Он был попеременно агрессивен и защищался. Он нервно посмотрел мне в глаза, как будто хотел убедить меня, что говорит правду. Он согласился, что он хорошо подходит для обвинения, и согласился с тем, что человек с его прошлым был странной вербовкой для такой организации, как МИ-5.

— Я всегда задавался вопросом, когда все осознают во мне польское происхождение, — сказал он. — Полагаю, теперь я подведу тех, кто принял решение о моем приеме на службу.

— Я не знаю, — ответил я, — но если это тебя хоть немного утешит, решать буду не я. Это будет Ф. Дж.

Он, очевидно, чувствовал, что каким бы образом ни прошел допрос, он вряд ли сможет победить. В отличие от Хэнли, он не мог на самом деле надеяться пройти сквозь огонь невредимым.

Мы встречались три дня, когда однажды утром он спокойно вошел в комнату и сел за стол напротив меня.

— Пришло время мне кое-что тебе сказать, — сказал он. — Я решил признаться…

Я бросил взгляд на Джима, который немедленно начал делать заметки. Это была всего лишь дополнительная мера предосторожности, поскольку все сеансы записывались на пленку.

— Да, — продолжал он, — я годами хотел рассказать кому-нибудь об этом. Ты прав… Я тот шпион, которого ты ищешь.

Казалось, он съежился перед нами, его плечи вздымались, как будто он плакал. Но это длилось всего секунду или две, прежде чем он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Ты действительно это имеешь в виду, Грег? — спросил я.

— У вас есть свидетель, не так ли?

— Ты понимаешь, что тебе придется сделать заявление в Отделении?

Он кивнул. Я наклонился к Джиму и сказал ему сообщить сотруднику службы безопасности генерального директора, Тому Робертсу, и организовать немедленное прибытие специального подразделения. Мы со Стивенсом сидели друг напротив друга, досье и вопросы передо мной внезапно оказались излишними.

— Это все правда, Питер, — снова сказал он ясным голосом.

Я сказал ему, что ему лучше ничего не говорить, пока не приедет Том Робертс. Вернулся Джим Патрик. Еще несколько секунд мы сидели в тишине, а затем я заметил, как плечи Стивенса снова опустились. На мгновение мне показалось, что он плачет, возможно, даже на грани срыва. Это часто случается.

«Черт возьми, — подумал я про себя, — надо было позвать врача из офиса».

Затем внезапно он начал хохотать.

— Ты действительно поверил мне, не так ли? — воскликнул он.

На секунду я почувствовал прилив смущения.

— Я не уверен, что понимаю…?

— Ты хотел шпиона, не так ли, — сказал он, внезапно покраснев, теперь, когда шутка закончилась. — Я подумал, что дам тебе одного. Меня все равно собирались убить. Я знаю это!

— Я не думаю, что нам следует обсуждать этот вопрос здесь, — ответил я. — Том Робертс будет здесь через минуту, вы можете объяснить все это Ф. Дж.

Насколько я знал, это было настоящее признание, от которого он пытался отказаться, хотя я чувствовал, что знал Стивенса достаточно хорошо, чтобы поверить, что он просто валял дурака. Но это был глупый поступок. Все его шансы выжить во время расследования почти наверняка исчезли.

Ф. Дж. был потрясен, когда услышал, что произошло. Он был юристом и испытывал почтенное уважение к тонкостям процессов МИ-5.

— Что ты думаешь? — спросил он меня, когда я вернулся в его офис. — Признание было ложным или ты думаешь, он отказался от него?

— Вы знаете мое мнение, — ответил я. — Я уверен, что с ним все в порядке, потому что я думаю, что агент среднего уровня с самого начала был ложным обвинением. Я просто думаю, что у него был нервный срыв…

Ф. Дж. хмыкнул. Рассказы о ложных перебежчиках никогда не приветствовались человеком его уроня.

— Ты же не думаешь, что он все это выдумал — я имею в виду историю Голеневского? — спросил он.

Я сказал ему, что мы проверили записи перед допросом.

— Я даже попросил Стивенса проверить перевод. О, Голеневский сказал все правильно.

— Не представляю, как мы можем его удержать, — пробормотал он, жуя трубку. — Человек явно неуравновешенный. Польский тоже выглядит гротескно. Что-то вроде того, что попадает в газеты.

Он махнул мне рукой, чтобы я уходил.

В течение часа карьера Грегори Стивенса была прервана. Он провел десять минут с Ф. Дж., и Том Робертс проводил его до тротуара у Леконфилд-хауса. У него даже не было возможности забрать личные вещи из ящиков своего стола.

Несколько дней спустя Артур пришел навестить меня. Мы с ним мало виделись с тех пор, как он ушел в МИ-6. Он постарел и казался менее целеустремленным, чем был раньше, хотя прошлое все еще держало его. Он хотел узнать о Стивенсе. В былые времена они были друзьями в отделении D, и Артур, который был намного старше, относился к нему почти по-отечески.

— Тебе обязательно было это делать? — спросил он.

Я рассказал ему об агенте средней руки, об отказе от признания, о замешательстве и сомнениях, которые мучили всех нас.

— Что еще мы могли бы сделать? — спросил я. — Как мы можем сказать Уайтхоллу, чтобы он провел проверку, а затем сами закрыть на это глаза?

Артур знал, что мы были правы, но цена становилась все выше.

— Это отравляет нас всех, — тихо сказал он.

Уход Грегори Стивенса вызвал большую горечь в офисе. Он был популярным офицером, и в этом неизбежно обвинили меня. Никто, за исключением горстки старших офицеров, не знал контекста, который привел к его расследованию, — долгой истории предполагаемого проникновения высокопоставленных лиц в МИ-5, откровенных признаний, ужасной тайны беглых выводов, в которых был замешан сэр Роджер Холлис, и охоты на агента среднего уровня.

По офису начали распространяться слухи о том, что D3 проводит проверки в офисе и что такие офицеры, как Грегори Стивенс, становятся жертвами. Поговаривали о гестапо. Младшие офицеры начали избегать меня в столовой. Случайные разговоры со многими моими коллегами стали редкостью. Те из нас, кто был вовлечен в проблему проникновения, были изолированы, их боялись и им не доверяли в равной степени.

То же самое было и в МИ-6. После многих лет пренебрежения в середине 1960-х был назначен новый глава контрразведки Кристофер Филпоттс, примерно в то время, когда «Беглость» сдвинулась с мертвой точки. Филпоттс во всех отношениях походил на фигуру из старого режима британской разведки. Он был харизматичным героем войны со склонностью к галстукам-бабочкам. Но он был сторонником строгой дисциплины, который считал, что после бегства Филби авгиевы конюшни нуждаются в чистке. Тщательный пересмотр процедур безопасности и персонала был предварительным условием для возвращения самоуважения к Службе, которая, несмотря на все усилия Дика Уайта, все еще не оправилась от ран Филби, Суэца и коммандера Крэбба. Те, кто не мог удовлетворительно рассказать о своем прошлом, должны были уйти. Национальная безопасность требовала, чтобы, наконец, презумпция невиновности была предоставлена государству.

Филпоттс безоговорочно поддержал «FLUENCY» и инициировал собственную программу проверки внутри Century House. По меньшей мере восемь старших офицеров были вынуждены уйти в отставку в результате нового режима Филпоттса. Один офицер, например, был вынужден уйти, когда выяснилось, что у него был длительный роман с Литци Фридман, даже не заявив об этом в офис. Фридман была первой женой Филби и почти наверняка тем человеком, который завербовал его на советское дело. Другой пострадавший высокопоставленный офицер был членом коммунистической партии в 1930-х годах.

Несколько офицеров, прошедших языковую школу Объединенных служб, также не смогли объяснить расхождения в своем происхождении и предпочли уволиться. Даже Николас Эллиот, так долго поддерживавший Филби, пока наконец не поехал в Бейрут за своим признанием, подвергся расследованию на случай, если Филби удалось вытянуть из него информацию. Но после длительного допроса Эллиотт только что убедил своего следователя, Артура Мартина, что с ним все в порядке.

Ничто из этого не было предательством. Но в клубном мире разведки так долго не соблюдались обычные правила проверки, что, когда пришла расплата, это было внезапно и болезненно. Большая часть вины за чистки внутри МИ-6 была возложена на МИ-5 и, в частности, на таких людей, как Патрик Стюарт и я. Многие считали, что МИ-5 воспользовалась дезертирством Филби, чтобы свести несколько старых счетов.

Я был непопулярен в определенных подразделениях МИ-6 с момента моего пересмотра дела Пеньковского. Но именно дело Эллиса действительно принесло мне неугасающую вражду старой гвардии МИ-6, вражду, которую я носил как знак достижения.

Дело Эллиса вызывало трения между МИ-5 и МИ-6 почти так же долго, как и дело Филби. Это началось после дезертирства Берджесса и Маклина, когда МИ-5 начала повторно анализировать разведданные, предоставленные перебежчиком Уолтером Кривицким. Один из сериалов Кривицкого касался русского эмигранта из Парижа по имени Владимир фон Петров, который, как утверждал Кривицкий, был важным агентом Четвертого управления, ГРУ, в довоенный период, с хорошими источниками в Великобритании, а также Германии, где он действовал как двойной агент для немцев и русских.

МИ-5 было интересно выяснить, кем могли быть эти источники, поэтому они изучили досье фон Петрова и нашли серию отчетов об итогах допросов офицеров абвера, сделанных в конце войны. Офицеры абвера подтвердили, что фон Петров управлялся ими как их агент, хотя, конечно, они не знали, что он также работал на русских. Некоторые упоминали, что у фон Петрова был источник в британской разведке, который мог получить наш боевой приказ, а также детали жизненно важных операций, таких как прослушивание секретной телефонной связи между Гитлером и его послом в Лондоне фон Риббентропом. Один офицер абвера даже запомнил имя источника фон Петрова — это был капитан Эллис, австралиец, блестящий лингвист, у которого была русская жена.

Чарльз «Дики» Эллис был тогда старшим офицером МИ-6, недавно повышенным с должности контролера МИ-6 по делам Дальнего Востока, чтобы отвечать за все операции в Северной и Южной Америке. Он присоединился к МИ-6 в 1920-х годах и базировался в Париже, где отвечал за вербовку агентов в общине белых русских эмигрантов. В этот период он завербовал агента, имевшего доступ к фон Петрову.

Довоенное сообщество русских эмигрантов было выгребной ямой неопределенной лояльности, и когда МИ-5 возбудила дело против Эллиса, МИ-6 отвергла любую возможность того, что он мог быть шпионом. Они утверждали, что гораздо более вероятно, что фон Петров работал на Эллиса, чем наоборот, и лгал, чтобы защитить себя. В любом случае, Эллис предпочел досрочный выход на пенсию и планировал вернуться в Австралию. Дик Уайт, недавно назначенный в МИ-5 и не желающий еще больше усугублять напряженность, и без того накалившуюся до предела из-за нарастающих подозрений против Филби, согласился отложить это дело, где оно тлело в реестре, пока я не занял должность D3.

Когда Филпоттс занял пост главы контрразведки, я обратился к нему как к председателю FLUENCY и спросил, готов ли он санкционировать совместное расследование МИ-5 — МИ-6 в отношении Эллиса, чтобы окончательно раскрыть дело. Он пошел к Дику Уайту, который дал свое согласие, и я начал работать с молодым офицером контрразведки МИ-6 по имени Банни Панчефф.

Настоящая трудность в деле Эллиса заключалась в попытке определить, работал ли он на немцев или русских, или на обоих. Вначале мы получили подтверждение рассказу офицера абвера, когда проследили записи довоенной операции по прослушиванию связи Гитлера с фон Риббентропом. Офицером, ответственным за обработку продукта, был Эллис. Вопрос заключался в том, предоставлял ли он информацию фон Петрову, зная, что он русский шпион, или он предполагал, что работает только на немцев.

Первое, что убедило меня в том, что Эллис всегда был русским шпионом, было обнаружение распространения отчета офицера абвера, в котором он утверждал, что британским источником фон Петрова был капитан Эллис. Отчет был регулярно отправлен Киму Филби в Департамент контрразведки. Он нацарапал на полях: «Кто такой этот человек Эллис? NFA», что означает «Никаких дальнейших действий», прежде чем спрятать отчет в файлах. В то время кабинет Эллиса находился всего в нескольких дверях по коридору, но мне это показалось крайне подозрительным упущением со стороны обычно проницательного Филби.

Это была только первая из ряда интересных связей между карьерами Филби и Эллиса. В течение года после того, как Филби попал под подозрение, Эллис досрочно ушел в отставку, сославшись на плохое состояние здоровья. Он отправился в Австралию и устроился консультантом в ASIS, австралийскую организацию по сбору разведданных за рубежом. Находясь там, австралийцы проинформировали его о готовящемся дезертирстве Владимира Петрова, приспешника Берии, который предпочел остаться на Западе, а не попытать счастья в Москве. Почти сразу Эллис вернулся в Великобританию и связался с Кимом Филби, несмотря на то что был Морис Олдфилд специально предостерег от этого. Никто не знает, что они обсуждали, но с этого дня Петров попал под подозрение в Австралии, и когда он заметил, что в советском посольстве взломали его сейф, он дезертировал раньше, чем ожидалось, на несколько часов ускользнув от двух дюжих офицеров КГБ, которых прислали из Москвы, чтобы вернуть его. Причины поспешного бегства Эллиса из Австралии никогда не были ясны, но я всегда предполагал, что он думал, что Петров, который собирался дезертировать, был тем же фон Петровым, с которым он был связан в 1920-х годах и который, должно быть, знал секрет его предательства.

Мы просмотрели его послужной список военного времени. Большую часть войны он провел в США, работая заместителем сэра Уильяма Стивенсона, человека по прозвищу Бесстрашный, в британском координационном центре по вопросам безопасности. Некоторые из американских «ВЕНОН» ясно показали, что Советы использовали ряд агентов внутри BSC, но, хотя мы провели исчерпывающий анализ, чтобы связать Эллиса с каждым из криптонимов, мы никогда не могли быть уверены.

Я начал искать более точные улики, связывающие Эллиса с Советами в довоенный период. В то время я изучал довоенный период в рамках исследований D3 и перечитывал автобиографию Элизабет Порецки «НАШИ СОБСТВЕННЫЕ ЛЮДИ» о ее жизни в качестве жены Людвика Порецки (также известного как Игнаций Рейсс), одного из «великих нелегалов», который работал вместе с Кривицким агентом Четвертого отдела советского ГРУ. Он был убит после того, как отказался возвращаться в Москву и дезертировал. Впервые я прочитал книгу в английском переводе, но на этот раз изучил оригинальный французский текст под названием «LES NOTRES». Я ухватился за необычное утверждение, которое не появилось в английском издании. Элизабет Порецки сказала, что в конце 1920-х годов у Людвика был агент на высоком уровне в британской разведке.

В 1966 году я поехал в Париж, чтобы повидаться с миссис Порецки, мегерой, которая ревностно оберегала память своего мужа и с подозрением относилась ко всем агентам западного империализма. Я немного поговорил на эту тему, а затем напомнил ей отрывок из книги. Конечно, рискнул предположить я, она перепутала даты, и предположительно этим агентом был Филби? Она пришла в негодование, крича на меня за мое невежество.

— Это был не Филби, — пробормотала она. — Людвик руководил этим агентом в Амстердаме в 1928 и 1929 годах. Филби тогда был всего лишь школьником.

— Как ты думаешь, ты смог бы узнать этого человека? — спросила я, изо всех сил пытаясь скрыть свое волнение.

Она начала увиливать. Она сказала мне, что все еще верна LES NOTRES. Она никогда не смогла бы сообщить.

— О нет, — сказал я ей, — ничего подобного — нам это просто нужно для наших записей.

Я достал из своего портфеля пачку из двадцати фотографий. Некоторые из них были фиктивными, другие принадлежали известным коллегам ее мужа, а одна фотография Эллис датировалась серединой 1920-х годов. Она выбрала всех, кого ей следовало знать, и Эллиса тоже.

— Я не знаю имени этого человека, — сказала она мне, — но я уверена, что он знаком.

Из Парижа я поехал на автобусе в Амстердам, чтобы повидаться с женщиной по имени миссис Пик, вдовой голландца Анри Пика, который работал советским нелегалом и завербовал нескольких шпионов в Великобритании в довоенный период, включая Джона Герберта Кинга, шифровальщика в Министерстве иностранных дел. Элизабет Порецки предложила мне навестить миссис Пик на случай, если она сможет пролить свет на выбранную ею фотографию. Миссис Пик была женщиной того же склада и явно была предупреждена о моем скором прибытии. Она тоже выбрала фотографию Эллиса, но отказалась сказать почему.

Была еще только одна зацепка. Элизабет Порецки рассказала в своей книге, как Рихард Зорге, великий советский нелегал, который в конечном итоге создал одну из самых важных шпионских сетей в истории в Китае и Японии во время Второй мировой войны, побывал в Великобритании в конце 1920-х годов. Его миссия была чрезвычайно опасной, но она сказала мне, что не знает больше подробностей, и слишком явно пыталась отговорить меня от посещения вдовы Зорге, Кристианы, которая жила в семинарии недалеко от Нью-Йорка. Я телеграфировал Стивену де Моубрею, который в то время работал в Вашингтоне офицером связи МИ-6, и попросил его навестить ее.

Кристиана Зорге вставила последнюю деталь в мозаику, но оставила картинку по-прежнему невыносимо расфокусированной. Она действительно помнила задание Зорге и сказала, что оно состояло в том, чтобы встретиться с очень важным агентом, хотя она ничего не знала о его личности. Она вспомнила только один фрагмент — встречу на углу улицы в Лондоне. Они с Рики пошли вместе на встречу с этим агентом, но он сказал ей держаться подальше и прикрывать его на случай, если возникнут проблемы. Может ли она узнать этого человека? Стивен спросил ее. Она видела его, но не очень хорошо. Он показал ей фотографии.

— Этот мужчина кажется знакомым, — сказала она, — но я не могла быть уверена спустя более сорока лет.

Это была фотография Эллиса.

В конце концов, Эллиса допросили. Он был стар и утверждал, что у него плохое здоровье, поэтому Банни Панчефф и мне было поручено относиться к сеансам крайне осторожно. Эллис несколько дней все отрицал. Он бушевал и винил во всем завистливых коллег. Но когда мы представили доказательства, отчет офицера абвера и список рекомендаций по прослушиванию телефона, он начал слабеть.

После обеда в пятницу он вернулся в комнату для допросов в подвале старого военного министерства, известную как комната 055, с отпечатанным на машинке листом бумаги. Это было своего рода признание. Он утверждал, что в первые годы работы в МИ-6 у него были неприятности. Его послали на задание без подготовки и без денег, и он начал снабжать «куриным кормом», случайными обрывками информации о планах МИ-6, своего агента Зиленски (его шурин), который поддерживал связь с фон Петровым, чтобы получить взамен больше разведданных. Это была опасная игра, и вскоре его начали шантажировать. Он утверждал, что его жена была больна, и ему нужны были деньги, поэтому он согласился предоставить Зиленски больше информации.

Признание Эллиса было тщательно затемнено по краям, чтобы скрыть, какие именно разведданные он сообщил и куда они делись, поэтому на допросе мы попросили его прояснить это. Он признался, что передал подробные планы боевых действий британской разведке, а также передал телефонную связь Гитлера и фон Риббентропа, хотя знал, что фон Петров передавал эти материалы немцам. Часть информации абвера поступила от Стивенса и Беста, которые были схвачены гестапо хитростью на голландско-германской границе. Мы смогли поговорить с ними после войны, и они сказали, что на допросе были поражены тем, как много абвер знал об организации МИ-6. Мы спросили Эллиса, когда он в последний раз общался с русским эмигрантом. Он признался, что это было в декабре 1939 года, после начала войны.

Эллис был продажным, хитрым человеком. Он сидел там, лишенный своего звания, бледный и опухший. Но я ни разу не услышал извинений. Я мог понять, как человек может выбрать Советы по идеологическим убеждениям. Но продавать коллег немцам за несколько фунтов во время войны? Я сказал ему, что если бы его поймали в 1939–40 годах, он был бы повешен.

Эллис явно думал, что допрос закончен. Но он только начался. Мы сказали, что хотели знать о его связях с Советами. На мгновение он заколебался перед нами, затем нанес ответный удар.

— Никогда! — кричал он, — никогда с коммунистами…

На следующий день мы рассказали ему о странной цепи событий — его поездке в Австралию, его быстром возвращении в Британию и совпадении с дезертирством Петрова. Но он все отрицал, даже когда его уличили в неоднократной лжи о своих действиях, пока он не ушел в отставку. Даже санкционированное предложение неприкосновенности не могло заставить его изменить свое мнение. Но я почти не сомневаюсь в причастности Эллиса к русским.

Банни Панчефф и я составили протокол по этому делу и пришли к выводу, что, по нашему мнению, Эллис, безусловно, занимался шпионажем в пользу немцев, в том числе во время войны, и что, по нашему мнению, он также был долгосрочным агентом российской разведывательной службы, пока его не лишили секретного доступа. Отчет был безоговорочно одобрен Кристофером Филпоттсом и представлен Дику Уайту и его заместителю Морису Олдфилду.

Олдфилд был застенчивым и хорошим человеком, прекрасно разбиравшимся в принципах контрразведки. Но он плохо разбирался в людях. Сначала он сомневался в правдивости признания Эллиса, пока, в конце концов, Банни Панчефф не сыграл с ним решающую роль. Но даже несмотря на то, что мы раскрыли предателя крупного масштаба, иногда мне казалось, что это меня обвиняют. Олдфилд презирал атмосферу страха, порожденную проверками Филпоттса, и вел активную кампанию, чтобы переубедить Дика. Тот факт, что Эллис признался, казалось, почти не повлиял на его мышление. Насколько он был обеспокоен, все это было давным-давно, и лучше всего забыть.

Поскольку в конце 1960-х годов атмосфера против расследований изменилась, я отчаянно хотел, чтобы некоторые из выводов FLUENCY были более широко распространены в обеих службах. Я был уверен, что это единственный способ восстановить общее согласие на продолжение работы. На данный момент люди ничего не знали об этих случаях, и для них наша деятельность казалась слепым маккартизмом. D3 стал таким масштабным разделом, охватывающим свободное владение языком и исследования D3 в 1930-х годах. Неизбежно, что другие старшие офицеры были возмущены его приоритетным призывом к ресурсам и персоналу, и поскольку у них не было возможности оценить важность выполняемой нами работы, их негодование росло. Меня обвинили в подозрительности ко всем. Ф. Дж. защитил бы меня, если бы нападения были публичными. Однажды он повернулся и сказал нападавшему на меня: «Быть подозрительным — это работа Питера». Как и Энглтон, я чувствовал, как множатся мои враги. Это было любопытное ощущение. После многих лет работы охотником я внезапно почувствовал, что за мной охотятся.

Ситуация достигла апогея в 1969 году на ежегодной конференции, на которой присутствовали старшие офицеры МИ-5 в колледже государственной службы Саннингдейла в Беркшире. Несколько офицеров начали ожесточенные нападки на меня и других, вовлеченных в D1 (расследования), а также на работу, которую мы выполняли. Чего когда-либо добился D3? — они спросили. Они говорили об узах доверия между коллегами-офицерами, разрушенных атмосферой подозрительности. По их словам, страдают невинные люди.

— Какие невинные люди? — спросил я. — Это ложь. Кто? Ты называешь их!

Мои руки были связаны — я не мог говорить конкретно или в общих чертах и был вынужден защищаться, подчеркивая, что каждый шаг, который мы предпринимали в связи с делом, был одобрен Ф. Дж. лично. Но без моего объяснения им долгой истории поиска проникновения они, возможно, не смогли бы понять.

После этого я обратился к Ф. Дж. с просьбой опубликовать статью об оценке «FLUENCY». Я обрисовал в общих чертах то, что мы могли бы распространить среди семидесяти лучших офицеров: резюме непрерывных обвинений в проникновении со времен войны, включая приписывания известным шпионам, где это возможно, и указывая на большое количество все еще необъяснимых обвинений. Ф. Дж. отказался даже рассматривать это.

— Если я сделаю это, Питер, — сказал он, — это разобьет сердце Службы. Мы никогда не оправимся.

— Но эти люди даже не знают, что Блант был шпионом. Как они могут сочувствовать и поддерживать нашу работу, если им ничего не говорят?

— На мой взгляд, — сказал он, — было бы лучше, если бы никто не знал, никогда!

— Но как нам жить дальше? — спросил я его. — К нам на службу каждый год приходят молодые люди. Они слушают записи, они читают служебные истории, и они ничего не узнают об этом, а это самая важная тема из всех существующих. Как вы можете ожидать, что они будут жить во лжи? С таким же успехом вы могли бы вообще не выполнять ничего из этой работы, если только не посмотрите правде в глаза и не покажете людям, что у нас есть, объяснив им, как все это произошло, и не скажете людям: «Смотрите, здесь есть эти пробелы, и именно поэтому мы должны продолжать».

Ф. Дж. не потерпел бы ничего подобного. Были моменты, правда, их было немного, но это был один, когда он был неизменен.

— А как насчет меня? — спросил наконец я. — Как мне жить дальше в офисе, сталкиваясь с таким уровнем враждебности?

Он внезапно стал стальным.

— Это цена, которую тебе приходится платить за то, что ты судишь людей.

В 1968 году, после его освобождения, Майкл Хэнли был назначен главой контрразведки. С тех пор, как в прошлом году произошли травмирующие события, мы с Хэнли почти не разговаривали. Он никогда ничего не говорил, но я мог сказать, что он винил меня за решение провести расследование в отношении него. Когда он принял руководство, он, не теряя времени, попытался подрезать мне крылья. Сначала это были публичные пощечины.

— О, Питер, — насмешливо говорил он, — это просто еще одна из твоих безумных теорий.

Но затем его нападение стало более серьезным. Он начал удалять персонал и ресурсы из D3 везде, где это было возможно. Сначала я боролся за свой угол и пошел в F. J., чтобы добиться их восстановления, но через некоторое время я начал сомневаться, стоило ли за это бороться. Исследовательское задание D3 близилось к завершению. Нерешенной оставалась только проблема с проникновением на высоком уровне, и она была отложена более чем на три года, без особых признаков того, что она когда-либо будет возобновлена. Постоянное напряжение на работе сказывалось на моем здоровье. Мои мысли обратились к выходу на пенсию и к моей первой любви — фермерству.

Я решил, что по крайней мере должен лично встретиться с Хэнли, прежде чем сдаваться. Я пошел к нему и прямо спросил, почему он пытается выгнать меня со Службы. Он утверждал, что никакого преследования не было. Просто D3 стала слишком большой, и все чаще поступали жалобы на то, что некоторые из ее менее гламурных, но не менее важных задач, таких как оценка безопасности министров и тому подобное, игнорировались.

— Ну, тогда дайте мне офицера, который будет следить за оформлением документов, — возразил я.

Но Хэнли отказался.

— Я знаю, что я плохой администратор, — признал я, — но вы уверены, что настоящая причина этого не в том, что вы затаили обиду на этот тип работы?

Лицо Хэнли покраснело. Он знал, к чему я клоню, но отрицал, что его собственный опыт влияет на его суждения.

— Полагаю, вы знаете, что это был я? — спросил я. — Вы когда-нибудь видели досье?

Лед был сломан. Я вернулся в свой офис и достал папку с расследованием дела Харриета. Я показал Хэнли все — как поиск агента среднего уровня вытекал из отчета «FLUENCY», как охота за шпионом высокого уровня была отложена в долгий ящик, запросы D3, дела Уотсона и Проктора, расследования, визит к его психиатру.

— Я никогда не осознавал, — признался он, изучая досье.

— Мы — люди, которых попросили сделать грязную работу, — сказал я ему с горечью, — и теперь, когда мы выполнили большую часть работы, они хотят спрятать ее под ковер и забыть нас, и забыть то, что мы сделали.

Внушение бремени ужасных секретов, которое так мало кто взваливал на свои плечи, оказало глубокое влияние на Хэнли. Он понял, что у него не было опыта ни в чем из этого, и его единственные знания о D Branch были получены во время работы в польском отделе в 1950-х годах. Чтобы добиться успеха в D Branch, ему нужно было руководство. Однажды он вызвал меня в свой офис и объяснил свою проблему. Он был довольно прямолинеен, и я уважал его за это. Он все еще хотел сломать D3. Его гигантская задача была почти завершена, сказал он мне, и в любом случае он хотел, чтобы я стал его личным консультантом по всей реорганизации филиала D, которую он планировал. Я должен был видеть каждую бумагу и иметь доступ ко всем делам в Отделении с кратким изложением, чтобы помочь ему с моими глубокими знаниями за предыдущие пятнадцать лет. В отличие от любого другого офицера, я никогда не переезжал из отделения D. Как и обещал Дик Уайт на моем собеседовании, я не получил повышения, но тогда меня не заставляли играть на музыкальных стульях, переходя из отдела в отдел каждый второй год. Отделение D было моей жизнью. Я знал каждое дело и досье. Это было честное предложение, и я немедленно согласился.

Но это все еще оставляло проблему проникновения.

— Кто будет продолжать эту работу? Мы не можем снова упустить это из виду, иначе накопится еще одно количество нераскрытых дел, — спросил я.

Больше года я был убежден, что нам нужен какой-то формальный механизм для рассмотрения всего вопроса о внутреннем проникновении. Проблема 1960-х годов заключалась в том, что в Службе не было отдела, где можно было бы расследовать утверждения о проникновении. Все было ad hoc. У «FLUENCY» не было официального статуса, это была просто рабочая группа. Работа в D1 (расследования) давалась нелегко, потому что их правильной задачей было расследовать проникновения, которые происходили за пределами Службы. Именно это отсутствие механизма способствовало обвинениям в «гестапо» в офисе. На нас смотрели как на людей, проводящих расследования вне обычных каналов, и в такой организации, осознающей иерархию, как МИ-5, это было серьезной проблемой. При наличии соответствующего раздела, посвященного работе, Служба могла бы видеть, что руководство полностью поддержало ее. Другими словами, это было бы легитимно.

В моем сознании был еще один фактор, я знал, что если проблема высокоуровневого проникновения когда-либо будет решена, это можно сделать, только предоставив свежим умам доступ к проблеме. За последние десять лет тема стала тесно связана с личностями — в основном моими и Артура. На нас смотрели как на людей, затаивших обиду, или как на людей с навязчивыми идеями, неспособных представить себе какую-либо иную интерпретацию, кроме того, что Холлис виновен. Я яростно лоббировал Хэнли и Ф. Дж., пытаясь убедить их создать такой отдел и укомплектовать его людьми, которые не имели никакого отношения ни к Артуру, ни ко мне, ни к ужасным событиям предыдущих десяти лет.

Хэнли сомневался, но Ф. Дж. немедленно ухватился за идею и убедил Хэнли включить ее в свои планы. К концу 1968 года реорганизация была завершена. Отделение D стало отделением K, которое было разделено на два отдельных подразделения — KX, которое занималось всей следственной работой и имело своего собственного директора в Совете директоров, и KY, которое отвечало за боевой порядок и операции, также со своим собственным директором. KX включал D1 (расследования) и большую часть старого D3 и состоял из трех секций Kl и K2, которые были советскими и спутниковыми исследовательскими секциями, K3, которая теперь была исследовательской, из D3 исключен отдел, обслуживающий следственные подразделения, и создано новое подразделение K7, на которое возложена исключительная ответственность за расследование утверждений о проникновении в разведывательные службы. КИ состоял из К4, боевого порядка, К5, который отвечал за управление агентами и их операции, и К6, который взял на себя ответственность за все оценки безопасности и составление отчетов специалистов, министерские брифинги, специальные индексы и сбор записей, которые ранее находились под моим контролем в D3.

Данкум Ваг был первым офицером, назначенным главой K7. Он был хорошим выбором — разумный, уравновешенный офицер, который всегда был скрупулезен в своих рассуждениях и, как только его решение было принято, вдвойне впечатляюще обосновывал предложенный им курс действий. Его карьера чрезмерно пострадала из-за ошибки при освобождении Хоутона от ответственности после жалобы его жены десять лет назад. Но основательная тяжелая работа, в том числе в моей рабочей группе в московском посольстве, принесла ему большой шанс, и K7, безусловно, был им. Его поддерживал решительный бывший офицер морской пехоты по имени Джон Дэй. Я настоятельно рекомендовал, чтобы никто, кто был вовлечен в проблему проникновения на сегодняшний день, не работал в K7.

У меня была одна встреча с Данкамом Вагом, и я передал ему все, что было в моем сейфе, что имело отношение к «FLUENCY», — все записи из моих собственных внештатных расследований биографии Холлиса, мои анализы дела Лонсдейла, кое-какую работу над агентом среднего уровня. Только когда он забрал их, я понял, каким бременем были эти маленькие зеленые коробочки с кодами все эти годы.

— Ну вот, — сказал я, — теперь это твоя проблема, слава богу!

В первые дни я имел очень мало общего с K7. Ни Данкум Ваг, ни Джон Дэй не хотели, чтобы я был рядом, опасаясь, что это повредит их собственной свободе маневра и авторитету, и я это понимал. Я действительно познакомил Джона Дэя с Блантом и снова обсудил весь вопрос о том, почему русские позволили ему покинуть МИ-5 в 1945 году. Блант всегда считал это странным.

— Я думаю, если бы они оказали на меня давление, я, вероятно, остался бы, по крайней мере на некоторое время. Мне понравилась эта работа, и я обожал Гая Лидделла и Дика Уайта, и я думаю, что все еще мог бы заниматься своим искусством, но они никогда не просили меня.

Блант не смог пролить свет на то, была ли уже замена ему в офисе, хотя он знал, что именно это нас беспокоило. Мы показали ему сообщение «ВЕНОНЫ» с восемью криптонимами. Но они ничего для него не значили. Единственным фрагментом, который у него остался, был обед, который он посетил с Гаем Берджессом и Грэмом Митчеллом в Реформ-клубе. Очевидно, это был очередной сеанс проверки, но что касается того, действительно ли Гай пытался что-то предпринять, Блант заявил, что ему ничего не известно. Немного позже мне сказали, что Джон Дэй наконец-то допросил Митчелла, и они были вполне удовлетворены тем, что он был на свободе. Как я всегда подозревал, все свелось к Холлису.

Долгое время я ничего не слышал. Затем однажды ко мне пришел Джон Дэй. Он принес с собой первый отчет K7 о проникновении высокого уровня. В нем был сделан категорический вывод, что Холлис был лучшим кандидатом, и рекомендовано его немедленное расследование и допрос.

— Я всегда думал, что вы видели красных под кроватями, — сказал Джон Дэй после того, как я прочитал отчет, — но я хотел сказать вам, что, по-моему, вы были правы с самого начала.

На этот раз спасения не было — ни для меня, ни для Ф. Дж., ни для мужчины в черном костюме, играющего в гольф в тихом уединении в сомерсетской деревне Кэлкотт.

Было бы здорово завершить свою карьеру триумфом. Было бы здорово разгадать загадку. Лучше бы он был невиновен, чем продолжающаяся неопределенность. Но тайный мир не так прост, и в конце остались тени, такие же плотные, как и раньше, скрывающие правду.

Однажды утром в 1969 году я поднялся в небольшую операционную комнату в том, что когда-то было офисами D3. В наушниках на столе раздался тихий шепот, когда техники A2 проверяли микрофоны в нашем безопасном доме на Саут-Одли-стрит. Для них это был еще один день, еще один допрос, но для меня это был заключительный акт десятилетней драмы. На столе лежала справка размером с толстый телефонный справочник. На внутренней стороне обложки было любопытное единственное слово «Drat», кодовое имя Холлиса. Оно было выдано мне много лет назад, когда я проводил частные расследования D3, небольшим офисом в филиале B, который распределял имена для прикрытия. Я тогда посмеялся. «Черт» казалось таким абсурдным. Я никогда не понимал, какая боль будет с этим связана.

Энн Орр-Юинг была чрезвычайно скрупулезным сотрудником, которая прошла путь от отдела транскрипции до D3 в качестве офицера-исследователя, прежде чем присоединиться к K7. Дело K7 по сути ничем не отличалось от моих собственных расследований внештатного характера в 1965 и 1966 годах. Оно, конечно, было более подробным. У них был доступ к послужному списку Холлиса, они отследили и опросили его современников в Оксфорде, просмотрели записи Шанхайского специального отделения, но никаких важных доказательств найдено не было. В конце концов, как всегда, все свелось к вопросу веры.

Маленький белый конверт с приглашением Холлис вернуться в офис был отправлен за несколько дней до допроса. Были составлены окончательные планы. Конечно, тоже был скандал. Мы предполагали, что Холлис будет находиться под постоянным наблюдением на период допроса, на случай если, подобно Блейку, он запаникует и попытается связаться со своими советскими контролерами, если таковые у него были. Но Ф. Дж. не потерпел бы ничего подобного. Он не привел никаких причин, но мы могли сказать по его лицу, что он был непреклонен. Даже Хэнли протестовал по этому поводу, указывая Ф. Дж., что он не был избавлен от полной работы. Но Ф. Дж. чувствовал, что его загнали в угол, санкционировав допрос, и это было последним унижением, которое он не был готов нанести своему предшественнику.

Джону Дэю было велено провести интервью. Энн Орр-Юинг и я должны были слушать, чтобы дать анализ по ходу допроса. Ф. Дж. знал, что он слишком увлечен этим вопросом, чтобы быть справедливым выбором, и он понял, что после стольких лет промедления он должен был показать, что дает войскам их шанс.

На Саут-Одли-стрит открылась дверь. Холлиса провели внутрь.

— Почему ты хочешь меня видеть? — спросил он, его знакомый голос все еще был сильным после всех лет.

Джон Дэй начал объяснять процедуру интервью.

— Да, я знаком с процедурой… но мне нужны карандаш и бумага, если вы не возражаете.

Я попытался представить сцену в комнате на Саут-Одли-стрит. Я мог видеть Холлиса там, сидящего прямо. Я скорее думал, что он будет скучать по своему столу. Конечно, карандаши были бы необходимы. И на нем была бы его улыбка чеширского кота. Почувствовал бы он себя униженным? Мне было интересно. Или испуганным? Я почему-то сомневался в этом. Эмоции никогда не были тем, что у меня ассоциировалось с ним. Я вспомнил кое-что, что он всегда говорил мне.

«Питер, ты слишком эмоционален в этом вопросе».

Я делал все возможное, чтобы сдержать свое волнение.

Джон Дэй начал с рассказа о рутинных деталях карьеры и ранней жизни Холлиса. Холлис знал процедуру и начал опережать краткое изложение.

— Мы будем говорить немного медленнее, если вы не возражаете, — сказал Джон Дэй.

Холлис выказал легкое раздражение.

— Это немного трудоемко, если вы не возражаете, что я так говорю. У вас должна быть эта информация на моем R/S.

Но Джона Дэя было не запугать.

— Я думаю, в данном случае нам лучше следовать процедуре, если вы не возражаете.

Холлис рассказал простую историю. Он сказал, что ушел из дома, потому что понял, что атеист. Но Оксфорд, по его словам, не был спасением. Это тоже напомнило ему о его религиозном воспитании.

— Я хотел уехать, сделать что-нибудь со своей жизнью во внешнем мире. Единственной моей мечтой было играть в гольф, и я рано понял в Оксфорде, что никогда не смогу сделать из этого карьеру. Итак, я решил путешествовать.

Дальний Восток всегда привлекал его. Первоначально он думал, что мог бы путешествовать с друзьями — Морис Ричардсон был одним из них. Но план провалился. Оглядываясь назад, сказал Холлис, он был рад. У них было слишком мало общего, чтобы стать хорошими попутчиками.

Китай очаровал его. Конечно, он встречал там странных людей левого толка, но тогда это было нормально. Все знали, что Агнес Смедли принадлежала к левому крылу. То же самое было и в Оксфорде. Он был дружен с Морисом Ричардсоном и Клодом Кокберном, которых лучше всего охарактеризовать как пинк.

Он сказал, что его здоровье было постоянной проблемой. ТУБЕРКУЛЕЗ поражал его на протяжении всего этого периода, и в конце концов это вынудило его вернуться в Европу. Он возвращался через Москву.

— Я хотел посмотреть, на что это было похоже. Ужасное место. Грязное, унылое. Никто не улыбался. Интеллектуалы поднимали огромный шум вокруг этого места. Но я его ненавидел.

— Ты встретил там кого-нибудь? — спросил Джон Дэй.

— В автобусах и поездах. Что-то в этом роде. Но в остальном нет. Вы не встречаете русских так, как встречаете людей в других странах, например в Китае.

За обедом Энн Орр-Юинг, Джон Дэй, Ф. Дж. и я встретились в Леконфилд-хаусе. Выступление Холлиса было спокойным и безупречным.

— Он оправдает себя, если будет продолжать в том же духе, — сказала Энн Орр-Юинг.

После обеда мы перешли к его возвращению в Британию. Внезапно четкая направленность распалась. Подача была по-прежнему решительной, но все детали исчезли. Он не мог вспомнить, где жил, с кем встречался, какие у него были планы, и все же у нас были ответы на все вопросы в кратком изложении. Мы знали, чем он занимался. Например, он жил практически по соседству со старым офицером МИ-6 по имени Арчи Лайалл, который был близким другом Гая Берджесса. Но хотя они, должно быть, видели друг друга множество раз, Холлис совсем его не помнил. Час или больше Холлис спотыкался, пока не достиг той точки в своей карьере, когда он присоединился к МИ-5 перед войной. Внезапно, и так же внезапно, как и исчезла, точность вернулась.

В тот вечер группа допрашивающих снова собралась в клубе Оксфорда и Кембриджа, чтобы обсудить итоги дневного заседания.

— А как насчет этого пустого года? — спросил я.

Ф. Дж. устало положил трубку на стол.

— Ты все неправильно понял, — сказал он.

Он рассказал нам, что Холлис был в ужасном состоянии, когда вернулся из Китая — его здоровье было подорвано, у него не было ни карьеры, ни перспектив. Ему, похоже, не приходило в голову, что это сделало бы Холлиса гораздо более уязвимым для вербовки. Он плыл по течению, и это был период в его жизни, который он давно хотел забыть. Неудивительно, сказал Ф. Дж., что он не может вспомнить, где он жил.

— Ну, это довольно странное состояние ума — начинать подавать заявление о приеме на работу в МИ-5 или МИ-6, если уж на то пошло, — заметил я. Я говорил серьезно, но это прозвучало саркастично. Ф. Дж. обуздал себя.

— Ради бога, Питер! — затем он резко оборвал себя.

На следующий день Холлис снова сел за стол.

— Мы готовы? — покровительственно спросил Холлис. Джон Дэй молча ждал. Это был приятный штрих, напомнивший Холлису, что на этот раз он не главный.

День начался по-другому.

— Я хочу еще раз спросить вас о досье Клода Кокберна…

Это всплыло предыдущим утром. Холлис добровольно признался в своей дружбе с Кокберном в Оксфорде, и его спросили, почему он никогда не заявлял об этом факте в досье Кокберна, как должен был поступить любой офицер МИ-5, если он имел дело с досье знакомого. Холлис отмахнулся от вопроса. Он сказал, что в то время не было общего требования записывать личные дружеские отношения в файлы.

Это была ложь, совсем маленькая, правдивая, но тем не менее ложь. Краткое изложение содержало полное приложение, доказывающее, что в довоенной МИ-5 действительно существовала текущая практика фиксирования дружеских отношений и что Холлис должен был знать об этом правиле.

Дэй начал оспаривать ответ Холлиса накануне. Почему он солгал? Холлис никогда не был заикой или суетливым. Последовала небольшая пауза, а затем он признал свою ошибку. Да, он признал, была другая причина. Он знал, что Кокберн представлял интерес для Службы как видный левый вингер и агент Коминтерна, и поскольку он был недавно прибывшим и очень хотел продолжить карьеру в МИ-5, он решил проигнорировать постановление на случай, если его дружба с Кокберном будет расценена как черная метка против него.

— Я уверен, что был не первым и не последним офицером, нарушившим это конкретное правило.

— А как насчет других друзей, — настаивал Дэй. — А как насчет Филби? Вы были дружны с ним?

— Не совсем. Он был слишком много пьющим. У нас были хорошие профессиональные отношения, но не более того.

— А Блант?

— Особенно во время войны. Я думал, что он был очень одаренным. Но я видел его реже после того, как он оставил службу. Время от времени мы встречались в «Трэвеллерс». Светская беседа — что-то в этом роде. Он любил посплетничать.

Гузенко, Волкова и Скрипкина — он расправился быстро. Гузенко был ненадежен. Он все еще сомневался, что Элли действительно существовала. Что касается его поездки в Канаду, то в том, что Филби отправил ему досье, не было ничего зловещего.

— В то время я был признанным советским экспертом. Для Филби было бы естественно обратиться ко мне, особенно потому, что это было делом Содружества.

— А Волков?

— Я не вижу причин не верить Филби. Он думал, что шпионом Волкова был он сам… Почему он должен был проделать весь этот путь, чтобы защитить кого-то другого?

Лишь однажды проявился след прежнего генерального директора, когда Джон Дэй начал расспрашивать его о событиях начала 1960-х годов. Его спросили об увольнении Артура Мартина. В его голосе появились резкие нотки.

— Он был совершенно недисциплинированным. Я никогда не знал, что он делал. Возьмите Бланта. Мы согласились на официальное предложение об иммунитете, касающееся событий до 1945 года. Мартин заходит к нему и предлагает ему карт-бланш на неприкосновенность. Генеральный прокурор был в ярости, как и я. Контролировать его было невозможно. Они с Райтом были заняты созданием привилегированного гестапо, и нужно было что-то сделать, чтобы покончить с этим. Я ни на секунду не жалею об этом. Я думаю, что это было абсолютно оправдано в данных обстоятельствах и, если уж на то пошло, должно было произойти намного раньше.

Джон Дэй спросил его, почему он не позволил допросить Митчелла в 1963 году.

— Это есть в досье. Премьер-министр не санкционировал бы это.

— Ты действительно спрашивал у него разрешения?

— Конечно, я это сделал, — раздраженно ответил Холлис.

— Но он ничего не помнит об этой встрече, — возразил Дэй.

— Это абсурд! Ситуация была критической. Дело Профумо было в самом разгаре. Необходимо было рассмотреть весь вопрос об обмене с американцами. Еще один скандал привел бы к падению правительства. Вот почему консультация была жизненно важна.

Все это был бой с тенью. Дэй двигался и наносил удары, но у него никогда не получалось нанести удар по-настоящему. Каким-то образом он никогда не подходил достаточно близко к уличной драке, чтобы схватить его, избить и заставить признаться. Время ускользнуло. Все это было старым, слишком старым, чтобы когда-либо найти правду.

К концу дня остались только обычные вопросы для протокола.

— Сообщали ли вы на каком-либо этапе официальную информацию какому-либо неуполномоченному лицу?

— Нет, — твердо ответил Холлис.

— Обращался ли к вам когда-нибудь кто-нибудь тайно с просьбой передать информацию?

— Никогда.

Стулья заскрипели, когда Холлис встал. Он попрощался, и это было искренне. Он отправился обратно в Сомерсет, к своему гольфу и своему коттеджу. Он покинул комнату для допросов таким же неизвестным, как и вошел, — загадка, внешне трезвый человек с примесью грязного юмора. Автократ с пагубной неуверенностью в себе.

В тот вечер Ф. Дж. снова встретился с нами в клубе Оксфорда и Кембриджа. За столом царила атмосфера смирения. Мы знали, что не довели дело до конца. Но в равной степени мы были непреклонны в том, что сомнений было достаточно, чтобы дело продолжалось. Ф. Дж. хранил молчание. Он чувствовал, что допрос подтвердил его веру в Холлиса.

— Я надеюсь, мы сможем перейти к другим вещам, — сказал он.

И снова дело было закрыто. Но ничто, и, конечно, не допрос Холлиса, не могло заполнить глубокую пропасть, которая разделяла тех, кто верил, что проникновение произошло, и тех, кто, подобно Ф. Дж., в конце концов усомнился в этом. Я не мог не вспомнить все потраченные впустую годы, годы, когда это можно было расследовать, годы забвения и дрейфа, годы, когда файлы пылились, когда отчеты оставались без ответа, годы, когда страх перед неизвестным мешал нам когда-либо узнать правду. Только случайный прорыв, перебежчик или взлом шифра, мог бы помочь нам раскрыть это дело сейчас. Отчаянное чувство неудачи охватило меня — неудачи, разочарования и желания уйти и забыть. Оглядываясь назад, мой уход на пенсию начался в ту ночь, когда я ехал домой на поезде в Эссекс. То, что последовало за этим, в основном проходило через движения.

Допрос Холлиса ознаменовал конец одного десятилетия и положил начало новому. 1970-е годы должны были стать годами расплаты, когда секретные армии Запада были окончательно и болезненно разоблачены под жгучим светом рекламы. В течение тридцати лет Запад и Восток вели ночную битву, скрытые и защищенные обычаем и необходимостью. Но в течение четырех лет тайны выплеснутся наружу.

По иронии судьбы, 1970-е годы хорошо начались для МИ-5. Мы наконец-то заполучили перебежчика, в которого верили. Его звали Олег Лялин. Он был завербован двумя лучшими офицерами МИ-5, грубоватым йоркширцем по имени Гарри Уортон и бывшим офицером СИС под прикрытием, отличавшимся незаурядной храбростью, Тони Бруксом, который вместе со своей женой действовал во Франции и пережил операцию, которой руководил глава КИ, спокойный, надежный офицер по имени Кристофер Герберт. У Лялина был роман с девушкой, и когда Уортон и Брукс вступили с ним в контакт, он сказал, что хочет дезертировать. Им удалось убедить его остаться на месте, и в течение шести месяцев он предоставлял МИ-5 подробную информацию о боевых порядках КГБ в Лондоне. Он был всего лишь офицером КГБ относительно низкого уровня, связанным с Отделом саботажа, но любая брешь в арсенале КГБ бесценна.

Как только началось дело Лялина, мы поняли, что это наилучший возможный тест на то, существует ли все еще высокий уровень проникновения в МИ-5. Если Лялин выживет, мы будем вне подозрений. По крайней мере с 1966 по 1976 год у нас не было доказательств вмешательства России в наши операции. У нас было пять дел о шпионаже, а также дело Лялина и высылка 105 российских дипломатов, оба из которых существовали не менее шести месяцев. И все же вплоть до конца 1965 года каждое дело за двадцать или более лет было запятнано русскими «липкими пальцами». Мы должны отметить, что Холлис ушел в отставку в конце 1965 года. Секрет был известен только десяти людям, и никому за пределами офиса, кроме Денниса Гринхилла, постоянного секретаря Министерства иностранных дел. Гринхилл был хорошим другом МИ-5, и у меня с ним были особенно теплые отношения. Он тоже учился в Бишоп-Стортфордском колледже вместе со мной и Диком Уайтом. Впервые я имел с ним дело во время операции «Французский частокол», но мы стали гораздо больше общаться друг с другом, когда я возглавил D3 и регулярно проводил брифинги по вопросам безопасности для его высокопоставленных дипломатов.

Вскоре Лялин начал проявлять склонность к двойной жизни. Брукс и Уортон организовали конспиративные квартиры, где он мог встречаться со своей девушкой для любовных сеансов. Подготовка к этим посещениям была трудоемкой, и каждый раз тому или иному приходилось сидеть за пределами комнаты, отслеживая происходящее внутри в поисках явных признаков стресса или предательства. Лялин начал слишком сильно пить, и когда его отправили обратно в Москву, мы решили положить конец его мучениям. Сам Лялин был готов вернуться в СССР и продолжить шпионить на месте, но мы уже пришли к выводу, что он никогда не выживет. Лялин был прикреплен к торговой делегации, но не имел дипломатического иммунитета, поэтому мы решили, что просто арестуем его, когда он будет проходить таможню в аэропорту Хитроу, и заставим действовать силой.

Почти сразу же наши планы рухнули. Я жил в Лондоне в течение недели, и однажды ночью в феврале 1970 года, в 3 часа ночи, мне позвонил дежурный офицер.

— Приезжайте быстрее, — сказал он, — нам нужен доступ к вашему сейфу.

Я оделся и поехал на такси в офис, где меня ждал Тони Брукс.

— Нам нужен набор противоядий, — сказал он мне. — Лялин сдался. Несколько часов назад его арестовали за вождение в нетрезвом виде, и он в притоне на Мальборо-стрит!

Я открыл свой сейф и достал небольшой сверток, похожий на набор инструментов, который доктор Ладелл из Портон-Дауна дал мне десять лет назад, ближе к концу моего пребывания на должности научного сотрудника. В нем содержались противоядия ко всем известным ядам, используемым КГБ. Всякий раз, когда выходил перебежчик, мы держали футляр при нем двадцать четыре часа в сутки, но в остальном он оставался в моем сейфе. Никто другой не заботился о том, чтобы держать это так близко.

Я быстро описал Бруксу основные симптомы нервно-паралитического газа или токсического отравления и рассказал ему, как вводить противоядие. Он помчался в тюрьму охранять Лялина, в то время как я поднял заместителя начальника особого отдела с кровати и попросил его сообщить на Мальборо-стрит о личности пьяницы в их подвальной камере. Тем временем Юридический департамент МИ-5 обратился к министру внутренних дел и Генеральному прокурору с просьбой об официальном иммунитете для Лялина от обвинения в пьяном виде, объяснив, что существует серьезный риск покушения, если он предстанет перед открытым судом.

Успешное дезертирство Лялина предоставило МИ-5 уникальную возможность. С тех пор как Ф. Дж. стал генеральным директором, он лелеял мечту решительно изменить баланс сил, настроенных против него. Он знал, что центральной проблемой, стоящей перед МИ-5, было огромное численное превосходство советских разведчиков в Лондоне. На протяжении 1960-х годов он изо всех сил пытался добиться согласия Министерства финансов на расширение контрразведывательных возможностей МИ-5, но они всегда отказывались. Он смог добиться определенной суммы путем перенаправления внутренних ресурсов в пользу филиала D, но мы все равно были в меньшинстве более чем в три раза к одному. С приходом к власти Эдварда Хита Ф. Дж. представил ему аргументы в пользу значительного сокращения сотрудников разведки, сославшись на цифры боевого порядка для офицеров разведки. Это было до того, как на сцену вышел Лялин. Реакцией Хита было «выкидывать жребий», Министерство иностранных дел и по делам содружества (FCO) выразило протест, но мы тоже не стремились этого делать, поскольку нам нужен был номер, которым можно было бы ответить, если русские проявят мстительность. Однако вся договоренность была согласована между нами и FCO к марту 1971 года. Мы отложили действие до осени, потому что на сцене появился Лялин, и мы не хотели вмешиваться, пока он либо не дезертирует, либо не отправится домой.

В ходе своего допроса Лялин опознал десятки офицеров КГБ, действовавших под дипломатическим прикрытием. Большинство из этих идентификаций были нам уже известны благодаря программе анализа движений, которую я помог создать в начале 1960-х годов вместе с Артуром Мартином и Хэлом Дойном Дитмассом.

Подсчет численности КГБ всегда был спорным делом, и все же он лежит в основе рациональной оценки угрозы, исходящей от вражеской разведки. Когда я запускал D3, я провел серию анализов советской мощи в 1945 году на основе материалов «ВЕНОНА». Хотя мы взломали лишь небольшую часть трафика, GCHQ смог статистически оценить общее количество шпионов, действующих в Великобритании, в диапазоне от 150 до 300. (Статистический анализ проводился с использованием методологии, разработанной одним из ведущих криптографов, И. Дж. Гудом). К 1960-м годам, проведя грубый анализ «ВЕНОНЫ» и сравнив разведданные, предоставленные перебежчиками, а также Блантом и Кэрнкроссом, с нашими собственными паспортными данными, мы были уверены, что в 1945 году в Лондоне находилось от сорока пяти до пятидесяти офицеров русской разведки, из которых около двадцати пяти были агентами-разносчиками. Разделив это на количество шпионов, продемонстрированных в «ВЕНОНЕ», мы получили среднюю цифру примерно в восемь-девять шпионов на одного агента-бегуна, что хорошо согласуется с одной неделей трафика «ВЕНОНЫ», которая показала, что Кротов руководил восемью шпионами.

Теперь реальный вопрос в том, насколько далеко эти цифры могут быть экстраполированы на современность. К концу 1960-х годов программа анализа перемещений указывала на то, что в Великобритании действовало от 450 до 550 офицеров советской разведки. Но какой процент из них были агентами-разносчиками? Даже если мы предположим, что количество агентов-проводников оставалось неизменным в течение двадцатилетнего периода, около двадцати пяти, а остальные были там для обеспечения прикрытия, контрнаблюдения, внутренней безопасности и анализа, это все равно поставило нас перед огромной проблемой. Это означало, что в настоящее время в Британии действует свыше 200 шпионов. Если принять, что число агентов-разыскивателей увеличилось соразмерно росту общего числа офицеров разведки, то ситуация была еще более тревожной — более тысячи шпионов! Конечно, подавляющее большинство этих шпионов имели бы контакты низкого уровня среди коммунистической партии и различных профсоюзов, но если бы даже 1 процент был проникновением уровня Хоутона или Вассалла, последствия были бы катастрофическими.

Всякий раз, когда я отправлял эти анализы в Министерство внутренних дел для включения в рутинную оценку угроз, возникали разногласия. Джон Аллен, бывший юрист, быстро продвигающийся в K Branch, неоднократно оспаривал мой анализ.

«Вы не можете так говорить, в Лондоне не может быть так много iOS, Министерство внутренних дел никогда этому не поверит!»

Но дезертирство Лялина сняло все возражения. Он подтвердил данные анализа перемещений примерно 450 офицеров разведки, базирующихся в Лондоне, и утверждал, что большой процент из них были активными агентами-разносчиками. Он без тени сомнения доказал, что программа анализа перемещений была совершенно правильной, а мои статистические аргументы — обоснованными. Также было очевидно, что не весь прирост пришелся на шпионов низкого уровня. С большей решимостью, чем я когда-либо видел, чтобы он добивался чего-либо, Ф. Дж. передал в Министерство иностранных дел аргументы в пользу массовой высылки большого числа российских дипломатов. В конце Тед Хит и министр иностранных дел Алек Дуглас-Хоум согласились, после того как Хоум осторожно обратился к советскому министру иностранных дел Алексею Косыгину с предложением убрать некоторых своих офицеров разведки без огласки, которое было властно отвергнуто.

Высылка была воспринята как блестящий переворот во всем западном разведывательном мире, и мы получили поздравительные телеграммы от руководителей всех служб. Это был величайший триумф Ф. Дж., ставший еще слаще, потому что тот факт, что план явно не просочился к русским, доказывал, что, какой бы ни была правда о прошлом, проникновению МИ-5 на высоком уровне определенно пришел конец.

Энглтон безоговорочно поддержал высылку и признался, что давно хотел организовать нечто подобное в Вашингтоне. Но Генри Киссинджер был твердым противником. Энглтон сказал мне, что Киссинджер взорвался, когда узнал о британских высылках. Он отчаянно добивался разрядки отношений с СССР и гневно отчитал ЦРУ, сказав им, что если бы он знал об этом предложении, он использовал бы все имеющиеся в его распоряжении силы, чтобы добиться его отмены. К счастью, ЦРУ смогло правдиво заявить, что они ничего не знали об этом плане.

Но Энглтон относился к Лялину с глубоким подозрением. После дезертирства Энглтон нанес тайный визит в Лондон. Он выглядел хуже, чем когда-либо, поглощенный мрачной, зловещей ролью, которую ему предстояло сыграть. Он считал себя чем-то вроде Кассандры, проповедующей Западу гибель и упадок. Он думал, что Лялин — это растение, и сказал нам всем об этом на встрече на Мальборо-стрит.

«Да ладно тебе, Джим, — сказал я, — Лялин просто не такой уж большой. Он головорез из КГБ, какой у них может быть интерес к дезинформации в отношении него?»

Энглтон чувствовал себя преданным. Мы не рассказали ему о Лялине, пока проверяли его на месте, и он сухо сказал нам, что единственной целью UKUSA был полный обмен разведданными. В Лондоне в 1970 году терпение к Энглтону быстро истощалось. Морис Олдфилд питал плохо скрываемую враждебность ко всем его идеям и теориям, и даже внутри МИ-5 у него начали появляться враги.

Позже мы узнали, как далеко он был готов зайти, чтобы дискредитировать Лялина. Когда допрашивали Лялина, мы регулярно отправляли наши сводки разведданных, содержащие его материалы, в ФБР для распространения через ЦРУ, а затем в Совет национальной безопасности и вплоть до президента.

Несколько месяцев спустя Дж. Эдгар Гувер отправился в отпуск во Флориду и воспользовался возможностью навестить президента Никсона в его доме отдыха на Ки-Бискейн.

— Как вам нравятся британские репортажи от их источника Лялина, господин президент?

— Какие отчеты? — ответил Никсон. Он никогда их не получал.

Когда Гувер связался с Киссинджером, тот тоже их не получил. Киссинджер связался с ЦРУ и начал полный поиск. В конце концов, они были найдены в сейфе Энглтона. Он пришел к выводу, что Лялин был провокацией, и просто отказался распространять документы. Том Карамасинс, директор ЦРУ по планированию, выступил с суровым упреком, и это стало началом ухода Энглтона от власти.

Корни его кончины лежали гораздо раньше во вражде Голицына и Носенко. Для Энглтона стало символом веры в то, что Носенко был подставой, поскольку это обеспечило Голицыну первенство среди всех перебежчиков, прибывших в начале 1960-х годов. Я помню, как в 1967 году, после первой конференции CAZAB, я сказал Энглтону, что возвращаюсь в Британию через США. Моя дочь жила в Бостоне, и я подумал, что мог бы совместить некоторые дела с чисто личным визитом. Как только я сказал Энглтону, что посещаю Вашингтон, он стал довольно агрессивным. Он сказал мне, что я не имею права посещать Вашингтон, пока он не будет в городе. В то время я думал, что его беспокойство связано с израильтянами. Ситуация на Ближнем Востоке накалялась, и Энглтон всегда ревниво оберегал свои отношения с израильской секретной службой Моссад. Он знал о моей тесной дружбе с Виктором Ротшильдом и часто пытался разорвать ее. Однажды он даже написал Ф. Дж., чтобы попытаться пресечь это как вмешательство в связь ЦРУ — Моссад, но Ф. Дж. отнесся к письму с презрением, которого оно заслуживало.

Но горе Энглтона не имело никакого отношения к Израилю. Я узнал правду. Как раз перед конференцией CAZAB внутреннее расследование ЦРУ, проведенное офицером безопасности по имени Брюс Соли, пришло к выводу, что Носенко почти наверняка был настоящим перебежчиком, хотя это не могло дать объяснения любопытным противоречиям в его рассказе. Энглтон никогда не сообщал британцам об этом факте, несмотря на его значение для информации Носенко и Голицына. Он, очевидно, был напуган тем, что если я приеду в Вашингтон, я могу узнать об отчете Соли по другому каналу.

Подобные инциденты начали подрывать доверие к Энглтону. Инциденты с Носенко и Лялиным во многом поколебали веру даже тех, кто знал его лучше всех и защищал дольше всех. Мы начали сомневаться, существовали ли, в конце концов, секретные источники, к которым, как утверждал Энглтон, у него был доступ, на самом деле. Возможно, это был, в конце концов, просто трюк с тремя картами.

В 1970 году Энглтон пережил сильнейший удар из всех. Он потерял своего административного сотрудника и эффективного второго номера, Джима Ханта. Хант был жестким человеком, который относился к навязчивым идеям Энглтона со сбалансированным скептицизмом. Он твердо стоял на земле, и он заставлял вещи происходить. Энглтон, как и я, был безнадежным администратором, и Хант следил за тем, чтобы документы распространялись, на запросы отвечали и поддерживалась повседневная рутина, на которую опирается эффективная разведывательная служба. Без него Энглтон превратился в корабль без якоря, медленно дрейфующий к пропасти.

Дезертирство Лялина и высылка 105 советских дипломатов были не единственными признаками нового рассвета, который, казалось, забрезжил для британской разведки в 1970-х годах. После своего избрания премьер-министром в 1970 году Эдвард Хит назначил Виктора Ротшильда главой Центрального аппарата по обзору политики (CPRS) — аналитического центра. Никогда еще человек не подходил для этой работы так идеально. Виктор обладал нужными качествами вдохновения и радикализма, чтобы создать такую сложную политическую единицу, какую хотел Хит. Звонок поступил как раз в нужное для Виктора время. Я мог сказать, что к концу 1960-х годов ему стало немного скучно. Он не испытывал никакого уважения к Гарольду Уилсону, и для него не было роли в общественной жизни. Он поддерживал свои связи с британской разведкой, используя свою дружбу с шахом Ирана и лично руководя агентами Дика Уайта на Ближнем Востоке, в частности мистером Репортером, который сыграл такую решающую роль в операциях МИ-6 в 1950-х годах. Это было захватывающе, но он жаждал настоящего испытания, и Аналитический центр был именно тем, что ему было нужно.

Будучи главой Аналитического центра, Виктор Ротшильд проявлял пристальный интерес к безопасности, и Хит поощрял его в этом, к большому раздражению Министерства внутренних дел и, в частности, влиятельного постоянного секретаря того времени Филипа Аллена (ныне лорд Аллен из Эббидейла и член Комиссии по безопасности). Виктор стал, по сути, лордом Виггом в правительстве Хита. Оказавшись в Кабинете министров, Виктор объединился с Диком Уайтом, недавно назначенным координатором разведки Кабинета министров после его ухода из МИ-6. Вместе они придали британской разведке самый высокий за всю послевоенную историю профиль.

Лучшим достижением Виктора для МИ-5 было обеспечение преемственности Ф. Дж. Ф. Дж. никогда не был популярной фигурой в Уайтхолле. Он был слишком самостоятельным человеком и слишком скрытным даже для этого бастиона секретности. Обычно уходящий генеральный директор имеет право выбрать своего преемника, но поскольку Ф. Дж. приближался к отставке в 1972 году, Министерство внутренних дел, и особенно Филип Аллен, решили, что пришло время проявить власть. Аллен был убежден, что следует назначить постороннего. Он с подозрением относился к МИ-5 и опасался, что они стали опасным источником скандала. Он знал лишь отрывочные подробности о полном объеме травм, полученных во время охоты на кротов, но он знал о Бланте и Лонге, и он знал достаточно, чтобы волноваться. Он был встревожен тем, что казалось ему бесцеремонным использованием иммунитетов и, несомненно, низким уровнем руководства МИ-5. Он хотел иметь надежную пару рук у руля организации — кого-то, кто мог бы рассказать ему, что происходит, кого-то, кому он мог бы доверять.

Симкинс, наконец, ушел в отставку, к моему большому облегчению, примерно за год до запланированного ухода Ф. Дж., и его заменил Майкл Хэнли. Что касается Аллена, то Хэнли не был ни достаточно опытным, ни независимым, чтобы ему доверили главную работу. Предпочтительным кандидатом Аллена был сэр Джеймс Уодделл, заместитель секретаря Министерства внутренних дел, который отвечал за вопросы полиции и безопасности и осуществлял все повседневные связи между МИ-5 и Министерством внутренних дел. Уодделл был надежным мандарином, который каким-то образом упустил работу постоянного секретаря. Аллен, которому он преданно служил, хотел назначить его генеральным директором Службы безопасности.

Предполагаемое назначение Уодделла было воспринято в МИ-5 со значительной озабоченностью. Он был привередливым человеком, который настаивал на последней точке и запятой в заявках на ордер на перехват. Ему не хватало опыта офицера разведки, чтобы завоевать уважение ее старших офицеров. Многие из нас считали, что его кандидатура была чисто целесообразной для Уайтхолла, что отбросило бы Службу на десятилетие назад, точно так же, как назначение Ренни на должность Си всего за несколько лет до этого вызвало массовый спад морального духа в МИ-6.

Конечно, было и другое соображение. Было много секретов, которые МИ-5 скрывала от своих политических и гражданских хозяев, и последнее, чего кто-либо в МИ-5 хотел на том этапе, — это чтобы взрывоопасная история об охоте на кротов получила огласку в Уайтхолле.

Впервые я услышал о проблеме преемственности, когда Ф. Дж. упомянул о ней в конце 1971 года. Он сказал мне, что полон решимости помешать Уодделлу возглавить Службу, и сказал, что уже обратился к Дику Уайту с просьбой о помощи. Но ситуация выглядела мрачной. Комитет главных постоянных секретарей, возглавляемый секретарем Кабинета министров и прикрепленный к отборочному комитету по назначениям на руководящие должности, уже рекомендовал Уодделла, и хотя Ф. Дж. выдвинул имя Хэнли, он вообще не получил голосов. Он был слишком новичком, слишком неопытным, и мандарины знали о нем слишком мало.

— Ты можешь что-нибудь сделать со своим могущественным другом? — спросил Ф. Дж., обращаясь в своей обычной манере к Виктору.

В то время я неофициально встречался с Виктором раз в неделю — иногда в его комнате в Кабинете министров, чаще у него дома. Во время моего следующего визита я поднял вопрос о преемственности. В нем были все необходимые элементы, чтобы возбудить воображение Виктора — пьянящая смесь интриг и секретности.

Он сказал мне, что он уже был предупрежден о ситуации Диком Уайтом, который сказал ему, что поддерживает Хэнли в этой работе. Дик изначально думал о том, чтобы поддержать Мориса Олдфилда в этой работе. Сэр Джон Ренни, стремясь убрать человека, который эффективно руководил МИ-6, несмотря на то что он сам был номинальным главой, выдвинул Олдфилда, но последний ясно дал понять, что предпочитает отсидеться и дождаться другого шанса стать директором, если Ренни уйдет в отставку. (Ренни действительно досрочно ушел в отставку после того, как стало известно, что его сын был осужден по обвинению в торговле наркотиками, и Олдфилд стал его преемником).

— Службе нужен Хэнли? — спросил Виктор. Он часто использовал меня в качестве рупора службы, а не мнения руководства.

— Конечно, — ответил я.

— Ты имеешь что-нибудь против него?

Я рассказал ему историю о романе Харриета. Хотя Виктор уже знал о моих подозрениях насчет проникновения и я обсуждал с ним и Холлиса, и Митчелла, тот факт, что Хэнли когда-то был подозреваемым, был для него новым.

Я сказал ему, что совершенно убежден, что он чист, как и американцы. Я сказал ему, что Служба настроена категорически против Уодделла и что, несомненно, возникнут серьезные проблемы, если его назначат.

— Нам нужна вся возможная помощь, Виктор!

— Теду это не понравится, — сказал он мне, на мгновение приняв солидный вид высокопоставленного государственного служащего. Затем он отбросил почему-то неуместную мантию в сторону и перешел к своей более естественной заговорщической манере.

— Давай посмотрим, что мы можем сделать, — пробормотал он и попросил меня устроить ему встречу с Хэнли как можно скорее.

К этому времени у нас с Хэнли установились разумные рабочие отношения. Харриет всегда был препятствием для любой теплоты, но он общался со мной прямолинейно, и я старался помочь, насколько мог, направляя его в течение предыдущих двадцати лет работы в контрразведке, скорее как опытный водитель, указывая достопримечательности, которыми следует восхищаться, и выбоины, которых следует избегать. Я знал, что он взбесится, когда я рассказал ему о своей встрече с Ф. Дж. и Виктором. В поведении Хэнли был лишь намек на социализм, который проявлялся в высказываниях о том, что он получил работу благодаря своим заслугам, а не благодаря сети старых парней. Но в конце концов амбиции взяли верх, и однажды вечером он согласился пойти со мной в элегантную квартиру Виктора на Сент-Джеймс-Плейс. Я выпил одну рюмку и тактически удалился в свой клуб, чтобы позволить им свободно поговорить. На следующий день Виктор позвонил мне.

— Он — очень хороший выбор, — сказал он. — Мы должны встретиться сегодня вечером и обсудить наши планы.

В тот вечер, за особенно изысканным бордовым напитком (вином), мы разработали нашу кампанию. Очевидно, что Дику Уайту не удалось произвести впечатление своим выбором ни на коллег-мандаринов, ни на Теда Хита. Дик всегда был неуверен в себе, когда дело касалось персонала, и не мог собраться с духом, чтобы стукнуть кулаком по столу. Конечно, это никогда не было в его стиле. Несомненно, его единственной неудачей в карьере была неспособность назначать хорошие встречи. Слишком часто его предавали сантименты или ортодоксальность. Он переоценил Холлиса и Камминга в МИ-5, и ему не удалось отдать приказ о решительной чистке, необходимой в МИ-6, зараженной Филби, пока не стало слишком поздно. То же самое было и с Хэнли. Он знал, что лучше для Службы, но, казалось, не мог ухватиться за суть и действовать.

Честно говоря, у него никогда не было хороших отношений с Эдвардом Хитом. Их стили были настолько непохожи. Дик боготворил Гарольда Макмиллана, а величественный старик очень высоко ценил своего начальника разведки. Точно так же он хорошо ладил с Гарольдом Уилсоном. Они разделяли гибкость ума, и Уилсон ценил обнадеживающую манеру Дика в таких сложных вопросах, как Родезия. Но Хит был напористым человеком, совершенно чуждым всему, с чем Дик сталкивался раньше, и он обнаружил, что все больше не может запечатлеть свою личность на премьер-министре.

Мы с Виктором рассмотрели все варианты, даже в какой-то момент рассматривали, можем ли мы выдвинуть самого Виктора в качестве альтернативного кандидата. Я знал, что он годами втайне мечтал об этой работе, но хотя его назначение могло бы стать блестящим и популярным, он знал, что слишком стар, и в любом случае Мозговой центр был настоящим испытанием для человека с его интеллектуальным кругозором.

Мы обсудили поиск поддержки в научном сообществе и решили, что Виктор обратится к таким людям, как сэр Уильям Кук, чтобы заручиться их поддержкой для Хэнли. Виктор также сказал мне, что он устроит безопасную встречу с Хитом.

— Нет смысла официально поднимать этот вопрос в № 10, — сказал он мне. — Как только Роберт Армстронг увидит это или услышит об этом, слух дойдет до чертовых постоянных заместителей секретаря!

Роберт Армстронг, главный личный секретарь Хита (сегодня секретарь кабинета министров и глава гражданской службы Министерства внутренних дел), был ключевой фигурой в борьбе за власть, поскольку никто другой не имел более близкого и постоянного доступа к Хиту. Любой намек на особые просьбы со стороны Виктора, несомненно, был бы доведен им до сведения Комитета постоянных секретарей. Виктор решил, что лучший план — добраться до Хита в незащищенный момент, когда Армстронга там не будет. Лучшей возможностью была следующая конференция мозгового центра выходного дня, запланированная в Чекерсе через несколько недель.

— Я выведу Теда на прогулку в сад, где Роберт не сможет услышать, и я наклоню его ухо.

Так получилось, что я сам начал больше узнавать о Роберте Армстронге. Недавно я просматривал американскую «ВЕНОНУ», и меня заинтересовал один неопознанный криптоним в participial. Он появился в трафике как «агент № 19». Он, несомненно, был очень важным советским агентом, который передал подробности ряда важных дискуссий военного времени между Черчиллем и Рузвельтом во время переговоров в Трайденте в июне 1943 года.

Американцы предположили, что «агентом № 19» был Эдуард Бенеш, бывший президент Чехословакии, наградой которому за всю жизнь работы в качестве советской марионетки стало позорное отстранение от власти в 1948 году. Бенеш присутствовал на переговорах Trident и был хорошо известен как канал передачи разведданных русским. Однако, когда я взглянул на текст самих сообщений, я стал явно скептически относиться к этому объяснению. Разговоры, о которых сообщал «агент № 19», были явно неофициальными обсуждениями между Черчиллем и Рузвельтом о планах Второго фронта и, в частности, диспозиции военно-морских сил и судоходства. Мне показалось невероятным, что Бенешу было разрешено участвовать в этих дискуссиях, тем более что Чехословакия вообще не имела судов, будучи страной, не имеющей выхода к морю.

Я начал задаваться вопросом, не был ли агент 19 кем-то более близким к дому. Первой задачей было найти любые доступные британские записи встреч между Рузвельтом и Черчиллем на переговорах в Трайденте, чтобы посмотреть, смогу ли я найти запись конкретной встречи, на которую ссылается агент 19, и, если возможно, список тех, кто на ней присутствовал.

Дискуссия о поисках призрачного трезубца была самым странным опытом в моей карьере. Виктор организовал мне встречу с Робертом Армстронгом. Он был рад помочь. Он был быстро растущим мандарином, которого уже прочили в будущие секретари кабинета министров, и поскольку для получения этой работы ему понадобилась бы поддержка разведывательного сообщества, он стремился наладить дружеские отношения. Он по-мальчишески взялся за поиски любых доступных записей на Даунинг-стрит, дом 10. Но через несколько недель у нас ничего не вышло.

Армстронг предложил мне обратиться к лорду Исмэю, бывшему начальнику штаба Черчилля, и сэру Джону Колвиллу, его бывшему личному секретарю, но хотя оба они помнили переговоры в Трайденте, они не присутствовали при этих конкретных обсуждениях. Я пытался дозвониться Мэри Черчилль, но у нее тоже не было записей. Наконец, Армстронг устроил мне встречу с Мартином Гилбертом, историком Черчилля. Каждый день, когда Черчилль был премьер-министром, один из его личных секретарей вел учет его встреч, и у Гилберта были все тома. Возможно, здесь была бы запись. Я назвал Гилберту соответствующую дату, и он просмотрел проиндексированные дневники.

— Боже милостивый, — сказал он, — в дневнике на эту дату ничего нет!

Поиски «агента № 19» зашли в тупик, и это остается нераскрытым по сей день.

Скандал из-за наследования должности Ф. Дж. пришелся на разгар моих поисков «агента № 19», поэтому я предложил Виктору, чтобы я, а не он, проверил Роберта Армстронга. Было важно сохранить нейтральную позицию Виктора, но никто не мог обвинить меня в пристрастности в вопросе престолонаследия. Во время моего следующего визита в № 10 я вскользь упомянул о страхах внутри МИ-5. Он улыбнулся.

— Карты разданы против тебя, — сказал он. — Я не думаю, что стоит настаивать на этом.

Я сказал ему, что если мудрецы были нацелены на Уодделла, они совершали ошибку.

— Мы не являемся государственными служащими, — сказал я ему, — и Уодделл будет не в своей тарелке на работе… Он будет играть слишком по правилам.

Армстронг мало чем выдал себя, кроме того что сказал мне то, что я уже знал, — что Постоянные секретари твердо поддерживают Уодделла.

— Они просто хотят вознаградить его, и они не могут найти ему лучшую работу ни в одном из других министерств! — сказал с горечью я.

Армстронг рассмеялся.

— О нет, Питер, мы не настолько конспиративны!

Несколько недель спустя я снова увидел Виктора. Ему удалось поговорить с Хитом на солнышке в Чекерсе, и он рассказал ему о сильном сопротивлении внутри МИ-5 назначению постороннего. Хит отнесся с сочувствием, но объяснил, что у него должна быть очень веская причина, чтобы отклонить единогласный совет государственной службы. Но в конце концов Виктору удалось убедить его лично провести собеседование с обоими кандидатами.

Это был крупный прорыв. Мы все были уверены, что Хэнли произведет впечатление на Хита силой своей личности, в то время как неуверенность Уодделла, несомненно, говорила против него. Когда Хэнли узнал новости, его поведение изменилось. Он мог видеть, что события развиваются в его направлении. Довольно напыщенно он вошел в мой кабинет и сказал мне, что на следующий день у него назначена встреча с премьер-министром:

— И мне не нужен брифинг, большое вам спасибо.

Я думал, объявление поступит быстро, но проходили дни, а мы ничего не слышали. По всей деревне Уайтхолл были выставлены антенны, чтобы уловить признаки результата. При каждом посещении Министерства внутренних дел я проверял, как обстоят дела. Но новостей не было, если не считать настойчивого припева: «Филип Аллен не получит Хэнли ни за какие деньги».

На выходных мы с женой отправились в Долгеллау в Уэльсе, чтобы купить коров на аукционе для фермы, которую мы недавно приобрели в Корнуолле для выхода на пенсию. После допроса Холлиса и моего ухода из D3 я начал планировать возвращение к сельскому хозяйству и менее болезненное будущее вдали от шепчущих коридоров и бумажных гор МИ-5. Уайтхолл был последним, о чем я думал, пока аукционист тараторил на непонятном валлийском диалекте. Бычков и телок гоняли взад и вперед по небольшому многолюдному рингу, их владельцы квакали и свистели, чтобы держать своих животных начеку.

Внезапно через громкоговоритель я услышал голос.

— Не мог бы мистер Райт из Лондона, пожалуйста, зайти в офис для телефонного звонка…

Я с трудом прокладывал себе путь через переполненную террасу, мимо сотни плотно прижавшихся друг к другу валлийских фермеров, каждый из которых вытягивал шею, чтобы посмотреть на арену. В конце концов, я добрался до крошечного офиса и поднял телефонную трубку. Это был Виктор.

— Ты знаешь, что эти жукеры натворили на этот раз? — взревел он.

— О чем ты говоришь, Виктор?

— Они поменяли лошадей. Они хотят назначить какого-то парня по имени Грэм Харрисон. Это имя тебе что-нибудь говорит?

— Они никогда не примут его, — крикнул я в ответ. — Этот человек был другом Берджесса и Маклина.

Я внезапно вспомнил, где нахожусь. Но мне не о чем было беспокоиться. Секретарь аукциониста продолжал работать со своими коровами, не обращая внимания на мой разговор. Я сказал Виктору, что зайду к нему, как только вернусь в Лондон.

Фрэнсис Грэм Харрисон также был заместителем секретаря в Министерстве внутренних дел. Хотя не было никаких предположений, что он был шпионом, он был близким другом Гая Берджесса и вращался в оксфордской труппе, в которую входили Дженнифер Харт и Артур Винн. Назначить человека с такими связями было бы, по выражению Ф. Дж., гротескно, и я сказал Виктору, что Служба никогда не будет носить это.

В начале следующей недели Виктор позвонил снова.

— Объявление будет сделано завтра, — сказал он. — Я думаю, вы будете довольны…

— Как ты им объяснил?

— Я взял Дика за ухо и отвел его к Теду. Мы оба сказали ему, что будет мятеж, если он не назначит Хэнли. Вскоре он понял, в чем дело!

На следующий день Ф. Дж. вызвал пару старших офицеров, чтобы сообщить нам, что Хэнли наконец назначен.

— Это была трудная кампания, — серьезно сказал он мне, — но я, наконец, одержал победу.

— Я очень рад это слышать, сэр, — ответил я с невозмутимым лицом.

Незадолго до отставки Ф. Дж. у нас с ним состоялась короткая встреча, чтобы обсудить надвигающуюся ситуацию в Северной Ирландии. Было ясно, что это станет главной проблемой, стоящей перед его преемником. Он опасался, что это поставит под угрозу все, что он делал с 1965 года для наращивания контрразведывательного потенциала МИ-5. Он лоббировал в Казначействе предоставление дополнительных ресурсов, но они отказались. Они хотели, чтобы Ф. Дж. переключил ресурсы с контршпионажа на борьбу с терроризмом. Насколько они были обеспокоены, высылка 105 дипломатов устранила угрозу КГБ для целого поколения. Но Ф. Дж. считал, что самоуспокоенность — это именно тот способ растратить достигнутое им преимущество.

Ф. Дж. выглядел усталым, как будто ему хотелось сбросить с себя бремя забот. Он был немногословен, но я мог сказать, что ему хотелось поговорить. По его словам, он был рад уйти. Удовольствие от работы почти исчезло. Его тоже беспокоили деньги. Хотя он и старался выглядеть джентльменом, богатым человеком он не был. У него был привлекательный дом в Хэмпстеде, но ему еще предстояло воспитывать маленькую дочь, и он с горечью говорил о необходимости продавать себя на рынке в качестве консультанта по безопасности, в то время как ему следовало бы удалиться от дел и заняться своим любимым наблюдением за птицами. (На самом деле он стал консультантом Imperial Chemical Industries [ICI].)

— Ну и как, по-твоему, я справился? — спросил он меня, пока чистил свою трубку, посасывая и соскребая ее почти нервно.

— Что, ты хочешь знать, честно? — спросил я.

Он кивнул.

— Вы оказались на вершине советской проблемы, но я не думаю, что вы когда-либо вступали в контакт с обычным офицером.

Он выглядел на удивление уязвленным.

— Ты должен был сказать мне, — сказал он.

— Мне жаль. Я не чувствовал, что это мое место.

Мне всегда нравился Ф. Дж., и я думаю, что большинству старших офицеров он тоже нравился. Он никогда не был шутником, но он видел абсурдность жизни и своей профессии. Я всегда буду дорожить поездкой с ним в Австралию на первую конференцию CAZAB в 1967 году. Когда мы подошли к паспортному барьеру, группа сотрудников ASIO ожидала встречи с нами с другой стороны. Ф. Дж. протянул свой паспорт.

— Что это? — протянул офицер паспортного контроля, указывая на запись в паспорте Ф. Дж. в графе «Род занятий». Там было указано: «Джентльмен».

— Это моя профессия, — произнес Ф. Дж. в своей самой патрицианской манере, — у меня нет другой. Я джентльмен. Разве у вас их здесь нет?

Австралиец выпрямился во весь рост, но, к счастью, мне удалось привлечь внимание администратора группы ASIO, которая поспешно объяснила ситуацию и провела нас обоих через паспортный контроль. Ф. Дж. весь остаток дня сиял, как будто он в одиночку выиграл отличный командный матч.

Ф. Дж. управлял офисом как демократия избранных. Если вы были доверенным старшим офицером, его дверь всегда была открыта, а манеры всегда фамильярны. Но он оставался далекой фигурой для молодого поколения офицеров, и, следовательно, он был слеп ко многим обидам, которые накапливались внизу.

Мало кто в Уайтхолле оплакивал его кончину. В разгар скандала из-за его преемственности он предложил остаться еще на год, чтобы дать Хэнли дополнительное время поиграть в самого себя в качестве заместителя. Но Министерство внутренних дел не допустило бы ничего подобного. Он сказал правду, и политики и государственные служащие возненавидели его за это. Он также хранил секреты, и это сделало его объектом страха и подозрений.

В течение года Дик Уайт также ушел, и британская разведка потеряла двух своих самых важных руководителей. Их вклад трудно переоценить. Они идеально подходили друг другу. Дик был тонким толкователем разведданных, сглаживавшим чувства в Уайтхолле и на Даунинг-стрит; Ф. Дж. был жестким человеком, озвучивающим предупреждения и приносящим плохие новости.

За двадцать лет я не соглашался с ними только по одному вопросу — проникновению на высоком уровне. Я думаю, история рассудит, что они никогда не были готовы довести проблему до конца. Следовательно, они позволили решениям остаться невыполненными, а проблеме усугубиться, что привело к большему ущербу, чем когда-либо было необходимо. Но в других отношениях их вклад был огромным. Они стали связующим звеном между Старым и Новым Светом, и вместе они сделали британскую разведку уважаемой во всем мире.

Хэнли, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке, когда впервые перешел в кабинет генерального директора. Он знал, что его назначение вызывает споры, и это заставляло его действовать с большей степенью осторожности, чем следовало бы в противном случае. Он хотел угодить и успокоить своих политических хозяев и хозяев Уайтхолла, и он пошел на компромиссы, на которые не пошел бы более уверенный в себе человек.

Хэнли был ярким человеком, интеллектуально превосходящим Ф. Дж., но ему не хватало силы характера Ф. Дж. Я не верил в него, как верил в Ф. Дж., и мое расставание с офисом началось, как только Ф. Дж. ушел. Служба начала меняться, и эти последние четыре года были длительным прощанием.

Сначала изменения были незначительными — глупости вроде того факта, что Хэнли, в отличие от Ф. Дж., никогда не предлагал подвезти его на машине с водителем. Но затем они стали более заметными. Мы перенесли офисы из Леконфилд-хаус сначала на Мальборо-стрит, а затем в унылые помещения на Гауэр-стрит. Я предложил Хэнли поискать новое месторождение, возможно, в Челтенхеме, но он настаивал, что мы должны остаться в Лондоне. Он начал продвигать своих людей. Они были молоды и увлечены, но они были государственными служащими: людьми безопасности, а не людьми оружия. Я начал понимать, что сменяется поколение. Несмотря на все наши различия, те из нас, кто участвовал в великой охоте на кротов, на чьей бы стороне они ни были, быстро исчезали. Эпоха героев сменялась эпохой посредственности.

Хэнли вызвал меня вскоре после вступления в должность, чтобы поговорить о моей должности.

— Я верю в тебя, Питер, и пока я на этой работе, здесь будет работа и для тебя, — сказал он мне, имея в виду растущее негодование, которое преследовало меня в последний год в D3.

Он сказал мне, что, по его мнению, я должен оставить свою работу консультанта филиала K и прийти и работать на него лично.

— Я хочу, чтобы ты был моим личным консультантом по контрразведке, — сказал он мне. — У тебя будет кабинет рядом с моим, и ты, как и раньше, будешь просматривать все газеты. Но я хочу, чтобы вы посмотрели для меня на некоторые свежие проблемы. Я не хочу, чтобы вы были зациклены на текущих делах филиала K — я хочу, чтобы вы смотрели вперед.

Мы составили новую программу, часть из которой пришлась мне по вкусу, другие части — нет. Он хотел, чтобы я продолжал контролировать программу «ВЕНОНА», и согласился, что мы должны, наконец, начать всесторонний поиск оставшегося трафика по всему миру.

Он хотел, чтобы я посмотрел на Северную Ирландию.

— Мне нужна одна из твоих блестящих идей, Питер, — сказал он мне, — посмотрим, что ты можешь сделать…

Он хотел, чтобы я входил в Компьютерную рабочую группу, которая планировала переход архива МИ-5 в компьютерную эпоху, прыжок в будущее, который должен был произойти в середине 1970-х годов. D3 дал мне особое представление об использовании архива для отслеживания потенциальных клиентов, и он хотел, чтобы я применил эти методы к компьютеризации.

Сначала я думал, что Ирландия может дать мне новую жизнь. Я совершил пару поездок. Это очень напомнило мне Кипр. Жестокий, неразрешимый конфликт, усугубленный нерешительной политикой Великобритании. В то время, когда я впервые приехал, правительство сообщало миру, что ситуация улучшается. Я провел две недели, просматривая записи обо всех взрывах за двенадцатимесячный период. Я нарисовал график и убедительно доказал, что масса взрывчатых веществ, которые были взорваны, была круто восходящей кривой. Вот и все для улучшения ситуации с безопасностью! Но, как и на Кипре, армия и политики просто отказались смотреть в лицо реальности.

Единственная важная рекомендация, которую я сделал, заключалась в том, что мы должны разработать систему прослушивания телефонных линий Ирландской Республики. Линии через границу были хорошо прикрыты, но жизненно важные временные коммуникации ИРА шли туда и обратно с западного побережья Республики в Дублин. Я разработал схему перехвата микроволн с чердака британского посольства в Дублине с помощью устройства размером не больше упаковочного ящика, но, хотя МИ-5 одобрила этот план, Министерство иностранных дел наложило на него вето. Это было в период, предшествовавший тому, что стало Саннингдейлским соглашением, и Министерство иностранных дел испугалось, что новости об этом плане могут просочиться. Я указал им, что основным уроком Кипра была внутренняя нестабильность политических решений, согласованных без решающего преимущества в плане безопасности, но они не стали слушать. Для меня не было неожиданностью, когда рухнул Саннингдейл.

Я пал духом, когда дублинская схема провалилась. Мне казалось, это показатель того, насколько бюрократы захватили контроль. Двадцать лет назад мы бы справились с этим вообще без каких-либо забот. Я действительно предлагал изучить возможности установки мин-ловушек-детонаторов на провизионалов. Это была бы осуществимая операция совместно с МИ-6, аналогичная кипрскому плану по установке поддельных приемников Гривасу. Но даже руководство МИ-5 испугалось и отказалось от дальнейшего расследования плана.

— Это убийство, — сказали мне.

— Невинных людей убивают и калечат каждый день, — сказал я. — Как вы думаете, какую политику британский народ хотел бы, чтобы мы проводили?

Ситуация в Ирландии была лишь частью решающего сдвига внутри МИ-5 в сторону внутренних проблем. Рост студенческой воинственности в 1960-х годах уступил место промышленной воинственности в начале 1970-х годов. Забастовка шахтеров 1972 года и череда остановок в автомобильной промышленности оказали глубокое влияние на мышление правительства Хита. Разведданные о подрывной деятельности внутри страны стали первостепенным приоритетом.

Это самая чувствительная область, в которую может попасть генеральный директор МИ-5, и для поддержания собственной независимости и независимости Службы требуется сильный человек. Хэнли, в силу обстоятельств своего назначения, был плохо подготовлен к тому, чтобы справиться с этим давлением. В то время как Ф. Дж. всегда был поборником независимости МИ-5, Хэнли решил делать то, чего хотели его хозяева, и он приступил к предоставлению им настолько профессионального и обширного источника внутренней разведывательной информации, насколько это было возможно.

Традиционно отделение «К» было престижным отделом МИ-5, а отделение «Ф» — его бедным родственником, которого избегали самые умные офицеры и которым бесцеремонно управлял дружелюбный пьяница. Но Хэнли начал направлять ресурсы и людей в отделение F и из отделения K. Целая вереница блестящих офицеров контрразведки, включая Майкла Маккола, была потеряна навсегда.

Наиболее существенное указание на это изменение произошло после моей отставки, когда сэр Джон Джонс был назначен генеральным директором в 1981 году. Он был восходящей звездой отдела F в ходе новой реорганизации Хэнли, и когда он получил высшую должность, он стал первым генеральным директором после Холлиса, который достиг ее без какого-либо личного опыта контрразведки. Он был человеком из подразделения F до мозга костей, и его назначение прекрасно иллюстрировало решающий сдвиг в центре тяжести МИ-5.

В начале своего пребывания на посту генерального директора Хэнли созвал совещание старших сотрудников в подразделениях A и F, чтобы обсудить изменение приоритетов МИ-5. Встреча началась с презентации Хэнли о подрывной деятельности в стране и росте того, что он назвал «крайне левыми». Премьер-министр и Министерство внутренних дел, по его словам, не оставили у него сомнений в том, что они хотят значительного увеличения усилий по достижению этой цели. Затем он передал это дело молодому и амбициозному офицеру отделения F Дэвиду Рэнсому, который в общих чертах описал деятельность и структуру множества отколовшихся от левого крыла групп, таких как Рабочая революционная партия (WRP) и Социалистическая рабочая партия (SWP).

Хэнли любил семинары, и встречи продолжались большую часть дня. Сотрудники отделения F хотели ослабления ограничений, регулирующих использование прослушивания телефонных разговоров и перехвата писем, и гораздо более тесных отношений с почтовым отделением. Враг был рассеян, а его коммуникации настолько широко распространены, что это был единственный способ, которым они могли справиться с проблемой. Джон Джонс был решительным защитником. По его словам, филиалу F требовались все технические ресурсы, имеющиеся в настоящее время в распоряжении филиала K. Работа с агентами больше не была жизнеспособной в качестве основного средства покрытия. Для начала он не мог внедрить своих офицеров в эти группы левого толка, поскольку многие из них вели беспорядочный образ жизни, и были некоторые жертвы, на которые даже офицер МИ-5 не пошел бы ради своей страны. Если, с другой стороны, он вербовал агентов, очевидно, был гораздо более высокий риск огласки и скандала. Единственным ответом было использование огромных технических ресурсов. По лицу Хэнли я видел, что он согласен.

Я, с другой стороны, подчеркивал ценность агентов.

— Используйте агентов, если хотите следить за этими группами, — сказал я Хэнли позже наедине. — Вы создадите проблемы на будущее, если направите против них все наши технические ресурсы. Почтовому отделению, в конце концов, нельзя доверять так же, как нашим собственным людям. Это обязательно пойдет не так.

То же самое было и с Компьютерной рабочей группой. Вскоре я понял, что основной интерес Отделения F к Компьютерной рабочей группе заключался в установлении широких компьютерных связей, главным образом с компьютером Национального страхования в Ньюкасле. В прошлом, конечно, мы всегда могли получить материалы из архивов Национального страхования, если действительно этого хотели. У нас там была пара офицеров под прикрытием, с которыми можно было связаться по поводу наших файлов. Но установление прямой компьютерной связи было чем-то совершенно другим.

Я был не одинок среди старой гвардии, офицеров-антисоветчиков, обеспокоенных этими новыми событиями. Мы могли видеть, что все, над чем мы работали, было растрачено впустую, преследуя эти мелкие левые группировки. Но более того, переход к компьютерному поколению ознаменовал снижение роли отдельного офицера. Отныне мы должны были быть обработчиками данных, сканирующими десятки тысяч имен одним нажатием кнопки.

«Веселье ушло» — это фраза, которую я слышал все чаще и чаще в последние несколько лет.

Сам Хэнли был не в состоянии осознать, в какие трудности он себя втягивал. Было легко поверить, что у нас было согласие общественности, когда мы ворвались в дом советского дипломата. Но повсеместная слежка за значительной частью населения вызвала нечто большее, чем просто вопросительный знак. Замаячил «Большой брат».

Ветераны отделения D рассматривали такие группы, как WRP, SWP и Кампания за ядерное разоружение (CND), как в значительной степени не относящиеся к делу части головоломки. Конечно, за ними следует присматривать, но мы были вполне удовлетворены тем, что они не были основными объектами атаки КГБ. Это были разведывательные службы, государственная служба, а в 1960-х годах все чаще — профсоюзы и лейбористская партия.

С 1960-х годов в файлы МИ-5 поступало множество материалов о проникновении в последние два тела, главным образом от двух чехословацких перебежчиков по имени Фролик и Август. Они назвали ряд политиков лейбористской партии и профсоюзных лидеров агентами Восточного блока. Некоторые из них, безусловно, были обоснованы, как дело члена парламента Уилла Оуэна, который признался, что ему платили тысячи фунтов в течение десяти лет за предоставление информации офицерам чехословацкой разведки, и все же, когда в 1970 году против него было возбуждено уголовное дело, он был оправдан, поскольку было установлено, что у него не было доступа к секретной информации, и потому что чешский перебежчик не смог представить документальных доказательств того, что он сказал на суде.

Том Дриберг был еще одним членом парламента, названным чешскими перебежчиками. Я сам пошел к Дрибергу, и он, наконец, признался, что предоставлял материалы чешскому контролеру за деньги. Какое-то время мы проверяли Дриберга, но, кроме массы непристойных подробностей о грешках лейбористской партии, у него не было ничего интересного для нас.

Его единственная продолжительная история касалась того случая, когда он предоставил министру кабинета министров свою квартиру, чтобы министр мог попытаться завести роман в строгой конфиденциальности. Дриберг был полон решимости установить личность женщины, которая пользовалась благосклонностью министра, и однажды вечером, после того как министр освободился, он обыскал квартиру и нашел письмо, адресованное видной женщине — члену лейбористской партии. Дриберг утверждал, что был в ужасе от своего открытия и обсудил это с соответствующим министром, предположив, что ему следует быть более осторожным в случае, если информация о его деятельности когда-либо станет достоянием общественности! Поскольку Дриберг, несомненно, рассказывал те же истории своим чешским друзьям, его беспокойство о конфиденциальности лейбористской партии казалось, мягко говоря, пустым.

Джон Стоунхаус был еще одним членом парламента, который, как утверждали чешские перебежчики, работал на них, но после того, как он был допрошен в присутствии Гарольда Уилсона и отверг все обвинения, возражения МИ-5 против него были сняты.

Это был контекст, который формировал напряженные отношения между МИ-5 и премьер-министром на протяжении большей части этого периода. О Гарольде Уилсоне и МИ-5 написано много, некоторые из них крайне неточны. Но, насколько мне известно, история началась с преждевременной смерти Хью Гейтскелла в 1963 году. Гейтскелл был предшественником Уилсона на посту лидера лейбористской партии. Я знал его лично и очень им восхищался. Я познакомился с ним и его семьей в парусном клубе Blackwater, и я помню, примерно за месяц до своей смерти он сказал мне, что собирается в Россию.

После его смерти его врач связался с МИ-5 и попросил о встрече с кем-нибудь из Службы. Артур Мартин как глава российской контрразведки отправился к нему. Врач объяснил, что его встревожил способ смерти Гейтскелла. Он сказал, что Гейтскелл умер от болезни под названием диссеминированная волчанка, которая поражает органы тела. Он сказал, что это редкость в странах с умеренным климатом и что нет никаких доказательств того, что Гейтскелл недавно был где-либо, где он мог заразиться этой болезнью.

Артур Мартин предложил мне отправиться в Портон-Даун, химическую и микробиологическую лабораторию Министерства обороны. Я отправился к главному врачу лаборатории химического оружия, доктору Ладеллу, и попросил его совета. Он сказал, что никто не знает, как можно заразиться волчанкой. Было некоторое подозрение, что это может быть разновидность грибка, и у него не было ни малейшего представления, как можно заразить кого-то этой болезнью. Я вернулся и составил свой отчет в этих выражениях.

Следующим событием стало то, что Голицын совершенно независимо рассказал нам, что в течение последних нескольких лет своей службы у него были некоторые контакты с Отделом 13, который был известен как «Департамент мокрых дел» в КГБ. Этот отдел отвечал за организацию убийств. Он сказал, что незадолго до своего отъезда узнал, что КГБ планирует политическое убийство высокого уровня в Европе, чтобы поставить своего человека на первое место. Он не знал, в какой стране это планировалось, но он указал, что начальник 13-го отдела был человек по имени генерал Родин, который много лет проработал в Великобритании и только что вернулся с повышением, чтобы приступить к работе, так что он должен был хорошо знать политическую сцену в Англии. Мы не знали, куда идти дальше, потому что Ладелл сказал, что неизвестно, как заражаются этой болезнью. Я проконсультировался по этой проблеме с Джимом Энглтоном. Он сказал, что проведет поиск по российским научным работам, чтобы выяснить, есть ли там какой-либо намек на то, что русские знали об этой болезни. Месяц или два спустя он прислал нам статью о волчанке, которую ему перевели с русского из научного журнала. Статье было несколько лет, и Энглтон сообщил, что в русской литературе нет других статей, которые они могли бы найти. В этой статье описывалось использование специального химического вещества, которое, как обнаружили русские, вызывало волчанку у подопытных крыс. Однако было маловероятно, что это конкретное химическое вещество могло быть использовано для убийства Гейтскелла, потому что количества, необходимые для возникновения волчанки, были значительными и их приходилось вводить повторно. Я отнес статью Ладеллу, и хотя он был удивлен такой областью советской экспертизы, он подтвердил, что маловероятно, что Гейтскелл мог быть отравлен кофе и печеньем. Но он указал, что статье было семь лет, и если бы русские продолжали работать над ней, они могли бы найти гораздо лучшую форму химического вещества, которая требовала бы гораздо меньших доз и, возможно, действовала бы как одноразовый наркотик. Он сказал мне, что нет способа доказать это, не проделав большой научной работы, а Портон не смог выполнить необходимую работу, поскольку она уже была перегружена.

Я сказал, что заберу этот вопрос домой и разберу его со своим руководством. Я еще раз написал отчет о том, что сказал Ладелл, и подтвердил его точность лично с ним. Еще в МИ-5 мы подробно обсудили проблему в офисе, и было решено, что ничего нельзя предпринять, пока у нас не будет дополнительных доказательств того, что русские используют такой наркотик для убийств людей. В течение следующих нескольких лет я следил за любыми уликами и попросил Ладелла также следить за этим. Излишне говорить, что у нас не было другого примера, когда кто-то, кто был в уязвимом положении, умирал от волчанки. Однако если бы произошла утечка информации высокого уровня из МИ-5 к русским, они были бы проинформированы о наших подозрениях, и я уверен, что они позаботились бы о том, чтобы у нас не возникло другого дела.

Гарольд Уилсон тем временем стал премьер-министром. Было неизбежно, что Уилсон попал в поле зрения МИ-5. До того, как он стал премьер-министром, он работал в торговой организации Восток-Запад и нанес много визитов в Россию. МИ-5, прекрасно понимающая, что КГБ не остановится ни перед чем, чтобы заманить в ловушку или подставить посетителей, была обеспокоена тем, что он должен быть хорошо осведомлен о риске быть скомпрометированным русскими. Когда Уилсон сменил Гейтскелла на посту лидера лейбористской партии, возник еще один источник трений между ним и МИ-5. Он начал окружать себя другими бизнесменами-эмигрантами из Восточной Европы, некоторые из которых сами были объектом расследований МИ-5.

После того как Гарольд Вильсон стал премьер-министром в 1964 году, Энглтон совершил специальную поездку в Англию, чтобы встретиться с Ф. Дж., который в то время был директором контрразведки. Энглтон пришел предложить нам некую очень секретную информацию из источника, который он не назвал. Этот источник утверждал, по словам Энглтона, что Уилсон был советским агентом. Он сказал, что предоставит нам более подробные доказательства и информацию, если мы сможем гарантировать, что информация останется внутри МИ-5 и вне политических кругов. Обвинение было совершенно невероятным, но, учитывая тот факт, что Энглтон был главой отдела контрразведки ЦРУ, у нас не было другого выбора, кроме как отнестись к нему серьезно. Неудивительно, что руководство МИ-5 было глубоко встревожено тем, как Энглтон передал эту информацию. После рассмотрения они отказались принять ограничения Энглтона на использование, к которому мы могли бы применить информацию, и в результате нам больше ничего не сказали. Однако подход Энглтона был записан в файлах под кодовым названием Oatsheaf.

После того как Холлис ушел в отставку, а Фернивал Джонс стал генеральным директором, я пошел к Ф. Дж. и сказал, что нахожусь с визитом в США, и спросил, должен ли я обратиться к Энглтону по поводу информации Oatsheaf с целью получения более подробной информации. Он сказал, что я мог бы, но снова настоял на том, что мы не можем дать Энглтону никаких гарантий относительно любой информации, которую он нам передал. Я поговорил с Энглтоном в Вашингтоне. Он устроил винтажное представление. Ходили мрачные слухи о «тайных встречах» с русскими. Но когда от него потребовали подробностей, их не было, а я по горькому опыту знал, что Энглтон был более чем способен сфабриковать доказательства, когда их не существовало.

Но если дело Оутшифа было не более чем отвлекающим маневром, то к концу 1960-х годов до сведения МИ-5 дошла информация, из которой следовало, что почти наверняка имело место советское проникновение в лейбористскую партию. Сначала чехословацкие перебежчики, Фролик и Август, прибыли на Запад и назвали ряд депутатов парламента от лейбористской партии и профсоюзных активистов успешными новобранцами. Затем мы получили самую разрушительную информацию из всех от Олега Лялина. Пока Лялин был еще на месте, он рассказал МИ-5 о своем друге по имени Вайгаукас. Вайгаукас был офицером КГБ, работавшим под прикрытием в Советской торговой делегации в Лондоне. Лялин сказал нам, что Вайгаукас утверждал, что поддерживал контакт с человеком по имени Джозеф Каган, литовским эмигрантом, который был близким другом Гарольда Уилсона. Каган помогал финансировать личный офис Уилсона и даже предоставил ему самолет во время выборов, и Уилсона часто фотографировали в плащах Кагана, которые он производил на фабрике недалеко от Лидса.

Естественно, МИ-5 была крайне озабочена выяснением, имел ли Каган какие-либо отношения с Вайгаукасом. Мы установили за ним интенсивное наблюдение и попытались завербовать агентов на его фабрике. Затем, после высылки 105 советских дипломатов в 1971 году, мы наконец получили возможность обсудить этот вопрос с обоими мужчинами. Гарольд Уилсон, к тому времени покинувший свой пост, обратился к сэру Артуру Янгу, главе полиции Лондонского сити и консультанту одной из компаний Кагана. Уилсон попросил соединить его с МИ-5, потому что он хотел обсудить Кагана. Фернивал Джонс счел такой подход странным, но согласился послать Гарри Уортона, который тогда занимался Лялиным. Уортон передал Уилсону информацию Лялина о предполагаемых связях Кагана с Вайгаукасом. Уилсон прямо сказал ему, что ничего об этом не знает и никогда не обсуждал конфиденциальные вопросы с Каганом. Сам Каган позже признался, что встречался с Вайгаукасом за шахматной партией, но упорно отрицал, что речь шла о каком-либо шпионаже.

Уилсон истолковал интерес МИ-5 как грубую попытку очернить лейбористскую партию и его самого. Но как только к власти пришло правительство консерваторов, они тоже начали проявлять большой интерес к материалам. Виктор часто жаловался мне на качество разведывательных отчетов № 10, полученных из отделения F.

— Они все время наносят удары, — говорил он, — неужели вы не можете предложить нам что-нибудь получше?

В 1972 году он сказал мне, что Хит был потрясен на недавнем заседании кабинета министров, на котором выступили Джек Джонс и Хью Скэнлон, два влиятельных профсоюзных босса начала 1970-х годов.

— Тед думал, что они рассуждают как коммунисты, — сказал он. — Я спросил отделение F, есть ли у них что-нибудь, но, конечно, у них нет ничего существенного.

Он знал из сплетен, что недавние чешские перебежчики предоставляли материалы о подрывной деятельности профсоюзов и лейбористской партии, и начал выкачивать из меня подробности. Я сказал ему, чтобы он официально уведомил меня о запросе, и я посмотрю, что смогу сделать. Позже в тот же день я получил минутку Виктора.

— Премьер-министру не терпится увидеть… — начал он в типичном стиле Виктора.

Я отправил записку Виктора Ф. Дж. для руководства. Он вернул ее мне с написанным от руки сообщением на полях: «Скажи ему, что он хочет знать!»

Я достал досье и начал терпеливо составлять длинное резюме по разведданным, предоставленным Фроликом и Августом. Я не сделал никаких выводов, но и ничего не упустил.

Весь Уайтхолл с грохотом обрушился на мою голову. Меня вызвал сэр Джон Хант, секретарь кабинета министров, который спросил, какого черта, по моему мнению, я передаю материалы об оппозиционной партии в руки правительственной партии в такое щекотливое время.

Я защищался так энергично, как только мог. Это не было вопросом политики. Глава Центрального аппарата по обзору политики запросил брифинг, и я дал его ему. Это была не моя вина, если материал был неприятным или смущающим.

«Если бы мы отказались распространять разведданные, потому что это было бы неловко, в нашей отправке вообще не было бы смысла!»

И. Ф. Дж., и Виктор преданно поддерживали меня во всем. Виктор наслаждался скандалом и составил серию элегантных меморандумов, которые распространились по Уайтхоллу, защищая право Службы безопасности предоставлять разведданные, запрошенные у нее домом № 10 по Даунинг-стрит. Филип Аллен был возмущен этим вопиющим попранием прерогатив Министерства внутренних дел и годами отказывался разговаривать со мной. Виктору он прислал короткую записку, которую тот радостно показал мне. «Держись подальше от травы», — зловеще прогремел Аллен.

Однажды днем, в разгар скандала, я был в комнате Виктора в Кабинете министров, когда Тед Хит просунул голову в дверь.

— Премьер-министр, — сказал Виктор, — я думаю, вам следует познакомиться с Питером Райтом, он одно из самых странных явлений в Уайтхолле…

Тед Хит без тени юмора посмотрел в мою сторону и спросил, где я работаю.

— Служба безопасности, сэр, — ответил я.

Он хмыкнул.

— Питер отвечает за брифинг о подрывной деятельности, который в настоящее время вызывает проблему, — бодро сказал Виктор.

Хит немедленно уставился на меня стальным взглядом.

— Вы не должны заниматься политикой, — он сердито посмотрел, — есть механизмы для такого рода материалов.

Он развернулся на каблуках и гордо вышел.

— Господи, Виктор, — сказал я.

— Не волнуйся, — ответил Виктор, — Тед всегда такой. Я поговорю с ним позже.

На следующий день позвонил Виктор. Он сказал мне, что Хит проглотил брифинг той ночью.

— Это правда, Виктор? — спросил он в изумлении, и когда ему сказали, что это так, удвоил свой крестовый поход, чтобы остаться у власти.

Но не все запросы на информацию были законными. Однажды вечером Виктор пригласил меня выпить в заведение Сент-Джеймс.

— Я думаю, тебе стоит познакомиться с одним бизнесменом, — сказал он мне. — Он богатый промышленник.

В то время я обсуждал с Виктором выход на пенсию. В 1972 году я наконец узнал, что обещание, данное мне МИ-5 в 1955 году относительно моей пенсии, не было выполнено. Чтобы поступить на службу, я был вынужден отказаться от пятнадцатилетнего пенсионного права в Адмиралтействе. В то время Камминг гладко говорил о выплатах ex-gratia и о том, как Служба могла бы сгладить эти проблемы. Но в новой, серой МИ-5 джентльменское соглашение ушло в прошлое. Согласно правилам, у меня не было оснований для назначения пенсии, хотя каждый ученый, который присоединился к разведывательным службам после меня (их было около пятидесяти), смог перевести свою пенсию, в основном благодаря моему давлению с целью исправить неравенство.

Это был горький удар, который сильно омрачил мои последние несколько лет на Службе. Я неизбежно задумался о возможности работы в службе безопасности. Мне это не очень нравилось, но казалось надежным способом пополнить мою сильно истощенную пенсию. Сначала мы с Виктором обсуждали мое присоединение к N. M. Rothschild, но Хэнли был недоволен этим предложением, поэтому, когда Виктор услышал, что этот бизнесмен ищет кого-то для работы в службе безопасности, он предложил встретиться.

Этот человек мне сразу же не понравился. Мне было ясно, что он был в моде. За выпивкой он вяло говорил о том, что ему нужен совет и наставление от кого-то «в курсе», не совсем объясняя, что он имел в виду или сколько он был готов заплатить за это. В конце концов, он предложил мне пообедать с ним и некоторыми коллегами в лондонском отеле, чтобы обсудить его предложение более подробно.

Его коллеги были обветшалой компанией. Это были люди на пенсии из различных подразделений разведки и служб безопасности, чьи лучшие годы были далеко позади. Были и другие, в основном бизнесмены, которые, казалось, были в восторге от того, что находятся в одной комнате со шпионами, и, казалось, их не волновало, насколько они устарели.

На этот раз мой потенциальный работодатель перешел прямо к делу.

— Мы представляем группу людей, которые беспокоятся о будущем страны, — произнес он нараспев.

В нем было что-то от взгляда Энглтона в плохую ночь. Он сказал, что они были заинтересованы в работе, чтобы предотвратить возвращение лейбористского правительства к власти.

— Это может означать конец всем свободам, которые мы знаем и которыми дорожим, — сказал он.

Остальные кивнули.

— И как, по-твоему, я могу помочь? — спросил я.

— Информация, — ответил он, — нам нужна информация, и я уверен, что она у вас есть.

— Что именно вам нужно? — поинтересовался я.

— Все, что касается Уилсона, было бы полезно. Есть много людей, которые щедро заплатили бы за материал такого рода.

— Но я действующий сотрудник Службы безопасности… — начал я.

Он повелительно взмахнул рукой.

— Не волнуйся. Мы можем что-нибудь устроить…

Остаток вечера я подыгрывал ему, но ничем не выдал себя. На следующий день я пошел к Хэнли и рассказал ему, что произошло. Я предложил, чтобы я продолжал следить за деятельностью группы в качестве агента, но Хэнли подумал, что осторожность — лучшая политика.

— Оставь это в покое, Питер, — сказал он, — это грязная игра, и ты благополучно вышел из нее.

Хэнли мало что знал о материалах, которые были собраны об Уилсоне и лейбористской партии в 1960-х годах, поэтому я посоветовал ему изучить их. Приближались выборы, и это может снова стать актуальным, сказал я ему.

— Это похоже на «FLUENCY», — сказал он, прочитав файлы, — много дыма, но нет огня.

Тем не менее он согласился, что было разумно пересмотреть материал. Энглтон, в частности, начал постоянно приставать к нам по поводу Уилсона, и я сказал Хэнли, что было бы политично, если бы было видно, что он что-то делает.

Когда события достигли своего политического апогея в начале 1974 года, с избранием лейбористского правительства меньшинства, МИ-5 располагала информацией, которая в случае утечки несомненно вызвала бы политический скандал с неисчислимыми последствиями. Новость о том, что сам премьер-министр находится под следствием, по меньшей мере привела бы к его отставке. Этот момент не ускользнул от внимания некоторых офицеров МИ-5.

Однажды днем я был в своем кабинете, когда вошли двое коллег. Они были с тремя или четырьмя другими офицерами. Я закрыл досье, над которым работал, и спросил их, чем я могу помочь.

— Мы понимаем, что вы возобновили дело Уилсона, — сказал старший из них.

— Ты знаешь, что я не могу говорить об этом, — сказал я ему.

Я чувствовал себя немного отстойно, но тогда мне не очень понравилось быть загнанным в угол в моем собственном офисе.

— Уилсон — это чертова угроза, — сказал один из молодых офицеров, — и самое время общественности узнать правду.

Это был не первый раз, когда я слышал это особое мнение. В 1968 году внутри МИ-5 накалялись страсти. Тогда была предпринята попытка создать проблемы Уилсону, в основном потому, что магнат DAILY MIRROR Сесил Кинг, который был нашим давним агентом, ясно дал понять, что опубликует все, что МИ-5 может утечь в его сторону. Все это было частью «переворота» Сесила Кинга, который, по его убеждению, свергнет лейбористское правительство и заменит его коалицией во главе с лордом Маунтбэттеном.

В 1968 году я сказал Ф. Дж., что чувства накаляются, но он отреагировал сдержанно.

— Вы можете сказать всем, у кого есть идеи по поводу утечки секретных материалов, что я ничего не смогу сделать, чтобы спасти их!

Он знал, что сообщение вернется.

Но подход в 1974 году был в целом более серьезным. План был прост. В преддверии выборов, которые, учитывая уровень нестабильности в парламенте, должны состояться в течение нескольких месяцев, МИ-5 организовала бы утечку отдельных деталей разведданных о ведущих деятелях лейбористской партии, но особенно об Уилсоне, сочувствующем журналистам. Используя наши контакты в прессе и среди профсоюзных чиновников, можно было бы распространить информацию о материалах, содержащихся в файлах МИ-5, и о том факте, что Уилсона считали угрозой безопасности.

Зондирование в офисе уже было проведено, и до тридцати офицеров дали свое одобрение схеме. Должны были быть сделаны факсимильные копии некоторых досье и распространены в зарубежных газетах, и этот вопрос должен был быть поднят в парламенте для достижения максимального эффекта. Это была точная копия письма Зиновьева, которое так много сделало для уничтожения первого правительства Рамзи Макдональда в 1924 году.

— Мы вытащим его, — сказал один из них, — на этот раз мы его вытащим.

— Но зачем я нужен вам? — спросил я.

— Ну, тебе Уилсон нравится не больше, чем нам… Кроме того, у тебя есть доступ к последним досье — делу Гейтскелла и всему остальному.

— Но они хранятся в сейфе генерального директора!

— Да, но ты мог бы скопировать их.

— Мне нужно немного времени, чтобы подумать, — взмолился я. — Мне нужно о многом подумать, прежде чем я сделаю подобный шаг. Вам придется дать мне пару дней.

Сначала я поддался искушению. Дьявол создает работу для праздных рук, и я коротал время до выхода на пенсию. Подобный безумный план не мог не соблазнить меня. Я почувствовал непреодолимое желание наброситься. Страна, казалось, была на грани катастрофы. Почему бы не дать ей небольшой толчок? В любом случае, я нес бремя стольких секретов, что небольшое облегчение этого груза могло только облегчить мне задачу. Именно Виктор отговорил меня от этого.

— Мне Уилсон нравится не больше, чем тебе, — сказал он мне, — но в конечном итоге тебя порубят, если ты пойдешь на это.

Он был прав. Мне оставалось чуть больше года. Зачем разрушать все в момент безумия?

Несколько дней спустя я сказал лидеру группы, что не смог получить досье.

— Я хотел бы помочь вам, — сказал я ему, — но я не могу так рисковать. У меня и так только половина пенсии, я не могу позволить себе потерять все.

Некоторые оперативники стали довольно агрессивными. Они продолжали говорить, что это был последний шанс исправить Уилсона.

— Как только вы уйдете на пенсию, — сказали они, — мы никогда не получим досье!

Но я принял решение, и даже их насмешки над трусостью не смогли поколебать меня.

Всю оставшуюся часть 1974 и начало 1975 года я старался как можно больше не выезжать из страны, гоняясь за трафиком «ВЕНОНЫ» по всему миру. Хотя полная история Уилсона так и не появилась, для меня было очевидно, что мальчики активно продвигали свой план изо всех сил. Неудивительно, что Уилсон позже утверждал, что он стал жертвой заговора!

Летом 1975 года я обедал с Морисом Олдфилдом в «Локеттс». Мы регулярно встречались за ужином. Он был одиноким человеком и ничего так не любил, как хорошенько посплетничать в конце дня. Он наконец добрался до вершины МИ-6 после двух неудачных попыток, и я был рад за него. Морис был хорошим человеком, но склонным вмешиваться. В ту ночь я мог сказать, что у него что-то было на уме.

Он перевел разговор на Уилсона. «Насколько сильны были там чувства?» — он спросил. До него продолжали доходить всевозможные слухи.

Я был уклончив.

— Большинству из нас он не нравится. Они думают, что он разрушает страну.

Морис был явно озабочен этой темой, потому что возвращался к ней снова и снова.

— Ты не говоришь мне правду, — сказал он наконец.

— Я не с тобой, Морис…

— Вчера меня вызвал премьер-министр, — сказал он, его тон внезапно изменился. — Он говорил о заговоре. Очевидно, он слышал, что ваши парни ходят по городу и раздувают сплетни о нем, Марсии Фолкендер и коммунистах из дома № 10.

Он замолчал, как будто все это было слишком неприятно для него.

— Это серьезно, Питер, — начал он снова. — Мне нужно знать все. Посмотри, что происходит в Вашингтоне с Уотергейтом. То же самое произойдет и здесь, если мы не будем очень осторожны.

Я заказал еще бренди и решил рассказать ему все, что знал. Когда я закончил описывать планы на предыдущее лето, он спросил меня, знает ли Хэнли.

— Нет, — ответил я, — я подумал, что лучше всего просто забыть обо всем этом.

— Я хочу, чтобы ты завтра вернулся в офис и все ему рассказал.

Морис, пошатываясь, добрался до кровати.

— Не волнуйся, — бросил он через плечо.

— Я не буду, — сказал я, — у меня осталось всего несколько месяцев!

Когда я увидел Хэнли на следующее утро, он побелел как полотно. Возможно, он подозревал, что в офисе накаляются чувства против Уилсона, но теперь он узнал, что половина его сотрудников по уши увязла в заговоре с целью избавиться от премьер-министра. В такие моменты я радовался, что так и не поднялся по служебной лестнице.

По иронии судьбы, его первой реакцией был гнев на Мориса.

— Чертов Морис! — он был в ярости. — Сует свой нос в наши дела!

Когда он успокоился, то спросил меня об именах.

Я назвал их. Зайдя так далеко, я не мог отказать. Когда я разматывал их, я внезапно понял, что чувствовал Блант. Никогда не было легко надеть маску и указать пальцем.

— Присмотри за ними, ладно? — попросил я Хэнли.

— Конечно, должно быть проведено расследование, — ответил он.

Я ушел до того, как закончилась история с Уилсоном, и мы с Хэнли больше никогда это не обсуждали. Я слышал, что член Комиссии по безопасности был вызван для проведения частного расследования для Кабинета министров, и с тех пор сообщалось, что Хэнли внес ряд изменений, главным образом в области вербовки, с целью введения новой крови в МИ-5. Это, по-видимому, объясняет загадочное письмо, которое я получил от Майкла Хэнли вскоре после того, как я уехал на пенсию в Австралию.

— Вам будет приятно отметить, — писал он, — что фирма сдала свои недавние экзамены и работает довольно хорошо!

Вскоре после этого Уилсон подал в отставку. Как мы всегда говорили в офисе: «Политики могут приходить и уходить, но Служба безопасности существует вечно».

Беспорядки вокруг Гарольда Уилсона разгорелись как раз в тот момент, когда дело Холлиса ненадолго вернулось к жизни в 1974 году. Дело оставалось похороненным с момента его допроса в 1969 году. Изначально я надеялся, что Хэнли сможет оживить ситуацию, когда возьмет власть в свои руки, но вскоре я увидел, что он придерживается мнения, что спящие собаки должны лежать. У него было глубокое желание оставить травмы прошлого позади, и он стремился отделить меня как можно дальше от текущих расследований и дел отделения K.

«У меня открытый разум», — обычно говорил он мне всякий раз, когда я поднимал этот вопрос.

Страх скандала стал самым важным соображением, затрагивающим всех, кто несет ответственность за беспорядки 1960-х годов, теперь, когда появилась растущая уверенность в том, что, какой бы ни была проблема, ей пришел конец. Я обсуждал с Виктором, есть ли какие-либо способы возобновить дело.

— Сейчас не время, — говорил он. — Мы должны выждать время, и я поищу способ обсудить этот вопрос с Ted. Но не сейчас. В конечном итоге мы просто поставим под угрозу работу Хэнли. Все это слишком мощно. Мы должны подождать немного.

Страх перед скандалом достиг апогея, когда в 1975 году считалось, что Блант страдает от рака и, вероятно, умрет. Виктор снова подошел ко мне и спросил, считаю ли я вероятным, что Блант оставит последнюю волю и завещание, которые будут опубликованы после его смерти, тем самым сорвав крышку со всего дела. Я часто спрашивал Бланта об этом, и он всегда отрицал, что делал какие-либо приготовления, но в нем была мстительность, которой я никогда полностью не доверял.

Виктор лучше любого постороннего знал, какой урон может нанести Блант. И он, и Хит были одержимы ущербом, который скандал с Профумо нанес последнему правительству консерваторов, и были в ужасе от того, что Блант мог таким же образом свергнуть их. Проблема заключалась не только в неприкосновенности; существовала ужасающая вероятность того, что он мог назвать имена других заговорщиков, как живых, так и мертвых, а также вероятность того, что он мог оставить более интимные записи о безмятежных днях 1930-х годов. Более чем нескольким репутациям пришлось пострадать, если их сексуальные грешки того времени были распространены на Флит-стрит, не в последнюю очередь бывшему премьер-министру Энтони Идену.

В конце концов, Виктор надавил на меня, чтобы я предоставил ему полную информацию об ущербе, который может нанести Блант, если он решит рассказать все. Когда я был в D3, я написал множество статей для Министерства внутренних дел на the Ring of Five, но в основном они были неудовлетворительными. Юридический отдел МИ-5 настоял на удалении таких имен, как Проктор и Уотсон, на том основании, что у нас не было доказательств.

— Дело не в этом, — возразил я. — Мы должны предоставлять Министерству внутренних дел разведданные. Это наша работа. Если мы отфильтровываем то, что считаем правдой, только потому, что не можем это доказать, мы не выполняем свой долг.

Виктор полностью согласился с моим подходом и подчеркнул, что мой брифинг должен быть как можно более полным. Я собрал воедино всю историю Кольца пяти и кропотливо показал, как были установлены все связи. Всего в списке было сорок имен. Несколько недель спустя я встретился с Робертом Армстронгом по поводу «агента № 19». Он поблагодарил меня за документ.

— Великолепная работа, — просиял он, — настоящая разведка. Не похоже на черновики для государственных служащих, которые мы обычно получаем от Службы безопасности.

Примерно в это время до нас дошли слухи, что Артур и Стивен де Моубрей сами лоббировали возобновление дела против Холлиса. Артур ушел на пенсию, и карьера Стивена де Моубрея резко пошла на спад. Он сделал себя крайне непопулярным в МИ-6 в конце 1960-х годов своей непоколебимой поддержкой Голицына и всех его теорий. Его наставником был Кристофер Филпоттс, под началом которого он служил в Вашингтоне. Филпоттс вернул его на службу в контрразведку, но после того, как Филпоттс ушел в отставку в 1970 году, де Моубрей остался незащищенным. Дик Уайт был полон решимости избавиться от него, если это вообще возможно, но Морис Олдфилд предположил, что лучшим компромиссом было бы пребывание на Мальте.

Когда де Моубрей вернулся в 1972 году и обнаружил, что дело Холлиса отложено в долгий ящик, он начал агитировать за действия. И Олдфилд, и Хэнли были напуганы тем, что де Моубрею взбредет в голову поделиться своими опасениями по поводу советского проникновения с членом парламента. Артур тоже налаживал контакты в парламенте. После выхода на пенсию он пошел работать там клерком, чтобы пополнить свою пенсию. Были опасения, что он решит рассказать одному из своих новообретенных друзей о травмах последних двадцати лет.

Холлис был не единственной заботой де Моубрея. Он также считал, что вся система назначения глав секретных служб была кумовской и потенциально катастрофической. Он был прав в том, что как только шпион проникал на вершину организации, он был в идеальном положении, чтобы назначить других предателей следовать за ним.

Олдфилд поднял вопрос о де Моубрее на одном из наших тихих ужинов.

— Ты не можешь обуздать его? — спросил он. Он ясно дал понять, что Хэнли тоже отнесся бы к этому благосклонно. У Олдфилда тоже были личные причины желать похоронить дело Холлиса. Его пропустили на высшую должность в МИ-6, когда вернулся Дик Уайт, но он отчаянно надеялся, что ему еще представится шанс стать С.

Я сказал ему, что сомневаюсь, смогу ли в конце концов оказать большое влияние на него или Артура.

— Да, но они не знают того, что знаешь ты; они не знают, насколько деликатны вещи. Любой намек на скандал сейчас может нанести нам всем серьезный удар.

Бедный Морис был таким прозрачным, что в нем можно было прочесть амбиции, как в книге. Перед окончанием вечера он начал говорить о будущем.

— Конечно, — сказал он, — если Ренни уйдет, а у меня будет такая возможность, я бы не хотел оставаться надолго…

Его голос затих. Я знал, что он хотел, чтобы я передал сообщение дальше.

Несколько недель спустя я обедал со Стивеном и пытался убедить его, что сейчас не время давить.

— Кое-что происходит, — сказал я, — я знаю, это выглядит так, как будто дело зашло в тупик. Но есть много способов освежевать кошку. Нам просто нужно дать этому время.

Он не был убежден. Он думал, что я в кармане у Хэнли, и не делал из этого секрета.

На самом деле я все еще надеялся, что санкционированный Хэнли поиск на «ВЕНОНЕ» все же может дать важные зацепки по делу. Возможно, в пыльном шкафу было бы найдено еще немного трафика, который дал бы нам совпадения, чтобы разблокировать недостающие криптонимы.

Недавно произошел небольшой прорыв в существующем трафике, который дал повод для надежды. Джеффри Садбери работал над частью материала HASP, который так и не был опубликован. Расширенный компьютерный анализ показал, что этот конкретный трафик не был подлинным в операции «ВЕНОНА». Похоже, что он не был зашифрован с использованием одноразовой клавиатуры, и, исходя из неслучайного распределения групп, Садбери рискнул предположить, что он был зашифрован с использованием какого-то каталога.

Мы начали поиск в Британской библиотеке и в конце концов нашли книгу торговой статистики 1930-х годов, которая подошла. За одну ночь огромная часть трафика HASP была расшифрована. Трафик ГРУ был похож на многое из того, что мы уже взломали. Но была одна серия сообщений, которая была бесценной. Сообщения были отправлены резидентом ГРУ Саймоном Кремером в Московский центр и описывали его встречи со шпионкой ГРУ «Соней», псевдоним Рут Кучински.

Связь с «Соней» отвергалась на протяжении 1960-х годов как слишком слабая, чтобы на нее можно было положиться. МИ-5 была склонна верить истории о том, что она приехала в Великобританию, спасаясь от нацизма и войны, и что она не работала на русскую разведку, пока Клаус Фукс добровольно не поступил на службу в 1944 году. В частности, GCHQ категорически отрицал, что «Соня» могла когда-либо передавать свои единственные радиосообщения из своего дома недалеко от Оксфорда в период с 1941 по 1943 год.

Но сообщения Кремера полностью разрушили устоявшиеся представления. Они показали, что Соня действительно была направлена в район Оксфорда русской разведкой и что в 1941 году у нее уже была целая вереница агентов. Трафик даже содержал подробную информацию о платежах, которые она производила этим агентам, а также о времени и продолжительности ее собственных радиопередач. Я с горечью подумал о том, как эта новая информация могла бы повлиять на допрос Холлиса, если бы у нас был материал в 1969 году.

Как только это стало известно, я почувствовал себя более уверенным, чем когда-либо, что Элли действительно существовал, и что им управляла «Соня» из Оксфорда, и что секрет его личности заключался в ее передаче, которая по необъяснимой причине была потеряна все эти годы назад. Единственной надеждой было путешествовать по миру и искать любой признак того, что ее трафик был снят в другом месте.

За четыре года, с 1972 по 1976 год, я проехал 370 тыс. километров в поисках новых передач «ВЕНОНЫ» и «Сони». Во Франции SDECE сказали мне, что у них нет материала, хотя Марсель сказал мне, что он уверен, что они его забрали. Предположительно один из агентов «Сапфира» уже давно уничтожил его. В Германии они заявляли о полном неведении. То же самое было в Италии. Испания отказалась удовлетворить запрос до тех пор, пока мы не вернем Гибралтар. Я провел месяцы, обыскивая телеграфные отделения в Канаде в поисках следов телексной связи там. Но там ничего не было. В Вашингтоне тщательные поиски также ни к чему не привели. Было душераздирающе осознавать, что то, что я хотел, когда-то существовало, когда-то было подшито и сохранено, но каким-то образом ускользнуло у нас из рук.

В 1974 году мы с Хэнли начали подготовку к следующей конференции CAZAB, которая должна была состояться в мае в Лондоне. Я сказал ему, что он, вероятно, столкнется с давлением со стороны американцев и канадцев за какое-то заявление по делу Холлиса. Мы успешно пресекли любые комментарии с момента допроса, но Энглтон со своей стороны был полон решимости записать хоть что-нибудь.

— Что мне сказать? — спросил Хэнли.

Я сказал ему вести себя сдержанно.

— Расскажите им факты. Была серия старых обвинений, и несколько кандидатов были возможными новичками. Холлис был одним из них и, вероятно, лучшим, но в конце концов, хотя мы и допросили его, мы не смогли прийти к окончательному выводу.

Конференция CAZAB 1974 года была далека от оживленных собраний 1960-х годов. Слишком много лиц за столом исчезло. Ушел Спрай; ушел Джим Беннетт из КККП, сам подозреваемый в парализующей охоте на кротов внутри КККП, в которой я был косвенно замешан (я полагаю, что, несмотря на странное поведение Беннетта на допросе, он не был шпионом); ушел Хелмс; и Энглтон явно жил в долг. В Вашингтоне Уотергейтский скандал был в самом разгаре, и шкаф, полный скелетов ЦРУ, уже приоткрывался.

Хэнли сделал свое короткое заявление о деле Холлиса. Это было встречено молчанием. Большинство людей сами перенесли те же травмы и знали, какую боль и ущерб причинил бы подобный случай. Хэнли закончил дипломатично, предложив представленным службам произвести любую оценку ущерба, которую они сочтут необходимой в свете его заявления. Это была классическая уловка Уайтхолла. Излагайте трудную почву, но всегда позволяйте другому человеку сделать решающий вывод!

Я видел Энглтона только один раз после конференции CAZAB в Вашингтоне в конце года. Он знал, что его вытесняют. Новый директор, Уильям Колби, был полон решимости сместить его. Энглтон и Колби несколько лет ссорились из-за поведения контрразведки в Юго-Восточной Азии. Когда Колби стал директором, появилась возможность избавиться от Энглтона, когда «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» опубликовала статью, в которой Энглтон был назван вдохновителем масштабной программы слежки за внутренней почтой. В течение нескольких дней Энглтон и все его высокопоставленные сотрудники подали в отставку.

Когда я увидел Энглтона, он был в ярости.

«Двести лет контрразведки выброшены на ветер», — выругался он, когда понял, что весь его руководящий состав уходит. Было очевидно, что статья в «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» была лишь первым выстрелом в войне. В течение шести месяцев ЦРУ было погружено в сумятицу слушаний в Сенате, разоблачений и грязи. Годом, когда началась расплата, был 1974. В Канаде и Австралии начались расследования прошлых беззаконий, предполагаемых или реальных, их разведывательных служб. Мы были современными париями — нас ненавидели, нам не доверяли, за нами охотились.

Олдфилд и Хэнли были в ужасе от темпов событий за границей, больше всего опасаясь, что некоторые разоблачения попадут на их собственные службы. Они также поняли, что новоизбранное лейбористское правительство, возможно, просто готово поощрять такое развитие событий. Именно в этом контексте Стивен де Моубрей наконец решил, что он должен действовать. В середине 1974 года он обратился к своему другу Филипу де Зулуэтте, бывшему личному секретарю Алека Дугласа-Хоума, когда тот был премьер-министром, и изложил свои опасения по поводу проникновения МИ-5 и метода назначения руководителей служб. Зулуэтта предложила ему обратиться к сэру Джону Ханту, новому секретарю кабинета министров. Сказав Морису, что он больше не может сдерживаться, де Моубрей назначил ему встречу на Даунинг-стрит, 10.

— Что этот чертов де Моубрей сейчас делает? — прорычал Хэнли однажды утром.

Я впервые услышал об этой новости.

— Чертов Морис снова вмешивается. Как он может позволять одному из своих офицеров разгуливать по Даунинг-стрит и стирать все наше белье, не спросив меня… это невыносимо!

Я сказал Хэнли, что, по моему мнению, это было неизбежно. В конце концов, де Моубрей всегда был полон решимости действовать через головы МИ-5 и МИ-6, и мы должны быть благодарны, что это было сделано в доме номер 10 по Даунинг-стрит, а не через парламентский вопрос.

Результатом стал обзор — классический маневр. В то время они всегда кажутся такими обнадеживающими; только позже вы понимаете, что они предназначены для получения ответа, желаемого теми, кто организовал запрос. Это заседание должен был провести лорд Тренд, бывший секретарь кабинета министров. У него должны были быть все документы и столько времени, сколько ему потребуется, чтобы решить, какая из двух религий заслуживает доверия.

Тренд впервые появился в Леконфилд-хаусе в конце 1974 года. Ему выделили кабинет, сейф и секретаршу и оставили одного на пятом этаже. Через несколько недель он позвонил мне и попросил прийти к нему в комнату.

Он выглядел типичным оксфордским доном, эстетически выглядящим мужчиной с широким лбом и светло-седыми волосами.

— Я не хочу говорить об этом деле, — начал он, — я просто хочу получить представление о том, как все это было сделано. Затем я собираюсь уйти, учиться и встречаться с людьми, и я снова увижу тебя в конце.

Все десять томов рабочей группы проекта FLUENCY были аккуратно сложены на столе перед ним, и остаток утра мы просматривали их.

— Как все это началось? — он хотел знать.

Это был вопрос, который я часто задавал себе, когда сидел вечером, изучая те же самые досье. Как все это началось? Началось ли это в 1945 году, когда Блант ушел? Или это началось, когда Волков и Гузенко предприняли свои попытки? Возможно, это было намного раньше, когда хрупкий мужчина с туберкулезом сошел с корабля из Китая и попытался устроиться на работу в британскую разведку. Или позже, намного позже, когда Тислер рассказал нам о шпионе в МИ-5, или когда Голицын говорил о шпионах, их сотнях, тысячах повсюду. Или дело Митчелла было первым решающим моментом, когда мы впервые посмотрели и не смогли найти шпиона среди нас? Как вы определяете момент, когда страх становится ощутимым присутствием? Это просто есть. Это было всегда, с начала и до конца.

Досье FLUENCY выглядели странно отстраненными. Они распухли от невиданных часов работы. Протоколы из каждого секретного отдела были тщательно записаны, отслеживая распространение того и другого документа. Каждое обвинение было тщательно разбито; каждому подозреваемому присвоено кодовое имя. В конце последнего файла был знаменитый протокол, подписанный моей собственной рукой, с указанием имен тех, кто нуждался в срочном расследовании.

В Trend неоднократно спрашивали о задержках в рассмотрении дел.

— Очень трудно, — объяснил я, — когда тебе говорят, что человек, с которым ты проработал много лет, который дал тебе твою работу или которому ты дал его работу, является шпионом. Это было то, с чем Дику Уайту и Ф. Дж. было так трудно смириться… и именно поэтому мы с самого начала приняли кодовые имена, чтобы обезличить все.

— Совершенно верно… — сказал Тренд.

— Вы же понимаете, что все решения по FLUENCY были единогласными. Это был не только я один. Нас было шестеро, и все мы думали совершенно одинаково.

— Ах да, — пробормотал Тренд, делая паузу над внешне безобидным обменом документами в досье.

Тренд, казалось, особенно заинтересовался агентом среднего уровня. Он попросил меня объяснить, как мы разбили обвинение на части, и систему, которую мы использовали для выставления оценок каждому из тридцати четырех кандидатов.

Я потратил несколько часов, объясняя «ВЕНОНУ». Он был очарован этой адской незавершенной головоломкой, которая обещала так много и так мало раскрывала.

Я описал, как мы пришли к идентификации. Стэнли, Хикс и Джонсон почти наверняка были Филби, Берджессом и Блантом, хотя все еще оставалось место для сомнений. Стэнли был Филби из-за ссылки на мексиканские дела, за которые отвечал его департамент. Хикс был Берджессом, потому что в одном сообщении Московский центр инструктирует Кротова ограничить отчеты Хикса неопровержимыми фактами и опустить теории.

— Это парень до мозга костей, — сказал я со смехом, удивленный интимностью, с которой я упомянул человека, которого знал только на бумаге.

— А Джонсон? — спросил Тренд.

— Вот в чем сомнения… Здесь есть ссылка, — я протянул ему лист «ВЕНОНЫ» с тиснеными на нем бумажными ленточками для сообщений, — и вы можете видеть, что Джонсон путешествует за границу. Это совпадает с передвижениями Бланта. Он отправился в Италию в конце недели, когда было получено это сообщение. Но немного странно, что Кротов, похоже, не знает о планах Джонсона. Я спросил Бланта об этом, и он был уверен, что рассказал Кротову о своей предстоящей поездке по крайней мере за шесть недель до этого.

— Мог ли это быть кто-нибудь другой?

— Единственным офицером, который внезапно уехал за границу в конце этой недели, был Черт… Извините, я имею в виду Холлиса, когда он ездил в Канаду повидаться с Гузенко.

— И…?

— Я сомневаюсь в этом, — тихо сказал я. — Я почему-то сомневаюсь в этом. Я думаю, что Джонсон был прямолинеен, и он вводил нас в заблуждение в отношении дела о шести неделях. Джонсон просто слишком тесно связан с Хиксом и Стэнли, чтобы быть кем-то другим, кроме Бланта. В любом случае, есть еще три криптонима, которые до сих пор не идентифицированы. Любой из них может быть Холлисом.

Я был впечатлен Трендом. У него был быстрый ум, и к тому же очень основательный. Не было никакого катания по очкам. Я ушел с нашей первой встречи, чувствуя, что меня допрашивали довольно спокойно и терпеливо. Но что меня беспокоило, так это то, что у него была подготовка государственного служащего, а не опыт офицера разведки. Сможет ли он вынести суждения, необходимые для того, чтобы разобраться в массе противоречивых разведывательных материалов? У него не было системы отсчета, не было способа оценить силу обвинения против Холлиса по сравнению с силой обвинения против других шпионов, таких как Филби, или Блант, или Блейк. Только многолетний опыт в тайном мире мог дать человеку такую интуицию.

Тренд имел высокую репутацию в МИ-5. Большинство людей предпочитали его Норману Бруку, предыдущему секретарю кабинета министров, который был известен тем, что заводил пчел в свой капот. Мы с Норманом Бруком играли в одном клубе, и после того, как он ушел на пенсию, я иногда разговаривал с ним. Он старался никогда не критиковать своего преемника, но всегда создавал впечатление, что сейчас дела обстоят гораздо хуже, чем в его дни. Тренд был гораздо более спокойной фигурой, и он отважно сражался с Казначейством от имени секретных служб на протяжении 1960-х годов.

Тренд продолжал работать в Леконфилд-хаусе еще год. Время от времени мы встречались в коридоре. Он почти ничего не говорил, и только в конце 1975 года меня снова позвали к нему. К тому времени мы, наконец, покинули Леконфилд-хаус и переехали в унылые офисы на Гауэр-стрит.

Он хотел поговорить об обвинениях. Он думал, что все они были очень старыми, когда вы разоблачили их до костей.

— Конечно, но что впечатляет, так это совпадения дат заявлений. Все они относятся к совершенно одному и тому же времени. Это довольно странно.

Голицын, по словам Тренда, похоже, ни к чему не привел — «не помогло», было использованным им выражением. Я согласился, что для целей дела о проникновении на высоком уровне Голицын не дал нам ничего, что мы могли бы расследовать. Я признал, что он был, в лучшем случае, индикатором того, что проникновение произошло.

Тренд также отказался от истории об агенте среднего уровня.

— Очень сложный случай, на который, — согласился он, — невозможно не смотреть, но я считаю правильным сегодня отказаться.

— Теперь Волков, — начал он снова, после того как обратился к соответствующему файлу и поправил очки.

— Не слишком ли я привередничал, изменяя суть обвинения после повторного перевода документа? — он спросил.

— Я не понимаю почему, — ответил я. — На самом деле есть только два способа действовать в подобных случаях. Один из способов — строить догадки о том, что означает утверждение, к чему оно ведет и насколько серьезно к нему относиться. Другой способ — использовать схоластический подход, анализировать все очень тщательно и точно и научно опираться на этот фундамент.

— А еще есть «Элли», — сказал Тренд. — Я вижу, вы проверили историю с Ахмедовым. Но у вас нет продолжения, не так ли? В докладе нет «Элли».

— Но я не ожидал, что так будет, — ответил я. — «Элли» — нелегал, и если это так, то его общение было бы незаконным, не через посольство. Если бы мы нашли трафик Сони, я уверен, мы бы нашли Элли. Но мы не можем.

— И ты все еще думаешь, что «Элли» был Холлис?

— Безусловно.

— И с тех пор ничто не заставляло тебя сомневаться в этом?

— Нет, во всяком случае моя убежденность стала сильнее.

Тренд терпеливо вздохнул.

— Но нет никакой идеологической подоплеки… — начал он.

— А вот и Китай.

— Ах, да, — пробормотал он, — Китай… — Его голос затих.

Тренд был профессионалом до конца. Я никогда не мог точно определить, каковы были его чувства. У меня определенно создалось впечатление, что он считает аргументы в пользу проникновения вескими, но, кроме мимолетного упоминания о том, что он сомневается в том, что у нас есть подходящий кандидат в лице Холлиса, он ничем себя не выдал.

Я также никогда не узнавал от Хэнли, каковы были выводы Тренда. Эта тема никогда не обсуждалась, и я предполагаю, что отчет Тренда был завершен после того, как я покинул службу в январе 1976 года. Только в 1981 году миссис Тэтчер заполнила этот последний пробел. Лорд Тренд, как она сообщила палате общин, пришел к выводу, что Холлис не был агентом российской разведывательной службы. Он верил в невиновность человека, как я верил в его предательство; как другой человек мог бы верить в Бога или Маммону. Мнение одного человека, как я теперь понимаю, в конечном итоге ничего не стоит. Только факты когда-либо прояснят вечную тайну.

Приближаясь к своим последним месяцам в офисе, я почувствовал волну усталости. Я не знал, оставаться ли мне в Англии и сражаться или сократить свои потери и бежать. Мое здоровье было плохим, моя пенсия — смехотворной. Но у меня были мои воспоминания.

Однажды днем, ближе к Рождеству, я в последний раз поехал с Виктором в Кембридж, в его загородный дом. Разговор был трудным. Так много нужно было сказать. Так много было внутри меня, закупорено и ждало, чтобы выплеснуться наружу.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— О, я не знаю, может быть, в Австралию, — ответил я.

За машиной проносились влажные поля Фенленда. Вдалеке я чувствовал очертания кембриджских шпилей.

— Ты хочешь, чтобы тебя убедили уйти, не так ли? — сказал Виктор через некоторое время.

— Я полагаю, что да.

Я был угрюм. Я был на стороне проигравших. В британской разведке произошла реформация. Католицизм уступил место протестантизму. Мои войны были войнами прошлого.

— Ты должен уйти, Питер, выйти на солнце, поправляться, быть в форме, пусть кто-нибудь другой возьмет на себя нагрузку. Ты выполнил работу трех человек, — сказал Виктор.

Загудел двигатель автомобиля.

— Твоя проблема, Питер, — сказал он, — в том, что ты знаешь слишком много секретов.

46 метров.

Подключен к защищенной от прослушивания линии телефонной связи.

Прием гостей дома или в общественном месте (ресторане, галерее и т. д.) обычно в течение двух вечерних часов, на котором подаются коктейли, вино и прохладительные напитки в сопровождении закусок.

ИРА — Ирландская республиканская армия.

Члены Кембриджской пятерки — собирательное название ядра сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 1930-х годах в Кембриджском университете советским разведчиком Арнольдом Дейчем. Ким Филби (1912–1988) — кодовое имя «Stanley», занимал высокие посты в МИ-6 и МИ-5. Доналд Маклейн (1913–1983) — «Гомер», работал в министерстве иностранных дел. Энтони Блант (1907–1983) — «Johnson», контрразведка, советник короля Георга VI. Гай Бёрджесс (1911–1963) — «Hicks», «Медхен», «Пауль»: контрразведка, Министерство иностранных дел. Пятый участник — Джон Кернкросс (1913–1995) — псевдоним «Лист» (данный за любовь к музыке): Министерство иностранных дел, военная разведка. Официально о его работе на советскую разведку стало известно лишь в 1990 году. Книна была впервые издана в 1987 году.

Джон Бингхэм проработал в МИ-5 порядка 40 лет. В годы Второй мировой войны он выдавал себя за офицера гестапо, тайно проникшего на территорию Великобритании. В ходе этой операции были выявлены сотни британцев, лояльных Третьему рейху и готовых помочь вермахту в случае вторжения в Великобританию. Многие их них были чудаками и невротиками. Но были и другие, которые представляли вполне реальную угрозу. Некоторые передавали фальшивому офицеру гестапо важные секреты, такие как детали разработки реактивных самолетов, танков-амфибий и даже технику обмана немецких радаров с помощью полосок фольги. Он не только перехитрил нацистов и им сочувствующих, но и после войны Бингхэм сыграл важную роль в проникновении в коммунистические организации. Позже, в шестидесятых, Бингхэм, потомственный пэр Ольстера, носивший титул Клэнморрис, работал против ирландских республиканцев.

Компания Маркони — британская телекоммуникационная и инжиниринговая компания, которая вела бизнес под этим названием с 1963 по 1987 год. Ее корни уходят в компанию Wireless Telegraph & Signal, основанную итальянским изобретателем Гульельмо Маркони в 1897 году. Название которой претерпело несколько изменений после слияний и поглощений. Компания была пионером беспроводной связи на большие расстояния и вещания в средствах массовой информации, со временем став одной из самых успешных производственных компаний Великобритании.

Иносказательное обозначение британского правительства.

Высадка в Нормандии — морская десантная операция, проведённая 6 июня 1944 года в Нормандии во время Второй мировой войны силами США, Великобритании, Канады и их союзников против оккупационных сил Германии. Являлась первой частью стратегической операции «Оверлорд», предусматривавшей освобождение союзниками северо-западной Франции.

Аналог сотрудников оперативно-технического подразделения советской внешней разведки, которые среди прочего проверяли помещения дипломатических представительств СССР на предмет наличия подслушивающих устройств.

Речь идет о резном панно в форме герба США с фигурой белоголового орлана. В качестве материала использовалась комбинация дорогих пород — дерева — сандала, секвойи, черной ольхи и других. Но главной деталью был вмонтированный в потайную полость герба «пассивный жучок» — изобретение советского радиоинженера Льва Термена, сделанное им в шарашке НКВД в 1943 году. Устройство представляло собой эндовибратор с цилиндрическим микрофоном-резонатором размером 20×17 мм. Для его работы не требовалось никаких батареек или проводов, только длинная антенна. Он принимал радиоволны высокой частоты и передавал их уже в модифицированном виде. Разница в исходном и конечном рисунке волны определялась микрофонной мембраной, вибрирующей от звуков человеческого голоса. «Подслушивающее» микроотверстие находилось в ноздрях орлана. Чтобы не возбудить подозрений американцев, сувенир вручили послу Авереллу Гарриману пионеры из детского лагеря «Артек», которые назвали Америку «другом и союзником в борьбе с фашизмом». Гарриман настолько растрогался, что отблагодарил пионерлагерь чеком на $10 тыс. Присутствовавший на встрече переводчик Сталина, Валентин Бережков, не без злого умысла посоветовал послу повесить подарок у себя в кабинете. «Англичане сгорят от зависти!» — уверял он.

20 см.

Речь идет о создании британской баллистической ракеты средней дальности. Проект был предназначен для поддержания независимого британского средства ядерного сдерживания, заменяющего флот бомбардировщиков V, который устарел к 1965 году. Эксплуатационные требования к ракете были изданы в 1955 году, а проектирование было завершено к 1957 году. В ходе разработки стало ясно, что ракетная система слишком дорогая и слишком уязвима для внезапного нападения. Ракетный проект был отменен в 1960 году, и предпочтительной заменой стала американская ракета Skybolt.

Письмо́ Зино́вьева — письмо-фальшивка, приписываемое председателю исполкома Коминтерна Григорию Зиновьеву. В этом документе «Зиновьев» предлагал английским коммунистам активизировать подрывную работу в армии и на флоте, готовить собственные кадры для грядущей гражданской войны.

Автор фальшивки — белоэмигрант Сергей Дружиловский — в 1925 году был разоблачён публикациями газеты «Роте фане» и выслан из Германии. Организатором скандальной провокации выступил британский разведчик и близкий друг Уинстона Черчилля майор Десмонд Мортон.

Оригинал письма был обнаружен в 1965 году, результатом чего стала книга-расследование «Письмо Зиновьева», написанная тремя журналистами английской газеты The Sunday Times. В феврале 1968 года в этой же газете появились публикации, связанные с обнаружением в архивах Гарвардского университета фотокопий рукописи «Зиновьева». Графологический анализ, проделанный экспертом Джоном Конвеем, показал принадлежность «письма» разведчику Сиднею Рейли, который таким образом тоже оказался причастен к фабрикации фальшивки.

Центр правительственной связи (англ. Government Communications Headquarters, GCHQ) — спецслужба Великобритании, ответственная за ведение радиоэлектронной разведки и обеспечение защиты информации органов правительства и армии.

Здесь и дальше названия отдельных мероприятий, перевод на русский язык звучит странно, будут даны на английском языке.

Имперские конференции (Колониальные конференции, Конференции премьер-министров Содружества, Встречи глав правительств Содружества) — периодические собрания глав правительств самоуправляемых колоний и доминионов Британской империи. Проводятся регулярно с 1887 года. С 1971 года — каждые два года. Конференции первоначально были учреждены с целью подчеркнуть единство Империи, однако затем стали для доминионов ареной для выражения недовольства своим колониальным статусом.

45,72 см.

0,63 см.

4,27 м.

0,9 см.

61 см.

36 см.

5,1 см.

Сотрудники оперативно-технического подразделения КГБ.

Египет.

Речь идет о сотруднике резидентуры, который работал по линии Н (нелегальная разведка). В Первом главном управлении КГБ (внешняя разведка) было Управление Н, которое занималось нелегальной разведкой.

Речь идет о докладе «О культе личности и его последствиях» (также известен как «секретный доклад Хрущева на XX съезде КПСС»), который был зачитан Первым секретарем ЦК КПСС Н. С. Хрущевым на закрытом заседании XX съезда КПСС, состоявшемся 25 февраля 1956 года.

Для автора все советские агенты сумевшие избежать наказания и перебраться в Советский Союз — дезертиры сбежавгие линии фронта тайной войны.

Агенты, чья активная деятельность по той или иной причине в данный момент не активна, но при поступлении соотвествующего сигнала из Центра или наступения какого-либо события, например угрозы начала Третьей мировой войы (наступление «особого периода» в советской терминологии времен «холодной войны»), такой агент начинал действовавть.

В советской терминологии разведчик-нелегал — гражданин СССР или другой страны соцлагеря, проживающий на Западе под легендой гражданина одной из западных стран.

Николай Карпеков был заместителе резидента по научно-технической разведке.

Это личное мнение, а вернее сильное заблуждение, автора данной книги.

В реальности Первое главное управление КГБ — внешняя разведка.

Правильно Третье управление КГБ — военная контрразведка.

Предположитель это Алексей Кулак — полковник КГБ, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1946). В 1962 году добровольно предложил свои услуги ФБР США. Сотрудничал с ним в период с 1962 по 1970 год. За это время он передал американской разведке различные сведения о сотрудниках советской разведки, работающих в Нью-Йорке, а также сведения об интересах КГБ в научно-технической и оборонной сферах. По некоторым данным, за шпионаж в пользу США Кулак получил около 100 тысяч долларов. Умер в 1984 году в Москве.

Дмитрий Поляков — генерал-майор ГРУ. На протяжении более 20 лет являлся тайным агентом американской разведки. Расстрелян 15 марта 1988 года. По имеющейся в открытых источниках информации, за время сотрудничества передал ЦРУ информацию о девятнадцати советских разведчиках-нелегалах, действовавших в западных странах, о ста пятидесяти иностранцах, сотрудничавших с разведслужбами СССР (в том числе коммодоре Дитере Герхардте) и о примерно 1500 действующих сотрудников разведслужб СССР.

Специальное устройство для прослушивания телефонных разговоров.

Для удобства чтения оставим как у автора — КГБ. Хотя он был создан в 1954 году.

В реальности все сложнее, чем пишет автор.

Операция «Трест» — контрразведывательная операция ВЧК-ГПУ-ОГПУ, проходившая в 1921–1927 годах. В её ходе была создана фальшивая организация антибольшевистского подполья «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР), чтобы помочь советским спецслужбам выявить настоящих монархистов и антибольшевиков. К успехам операции принадлежит, в частности, заманивание британского разведчика Сиднея Рейли в СССР, где он был арестован и позже казнён.

Достореность цитаты на совести автора.

Гревилл Винн — британский бизнесмен и инженер, который был завербован МИ-6 из-за его частых поездок в Восточную Европу. Связник Олега Пеньковского.

Пеньковский называл своим дядей генерала армии Валентина Антоновича Пеньковского (1904–1969), начальника штаба военного округа на Дальнем Востоке, а потом в Белоруссии. Данное «родство» выдумано. Председатель КГБ при СМ СССР в 1961–1967 гг. В. Е. Семичастный объяснял: вымысел нужен был Пеньковскому, чтобы поднять свою значимость в глазах западных партнеров.

Переговоры об ограничении стратегических вооружений (ОСВ) — серия двусторонних переговоров между СССР и США по вопросу о контроле вооружений. Было проведено два раунда переговоров и подписано два договора: ОСВ-I (1972) и ОСВ-II (1979).

Смотритель королевских картин. Отвечал за уход и поддержание королевской коллекции картин.

Шутка автора. Мандарин — данное португальцами название чиновников в имперском Китае, позднее также в Корее и Вьетнаме. Сейчас обозначает не только чиновника, но и, например, министра.

Есть сведения о работе «крота» в окружении высшего политического руководства СССР, передававшего в 1920-х гг. важнейшие документы в Лондон. Благодаря агенту НКВД в МИДе Великобритании Д. Маклину чекисты в 1936 г. отследили наличие у англичан информации о «мобилизации советской индустрии, проведенной в апреле 1932 года, как результат напряженности на Дальнем Востоке». Вероятно, эти данные предоставил британской разведке завербованный офицером МИ-6 Г. Гибсоном в 1933 году сотрудник НКИД СССР — так называемый «шпион Гибби». См.: Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии. Из архивов КГБ: дело Орлова, сталинского мастера шпионажа. М., 1995. С. 224.

Руководитель юридического департамента.