Что хуже: война или мир, в котором люди ненавидят друг друга? Врачу Григорию Нефёдову предстоит ответить на этот вопрос. Ему предстоит пережить гибель семьи, голод и холод Блокады, прежде чем гитлеровский снаряд прервет его путь.
Самоотверженность ленинградского педиатра Григория не остается незамеченной, ведь за него просят дети — и он получает шанс на новую жизнь. А также возможность оказаться в сказке, где нет ненависти, голода и смерти. Правда, для начала Григорию предстоит не только выжить в мрачном будущем, но и защитить маленькую дочь Алёну. Противостояние нелюдям на пути в сказку. Хватит ли у доктора Нефёдова сил?
Шестая книга серии «Хроники Тридевятого».
С чего начать…
Зовут меня Григорием Нефёдовым, родился в Ленинграде в феврале семнадцатого. Тогда он ещё звался Петроградом и бурлил, потому что на дворе была революция. Отец мой тогда служил фельдшером, а мама работала на заводе, но грянуло новое время, которого я не помню. Вспоминается только вернувшийся с Гражданской папа, в коже и ремнях, уставшая, но одухотворенная мама да старший брат. Брат меня на год старше, а сестрёнки умерли в годовалом возрасте — болезнь убила обеих, я их и не знал…
В восемь я пошёл во вновь организованную школу, вступил в пионерию. Тогда, на заре Советской власти, всё было непросто, но я учился дома и в школе, стараясь приносить домой только отличные отметки, которым радовалась мама. Папа служил в госпитале, уже будучи врачом. Он медленно шёл к вершине медицинского искусства и учил меня, потому что мне это было очень интересно. Старший мой брат, Александр, увлёкся артиллерией, поэтому пошёл в военное училище, а я, конечно же, в медицинский.
Время у нас было непростое, но папа был на хорошем счету, мама тоже, поэтому нас не тронули. Я учился изо всех сил, потому что мне была интересна и специальность, да и работа. Бывая у папы в больнице, я раз за разом убеждался в правильности выбранного пути… Сашка во время всех чисток учился в командном, поэтому, кстати, тоже как-то пронесло. Мы-то все, конечно, показывали правильные эмоции, но мама и папа с детства учили нас обоих думать и держать рот закрытым.
Дипломы нам вчера вручили, пятнадцатого мая, а сегодня пятница, я иду на работу. Первый рабочий день Гришки Нефёдова. Доктора! Праздновать мой выпуск, да и начало работы мы будем послезавтра, в выходной, хотя там, где я уже работаю, понятие «выходной» почти отсутствует. Совершенно неожиданно для родителей я пошёл работать на подстанцию «скорой помощи».
На деле-то всё ожидаемо. В институт к нам приходил товарищ Мессель, главный врач службы «скорой помощи», рассказывал об этой непростой работе, вот я и загорелся. Вчера, сразу после вручения диплома, я зашёл в управление кадрами, получив направление на вторую станцию — буквально в шаге от нашего дома, что оказалось очень удобно. И вот теперь, получив напутствие от родителей, я шагаю на работу.
Родной город просыпается, звенит трамваями, кое-где даже извозчика встретить можно. Девчонки молодые одеты легко, а вот у меня девушки нет — всё учёба, учёба, некогда было. Май нынче жаркий, потому кажется временами, что на дворе лето. Я прохожу дворами, сворачиваю направо и вижу белое невысокое здание, у входа в которое притулились два белых же с красными крестами фургончика — это кареты скорой помощи. Они так называются ещё с тех пор, когда были каретами.
Я открываю дверь, поднимаюсь по лестнице, поворачивая в сторону указателя «начальник». Мне нужно именно сюда — представиться, показать направление и ждать дальнейших указаний. Немного волнуюсь — как он меня примет?
Постучавшись и услышав приглашение входить, я открываю дверь, чтобы сделать шаг внутрь. Небольшой кабинет уставлен шкафами, посреди — рабочий стол, за которым на меня щурит глаза пожилой мужчина в сером костюме. Его поначалу суровое лицо разглаживается, а на лице появляется улыбка.
— Доктор Нефёдов? — интересуется он.
— Здравствуйте, — кивнув, отвечаю я. — У меня направление…
— Здравствуй, доктор Нефёдов! — радуется он. — Уже сообщили о тебе. Пойдёшь на вторую бригаду, она чаще всего по детям работает.
Тут-то и узнаю, что нет специализированных бригад, их только собираются вводить в октябре-декабре будущего года, поэтому я буду работать чаще всего с детьми, но и не только. Я же заканчивал педиатрию, конечно же, потому что… сестрёнки же. Но начальник встаёт из-за стола и лично ведёт меня знакомить с коллегами.
Так начинается мой первый рабочий день. Коллектив у нас хороший, весёлый, что я сразу же чувствую по бодрым подначкам коллег. Пожалуй, мне здесь понравится. Интересно, какой будет первый вызов? Впрочем, ответ на этот вопрос я получаю немедленно. В комнату, где сидят врачи, вбегает очень красивая девушка в белом халате с белым листком бумаги в руках.
— Василий Фёдорович, — обращается она к начальнику, — милиция звонила — ребёнок на Мойке задыхается…
— Ну вот, педиатрия, — хлопает меня по плечу он, — иди, лечи!
Я выбегаю к машине, где меня встречает водитель. Спустя мгновение мы уже споро едем в сторону набережной реки Мойки. Район немного не наш, но именно педиатров в Ленинграде немного, поэтому никто не спрашивает, почему нас послали. Я пытаюсь сообразить с ходу, отчего может задыхаться ребёнок, а пожилой фельдшер только улыбается.
— Не нервничайте, доктор, — решает он подбодрить меня. — Или заглотило чего дитя, или слопало.
А я только диву даюсь, как он может в одной фразе выдать два из наиболее частых диагнозов у детей. Это, наверное, опыт, поэтому я киваю ему с благодарной улыбкой, и в этот момент машина останавливается. Я выскакиваю наружу, мне козыряет милиционер, показав рукой направление. На скамейке с огромным трудом дышит девочка лет пяти с отёком Квинке.
— Квинке, — определяю я, даже ещё не приблизившись.
— Значит, слопала чего, — вздыхает фельдшер, ускорившись вместе со мной.
Помочь ребёнку, конечно, можно, чем мы вдвоём и занимаемся, ну а потом грузим в машину, чтобы отвезти в детскую. Я успокаиваю очень испугавшуюся своего состояния девочку, разговариваю с ней, поэтому к приезду она уже почти не боится. Видимо, родители на работе, а ребёнок съел что-то не то, коллеги точно разберутся.
Передав ребёнка и быстро доложив диагноз, прошу разрешения позвонить на станцию, вдруг там что-то ещё для нас есть, но пока нет, поэтому я киваю водителю. Мне ещё предстоит познакомиться и с ним, и с фельдшером, многое узнать, многое изучить, прежде чем я стану настоящим врачом «скорой помощи». Почти полтора месяца я работаю, учась каждую свободную минуту, ну и с мамой время провожу. Маме лет семь до пенсии, но она совсем не старая, работает сейчас на своём заводе мастером цеха…. По металлу. Нельзя рассказывать о том, чем занимается её завод, хотя все это знают в городе…
Сегодня у нас выходной, воскресный, значит, день. За почти полтора месяца я пообтёрся, перезнакомился со всеми, даже уже думаю поухаживать за Ларисой — это наша диспетчер, но пока опасаюсь, как будто и не прожил почти четверть века. Впрочем, сегодня у нас скучновато — вызовов нет просто совершенно. Где-то в полдень я выхожу во двор станции, чтобы потрепаться с водителем нашей бригады.
Со столба привычно крутит музыку репродуктор, я и не вслушиваюсь, голубеет небо. Сейчас, наверное, народ гуляет по проспекту, 25 Октября
1
который, а мне надо ждать вызов. Воскресный день привычно беден на детские вызовы, но нас могут послать и на взрослый, если никого больше не будет. Наверное, как сменюсь, позову Лариску по набережной погулять. Красивая она, глаз не оторвать… Хотя Катька из детской не хуже, да и давеча смотрела так… Пора уже и о семье думать. Мама вчера как раз о внуках намекала. Сашку услали за секретами на полигон, вернётся к сентябрю, если повезёт, кто его знает, что у него там за пушки секретные.
Музыка вдруг обрывается, как-то резко, как будто повернули тумблер, воцаряется тишина, а потом… Потом звучит хорошо знакомый голос товарища Молотова, и по тому, как он начинает свою речь, я понимаю: что-то случилось.
— Граждане и гражданки Советского Союза, — звучит из репродуктора.
Товарищ Молотов приносит страшную весть о войне. То, что она действительно страшная, я понимаю намного позже, а в этот момент я просто уверен, что наши легко прогонят фашистов и будет в точности, как в песне: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом!»
2
, ну а пока надо работать. Впрочем, планы на сегодня я изменю — надо в военкомат зайти.
Остаток дежурства я чувствую себя неспокойно, совершенно забыв о том, что хотел пригласить девушку на прогулку. Не до прогулок, получается, война пришла. Как только заканчиваю, сразу же спешу в военкомат, куда стоит очередь. Я лишь затем узнаю о пришедшем на станцию приказе товарища Месселя, а в этот момент я медленно продвигаюсь в очереди, обнаружив, что забыл снять халат. Видимо, по нему определив меня, подходит сотрудник НКВД.
— Товарищ доктор, — обращается он ко мне, — вы где работаете?
— На «скорой», — коротко отвечаю я.
— Тогда вы зря стоите, — вздыхает сотрудник. — Ваш фронт здесь, возвращайтесь на станцию, вам всё объяснят.
— Как зря? — удивляюсь я, но, желая проверить, возвращаюсь, благо тут недалеко.
— Гриша! — машет мне Лариска из окна. — Давай сюда! Тут расписаться нужно!
И вот в этот момент я узнаю, что все службы приведены в боевую готовность, а мой фронт здесь. Расстроенный, я возвращаюсь домой, чтобы застать собирающегося папу. Сразу же поняв, о чём я думаю, он усаживает меня на стул, сев напротив. Я чувствую себя, как в детстве, будто нашалив и будучи за этим пойманным.
— Гриша, ты один из двух детских врачей скорой, — проговорил отец. — Таких бригад немного, и по приказу Месселя тебя не могут призвать. Твой фронт здесь!
— Но, папа! — хочу возразить я, на что папа качает головой.
— Так правильно, сын, — говорит он мне, и я понимаю, что нужно смириться.
— Береги себя, — прошу я отца, ещё не зная, что вижу его в последний раз.
Таким я его и запомнил: его добрые, обнявшие меня напоследок руки, его улыбку, глаза, в которых светились мудрость и вера в победу. Папа ушёл, а Сашка даже попрощаться заскочить домой не смог. Я не знаю, как и где он погиб. Но в тот момент, когда уходил папа, мне впервые с малышовой поры захотелось заплакать.
На следующую ночь я услышал небывалый и почти незнакомый звук — над городом Ленина разливалась сирена, но к городу почти никто и не пробрался, просто отлично сработала противовоздушная оборона, поэтому я слегка расслабился. Как потом оказалось, рано я расслабился, но это было потом.
Папа написал совсем скоро — он стал начальником санитарного поезда. Его, да и Сашкины письма мы с мамой зачитывали до дыр, а из репродуктора звучало «оставили». И очень страшно мне становится от этого «оставили». Следя на карте за тем, названия каких городов звучат, я понимаю: совсем скоро враг подберётся к самому городу.
Воздушные тревоги учащаются, уже падают бомбы на город, уже есть жертвы и среди детей. Всё чаще вместо отравлений, аллергий, детских болезней звучит «огнестрельный перелом», «контузия», «осколочные раны», «ожог»… Временами под бомбы может попасть и санитарная машина. Мы знаем, что фашисты целят именно по красным крестам, уже знаем. Папа в письме написал… В своём последнем письме.
Мамин крик я слышу с улицы. В нём столько запредельного горя, и я буквально влетаю в квартиру, чтобы увидеть простой серый конверт. Мама просто кричит, будто от невыносимой боли, она лежит на полу и кричит так, что я едва понимаю, что происходит, но всё же опыт уже есть. Я перекладываю её на кровать, отпаиваю, успокаиваю, зная уже, что написано на листке, выпавшем из конверта. И когда спустя месяц почтальонка Светка из соседнего парадного, пряча глаза, отдаёт мне ещё один конверт — такой же серый, как и первый, я прячу его, чтобы Сашка был для мамы живым. Хотя бы он… Так мы остаёмся вдвоём.
А враг уже совсем недалеко, с каждым днём всё больше бомб сыплется на родной город, с каждой сводкой фашисты всё ближе и ближе, и в сердце заползает страх. Но в окно диспетчерской снова высовывается Лариска, и Евсеич, наш водитель, везёт доктора куда-то, где он очень нужен.
Постепенно рутина работы захлёстывает, не позволяя задумываться, я устаю бояться и перестаю поэтому. День за днём, ночь за ночью… наступает день, когда фашист уже дотягивается до нас своей артиллерией, отчего вызовы меняются. Появляется новый термин — «артиллерийский очаг поражения». Это значит, снаряды могут ещё больнее ударить. Школы, ясли, больница — все они в опасности…
— Доктор Нефёдов! — в окно высовывается Маришка, сменный диспетчер. — Вам на Пряжку! Артиллерийский очаг поражения на набережной реки Пряжки, 3. Только осторожнее!
— Постараемся, — киваю я, вздыхая. Как тут «осторожнее». — Давай, Евсеич.
И автомобиль «скорой помощи» срывается с места, неся надежду на жизнь, ведь это наша работа, наш ежедневный бой, наш фронт. Правильно сказал тогда папа, правильно! Мой фронт — здесь!
1. Переименован обратно в Невский в 1943 году.
2. Муз. бр. Покрасс, сл. В. Лебедев-Кумач «Если завтра война».
В бомбах и обстрелах минул сентябрь. Я уже знаю — город в окружении, об этом говорить ещё нельзя, но я же знаю… Я постепенно привыкаю к воздушным тревогам, обстрелам, давно уже привык к карточкам. Правда, нормы хлеба пересматривают, поэтому я откладываю, что могу, на всякий случай. Кто знает, как жизнь повернётся, а вот ощущение у меня так себе.
У нас уже и свои сводки появляются…
«День начался с интенсивного обстрела трёх районов: Кировского, Ленинского, Октябрьского… От взрыва пострадала станция № 9 (Демидов пер.). В это время бригада 9-й станции была направлена в очаг артобстрела на наб. реки Пряжки. При повороте с ул. Декабристов на Пряжку рядом с машиной скорой помощи взорвался снаряд, осколок попал в кабину и убил врача»
1
И вот таких сообщений не одно, и не два… Тают наши ряды, всё меньше бензина, всё больше раненых, обожжённых детей и взрослых.
Уже и ноябрь на дворе. Нормы хлеба урезают, всё ближе подступает голод, но кроме него рвутся снаряды и бомбы, унося жизни. Сложнее становится работать, и сводки, сводки рассказывают о том, как нас становится всё меньше с каждым днём. Каждый час уносит вместе с детьми и кого-то из нас.
«14 ноября. 19 ч 30 мин. От прямого попадания бомбы полностью уничтожена станция скорой помощи № 8. Под обломками и развалинами погибла половина дежурного наряда — 2 врача и 15 человек среднего медперсонала, тяжело ранены 2 врача, 15 медицинских братьев и шофёр…»
2
И вот когда голод подступает совсем близко, мне начинают сниться сны. Реалистичные, но странные. В них я мальчишка лет тринадцати, сирота, только вот живу я в царской, по-моему, России. И порядки там, как и положено при царе, жёстокие. Люди вокруг озверевшие… Здесь у нас тоже звереют от голода, но хороших, добрых, честных больше, а у него там, в том сне, будто и совсем нет.
— Гриша, — зовёт меня начальник, — в городе каннибалы завелись, детей крадут, так что ты поглядывай.
— Есть, понял, — киваю я ему в ответ. — Будем поглядывать.
А голод хватает своими холодными руками за горло, и вот уже нет бензина. Поэтому я просто впрягаюсь в санки, идя по адресам. Сердце колотится, ко мне тоже подкрадывается ленинградская болезнь, но я иду, потому что меня ждут дети. Одутловатые лица, голодные глазки, кости, видные сквозь кожу, отёки, авитаминозы, рахит, субпериостальные гематомы, анемии всех мастей… Я привожу их в больницу, не зная, смогут ли коллеги спасти хоть кого-нибудь.
Так и не погулял я с Катькой… Погибла Катенька, спасая малышей. Стала похожа на скелет Лариска. Наверное, я тоже, но мы живём и боремся. Проходит ещё месяц, и я остаюсь один, совсем один на всём белом свете. Потому что мамочка не выдерживает и умирает тихо, во сне. Я нахожу её тело, вернувшись с дежурства, и сам отвожу на сборный пункт.
Я помню её последний взгляд. Она гладила меня и смотрела так, как будто прощалась. Всё знала моя мамочка, всё понимала.
— Что бы ни было, сыночек, ты должен жить… — проговорила она и, поцеловав меня в последний раз, проводила на работу. Проводила и умерла.
В городе осталось всего девять машин «скорой помощи», а бензина… Эх. Но каждый день нас зовёт на бой голос поэтессы Берггольц. Между передачами ленинградского радио стучит метроном, рассказывая нам — мы живы! Живы!
Как будто алиментарной дистрофии было мало, появляется новая напасть. Ленинградская гипертония, свалившаяся на усталых, измученных людей, убивает быстрее холода и голода. У меня и самого не всегда хватает сил тащить волокушу, но надо. Это просто надо. Десятки смертей лишают эмоций, я будто прячусь где-то в глубине себя, а снаружи остаётся спокойный педиатр.
— Нефёдов! — окликает меня начальник, протягивая какую-то бумагу. — В детской докторов почти не осталось, ты переводишься туда. Выживи, прошу тебя!
— Понял, — киваю я, отправляясь в больницу.
Алиментарная дистрофия… равнодушные глаза детей… «Я всё равно умру»… «Дедушка Мороз, верни мне Машеньку»… Детей приходится кормить иногда насильно. Молоко такое разное: восстановленное, соевое, сладкое, порошковое… Всё это моя жизнь. Дети с обморожениями, оторванными конечностями, голодные, уставшие. Они смысл моей жизни. А враг всё давит…
Я и представить себе раньше не мог, что молоко бывает сладким, солодовым, восстановленным, соевым… Сёстры и врачи падают с ног от усталости, гибнут под снарядами и бомбами, но приносят в больницу немного лебеды, других трав, чтобы спасти, чтобы накормить хоть ещё кого-нибудь. В эти дни больница стала единым организмом. Ежедневные бомбёжки, дети с тяжёлыми обморожениями, и нет воды… За водой мы ходим с вёдрами по скользким улицам, потому что детям нужна вода. Все, кто может стоять на ногах, несут драгоценную воду.
В голове часто шумит, в глазах темнеет, но я врач! Я должен… А ещё мне помогают сны. Как ни странно, но сны о мальчишке, живущем в жуткой, непредставимой стране, помогают мне. После этих снов я понимаю: не всё так плохо, мы выстоим, потому что рядом со мной друзья, товарищи, близкие мне люди. И пусть эмоций нет, пусть я забыл уже, как улыбаются, но каждую минуту чувствую я плечо коллеги рядом, а над всеми нами яростно, заставляя бороться, звенит голос ленинградского радио! И мы живём для детей…
Новый год… Подумать только — вокруг голод, холод, на улицах часто можно увидеть трупы, а у нас похожие на маленьких старичков дети водят хоровод вокруг ёлочки. И просят… Они просят Дедушку Мороза… Вернуть маму, отдать сестрёнку; просят о сухарике, о кусочке хлебушка. Героические мои малыши.
А молока почти нет, и лактации у голодных матерей нет. Мы делим детей на три группы, чтобы они выжили. От голода выпадают волосы, поэтому все в шапочках, а сёстры в платках. При работе с медикаментами и едой это очень критично. Есть дети, уже не желающие есть, и я вкладываю им в рот этот соевый творог, противный, невкусный, но нужно кушать, очень нужно, чтобы жить.
Фашисты вываливают всё больше бомб, и кажется, не будет этому конца, но я собираюсь с силами и иду. Надо встать, надо умыться, надо идти, надо работать, надо спасать детей. «Хочу», «не хочу» остались в прошлом, теперь есть только «надо». Я педиатр, дети — моя судьба, такую судьбу я выбрал когда-то давно. Поэтому каждый день я поднимаюсь и иду. Маленький кусочек хлеба в рот, и — работать. Меня ждут дети.
Алёнку я нашёл, когда для неё было почти поздно, но, перевязав ребёнка чем было, я принёс её в больницу. Девочка лет шести не плакала — она и жить уже будто не хотела, но со мной такие сказки не проходят. Помогая ей, я запросил хирургию, потому что ноги выглядели очень нехорошо.
— Только ампутировать, — качает головой наш хирург. — Ещё неизвестно, выдержит ли.
— И так, и так смерть, — отвечаю я ему. — Надо пробовать.
Алёнку берут на стол, давая ей жалкие остатки эфира, а я иду с ней. Я просто чувствую, что должен. Держу её за руки, а ребята в это время пилят ноги малышки, потому что спасти их совсем никак не получится. Как она выжила с раздробленными костями, я не понимаю. Но, забрав её после, я выхаживаю малышку, проводя с ней всё время. Мы учимся говорить, хотя поначалу не хотим ничего.
— Надо, маленькая, очень надо, — уговариваю я её, и Алёнка послушно пьёт горький, пахнущий хвоей витаминный напиток.
А сны всё не утихают, но становятся какими-то однообразными, и я понимаю почему — мальчик в этих снах просто не может жить дальше, у него нет сил. Если бы рядом появился хоть кто-то взрослый… Но вокруг него одни безжалостные, потерявшие человеческий облик сытые звери. И вот когда я думаю, что его уже не спасти, появляется она — девчонка лет девяти, наверное. Только что осиротевшая малышка много плачет, пытаясь найти вокруг себя хоть толику тепла. И тогда вдруг оказывается, что забитый мальчуган за эту девочку может и зарезать.
Просыпаясь в ординаторской, я снова иду к детям, все свободные минуты проводя рядом с Алёнкой. Она уже узнаёт меня, тянет руки, но пока молчит. Ничего, мы справимся. Я разговариваю с ней, с другими детьми, ношу её на руках, обнимаю, и малышка начинает постепенно оттаивать. А потом приходит весна.
Весна — это свежая трава, это ушедший холод зимы и возможность разнообразить меню. Так думаем мы, врачи, и оказываемся правы, только, правда, частично. Но неделя проходит за неделей, и я добиваюсь от Алёнки первого слова, узнав затем, что с именем угадал.
— Папа… — очень тихо говорит вцепившаяся в меня малышка. — Не отдавай меня…
— Не отдам, — обещаю я ей. — Ты теперь моя доченька.
И малышка прижимается ко мне. Это не просто слова — я добиваюсь регистрации ребёнка как моей дочки, что коллег не удивляет совершенно. Они уже привыкли. Я думаю убрать её из отделения, попросить сестёр присмотреть, но Виктор Викторович, главврач больницы, приказывает мне оставить ребёнка. «Не обеднеем», — говорит он. Я благодарю его и иду снова работать, а вечером прихожу в её третью палату, где лежат ещё четверо, и рассказываю сказки. Алёнке очень нравятся эти сказки, она пытается говорить, и у неё постепенно получается.
Постепенно теплеет, и, несмотря на то что обстрелы никуда не делись, я рискую вынести Алёнку на улицу. Посидеть в больничном парке, посмотреть в голубое небо, откуда в любой момент могут посыпаться бомбы. А фронт гудит совсем недалеко. Слышал, до линии фронта можно на трамвае доехать, но фрицам это не поможет. Солдаты и матросы встали намертво, защищая нас от этой погани.
Говорят, кинотеатры открылись, но мы туда не пойдём — я нужен в больнице, Алёнка пугается ещё. Поэтому я ношу её на руках, так ей проще, да и не задумывается она пока о том, что нет ножек. По-моему, она считает замену адекватной… Папу за ножки. И такое бывает, на самом деле, поэтому я не пытаюсь её отговорить, пусть думает так, как ей легче.
Кажется, я уже привык, да и Алёнка тоже, что меня очень радует. А во сне девочка прячется от всего на свете за мальчиком. Вот жизнь у них там… Я ловлю себя на мысли, что лучше уж блокада, чем такая подлость по отношению к сиротам. Всё-таки у нас более человечное отношение, ведь дети не виноваты в том, что родители погибли. Почему среди холода и голода находятся настоящие люди рядом с ними, а в этих моих снах — нет?
А в реальности стучит метроном, звенит в небесной синеве яростный голос ленинградского радио, берут за душу стихи нашей поэтессы. В бомбоубежище рожают женщины, несмотря на голод, холод и страх как-то умудряясь вынашивать детей. Иногда сёстры не могут встать, и тогда я, поправив шапочку, готовлю смесь номер пять и номер тринадцать, потому что это просто надо. А потом гуляю с Алёнкой на руках — коляска её пугает, да и почти не осталось у нас колясок… Мне трудно, иногда кажется, сил просто нет, но в меня верит моя доченька. А я верю: закончится война, и мы решим с протезами для неё, будет Алёнка у меня ходить. Самое главное — мы есть друг у друга. Алёнка моя получила папу, а я своего ангела, просто волшебную девочку, поэтому я знаю: мы выживем.
— Вакцинируем детей от тифа, — сообщает главный врач.
На самом деле по закону мы на это права не имеем — вакцина не разрешена для применения к детям, но у нас просто нет выхода, чтобы спасти маленькие жизни, нужно вакцинировать. Как педиатр, я понимаю, что ничего особенного в вакцине нет и дети, скорее всего, отреагируют нормально. Так и случается. Сначала главного нашего угрожают чуть ли не расстрелять за самоуправство, но, присмотревшись, благодарят. Что было бы, начнись в Ленинграде эпидемия брюшного тифа, никому объяснять не надо.
У нас действительно бой каждый день, бой за детские жизни, за жизни рожениц, за наши жизни… А на улице теплеет, но мы это почти не чувствуем, всё также кутаясь. Алёнка всё бойчее говорит, питание становится чуть лучше, и у меня появляются силы гулять с ней на большее расстояние. Вот и сегодня я решаю пройтись с ней до проспекта, чтобы ребёнок немного отдохнул от серости палат.
Сегодня ночью мне снится сон о том, как группа мальчишек в школе решают этого самого мальчишку убить. Что он им сделал — непонятно, но рядом с ним оказывается и девочка, поэтому мальчик идёт в свой бой. Насколько я вижу, в свой последний бой. Интересно, почему именно этот мальчишка, что в нём такого?
Проснувшись, я некоторое время думаю об увиденном, понимая, что шансов на победу у него нет, а потом меня закручивает суета дня, и я забываю о нём.
— Нефёдов, у тебя часа два есть, сходи выгуляй дочку, — советует мне Вера, моя коллега. — Мы тут пока дезинфекцию проведём.
Я киваю, отправившись к очень обрадовавшейся мне доченьке. Осторожно, чтобы не потревожить культи, одеваю её и, взяв на руки, выхожу из палаты, провожаемый равнодушными взглядами уставших детей. Я несу Алёнку на выход из палаты, почему-то чувствуя себя так же, как при последнем разговоре с папой. Доченька обнимает меня, кладёт голову на плечо и о чём-то думает.
Метроном стучит спокойно, неторопливо, поэтому я чуть расслабляюсь и, разговаривая с Алёнкой, двигаюсь в сторону остановки трамвая. Я уже почти дохожу, когда вокруг всё выцветает, как на старой фотографии, и исчезает. Миг — и я обнаруживаю себя с дочкой на руках на лесной полянке.
1. Архив скорой помощи блокадного Ленинграда.
2. Архив главврача СМП блокадного Ленинграда М. А. Месселя.
В общем-то, я понимаю, что именно произошло: снаряд шальной прилетел, потому как ничем другим, кроме предсмертной галлюцинации, эта полянка быть не может. Жаль, конечно, но уже, видимо, ничего не поделаешь. Странно, что эмоций всё также нет, поэтому всё вокруг я воспринимаю, как факт, и не более того.
— Мы умерли, — объясняю я удивлённо оглядывающейся Алёнке. — Это нам всё кажется.
— Не совсем, доктор, — слышу я откуда-то сзади и разворачиваюсь, чтобы посмотреть на продукт моего воображения.
Позади меня стоит упитанная женщина в длинном чёрном платье, на вид лет тридцати. Опирается она на чёрную же косу, как о посох. Сказки я помню, поэтому идентифицировать продукт умирающего мозга могу без усилий — так изображают Смерть. Правда, обычно она напоминает меня сейчас — череп, обтянутый кожей, скелет, ну и тому подобное.
— Папа, а кто это? — интересуется Алёнка.
— Это Смерть, доченька, — объясняю я ей. — Так её изображают, только обычно не такой упитанной.
Вообще говоря, странно, что обоим видится одно и то же, так не бывает, но дочка тоже может быть частью галлюцинации. А раз так, то и удивляться не надо. А женщина, выглядящая Смертью, начинает объяснять. Она рассказывает о том, что мы с Алёнкой погибли, ну, это я и сам уже знаю, и теперь будем перемещены в какой-то «промежуточный» мир, в котором нам будет везти.
Сказка интересная, я её и слушаю, а Алёнка меня обнимает и будто бы отключается от мира. Смерть всё рассказывает о том, что нас обоих ждёт, и о том, что, явившись в тот мир, мы оба обретём «канонический» статус, то есть тот, который наши тела считают для себя нормой. Вот этого момента я не понимаю — что именно она имеет в виду…
— Вы станете детьми, — объясняет мне Смерть. — При этом недавно умершими или убитыми. Куда именно вас притянет, я не знаю.
— Поправьте меня, если ошибусь, — прошу я женщину. — О мире мальчик и девочка не будут знать ничего, окажутся там в момент смерти своего тела и изменятся внешне. Всё правильно?
— Ну, в целом, да, — кивает мне дама в чёрном.
— То есть оба будут неизвестными сиротами, — понимаю я, о чём речь.
Она просто кивает. И тут я думаю, что зависит всё от того, в каком времени мы окажемся, причём сильно зависит; тут главное в дореволюционном времени не оказаться. Я задумываюсь, Алёнка обнимает меня за шею, прижимаясь изо всех сил, и молчит. Всё она осознаёт, моё солнышко.
— Я возвращу девочке ноги, — произносит Смерть. — Силы колдовские, да и ведовские, проснутся у вас, что поможет.
— Силы — это хорошо, — киваю я, хотя никак в толк не возьму, о чём она говорит. — А карточки? Ладно, я на завод пойти могу, а Алёнка?
— Обычно я этого не делаю, — объясняет мне она. — Но за тебя очень уж просят…
Взмах рукой — и передо мной, как в кинотеатре, на каком-то белом экране появляются малыши. Я узнаю каждого из них. Неулыбчивые, уставшие… Те, кого мы спасли, и те, для кого было поздно. И все эти малыши смотрят на меня сейчас. Глядя в эти глаза, я понимаю, о чём говорит Смерть. Все они мои родные, все близкие, и пусть нет уже эмоций, я просто это знаю и помню каждого и каждую.
— Ты окажешься в мире, где блокады нет, — продолжает женщина. — Там нет войны, нет карточек, но… Тоже не всё просто.
— Ещё бы было просто, раз детей убивают, — хмыкаю я. — И задача какая?
— Выжить, доктор Нефёдов, выжить, — говорит мне Смерть. — Просто выжить, а затем за вами из школы Ведовства придут, и будет у вас совсем другая жизнь.
— А зачем так сложно? — не понимаю я.
И тут оказывается, что школа Ведовства чуть ли не в сказке находится, поэтому туда можно попасть только ребёнком и только через промежуточный мир, потому что прямой дороги к ней нет. Напоминает детские сказки, честно говоря… Но тут я интересуюсь судьбой Алёнки.
— Она будет рядом, — вздыхает Смерть. — Очень уж просят за тебя, доктор, невинные души, да и не выживет она…
Это как раз понятно — Алёнка без папы вообще внешний мир не воспримет, так что это не сюрприз. Интересно, связан ли тот мир, куда я попаду, с моими снами? Не желая долго обдумывать, я задаю прямой вопрос Смерти, на что она вздыхает. Понятно всё, правда, неясно, почему мне снились такие сны, но это можно обдумать будет и потом.
— Да, — кивает она. — Раз он тебе снился, значит, скорее всего, в него и притянет.
— Но там мальчик защищает девочку лет девяти, а Алёнка… — я не продолжаю, потому как сама понять должна.
— Вы изменитесь, — вздыхает Смерть. — У вас ещё есть немного времени…
Я пытаюсь представить, как именно это будет, и не могу, но советом решаю воспользоваться. Усевшись на траву, располагаю Алёнку так, чтобы ей было удобно. Дочке надо объяснить, о чём мы со Смертью говорили. Реальностью это будет или же продолжением галлюцинаций — не так важно. Для простоты буду считать, что мне не кажется. А если вдруг… то ничто смысла не имеет.
— Тётя Смерть говорит, что мы станем другими, — объясняю я доченьке. — И будем жить в другой… хм… стране. Я стану мальчиком, ты останешься девочкой.
— Ты всё равно же мой папа! — отвечает мне ребёнок.
— Конечно, я твой папа, — глажу её я. — Мы окажемся там, где нет войны, нет блокады, у нас обязательно будет хлеб.
Пожалуй, это самое главное — чтобы был хлеб. Со всем остальным справимся, даже несмотря на то, что я опять стану ребёнком. Без всё понимающей мамы, без надёжного, как стена, отца, без брата, готового прийти на помощь, зато с ребёнком уже… Мы сможем справиться, главное, чтобы был хлеб. Даже если будут нападать озверевшие от своей безнаказанности нелюди. Мы справимся.
— Если меня у папочки не отнимут, тогда пусть, — соглашается Алёнка, снова приникнув ко мне. — Неважно, каким ты станешь. Ты мой папа.
В этой фразе сокрыто очень многое, изученное нами во время блокады. Хотя и раньше такое бывало — дети привязывались намертво к согревшим их взрослым. Во время блокады мы видели всякое: кто-то терял человеческий облик, убивая и съедая, кто-то отдавал последнее, кто-то терял, кто-то находил. И наши роженицы, рожавшие в муках и боли в бомбоубежище. И наши малыши… Они навсегда останутся в моём сердце, как и голос нашей поэтессы, зовущей на бой каждый день. И метроном, рассказывающий нам, что мы ещё живы. Город живёт и будет жить, даже пусть меня уже нет. Я знаю, я верю: Ленинград никогда не ляжет под ноги захватчиков.
Пол, покрытый плиткой прямо перед глазами, тихий стон рядом показывает мне, что мы уже в другом месте. Подняв голову, я вижу, в каком. Более всего это напоминает туалет из моих снов, при этом сильно болит голова, а обнаружив под ней кровь, я понимаю, почему она может болеть. Рядом лежит совсем не изменившаяся Аленка и тихо стонет.
— Что случилось, доченька? — поднявшись на четвереньки, доползаю я до неё.
— Папа… — раскрываются совершенно волшебные её синие глаза. — Ты стал младше?
— Я стал младше, — киваю я, отчего меня сразу же ведёт в сторону. Понятно всё, сотрясение или ушиб мозга.
— Папа… — шепчет девочка шести лет, одетая в серое платье, и обнимает меня обеими руками.
Она совсем не изменилась, что значит для нас, для наших тел, алиментарная дистрофия — норма. Интересно мы выглядим, наверное — мальчишка с разбитой головой, защищающий собой девочку, но сил подняться у него почти нет. Рука моя, попавшая в область зрения, выглядит ожидаемо — обтянутые кожей кости, то есть догадка у меня верная. Надо всё же встать…
— Надо подняться, Алёнка, — говорю я ей.
Эмоций, конечно же, нет, но девочка прижимается ко мне, показывая, что расставаться не согласна. Я понимаю: надо подняться, надо найти хоть кусочек хлеба, потому что привычный голод не даёт нормально думать, но вместе с тем тишина… Отсутствие передачи ленинградского радио, как и метронома, пугает. Кажется, что все умерли, остались только мы.
Что интересно… Такой туалет я видел во сне. В нём мальчишку любили бить старшие ребята, но он совсем не был истощённым. Довольно худым, но в то же время достаточно упитанным, на мой взгляд. Почему мы тогда в таком виде? То самое изменение, о котором говорила Смерть? Впрочем, сейчас не время искать ответы на вопросы. Надо встать, поднять Алёнку и идти…
— Господи! — слышу я женский голос откуда-то сзади. — Что это⁈ Витя! Витя! Ты только посмотри!
— Так, — к первому присоединяется второй голос, на этот раз мужской. — Не трогай их, не отмоешься потом. Зови скорую и ментов, может, живы ещё…
— Варвара нас за ментов в школу… — неуверенно произносит женщина.
— А за два трупа по головке погладит? — ехидно интересуется мужчина. — Давай звони.
Я слышу удаляющиеся шаги, а потом и вопрос. Негромкий голос будто говорит сам с собой.
— Что же случилось с вами, ребятки? — негромко спрашивает он.
— Известно что, — отвечаю я. — Ленинградская болезнь и бандитизм.
— Охренеть… — ошарашенно произносит мужчина. — Может, тебе хлеба дать?
— Лучше Алёнке, — прошу я. — Хоть бы маленький кусочек.
Сил подняться совсем нет. Я пытаюсь бороться с собой, но не находится у меня никаких сил, хотя, по ощущениям, вокруг не морозно, но для нас с Алёнкой разницы совсем нет. Доченьке моей холодно, да и мне тоже невесело, но тут ничего не поделаешь, а вот встать нужно, я просто обязан найти в себе силы подняться.
— Что тут у вас? — интересуется совсем другой голос, но после выдаёт длинную матерную тираду, сводящуюся к происхождению видов на Земле.
— Мальчик по крайней мере жив, товарищ лейтенант, — сообщает тот, кто хлеб предлагал. — Я бы их не трогал, пока доктора не приедут.
— Да я такое только в кино видел… — ошарашенно сообщает тот, кто ругался, по-видимому, милиционер. — Они же как из…
Издали я слышу звук сирены, совсем не похожей на воздушную тревогу, но она нарастает, отчего я делаю вывод, что нечто, снабжённое этой сиреной, приближается. Внезапно оборвавшийся звук вызывает ощущение тревоги. Я сжимаюсь в ожидании взрыва, вяло трепыхаюсь, стараясь закрыть жизненно важные органы Алёнки собой.
— Что он делает? — интересуется милиционер.
— Защищает, — коротко отвечает незнакомый товарищ, а я слышу приближающийся звук шагов. — Мальчик сказал, это «ленинградская болезнь».
— Интересно, что это такое? — интересуется милиционер.
— Алиментарная дистрофия, — доносится из коридора. — Батюшки-светы!
Сразу же начинается вполне привычное мне шевеление. Нас грузят на носилки, причём неизвестная мне ещё коллега приказывает грузить на одну каталку, что очень разумно. Затем меня и Алёнку очень бережно перекладывают на что-то более напоминающее именно больничную каталку.
— Значит, так, — громко, но быстро произносит коллега. — Милиция здесь, очень хорошо. У обоих детей истощение, возможно, и дистрофия. Не вижу эмоций, значит, или долго били, или давно не кормили, это вопрос к опекунам. Здесь у нас разбита голова мальчика, и непонятно что ещё с девочкой. Можете работать.
Милиционер отвечает очередной матерной тирадой, сводящейся к тому, что он задачу понял. А нас как-то очень аккуратно увозят, насколько я понимаю, по направлению к машине. Интересно, куда нас? Хотя понятно, вариантов-то немного…
— Папа, а меня от тебя не заберут? — спрашивает меня доченька.
— Не заберут, Алёнушка, — отвечаю я.
Даже если кто-то и услышит, подумает, что дети играют, мало ли какие игры могут быть? Но меня это не беспокоит. С трудом подняв руку, я глажу Алёнку, отчего она зажмуривается. В этот момент мы попадаем внутрь очень необычно, футуристично выглядящей машины, меня перекладывают так, чтобы я лежал рядам с Алёнкой моей, а не на ней, и хлопает задняя дверь.
— Что делать-то, Вера Петровна? — интересуется молодой то ли медбрат, то ли фельдшер.
— Кусочек хлеба им дай, есть у тебя? — советует коллега, оказавшаяся дамой лет под пятьдесят. — А нет, в булочную заедем. Так, что тут у нас…
Она внимательно осматривает нас, а я негромким голосом, через силу, рассказываю ей, что именно она видит. Алиментарную дистрофию второй степени она видит, разбитую голову, авитаминоз, ну и далее по списку. Коллега внимательно смотрит мне в глаза, после чего медленно кивает.
— Ваня! — зовёт она кого-то. — Сообщи: случай необычный, везём в военно-медицинскую.
— А если будут возражать? — интересуется кто-то, кого я не вижу.
— Нахрен, — вежливо отвечает Вера Петровна. — У нас тут, по сути, два блокадника, какая детская с ними справится?
И над головой резко, тревожно, пронзительно заводится сирена, а машина набирает ход. Сколько раз я так же… Но не опасно ли включать такую сирену? А вдруг наведутся? Я уже хочу что-то сказать, но коллега раскрывает рубашку у меня на груди, чтобы что-то приклеить к коже, а на Алёнке задирает платье, на что дочка не реагирует. Она хорошо знает, что тётя в белом халате плохо не сделает. Привыкла она к этому.
Нам дают хлеб. Он серый, непривычный, но всё равно я беру себя в руки и сначала кормлю Алёнку. Маленькими, микроскопическими кусочками кормлю её, хотя нам бы сейчас не хлеба, а бульончика прозрачного, но пока есть хотя бы хлеб, я даю кусочек за кусочком своей доченьке. В дверях застыла упитанная, как все здесь, медицинская сестра, на которую я только оглядываюсь.
Наши кровати стоят рядом, потому что в одну не положено по инструкции, но Алёнка просто не может без папы. Как-то это понимают коллеги, хотя чего здесь не понять-то… Моя маленькая послушно ест, привычно беря из моих рук хлеб. Я знаю — много нельзя, поэтому просто прячу под подушку остаток, взяв себе совсем немного. Доченька сосёт оторванный кусочек корочки, а я, жёстко взяв себя в руки, питаюсь, и кажется мне, что даже время застывает в эти минуты. Медсестра у дверей только всхлипывает.
— Что у нас тут? — интересуется мужской голос от дверей. — Нефёдова позовите, — спустя некоторое время просит он.
Я не вижу вошедшего — мои глаза закрыты, я продлеваю удовольствие от поедания совсем маленького кусочка хлеба. Я не вижу, что делают коллеги, но чувствую судорожно схватившую меня за руку доченьку. Я каким-то образом чувствую, что мы в безопасности, хоть и привычно чутко прислушиваюсь к метроному, но его просто нет.
— Детям дайте лёгкий суп, — командует странно знакомый голос. — Кормить часто, но понемногу. Сестра! Записывайте! Диета ограниченная, легко усваиваемая, механически и химически щадящая, главным образом жидкая и полужидкая, кормить шесть и более раз в день, понемногу
1
Это понятно?
— Да, Григорий Александрович, — соглашается с ним женский голос. — А по составу?
— Пока мы не знаем, как они переносят жиры, нельзя ими перегружать организм, — сообщает коллега каким-то очень знакомым голосом. — Поэтому на килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов. И много-много витаминов. Ну и следить за сердцем, отёками, диурезом… Ежедневно вести дневник! Надеюсь, милиция расскажет нам, как это стало возможно…
— Да, доктор, — сообщает медсестра, явно записав абсолютно правильные назначения, а я открываю глаза. — Вы очень похожи, — добавляет она.
Передо мной стоит врач, удивительно похожий на Сашку, брата моего погибшего. Он подходит ближе, берёт стул и усаживается рядом с кроватью. Наверное, нужно осмотреть пациента, но он не шевелится, давая мне закончить процесс питания. Я не могу понять, какие эмоции коллега вкладывает в свой взгляд.
— Папочка, а это доктор? — интересуется безо всяких эмоций доченька, но я слышу в её голосе интерес.
— Да, Алёнка, это доктор, — отвечаю я ей. — Он нам будет помогать вылечиться и снова бегать и прыгать, ведь у тебя опять есть ножки.
— Это, конечно, невозможно, — вздыхает он. — Меня утащат к психиатру, если я даже выскажу эту идею, но ты очень похож на папины детские фотографии, Гриша Нефёдов.
— Ты понял, — киваю я.
— Это должно быть сказкой, — качает он головой. — Ты был же взрослым, но вдруг появляешься полвека спустя, мальчишкой, несмотря даже на то, что твоя Алёнка с тобой.
— Нужно проверить, как у неё с ногами, — комментирую я. — Что-то я сомневаюсь в наличии высшего медицинского образования у Смерти, несмотря даже на статус.
— Да… сказка… — хмыкает коллега, судя по всему, мой племянник.
— Но подожди, — останавливаю я его. — На Сашку же похоронка пришла?
Хотя я знаю, как это случилось — просто ошибка, бывало и такое. А брат, получается, выжил, назвал сына Гришей, обо мне узнавал. Хорошо, что он выжил. А тёзка мой начинает рассказывать мне, как жил мой брат, как живут они сейчас. Я иногда прерываю его, уточняя, но мне понятно — это мой племянник, Сашкин сын. Возможно, это и есть то самое везение, о котором говорила Смерть, кто знает.
— Я всё о тебе знаю, всё, что удалось выяснить, — говорит мне мой племянник. — Ты пока отдыхай, я схожу по делам.
— Распорядись, чтобы с Алёнкой не разлучали, — прошу я его. — Ну и предупреди об эмоциях.
— Мы не звери, — вздыхает он. — Лежи, отдыхай, я прикажу, чтобы тебе историю медицины принесли.
После чего Гришка уходит, а я лежу, успокаивая Алёнку, и думаю. Получается, здесь прошло полвека. За это время должно было прийти всеобщее счастье, раз мы победили, а раз говорим по-русски, то точно победили. Как так вышло, что люди вокруг озверели, и почему флаги царские? Мне это ещё предстоит узнать, но сейчас хорошо, что эмоций нет, потому что задумываться о том, смогу ли я жить в таком мире, мне совсем не хочется.
— Попробуй поспать, — советую я доченьке. Она кивает, закрывая глаза, я же привычно осматриваюсь, пытаясь угадать предназначение тех приборов, которых не знаю.
Долго поспать Алёнке, впрочем, не дают — приносят суп. Жидкий, прозрачный, содержащий всё то, что необходимо. Я киваю, садясь на кровати, а медсестра, на этот раз очень пожилая, ставит поднос на столик. Она внимательно смотрит на нас обоих, чему-то едва заметно очень по-доброму улыбаясь.
— Ну что же, деточки, сейчас поснедаем, — очень знакомо произносит она. — Сами-то сможете ли?
— Я Алёнку покормлю, — привычно сообщаю я. — Вам она может не поверить.
— Ты её… — она делает паузу, но смотрит не на меня, а дочка моя подтягивается на руках, чтобы кормить её было удобнее.
— Папа, я готова, — так же обыденно сообщает она мне, начисто игнорируя другой персонал.
— Папа, значит… — вздыхает медсестра. — Действительно, может и не поверить. Ну, корми тогда.
Она будто отлично понимает, что происходит, при этом не пытается ни прикрикнуть, ни забрать ложку. А я, привычно контролируя и уговаривая, кормлю доченьку, также привычно рассказывая ей сказку о том, какая жизнь пойдёт после войны. Как будет у нас много хлеба с маслом, а специально для Алёнки — целый бидон тёплого молока. Я говорю об этом и вижу, как молча плачет очень пожилая медицинская сестра, хотя ничего особенного я не рассказываю.
— Жалко, что мы до Победы не дожили, — тихо говорит мне Алёнка. — Но ведь главное, что она была, правильно?
Женщина резко поднимается и уходит, как будто что-то вспомнив, а я понимаю: нам можно рассказывать что угодно, но мы всё равно остаёмся там — на улицах Ленинграда, и это, наверное, не изменить. Но тут вдруг совершенно неожиданно я слышу голос Ольги Берггольц, нашей поэтессы. Он вовсе не усталый, не злой; она сейчас ликует и радуется, и, прислушавшись, я понимаю, чему она так рада: «…разорвано проклятое кольцо…»
— Ну, здравствуй, брат, — слышу я наутро, сразу после завтрака.
Оторвав взгляд от «Истории медицины», я вижу… Сашку. Он, конечно, постарел, но всё такой же. Пиджак его весь в планках, что говорит о сложном пути, пройденном моим однажды похороненным братишкой. Я силюсь улыбнуться, но у меня просто не выходит сейчас, будто я забыл, как это делается.
— А кто это, папа? — интересуется Алёнка ровным безэмоциональным голосом.
— Это твой дядя Саша, — объясняю я ей. — Здравствуй, Сашка, — говорю я ему. — Садись, рассказывай…
Усевшись рядом с кроватью, постаревший брат тянется ко мне, и через мгновение мы обнимаемся. Пусть прошло полвека, но я всей душой чувствую — это Сашка, брат мой, это он. Интересно, что думает он сам, обнимая сильно помолодевшего, будто вернувшегося в детство брата? Он молчит, а я начинаю рассказывать о том, как погиб папа и как я не решился отдать второй конверт маме. Как работала «скорая» в осаждённом городе и как я остался один. Я рассказываю об Алёнке, поглаживая её рукой, и дочка вдруг обнимает её.
— Я в сорок пятом вернулся, — наступает Сашкина очередь. — Квартира пустая, никого нет… Спустился вниз, поплакать, а тут Ленка идёт. Ты помнишь Ленку?
— В классе со мной училась? — припоминаю я серьёзную светловолосую и синеглазую девчонку.
— Да… Подошла ко мне, села рядом, — вздыхает брат, — и с тех пор мы не расстаёмся.
— Хорошо, что ты нашёл свою судьбу, — где-то внутри я рад за него, но проявить эту радость не могу, будто подушка укрыла все чувства, отрезая их от меня.
— Сын тебя и малышку возьмёт под опеку, — сообщает мне Сашка. — Мне-то не разрешат уже, старый я. Он и усыновит, когда милиция не найдёт близких.
— То есть опять будем все вместе, — понимаю я, поблагодарив за хорошую новость. — По идее, всё должно получиться, только как со школой-то?
— Решим и со школой, — вздыхает брат.
А потом он мне рассказывает, как закончилась война и все надеялись и что случилось потом. Рассказывает, что моей страны больше нет. Хорошо, что у меня отсутствуют эмоции, потому что принять это просто невозможно. Произошла контрреволюция, и люди, до того мечтавшие о звёздах, принялись мечтать о каких-то штанах, колбасе и ещё непонятно о чём. Получается, нет больше Советского Союза, а отношение к врачам теперь совсем не то, что было когда-то. Смогу ли я жить в мире, полном озлобленных существ? Сможет ли Алёнка? Время покажет…
Нам в больнице лежать долго, я понимаю это. Надо сначала откормить хоть как, а потом уже учить… Тёзка записал нам с Алёнкой стресс-индуцированную амнезию, чтобы наше незнание не бросалось в глаза. Поэтому будем учиться с нуля, но до этого ещё довольно далеко, а вот что близко — примирить себя с этим миром. С людьми, не помнящими, что такое «нет воды» и «алиментарная дистрофия», никогда не видевшими, как умирает ребёнок, потому что поздно. Да для них самих ребёнок перестал уже быть кем-то важным, становясь обузой… Эх… Ничего, пережили голод, переживём и «изобилие».
Нам приносят еду — следующее кормление, а брат, грустно улыбнувшись, помогает Алёнке. Он сидит с нами до вечера, лишь потом уходя, но обещая, что скоро мы встретимся снова. Войны нет, значит, точно встретимся… Трудно принять факт того, что войны нет, трудно засыпать в тишине, просто в жуткой тишине.
А во сне ещё раз приходит то время… И ноябрь: вызовы на ДТП, ушибы в трамвайной давке, отравления. Когда зимой было уже нечего есть, отравлений стало больше… В декабре мы работали, практически не уходя домой, потому и гибли целыми станциями. И я опять рядом со своими коллегами, неунывающим водителем, а из окна машет мне Лариска, убитая шальным снарядом, в больнице улыбается Катька… Я снова с ними…
Будит меня Алёнкин писк. Она не кричит, только пищит, и столько отчаяния в этом писке, что я почти взлетаю с кровати, растормашивая дочку, успокаивая чего-то сильно испугавшуюся малышку и давя кнопку, показанную нам вчера. Я вижу — сердечко работает у доченьки совсем неправильно, поэтому и зову на помощь, а она вцепляется в меня просто намертво.
— Что случилось? — слышу я сонный голос коллеги.
— Кардиограф нужен, — сообщаю я ему, — кошмар нам приснился.
— Разве от кошмара… — начинает коллега, но под моим взглядом осекается.
— От кошмаров, бывало, и умирали, — объясняю я, — так что нужно работать быстро.
Тут до него доходит, что ситуация может быть серьёзной, и он начинает шевелиться быстрее. Набегают ещё врачи, но Алёнка буквально не подпускает их к себе, приходится всё делать мне. Доченька молчит, глядя широко раскрытыми глазами, не выражающими ничего. Я вижу, как коллегам становится страшно от её взгляда, хотя с чего вдруг…
Шуршит лентой кардиограф, заставляя меня вздохнуть — нынешние умеют намного больше, даже сами всё посчитать могут. Но я по старинке спокойно разглядываю ленту, довольно быстро понимая, в чём дело. Авитаминоз у нас, калия, магния в организме мало, поэтому кардиограмма выглядит так страшно. Вздохнув, ложусь рядом с дочкой, успокаиваю её, и через некоторое время она рассказывает, что ей приснилось.
— Надо срочно! — беспокойно выкрикивает один из коллег.
Я приподнимаюсь и показываю ему пальцем на лежащую на прикроватной тумбочке книгу. История медицины, много-много записей, ситуации, случившиеся в разное время, ну и рассказ о недостатке всего у блокадников. До кого-то, кажется, доходит, коллеги начинают улыбаться.
— Парень поступил правильно, — говорит один из реаниматологов. — А вот ты, Вась, сплоховал. Они ж скелеты, откуда там витаминам взяться…
— Да не подумал я! — отвечает названный Василием коллега.
Это как раз можно понять, до меня же тоже не сразу дошло, что происходит. От недостатка всего сердечко у нас реагирует неправильно, вот и выдала доченька на простой стресс непонятно что. Я-то не кардиолог, да и не было у нас уже кардиолога, но, в принципе, сообразил. Сейчас пока помочь ей совсем никак, вообще с препаратами надо осторожнее, а вот чуть-чуть откормимся, можно будет и минералы, и витамины не только в жидком виде, потому что сейчас внутримышечно почти ничего не сделаешь — разве что кость иглой поскрести. Это, конечно, шутка, но…
Так дочка и засыпает — со мной в одной кровати. Спит уже без кошмаров, да и мне не снится совсем ничего до самого утра. Может быть, поговорить с тёзкой, чтобы хотя бы ночью разрешили нам так спать?
1. Рекомендации по кормлению людей с алиментарной дистрофией
Как ни странно, но разрешили. Хотя почему странно… Сказано же, что будет везти, так что всё логично, правда, сказали утром перекатываться обратно, но это и понятно — не настолько же везти будет. Чтобы не заниматься плевками в потолок, прошу у племянника школьные учебники. Математика и русский мне без надобности, а вот литература, история, география…
Для первого класса тоже нужны учебники, потому что детский сад малышку испугает. Есть чего ей бояться в том саду, на самом деле, да и воспитательницы, учитывая мои сны, вряд ли остались людьми. Не верю я людям здесь, кроме брата и сына его. Они бы точно руки задрали… Ладно, это я злюсь просто, людей-то я этих и не знаю.
Лежим мы в госпитале… В моё время здесь тоже госпиталь был, военный, значит, хотя… Нет, не помню, но расположение бомбоубежищ во всех медучреждениях, в общем-то, одно и то же, по крайней мере, подчиняется одной логике, так что нервничать нечего. Немного беспокоит отсутствие ленинградского радио, но оно и понятно — нет больше Ленинграда. Люди отказались от имени города Ленина — от имени, с которым совсем недавно сражались с врагами. Что для Вселенной полвека?
— Вот, — племянник приносит учебники. — Тут для тебя и для… Алёнки. Только, дядя, с историей осторожнее, потому что…
— Переписывать принялись контрреволюционеры, — грустно усмехаюсь я. — Я же в Петрограде родился, Гриша. Вся эта история перед моими глазами прошла… Энкаведе тут есть?
— Нет, дядя Гриша, — качает он головой, — тут у нас… бандитизм.
— Как в первые годы, — понимаю я. — Ну что же, это дело знакомое.
А перед глазами встаёт сцена — мне лет пять, какой-то страшный небритый мужик с револьвером падает, получив пулю от мамы. Тоже были бандиты у нас, как без них… Что бы ни случилось, всегда находятся люди, желающие поживиться за чужой счёт, ничего ты с этим не поделаешь. Только неминуемая смерть их и пугает, а тюрьма для них дом родной. Ничто не ново в родном Петрограде…
Открываю учебник географии, сразу же заметив несоответствие на карте тому, что мне известно. Даже территория эрэсэфэсэр меньше той, что я видел на картах в своём времени. Намного меньше, на мой взгляд. Интересно, а мы точно в войне победили? То, что я вижу сейчас, мне старые папины карты времён Гражданской напоминает. Только вот ни товарища Ленина, ни товарища Сталина нет. Правда, нет и Ежова с Ягодой, что, скорее, радует. Хотя всё, как в семнадцатом, по маминым и папиным рассказам — говорить можно что угодно, только жрать нечего. Смогу ли я здесь жить? Сможет ли Алёнка?
Ладно, отложим географию. Особо ничего нового в ней нет, кроме границ, смотреть на которые просто больно. Лучше бы я навсегда остался там…
— Папа, тебе плохо? — с тревогой спрашивает меня всё чувствующая Алёнушка.
— Нет, маленькая, мне грустно, — объясняю я ей. — Просто грустно…
После такого учебник истории открывать просто страшно. Я откладываю свои учебники, доставая Алёнкины. Букварь, прописи, математика — хоть это не изменилось, и то спасибо. Теперь можно с доченькой позаниматься, стараясь не думать о тех учебниках, что мне принесли. Я не хочу жить в таком мире, просто не хочу, и всё. Кстати, мальчишку травили, а что будет, если травить начнут Алёнку?
— Гриша, — зову я зашедшего к нам племянника. — У вас же тут распространена травля, что будет, если дочку травить начнут?
— Напугаем, — неприятно оскаливается он. — Существуют методы. Ты этого не бойся, в бандитизме есть свои прелести.
— Интересный подход, — вздыхаю я, подумав о том, что вряд ли местный бандитизм страшнее того, который я видел в раннем детстве. — Нас двигать хоть как можно?
— Папа предполагал, что ты спросишь, — кивает племянник. — Сейчас поедите, и поедем. Сначала на… туда, куда вы хотите, а потом на мемориал. Только ходить вам обоим пока не надо.
— Я знаю, — киваю ему, ведь проходил это бессчётное количество раз. — Меня в коляске, а Алёнка на папиных руках поедет.
— Да! — соглашается моё солнышко.
Сначала-то мы на Охтинское, где мама лежит, а потом уже туда, куда племяш считает правильным. Ему виднее, конечно, он здесь живёт, в городе, отказавшемся от своего имени. Переименованным на немецкий лад. Я никогда не смогу его так называть, ведь сейчас он, будто предав тысячи погибших ленинградцев, даже именем своим подражает тем, кто душил его в огненном кольце.
Я не знаю, отчего так произошло, идеальных людей не существует. Наверное, близкие нам всем слова стали повторяться бездумно, а потом… Надо брата спросить, что случилось с родной страной.
Нас очень осторожно одевают — Алёнку в платье и шубу, потому что холодно ей, даже несмотря на месяц, меня тоже хорошо утепляют, затем пересаживают в узнаваемую коляску, а дочку мне на руки, и двигаются вниз. Здесь есть лифт, выглядящий совершенно футуристично, а мне очень хочется открыть глаза — и чтобы за окном был сороковой. Я знаю, что нужно делать, кого убеждать, ведь помню всё-всё. Я совершенно точно не смогу жить в предавшем самого себя городе…
Нас сажают в автобус, будто уменьшенный в несколько раз, с выступающим вперёд капотом. Внутри оказывается и брат. Он смотрит на меня с непонятным выражением на лице, а я поглядываю в окно, рефлекторно разглядывая и небо — тревога ведь может запоздать. За окном хмурые люди в цветастых одеждах, и я не понимаю… Войны давно нет, у них есть много хлеба, масла, отчего же смотрят со злостью?
— Ты не примешь этот мир, брат, — вдруг говорит Сашка. — Ты его просто отторгаешь.
— Не об этом мы мечтали, Сашка, — объясняю ему. — Не смогу здесь жить, лучше бы я остался там…
— Лучше бы… — вздыхает он. — Я погиб под Вязьмой, та похоронка ошибкой не была. Ленка моя — под Москвой, а Гриши никогда не было.
— То есть вы все — галлюцинация? — удивляюсь я, потому что на галлюцинацию мир вокруг совсем не похож.
— Нет, брат, — качает он головой. — Мир этот — именно такой, каким он стал в девяностых, но наши души вернули сюда ненадолго — чтобы показать его тебе.
— Ничего не понимаю, — признаюсь я. — Я прочитал историю Великой Отечественной, но… Как так — вас нет?
— Этот мир создан для того, чтобы тебе было комфортно, — объясняет брат. — Чтобы ты мог примириться со своим новым телом, немного отдохнуть от войны, но ты его просто отторгаешь, поэтому…
— Это созданный мир, — вторит ему женский голос. — Он не совсем реальный, просто переходный, потому что прямой дороги в Тридевятое нет.
— А зачем мне Тридевятое? — не понимаю я, погладив прижавшуюся ко мне Алёнку.
— Ты заслужил сказку, доктор, — невидимая женщина говорит спокойным голосом. — Так решили твои пациенты, но здесь тебе плохо…
Микроавтобус останавливается перед каким-то памятником. Я не разглядываю его, потому что мне нужно осознать услышанное. Всего вокруг нет? Или просто брата нет? Что значит «переходный»?
— Сначала ты посмотришь и послушаешь, — совершенно непонятно говорит всё тот же женский голос, — и, когда определишься, мир шагне́т тебе навстречу.
Нас высаживают из машины перед тем, что называется «мемориал», а глаза мои прикипают к строкам, выбитым на камнях: «Здесь лежат ленинградцы…» Я смотрю вокруг и понимаю, что это — это память поколений о… нас.
Коляска едет по широкой аллее. Если бы мог, я бы плакал сейчас не останавливаясь — голос «ленинградской Мадонны» снова и снова встаёт из памяти, напоминая мне, что Ленинград борется. Стучит метроном, говоря нам с Алёнкой, что всё спокойно, а слева и справа плиты, на которых выбит только год. Брат рассказывает мне не только историю Ленинграда, он описывает очень страшные вещи — это часть той кровавой цены, что заплатила наша страна за Победу.
Но видя сытых людей вокруг, я не понимаю — чего им не хватает? Тепло, светло, из крана вода течёт, я сам видел! В чём же дело?
— Вот, возьми, — протягивает мне толстый том брат. — Это воспоминания. Не сильно подробно, но тут о том, что и почему случилось в войну. Ну и после…
— Твои? — интересуюсь я, но он только качает головой.
Мы входим в большие залы, и я узнаю на фотографиях людей, но всё больше понимаю, что город, которым стал родной Ленинград, мне теперь чужд. Я просто физически отталкиваю от себя эту действительность, и в какой-то момент мне кажется, будто что-то рвётся. Передо мной проступает из стены картина весны — идут из школы дети, зеленятся деревья, я почти слышу радостные голоса и, не осознавая того, что делаю, направляю коляску вперёд.
Я сразу же вижу его. Он идёт из школы, о чём-то задумавшись, а вокруг, я понимаю, май. Память уже почти стёрла все то, что было тогда, но не узнать этого парня я не могу. Подав коляску вперед, я кричу:
— Гришка! Гришка! — от крика вздрагивает Алёнка, а вот парень резко поворачивается ко мне.
Сначала он непонимающе смотрит в мою сторону, а я силюсь улыбнуться и не могу. Ведь передо мной я сам — нескладный, пятнадцать-шестнадцать лет… Но моя безэмоциональность никуда не делась, поэтому я просто смотрю на самого себя, понимая, куда попал. Ещё жив папа, не умерла мама, где-то в училище Сашка, и до страшной войны пока так далеко…
— Папа, а там тоже ты, — сообщает мне дочка, оглянувшись на мальчишку.
— Да, маленькая, — прижимаю я её к себе.
В Гришкиных глазах узнавание. Он подходит ко мне, вглядываясь в лицо, и я благодарен миру, перестроившемуся под мои желания. Я знаю, что всё вокруг ненастоящее, спасибо просветившему меня брату, но за возможность их всех увидеть ещё хоть раз я готов даже и поверить в этот «переходный» мир. Только примут ли неизвестно откуда взявшегося истощённого мальчишку?
— Ты кто? — ошарашенно спрашивает меня очень удивлённый Гриша.
— Я — это ты, — отвечаю ему. — Но… долгая история, так что предлагаю отправиться для начала к папе в госпиталь.
— К папе? — до него медленно доходит. Ну же, Гришка, ты никогда не был тугодумом, а мир ведь обязан помогать мне. — Ну, пошли… Тебе помощь нужна?
— Хорошо бы, — вздыхаю я. — Кости ещё слабые, тяжело даже так.
— Папа, а кто это? — интересуется Алёнка.
— Это я, но очень давно, до войны ещё, — негромко объясняю я, и Гришка вздрагивает. — Трудно объяснить, но я постараюсь.
В объяснениях мне поможет никуда не исчезнувшая книга с выходными данными «Москва, Воениздат, 1989». Сейчас у нас, получается, где-то тридцать второй-тридцать третий год, так что выглядит она довольно убедительно, как и качество бумаги, иллюстраций, материал обложки… В общем, думаю, убедительно выглядит. Если я правильно помню, в тридцать седьмом нас не тронули, потому что папа лечил очень много кого, а вот что было в эти годы, я уже запамятовал.
До папиного госпиталя я бы точно сам не добрался, но именно в этот момент я припоминаю, чем же люди отличались. Вокруг меня довоенный Ленинград, и, будто подтверждая это, к нам немедленно подходит постовой милиционер. Он не спрашивает документы, а интересуется, не нужна ли помощь.
— Разве что с коляской, до госпиталя далековато, — отвечаю я. Алёнка же прижимается ко мне изо всех сил. — Мы на прогулку ходили, да сил не рассчитали.
— Справишься? — интересуется милиционер.
— Своя ноша не тянет, — с улыбкой цитирует папу Гришка, но нам всё же помогают, поэтому к папиному госпиталю мы попадаем довольно быстро.
— Охренеть, — классифицирует ситуацию дядя Вова. Он врач приёмного отделения, был убит вместе с папой, я помню. — Гриша, это что?
— Алиментарная дистрофия второй степени, — отвечаю я ему. — Доктора Нефёдова позовите.
Милиционер уходит, а я просто замираю на месте, не в силах ничего сказать — по лестнице спускается он. Тот, кого я не чаял больше увидеть с того самого лета сорок первого. Папа смотрит на нас очень удивлённо, а затем становится серьёзным. Наверное, он видит что-то в моих лишённых эмоций глазах. Я смотрю и не могу насмотреться, за одно это я согласен даже на расстрел. Папа спускается, будто плывёт по воздуху, и я с силой подаю коляску ему навстречу, желая обнять такого родного человека.
— Вова, помоги-ка! — обнимая меня и Алёнку, просит папа. — Бери парня, а я девочку возьму.
— Нет, папа! — тянет ко мне руки Алёнка, и будто замирает всё вокруг.
— Папа, значит, — вздыхает отец. — Вова, стой, переносим одновременно. Видел я такое в Гражданскую… Папа, надо же…
Оказавшись в отделении на одной койке с Алёнкой, я расслабляюсь. Рядом папа, он поймёт, он поможет — я точно это знаю. Пусть невозможно переписать историю, но здесь и сейчас это ведь реально! Пусть хотя бы в этом «переходном» мире не случится Блокады… Пусть мы все будем живы! Ну, пожалуйста…
Нас очень осторожно раздевают, снимая тёплые куртки, в этом времени не встречающиеся — нет такого материала. Папа приказывает одежду не убирать, да и не отнимать Алёнку у меня, хотя скорее меня у дочки, но этого он пока ещё не знает.
— Папа, — по привычке обращаюсь я к нему. — Там книга, она сейчас жутко секретная. Да и одежда наша…
— Папа… следовало ожидать, — вздыхает он. — Ну тогда рассказывай, что происходит.
Я и начинаю рассказывать — о том, что только будет: как я закончил школу и куда пошёл, а брат — в училище. Я говорю, как мы счастливо жили и о том, первом, дне говорю. Алёнка тихо всхлипывает, но держится, у неё эмоции ещё прорываются, это у меня с ними всё ровно. Папа и старший я сидят и слушают. Просто слушают, никак не интерпретируя то, что слышат.
— А можно кусочек хлеба Алёнке? — интересуюсь я. — Маленький, чтобы за щеку сунуть.
— Зачем за щёку? — не понимает старший Гришка.
— Чтобы кушать меньше хотелось, — отзывается Алёнка. — Тогда до вечера кажется, что кушаешь, понимаешь?
— Погоди, сын, — останавливает полного вопросов старшего меня папа. — Распорядись лучше о хлебе.
Лежащий на тарелке хлеб вызывает у меня дрожь, что папа видит сразу. Он внимательно смотрит мне в глаза и спрашивает о том, какой была норма. Он точно понимает, о чём спрашивает, и я против воли цитирую нашу поэтессу. Папины глаза расширяются, но он кивает и, отщипнув половину где-то дневной нормы, протягивает нам. Я беру очень маленький кусочек, остальное отдаю всхлипнувшей дочке.
— Смотри, Гриша, — показывает на меня старшей моей копии отец, а я просто ем, как всегда. — Это и есть настоящий голод. Это не придумаешь и не подделаешь. И такого сейчас быть у нас не может.
Я ему возражаю, объяснив, где сейчас уже есть, или только будет, такой же голод, потому что помню ещё плакаты. Он кивает, предлагая мне продолжать, и я послушно рассказываю. О бомбах и об «оставили», о сером конверте — и его, и брата. О норме, работе «скорой» и о саночках… Я рассказываю, а старшая моя копия просто плачет, не скрывая слёз. Он очень хорошо сумел представить всё, о чём я говорю. А затем о ленинградской болезни, одноимённой гипертонии и об Алёнке рассказываю, конечно. От первого мгновения до того самого снаряда, с которого началась вторая жизнь. И вот тут я говорю, кем стал, но добавляю, что не смог принять город после контрреволюционного переворота.
Я знаю, папа сможет во всём разобраться и помочь, ведь это же папа.
Пусть этот мир вокруг меня, и… как там папа говорил, отзываясь о кинофильме… «лубок», вот. Пусть вокруг это самое слово, но зато я могу увидеть маму, папу, может, и брата ещё. Всех погибших девчонок и мальчишек. Разве этого мало? Ну и правила тут, скорее всего, мягче, чем то, что я помню.
Действительно, внимательно выслушав меня, назначив режим и диету, папа просит меня-старшего посидеть с нами, а сам куда-то уходит, прихватив наши вещи и книгу. Знаю я, куда он пошёл… НКВД ещё нет, значит, к дяде Васе, благодаря которому нас потом и не тронули, кстати. Здесь он сможет решить многое, а там…
Задумываюсь о том, что было бы в реальности, появись я там, и понимаю — ничего хорошего. Даже если бы удалось подняться до товарища Сталина, вряд ли это что-либо изменило бы, потому что просто не поверили бы. Я очень хорошо понимаю, что мы все просто исчезли бы и некому было бы просить Смерть за доктора Нефёдова, но здесь-то совсем другое дело… значит, за то время, что мне осталось до приглашения в какую-то школу, мы можем что-то изменить?
— Приглядись к Кате, — советую я своей старшей копии. — Она пойдёт на медицину вслед за тобой, будет в детской работать.
— И мы… Что? — спрашивает он меня.
— Ничего, Гриша, — отвечаю я ему, вспоминая яркую улыбчивую девушку. — До войны ты так и не решишься, а потом…
— Понятно, — сосредоточенно кивает он мне. — Завтра Сашка приедет в отпуск, все вместе поговорим.
— Сашка под Вязьмой погиб, — припоминаю я. — Папа даже и не знаю где, а мама в сорок втором… Потомки нам выстроили огромный мемориал, потому что сотни тысяч…
— Даже представить невозможно, — качает он головой. — А малышка?
— Так бывало, Гриша, — вздыхаю я. — В голоде и холоде Города люди разделились, а у Алёнки не было ножек…
— Папа меня на руках носил! — гордо произносит доченька.
Мы долго разговариваем о школьных друзьях, о том, что случится совсем скоро, и он меня внимательно слушает. Я осознаю, что подобное было бы невозможно в моей реальности, но мы, можно сказать, в сказке теперь, так что здесь всё возможно. И, может быть, даже добрые люди вокруг. По крайней мере, я себя чувствую в своём городе, а не в сдавшемся Петербурге.
— Вот, Василий, — слышу я из коридора папин голос, — тут они и лежат.
— Ну, здравствуйте, товарищи, — в палату входит хорошо знакомый мне человек.
— Здравствуйте, товарищ Вешенский, — автоматически здороваюсь я, несколько удивляя вошедшего.
— Вот как… — тянет он, а затем, согнав Гришку, садится рядом с кроватью.
Это папин друг из ОГПУ, потому что НКВД ещё нет, оно только в следующем году появится, и знак у него на груди почти мною забытый. Он серьёзен и напряжён, потому что принесённые ему новости — из разряда «сильно так себе», если в них верить. А верить его заставляет сама суть мира, насколько я понял данные мне неизвестно кем объяснения. Если постулировать, что я действительно из будущего, то товарища Вешенского остаётся только пожалеть.
Понимая, о чём он хочет спросить, коротко докладываю основные вехи того, что ещё только произойдёт. И то, что сейчас пока не афишируется, и то, что только готовится произойти. Память мне подкидывает даже те факты, которые можно проверить в ближайшее время. Дядя Вася, осознавая это, смурнеет. Он отлично понимает, о чём я говорю.
— С ними-то что? — спрашивает он папу, внимательно разглядывая меня и жмущуюся ко мне дочку.
— Ну, или они из Гражданской, или всё правда, — хмыкает отец. — Рефлексы у него специфические: на небо погладывает, тревожится. Так не играют.
— А тревожится чего? — интересуется дядя Вася вроде бы у папы, но на самом деле у меня.
— Светомаскировки нет, — объясняю я, — и ещё вон там зенитчики были, — показываю пальцем.
Меня бы на его месте такое не убедило, но гэпэушник удовлетворённо кивает. Он достаёт из кармана блокнот, листает его, затем берёт в руку протянутый папой карандаш. Дядя Вася что-то пишет, переворачивает страницу и задумывается. Смотрит на моего отца, немедленно ему кивнувшего, затем вздыхает.
— Побудешь пока Георгием, — сообщает мне. — А то двух Гриш Нефёдовых бюрократия не потянет. Девочку запишем как Нефёдову, а вот легенда…
— В Гражданскую неразбериха была, — задумчиво сообщает ему папа. — Может, украденный ребёнок… Он же на Гришку как две капли похож будет, когда откормим.
— То есть близнеца. Пишем шестнадцать лет и отставание в физическом развитии, — предлагает дядя Вася. — Тогда пойдёт с Гришкой в один класс, если экзамены сдаст… Парень, ты экзамены сдашь?
— Хоть выпускные, — вздыхаю я.
— Выпускные пока не надо, — качает он головой. — Пойдёшь с Гришкой, там ты всех знаешь… Ну, когда медицина даст добро.
Дальше начинается допрос меня папой на тему того, когда медицина может дать добро. На самом деле кости у меня не настолько ломкие, ну а что ходить тяжело, так только это. Да ещё Алёнку надо учить ходить, а то ноги ей вернули, но голова об этом пока не знает. В результате долгого спора останавливаемся на месяце. Значит, нам месяц в больнице?
— Вовсе необязательно, — хмыкает отец. — Обслуживаться вы можете и сами, кормиться тоже, так что и дома нормально.
— Так даже лучше, — замечает дядя Вася. — Меньше вопросов и разговоров. А я пока постараюсь выйти на Самого, ибо книга ваша — настоящая бомба.
Мне кажется, что даже эмоции прорываются — я маму увижу! Маму! Я думал поискать Алёнкиных родных, но она их просто не помнит, поэтому их здесь может и не быть, да и прикипела она ко мне намертво, так что пока запасаемся терпением.
— Вы сегодня и, наверное, завтра лежите здесь, — сообщает мне папа, — а потом мы вас заберём домой.
— Кормить нужно пять-шесть раз в день, — сообщаю я, повторив затем услышанное в том будущем, которого лучше бы не было. — На килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов.
— Да, опыт у тебя… — вздыхает отец. — Ну, тебе виднее, поэтому поступим, как говоришь. А там посмотрим…
— Папа, а что это значит? — спрашивает меня Алёнка.
И вот тут я задумываюсь, как ей-то это объяснить, но папа не теряется, с юмором рассказывая малышке, что у неё теперь дедушка с бабушкой будут. Эту информацию дочка принимает с радостью, это по ней уже вполне заметно. Она оттаивает быстрее, как и положено малышам, что меня, конечно, радует.
Можно сказать, я подобного ожидал, ведь я знаю маму… Но пока папа прощается, желает добрых снов и уходит. Я укачиваю Алёнку, привычно рассказывая ленинградскую сказку о том, что все фашисты однажды умрут и снова будет много хлеба и масла. В Германии скоро, по-моему, выборы… не помню точно, когда бесноватый к власти пришёл. У нас сейчас есть хлеб, а масло нам пока нельзя, но впереди у всей страны очень непростые годы, и я знаю это.
— Папа, а они всё исправят, да? — интересуется Алёнка.
— Да, маленькая, исправят, — уверенно отвечаю я ей, искренне надеясь на это.
— Тогда хорошо… — произносит доченька.
Малышка моя готовится засыпать, когда дверь палаты внезапно резко раскрывается, а я не могу сдержать слёз. Будто прорываясь сквозь отрезавшую эмоции стену, слёзы текут из моих глаз, — ведь на пороге стоит мама. Несколько долгих мгновений она вглядывается в моё лицо, а потом срывается с места.
— Гриша, сынок! — обнимает нас обоих мама. — Родной мой…
— Мама, — шепчу я. — Ты жива, мама!
Она обнимает и меня, и что-то пискнувшую Алёнку, буквально прижимая к себе, сердцем своим материнским почувствовав сына. Я замечаю медсестру, стоящую у дверей, но она молчит, а я обнимаю однажды уже потерянную маму. Сейчас я благодарен неведомым силам за то, что могу её ещё раз обнять. Она совсем не выглядит высохшим скелетом, так знакомо мне улыбаясь и плача. Алёнка смотрит на неё так, что выдержать это невозможно.
— Отец рассказал, — говорит она мне. — Но я не могу ждать до утра, сыночек, мне очень важно тебя увидеть.
— У нас ещё восемь лет, мама, — отвечаю я ей. — А потом…
— Не будет никакого «потом», — качает она головой. — Василий в Москву поехал, с охраной, так что мы этого ужаса не допустим.
— Это если поверят… — вздыхаю я, чувствуя, как истончается подушка под маминым теплом.
— Поверят, сынок, поверят, — уверенно говорит она.
Мама говорит, что останется с нами, и у меня не хватает силы духа что-то сказать по этому поводу. Я будто действительно стал совсем мальчишкой, для которого мама всегда была очень важным человеком. Она меня упрашивает, чтобы я не беспокоился, потому что завтра выходной, а она посидит с нами, будет отгонять кошмары… Знает, она всё-всё знает, моя любимая мамочка.
— Засыпайте, дети, — мягко говорит она и начинает петь.
Та самая колыбельная, забытая уже по прошествии лет, заставляет меня привычно закрыть глаза. Я знаю, у Алёнки кошмаров не будет, пока она со мной, а вот у меня… Со мной не всё так просто, поэтому я только надеюсь на то, что дам и маме отдохнуть, но мои надежды тщетны — навалившийся на меня сон приносит и картины памяти.
И снова я, впрягшись в волокуши, иду по снегу к пациенту, чтобы доставить его или её в больницу. Снова пестреют надписи на проспекте, хотя я знаю уже, где более опасно, а где менее, поэтому жмусь к домам, что тоже рискованно. И снова раненым зверем воет сирена воздушной тревоги, а я командую медсёстрами. Нужно убирать малышей в бомбоубежище, поскорее, и я несу на руках тех, кто не может двигаться самостоятельно.
И, как тогда, под снарядами и бомбами, мы собираем травы, чтобы помочь детям с витаминами, а разрывы всё ближе. И Лариска, как живая, встаёт перед глазами, и Катька, а я умоляю сестёр уходить, потому что здесь очень опасно; они же просто становятся рядом и помогают мне. Вот я уговариваю очередного малыша поесть отвратительный на вкус соевый творог — и внезапно просыпаюсь в маминых руках.
— Этого не будет, сыночка, не будет, — говорит она мне, гладя по голове, а я прихожу в себя, сразу же проверив Алёнку.
— Я и не знал, мама, о том, что молоко бывает таким разным, — ещё не придя в себя ото сна, рассказываю маме, как мы кормили малышей, а мама всхлипывает вместе со мной.
— Всё будет хорошо, сынок, спи, — гладит она меня, и в этот раз я засыпаю без снов.
Мне действительно хочется верить, а ещё немного интересно: как будут приглашать в эту самую школу, потому что я вряд ли соглашусь. Правда, насколько я понимаю, меня и не спросят. Или всё-таки спросят? Это очень сложный, по-моему, вопрос, поэтому я решаю пока не думать над ним, а просто спать.
Утро начинается как-то вдруг, без воздушной тревоги, но голосом Ленинградского радио, ещё не знающего нашей поэтессы, без которой не уверен, выжили бы мы или нет. Я слушаю такие родные позывные, глядя в потолок. Мама спит на кровати рядом с нашей — наверное, медсёстры уложили её — а я просто не шевелюсь. Открывшая глаза Алёнка получает кусочек заначенного мной с вечера хлеба и молча ест, а я жду завтрака, собрав всю свою волю в кулак. У меня есть ещё кусочек, но он тоже дочке, потому что она маленькая совсем.
— Проснулись? — интересуется вошедшая в палату медсестра. — Сейчас завтрак принесу.
Алёнка, услышав о завтраке, начинает беспокоиться, тихо поскуливая, но я её успокаиваю, прижав к себе и уговаривая чуть-чуть потерпеть, как и каждое утро. Здесь нет голода, но в нас двоих он живёт. Наши души грызёт страшный зверь блокады, будто мы всё ещё в огненном кольце. И я понимаю — всё будет непросто, но надо мной появляется озабоченное мамино лицо.
— Что с ней, сынок? — интересуется мама, внимательно глядя на дрожащую Алёнку.
— Голод, мама, — просто отвечаю. — Просто голод. Алёнка боится, что тётенька медсестра пошутила, ведь хлебушка с утра было совсем мало.
— Ох, дети, — вздыхает самый близкий мой человек, — мы справимся.
Я знаю, что мы справимся, иначе быть не может, и я уже хочу заговорить об этом, но нам как раз приносят жидкую кашу, практически полностью меня парализуя. Я с огромным трудом беру себя в руки, потому что сначала надо покормить доченьку. В первую очередь у нас Алёнка, следом уже всё остальное.
— Можно я?.. — интересуется мама у малышки.
Алёнка, подумав, осторожно кивает, на что мама улыбается. Она берёт тарелку, усаживается рядом и начинает кормить с ложечки. Несмотря на то, что дочка может сама, сейчас это, пожалуй, правильно. Эмоций много, руки от них просто ходуном ходят, если расплескает — будут слёзы. А вот слёзы нам не нужны. Слёзы у нас сейчас — совсем лишнее дело.
Кивнув, я принимаюсь за свою порцию. Кому другому каша показалась бы совсем безвкусной, но только не мне. Что мы только ни ели в «смертное» время, что только ни пытались в себя засунуть… Кто-то даже деревья грыз, создавая себе интересные последствия. Да, было время…
Кажется, только моргнул, а уже прошёл месяц. Открываю глаза — на календаре, висящем напротив кровати, совсем другой месяц, хоть число и то же. Осмотрев себя, понимаю, что дистрофия перешла в первую степень, да и спящая ещё Алёнка округлилась. Значит, месяц действительно прошёл. Почему же тогда я его не помню?
Вроде бы говорили о том, чтобы нас домой забрать? Нет, не могу вспомнить, последнее воспоминание именно месячной давности, получается. Но как такое может быть? Этого я не понимаю — конкретно происходящего. Главное — не дать понять, что ничего не помню из прошедшего времени, потому что психиатрия — штука сложная, нам давно ещё на курсе объясняли.
Просыпается Алёнка, сладко потягивается и тихо ойкает. Получается, она тоже не помнит недавнего времени? После завтрака расспрошу, а пока ждём сведений со стороны. Странно это, даже очень, но объяснение, если подумать, есть: если мир ненастоящий, то могли просто перемотать, как плёнку в магнитофоне, и всё. Кому понадобилось это сделать, мне, правда, непонятно, но примем как версию.
— Папа, а почему… — начинает дочка.
— После завтрака поговорим, — глажу я её по голове. — Пока делаем вид, что ничего не случилось.
— Хорошо, папа, — кивает Алёнка. Умница она у меня, всё-всё понимает.
— Проснулись? — улыбается нам медицинская сестра. Кажется, Зоя её зовут. — Сейчас и завтрак принесу. Сегодня выписывают вас, домой пойдёте!
— Домой? — удивляется дочка, но потом вспоминает сказанное мной и только кивает.
Очень странно, на самом деле. Если бы перематывали, то делали бы это вместе с нашим восприятием, сейчас же у меня ощущение, что я с ума сошёл. А Алёнке-то каково? Кто-нибудь об этом подумал? При этом голод притупился, нет уже того болезненного ощущения, что тоже не очень обычно, потому что психика перестраивается медленнее, чем исчезает раздражитель. Не верю я в такие чудеса, просто совсем не верю.
— Вот и завтрак поспел, — медсестра несёт поднос с тарелками.
Кстати, а почему этим медсестра занимается? Всегда же санитарки завтрак разносили? Ну, насколько я помню, именно санитарки и были, а здесь я… хм… ладно, посмотрим, что будет дальше. Не совсем соответствует действительность тому, что я помню, не совсем. Впрочем, как там было в эти годы, я и не могу помнить, больница меня тогда ещё не интересовала на таком уровне.
— Справишься? — тихо спрашиваю я уверенно кивнувшую дочку, а сам перелезаю на «свою» кровать, чтобы тоже поесть.
Слабость есть, но уже не настолько сильная, то есть, судя по внутреннему состоянию организма, действительно прошёл месяц. Меня не трясёт от вида еды, как будто что-то внутри подавляет эти реакции. Теперь главное — не забыться и не выдать что-нибудь неожиданное. На календаре у нас июль, значит, каникулы в самом разгаре. Это хорошо — успею подготовиться, да и Алёнку… Ей детский сад светит, по идее, но лучше бы дома посидеть — кто знает, как отреагирует… Кстати, детские сады уже существуют? Вот память дырявая, не помню ничего. В школу лет с семи или с восьми, а вот детсад уже был или нет?
Каша съедена, я подсаживаюсь к Алёнке моей, глажу её по голове, а сам размышляю о том — ноги её как? Ладно, месяц прошёл, но у неё же реабилитация должна была начаться, а мы этого месяца не помним. Как же тогда с ногами? Сейчас узнаем, кстати.
— Папа, а почему я за ночь потолстела? — интересуется дочка. — И кушать не так сильно хочется.
— Понимаешь, доченька, — вздыхаю я, — если верить календарю и тому, как мы выглядим, прошёл месяц. Только мы его не помним, правильно?
— Месяц? — удивляется ребёнок, что и является ответом на мой вопрос. — Но…
— Лучше никому не знать, что мы этого не помним, — сообщаю я ей. — Пусть это будет нашей тайной.
— Тайной? — задумывается ребёнок, а потом кивает. — Ладно, папочка!
Тут появляется улыбчивый отец, сразу интересуясь, готовы ли мы к выписке. Я уверенно киваю, но меня беспокоит отсутствие одежды. Нашу-то нам, что совершенно логично, не отдали, но должна же она быть? В смысле, во что-то же нас оденут? Со мной всё понятно — у Сашки ещё одежда осталась, по идее, ну Алёнке можно купить. Подождём — увидим, во что нас обрядят.
— Одежду для вас едва нашли, — улыбается папа. — Давайте одевайтесь, и встаём, топаем домой, там вас заждались.
— Ура! — старательно раздвигаю я губы в улыбке.
Вот что-то не нравится мне в том, как отец смотрит, да и как говорит. Ощущение такое, будто подменили его — какое-то предвкушающее выражение проскальзывает в глазах, злое, недоброе. Мне это очень не нравится, но, тем не менее, я помогаю Алёнке одеться, затем занимаюсь собой. Дочка моя внимательно смотрит на моего папу и дёргает меня за рукав, отчего я наклоняюсь к ней.
— Дядя злой, — шепчет она мне на ухо. — Как шпион.
— Спасибо, малышка, — благодарю я её, погладив по голове.
Значит, Алёнка тоже что-то заподозрила. Это не очень хорошо, в частности потому, что дети чувствуют эмоции взрослых. Значит, не показалось мне, и это очень-очень грустно. Одно из трёх — либо нас не приняли, либо что-то произошло за этот месяц, либо это не мой отец. Тогда в конечной точке маршрута может ждать что угодно: от чёрного воронка до мясника. То есть, можно сказать, мы в смертельной опасности.
Вопрос, что при этом возможно сделать? Мне здесь лет двенадцать-тринадцать, Алёнке шесть. Что могут сделать находящиеся в опасности двое детей? Предположим, мы сейчас в тылу врага… Тогда милиция не вариант, тогда что угодно не вариант. Скомандовать Алёнке бежать, а самому держать врага до конца? Поймают доченьку, поймают и чего-нибудь нехорошее сотворят, а то я не знаю. Значит, пока не подаём виду, а при первой возможности бежим.
Думаю, план рабочий. Важнее всего мне Алёнкина безопасность, ради неё я готов на всё, даже если мне придётся бить на поражение. Хотя как врачу бить на поражение…
Мотив-то понятен: мы с Алёнкой свидетели ошибок. Ошибок первых месяцев войны, защиты города Ленина; мы знаем, потому как сами видели, что наша армия вовсе не такая могучая, и, хотя победа всё равно будет за нами, заткнуть нам рот кажется вполне логичным. Можно напугать, но, скорее всего, светит нам с Алёнкой подвал и расстрел. Могут ли гэпэушники убить ребёнка? Я не хочу знать ответ на этот вопрос.
Открыв глаза, я вглядываюсь в календарь, облегчённо вздыхая — всё правильно, никакого месяца не прошло. Значит, приснилось? Могло ли такое присниться? Да легко, учитывая все потрясения и все мои знания об НКВД. То, что их ещё нет, ничего не значит, ведь не в чистом же поле наркомат вырос, поэтому у меня нет иллюзий по поводу органов госбезопасности. Возможно, оттого и сон.
Алёнка просыпается нормально, то есть смотрит жалобно и успокаивается от кусочка хлеба. Внешний вид у нас такой, что слабонервным лучше не показывать. Нас кормят, нами занимаются, но я всё раздумываю… А вдруг тот сон — это предупреждение? И опять слышится мне голос нашей поэтессы, дающий уверенность. Но вот вероятность предупреждения я бы не исключал.
Попробуем поставить себя на место родных. Появляется мальчик — откуда ни возьмись, кстати. Похожий на сына при этом… При этом сильно истощённый, с девочкой, называющей его папой, в медицине разбирается и рассказывает страшные вещи. Как должен поступить чекист, поверивший этому мальчишке? Понятно как. А вот родители — отец, мать — они как? Не знаю…
Во мне живёт блокада. Город в огненном кольце был совсем другим, и я всё ещё там. Для меня ничего не кончилось, потому и мыслю я теми самыми категориями. Но сейчас-то ничего этого нет, поверить в такое трудно, а ведь я очень информированный для этого времени. Я знаю многие вещи, которые сейчас секретны, потому что для меня это хоть и недавняя, но история. Как бы я поступил на месте товарища… ну, скажем, Молотова?
Не знаю, честно говоря. Даже несмотря на то, что мир этот «ненастоящий», не верю я в сказки. Давно уже не верю, с тех пор как… Ладно, забыли. Пока что мне нужно восстанавливаться, учить Алёнку пользоваться ногами и внимательно смотреть по сторонам. Кстати, а что у нас со сторонами? По дате если судить, Гришка в школе ещё, последние дни у него, Сашка скоро приедет в отпуск, значит, пока всё в порядке.
Вот только сон не даёт мне покоя, он будто намекает, что я слишком расслабился от встречи с родными людьми, которых потерял совсем недавно. Родной ли я для них? Одно дело — мама захотела узнать, почувствует ли она что-нибудь, совсем другое — каждый день меня видеть. Значит, так… Пока не напрягаюсь, хоть и трудно держать себя под контролем — я опять ребёнок, причём подросток, то есть характер у меня взрывной, а не спокойный, как прежде. Это надо учитывать, ведь я не один — у меня Алёнка.
Но проходит воскресный день, как-то сам собой, хотя доченька ощущает моё напряжение. Я вижу, что она чувствует, но молчит. Первую неделю нас не трогают — кормят часто, витамины дают опять же, Гришка приходит, мама, ну а папа всё время здесь, и как я ни приглядываюсь, ничего выходящего за рамки обычного не вижу. Хотя… тут вопрос — обычного для мирного времени или для войны?
— Папа, а тётенька как-то странно смотрит на меня, — сообщила мне Алёнка, когда мама ушла домой в очередной раз.
— А как странно? — интересуюсь я у неё, потому что ничего не заметил.
— Как будто ей меня жалко, — отвечает мне дочка.
— Ну, наверное, ей тебя жалко, вон ты какая худая! — глажу я её по голове.
Доченька задумывается, задумываюсь и я. Неужели это и есть оно самое? То, о чём был сон? Нужно присмотреться и к маме, и к папе. К Гришке присматриваться бессмысленно, ему точно ничего не скажут. В принципе, дядя Вася мог подать весточку из Москвы, поэтому и изменилось отношение, что Алёнка очень хорошо почувствовала. Тогда может существовать указание — откормить до определённого состояния, чтобы затем… Но тогда это не пуля, это дальний Север. Вот если в расстрел детей мне не верится, то отправить под благовидным предлогом, например, защиты от шпионов, куда подальше — вполне.
В следующий приход мамы я наблюдаю за ней внимательнее, но всё равно не чувствую расхождений с тем поведением, которое помню. А должен бы чувствовать, потому что тогда была война и мы все умирали от голода. Этот факт проникает в мой мозг ледовой иглой как-то вдруг, мгновенно, отчего я не могу удержать вопрос в себе.
— Что происходит, мама? — интересуюсь я, внимательно за ней наблюдая.
— Всё в порядке, сынок, — а голос звучит напряжённо, да и глаза дёрнулись. — Просто устала на работе.
Мама мне соврала. Я видел своими глазами — она соврала мне, а ещё в её глазах промелькнула злость. Возможно ли, что она готовится… Такого не может быть! Ведь это мама! Мама! Неужели…
— Скоро вас выпишут, — наконец говорит она. — С вами будут разговаривать очень важные люди.
И вроде бы всё правильно, вот только выписывать для этого необязательно. Ну и голос у мамы ровный, спокойный. Прошло всего полторы недели, какое выпишут? Что-то тут совсем не так, просто совершенно. Может быть, стоило остаться в будущем, чтобы не ждать предательства от родных людей? Почему я, в принципе, ожидаю подобного? Наверное, потому что знаю, что это возможно. Сколько историй я слышал…
— Разговаривать или допрашивать? — уточняю я и, увидев выражение ее глаз, роняю. — Ясно.
— У нас нет другого выхода! — зло восклицает мама, но я лишь поворачиваюсь спиной, обнимая всхлипнувшую Алёнку.
Мама избегает меня по имени называть, я отлично понимаю, что это значит. Профессор на кафедре объяснял нам принципы различения правды и лжи. Не верит мама, что я её сын, и, решая между нами с Алёнкой и своей семьёй, даже не делает попытки предпочесть нас. Странно, что она выбирает, по идее, не должны были ещё ставить пред выбором… Нелогично, совсем нелогично. Что-то тут совсем не так.
Я закрываю глаза, погружаясь в свои мысли, но слышу всё происходящее и в палате, и в коридоре. Шаги. Уверенные шаги нескольких человек, приближающиеся к палате. Я понимаю — это за нами. И внутри меня от этого осознания поднимается волной отрицание, я не хочу, просто не желаю этого. Мне кажется, я слышу эхо взрыва, что-то шипит, и вдруг становится очень холодно.
Я плыву в холоде, как будто решил искупаться в осенней Неве. Я плыву, вокруг всё чёрное, почти что небывалое, только сверху на мне лежит Алёнка и горько плачет. Предательство всегда тяжело для осознания, даже когда всё-всё понимаешь, — оно очень тяжело. Смогу ли я поверить родным после такого? Но словно в ответ на мои мысли внезапно появляется ощущение тепла, и я вдруг понимаю, где нахожусь.
— Папа, что случилось? — негромко спрашивает меня Алёнка.
Эмоций ни у неё, ни у меня снова нет, что очень хорошо, потому что мы в своей тёплой одежде сидим в инвалидной коляске у стены какого-то дома. День сейчас летний, окрестности мне знакомы — это проспект Двадцать пятого октября. Одежда на мне, да и на Алёнке, та самая, из будущего, под дочкой явно лежит и та самая книга. Значит, произошла полная перемотка. Надеюсь, правда, что это не снова сон.
Люди вокруг нас будто не замечают, что не очень обычно, но меня пока устраивает, а вот милиционер на углу… Судя по его форме, точнее именно по фуражке, у нас сейчас не тридцать третий год, а как бы не тридцать девятый, если не позже. Но люди вокруг улыбаются, значит, войны нет. Что я сейчас буду делать?
— Нас хотели выкинуть, — объясняю я ей так, как считаю правильным. — Поэтому мы начали сначала.
— Ты опять поедешь к той странной тётеньке? — интересуется Алёнка.
— Нет, доченька, — качаю я головой. — Мы попробуем пойти другим путём, потому что…
— Ты им не веришь больше, — констатирует ребёнок, на что я киваю.
Выдав Алёнке невесть как сохранившийся в кармане кусочек серого хлеба «из будущего», я кладу руки на дуги коляски, целенаправленно направляясь к милиционеру, только сейчас нас заметившему. Он удивлён, это видно по его выражению лица. Очень живая мимика, кстати, в Ленинграде я такого давно не видел, с прихода смертного времени. Но, тем не менее, делает шаг мне навстречу.
— Здравствуйте, товарищ милиционер, — здороваюсь я с ним.
— Здравствуйте, товарищ, — он явно не знает, как ко мне обращаться, потому что лица у нас с Алёнкой безо всяких эмоций, а так у детей не бывает.
— Нам нужно в энкавэдэ, — решаюсь я назвать организацию так, как она в тридцать третьем ещё не называлась. — Срочно.
— Давайте я вам помогу, — предлагает мне милиционер, уже увидевший и необычный крой куртки, и тонкие руки.
— Спасибо, товарищ милиционер, — благодарю я его.
Голод, от которого я уже, казалось, отвык, накатывает с новой силой, а с ним и холод. Я чувствую: ещё немного, и потеряю сознание. Это вдвойне странно, потому что в «будущем» же нас кормили, откуда тогда сейчас такой голод, как будто я только что из блокады? Думать, правда, почти не могу, все мысли сконцентрировались вокруг кусочка хлеба, лежащего в кармане. Я знаю, что он там есть, но он для доченьки, поэтому пытаюсь отвлечься.
Милиционер везёт меня довольно осторожно, не задавая вопросов, а люди вокруг с интересом оглядываются. Таких детей они ещё не видели, ведь мы с Алёнкой сейчас выглядим так, что до войны я схватился бы за сердце, а сейчас это для меня уже норма. Мне не так важно, что будет, потому что сейчас мы с Алёнкой сами по себе доказательство наших слов.
— Вам нехорошо? — почему-то милиционер называет меня на «вы», что необычно, ведь мой возраст он должен видеть.
— Папа просто кушать хочет, — тихо отвечает ему Алёнка. — Хлебушка очень мало, поэтому надо терпеть.
— Как мало? — удивляется сотрудник милиции. — Может, купить?
— Сначала энкавэдэ, а потом… — негромко говорю я ему. — Может, и не понадобится.
— Ты это брось, парень, не тридцать седьмой на дворе, — улыбается мне он. — Сейчас, подожди!
Оставив коляску, сотрудник РККМ
1
забегает в булочную, почти сразу же возвращаясь, а в его руках богатство — как месячная норма. Хлеб. Он уже хочет выдать мне этот волшебный кирпич, но я качаю головой.
— Нельзя много, товарищ, мы очень истощены, — объясняю я ему, не в силах оторвать взгляд от хлеба, а Алёнка вообще зажмуривается. — Только кусочек можно сейчас, — и я показываю какой.
Он понятливо кивает, и спустя несколько долгих, как вечность, мгновений я получаю кусочек хлеба, большую часть которого сразу отдаю моей дочке, а потом начинаю есть. Я отрываю микроскопические кусочки свежего, пахнущего миром хлеба и полностью отключаюсь от реальности. Для меня сейчас существует Алёнка и этот кусочек, я даже не вижу, чем занят милиционер, приходя в себя от вопроса:
— Что он делает? — интересуется спокойный мужской голос.
— Он ест, товарищ лейтенант госбезопасности, — отвечает милиционер. — Как получил хлеб, так и… Страшно.
— Давай-ка берись за коляску, так перенесём, — произносит названный лейтенантом чекист, и вслед за этим коляска взлетает в воздух.
— Спокойно, парень, — уверенно произносит всё тот же голос. — Сейчас мы тебя внутрь занесём и всё решим.
И мне почему-то верится, что всё решится. Так или иначе — но решится всё-таки, и можно будет не бояться того, что предадут. Должно же мне, наконец, повезти? Возможно, если не трогать мою семью, то будет везти, а если признаться, кто я такой, то нет? Ну, будем надеяться.
Я оказываюсь внутри большого кабинета. Стол буквой «Т» указывает на начальника, на стене портрет Дзержинского, за спиной давешний лейтенант, а напротив сидит кто-то смутно знакомый. Он внимательно наблюдает за мной, а я смотрю ему прямо в глаза.
— Ну, рассказывайте, — приказывает начальник.
— Сотрудник милиции привёз этих детей к управлению, — обстоятельно докладывает его подчинённый. — Говорит, сами просили срочно, Николай Михайлович, но откуда взялись, не знает. Только голодные они очень…
— А вы что скажете? — интересуется у нас Николай Михайлович. Тут я вспоминаю его — это заместитель Гоглидзе
2
, значит, мы правильно попали и сейчас, как минимум, тридцать девятый год.
— Нашу одежду надо на экспертизу, — сообщаю я, тронув дуги руками. — А ещё… Товарищ Лагунов
3
, это не мистификация.
— Вот как… — с интересом смотрит он на меня, а я подъезжаю поближе. — Расскажешь подробнее?
— Я бы не поверил, — предупреждаю его. — Это очень на сказку похоже, но вот…
Вытащив из-под доченьки книгу, я протягиваю её Лагунову, то есть заместителю начальника НКВД по Ленинграду и области. Помню, приезжал он на центральную станцию ещё до войны. Увидев, что я ему протягиваю, он осторожно, как мину, берёт книгу и раскрывает её на выходных данных, замерев. Я его очень хорошо понимаю, ведь он держит в руках выпущенный через полвека труд.
— Алексей, — обращается Николай Михайлович к лейтенанту, — устрой товарищей, переодень, вызови медиков и покорми.
— Слушаюсь, — отвечает ему сотрудник госбезопасности. — Ну что, поехали, товарищи?
Я киваю ему, надеясь только на то, что следующим этапом не будет расстрельная камера. Как ни крути, об НКВД во все времена говорили разное, поэтому кто знает, что нас ждёт. Хотя, может быть, если не цепляться за родителей, то повезёт?
— Кто это с ними сделал⁈ — доктор зол, я вижу. — Кто посмел такое с детьми сотворить? Это уже почти дистрофия же.
— Это дистрофия, доктор, — сообщаю я ему. — Алиментарная дистрофия второй степени, ближе к третьей, а у Алёнки моей честная вторая. Кормить понемногу, но часто, — и выдаю ему тот же рецепт, услышанный в «будущем».
— Вы разбираетесь в этом… — задумчиво произносит он. — Интересно, откуда?
— Простите, это секретно, — я пожимаю плечами, дочка моя понятливо кивает и молчит.
Врач что-то пишет, затем прощается с нами и уходит, остаётся лишь лейтенант госбезопасности. Он садится рядом с лежащими нами и вздыхает. Я вижу, что ему хочется спросить, но он одёргивает себя. Я же просто качаю головой, и мы понимаем друг друга. Тут звонит телефон. Сотрудник госбезопасности поднимает трубку.
— Да! Нет! Нельзя им много, нужно выдерживать сроки. Да, врач смотрел, да, преимущественно матом, — говорит он в трубку. — Первоначально опросить? Выполняю, — кладёт трубку, но сказать ничего я ему не даю.
— Меня зовут Григорий Нефёдов, семнадцатого года рождения, — произношу я. — Это вот Алёнка, дочка моя.
— Но… — ошарашенно начинает лейтенант.
— В сорок первом началась война, — объясняю я ему. — Я работал врачом на «скорой», поэтому по войне рассказать могу немного, да и…
— Судя по твоему виду, мы проиграли? — тихо спрашивает он.
— Нет, — вздыхаю я. — Просто город оказался в окружении. В кольце блокады. Ты не думай, нам вся страна помогала, но начался голод… Город сражался, несмотря ни на что. Уже и немца из-под Москвы погнали, и побеждать начали, так что мы победили. Но я этой победы не видел… На с Алёнкой снарядом убило, и оказались мы тут, ну почти… только я совсем ребёнком…
— А что не почти? — интересуется он.
— Я не уверен, что там, где я был, это наше будущее, — сообщаю я ему. — Поэтому лучше я промолчу и старшим начальникам только расскажу.
Мне кажется, он меня понимает, отчего кивает, быстро записав всё мною сказанное. Затем приносят одежду — платье для Алёнки и явно подогнанную форму для меня, а лейтенант начинает расспрашивать о том, почему я такой безэмоциональный. И я рассказываю ему… Как работает «скорая», когда нет бензина, как падают на улицах люди, как убирают снег… Говорю и об Алёнке, даря осознание того, что эмоции наши были съедены блокадой.
— Только понимаешь, лейтенант, — почему-то перехожу я на «ты», — если это рассказать, не поверит же никто. Я бы не поверил.
— Думаю, поверят, — покачивает он головой. — Ты же не домой прятаться побежал, а к нам пришёл. Одежда на тебе такая, что уже вопросы вызывает — не могут материал куртки определить, книгу ты привёз не просто так, ну и доктор нас обманывать не будет. Так что поверят.
Тут открывается дверь, и в кабинет, где мы лежим на диване, входит товарищ Лагунов. Он хмур, но сосредоточен. Лейтенант госбезопасности протягивает ему бумаги, на что тот только кивает. Вчитавшись в написанное, заместитель начальника управления НКВД вздыхает.
— Сами ходить не могут? — интересуется он.
— Я могу, Николай Михайлович, — отвечаю ему. — А Алёнка пока нет, у неё ноги только здесь появились, она ещё не умеет ими пользоваться.
— Хорошо, — кивает он, — тогда идёмте. Пойдёшь ко мне на руки? — спрашивает он мою дочь.
— Если только папу не отнимут, — ставит она условие.
— Не отнимут твоего папу, — тяжело вздыхает товарищ, насколько я помню, майор, хотя сейчас он в гражданском. — Пойдём, ребята.
Я встаю с большим трудом, но снова вспоминаю наше ленинградское «надо». Надо встать, надо умыться, надо причесаться, надо работать. И они видят, как упрямо я встаю, Алёнка же только смотрит на меня, оказавшись на руках постороннего дяди. И тот медленно идёт вперёд, как будто знает, что мне тяжело. Но я еду следом, даже зная куда.
Большая двустворчатая дверь, такой же кабинет и хорошо всем известный в Ленинграде товарищ за столом. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них понимание. Как будто время замирает, и…
— Их множество — друзей моих, друзей родного Ленинграда. О, мы задохлись бы без них в мучительном кольце блокады
4
, — произношу я, пытаясь подражать эмоциям в голосе нашей «ленинградской мадонны»
5
, но у меня не получается, конечно.
Впрочем, я вижу, как вздрагивает Гоглидзе, и снова читаю стихи — все, что помню. Яростные, злые, зовущие на бой. Я повторяю эти строки, и кажется мне, что вот прямо сейчас завоет тревога и побежит, поскачет метроном, говоря ленинградцам об очередной угрозе, но сейчас просто тихо. Мёртвая тишина застыла в кабинете начальника управления НКВД.
— Папа, папочка… — тянется ко мне Алёнка, и именно её голос разбивает тишину.
Я обнимаю мою маленькую, а она просто закрывает глаза, чтобы не видеть упитанных сытых людей. Дрожащей рукой я достаю спрятанный даже от самого себя хлеб, чтобы отдать его доченьке, сразу же двумя руками вцепившейся в этот маленький кусочек.
— А ты, папочка? — спрашивает она меня.
— У меня ещё есть, — отвечаю я ей. Обманываю, конечно, и она это понимает, но просто не в силах отказаться, ребёнок же.
— Да, такое не придумаешь, — кивает начальник. — Да и книга… Усадите детей, не видите, что ли? Трудно им… Значит, парень — врач?
— Да, — киваю я и, напрягшись, начинаю перечислять всех, кого помню на нашей станции, с моими комментариями. Кто погиб, кто от голода умер. — А других я не помню, товарищ…
— Да, и это проверим, — негромко произносит он, кивнув кому-то. — Пригласите!
В кабинет входит… Я ожидаю, конечно, его увидеть, а вот он меня — совсем нет. Повернувшись, я смотрю на него, немного изменившегося с прошлого раза. Интересно, он помнит меня или перемотка всё уничтожила. Я смотрю на него, а он на меня, с каждой минутой удивляясь всё больше.
— Здравствуй, папа, — произношу наконец.
— А этот дядя хороший, — сообщает мне Алёнка, удобно устроившись в моих руках.
— Не знал бы, какой сейчас год… — медленно произносит отец, — сказал бы, что это Гришка, голодавший месяца три. Скелет же почти!
— Таким образом, опознание произошло, — удовлетворённо замечает Николай Михайлович. — Присаживайтесь, товарищ Нефёдов.
Папа меня опознал, при этом я уже в НКВД, и ничего плохого они, судя по всему, не думают. Интересно, что с нами будет дальше?
1. Рабоче-Крестьянская Красная милиция.
2. Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начальник Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
3. Николай Михайлович Лагунов, заместитель начальника Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
4. О. Берггольц «Ленинградская поэма».
5. Так называли Ольгу Берггольц.
Логично, что нас кладут во внутреннюю больницу, находящуюся здесь же, в здании. Во-первых, секретность, во-вторых, нечего людям видеть тот ужас, в который мы превратились. Для людей конца тридцатых советские дети в таком виде — это ужас, я помню, особенно в Ленинграде. Папа известие воспринимает, на мой взгляд, спокойно.
— Потерпи немного, сынок, — улыбается он мне перед уходом, — скоро домой пойдём.
— Хорошо, папа, — киваю я, прощаясь.
Отец уходит, а я уже хочу задуматься над его словами, но не успеваю. Меня просят вспомнить, как можно подробнее, что происходило в нашем прошлом. Я послушно начинаю рассказывать — от того сообщения летним днём до «оставили», «оставили», «оставили»… О том, как в первый раз бомбили Ленинград и как урезали норму хлеба. Как сгорели склады… Вот я рассказываю и понимаю — странно они сгорели, как-то очень странно, как будто были специально предназначены для этого. Я говорю о том, как в городе появились мародёры, и о каннибалах тоже, о том, как дежурили, а ещё о детях, что стояли у станков и сбрасывали «зажигалки»…
— И знаете, товарищи, настоящих людей было больше, — уверенно говорю я. — Гораздо больше!
— Папа, а помнишь конфету? — спрашивает меня Алёнка.
И я рассказываю о праздновании Нового года в осаждённом городе. Вот я понимаю — передо мной энкавэдэшники, страшные, если подумать, люди, но я вижу в них именно людей, понимание вижу, тоску и какую-то решимость. Товарищ Гоглидзе всё посматривает в книгу, кивая.
— В общем совпадает, а частности доктору откуда знать… — вздыхает он. — Получается очень некрасивая история. Ты книгу читал? — спрашивает он меня.
— Нет, — качаю головой. — Там, в том «будущем»… Там контрреволюция и озверевшие, неправильные люди. Я… Я не смог просто.
— Я бы от таких новостей застрелился бы, — комментирует товарищ майор. — Так что очень хорошо тебя понимаю. Каждый третий… — повторяет он.
— Ждём начала событий по нашему году, — отвечает ему его начальник. — Детей пока приводят в порядок, откармливают, и там решаем.
В общем-то, всё ясно — мы валяемся в больнице, а они пока работают. Тут внезапно оказывается, что в этой книге написано очень много о блокадниках и об отсутствии эмоций. А ещё там описаны какие-то лагеря, но мне не позволяют читать, говорят, это слишком страшно, и поэтому как раз достоверно. Что смогут, они проверят, и вот тогда…
— Тогда посмотрим, кто кого, — неприятно оскаливается начальник управления.
Ну, главное, чтобы нас не коснулось. Сейчас, видимо, нас в больницу отправят, ну и хорошо, на самом деле. Всё же мне интересно, что имел в виду папа, когда говорил, что скоро домой пойдём? Голову можно сломать от этих загадок, честно говоря. Мне бы сейчас немного хлеба и поспать, но вряд ли получится.
— Разрешите? — в кабинет входит ещё кто-то, но у меня просто нет сил обернуться и посмотреть. Устал я, похоже, но так дело не пойдёт, надо встать, просто надо. — Где паци… Мать честная! Это что же такое⁈
— Это ваши пациенты, — отзывается Николай Михайлович. — Девочку и мальчика не разлучать, нам трупы не нужны. Кормить часто, шесть и более раз в день, вот назначения, — он что-то протягивает мне за спину, а потом останавливается, внимательно смотря мне в лицо. — Парень сейчас сомлеет.
— Носилки сюда, — приказывает кто-то. — Вот же заморили деток бандиты проклятые…
Бандиты… Это правильно, хорошая версия, как раз бандиты и заморили, надо будет Алёнке сказать, а пока не упасть в обморок, а то доченька испугается. Тело у меня то ли двенадцати-, то ли тринадцатилетнее, такие нагрузки на уровне взрослого не выдерживает, вот и приходится мне держаться, чтобы ребёнка не напугать. Но сейчас меня вместе с Алёнкой кладут на носилки, чтобы вынести из кабинета. Уверенный голос инструктирует кого-то и о питании… Я знаю этот голос. Именно он ругал меня на практике и благосклонно принимал экзамены. И оттого, что он здесь, с нами, мне становится как-то теплее на душе — ведь мной сам Анисимов занимается!
— Всё будет хорошо, — шепчу я Алёнке.
— Да, папа, — соглашается она со мной.
— Надо же… папа… — комментирует женский голос. — Страшно даже представить.
Нас заносят во вполне привычного вида палату, там и окно есть, вот чего не ожидал; во внутренний двор выходит, конечно, но оно есть. Не в камере, значит, мы, уже хорошая новость. Нас кладут вдвоём на одну кровать и медленно, аккуратно раздевают. В процессе кто-то всхлипывает, но мои глаза закрыты — так проще справляться с дурнотой.
— Покормите их, — приказывает мой старый учитель. — Немного, жидкой пищей.
— Хорошо, доктор, — соглашается кто-то, а уже очень голодная Алёнка даже поскуливает от осознания того, что говорят.
Я прижимаю дочку к себе, уговаривая чуть-чуть потерпеть. Кажется, такое уже было, только не помню когда. Видимо, медсестра слышит этот пронзительный, хоть и очень тихий скулёж, и через, кажется, всего одно мгновение я ощущаю ложку у своего рта. Раскрыв глаза, я вижу, что и доченьку кормят, значит, можно есть спокойно. Я глотаю прозрачный, но очень вкусный бульон, а сам вспоминаю тела, лежащие на снегу. И даже на ступеньках больницы. Дойдёт человек до больницы, присядет на ступеньки — и всё. В одном шаге от спасенья…
Когда с нами заканчивают, я прошу кусочек хлеба, маленький, даже пальцами показываю какой, а в глазах только что кормившей меня женщины просто первобытный ужас. Видимо, спросив разрешения у доктора, через некоторое время она вкладывает мне в руку немного хлеба, а потом просто всхлипывает, глядя на то, как я отдаю его доченьке, уговаривая рассасывать, а не съедать сразу.
— Мальчик, а зачем? — не понимает она.
— Так кушать меньше хочется, — отвечает ей Алёнка. — И как будто всё хорошо, хлебушек есть… и молочко тоже…
— Будет, маленькая, всё будет — и хлеб, и молоко, и сахар, — привычно говорю я ей.
— Я тебе верю, папа, — кивает она. — Ты меня никогда не обманывал.
И вот эта женщина, медицинская сестра, по возрасту, наверное, и не такое видевшая, плачет. Просто плачет от слов, сказанных безо всяких эмоций, но при этом наполненных такой верой в своего папу… Война нам принесла многое: и молоко очень разное, и витамины из лебеды, но самое главное — она научила нас ценить каждый день и тепло родного человека. Потому что сегодня жив, а завтра… жил.
Конечно же, приходят товарищи, расспрашивают и меня, и Алёнку, но мягко, на допрос это не похоже совершенно, при этом вопросы касаются даже личных сторон жизни. Ну это понятно как раз, им нужно подтверждение, что я тот самый Нефёдов, а не самозванец какой. Постоянно забываю, что я ещё мальчишка совсем, но отвечаю, как могу, честно. Затем, после недели сплошных расспросов, наступает затишье, которым я, честно говоря, наслаждаюсь.
У нас достаточно хлеба, нас кормят, отчего голод притупляется. Он остаётся в голове, но эта постоянная тянущая боль в животе пропадает. С ней исчезает и слабость, я чувствую себя уже в силах подняться и хоть душ принять, хотя в первые дни было страшно до жути — боялся морозного удара холодной воды, но вода у нас есть уже и тёплая, поэтому надо только силы наскрести. Алёнку моет медсестра, так нам, кстати, и не представившаяся, но не суть.
По прошествии ещё одной недели, когда я уже в силах ходить и не падать, в палату заходит человек. Я сразу же его, конечно, узнаю. Я втайне надеялся на то, что однажды придёт именно он, что будет значить — нам поверили и прошлый кошмар не повторится. Итак, однажды после завтрака, когда я массирую Алёнкины ноги, стараясь научить её ходить, дверь открывается, и в палату заходит товарищ Берия. Всесильный нарком смотрит на меня, принявшего чуть ли не строевую стойку, и улыбается.
— Садись, Гриша, — с лёгким акцентом говорит он мне. — Садись.
— Здравствуйте, товарищ Берия, — едва не забываю я поздороваться.
— Ай, зови уже по имени-отчеству, — отмахивается он, беря стул. — Большое дело ты сделал, генацвале. И там, и тут, принеся нам совершенно бесценные сведения.
— Для своих же… — я не понимаю, что в этом такого, но Берия меня не слушает.
— Я пришёл, чтобы тебе спасибо сказать, — говорит он мне. — Лично. А вот всё остальное получишь, когда поправишься.
— Спасибо, — мне действительно очень приятно услышать это от него.
Внутри меня появляется надежда на то, что здесь не будет блокады и той, самой страшной, войны. А Берия отпускает пару шуток, напоследок сообщая мне, что по выздоровлении меня ждут в Москве, — сейчас перевозить врачи не рекомендуют, да он сам бы тоже не советовал, потому что сейчас «начнётся». В общем-то я понимаю, что именно начнётся, ведь имея информацию о будущем, того, кто виноват в нём, найти можно. Жалею ли я тех, чьи головы полетят? Ничуть.
Мне не жалко тех, кого посадят или расстреляют, если не случится разбомбленных эвакуационных поездов, ушедшего на дно госпитального транспорта с малышами и трупов на снегу. Пусть хоть всех расстреляют, но чтобы того, что гнездится в моей памяти, больше не было. Поэтому мне их ничуть не жаль. Убила во мне жалость блокада, съела, оставила только ненависть. И тот, кто виновен в произошедшем, ничем от немца для меня не отличается.
— Правильный настрой, — кивает Лаврентий Палыч, после чего, распрощавшись, уходит.
Я вижу: он меня хорошо понял. Как это у него получилось, я не знаю, но он точно меня понял, значит, всё будет хорошо. И будто эта новость что-то сдвигает во мне — я чувствую, как иду на поправку быстрее. Мне удалось что-то изменить. Что именно, увидим через два года, а сейчас мне просто удалось, и от этого я чувствую внутреннюю радость. Не погибнет Катька, не будет плакать Лариска, сколько ребят и девчат уцелеют — разве этого мало? Вот и я думаю, что немало.
Мы действительно активнее идём на поправку, но я понимаю, что до полного входа в строй мне полгода минимум понадобится, и дело тут не только в голоде. Я привык к тревогам, метроному и сортировке. Я привык к тому, что нужно жить, отказывая себе во всём, потому что я нужен детям. И снова перейти на мирные рельсы будет ох как трудно. Но в этот раз хотя бы страна за меня… Ещё, правда, неизвестно, что там будет, но я ощущаю себя в безопасности, и это мне нравится.
Кажется — теперь всё будет хорошо, потому что ничего плохого произойти просто не может. Ведь сам Берия сказал, что ждёт в Москве, а это значит — можно успокоиться и больше не думать о падающих бомбах, голодных детских глазах и маленьком кусочке хлеба… Сто двадцать пять блокадных граммов… Сейчас я задумываюсь и не понимаю — как мы выжили? Как сумели? И ведь сумели же…
Проходит день, затем ещё один, и дверь снова открывается, опять после завтрака, что характерно. Я уже и товарища Сталина ожидаю увидеть, но в палату входит гораздо более важный человек. Важнее и товарища Сталина, и товарища Ленина. В палату входит мама. Я подсознательно опасаюсь того, что она… неправильная, но Алёнка поднимает голову, вглядывается в гостью и произносит:
— Папочка, а эта тётенька не такая, как те, — затем задумывается и заключает, — она добрая. Кто это?
— Бабушка это, — отвечаю я, потому что отсутствие эмоций не означает отсутствия чувства юмора.
— И дочь уже заимел, — комментирует мама. — Ну, пойдёшь к бабушке на руки? — интересуется она у Алёнки.
— Пойду, — сообщает доченька. — Только чур у папы не отнимать!
— Никто тебя у папы не отнимет, — хмыкает мама, улыбаясь очень знакомой, просто родной улыбкой. — Гриша, — обращается она ко мне. — Одевайся давай. Сейчас Сашка с отцом подойдут, и домой отправимся.
— А Гриша? — удивляюсь я.
— Гриша — это ты, сын, — терпеливо объясняет мне мама. — Гриша Нефёдов всегда один, как и Саша, как и… М-да. Одевайся скоренько.
Ну раз мама говорит одеваться, определённо она знает лучше. Я натягиваю штаны и рубаху, а она осторожно одевает Алёнку, совершенно не желая выпускать ту из рук, и я вижу — доченька не пугается, значит, пора злых и недобрых вестей прошла. Значит, можно довериться… Наверное.
— Ну, брат, у тебя и вид, — слышу я Сашкин голос.
Повернувшись, я просто бросаюсь к нему, чтобы обнять однажды потерянного родного человека. Он спокойно обнимает меня, прижимая к себе, но смотрит с недоумением.
— В его
— Ну ма-ам, — так знакомо тянет Сашка, что мне хочется расплакаться, но я не могу.
— Где там отец? — интересуется мама, и будто в ответ в палату заходит папа. — Так, подержи внучку, — и передаёт ему ничуть не возражающую Алёнку.
Я совершенно ничего не понимаю, а мама смотрит по сторонам, словно что-то прикидывая, затем встаёт напротив стены, шевеля губами. Она будто молится или же что-то припоминает, помогая себе вербально, — так бывает, кстати, и довольно часто — после неожиданно трижды звонко хлопает в ладоши.
— Да откроется Путь! — звенит в тишине палаты её голос.
В сплошной, я точно знаю, в сплошной стене вдруг появляется дверь, затем медленно открывшаяся. Я ожидаю увидеть внутренний дворик УНКВД, ну, может, ленинградскую улицу, но представшее за дверью заставляет меня замереть, потому что такого, по моему мнению, просто не может быть — но оно есть. Мне остаётся только сделать шаг.
Широкая дорога, покрытая чем-то чёрным, отчего совершенно теряется в ночи. Вокруг — звёзды, просто со всех сторон. Слева, справа и, насколько я вижу, даже внизу. Были бы эмоции, скорее всего, рот бы просто не закрывался, а так да, удивляет, конечно. Особенно учитывая невозможность происходящего.
— Хороший сон на этот раз, — вздыхаю я, — так бы и не просыпался.
— Ты воспринимаешь вероятности как сны, — совершенно непонятно говорит мама. — Значит, будем тебя этому учить, а сначала дойдём до дома и разберёмся, кто это там такой хитрый, что кровь Кощееву изгнать сумел.
— Милая, сын не понимает ничего, — замечает папа, заглядывая мне в лицо. — Да и воплощение у него сильно так себе было.
— Тётя и дядя не похожи на тех, других, — сообщает мне Алёнка с папиных рук. — Такие же, но не они.
— Что это значит? — спрашиваю я, ничего не поняв из речи дочки.
— Это значит, брат, — отвечает мне не Алёнка, а почему-то Сашка, — что выглядим мы похоже на виденных вами, но не такие по сути своей, приглядись-ка сам.
Я послушно приглядываюсь, и тут до меня доходит: мама выглядит иначе, да и папа тоже. Я вижу — это мама и папа, но выглядят они по-другому. Почему я этого раньше не заметил? Волосы, разрез глаз, даже лицо — неуловимо незнакомые, при этом я знаю, что это мои родители. Они действительно другие, но что это значит?
— Дома всё объясню, — сообщает мне мама. — Вот доберёмся, посмотрим, сколько времени прошло и что вообще происходит. Небось, не развалили царство немцы всякие…
— Царство? — удивляюсь я, потому что воспринять сказанное…
— Всё дома, сынок, — вздыхает отец. — Уж и не чаял я до дома добраться, думал, придётся старым путём — через детство.
— Ну, сыну это пришлось, — замечает мама. — Гриша, ничему не удивляешься, не сопротивляешься, идёшь за мной. Все рассказы и объяснения дома. Нам еще Милалику вызволять, если она память не обрела…
Вопросов я не задаю, сказано — дома, значит, дома. Интересный сон у меня нынче, какой-то безопасный. Странный, на самом деле, но, видимо, это от голода — и галлюцинации, и сны такие… Мы идём по дороге, в конце которой уже видна дверь. Просто висящая в пространстве дверь, безо всяких стен, деревянная, железом, насколько я вижу, обитая. Кажется, нам туда.
Сказку какую-то напоминает. Если прежние сны хоть на чём-то основывались — память, недоверие, ещё что-то, то этот совсем нет. Нет у меня подобных ассоциаций, а в детстве было явно не до сказок, вот и непонятно, с чего вдруг такой выверт сознания. То есть с точки зрения именно психиатрии наблюдаемое мною не объясняется, точнее, не всё объясняется. Изменение внешности родителей можно отнести на счёт недоверия, вызванного предыдущим опытом, но вот эта чёрная дорога из какого-то пружинящего под ногами материала и россыпь слишком ярких звёзд вокруг не объясняется никак, что означает — минус. А если есть хоть один минус, то, насколько я помню курс, картина недостоверна. В мирное время-то всё как раз наоборот, наверное, но тут я не уверен.
— Откройся, Русь! — командует мама, и дверь медленно и совершенно бесшумно раскрывается.
— Княгиня Нефёдова⁈ — поражённо восклицает обнаруживающийся за дверью старик в кафтане каком-то, не разбираюсь я в них.
— С семьёй, — твёрдо сообщает ему мама. — Сколько прошло времени?
— Да больше века, княгинюшка, — отвечает ей собеседник. — Ты не спеши рубить сплеча, Милалика недавно вернулась с истинным своим, ты бы сначала…
— С истинным? — поражается она. — Ладно, прикажи карету подать, разбираться будем.
Перед нами отворяется ещё одна дверь, ведущая в тёмную какую-то комнату, но мама, возглавив семейство, просто проходит её насквозь. Чувствую себя бараном, честно говоря, но молчу, хотя идти всё тяжелее. Голова кружится, всё-таки не рассчитан я на такие прогулки пока.
Дальше открывается вид на прекрасный и какой-то очень сказочный город. Я останавливаюсь, чтобы взглянуть и немного перевести дух, мама раздражённо поворачивается, но молчит. Я вижу её раздражение по жестам, выражению лица, но просто не могу двинуться с места и вовсе не из-за красоты места — слабость накатывает.
— Александр, возьми брата на руки, — приказывает мама. — Слаб он ещё, заморили его в мирах почти.
— Княгиня? — слышу я женский голос, едва только мы начинаем движение. — Вот уж не чаяла встретить! — повернуть голову не могу — слабость.
— Поздорову, матушка, — отвечает мамочка. — Что привело саму Ягу в школу?
— Директорствую я тут, годочков тридцать уже, с тех пор как Милалика вернулась да немцев изгнала, — отвечает всё тот же голос.
— Изгнала? — удивляется на этот раз папа. — Значит, опасности нет?
— Ну это смотря кому… — названная Ягой явно хмыкает. — С детьми если плохо, лекарей позвать надо.
— Яга, где нам можно поговорить? — сразу же становится очень серьёзной мама. — Видать, многое переменилось… А лекарей позови, если что, я им головы-то поотрываю. Сын мой и сам лекарь…
— Пойдём-ка, — звучит в ответ.
Мы движемся снова, куда — мне не так важно. Я вижу Алёнку. Она смотрит на меня с тревогой, но жива, значит, всё в порядке. Интересно, что это за Яга такая? Ассоциация только с бабой Ягой, но разве это возможно? Думаю, рано или поздно нам всё расскажут, а пока надо запастись терпением.
Мама, пока идём, расспрашивает Ягу, я слышу их голоса, но вот суть расспросов от меня ускользает — какие-то немцы, Посольский Приказ, наведение порядка, новые правила, экзамены для всех без исключения, да ещё и с подтверждением квалификации, что для меня норма, а маму удивляет, и сильно. Она расспрашивает о каких-то заговорщиках, Яга же отвечает, мол, на кол их, значит, всех. В этот момент мы заходим в ещё одну комнату, где меня укладывают на мягкий диван, а рядом и сразу же запищавшую Алёнку. Издали доносится трубный рёв какого-то зверя, и вообще ощущение как во сне.
— Лекари сейчас прибудут, княгиня, — сообщает Яга.
— А отчего нет флёра страха? — интересуется мама.
— Милалика берёзовую кашу отменила, — объясняет её собеседница. — И запретила даже дома, так что не советую.
— Неужели порядок в царстве навели? — папа явно поражён этими новостями.
Сашка, я вижу, понимает, о чём речь, а вот я совсем нет. Именно поэтому надо будет вдумчиво со всем разбираться. А пока залезаю в карман и достаю оттуда кусочек ленинградского хлеба, припрятанный до поры.
Рёв всё приближается, даря мне странные ассоциации с сиреной. Но никто не нервничает, значит, всё в порядке. Спустя несколько мгновений после того, как затихает этот странный тревожный звук, дверь распахивается. Буквально вбежавшие в комнату двое довольно молодых людей замирают у входа, неотрывно глядя на нас с Алёнкой. Точнее на то, как я кормлю кусочком хлеба дочку.
— Серёжа, стоп! — командует женщина в какой-то странной одежде, на комбинезон похожей. — Не пугаем… лагерь или блокада? — с ходу спрашивает она меня.
— Блокада, — отвечаю я ей, осознавая, что она понимает, о чём говорит. — Алиментарная дистрофия второй степени, цинга, авитаминоз. У дочки ещё и ноги только здесь появились. Травматическая ампутация.
— Врач, — констатирует мужчина, названный Серёжей. — Тогда попроще. Добрый день, коллега, мы попробуем вам помочь.
— И эмоции, видишь? — обращает его внимание женщина. — Значит, сорок второй-сорок третий. Давай набор!
Они медленно подходят к нам, разворачивая саквояж с медикаментами, насколько я понимаю. Сергей достаёт пластину, на вид каменную, но тонкую, а его коллега вынимает из саквояжа маленький кусочек хлеба — порцию — и засовывает мне в рот так, что я и сказать ничего не успеваю.
— Меня Варя зовут, — представляется она. — Знаю я вас, блокадников, — всё ребёнку, а о себе забываете. Мы скорачи местные.
— Скорачи? — удивляюсь я, отправляя хлеб за щёку. — А! — до меня доходит. — Скорая помощь! Тогда точно коллеги, я, пока станцию не разбомбили, на второй Ленинградской работал.
— Ого… — произносит Варя. — Не просто коллега, а герой настоящий.
— Почему герой? — удивляется мама.
— Под бомбами, под обстрелами они спасали людей, впрягались в волокуши и, когда люди падали от усталости, помогали им, — как-то очень торжественно говорит женщина, а потом цитирует по памяти: «Но знай, внимающий этим камням, никто не забыт и ничто не забыто».
— Яга, кто это? — спрашивает на этот раз папа.
— Лекари наши, — отвечает ему Яга. — Скорая колдолекарская помощь. Кудесники просто.
— Что там, Серёжа? — интересуется Варя.
— Всё, как Гаршин писал, органы уменьшены. Будем госпитализировать, — уверенно отвечает он, а я киваю. Дома не лечится такое. — Не волнуйтесь, дня через два дома будете.
— Мне многое нужно узнать, — произносит мама, — очень многое. Ты за них ручаешься, Яга?
В комнату влетают носилки вполне привычного вида, а затем миг — и мы с Алёнкой оказываемся на них. Я понимаю: раз здесь скоропомощники, понимающие, что такое блокада, то больница сама собой разумеется, а вот мама пытается докторов остановить. Но Сергей спокойно объясняет ей, что нужно победить авитаминоз, цингу и истощение. Дома этого не сделаешь, а переезжать всей больницей к ней домой — бессмысленно. И мама вынуждена согласиться.
— Можете спросить царевну, если что-то непонятно, — заканчивает коллега объяснения. — Закон нарушать никто не позволит даже царице, не то что княгине.
Несколько жестковато звучит, по-моему, но маму эта отповедь успокаивает, а мы с молчаливой Алёнкой куда-то летим. Проносятся ступеньки, мы вылетаем во двор, после чего передо мной предстаёт действительно карета — белого цвета с красной полосой и надписью. Несмотря на то, что такая раскраска мне не знакома — у нас машины были белыми, но красные кресты всё объясняют. Получается, санитарная карета, только без лошадей.
Странно, что Сашка и папа промолчали, когда нас забирали, но, видимо, они просто шокированы, как я был в тех самых девяностых — слишком много изменений по сравнению с тем, что они помнят. В карете внезапно оказываются и доктора, после чего она начинает движение. Варя, ласково улыбаясь, поглаживает жмущуюся ко мне Алёнку, а Сергей делает какой-то жест, и вдруг в тишине звучит… В едущей карете звучит метроном, будто говоря нам: «Всё спокойно, мы живы». От этого знакомого звука я расслабляюсь. Доктора действительно знают, что такое — блокада. Интересно откуда?
— Мы сейчас доедем до больницы, — сообщает мне Варя. — Там отвары и специальное питание помогут победить авитаминоз, и вес вы примерно за сутки наберёте.
— Сказки-то не рассказывайте, коллеги, — прошу я их.
— Ты уже в сказке, коллега, — отзывается Сергей. — Поэтому со сказочной помощью за сутки физические проблемы устраним, но потом ещё сутки займёт отвыкание от самой блокады. Ну и начнём реабилитацию, а дальше вы сами. Согласен?
— Папа согласен, — отвечает ему Алёнка. — Он просто не понял, что мы в сказке оказались.
— А ты уже всё поняла? — улыбается ей Варя.
Странно называть по имени людей, что минимум вдвое старше моего нынешнего тела, но я слышал, здесь все на «ты», а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Если что, я думаю, мне скажут, а пока и так нормально всё. Интересно, как это нас за сутки откормят…
— Конечно, — важно кивает доченька. — Вон же печка едет, — и показывает за окно.
Я приподнимаюсь и вижу — действительно, мимо кареты на неплохой такой скорости пылит обычная русская печь, на которой сидит несколько человек, о чём-то переговариваясь. Так как её видит и Алёнка, то, получается, это не галлюцинация, а реальность. Но подобная реальность может быть действительно только в сказке… Что и требовалось доказать, так сказать, как говорил наш математик в школе.
Карета останавливается минут через двадцать, по внутренним моим ощущениям, носилки с нами двумя отправляются восвояси. То есть вылетают из кареты и залетают в какое-то здание.
— Ого! Это откуда они такие красивые? — доносится детский голос.
— Известно откуда, — вздыхает идущий рядом с носилками Сергей. — А ты чего здесь, тебя царевичи не потеряют?
— Потеряют! — задорно отвечает девочка, насколько я слышу, только не вижу её почему-то. — И пусть!
— Хулиганка маленькая, — по-доброму комментирует Варя. — Беги давай, не доводи родителей.
Я слушаю этот разговор, понимая — вокруг мир. Ребёнок радостный, Варя спокойная, но нет ни надрыва, ни затаённой боли. То, чего я не чувствовал ни в тридцать третьем, ни в тридцать девятом. Там я вроде и был дома, в родном Ленинграде, а вроде и нет. А вот сейчас у меня ощущение, будто из дальних странствий вернулся.
Весь остаток дня проходит… Конвейер напоминает. Сначала дают большую чашку с густым отваром, похожим на чай, затем сразу кормят, ждут полчаса, и опять по новой. При этом кормление ощущается как ускоренная перемотка того, что должно быть в больнице: сначала супы, потом каши, а следом и более плотная пища, пока к вечеру, наконец, не выдают торт. Настоящий торт, полный сладости, крема, шоколада даже…
Мы едим его самостоятельно уже, перемазываясь в креме, а напротив нас стоит Варя и улыбается. И мы… Вот тут до меня доходит — куда-то враз девается эта укрывшая эмоции подушка, будто и не было её. Глядя на довольную Алёнкину улыбку, я чувствую радость, настоящую радость. Будто все чувства прорастают сквозь камень блокады, чуть не утопляя меня в позабытых уже эмоциях.
— И эмоции у них появились, — делится с мужем коллега. — И вес на нижнюю границу вышел, уже не скелеты.
— Отлично, — деловито кивает Сергей. — Значит, завтра учим ходить, жить в мире и не бояться голода, хотя это с ними навсегда.
— Как и с лагерниками, — вздыхает Варя.
— А что это за лагерники? — интересуюсь я, потому что слышал только краем уха, но ничего не понял.
— Ну слушай… — отвечает мне враз погрустневший коллега.
И он рассказывает о том, что творили немцы на нашей и не только на нашей земле. Как травили, расстреливали и сжигали людей, как сцеживали кровь из детей, как… Он рассказывает, и я вижу в нём эту память. Память о всех погибших. При этом он рассказывает так, как будто видел сам. А затем говорит и Варя, описывая мне, что чувствует девчонка, очнувшаяся во рву среди голых тел. И я понимаю: они видели это, видели своими глазами, а это значит — всё правда. И «лагерные» мамы, и душегубки на колёсах… При всём этом мы не склонились и смогли после победы не уничтожить немецкий народ. Смог бы я спокойно смотреть на немца после всего? Не знаю…
— А теперь — спать, — твёрдо сообщает мне Варя. — Завтра вы у нас ходить будете, а сегодня ещё постучит метроном.
Я понимаю, что она хочет сказать — сегодня для нас будет колыбельной звучать ленинградский метроном, а завтра война спрячется, уйдёт из наших душ. Это внушает надежду, поэтому я пою колыбельную Алёнке, прижатой ко мне. Теперь я понимаю, почему коллеги даже мысли не допускали, чтобы расселить нас по разным кроватям. После рассказов о том, что творили немцы, после прочтения книги по истории медицины я уже понимаю их мотивы и благодарен обоим за это.
Засыпаю я без снов. Совсем никаких снов нет, что говорит о применённых медикаментах, потому что кошмары должны быть. Однако сплю я совершенно без снов: закрыл глаза, а потом хоп — и сразу утро. И в этом самом новом дне я выгляжу как вполне обычный двенадцатилетний, по-моему, мальчишка, поэтому довольно легко поднимаюсь на ноги, что, кстати, необычно. Мне нужно Алёнку в туалет отнести, вон как жалобно смотрит.
— Стоп, — слышу я голос тоже уже, видимо, поднявшегося врача. Этот мне незнаком, кстати. — Куда?
— В туалет, — так же лаконично отвечаю я.
— Ты в сказке, лекарь, — отвечает мне полноватый мужчина. — Меня Евлампием зовут, а тебя Григорием, — информирует он меня.
В следующее мгновение Алёнка взлетает, отправляясь куда нужно, а я за ней — подстраховать и помочь. Это вполне обычное дело, а вот то, что я так легко хожу, — не очень. И голода нет, совсем нет голода, только лёгкое беспокойство, но ничего, конечно, ещё не закончилось — поэтому после туалета у Алёнки появляется хлеб. Тот, кто оставил кусочки чёрного хлеба на тарелке, хорошо понимал, что для нас ничего не закончилось. Коллеги, скорее всего, озаботились, спасибо им за это.
Я тоже беру маленький кусочек и прислушиваюсь — метроном не стучит, но меня это почему-то совсем не беспокоит. Видимо, местные врачи как-то умеют подавлять рефлекторные реакции, что необычно, но это сказка, поэтому здесь возможно абсолютно всё. Теперь, разглядывая себя, да и Алёнку в зеркало, я в это верю. Значит, действительно сказка…
— Проснулись уже? — радостно улыбающаяся Варя входит в палату. — Ой, какой шум вчера был! Матушка ваша, не разобравшись, чуть не устроила манёвры страже, но обошлось. Теперь вот обтекает.
— Что значит «обтекает»? — удивляюсь я незнакомому слову.
— В себя от новостей приходит, — поясняет входящий Сергей. — Она же потерялась ещё до явления не самой доброй Милалики, вот и получила сюрпризики.
— Второе пришествие… — хмыкаю я, но, подняв взгляд, понимаю — не шуточное дело совсем. Надо будет подробности разузнать, конечно.
А дальше та же сила, которая носила Алёнку в туалет, ставит её вертикально, так, что она касается ногами пола. Доктора делаются очень серьёзными, а дочка моя просто визжит от счастья, снова ощутив ногами пол. Я же сажусь на корточки и двигаю её ногами, как будто она сама ходит. Ей просто нужно поверить, что ножки вернулись, а это не очень просто — мало времени прошло, но мы справимся.
— А можно я полностью встану? — интересуется Алёнка.
— Можно, — кивает Сергей, и поддерживающая ребёнка сила исчезает, но я ловлю уже заваливающуюся назад дочку.
Алёнка прижимается ко мне, но потом решительно встаёт прямо, опираясь на ноги. В кольце моих рук делает первый свой шаг, а потом вдруг подпрыгивает на месте и взвизгивает. Она делает свои осторожные шаги, а я чувствую, что сейчас просто расплачусь от радости за мою малышку.
— Папа! — выкрикивает Алёнка. — Я хожу, папа! Я могу! Ты видишь?
— Я вижу, родная, — отвечаю я ей. — Ты ходишь.
Вот в этот самый момент я и осознаю, что всё позади: блокада, бомбы, снаряды и «Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Всё осталось позади, а мы живём нашей новой жизнью в сказке. Вокруг нас сказка — небывалая, невозможная — но мы живём, и совершенно точно будем счастливы. За всех, как говорила наша поэтесса.
Я понимаю, что блокада ещё не раз напомнит о себе, но кроме как в нашей голове, она нигде уже не гнездится. Не будут смотреть голодными глазами дети и просить у Деда Мороза вернуть маму или сестрёнку. Не будут стоять за хлебом уставшие люди, и не прозвучат страшные для любого врача слова: «прогноз отрицательный». Уходит в прошлое и «ленинградская болезнь», и одноимённая гипертония. И осознав это, я плачу, освобождённо плачу, ведь для нас всё закончилось.
— Мы знали отчаяние и смелость, — произносит доктор Варя. — В блокадных ночах без огня, а главное — страшно хотелось дожить до победного дня
1
…
— Получается, что хоть и не дожили, — говорю я сквозь слёзы, — но он для нас наступил.
— Папочка, не плачь, всё хорошо же! — просит меня Алёнка, забираясь на колени.
— Всё хорошо, малышка, всё хорошо… — отвечаю я ей.
Ведь всё действительно хорошо уже.
Распростившись с лекарями, мы садимся в карету. Алёнка ластится ко мне, значит, страшно ей, и понять это можно, а вот то, что за нами никто не приехал, наводит на мысли. Впрочем, возможно, здесь так принято, или же я чего-то не знаю. В этом случае мне расскажут, если мне нужно будет знать, а если нет, придётся делать выводы самому. Хотя, вероятно, родных просто не пустили врачи.
— Что теперь будет, папа? — с серьёзным выражением лица интересуется Алёнка.
— Трудно сказать, — вздыхаю я. — С одной стороны, возможно, у нас будет семья, и не будет ничего плохого, а с другой…
— Ты в них не уверен, — замечает доченька. — А почему?
— Не знаю, Алёнка, — отвечаю ей, погладив по голове. — Как-то жизнь резко изменилась, да и в больницу нас встретить не приехали…
— Как будто мы перестали быть? — спрашивает Алёнка. — Но тётя была доброй, и дядя тоже, может, они на работе? Ну или перепутали?
— Может, малышка, — улыбаюсь я, а карета всё катится.
Мне к тому же трудно принять факт того, что мама аж целая княгиня. То есть из «бывших». Всегда считавший, что она из рабочих, я с трудом осознаю эти новости и понимаю, впрочем, что легко не будет. Особенно если здесь приняты старые методы воспитания. Можем и не ужиться, кстати. И что будет именно в этом случае, я просто не знаю. А за окном сказочный город — как будто действительно из сказок. Ходят по-разному, но в старинное одетые люди, время от времени проскакивает местный аналог трамвая — печь самоходная, а перед моими глазами совсем другое.
Да, нас вылечили, научили снова улыбаться, не дрожать от вида кусочка хлеба, но разве в этом дело? Ленинград жил, потому что мы верили и вокруг были люди, а с ними — огромная страна. А что меня ждёт здесь? Моя мама — княгиня, папа ведёт себя как-то очень скромно, разве что брат… Но мои ли они родители на самом деле? Или же мама — рабочая, до последнего мгновения старавшаяся поддержать сына, а папа погиб, защищая в том числе и меня? Как мне жить в этом мире?
Вот карета поворачивает к довольно большому, демаскирующему себя дому, и останавливается. Я же ищу в себе силы, чтобы встать и войти в этот кажущийся пустым дом, потому что крыльцо пустое, да и сквозь окна ничего не видно. Ждут ли нас тут? Зачем мы вообще здесь, может, родителям будет спокойнее без нас? В отличие от них, мы дети Советского Союза.
В этот момент я вижу, что на окне дёргается занавеска, как будто кто-то подглядывает. Наверное, сюрприз хотят устроить? Прямо как до войны, когда мы ещё не знали, что нельзя пугать громкими криками, когда не видели, как у человека останавливается сердце от радости, а не только от горя. Я сижу в карете и понимаю: что бы они ни задумали, мои… родные, я туда не пойду.
— Тогда… — Алёнка задумывается и вдруг произносит, — карета, вези нас обратно.
Я уже думаю, что карета точно не послушает ребёнка, но она разворачивается и уезжает со двора. Оглянувшись, вижу выскочившего на крыльцо брата, вот только выражение его лица понять не могу, кажется, далеко отъехали, или это слёзы застилают глаза. Я прижимаю к себе доченьку, осознавая: мы никогда с родителями не поймём друг друга… Ведь они не чувствовали этого отчаяния… «оставили», они не читали папину похоронку, они не слышали, как ревёт сирена воздушной тревоги и как стучит метроном. Они никогда не ощущали настоящего голода и не знали, что такое, когда ты совсем один. И ещё — не видели ничего уже не выражающих глаз уставших детей, похожих на маленьких старичков. О чём мне с ними говорить?
Карета останавливается. Приподнимаю голову, плечом вытирая слёзы. Мы стоим возле больницы, а я не чувствую в себе сил выйти. Несмотря ни на что, ощущение того, что мы с Алёнкой совсем одни, затопляет меня. Эмоции, к которым я ещё не привык, просто душат, а доченька сидит тихо-тихо, даже не всхлипывает, но думает, наверное, о том же, потому что рубашка у меня уже мокрая.
— Так я и думала, — слышу я вдруг голос коллеги Варвары. — Подняться можешь?
— Да, сейчас… — произношу, пытаясь взять себя в руки.
— Стоп! — командует она и сразу же зовёт мужа. — Серёжа, быстро сюда!
— Я смогу… — говорю я, чувствуя всепоглощающую, пугающую меня слабость.
Но ждать этого никто, по-видимому, не хочет. Миг — и мы с Алёнкой снова на носилках. Доктора понимают друг друга с полуслова, быстро перекидываясь своей терминологией, в которую я сейчас не вслушиваюсь — мне надо удержаться в сознании, иначе Алёнку напугаю. Не знаю, что происходит быстрее — меня накрывает подушка сна или я в обморок падаю. Странно, нас же вылечили, с чего бы это вдруг?
— Тело мы вылечили, — сообщает кому-то голос коллеги, стоит мне прийти в себя, — а душа осталась. Ты представь, скольких он потерял! Да мне наплевать, что ты княгиня! Он и тебя потерял, и друзей всех, его убивали каждый день! — она переходит почти на крик, полный боли, я хорошо слышу это. — Ты когда-нибудь кормила ребёнка, который не хочет жить, потому что устал? Ты когда-нибудь видела, как умирает малыш, потому что поздно? Что ты ему можешь сказать, княгиня?
— Прости, лекарка, — отвечает ей мамин голос. В нём сейчас совсем не слышно ни спеси, ни командных ноток. — Не ведала я о том. Думала…
— Это не игра, — голос Сергея звучит устало. — Знаешь, как дети просят Деда Мороза вернуть маму? Ты когда-нибудь слышала, как воет пикирующий «Юнкерс»?
Я удивляюсь — коллеги говорят о нас с такой болью, как будто сами прошли через всё это. А может, и прошли, мне-то откуда знать… Но они оба очень хорошо понимают, о чём рассказывают. Так могут только те, кто видел это, прочувствовал, прошёл, я очень хорошо понимаю сей факт. Рядом со мной спит — я слышу, она спит — Алёнка, потерявшая всё и всех, даже ноги, но обретшая папу. И она мне дороже всех на свете, доченька моя.
— И что теперь делать? Мы праздник хотели в честь излечения… — тихо произносит мама. — Нужен ли ему этот праздник?
— Ему тепло нужно, княгиня, — вздыхает Варя. — Тепло, а не мишура. Мама нужна, папа и брат, похоронку на которого он даже маме не показал, чтобы для неё тот был жив. Вот представь, княгиня. Просто представь!
И сразу же, без перехода, меня обнимают мамины руки. Мама просит у меня прощения за то, что не спросила, за то, что я подумал, будто не нужен. Она обещает, что ни за что и никогда не будет так больше поступать, а я открываю глаза, чтобы увидеть её. Сейчас это действительно моя мама, а вовсе не княгиня.
1. Герман Орлов «Ленинградцы».
Как-то я по-детски воспринимаю происходящее, совсем как ребёнок. Хотя тело у меня детское, так что вполне может диктовать, конечно. Мама тяжело вздыхает и садится рядом, начав рассказ о том, кто мы такие и откуда взялись. По крайней мере, так мне представляется поначалу. О том, что род наш княжеский, хотя для меня это пустой звук, ну а затем, что именно случилось.
— В царстве странные дела твориться стали, — объясняет мне мама. — Отец твой пошерушил, да вот напасть — кровля лавки обрушилась, кучу народа побила, так и не стало его, но в царстве полностью умереть нельзя, тебе это потом расскажут, в школе.
— То есть его убили, чтобы не искал, — понятливо киваю я, достаточно Троцкого вспомнить. — А дальше что было?
— А дальше… Ты мал был, потому и память твоя не поднялась ещё, — не очень понятно рассказывает она. — В школе просто страх был, хотя мы ничего странного не видели, откуда же знать было… А затем ты куда-то залез, и нашёл, что происходит.
— Меня тоже убили? — спрашиваю я, хотя и так понятно.
— Тебя в жертву принесли и из мира изгнали, как Милалику, — эта фраза ещё непонятней, но, думаю, потом разберусь. — А потом и нас в срединные миры, которые переходные… Искали мы тебя, искали, но так и не нашли.
— Это, княгиня, потому что он в изначальном мире оказался, — объясняет Евлампий, обнаружившийся прямо за нашей кроватью. — Да ещё в грозное время.
— Потом ты помер и настало время переходных миров, — мама всхлипывает, что выглядит совершенно почему-то невозможно. — А как нашёлся, я и решила возвращаться, благо, отца твоего уже тоже нашла. Прости, сынок, не думала я…
— Не надо, мама, — прошу я её. — У меня счастливая жизнь была. Семья, почему-то такая же… Ну, почти.
— Это свойство Изначального мира, — комментирует местный главврач, насколько я понял. — На уроках узнаешь.
— Я был нужен, мама, — объясняю я. — Даже когда было очень страшно, когда можно было умереть, выйдя за водой, я был нужен детям. Ради них я вставал, шёл и жил, мама. Ради таких, как моя Алёнка.
— Я бы умерла, — подаёт голос доченька. — Если бы папочка меня не нашёл, не подлечил ножки, я бы умерла, потому что без ножек… — она всхлипывает, а я прижимаю её к себе.
— Знаешь, мама… — я вздыхаю. — У Алёнки нет моей крови, я не видел, как она рождалась и росла первые годы, но она моя дочь. Если ты не примешь этого, лучше отпусти нас, потому что Алёнка важнее мне всей этой сказки.
— Глупый ты ребёнок, — улыбается мне мама. — Как же я внучку не приму?
— Внучку? — переспрашиваю я.
— Ну ты мой сын, — твёрдо говорит она, а затем её голос меняется, становится ласковым, — а Алёнушка внученька, значит.
А потом мама рассказывает мне, что теперь будет. Оказывается, мыслями всякими сделал я своему неокрепшему сердцу очень нехорошо, это я как раз понимаю, как врач. Вылечить-то нас вылечили, но голова в это ещё не поверила, да и остальные органы, потому сердце и взбунтовалось. Но уже всё хорошо, хотя ходить мне надо осторожно, как и Алёнке, и пока лучше не бегать. Это тоже понятно.
Так вот, о том, что будет дальше. Дальше будет у меня школа, а Алёнка дома посидит с бабушкой, если не будет малышке очень страшно со мной расставаться, ну а будет — что-нибудь придумаем. Начальная школа здесь, кстати, есть, но каково там будет доченьке, мы ещё не знаем, потому что блокада из нас никуда не делась. Она живёт где-то в душе, заставляя есть через «не могу», иметь с собой хлеб и бояться потерять карточки, хотя никаких карточек уже нет.
На моё счастье, карточками занималась больница — мы ели там, потому что домой давно уже никто не уходил, но вот именно потерять карточки — это кошмар, от которого может и сердце остановиться. Об этом коллега Сергей предупреждает маму, кстати, как и о том, чтобы в зиму нас не возили.
— Не понял, что значит «не возили»? — удивляюсь я.
— Здесь нет смены времён года, — объясняет мне коллега. — Сказка же. Поэтому здесь всегда лето, но есть места, где всегда зима, осень, весна… В зимний сектор обычно под новый год ездят, чтобы с Дедом Морозом пообщаться да подарки получить.
— А можно я ему спасибо скажу? — интересуется Алёнка. — За папу…
В ответ её молча обнимаю и я, и мама. А перед моими глазами, как живые, встают одутловатые детские лица и малыши, просящие вернуть маму, сестрёнку или просто сухарик. Коллега Варвара о чём-то долго говорит с мамой, объясняя ей… Правда, я не слышу, что именно, но по мимике и жестам, понимаю. Алёнка тихо всхлипывает и смотрит на меня так жалобно.
— Коллега, можно у вас хлеба попросить? — интересуюсь я. — Ребёнку очень надо.
— Тебе тоже надо, — отвечает мне Сергей, протягивая два кусочка привычного, хоть и довоенного хлеба. Мягкого, душистого, без отрубей и опилок.
И вот когда я кормлю Алёнку, мама замирает, расширив глаза. Она смотрит, как уменьшается кусочек хлеба в моих руках, как улыбается доченька, и плачет. Она смотрит на нас двоих, а по лицу её, я замечаю, струятся слёзы.
— Что это, лекарь? — тихо спрашивает она.
— Это блокадники, — отвечает ей коллега. — Герои блокадного Ленинграда.
— Да какие герои… — отмахиваюсь я, продолжая кормить Алёнку.
— Настоящие, товарищ Нефёдов, — твёрдо отвечает мне Сергей. — Ни одной вашей жизни, товарищи, не позабыто. Под непрерывным огнём с неба, с земли и с воды подвиг свой ежедневный вы свершали достойно и просто, и вместе с отчизной своей вы все одержали победу
1
.
— Интонации знакомые, — улыбаюсь я. — Но не помню…
— Это было написано уже после войны, — произносит Варвара. — Ты и не можешь помнить. Но написала именно она, ты правильно понял, коллега.
Ольга Берггольц, наша «ленинградская мадонна», она же переживала блокаду вместе с нами, но находила в себе силы требовать, взывать и даже утешать через репродукторы. Она вещала голосом Ленинградского радио, став символом борьбы, вместе с песнями, с метрономом, со всем, что нас окружало в то время. Я понимаю, для нас уже всё закончено, но я буду помнить. Клянусь, я буду помнить ребят девятой станции, погибших почти в полном составе, Катьку из детской, убитой снарядом, когда она искала травы, чтобы спасти детей, Лариску, умершую от голода на боевом посту, всех моих друзей, учителей, детей и взрослых, не дошедших до последнего дня. Я буду помнить.
И снова мы в карете. На этот раз нас обоих обнимает мама, отчего на душе тепло. Нас, пожалуй, убедили в том, что мы нужны, поэтому теперь мы едем домой, чтобы почувствовать себя в безопасности, насколько это возможно. Я уже понимаю, что ни папа, ни Сашка не были на той войне, не видели её, поэтому просто не будет. Поймём ли мы друг друга?
— Не думай, — советует мне мама. — Всё будет хорошо, они поймут. Трудно не понять, глядя, как ты кормишь малышку.
— Ну, будем надеяться, — киваю я, задумавшись о том, что мне коллеги рассказали.
Врачом здесь можно стать в любом возрасте, если сдашь экзамен. Поговорив с ними, я понял — не сдам. Не потому, что я плохой врач, вовсе нет, а потому, что экзамен составлялся по их познаниям, а медицина со времён войны шагнула далеко вперёд, в том числе и благодаря этой самой войне. Благодаря опыту Ленинграда и, к сожалению, в том числе и благодаря немецким опытам над людьми. Именно поэтому и не сдам. Значит, буду учиться в школе, потом уже и медицине, а там, глядишь, вернусь к работе, хотя, говорят, работы тут почти что и нет, даже одной бригаде скучно. Ну да будет день, будет и пища, а пока… А пока карета останавливается у самого дома.
— Идти сможешь? — с тревогой интересуется мама. — А то кликну отца, понесёт.
— Интересно, почему он не пришёл, — будто самому себе, говорю я.
— Не отошёл ещё, — объясняет она мне. — Я его из застенков вытащила, а там вдосталь покуражиться успели.
— Понятно, — киваю я, значит здесь или никакого дяди Васи не было, или рот открыл папа не вовремя, вот и угодил.
Действительно, понятно. Видел я людей, побывавших на допросах, даже отпущенных… папа сейчас всех боится, не осознавая этого, поэтому он и блёклым мне показался. То ли дело спокойный и решительный отец из той жизни… Ну да буду привыкать, выхода нет, а глава семьи у нас, похоже, мама. Ну да я и не возражаю, с чего мне возражать? Я встаю, помогая Алёнке, но вот её как раз мама сразу берёт на руки, дочка вроде бы не против, значит, всё хорошо.
Мы входим в дом, а ко мне сразу же бросается Сашка, ещё даже не дав ничего сказать. Он молча обнимает меня, как будто после долгой разлуки.
— Ты прости, брат, — говорит он затем. — Не подумал я, видел же, но…
— Всё хорошо, брат, — улыбаюсь я ему. — Всё действительно хорошо.
— Ну и ладно, если так, — кивает он мне. — Ты…
— К столу! — командует мама, прерывая его.
Алёнка уже жалобно смотрит на меня, отчего я спешу сесть рядом с ней, а дочка переползает ко мне на колени. Страшно ей немного — бабушку она приняла, но больше никого не знает, вот и жмётся к папе. Я глажу её по волосам, отчего она жмурится — показывает, как ей приятен этот жест, а затем перед нами возникают две… миски, наверное, в которых что-то жидкое. Жидкое — это правильно, поэтому мы начинаем есть. Я беру своей ладонью руку доченьки, уже зажавшую ложку, но дрожит она немного, поэтому я ей и помогаю — кормлю ребёнка её же рукой, отчего она начинает улыбаться, а вот все остальные присутствующие смотрят, замерев в движении. Они смотрят и слушают, как я с ней играю, как она отвечает… Для них — что-то невозможное, а для нас — жизнь.
— Бывало, дети не могли уже есть, — мягко говорю я, продолжая кормить Алёнку. — От усталости, слабости, истощения. Или не хотели. И тогда надо было кормить принудительно. Алёнушка у нас сейчас просто разволновалась, поэтому руки и дрожат немного, но папа поможет.
— Папа самый лучший, — кивает доченька, на миг прильнув ко мне.
— Не думал я когда-нибудь такое увидеть… — негромко произносит отец.
— Через два года увидел бы, — невесело хмыкаю я. — Может, и поучаствовал бы.
— Нет, сынок, — качает мама головой. — Ты должен был появиться до сорокового. Миры бы тебя просто выдавили в нужный. Княжна Тридевятого царства в этих мирах может многое, ведь они выдуманы.
— Так и не понял этого, кстати, — признаюсь я.
— В школе расскажут, — вздыхает мама, — и об устройстве мира, и почему он так обустроен, а пока ешь и ты.
Докормив Алёнку, я быстро съедаю свою порцию ароматных щей. Затем следует жаркое, с которым мы расправляемся, и не заметив, настолько оно вкусное. И вот появляется самовар. Обычный такой самовар, хоть и давненько мною не виданный, нечем их топить было. Значит, сейчас будет чай и разговор. Тоже хорошо, на самом деле.
И вот тут мама показывает, что не зря общалась с моими коллегами, потому что среди плошек с вареньем, мёдом, тарелок с сушками, бубликами и пряниками, появляется мечта. То, что было пределом мечтаний любого ребёнка там, да и взрослого, положа руку на сердце, тоже. Чёрный хлеб — чуть ли не месячная норма, желтоватое крестьянское масло и рассыпчатый сахарный песок в красивой сахарнице. Алёнка всхлипывает, и я её понимаю.
— Давай, сынок, — улыбается мне мама, — исполни свою мечту, теперь уже можно.
Я знаю, что можно уже, но руки буквально дрожат, когда я отрезаю чуть ли не две нормы за раз, мажу маслом слоем в полпальца, наверное, посыпаю сахаром и отдаю, конечно же, Алёнке. А доченька моя смотрит на полученное, как на невозможное чудо, а затем, откусив, плачет. Она плачет с таким счастливым выражением на лице, что я улыбаюсь.
— Это для них символ, Саша, — вздыхает мама. — Символ счастья. Гриша, сынок, бери и ты, не оставим мы голодной внучку.
И я послушно, стараясь не экономить хлеб, не оставлять «на потом, Алёнке», потому что у нас ещё есть, и сколько хочешь, отрезаю душистый «довоенный» хлеб. И только откусив, понимаю, что счастлив. Мама, конечно же, не ошиблась. Это символ и знак того, что блокады больше нет. Нет пылающего кольца, огрызающегося бомбами и снарядами, нет голодных глаз и нет больше равнодушно смотрящих уставших детей, похожих на маленьких старичков. Я наслаждаюсь этим десертом, думая о том, что надо Алёнке гурьевскую кашу сделать, а то она её и не пробовала, наверное.
Сейчас я всё больше осознаю — мы дома, а вокруг мир. Не будет ни бомб, ни снарядов. Мне ещё, правда, предстоит многое узнать: и почему бомбы со снарядами здесь невозможны даже теоретически, и отчего с небом всё тоже не очень просто. Но пока я об этом не думаю, бездумно жуя хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахаром. Всё, как я когда-то обещал Алёнке…
1. Ольга Берггольц «Здесь лежат ленинградцы…»
Подойдя к Алёнкиной кровати, я привычно глажу её по голове, сразу же почувствовав неладное — она не шевелится и, кажется, не дышит. Я наклоняюсь к ней, не доверяя тактильным ощущениям, но дыхания нет. Повернув дочку, я понимаю — часа два, может, три, она уже остыла. Ушедшее от меня во сне единственное родное существо лежит, сомкнув глазки. Она теперь там, где много хлеба, молока и нет блокады, но я… Не спасает даже укрывшая эмоции подушка — я едва держу себя в руках. Но здесь нельзя — здесь дети, поэтому я иду к выходу. Не видя ничего и никого вокруг меня, я иду, натыкаясь на стены.
Зачем мне жить теперь, когда Алёнки нет? Забрала мою родную проклятая война, и я совсем один уже. Я выхожу на больничное крыльцо, не реагируя на горящее огнём сердце. Малышка ушла туда, где ей будет хорошо, а я… Я падаю на колени прямо на больничном крыльце и кричу, кричу от невыразимой боли. Мне незачем уже жить, да и желания больше нет. Я кричу, чувствуя уже, что ухожу вслед за нею.
— Ну-ну, — слышу я, ощущая похлопывание по щеке, — не умираем. Это сон, только сон, приходим в себя.
Я знаю этот голос, это коллега Сергей, значит… С трудом осознаю — нет больше блокады, нет войны, а Алёнка… Где доченька?
— Папочка, не умирай! — кричит сквозь слёзы моя малышка, падая на меня. — Не умирай, папа!
— Живая… — шепчут мои губы. Кажется, я плачу.
— Папочка…. — шепчет Алёнушка, а я обнимаю её, прижимая к себе. Доченька, родная, живая… Живая, слава богу…
— Карточки приснились? — озабоченно спрашивает Варвара, но я пока не отвечаю — обнимаю моё маленькое чудо.
— Какие карточки? — сразу же интересуется мамин голос. Откуда ей знать…
— В войну в Ленинграде были карточки на хлеб, — отвечает ей коллега, и голос у неё просто пронизан болью. — Без карточек — смерть. Блокадникам, бывает, снится, что карточки украли. Известны случаи в истории, когда от таких снов… — она будто сдерживает слёзы.
— Нет, не карточки, — качаю я головой. — О карточках больница заботилась. Мне… Мне приснилось, что… что Алёнка…
— Папочка… — малышка обнимает меня изо всех сил.
Живая, моя хорошая, живая, а это самое главное. Мы со всем справимся и всё сможем, главное, живи, живи, чудо мое… Я не сдерживаю слёз, ощущая при этом какую-то слабость, разливающуюся по телу. Но я всё равно встану, я смогу, ведь Алёнушку покормить надо.
— Куда? — удивляется коллега Сергей. — Лежать! Неделю лежать и не думать шевелиться! Вместе с малышкой и полежите, очень она за папу испугалась.
Напугал я свою Алёнушку, сердце у неё от таких стрессов и заболеть может, я глажу её, успокаивая, а доченька рассказывает, как я страшно закричал, как взвыл буквально колдолекарский оберег и как она испугалась, что я сейчас умру. А ещё — не подпускала никого ко мне, стараясь меня растормошить, пока лекари не приехали. Она тихо-тихо шепчет мне на ухо, как ей страшно было от моего крика, а я извиняюсь за то, что заставил её так бояться.
— Княгиню покусала, — комментирует Сергей с явно слышимой улыбкой в голосе, — только нас и подпустила.
— Ну это понятно, — киваю я. — Вы врачи, а мама нет, вот доченька и подумала, что она меня хочет…
— Да, ребята, грустно у вас с доверием, только вы друг у друга и есть, — вздыхает Варвара.
— Как так? — удивляется мама, вот только голос у неё спокойный.
Я очень хорошо умею определять, что человек ощущает на самом деле. До войны это было необходимо, чтобы отделить у пациентов правду от вранья, во время — бандита от того, кому действительно плохо. Так вот, на глазах мамы сейчас слёзы, но голос спокойный, он звучит с надрывом, но я чувствую фальшь. Одно из двух — либо она не верит, что я мог умереть, либо ей всё равно.
Заметив взгляд мамы, брошенный на Алёнку, я привлекаю внимание коллеги. Сергей, в это время с каким-то странным выражением лица рассматривавший мою маму, подходит ко мне. Он всё отлично понимает, потому присаживается рядом с кроватью, изобразив внимание на лице.
— Коллега, нас госпитализировать возможно? — интересуюсь я у него.
— Сейчас всё будет, — он меня не отговаривает, значит, тоже что-то заметил.
Странно, буквально вчера мама казалась мне человеком, да и вела себя по-людски, почему сейчас она вдруг изменилась? Что такого произошло за ночь, что она очень спокойно восприняла происходящее? Ну её обещающий взгляд в Алёнкину сторону говорит мне о том, что их наедине оставлять нельзя. То есть дома мы оба в опасности, потому что двое… Трое, если брата считать, взрослых меня в бараний рог согнут. Именно поэтому я и спрашиваю о госпитализации.
Странно, что коллега меня с ходу понимает, — или же не странно, кто ж знает, какой у него опыт? Он достаёт какую-то пластину из своей сумки, и начинается театр. Я просто вижу, как коллеги перемигиваются, начав играть на тему того, что княгиня дома точно не справится, возможны повторения и лучше бы нам в больнице полежать. При этом её возражения никто не слушает, а в комнату вплывают носилки. Я вижу злость на лице той, что назвалась моей мамой, внимательнее следя за тем, что она говорит, да и делает.
Впрочем, несмотря на какую-то готовность, что выражает её поза, княгиня на обострение не идёт. Видимо, знает, что для неё это ничем хорошим не закончится. Это, пожалуй, даже очень хорошо, потому что я не знаю, что именно она собирается делать, а нас с Алёнкой тем временем перекладывают на носилки, чтобы уложить в знакомой уже карете.
— Странно как-то себя мама ведёт, — негромко сообщаю я доченьке.
— В ней две тёти живут: одна хорошая, а другая фашистка, — не очень понятно для меня объясняет Алёнка, а вот услышавшая это Варвара становится очень серьёзной, усаживаясь в карету.
— Серёжа, набери-ка тёзку своего, — просит коллега.
— Вот так прямо? — удивляется её муж.
— Лучше сразу отреагировать… — объясняет она. — Хотя стоп, переиграем, рули ко дворцу!
— Мы-ы-ысль… — тянет он, что-то делая руками вне моей области зрения.
Взрёвывает местный аналог сирены, и карета явственно ускоряется, а я просто лежу и анализирую увиденное. Сегодня «мама» была какой-то странной, ни «брата», ни «отца» в комнате не было. При этом она себя вела театрально, то есть слёзы, надрыв в голосе, но какие-то удовлетворённые глаза, видел я уже такие. В смертное время по такому взгляду на трупы как-то шпиона повязали, милиционер внимание обратил. Вот точно такой взгляд был у «мамы»…
Но вчера она была совсем другой! Искренней была, или… Или я себя обманывал?
Нас укладывают на кровать в гостевой спальне. Что интересно, царевна Милалика ни о чём не спрашивает, только кивнув на «надо» докторов. Сразу же рядом с нами усаживается девушка лет шестнадцати на вид. Она мягко улыбается нам обоим, сразу же погладив потянувшуюся за лаской Алёнку.
— Меня Добродея зовут, — представляется она нам. — Как вас кличут, мне ведомо. Я царевна, но пусть это вас не страшит, я тут для того, чтобы вам не было страшно.
— Мне не страшно, — отвечает ей Алёнка. — Папа со мной… Живой…
— Родная моя, — прижимаю я её к себе.
— Расскажете, что случилось? — интересуется царевна.
— Папочка во сне закричал и чуть не умер, — с готовностью начинает рассказывать моё солнышко. — А та тётя, которая была бабушкой, но какой-то другой стала, улыбнулась и сказала, что наконец-то, я испугалась, и когда она захотела какой-то камень на папу положить, её укусила сильно-сильно, до крови! А тут доктора приехали, и она меня не побила, хотя очень хотела.
— Защитница моя, — шепчу я ей, отчего доченька улыбается ярко-ярко, как умеют только дети.
— Ну а ты, лекарь, что скажешь? — спрашивает меня Добродея.
— Сон страшный приснился, — объясняю я ей. — Но вот если подумать сейчас — слишком остро я на него реагировал. Необычно остро для того места, откуда мы…
— Папе приснилось, что я не проснулась, — сообщает всё понявшая Алёнка. — Но у него же ещё дети там были, а умирали все, вот и я…
— Ты жива, родная, жива, — отголосок испытанного всё ещё живёт во мне.
— М-да… «Осталась одна Таня», — звучит от дверей.
Подняв взгляд, я сразу же вижу царевну Милалику. Она сердита, но, кажется, не на нас. Царевна смотрит на нас с искренним сочувствием, но вот что она сказала, мне непонятно, поэтому я смотрю на неё с вопросом в глазах.
— Это цитата из блокадного дневника Тани Савичевой, — объясняет мне Милалика. — Он стал символом того времени. Девочка записывала, когда умирали члены её семьи, пока она не осталась одна.
— Как я? — интересуется Алёнка.
— Ты не одна, малышка, — улыбается ей царевна. — У тебя есть папа. В твои годы я бы за такого папу душу бы продала…
— Я за папочку на что угодно согласна! — отвечает доченька. — Даже на ту страшную тётю!
— Там что-то совсем неладно, — говорит царевне Добродея. — Со свету их сжить хотели, алча смерти придать вид естественный, дабы ни душа не усомнилась в делании убийственном.
— Нормально говори, — просит Милалика, улыбнувшись шире. — Ты умеешь, я знаю.
— Сон у лекаря непростой был, — покраснев, сообщает младшая царевна. — Он и сам это понял, да камнем придавить его хотели, только заступилась за него дочка.
— Как Серёжа говорит, не понос, так золотуха, — вздыхает самая старшая царевна. — Будем разбираться, а пока Гриша с дочкой своей у нас поживут.
— Спасибо… — тихо благодарит её Алёнка, на что приблизившаяся Милалика её гладит. И меня затем, а я оцениваю ощущения.
Ладонь у царевны мягкая, добрая, как у мамы в той жизни, где была блокада. Здешняя «мама» гладит совсем не так — будто механически. Не накручиваю ли я себя? Нет, похоже, не накручиваю, значит, действительно имеем странных «маму», «папу» и «брата». Пожалуй, я с ними жить не соглашусь, Алёнка мне всяко дороже всех. Папу и брата я уже похоронил, да и были они совсем другими, а маму я лично… Да и была моя мамочка совсем не такой… Может, они и Нефёдовы, да только совсем другие.
— Я думаю, мы с Алёнкой просто однофамильцы тем Нефёдовым, — сообщаю я Добродее. — Не могут они быть моими родными.
— Подумай ещё раз, — просит меня царевна. — Ведь если ты повторишь это ещё дважды, пути назад не будет.
— И что, достаточно трижды повторить, и всё? — поражаюсь я этой новости.
— Трижды за час, — отвечает она мне. — И не просто повторить, а во дворце, значит, чтобы время подумать было.
— Знаешь… — я молчу, собираясь с мыслями, а затем начинаю рассказывать.
Я рассказываю об отце — каким он был, не как выглядел, а как говорил, действовал… Я рассказываю и плачу, потому что мне больно оттого, что папы больше не будет. Как он меня утешал, как учил быть сильным и ответственным, папу бы точно не сломали никакие «застенки», да и не за что его было, хотя в тридцать седьмом… Но я точно знаю — он бы не сломался. И Сашка — уверенный в себе, готовый помочь, поддержать, заступиться. Нынешний — не Сашка, хоть и зовут их одинаково.
— Я не смогу их принять, — объясняю я царевне. — Не они меня воспитывали, не они поддерживали, не они поднимали, когда я падал. Те, что сейчас, блёклые копии, я никогда не смогу почувствовать их родными.
— Ты прав, маленький лекарь, — вздыхает Добродея, утирая слёзы.
А вот теперь я говорю о маме. О самом святом, самом лучшем человеке в моей жизни. Показавшей мне, как надо любить и отдавать всю себя детям. Я рассказываю о её руках, о голосе, о ласке, вспоминая каждую проведённую с ней минуту, и царевна плачет. Алёнушка моя давно уже лежит с мокрыми глазами, а я всё говорю. В моём рассказе оживает мама, которая была для меня всем, но ещё… Она научила меня быть действительно педиатром. И — жить без неё. Она смогла научить меня этому, а за окном проходило тогда страшное время. На улице умирали люди, а мамочка находила для меня тепло, стараясь поделиться даже хлебом!
— Вот ты скажи мне, может ли быть княгиня моей мамой? — спрашиваю я царевну, не замечая повисшие в воздухе песочные часы яркого жёлтого цвета, в которых остаётся даже более половины.
Я понимаю, что это за часы — так, по-видимому, отсчитывается время, за которое я должен решить. Добродея просто плачет, не в силах ответить на мой вопрос, зато доченька моя очень хорошо знает ответ на него.
— Она совершенно точно не моя мама, может кому другому она и мать, но не мне, — вздыхаю я, ещё раз оценив то, что хочу сделать. — После произошедшего я никогда не смогу им всем доверять. Я не хочу, чтобы они были родными мне.
Тут раздаётся звон, песочные часы краснеют и исчезают, а Добродея утирает слёзы. Я не знаю, что это было и какие у сделанного мной последствия, но на душе становится теплее, как будто мамочка откуда-то сверху с улыбкой, как в детстве, смотрит на меня.
Я знаю, что поступаю правильно. Ведь именно этому учили нас с Сашкой родители — нет ничего дороже наших детей. И для меня дороже всех моя Алёнка, замершая сейчас в папиных объятиях. Моя лапонька, солнышко моё, смысл жизни. Я понимаю, что она меня спасла в холодном и голодном Ленинграде, подарив смысл жить, а вот понять, что малышка и есть смысл моей жизни, без родительского воспитания я и не смог бы, так что княгиня никогда не сможет стать моей мамой. Никогда.
— Так, — доносится от двери, на что Добродея сразу делает подчёркнуто-круглые глаза, — и как это называется?
— Ой, тётя Талита! — больше пищит, чем говорит царевна. — Он по праву, ты не думай! Вот чтоб мне мороженого больше не видеть!
— По праву, так по праву, — голос звучит миролюбиво, и в комнату входит… женщина.
Я смотрю на неё, отмечая не слишком высокий рост, какие-то совершенно волшебные глаза, но то, за что цепляется взгляд, — подвижные ушки на голове, очень похожие на кошачьи. Алёнка тоже замечает их, сразу же начиная улыбаться, я вижу это краем глаза.
Названная Талитой подходит к нам, лежащим на кровати, и вглядывается мне в глаза. Не знаю, что она там хочет увидеть, но сейчас в моей душе грусть о потерянных родителях. Не приму я княгиню, совсем не приму, пусть что угодно делают. В конце концов, царство по слухам большое, найдём, куда сбежать.
— Действительно по праву, — кивает царевна, а кем она ещё может быть? — Тогда так… Объявляю я временную опеку над тобой… А зовут их как?
— Папа и Алёнка! — звонко сообщает доченька, заставляя Талиту удивиться.
— Вот как, папа… — негромко говорит она. — А имя у папы есть?
— Григорий его зовут, тётя Талита, — реагирует Добродея. — Он лекарь из страшного времени, а ещё… Он не примет княгиню. После той семьи, что была у него… Его мама, она… она… как Милалика!
— Тогда беру тебя, Григорий, и тебя, Алёна, под опеку свою, — нараспев произносит Талита, — пока не сыщется та, что примет твоё сердце, лекарь.
— И что это значит? — не понимаю я.
— У вас есть дом, дети, — мягко говорит мне она. — Дом, где вы не чужие, не лишние, а важные. Если у вас появится кто-то, кто сможет вас понять, тогда…
— А если нет? — спокойно спрашиваю я, потому что отлично понимаю все то, о чём молчит Талита.
— Тогда мы с вами поговорим все вместе, всей семьёй, и, может быть, вы примете кого-нибудь из нас, — отвечает царевна.
Вот тут я замираю. Потому что сказанное… оно наше! Так могли бы сказать ленинградцы! Таким родным повеяло от этих слов, что я просто не выдерживаю, слёзы текут будто сами. А Талита садится рядом с нами и обнимает. Как я, оказывается, соскучился именно по тёплым объятиям. Она будто понимает нас с Алёнкой, но царевна же наверняка не видела, не чувствовала это, откуда она знает?
— Ага, уже успели, — в спальню входит царевна Милалика. — Молодцы!
— Что-то случилось? — с тревогой смотрит на царевну Талита.
Но я вижу в её взгляде не только тревогу, я вижу там любовь, буквально обожание. Для сидящей с нами царевны Милалика где-то на уровне божества. Так на родителей смотрят, на настоящих, правильных родителей, ну или на святых. Я понимаю: для Талиты самая старшая царевна почти божество. Значит, у неё есть причины относиться именно так.
— Ну, как тебе сказать… — вздыхает Милалика, а затем садится к нам, очень ласково улыбнувшись Алёнке. — Я-то думала сначала, что княгиня за старое взялась. Как Серёжа говорит: «Есть только два мнения — моё и неправильное».
— Бабушка, — подала голос Добродея, — их убить хотели. Для лекаря дочь — весь мир, да и разницу он почувствовал. Не по-людски княгиня поступила.
— Очень точно подметила, внученька, — усмехается старшая из царевен.
Странно, Милалика совсем не выглядит именно как бабушка, ни за что бы не подумал. Женщина она молодая, лет тридцать-сорок, так что странно, конечно. Возможно, в этом местные искусства, которым нас учить будут, виноваты. Что-то подобное я слышал, лекари между собой говорили. Впрочем, сейчас речь не о молодости царевны, а о том, что она сказать хочет.
— Серёжа ещё разбирается, — сообщает нам Милалика, — но, похоже, очередной заговор, только очень странный.
— Это потому, что княгиня комнату не проходила? — интересуется Добродея.
— Да, маленькая, — кивает ей старшая из царевен. — Княгиня в себя полудницу добровольно пустила, а выдававшие себя за мужчин до поры сидели тихо. План их муж мой раскроет, но…
— Я пока под опеку взяла, — тихо произносит Талита. — Ведь я же помню…
— Ты помнишь, — соглашается Милалика, объясняя затем и мне. — Страшная очень жизнь у неё была, просто жуткая, вот и притянулась она… Пожалуй, из всех лучше всего вас понять сможет.
— Ещё Котёнок, — добавляет Добродея. — Она тоже…
О чём они говорят, я не понимаю, осознавая только, что возвращаться к «маме» не надо. Обо всём, что нужно, нас проинформируют, а нет — значит и не нужно. На душе становится спокойнее — Алёнка в безопасности, потому что о себе я думать не очень умею, главное — она.
Милалика рассказывает Талите, что нам одежду купить нужно, особенно Алёнке, но строго наказывает, чтобы и меня одели, потому что знает она таких, как я. Опекунша наша, очень ласково с нами обращающаяся, кивает, но возражает — нам лежать нужно, потому что я же Алёнку напугал, да и сам напугался, хотя такие сны…
— Не грызи себя, — просит меня Милалика. — Тебе вчера сладость дали с сахаром, а в том сахаре неприятность таилась, понимаешь, о чём я, лекарь?
— Но зачем меня травить? — удивляюсь я, потому что действительно не понимаю.
— Ты для них слишком чистый, Гриша, — мягко объясняет мне царевна. — Ты пережил многое, спасал деток даже в самое тяжёлое время, душа у тебя светлая да чистая, потому опасен ты им был.
Вот это я как раз очень хорошо понимаю — фашисты есть фашисты, и как бы ни маскировались, а себя обязательно выдадут, потому что нелюди. Вот, получается, и «родные» мои нелюдями оказались, только здесь вокруг сказка, а она нелюдей сразу же показывает, от остальных отличая, не то, что в Ленинграде. Работаешь с человеком, делишь беды и горести, а он затем еду малышей отравить пытается… Трудно было с малышами — молока же почти не было, как и лактации у голодных матерей, приходилось составлять специальное меню для детей…
Для детей до трёх лет нужно было специальное питание, и мы их разделяли на группы, а соевый кефир, от которого отказывались малыши, был на вкус противным, но и выбора не было… Что-то я задумался. Выплываю из воспоминаний, чтобы встретить очень понимающий взгляд Милалики. Какие-то они здесь очень понимающие, как будто совсем другие люди. Даже поверить трудно, но так хочется…
— А можно ушки потрогать? — интересуется Алёнка, с вожделением глядя на желаемое.
— Трогай, — вздыхает Талита, наклоняясь к моему солнышку.
И вот от этой сцены все вокруг начинают очень по-доброму улыбаться, отчего я себя чувствую вдруг дома. Не в доме, а среди своих…
Проблему одежды решили без нашего участия. Просто без слов переселили в «зелёную детскую», потыкали пальцем в шкаф и ускакали. Ну, взрослые, с нами Талита остаётся, и ещё кто-нибудь обязательно есть, чтобы мы не скучали. Кстати, именно чтобы не скучали, мне выдали большой толстый том, который я и читаю. Вслух, конечно, Алёнке же тоже интересно.
— Большой бал… — читаю я. — Проводится перед началом учебного цикла, явка школяров обязательна.
Мысль о том, чтобы его профилонить, умирает: что такое «явка обязательна» я знаю, проверять, что будет, если… не хочу. Вообще тот, кто назвал этот том «кратким справочником», обладал недюжинным чувством юмора. Хорошо, что у нас по балу… Форма одежды… Понятно, список танцев, вальс входит, уже хорошо. Вальс и фокстрот в наше время умеет танцевать каждый, а вот остальные названия мне незнакомы.
— Талита, — обращаюсь я к опекунше, явно старающейся стать мамой, вот только я пока не могу принять, а Алёнка смотрит на меня, потому пока по имени, — а вот этот список — это что? Даже названия незнакомы.
— Я научу, — улыбается она. — Так Милалика повелела, каждого учит… мама. Ну а вы…
— Не надо, — прошу я её. — У тебя всё получается, просто…
— Я знаю, — кивает она, вздохнув. — Я всё понимаю, не думай об этом. Вам ещё два дня лежать, а потом — как лекари скажут.
— А нам расскажут о… княгине? — интересуюсь я у неё, потому что нужно же оценивать опасность.
— Деда придёт и расскажет, — сообщает мне Талита. — Потому что так правильно.
Ну, правильно и правильно, подождём. И больше ждали, так что можно спокойно сейчас подумать… А о чём подумать? Правильно — о бале. Итак, на балу нужна партнёрша, которую можно найти прямо там или же привести с собой. Ну с собой надо будет Алёнку брать, а то обидится, это понятно. Надо будет, кстати, с Талитой это дело обговорить, ну и подумать заодно, что я буду делать дальше.
Судя по прочитанному, дальше я буду учиться, потом Алёнка будет заниматься тем же, только тут есть нюанс — она со мной расстаться не согласится. А как тогда быть? Не хочется всё на Талиту перекладывать, взяли-то нас фактически из жалости, хотя могли в больнице оставить… Хотя она ведёт себя, как наша, так что в больнице бы не оставили, но… трудно мне, хоть и не давят, но трудно довериться, и всё!
— Талита, можно поинтересоваться? — привлекаю я внимание опекунши.
— Всегда можно, — улыбается она. — Что тревожит тебя, Гриша?
— Вот тут о бале написано, — показываю я в книгу. — А как Алёнка?
— С нами пойдёт, — пожимает плечами Талита, при этом её ушки поворачиваются ко мне. — Никто разлучать вас не будет, а у нашей малышки будет первый бал в жизни, да?
— Да-а-а-а! — соглашается с ней доченька.
— Так что не думай о том, — вздыхает о чём-то задумавшаяся опекунша. — А то, что с балом в мыслях твоих связано, мы с лекарями обговорим.
— Спасибо, — благодарю я, отлично понимая, о чём она сейчас говорила.
Не будь опыта с «родителями», я бы ей доверился, а сейчас просто страшно, причём я не за себя боюсь — за Алёнку. Я-то очередное предательство переживу, а малышка моя может веру в людей потерять, и вот это будет действительно катастрофой. Мы Талите совсем чужие, но вопроса «почему?» не возникает, ведь я поступил в своё время точно так же, взяв малышку, что стала мне родней и ближе всех. Так что почему — понятно, и проблема только во мне. Ничего с этой проблемой не сделаешь, к сожалению… Пока не сделаешь, но нас и не торопят, вместо этого принося обед.
— Деда говорит, вам лучше вот этого поесть, — перед нами суп, обычный куриный суп. — А на второе будет жаркое, ну и третье тоже есть, поэтому ешьте. Справитесь?
Она действительно интересуется, не шутит, не издевается, смотрит с тревогой. Талита очень какая-то открытая, честная, настоящая. Вот оно — настоящий человек наша опекунша, но я пока просто не могу себя переломить. И даже это она понимает! Вот чудо какое… Теперь я могу поверить, что попал именно в сказку, но расслабляться всё равно рано, мало ли какие здесь сказки…
Обед очень вкусный, мы отлично справляемся, и даже руки не дрожат. Чтобы что-то не съесть, оставить и речи нет. Немыслимо для нас, знающих голод, хоть что-то оставить, ну и хлеб… Как будто специально для нас — довоенный душистый хлеб. Без нормы, без ограничения — ешь, сколько влезет. Кстати, о «влезет» — надо за Алёнкой понаблюдать, потому что дистрофию победили, но блокада в нас всё равно живёт ещё, и пока ничего с этим не поделаешь.
Хорошо быть ребёнком — можно тревоги о светомаскировке и зенитках переложить на взрослых. Хотя страшно ещё, конечно, ну и некомфортно немного без привычного тук-тук-тук метронома. Хотя коллеги постарались убрать это чувство, и у них даже получилось, почему же теперь будто всё вернулось? Почему сейчас я будто только что из Ленинграда второй военной осени?
— Встряхнули тебя, предали, лекарь, — Талита будто мысли читает, снова отвечая на незаданный вопрос, — поэтому часть работы наших лекарей насмарку.
— Ты как будто мысли читаешь, — улыбаюсь я, но тревога есть — а вдруг?
— Я бы думала ровно о том же, если бы не было мамы, — объясняет она мне.
— Понятно, — киваю я ей.
Напридумывал уже себе всякого, а Талита просто по себе судит. И правильно судит, что говорит об очень многом, даже не уверен, что хочу знать сейчас, через что она прошла на своём пути. А вот ответ её сразу же складывает картинку воедино — действительно, серьёзные потрясения могут легко дестабилизировать психику, возвращая её в «предыдущее» состояние. Значит, надо будет над собой поработать, ну и над Алёнкой, конечно, но пока…
— Нам бы метроном, может, хоть тогда кошмаров не будет… — прошу я Талиту.
— Скоро принесут, дядя Серёжа говорил об этом, — кивает она в ответ.
Очень они тут понимающие, тепло мне от этого на душе. На третье у нас мороженое, удивительно вкусное, ароматное, оно искрится в вазочке, как сказочная скала, укрытая льдом, только сверху, будто тёмным снегом, мороженое присыпано шоколадной крошкой или чем-то подобным. Выглядит удивительно, а на вкус вообще великолепно. Даже слов не хватает, чтобы описать этот вкус. Действительно сказка.
После обеда, насколько я понял, придёт царевич, рассказывать нам с Алёнкой, что удалось узнать. И вот факт того, что от нас ничего и не думают скрывать, — он на вес хлеба для меня.
«Дедушка» оказывается мужем царевны Милалики, в связи с чем я немного теряюсь в родственных связях царской семьи. Впрочем, всё, что нужно, мне объяснят. Предложивший называть его просто по имени царевич Сергей усаживается в кресло, согнав оттуда Талиту, и на некоторое время задумывается. Он внимательно смотрит на нас с Алёнкой, будто пытаясь оценить, насколько мы способны перенести то, о чём он хочет нам рассказать.
— Значит так… — начинает он и замолкает на некоторое время. — По крови это тело родное Нефёдовым, а вот душа у тебя совсем другого человека, нет родственной связи и не было до отказа.
— То есть биологически — это мои родители, но фактически — нет? — интересуюсь я в ответ.
— Именно так, — кивает Сергей. — Княгиня пустила в себя… хм… ну, считай, беса. По сути это верно, по названию нет, но разве название важно?
— В смысле — «пустила»? — сказанное я не понимаю, то есть подозрение есть, но только подозрение.
— Позволила овладеть телом, — объясняет он. — Душу нечисть выдавила, поэтому это даже не княгиня, а так… Странно, что у тебя получилось почувствовать, нечисть умеет играть на чувствах.
— Папа с самого начала не доверял, — сообщает Алёнка, необычно быстро понявшая, о чём говорит царевич.
— Вот оно как… — Сергей вздыхает, но продолжает. — Желали они воспользоваться твоим телом, чтобы призвать… скажем, чёрта побольше, но не вышло у них. История чем-то похожа на Премудрых, просто по величине идиотизма.
— И что теперь? — интересуюсь я, ничего особенно не поняв.
— Нечисть мы изгнали, — продолжает он свою речь, будто и не слыша моего вопроса. — Тело рассыпалось, что дело обыкновенное, но вот мужчины помогали ей по своей воле, и со свету вас сжить хотели — тоже, поэтому будут казнены.
— Резюмирую, — прерываю я его. — Княгиня сотоварищи коптить небо перестали, мне к ним возвращаться не надо, а надо жить, как мы с Алёнкой и мечтали. Нигде не ошибся?
— Нигде ты, князь, не ошибся, — улыбается мне царевич, а я от именования теряю дар речи. — Ну что ты вылупился? По крови ты Нефёдов, другие Нефёдовы закончились, значит, теперь ты князь.
— Охренеть… — комментирую я, пытаясь уложить информацию в голове. Информация укладывается плохо. — И что теперь?
— А как захочешь, — хмыкает Сергей. — Никто тебя неволить не будет.
Вот это, пожалуй, хорошая новость, потому что желания разбираться в княжеских обязанностях у меня нет совершенно. Но почитать об этом, конечно, стоит. Хорошо, что я им не доверился, хотя желание князей меня убить даже не удивило, правда, объяснял я это себе раньше немного иначе.
— Интересно, а почему Яга не почуяла? — интересуется Талита. — Она же, по идее, нечисть чувствует.
— А кто сказал, что не почуяла? — отвечает ей царевич. — Да только не разобралась в тот момент легендарная наша, в чём дело, а тут Гриша у нас помирал, вот и затянула.
— Поняла, — кивает Талита. — Тогда пусть душой отдохнут дети, а затем начнём их танцам учить, бал же скоро.
— Бал — это да, — соглашается с ней Сергей. — Как вспомню Единых… Чудо просто, а не танец у них был.
Тут и Алёнка подключается, начиная расспрашивать, о каких это Единых говорят взрослые, да и мне интересно. Слово-то сказано так, как будто с заглавной буквы пишется. И тут взрослые начинают свой рассказ, звучащий, как сказка, о двоих, соединившихся душами. Что это такое, и как выглядит со стороны…
В какой-то момент я будто отключаюсь от разговора, в мыслях переносясь в Ленинград. Нет, не в блокадный, а в свой десятый класс — мой вальс с Катей. Почему-то вдруг вспоминаю её, как она смотрела, как наклоняла голову. Ведь Катя хотела стать учительницей, а пошла в медицинский. И вот сейчас, слыша о любви двоих неизвестных мне детей, я вспоминаю. Почему за всё время я приглашал её в кино лишь дважды?
Я не могу себе объяснить этого, только вспоминаю свою робость и её взгляд. Когда война началась, понятно, не до прогулок «скорой» стало, но до… До того времени почему я так робел? Почему не видел её взгляда? Жаль, что уже ничего не вернёшь. Погибла Катенька той страшной зимой, а я узнал, когда эмоций уже не было, вот и отреагировал, как на факт.
Видимо, этот парень, Иван, не робел, общаясь со своей Марьей… Отчего-то мне сейчас хочется заплакать, а перед глазами Катька. В школе, на прогулке, в кино. Отчего она мне сейчас вспоминается? Я не знаю ответа на этот вопрос, но при этом ничего не могу с собой поделать. Ведь неспроста же она пошла в медицинский? Не просто так мы встречались в коридорах, учились рядом?
Я выплываю из воспоминаний, почувствовав объятия. Оказывается, что меня обнимают и Талита, и Алёнка, а глаза почти ничего не видят. Проморгавшись, я понимаю: это слёзы. Получается, Катю я оплакал сейчас. Пусть она будет счастлива там, где снова обрела жизнь. Мне хочется верить, что все погибшие снова обрели жизнь, чтобы прожить её счастливо.
Царевич Сергей уходит, оставив мне небольшую книжку. Что это? А, список того, что должен делать и как себя вести князь. Потом как-нибудь почитаю, а сейчас надо перестать хандрить и поиграть с Алёнкой, а потом опять почитать. Сегодня и завтра мы ещё долёживаем своё, а потом нас начнут учить танцевать. Отчего-то очень хочется вернуться в своё детство, дать себе по голове и пальцем показать на Катю, что в каком-то светлом ореоле предстаёт перед моим внутренним взором.
Так странно, доселе я о ней и не вспоминал, а стоило Сергею заговорить о любви, как сразу же… Хоть я и ребёнок сейчас, со своими нюансами, но, тем не менее, понимаю: вряд ли у меня тут кто-то будет, ведь я всех буду сравнивать с доктором Катей, я-то себя знаю. Значит, будет у меня только Алёнка, со временем приму новую маму и буду жить. Не обязательно же быть с кем-то, чтобы жить, ведь у меня есть доченька. Она и есть смысл моей жизни.
— Папочка задумался, — замечает Алёнка. — О чём-то грустном, кажется.
— Он вспоминает что-то очень ему важное, — проницательно заявляет Талита. — Не будем его расспрашивать.
— Очень ты понимающая, Талита, — произношу я, — как настоящая мама… Я…
— Не надо, Гриша, — качает она головой, — не заставляй себя, всё устроится со временем.
И вот эти слова её дарят уверенность в том, что всё абсолютно точно будет хорошо. Мне действительно хочется в это верить. Очень-очень.
Отчего мне всё-таки снится Катя? Которую ночь уже мы с ней гуляем по проспекту, который бывший Невский… Разговариваем, как будто ничего не случилось, заходим в полные хлеба булочные, а вокруг люди — не истощённые, не усталые, а… как до войны. И эти сны будто вытесняют все кошмары, отчего я просыпаюсь выспавшимся, хоть и с лёгкой грустью. Может ли так быть, что я был в неё влюблен?
— Просыпаемся, — командует Талита, входя в нашу с Алёнкой спальню. — Сегодня дети будут учиться танцам!
— Ура! — радуется Алёнка, да почти против воли улыбаюсь и я.
— Давайте поднимайтесь, завтрак уже ждёт, — улыбается опекунша, выходя.
Помню, как с помывкой в первый раз было сложно, особенно мне. Хорошо, что царевич Сергей проинструктировал Талиту о том, как тяжело решиться мне под душ залезть, поэтому в первый раз она меня прямо в одежде под душ засунула и тёплую воду включила, чтобы я, значит, убедился. Очень хорошо убеждает, кстати, теперь моемся регулярно, а у Алёнки уже и у самой получается, хотя она обожает, когда я её купаю.
Сегодня нас будут учить танцевать, потому что бал уже совсем скоро, вот только со школой мы ничего пока не решили, потому что Алёнка от этой темы только плакать начинает, и всё. А заставлять её плакать никто не хочет, поэтому пока что вопрос открытый. Ну а пока мы поднимаемся, одеваемся, а доченька так и переодевается — она у меня в пижаме спит, холодно малышке. Мне, впрочем, тоже, поэтому раздеваться вечером сложно, но я просто знаю, что такое «надо», а Алёнка пока не может, поэтому у неё есть «волшебная» пижамка, и в ней доченьке не холодно. Живёт в нас блокада — и холод, и голод живёт ещё, ничего с этим не сделаешь.
Мы выходим к завтраку — стол нас ждёт, стоят миски с кашей, и запах такой необычный… Что-то напоминает мне этот запах, что-то довоенное, кажется. Я подхожу поближе, помогая Алёнке усесться на её место, и вдруг вижу, что именно лежит в наших мисках. Когда-то… Помню, мама просто прекрасно делала это блюдо, называемое кашей, но на деле это, скорее, десерт.
— А что это? — интересуется Алёнка, осторожно трогая усыпанную ореховой крошкой поверхность.
— Это гурьевская каша, доченька, — отвечаю я, попробовав. — Сладкая, на молоке, с вареньем, мёдом и орехами. Когда-то мама её совсем волшебно делала…
— Сла-а-адкая… — тянет доченька, распробовав.
Начинать утро со сладости, конечно, так себе решение, но один раз можно, вон как Алёнка разулыбалась, да и Талита улыбается нам, значит, хочет, чтобы мы не грустили. Заботливая она, добрая… Норма ли здесь быть таким добрым? Даже и сказать нечего — не знаю я ответа на этот вопрос.
— Наелись? — интересуется Талита, которую Алёнка уже готова и мамой назвать, я же вижу. Наверное, так тому и быть. После бала приму решение, а пока оставлю себе ещё немного времени.
— Наелись, — подтверждает доченька. — Теперь плясать?
— Посиди немного спокойно, — советует царевна, погладив малышку, — а то плохо станет.
Я привычно закрываю глаза, давая себе отдых. Какое-то неясное чувство тревожит меня, заставляя искать что-то в себе, я будто ощущаю предчувствие чего-то непонятного. Думаю, это потому, что о балах раньше только слышал, не приняты были в Советской стране балы, поэтому и беспокоюсь. Да, скорее всего, именно это меня и тревожит.
Проходит время, царевна зовёт Добродею, чтобы составила мне пару во время обучения, на что та только хихикает, но рост у нас одинаковый, поэтому причину хихиканья я не понимаю. Поняв это, Талита начинает мне объяснять:
— Это семейная легенда, — говорит она, — о том, как учили бабушку, пока прабабушка не вмешалась.
— А как её учили? — интересуется Алёнка.
— По попе, — лаконично информирует её Добродея. — Но с тех пор, как царица вмешалась, это уже не принято.
Понятно, чего она хихикает, представила, значит. Болью учить можно, но неправильно, от боли будет страх, а не навык. Навык делать хорошо и страх сделать плохо — слишком несопоставимые вещи, в критической ситуации это понимаешь очень хорошо. Так что правильная традиция у царской семьи, даже очень правильная.
— Начнём с того, что ты, Гриша, умеешь, — сообщает мне Талита, пока мы куда-то идём, сразу же поинтересовавшись. — Вальс же ты умеешь?
— Умею, — киваю я ей. — И фокстрот умею.
— Фокстротов у нас не бывает, — произносит Добродея. — А вальс тот, который Единые?
— Нет, малышка, — качает головой наша опекунша. — Мама дала запись специально для Гриши.
Можно сказать, заинтриговала. Что же это за вальс, который специально для меня? Пока я пытаюсь сообразить, мы входим в довольно большой зал со стенами, кажется, сделанными из зеркал. В помещении никого нет, только мы. Талита отходит куда-то к стене, и через мгновение мне кажется, что музыка появляется сама собой, как будто репродукторы в стены встроены.
Я замираю на месте, совершенно не двигаясь, только лишь услышав первые такты. Незадолго перед тем, как мы с Алёнкой… закончились, по радио транслировали московскую, кажется, передачу, и вот тогда я слышал этот вальс. Я слушаю его со слезами на глазах, мне кажется, что это привет оттуда, куда пути больше нет, потому что я погиб там, но так тепло услышать… И вот, когда музыка идёт по второму кругу, я подхватываю Добродею, кружа её во фронтовом вальсе, услышанном впервые в сорок втором году, а Алёнка всхлипывает на руках Талиты.
Я ещё долго не могу отойти от этого подарка, а опекунша наша начинает меня учить местным танцам. Через некоторое время я просто отключаюсь, механически выполняя это всё «ножку сюда, ручку туда». Тело механически запомнит, а я погружаюсь в своё уже прошлое.
Обучение длится с утра до вечера, с перерывами на еду, но тем не менее. Все движения доводятся до автоматизма, а ночью в сон приходит Катерина, отчего кошмаров у меня просто нет. Почему же мне снится именно она? Почему не Лариска? Не Танька? Не Машка? Почему именно та девушка, с которой я переставал быть врачом, становясь подростком?
Нет ответа на эти вопросы, но я очень благодарен судьбе за то, что Катя приходит в мои сны. Она помогает мне даже после смерти, и от этого на душе тепло. Подумать только, я уже и сам умер, чтобы оказаться в сказке, а ко мне в сон приходит просто чудо, по моему мнению. Наверное, это что-то да и значит, вот только что, я не знаю.
Ну вот, наконец, и настаёт день бала. Кажется, нужно нервничать, но я неожиданно даже для себя успокаиваюсь. Даже тревожившее меня ранее предчувствие будто утихает. Возможно, на это влияют и сборы, проходящие довольно динамично. Алёнка, несмотря на то, что маленькая, но она у нас аж целая княжна, и платье у неё соответствующее. Я бы форму какую надел, но нет здесь никакой формы, поэтому надеваю, что дали — костюм, обильно украшенный шитьём, бликующим на свету.
— Собрались? — немного устало интересуется Талита, вздохнув. — Поехали тогда.
Очень она задумчивая в последнее время, я заметил. Причём прямо с утра задумчивая, что говорит о происходящем во сне. Надо будет царевну Милалику спросить, не заболела ли опекунша наша? Она совсем молодая на самом деле, но одинокая, а вот сейчас есть у меня ощущение, что грустит по кому-то. Хотя мне-то откуда знать, я свою любовь упустил. Кто знает, будь мы вместе, может, и выжила бы Катюша…
Мы забираемся в карету, при этом Алёнка смотрит грустно — в её платье папе на ручки не особо так и заберёшься, но ничего, она отыграется, или я доченьку не знаю. Забираемся в карету, но неожиданно к нам садится и Милалика с мужем своим. Я уже думаю, случилось чего, но самая старшая из царевен строго смотрит на Талиту, а потом немного ехидно интересуется:
— Ну и когда ты собиралась мне сказать? — а на лице её улыбка.
— Ну, бабушка, закрытый же мир! — всхлипывает Талита, заставляя нас с Алёнкой замереть — такого мы ещё не видели, опекунша наша всегда улыбчивая, а вот такой мы видим её впервые.
— Ну и что? — не понимает царевна Милалика. — Сегодня же покажешь мне, ясно тебе? Когда это я детей в беде оставляла?
— Спасибо… — шепчет её внучка.
Сути разговора я не понимаю, но, видимо, мне и не надо. Семейные тайны какие-то, поэтому я, переглянувшись с Алёнкой, просто пожимаю плечами, а вот Милалика, как я вижу, смотрит на нас с интересом. Вот Сергей, муж её, с каким-то очень интересным выражением в глазах на внучку смотрит.
— Я полюбила, дети… — очень тихо произносит Талита. — Только…
— Только Талита забыла, что Милалика много чего может, — улыбается наконец Сергей. — Поэтому сразу же решила, что быть с любимым невозможно.
Как это похоже на меня, ведь и для меня Катя недостижима… А вдруг можно с ней как-нибудь встретиться? Хотя бы с духом каким, чтобы сказать ей всё то, что раньше боялся? Надо будет после бала спросить. Хотя эта моя надежда — она совершенно детская, странная такая, но я почему-то сейчас надеюсь на то, что однажды это станет правдой, и ровно такая же надежда написана на лице Талиты.
Карета уже подъезжает к школе, я вижу отсюда это немного нелепое на первый взгляд здание, но думаю совсем о другом. Талита встретила своего любимого, смогут они быть вместе, нет ли, Алёнка плакать будет всё равно. Не потому, что на неё времени у Талиты не будет, вовсе нет, просто дочка у меня сопереживающая очень, вот и будет. Надо подумать, как её отвлечь, хотя, скорее всего, нас передадут кому-нибудь в царской семье, менее занятому. Ведь мы же фактически навязались… Вот нужно будет подумать, как смягчить этот удар для Алёнки, а для неё передача кому-то другому будет ударом, да и для меня, положа руку на сердце, тоже. Хорошо, что я решил до бала подождать, страшно подумать, что бы было… Талита очень хорошая, но вот её любимый, как он посмотрит на такой «довесок»? Совершенно незачем мучить выбором хорошего человека.
Карета останавливается, нам пора идти. Всё, сейчас надо эти мысли выбросить из головы, а взамен внимательно смотреть по сторонам, потому что мне тут ещё учиться, и совсем скоро. Нужно хотя бы прикинуть, смогу ли я подружиться с другими школьниками.
Царевна Милалика с мужем идут вперёд, за ней пристраиваются другие члены семьи, так и не ставшей нашей. Всё, стоп, не думать! Нельзя об этом думать, сейчас у меня другие совсем задачи. Ребёнок я на самом деле, против физиологии не попрёшь, а ребёнку очень нужны мама и папа, да и семья, потому и грустно мне стало. Чужие мы тут с Алёнкой, но она старается… Хотя Алёнке проще — у неё есть папа, вот у её папы никого, кроме неё.
Бальный зал почти точная копия того, что… во дворце. Чуть не подумал «у нас». Не понимаю, что со мной сегодня, надо брать себя в руки. Ну-ка, доктор Нефёдов, взял себя в руки! Алёнка важно идёт рядом, улыбаясь, а глаза у неё погрустневшие, всё понимает доченька…
Я устраиваю её за столом, где напитки, еда всякая, а сам оглядываюсь, чтобы увидеть — царевна Милалика готовится произносить речь. Надо к ней хотя бы лицом повернуться, что ли, а то невежливо будет. Грустно улыбнувшись, я разворачиваюсь, но в этот самый момент слышу очень удивлённый голос.
— Гришка? Нефёдов! Ты? — доносится до меня явно поражённый девичий голос.
Я не знаю этого голоса, но интонации… Поворачиваюсь, вижу девочку, моих примерно нынешних годков. Нет, я не знаю её, но, вглядевшись в глаза, вижу там узнавание, и сам вдруг понимаю, где видел такое выражение глаз, такую мимику, такой взгляд. В этот самый миг затопившего меня горячей волной понимания для меня будто исчезает весь зал, да и все люди, остаётся только эта девочка. Пусть я никогда не видел её раньше, но я знаю её. И я делаю шаг.
Кажется, я иду даже не через пространство, а сквозь время, с каждым шагом приближаясь к ней. Никого и ничего не существует сейчас для меня — только эти совершенно волшебные глаза. И сама девочка, кажется, делает шаг ко мне, за мгновение всего становясь ближе. Я делаю шаг.
Я могу не знать этого лица, но эти глаза, интонации голоса, мимику не узнать просто не могу. Так умела только одна девушка на всём свете, девушка, которая погибла раньше, чем я сумел побороть свою робость. Но ведь я тоже погиб, так, возможно, и она здесь? Я ещё задаю себе глупые вопросы, а внутри меня тёплым игривым зверем живёт какое-то ощущение, подталкивая меня к ней. И я делаю ещё один шаг, обнимая её, как могу, крепко, чтобы больше никогда не терять…
— Гриша… живой… — шепчет моя Катенька, потому что никем другим она быть не может.
— Катенька… родная… — вторю я ей, а вокруг нас тишина, будто мы стоим совершенно одни почти посередине огромного бального зала.
Мы стоим в объятиях друг друга, а я чувствую себя совершенно счастливым, ведь мне подарили чудо. Мне вернули ту, без которой даже дышать невозможно. Как мог я без неё жить? Как посмел?
Подбежавшую ко мне Алёнку я замечаю не сразу, но заметив, с трудом расцепляюсь с Катей, держа её, впрочем, за руку, чтобы она не исчезла. И тут же Алёнка, глядя на нас своими волшебными глазами, спрашивает:
— Папочка, а кто это? — в глазах её такая надежда, что увидевшая это Катя тихо всхлипывает.
— Это Катя, — со всей нежностью, на которую способен, отвечаю я и осекаюсь. А вдруг Катя против будет того, что я сказать хочу?
— Ка-атя… — тянет Алёнка, а затем дёргает нас обоих за одежду.
Я понимаю, что хочет доченька, поэтому присаживаюсь на корточки, но и Катя тоже рядом, также почему-то моментально поняв, что желает Алёнка. Наши глаза сейчас примерно на одном уровне, а я недоумеваю — что задумала доченька?
— А ты будешь мне мамой? — очень серьёзно спрашивает Катю Алёнка, и у меня сердце на миг замирает.
— Я буду тебе мамой, — подтверждает Катенька, лишь на мгновение взглянув мне в глаза, а Алёнка молча бросается к ней, обнимая за шею. Я же заключаю в объятия их обеих.
— Я люблю тебя, Катя, — тихо говорю я ей, бережно прижимая к себе теперь уже точно моих девочек. — Только после смерти понял…
— Как и я, — тихо хихикает она, обнимая млеющую в её руках Алёнку. — Я люблю тебя, Гриша, класса с девятого, по-моему.
И я понимаю, что совершенно, абсолютно счастлив. Мы поднимаемся на ноги, Катя же, едва слышно охнув, берёт на руки тяжёлую для неё Алёнку, двинувшись обратно к стульям. В зале нарастает шум, но к нам никто не подходит. Тут Катя усаживается и, помявшись немного, спрашивает:
— А твои… опекуны возражать не будут? — она действительно боится этого, как будто не знает… А может, и не знает.
— Не будут, Катенька, — качаю я головой. — Они у меня временные, так что здесь я всё ещё сирота. Но даже если бы и не был, всё равно никогда не отнял бы у тебя маму.
Катя улыбается так солнечно-солнечно, прижимаясь ко мне вместе с мгновенно, я же вижу, принявшей её Алёнкой. И так мы сидим, хотя я слышу речь Милалики, какие-то разговоры вокруг, но это мне не важно — мне Катю вернули. Я даже поверить не могу в это чудо.
— Нашли друг друга, — слышу я голос Талиты. — Ну, совет да любовь.
— Спасибо, Талита, — благодарю я, не открывая глаз. — Что теперь будет?
— Не думай о том, Гриша, — просит она меня. — Любовь у вас истинная, как и положено, значит, взрослые всё решат. А хочешь, я с малышкой посижу, а вы потанцуете?
— Разрешишь? — интересуется Катя у Алёнки.
— Да, мамочка, — серьёзно кивает доченька. — Потанцуйте, что мы, зря так долго мучились?
— Танцевать нас учили, — объясняю я своей… любимой.
В этот самый момент поймавшая взгляд Талиты её бабушка трижды хлопает в ладоши, отчего звучит вальс. Тот самый, военный вальс, донесённый до нас чёрным зевом репродуктора. Катенька моя застывает на мгновение, а затем кивает. И нас подхватывает мелодия… Сначала осторожно-медленная, а затем торжествующая, зовущая на бой, она заставляет нас кружиться, и кажется мне, что кружимся только мы.
Будто снова мы в Ленинграде, только нет ни тревоги, ни войны, только молчит метроном, а репродукторы наяривают вальс. Мы сейчас кружимся и не видим совершенно никого вокруг, потому что у нас есть мы. У нас сейчас есть мы — как единое целое, как один организм, и будто нет Кати и Гриши, а только мы. Только вместе, навсегда вместе. И я знаю — нет такой силы, просто не существует в природе, что сможет нас разлучить. И с последними тактами этой мелодии мы шепчем в унисон три самых волшебных слова на свете. Я люблю тебя.
— Мамочка, папочка! — подбегает к нам Алёнка. — Это было так красиво! Просто волшебно!
Она почти плачет от обуявших её эмоций, поэтому мы присаживаемся одновременно, обнимая теперь уже нашу доченьку, и замираем так. А вокруг нас нарастает овация — собравшиеся в зале взрослые и школьники аплодируют, глядя на нас с восхищением. И я осознаю: они понимают, что именно только что произошло. Мне бы ещё это понять, хотя одно ясно абсолютно точно — с Катей нас не разлучить. Никому и никогда.
— И вот тебе ещё истинная пара, Серёжа, — к нам подходит Милалика. — Гриша, представь свою единственную.
— Это Катя, — негромко произношу я, поднимаясь на ноги, чтобы прикрыть собой моих девочек. — Она моя…
— Она твоя, — кивает царевна. — А ты её, и никто вас не разлучит. Поэтому сейчас вы веселитесь, а взрослые люди разбираются с деталями. Это понятно?
— Это понятно, — киваю я, в очередной раз поражаясь пониманию сильных мира сего. — Пойдём? — предлагаю я Кате.
— А дочка? — с ходу интересуется она, и от того, как её назвали, Алёнка буквально расцветает улыбкой.
— Я с Талитой посижу, — сообщает она, убегая обратно к царевне, чтобы сразу же начать что-то рассказывать.
Я уже думаю, что сейчас будет один из тех, новоизученных танцев, больше на балет похожих, но снова звучит вальс, только совсем другой. Катенька улыбается мне, и я делаю шаг, обнимая её за талию, рядом обнаруживаются и другие пары, а затем меня будто выбивает из тела, и я просто ничего не помню, наблюдая как бы со стороны.
Робкие первые ноты звучат обещающе, но очень ласково. В большом зале медленно кружатся пары, будто наливаясь внутренним светом. И я вижу нас с Катей со стороны, как будто сверху, а мелодия всё ускоряется, становится торжествующей, как будто подчёркивая собой самую суть любви. И снова — медленные, тоскующие звуки скрипки, ставшие яркой мелодией, заставляющей испытывать неземное совершенно чувство единения и счастья. Действительно торжествующая мелодия, кажется, резко оборвавшаяся с последними тактами. Хочется, чтобы это продолжалось, чтобы торжество продолжалось, и, кажется, не мне одному этого хочется.
Но я вижу шальные какие-то глаза своей самой любимой девочки на свете, ощущая это счастье, и просто теряюсь в своих ощущениях, почти не замечая происходящего вокруг меня. Интересно, как мы умудряемся не натыкаться друг на друга?
Стоит мелодии утихнуть, и Катя обнимает меня, чтобы застыть в недвижимости. Мы не одни такие, вовсе нет, но именно сила бушующих во мне эмоций не даёт ничего сделать. А потом мы с ней, конечно, идём ко столу, чтобы посидеть с Алёнкой. Но я опять вижу тоску в глазах Талиты, решившись всё-таки полезть не в своё дело.
— Талита, всё будет хорошо, — говорю я ей. — Я обещаю тебе, вы будете вместе.
Буквально полыхнувшая надеждой из глаз Талита поднимает свои до этого момента грустно опущенные ушки, заставляя мою Катю охнуть от восхищения. А я точно знаюё: теперь всё абсолютно точно будет хорошо.
Зовут меня Екатериной Ивановой. Родителей своих я не знаю, их каппелевцы, кажется, убили в Гражданскую. И родителей, и двух старших сестёр, а меня не нашли. Меня взяла к себе баба Зоя, соседка наша, и пока она была жива, я жила у неё. Мамой звать себя она запрещала, почему так, я не знаю, поэтому самой заветной моей мечтой было обрести маму.
Когда баба Зоя умерла, мне было двенадцать. Определили меня в детский дом, где поначалу было непросто, но я справилась. Затем меня взяла к себе женщина взамен погибшего сына. Она мне это очень чётко дала понять с самого начала. Она как раз хотела, чтобы я её называла мамой, и я называла, это было платой за то, что меня кормят и живу я в «семье», а не в детдоме, хотя в детдоме было теплее.
В школе у меня всё было хорошо. Сначала с классом выстроились дружеские отношения, а потом, классе в девятом, моё сердце украл Гришка Нефёдов. И вот я пошла вслед за ним в медицинский. Он будто и не видел моего к нему отношения, отчего было грустно, но самой признаться мне было страшно. Я боялась насмешек, ведь чувство, живше во мне, было единственным светлым пятном в моей жизни, чего никто, разумеется, не знал. На людях «мама» фальшиво изображала любовь, а дома… Домой я старалась приходить, только чтобы переночевать, когда подросла. В детстве-то понятно — принеси, помой, убери… Вся домашняя работа была на мне, отчего я очень уставала, но зато и научилась многому.
В институте я попросила общежитие, хотя считалась ленинградской, но просто сил уже не было. И вот в общежитии меня неожиданно поняли. Я никому ничего не рассказывала, но меня поняли и соседки по комнате, и комендантша. Зинаида Петровна, помню, только увидев меня, когда я за ключом пришла, поднялась со своего места, чтобы запереть дверь, а потом просто обняла меня. Меня так давно никто не обнимал, что я расплакалась в её руках.
— Поплачь, детонька, поплачь, — сказала мне тогда эта волшебная женщина, сумевшая стать мне… — Совсем одна ты, вижу я…
Она потеряла в Гражданскую ещё всю семью и как-то увидела, что мне плохо. Увидела, обняла и стала мне близкой. Как-то хоп — и стала. Я даже не представляла себе раньше, что такое может быть. Мама Зина часто со мной разговаривала, успокаивала, когда было плохо, радовалась моим успехам… И про Гришку она мне всё объяснила — время нужно, потому что до мальчиков доходит медленнее. Нужно просто подождать, и всё сладится — так она говорила.
Хотя изначально я хотела стать учительницей, пойдя в медицинский, потому что Гришка же, неожиданно нашла себя в педиатрии. Это было и сложно, и очень интересно. А на практике, глядя в эти полные надежды глаза, я понимала — вот оно, моё призвание. Чтобы дети улыбались, чтобы не было больно, чтобы не боялись. Чем не смысл жизни?
После института я попала в детскую больницу, но к маме Зое всё равно приходила, потому что она стала мне действительно мамой за эти годы, предложив переехать к ней, и я… Я согласилась. Маленькая комната в коммунальной квартире ничуть не была мала нам обеим, а соседи неожиданно благосклонно меня приняли. Там я хотя бы поплакать могла. Ну, когда сил не хватало, потому что Гришка всё не замечал моих чувств, а так мечталось…
А потом началась война. Будто гром с ясного неба, но мы верили! Я верила, что скоро немца прогонят. С неба падали бомбы, и каждый раз я боялась услышать, что Гриши больше нет. Каждый день я дрожала за него, привозившего в больницу детей. Эти короткие минуты встречи давали мне силы жить дальше. Жить в страхе за него.
А фронт был с каждым днём всё ближе, и таяла с каждым днём надежда на то, что вот сейчас наши соберутся с силами и — «громя огнём, сверкая блеском стали»… Бомбёжки, раненые дети. «Огнестрельный перелом бедра»… Это стало обыденностью, как и бег с малышами в бомбоубежище. Я становилась жёстче, внимательнее, опыт нарабатывался каждый день, и вот, когда враг застыл у самых границ города, пришёл он… Голод пришёл нежданно, также нежданно исчез свет, газ, встал водопровод.
Хлеба стало совсем мало, но нужно было кормить маленьких пациентов, тех, кто только рождался, и тех, кто пытался, изо всех сил пытался выжить… Алиментарная дистрофия… раньше строчка из учебника, теперь она стала «ленинградской болезнью», ежедневной реальностью. Кости, видимые сквозь кожу, холод и голод, отёки, авитаминозы, скорбут, пеллагра, рахит, субпериостальные гематомы, кровоизлияния в мозг, анемии всех мастей… Всё то, что считалось пусть недавней, но историей, вдруг обнаружилось на больничных койках, глядя на меня часто безо всякого выражения.
Но всегда незримо со мной был рядом Гришка. Привозивший, а то и приносивший пациентов на руках, он будто говорил мне: «Держись!». И я держалась. Я держалась изо всех сил, даже когда исчезли эмоции, хотя хотелось выть от боли, глядя на детей, для которых поздно.
Я и представить себе раньше не могла, что молоко бывает сладким, солодовым, восстановленным, соевым… Сёстры и врачи падали с ног от усталости, гибли под снарядами и бомбами, но мы все приносили в больницу немного лебеды, других трав, чтобы спасти, чтобы накормить хоть ещё кого-нибудь. В эти дни больница стала единым организмом. Ежедневные бомбёжки, дети с тяжёлыми обморожениями, и нет воды… С вёдрами ходили по скользким улицам за водой, потому что детям нужна вода, все, кто мог стоять на ногах, несли драгоценную воду. И я ходила, потому что как же иначе?
В голове часто шумело, голод стал постоянным спутником, но я держалась — ведь я врач, я должна. Неулыбчивые, безэмоциональные дети и такие же врачи. Эмоции ушли, пропали, будто и не было их, только некоторые медсёстры ещё могли улыбаться детям, стараясь согреть, помочь… Но мы жили и работали ежечасно. А потом умерла мама Зина. Я сама отвезла её на сборный пункт, уже не имея сил плакать, и осталась в больнице. Мне некуда было уходить, да и незачем.
Мы выезжали под бомбами и снарядами, все — от медсестёр до главврача — на окраины, где стояли деревянные строения, чтобы разломать дом и согреть деток. Нам это специально разрешили, потому что все понимали — это дети. Маленькие героические ленинградцы… Соевое молоко, соевые каши, соевый кефир… Бывало, дети отказывались от еды, бывало, нужно было кормить, вкладывая еду прямо в рот. И я уговаривала, кормила насильно, помогала. А однажды райисполком выделил больнице одну бочку клюквы для киселя. Целую бочку! Кормили детей ещё и другими киселями, из разных трав, доминировала лебеда, а добывали эту траву в пригороде Ленинграда мы сами — врачи и медсёстры. И почти каждый раз рядом был Гришка — помогая, защищая собой от близких разрывов, он спасал меня каждый день, я знаю это. Даже не присутствуя лично, он спасал, потому что согревала меня в эти дни моя любовь.
Я помню тот день, ставший последним. Тогда я отправилась за лебедой с Райкой, медсестрой нашего отделения, думая о том, что сегодня обязательно скажу Гришке, что люблю его, и будь что будет. Только сказать я ничего не успела — вдруг стало очень больно и как-то горячо, будто бы я горела в огне. Что-то взметнулось в небо совсем рядом, а я даже закричать не смогла — просто упала на траву лесной полянки. Но какая лесная полянка в Ленинграде? Какая трава в марте?
В этот миг, не слыша ни передачи, ни привычного метронома, я начала понимать, что…
Появившаяся на той же полянке женщина в чёрном казалась упитанной, но затем я поняла — в её руке была такая же, как и платье, чёрная коса. Порадовавшись богатству своего воображения, я спокойно поинтересовалась. Понятно, что именно я спросила.
— Ты умерла, — проинформировала меня выглядевшая Смертью женщина.
— Я догадалась, — ответила я ей, отмечая, что эмоций по-прежнему нет. — И что теперь?
— Теперь ты окажешься в переходном мире, — принялась она рассказывать, — в теле недавно умершей девочки. Мир там может показаться нереальным, ведь он описан кем-то, кого не жалко. Ну а затем пригласят тебя в Школу Ведовства, вот там всё и случится.
— Что случится? — не поняла я.
— Ты Гришу своего до сих пор любишь, не сердцем, а душой, — не очень понятно объяснила мне Смерть. — А в Тридевятом… Сама увидишь.
Очень резко оборвав разговор, Смерть стукнула косой о землю и перед глазами всё в очередной раз померкло. Задумавшись о странности своих галлюцинаций, я и не заметила, как оказалась на набережной. Вокруг меня толпились люди, а двое докторов, видимо, судя по мокрой моей одежде, меня откачивали.
— Вот и умница, — проговорил один из них, совсем на Гришку не похожий. — Как зовут тебя, утопленница?
— Катя… — тихо произнесла я, понимая, что, видимо, в воду упала.
Ну а потом меня увезли в больницу, куда пришла мама Зина. Я против воли даже, не осознавая, что делаю, потянулась к ней. Мне было лет двенадцать, может, младше, но она не оттолкнула меня, а подошла и обняла. Так знакомо-знакомо обняла, что я расплакалась, ведь я её уже один раз потеряла.
— Ты знаешь меня, — констатировала мама Зина. — Значит, всё правильно.
Что она имела в виду, я так и не поняла, но тут оказалось, что вокруг тридцать пятый год, до войны ещё есть время, поэтому поначалу мама Зина меня не поняла, но потом я рассказывала ей всё-всё, что помнила, а она кивала. Кивала, гладила меня и улыбалась. Это было так необыкновенно, что ко мне, кажется, даже эмоции начали возвращаться.
— Скоро за тобой придут, — сообщила мне мама Зина. — Ты пойдёшь в новую школу и новую свою жизнь.
— Но я не хочу… — ответила я ей тогда.
— Там тебя ждёт мама и твоя сказка, — объяснила мне она, и я поверила.
Ну кому верить, если не маме Зине, правильно? Если она сказала, что меня там ждёт мама, значит, так оно и есть. Кажется, целую неделю мы больше с ней разговаривали, сидя в её комнате. Очень сложно оказалось с хлебом… Увидев целую буханку, я опять расплакалась, даже схватила её, чтобы отнести…
— Куда ты? — спросила мама Зина.
— В больницу! Деткам! — воскликнула я.
А она обняла меня, гладила и рассказывала, что для меня всё закончилось: и блокада, и война, и голод. Закончилось всё для меня, но впереди ждёт сказка. Она кормила меня, а я давилась слезами, жалея, что не могу отдать этот хлеб туда, где меня уже нет. Но прошла неделя, и вдруг в нашей с мамой Зиной комнате появилась женщина в старинной русской одежде. Она представилась Кикиморой Александровной и предложила мне идти с ней.
Час, наверное, я прощалась навсегда с мамой Зиной, а потом шагнула сквозь дверь. Но не в коридор, а на какую-то дорогу, что вела меня за этой Кикиморой среди сияющих звёзд. Но я особо не обращала внимания ни на звёзды, ни на слова сопровождающей, потому что плакала.
В конце дороги обнаружилась ещё одна дверь, а за ней ещё… А я просто тосковала по маме Зине, Гришке… Наверное, просто перенервничала, потому что потеряла сознание в комнате с синим светом. Меня оттуда вынули почти сразу, а местные коллеги Гриши чем-то отпоили, но посоветовали Кикиморе Александровне поторопиться.
Меня поселили в комнате какой-то, я уже и не помню, что там было, потому что на второй день в комнату вошла мама. Я сразу почувствовала — это мама! Она смотрела на меня так, что я не выдержала и рванулась к ней изо всех сил. Только что сидела на кровати, а в следующее мгновение уже плакала от маминого тепла у неё в руках.
— Ты теперь будешь моей мамой? — спросила я её.
— Я буду твоей мамой, — кивнула мне она, назвавшись Лучезарой. — Совсем плохо тебе было, Катюша, — ласково добавила она, поглаживая меня по голове.
— Спасибо, мама, — прошептала я.
Дом, в который меня привезли на самоходной печи, оказался совсем рядом с городом, но в деревне, где всё вокруг казалось таким необыкновенно-родным, просто невозможным, поэтому первые часы я плакала. Но оказалось, что у Лучезары есть и муж, и трое детей младших, немедленно меня принявших. Я такая счастливая стала, что просто невозможно описать, ведь исполнилась моя детская мечта — я обрела семью. Настоящую!
Маша, Дана и Славка с удовольствием обнимались. Маша самая младшая, ей три годика, Дане семь, ну а Славка почти взрослый — ему «аж» восемь. Ну я с ними начала возиться да по дому помогать, как в детстве, отчего мама меня очень хвалила, и папа тоже. Папа в столице стражником служит. Раньше он крестьянствовал, но потом что-то переменилось, и принялся он в столице, значит…
— Катюше скоро в школу, — сообщила нам всем мама, — а перед школой традиционный бал.
Сначала я хотела отказаться, но выяснилось, что отказываться нельзя. Платье и учителей танцев оплачивала царская семья, потому что я ничем не хуже богачей должна выглядеть. Ну мне так мама сказала. Она же и возила в город к учителю танцев, внезапно оказавшемуся каким-то очень добрым. Он сразу же увидел, что немного танцевать я умею, и принялся учить только тем танцам, которых я не знала.
Мама, конечно же, знала о том, что когда-то давно один мальчик стал для меня всем и другого не будет никогда. Она меня очень внимательно выслушала, сказав затем, что в жизни есть место сказке, и если моя любовь не ослабевает даже спустя смерть, то сказка явит мне чудо. Поэтому я очень надеялась именно на чудо. Правда, я на себя прошлую, по-моему, совсем не похожа… Внешне не похожа, значит.
Каждую ночь мне снился Гриша. Как будто мы гуляем по проспекту, да и по набережной ещё, гуляем и разговариваем, будучи взрослыми уже. А вокруг не было никакой войны, гуляли радостные люди, как будто всё закончилось. Мне очень тепло в душе от этих снов. Мамочка, когда я ей рассказала, погладила меня и очень загадочно улыбнулась. А потом наступил день бала.
Я обнимаю навсегда свою Катеньку, а она мне рассказывает о своей жизни, и слушать это без слёз невозможно. А потом наступает моя очередь, и я прошу прощения у неё за мою робость, за то, что понял, когда уже было поздно. Мы сидим, обнимаясь, втроём, а я рассказываю.
— И тогда мне стало совсем незачем жить, — объясняю я ей. — Пока у меня не появилось это солнышко.
— Папа меня нашёл, когда ножки совсем разломало, — встревает Алёнка. — Наверное, я ножками за папу заплатила…
И от этих её слов Катя плачет, но не только она, я слышу всхлип и позади нас, поворачиваясь, чтобы увидеть, кто там нас слушает. Я разворачиваюсь так, чтобы прикрыть моих плачущих сейчас девочек. Вижу Талиту и ещё одну женщину, при этом Талита смотрит на меня так, как на Милалику смотрела — с восхищением, мотив которого я не понимаю.
— Вот, Лучезара, — произносит Талита, — такие они, и дочка даже есть. Мальчика предавали близкие, поэтому опекуна у него нет, да и не нужен ему опекун, ему мама нужна… Хоть князь он, но тяготит его это, так что ты внимания не обращай… Скажи мне, примешь ли их такими?
— Это лишний вопрос, царевна, — улыбается названная Лучезарой. — Они дети.
— Ой, мама… — шепчет Катя и разворачивается всем телом к ней. — Мама! Это мой Гриша! Я встретила его, мама! И… доченька, — очень ласково произносит она.
— Молодец, доченька, — улыбается ей мама. — И сыночка в дом привела, и внученьку.
И таким теплом от неё веет, что я просто не могу удержаться. Неужели мы нашли близких? А Лучезара вдруг оказывается совсем рядом, буквально сгребая всех нас троих в свои объятья. От её рук веет теплом, и мне становится спокойнее на душе, просто как в детстве. Я вижу, как Катя тянется к маме, радуясь и за неё, ведь она обрела свою, как я уже знаю, мечту.
— Веселитесь, дети, — улыбается Лучезара. — Веселитесь, вы это заслужили, а мама с внученькой тут подождёт. Пойдёшь ко мне? — ласково спрашивает она Алёнку.
И доченька сразу же кивает, забираясь на руки своей новой… бабушки? Мне как-то странно, ведь нам по двенадцать-тринадцать, а Лучезара с ходу осознаёт и нашу любовь, и тот факт, что Алёнка — наша дочь. Разве такое может быть? Но судя по тому, как доченька приняла бабушку, такое действительно может быть. Алёнка у меня, как я успел убедиться, очень разборчивая.
— Пойдём танцевать? — спрашиваю я Катю, хотя танцевать особо и не хочется, но Катя же девочка, ей, наверное, нравятся танцы.
— Знаешь… — задумчиво отвечает она. — Я бы просто посидела.
— Папе тоже не хочется, — сообщает своей новой маме Алёнка, — он ради мамочки!
— Всё-то ты знаешь, — улыбается ей Лучезара. — Посидите, дети, почувствуйте друг друга. Вон к вам и Яга идёт.
И действительно, к нам подходит директор школы. Яга внимательно смотрит на нас, чему-то улыбаясь. Она выглядит сейчас женщиной возраста Лучезары, хотя я помню, она может варьировать свой видимый возраст. Как минимум два варианта я уже видел.
— Опять истинные, — хмыкает наша легендарная. — Ну, значит, так тому и быть. Запираю я тебя, девонька до осьмнадцати годков, не будет у тебя ни соблазна, ни крови.
— А что это значит? — удивляется Катя.
— Тебе мама твоя дома расскажет, — хихикает Яга и, попрощавшись, уходит.
Мне кажется, я знаю, что это означает, поэтому уже предвкушаю объяснения, но улыбку давлю изо всех сил. Пожав плечами, Катя прижимается ко мне, а я думаю о том, не навязываемся ли мы. Всё-таки и я, и Алёнка… Как её примут домашние?
— О чём бы ты ни думал, — не открывая глаз, говорит мне Катенька, — прекрати. Мама у нас самая лучшая на свете, и папа тоже, а младшие такому прибавлению только рады будут.
— Но мы же навязались фактически, — пытаюсь я объяснить.
— Папа глупый? — интересуется у бабушки Алёнка. — Папа, расскажи!
Вздохнув, решаю послушаться дочки и рассказать о том, что произошло за эти несколько дней. Назвавшая меня сыном Лучезара внимательно слушает, а Катя только тихо всхлипывает. Теперь-то я понимаю, почему. Окажись здешняя её мама такой, как мои «родственники», мою родную это уничтожило бы. Я рассказываю, а Алёнка комментирует: и о моём сне рассказывает, и о том, как на неё смотрела княгиня, и чем всё закончилось.
— Вот так и назвали меня князем, — объясняю я. — Только не надо мне это.
— Тепло тебе нужно, сыночек, — соглашается мама и тянется, чтобы меня погладить, а я снова задумываюсь.
Я же принял её уже мамой, это-то осознать просто. Как-то моментально это получилось, я и сам не понял как. Лучезара очень тёплая, светлая, такая же, какой была и моя мама, наверное, поэтому? В любом случае, она меня явно принимает, а Алёнка сидит у неё на руках, доверяя уже. Вот малышке моей хорошо, знающей, что папа защитит, никаких мыслей, терзаний нет у моей малышки. Может быть, стоит и мне так же? Расслабиться и будь, что будет?
— В грязи, во мраке, в голоде, в печали, где смерть, как тень, тащилась по пятам, такими мы счастливыми бывали, такой свободой бурною дышали, что внуки позавидовали б нам
1
, — произносит Катя, и я улыбаюсь.
Да, я понимаю, что мне хочет сказать моя любимая. Мы же в сказке, а она может стать, наконец, сказочной, поэтому стоит себя отпустить. Если постоянно думать о плохом, то можно накликать, а накликать мне очень не хочется, поэтому я стараюсь себя сейчас настроить на то, что всё плохое закончилось. Я же доверяю Кате? А она на маму смотрит, как на божество, значит, и мне так же нужно.
Я изо всех сил стараюсь поверить в то, что всё плохое закончилось, у меня не постараются отнять любимую, да и доченьку тоже. Лучезара смотрит на меня с таким пониманием, что просто глаза щиплет. Я осознаю: дома надо будет о себе рассказать, потому что доверие работает в обе стороны. И чтобы меня понять, родителям надо будет и узнать, кто я такой. Они-то сами, может, и не скажут ничего, но я-то понимаю…
— Пойдём потанцуем, — улыбается мне Катя, вставая, — а потом поедем домой. Малыши соскучились уже, да и доченьке пора уже, правильно?
— Да, мамочка, — даже и не думает спорить абсолютно счастливая Алёнка.
Я обнимаю любимую за талию, выводя почти в центр зала, и снова, как по заказу, мягкими, лёгкими шагами звучат первые такты вальса. Будто желая показать нам обоим, что мы среди своих, в безопасности, мелодия буквально ластится к нам, и мы снова исчезаем в вихре эмоций друг друга.
Мы собираемся уходить, когда нас останавливает Талита, с, судя по ушам, своей мамой. Царевна, которая помладше, говорит мне, что для нас двери дворца всегда открыты, для всех нас, всей семьи. Ну а затем как-то уговаривает меня взять карету, мне по статусу положенную.
— Можно это звание кому-нибудь передать? — интересуюсь я.
— Детям передашь, — хихикает мама Талиты. — А карета вам нужна — в школу ездить, в город за чем-нибудь, так что не отказывайся.
— Хорошо, — киваю я. — Вы же поможете Талите? — интересуюсь я.
— Можешь даже не сомневаться, — отвечает мне она. — Иди с миром, лекарь.
Мы прощаемся, при этом Алёнка с бабушкиных рук не слезает, и идём на выход. Мне на прощанье выдают какую-то палочку и кожаный мешочек. Я не понимаю, что это такое, что мама наша видит, объясняя мне по дороге к карете.
— Палочка — расчётная, для более-менее крупных покупок, — говорит она мне. — А мешочек — для мелких. Обычно там до двух десятков золотых, медью и серебром.
— Ага, — понимаю я и, переглянувшись с Катей, молча протягиваю палочку Лучезаре.
— Это твои деньги, — пытается отказаться она.
— Мы одна семья, а в семье деньгами распоряжается один человек, — объясняю я свою точку зрения, — покупая то, что нужно, тогда, когда нужно, а на одежду нам, на радости для малышей, да мало ли на что. Бери, мама.
— Бери, мама, — повторяет за мной любимая моя. — С Гришкой спорить бесполезно.
Как-то странно улыбаясь, наша мама берет палочку, пряча её то ли в карман, то ли ещё куда, а я наблюдаю карету — довольно крупную, но без наверченной на неё мишуры, что мне нравится. Оказавшись внутри, понимаю — она для всей семьи, что видит и мама, имея возможность нас всех здесь сейчас обнять. И карета трогается с места.
Не знаю, как ею управляют, даже задумываться не хочу, сейчас желания думать совсем нет. Мысли из головы куда-то пропадают, заставляя просто наслаждаться. У нас есть мама, рядом Катя, солнечно улыбается Алёнка, что ещё в жизни может понадобиться?
— Как сон прямо, — медленно произношу я. — Катя живая и мама… А ведь я думал, что переломить себя не получится.
— Эх, сыночек, — вздыхает наша мама, которую я буквально чувствую родной. — Ты знаешь, что такое истинная любовь?
— Мы не дочитали ещё, — комментирует доченька.
— Вы пронесли свою любовь сквозь войну, голод, даже сквозь смерть, — начинает объяснять нам Лучезара. — Пусть изначально вы и не были вместе, но сейчас уже да. Истинная отличается не только силой чувств, но и тем, что это договор душ. Вы душами своими любите, не головой, не сердцем… Вы можете ощущать эмоции друг друга, почувствовать, когда половинке вашей плохо, ну и доверие… Катюша доверяет мне, поэтому и ты тоже доверяешь, но не сознательно, а душой, понимаешь?
— Понятно тогда, почему я Талиту принять не мог, — доходит до меня, на что мама просто кивает, а Катя улыбается.
Какая у неё волшебная улыбка, так бы и любовался всю жизнь… Значит, никакой мистики, любимая любит свою здешнюю маму и доверяет ей, поэтому доверяю и я. Никакого отторжения этот факт у меня не вызывает, поэтому я просто принимаю его. Интересно, конечно, но сказка есть сказка, почему бы и не такая?
— Мамочка, — вспоминает Катенька. — А что Яга у меня заперла?
— Вы оба у меня лекари, — хихикает мама, — поэтому сюрприза не будет. У тебя до восемнадцатилетия закрыто то место, откуда дети на свет появляются.
— Как закрыто? — удивляется любимая моя.
— Как пробкой, — с улыбкой, едва сдерживая смех, отвечаю я. — Менструаций не будет зато, ну и подростковой беременности тоже. Так тут принято с малолетними сформировавшимися парами.
— Отсутствие менструаций — это хорошая новость, — произносит Катенька. — А второе мы и так не собирались, врачи же оба.
— Педиатр — это диагноз, — цитирую я нашего профессора, отчего любимая заливается весёлым смехом.
Этот самый момент карета выбирает, чтобы остановиться. Мама с улыбкой приглашает нас на выход, а мне немного боязно — как нас воспримут? Но высыпавшие на порог дети, мал мала меньше, некоторое время внимательно нас разглядывают, а потом налетают на нас с Катей с громкими радостными криками.
— Ура! — кричит одна девочка. — Катя больше не будет плакать!
Они как-то мгновенно всё понимают, а Алёнке радуются так, как будто она их потерянная сестричка. И вот такой счастливою толпой мы вваливаемся в дом, где нас встречает высокий мужчина мощной такой комплекции. Он смотрит на нас всех очень ласково, отчего на душе моей становится спокойнее.
— Папа! Папочка! — громко кричит Катя, бросаясь к нему, при этом не расцепляясь со мной, отчего я чуть не падаю. — Мне Гришу вернули! Папа, ты видишь⁈
— Вижу, егоза, — улыбается он мне. — Здравствуй, сын.
В этом его «сын» и ласка, и уверенность, совсем как у папы в той, уже не существующей жизни, и от этого я ощущаю себя так, как будто попал в нашу ленинградскую квартиру, где за столом сидит моя семья. Как будто не было ни войны, ни голода, ничего…
— Знакомься, Велемир, — хмыкает мама. — Это твой сын Григорий, пронёсший любовь свою сквозь все испытания и даже смерть. А это у нас Алёнушка, она наша… внучка.
— И малышку с собой привёл, — с пониманием кивает Велемир. — Вот и молодец.
Он как-то с ходу всё понимает, показывая мне уверенность, и я вдруг чувствую себя не врачом-педиатром, прошедшим очень многое, а простым мальчишкой, которых тысячи. Обычным таким, потому что чувствую, как в детстве, и любовь родительскую, и поддержку.
— Давайте вечерять, — предлагает мама. — Потом младшие пойдут спать, а старшие с родителями поговорят, потому что им очень это надо.
Через некоторое время, наблюдая за родителями, я замечаю, что любят они своих детей одинаково, но с такой силой, что и сравнения у меня нет просто. Катя поворачивается к младшей девочке, Маше, кажется, собираясь ей помочь, а Алёнка жмётся ко мне. Она не просто удивлена, она ошарашена, отчего чувствует себя неуверенно, и ей нужна моя поддержка. При этом другие… наш брат и сестра смотрят на родителей.
— Алёнушка наша прошла тяжкими путями, — объясняет наш… папа. — Поэтому ей очень нужна папина поддержка.
— Он для неё, как ты для нас? — интересуется Славка, насколько я помню представление.
— Да, — кивает Велемир. — Даже, наверное, больше, ведь он её спасал там, где люди умирали каждый день…
И снова у меня такое ощущение, что двое взрослых очень хорошо нас понимают, да и сопереживают. Тепло мне как-то очень на душе от этого понимания, как будто я действительно дома…
1. О. Берггольц «Февральский дневник».
Нас обоих выслушали, погладили и спать уложили. Вместе, понятное дело, потому что теперь мы с Катей неразделимы. Ну и Алёнка рядом в кровати, потому что дочка же. Спит, солнышко наше… Катя гладит маленькую, на что Алёнка улыбается во сне, затем укладывается рядом со мной и, обняв, как плюшевую игрушку, счастливо засыпает. Спим мы, что характерно, вообще без снов — устали сильно, очень сложный день был.
А вот утром я вспоминаю о том, что скоро в школу. А это моментально означает некоторые проблемы, потому что Алёнка. Но пока упомянутая залезает на нас сверху прямо с утра, а затем к ней присоединяется и младшая, Маша. При этом нет никакой ревности у дочки, что интересно. Маша жмётся к Кате, а Алёнка укладывается между нами, счастливо повизгивая.
— Как спалось малышке? — интересуется моя любимая.
— Лучше всех, — звонко сообщает Алёнка, ластясь к своей маме.
При этом я вижу, что она моментально восприняла Катеньку именно как маму, смотря на неё так, как Талита на маму свою смотрела. С обожанием просто. А с другой стороны Кати лежит Маша, но её быстро перекладывают рядом с Алёнкой, отчего младшие девочки начинают обниматься.
— Встаём, — информирует всех Катя. — Старшие оденутся сами, Маше мама поможет, а Алёнка?
— Аленка сама, — информирует её доченька. — А потом умывать и… кушать? — с надеждой спрашивает она.
Кусочек хлеба сразу же оказывается в её руке, отчего Алёнка расслабляется. Я предлагаю и Кате, с благодарностью берущей маленький кубик драгоценного хлеба из моих рук. Она улыбается, но я понимаю: блокадный голод ещё живет в нас. Любимая исчезает в ванной, я же глажу и Машу, и Алёнку. Чуть погодя ко мне подходит и Дана — она тоже гладиться хочет, а вот Славка улыбается.
— Хорошо, что ты появился, — говорит он мне. — Сестрёнка так плакала ночами…
— Больше не будет, — обещаю я ему.
— Мама не будет плакать, — подтверждает и Алёнка. — У нас есть папа и хлебушек, значит не от чего плакать.
— Расскажешь? — интересуется Дана.
— Расскажу, — улыбается моё сокровище. — Только если плакать не будешь, а то мама расстроится.
Выскочившая из ванной комнаты Катя уже одета, но выглядит несколько ошарашенной. В общем-то, я понимаю, почему. Медицинская наука от того, что сделала Яга, вообще в шоке была бы, потому что такого быть не может даже теоретически, вот и удивилась ладушка моя.
— Никогда такого не видела, — сообщает мне Катя, подтверждая мою догадку. — Как и не росло вообще, а уретра интактна.
— Защитила нас Яга, — киваю я ей. — И правильно защитила. Так что нам пора на завтрак.
С этим Катя согласна, потому что у нас впереди пубертат, а учитывая наши чувства… Тяга подростков ко всякого рода экспериментам хорошо известна, поэтому так действительно лучше, кто знает, сможем ли сдержаться, учитывая, что из меня иногда подростковость лезет. Кстати, о подростковости: ощущение у меня странные — родного дома, как будто мы здесь всегда были. И младшие дети нас воспринимают, насколько я вижу, так же. Интересная сказка.
Пока рассаживаемся и завтракаем уже наложенной всем кашей, я размышляю. В понедельник нам в школу, при этом, как отреагирует Алёнка, я и представить себе не могу, а ну как полезут старые страхи? Сможет ли дочка перенести отсутствие родителей? Это очень серьёзный вопрос, потому что если нет, то у нас проблема. Катя замечает мою задумчивость, толкнув меня локтем.
— О чём задумался? — интересуется она.
— Алёнка очень тяжело переносит расставание со мной, — объясняю я. — Ну, теперь ещё и с тобой, а как школа-то?
— Это проблема, — соглашается Катенька. — Доедим и родителей спросим, хорошо?
— Мысль, — киваю я, улыбнувшись, и возвращаюсь к еде.
Быстро расправившись с едой, смотрю, как младшие доедают. Маша не очень хорошо ест, или устала, или просто не проснулась ещё. Поэтому я беру её отложенную в сторону ложку и начинаю с ней играть. Обычные такие потешки захватывают самую младшую нашу сестрёнку, да так, что она и сама не замечает, как съедает всю кашу.
— Талант, — комментирует наш папа с доброй улыбкой.
— Педиатр — это диагноз, — отзывается готовившаяся уговаривать Катя. — Учитывая, что он в больнице работал, когда уже всё было плохо…
— Дети есть не хотели, особенно малыши, — объясняю я удивлённо глядящим на меня взрослым. — Старшие просто уставали, а младшие… Соевый кефир — он сильно так себе на вкус.
— Отсюда у вас обоих и опыт, — понимает мама, ведь в своих рассказах мы многого не касались. — Рассказывайте, в чём печаль-беда у вас нынче?
— Алёнка, — начинаю я, доченька же приникает ко мне, — очень трудно переносит идею расставания с… родителями. Вопрос в том, выдержит ли, пока мы будем в школе, или нет.
— Да, дело серьёзное, — соглашается Лучезара. — Но мы спросим нашу внученьку, а она подумает и скажет.
Интересный вариант, тем более что Алёнка действительно задумывается. Доченька смотрит на меня, на Катю, явно раздумывая — заплакать или нет, но потом её взгляд обращается к самой младшей. Я вижу, малышка наша принимает какое-то решение, но торопить её не хочу. Вариантов у нас немного — или отложить школу, или таскать Алёнку с собой, или что-то придумать.
— Я не знаю… — всхлипывает Алёнка.
— Давайте попробуем иначе, — предлагает нам отец, которого я действительно папой чувствую. — Катя с Гришей отправятся куда-нибудь на часок, а мы с внученькой отлично проведём время. Согласны попробовать?
— Без меня? — понимает доченька, затем ещё раз всхлипывает, но кивает.
— Тогда старшие дети берут карету, — это уже не предложение, а указание, — и едут к белошвейкам.
Чуть не спрашиваю, что это за зверь, но вовремя вспоминаю: мастера нижнего белья. Здесь трусы шьют на человека. Ну некоторое количество готового белья есть, однако за ним тоже к белошвейкам надо, так что указание по делу. Мама выдаёт нам ту самую палочку, заставив папу поднять брови, при этом деньги попадают к Катеньке, что заставляет её улыбнуться. Волшебная у неё улыбка, просто сказочная.
— Вот, доченька, позаботься о вас троих, потому что у младших всё есть, — уверенно произносит наша мама. Я прислушиваюсь к её голосу, но фальши не слышу, значит, правду говорит.
— Хорошо, мамочка, — кивает Катя, отлично зная, что купим мы не только трусы.
Знает меня моя любимая. Сегодня у нас праздник будет, праздник воссоединения семьи, чтобы этот день надолго запомнился всем, потому что так правильно.
Сначала мы покупаем всё-таки бельё, потому что сначала дело. Бельё нам, трусы Алёнке, благо детские, лет до десяти, подстраиваются сами. Затем я вспоминаю о прочитанном в книге, довольно быстро выяснив, где тут водятся обереги. У Алёнки и меня они есть — царская семья подарила, но вот у Кати нет, и это непорядок.
— У младших есть обереги, любимая? — интересуюсь я.
— М-м-м… — задумывается она. — Только лекарские, по-моему, но они у всех есть.
— Вот и сделаем младшим, — понимаю я, какие подарки будут у детей. — Ну и для мамы…
Денег у нас довольно много по нынешним ценам, ну это то, что я увидеть успел. Обереги — штука в Тридевятом очень важная — и защита, и сигнализация, и много чего ещё, а семью надо защитить максимально. На небо время от времени рефлекторно поглядываю, отчего Катя хихикает. Странно, у неё исчез этот рефлекс, но почему? Я-то до сих пор опасаюсь, а она нет совсем.
— Как ты смогла отучиться опасаться тревоги? — интересуюсь я.
— Ты не знаешь? — удивляется она. — Здесь не может быть самолётов — небо твёрдое.
— В смысле «твёрдое»? — не понимаю я.
— Ну помнишь, заблуждения древности на физике рассказывали? — спрашивает она меня. — Ну вот, а тут сказка, поэтому земля плоская, накрытая небесной твердью, и больше ничего нет. Звёзды то ли нарисованные, то ли ещё что.
— Честно говоря, не верится, — откровенно отвечаю я. — Но, думаю, нам или расскажут, или покажут, или прочтём. Значит, самолётов именно поэтому быть не может…
— Не может, — качает она головой. — Так что отвыкай, в этой сказке есть только Русь, и всё. Ни тебе немцев, ни англичан, ни финнов…
— Действительно, сказка, — вздыхаю я и обнимаю её покрепче.
— Ещё какая, — хихикает она. — Вон там обережники!
Она заводит меня в магазин, тут называющийся «лавкой», давая возможность оглядеться. На стенах висят… видимо, обереги, разных конфигураций и вида. За прилавком стоит мужчина лет сорока на вид, в рубашке и надетом сверху кожаным фартуке. Он смотрит на нас выжидательно, но не торопит.
— Здравствуй, мастер, — слегка кланяется Катенька. — Нам нужны обереги для троих детей и для меня. Самые лучшие, какие есть, но выглядящие просто.
— Необычный заказ, — улыбается нам мастер, уже увидевший на моей одежде подаренные Талитой обереги. — Мальчик княжеского, не ниже, звания, и девочка, просящая просто выглядящий набор…
— Мы истинные, — сообщаю я ему, на что мастер кивает. — А то, что на мне — это подарок.
— Истинные — это ещё интереснее, — замечает он, принявшись расспрашивать Катю о возрасте детей, что им нравится, а что нет, какие цвета им больше подходят.
Лавку мы покидаем, когда время, отпущенное нам, уже почти на исходе. Нужно быстро возвращаться, а то Алёнка плакать будет. По дороге к карете заказываем ещё сладостей разных, особенно тех, что малыши точно никогда не ели, да что там малыши — мы тоже такого и не видели, именно поэтому хочется, конечно, попробовать. Ну и праздник же.
Покупки здесь могут доставить прямо домой, но нам складывают в карету, потому что любимая просит сделать именно так. Сюрприз должен быть сюрпризом. Все наши подарки правильные — обереги детям нужны, мало ли что. Эти маленькие колдовские приборы позволяют защитить ребёнка от несъедобного, найти потерявшегося, украсть дитя при этом невозможно, проклясть тоже, даже самопроклятье совершенно нереально. Талита рассказывала о тёзке Кати — девочка проклиналась сама, сердясь на себя, а ведунья она сильная. Ну вот, чтобы не было такого, и нужны обереги. Ну и конечно, позвать нас на помощь, если что…
С медициной здесь, оказывается, непросто, но и не сложно. Хочешь назваться лекарем — сдавай царский, бесплатный, кстати, экзамен. Сдал — ты сразу лекарь, не сдал — появится через год второй шанс. Год на доучиться даётся, когда сидеть научишься. То есть в царстве телесные наказания всё-таки существуют, но касаются они взрослых, ибо Милалика детей бить запретила. Интересно, а если дети экзамен завалят? Проверять на самом деле не хочется, потому что рисковать Катей я не согласен, а она — мной, так что подучимся, с коллегами поговорим, так и узнаем.
Сказка, конечно, вокруг, даже больше сказка, чем можно было бы предположить, но при этом всё логично устроено. Сказки-то заканчиваются обычно как? Свадьбой, как бы намекая, что дальше совсем не сказка начинается. Но многим хотелось бы узнать, как выглядит это «потом». Вот у меня есть возможность — ура же?
Карета въезжает в деревню, а я чувствую смутное беспокойство. Боюсь, с Алёнкой просто не будет, да и любимая моя это очень хорошо понимает. Наш новый дом скрыт за соседским, но беспокойство уже слишком серьёзное у меня. Мы отсутствовали почти час, и если за это время что-то случилось, то школа исключена, но я надеюсь на то, что не случилось.
Поворот кареты показывает всю тщетность моих надежд — у нашего дома стоит карета «скорой помощи». Переглянувшись, мы с Катей резво выскакиваем из кареты, даже не ожидая, пока она остановится. Быстрее молнии влетаем мы в дом, потому что, если у доченьки не выдержало сердце, всё будет очень плохо.
— Гриша, стой! — ловит меня доктор Варя. — Всё хорошо уже с Алёной, спит она.
— Что случилось? — взволнованно спрашивает Катя. — Что с дочкой?
— Вот оно что… — тянет коллега, вздохнув. — Нехорошо стало малышке. При этом мы не можем понять суть проблемы, потому что она просто впала в ступор, и всё.
— Пыталась не поддаться истерике, — мы с Катей сразу же понимаем, в чём дело, но сказанное коллегой ещё означает, что без нас Алёнка просто не сможет.
Зайдя в комнату, я вижу плачущую маму, обнимающую детей, к которым бросается Катя, а я пытаюсь объяснить взрослым, что их вины в Алёнкином состоянии нет. Так действительно бывает. Если бы не было эмоций, то всё проще было бы, но вот сейчас… Нужно смотреть правде в глаза — дочка не может жить без мамы и папы. Но маме и папе нужно ходить в школу, что делать?
— Она сначала играла, — объясняет мне мама. — Потом вдруг заплакала, так горько плакала, что я уж и не знала, что делать, а потом вдруг сомлела — и всё.
— Хотела с собой справиться и не смогла, — понимаю я, внимательно следя за Катей. — Вопрос теперь только в том, что делать? Без нас она обойтись не может.
— Можно Ягу спросить, — не очень уверенно говорит мама. — Надо Велемира вызвать!
— А где он? — спрашиваю я, потому что, когда уезжали, вроде б наличествовал.
Папу, оказывается, вызвали на работу почти сразу, для чего-то он понадобился прямо срочно, непонятно для чего — он же не начальник. Вот и мама не понимает, а младшие Алёнкиного состояния сильно испугались, и что теперь будет, непонятно. Вот доченька проснётся, и будем думать, а пока надо всех успокоить.
Яга задумчива, а мы с Катей прижимаем к себе очень тихую Алёнку. Она вцепилась в нас обоих намертво, отчего двигаться не очень удобно, но мы терпим. Я, кстати, замечаю, что с первых наших мгновений вместе исчезает «я» и появляется «мы». По-моему, это правильно, даже очень.
— Скажи-ка, — обращается Яга к Алёнке, — тебе надо родителей видеть или достаточно чувствовать?
— Чувствовать, — тихо отвечает доченька, — что они не исчезли, что они есть.
— Хм… Ну, можно так, — она хлопает в ладоши. В руках ее, откуда ни возьмись, появляются две куклы. — Ну-ка, попробуй…
— Мама… Папа… — обнимает их доченька, но мне очень не нравится то, что я вижу.
— Плохой вариант, Яга, — говорю я легендарной представительнице. — Доченька замкнётся на кукол, и будет ещё хуже, чем когда мы рядом. Так-то она может на руки к бабушке пойти, да и играть спокойно, а с куклами просто замкнётся намертво, и всё.
— Ты прав, лекарь, — признаёт она мою правоту, опять хлопнув в ладоши.
Куклы исчезают, а Алёнка сначала вцепляется в нас, но затем потихоньку успокаивается. Почему у неё так произошло, я понимаю — княгиня виновата. До того момента Алёнка спокойно переносила моё отсутствие в больнице, например, но, почувствовав агрессию и испугавшись того, что может меня потерять, доченька теперь просто физически нуждается в этих прикосновениях. То есть получается тупик.
— Получается, либо Алёнка ходит с нами в школу, либо мы сидим дома и учимся по книгам, — резюмирует Катя. — Мы с Гришей неразделимы и экспериментировать не будем, доченьке мы нужны каждую минуту…
— Да, тупик получается, — соглашаюсь я с ней.
Мама смотрит на нас троих, явно собираясь заплакать, но затем делает шаг, чтобы обнять нас. Вокруг оказываются и наши младшие. Они тоже хотят обниматься, потому через мгновение мы с Катей обнимаем четверых детей. Младшая Машенька устраивается на моих коленях, сразу же обняв Алёнку. Даночка обнимает их обоих, а Славка прижимается к Кате.
— Можно было бы сделать оберег, чтобы чуяла она вас рядом, — задумчиво говорит Яга. — Так ведь это тоже не выход.
Она права, даже чувствуя нас рядом, Алёнка искать начнёт и устроит такое, что поседеем все. Насколько я помню, до войны мы подобный случай разбирали, но тогда всё закончилось смертью ребёнка. Я категорически против такого решения, да и Катя тоже. Вывод? Жизнь ребёнка дороже всего, нас этому учили в институте, да и в блокаде это было истиной, поэтому мне, например, всё понятно.
— Хорошо… — задумчиво произносит легендарная нечисть. — А если так?
Яга трижды хлопает в ладоши, и Алёнка начинает уменьшаться в росте, пока не делается буквально с пальчик. Затем она взлетает с пола и оказывается в моём нагрудном кармане. На несколько секунд доченька замирает, а потом прячется внутрь, дрожа от страха. Её вибрацию я чувствую через карман.
— Яга, верни, — прошу я, потому что за ребёнка просто страшно. — Она дрожит.
— И так плохо… — вздыхает Яга. Хлопок в ладоши, и Алёнка судорожно вцепляется в маму и папу. — Тогда выхода я не вижу… надо учителей собрать.
Она исчезает, а я успокаиваю доченьку, понимая, что от таких стрессов хорошо никому не будет. Пока доченька не успокоится, ничего предпринять нельзя будет. Поэтому стоит отложить школу на год, как минимум. Ничего плохого не будет, если мы этот год пропустим.
— Мама, — обращаюсь я к Лучезаре. — Есть ли возможность пропустить год в школе? Мы это как-нибудь переживём, а за год Аленка уверится, что мы никуда не пропадём.
— Правильное решение, — кивает всё отлично понимающая Катенька. — И Алёнушке будет спокойнее, и с младшими поможем, и по дому…
— Значит, спросим, — мама тянется за переговорным блюдцем, явно чтобы с Ягой связаться.
В Тридевятом нет телефонов, а вот такая сказочная система связи — блюдце, по краю которого катится яблоко. Мама запускает яблоко, и через некоторое время в блюдце появляется недовольное лицо легендарной нечисти, готовой слушать, потому что, насколько я понимаю, решения у неё нет.
— Дети предлагают год в школе пропустить, тогда внученька привыкнет, — объясняет Яге мама, заставляя ту явственно задуматься.
— Это, конечно, не по правилам… — задумчиво произносит директор школы.
— Оформим как отпуск по уходу за ребёнком, — слышится в блюдце знакомый голос. Царевна думает, что шутит. Или не думает, кто же знает, что в голове самой Милалики?
— Так и решим! — радостно улыбается Яга. — Вы в отпуске на год, а там решим!
— А что это значит? — интересуется Алёнка.
— Мама и папа, — спокойным тоном объясняет ей Катя, — ни в какую школу пока ходить не будут, чтобы Алёнушка не плакала.
Широко раскрытые глаза доченьки обо всём мне говорят. Она смотрит на свою маму так, что Катя сейчас точно расплачется. Я её понимаю — взрослые, ведь она считает нас взрослыми, сделали так, чтобы она не плакала. Ради неё изменили все планы, искали и нашли решение! Для Алёнки нашей это очень много. Кажется, и для Кати тоже.
Учитывая детство моей любимой, она бы за таких взрослых в своём детстве душу бы продала, так что Алёнку Катя очень хорошо понимает. А я просто радуюсь тому, что всё решилось. За год мы убедим доченьку в том, что мама и папа никуда не пропадут. Начальная школа находится совсем рядом с нашей — это отдельный терем, когда-то княжеский, так что будем вместе ездить в школу, и малышка плакать не будет.
Когда-то давно, до возвращения Милалики, школа была интернатом. Не просто интернатом, а очень жёстким — детей там били, морили голодом и всячески пугали, а уж опекунов подбирали таких, что царевна, едва только расколдовав маму, применила ко всем виновным высшую меру социальной защиты. Да и после её муж очень жёстко с заговорщиками поступал, отчего те и повывелись, как и князья Нефёдовы теперь уже, потому что в царстве нет страшнее преступления, чем преступление против ребёнка, причем вне зависимости от социального статуса.
Милалика вернулась в царство, пройдя тот же путь, что и мы: детство, юность — только она в армии служила, поэтому характер у неё — дай боже, а муж её был боевым командиром, а настоящий боевой командир — это очень серьёзно. Ну вот, время от времени заводящиеся заговорщики это и узнают. А после каждой казни некоторое время тихо, это только княгиня торопилась. Торопилась, торопилась и успела.
Жестокая казнь здесь принята… на колу, устроенном так, что душа фактически уничтожается, страшная смерть для местных, потому что окончательная.
Нам действительно нужно это время, всем нам. Алёнке — чтобы привыкнуть, что у неё есть мама и она не умрёт, как и папа. Катеньке — что всё закончилось, а мне — что нет блокады, нет войны, никто не хочет причинить вред моим девочкам. Ведь ночью нет-нет да приходит к нам всем тревожный частый бег метронома, сигналы воздушной тревоги или же отчаянный крик кого-то, потерявшего самое дорогое.
Катеньке тоже сложно иногда… В наши сны приходят дети. Все те дети, кого мы с ней спасли и для кого было поздно. Кажется, лекари же вылечили нас, но нет-нет, а приходят они в наши сны. В этих снах мы с Катей рядом. В своих белых халатах мы стоим и смотрим в эти лица, с которых на нас смотрит блокада. А дети смотрят на нас так, как будто требуют от нас — жить. За всех, за них…
Мы привыкли, на самом деле и Катя, и я, и Алёнка за страшное, жуткое время привыкли к метроному, к ленинградскому радио, к падающим с неба снарядам и бомбам, к умершим и уставшим… Сейчас стоит нам только расслабиться, и возвращаются сны. Возвращаются и потерявшие человеческий облик от голода, холода, страха, и те, кто стояли у станков, на крышах, кто защищал родной наш город, кто спасал людей. Они возвращаются в наши сны, и мы плачем…
— Тише, тише, Катюша, не плачь, Гриша, — пытается нас добудиться мама.
Она не спит ночами, сторожа нас троих, и плачет вместе с нами, потому что доченька шепчет через сон, она шепчет, и я понимаю, что снится моей малышке. «Дедушка Мороз, верни мне мамочку», — это слышать просто невозможно. А лекари, чуть ли не живущие у нас, не понимают, в чём дело — ни отвары, ни снадобья не помогают. Не берёт ничего нас.
— Серёжа, а если… — коллега Варвара замолкает на миг, но продолжает, будто справляясь со своими эмоциями. — Метроном…
Уставший коллега кивает, и у нас появляется наше до боли знакомое «так-так-так». И вот под него мы сладко спим. Как будто метроном говорит нам: всё в порядке, мы живы. Мама проводит с нами всё время, младшие тоже не отходят от нас троих. Но проблема в том, что и я не понимаю, что со мной и с Катей происходит. Кошмары Алёнки хотя бы объяснимы, а наши? Почему не берёт нас ничто?
— Правильное было решение, — вздыхает мама, глядя на то, как Алёнка сосёт корочку хлеба. — Вы бы не смогли учиться. Память ещё живет в вас…
А вот затем нас всех приглашают во дворец. Милалика связывается с мамой и просит привезти нас, ну и младших, куда же без них. Я не знаю, что она от нас хочет, но раз зовут, надо идти, хотя ехать никуда не хочется, ведь сегодня восьмое сентября. В этот день хочется с Катей и Алёнкой в руках забиться куда-нибудь и ни о чём не думать.
Мы одеваемся; надо бы красиво, но, переглянувшись с Катей, я понимаю — это неправильно. Поэтому она надевает простое серое платье, и я тоже одет в цвета ленинградского неба. Алёнка внимательно смотрит на нас, явно не понимая, почему мы невеселы. Настораживаются и мама с папой, только младшие никак не реагируют.
— Мама, папа? — спрашивает доченька.
— Сегодня восьмое сентября, доченька, — негромко отвечаю я. — Сегодня началось…
Алёнка, несмотря ни на что, не плачет. Она как-то очень серьёзно кивает и просит у бабушки что-то серое или черное, потому что сегодня день такой. Сегодня нельзя веселиться, потому что память, и мама медленно кивает. А вот до меня доходит — Милалика и её Сергей из того же мира, что и мы. Они рождены были позже, но я сам видел — они помнят. Может быть, приглашение в связи с этим?
Катя-то этого не видела, значит, будет нелегко. В этот момент я замечаю — вся семья в сером. Я вопросительно смотрю на маму, а она только немного грустно улыбается.
— Мы одна семья, сын, — произносит мама. — Радость для всех, и печаль для всех. А этот день вам важен, поэтому мы все с вами.
И мы с Катей обнимаем такую понимающую маму, а Алёнка смотрит на меня так жалобно-жалобно… Поэтому получает свой кусочек хлебушка. Она всё у меня помнит, как и мы, не вышло у лекарей притушить память ребёнка, а может, они и не пытались. Тяжело вздохнув, я помогаю Кате и младшим залезть в карету, и мы отправляемся. Мы едем во дворец, а в моей памяти звучат строки нашей ленинградской мадонны, той, что звала в бой, призывая бороться. Каждый день мы боролись… Для нас-то уже всё закончено, и я знаю, что в результате мы победили, но очень жалею о том, что никогда не увижу, как салютует победителям Ленинград.
Карета въезжает в город, по которому ходят и веселятся люди, а перед моими глазами смертное время. Будто призраки, встают передо мной мои товарищи. Погибшие на боевом посту товарищи: на станциях, в машинах, в больницах. Мы-то оказались в сказке, но душа отчего-то ноет и не может успокоиться. Наверное, поэтому Алёнка цепляется за нас.
Вот и дворец. Странно, но мне обстановка совсем не кажется праздничной. Вышедшая нам навстречу царевна Милалика одета тоже совсем не празднично. Она молча кивает, приглашая нас за собой в гостиную.
— Присаживайтесь, гости дорогие, — показывает нам царевна на стулья и диван. — Я пригласила вас потому, что ваши родные не видели, через что прошли вы, а вы сами не знали Победы.
— Я знаю, что мы победили, — отвечаю ей я. — Но…
— Я понимаю тебя, Гриша, — грустно улыбается мне Милалика. — Кощей смог вытянуть из памяти, что моей, что лекарей наших, один фильм, снятый уже после Победы. Посмотри… — она показывает в сторону стены, на которой, как на экране, вдруг появляются картины.
Это кинохроника, я узнаю и места, да и людей. Катя прижимается ко мне с одного бока, а с другого Алёнка. На стене показывают Ленинград той самой зимой: и очередь за кипятком, и саночки, и вода прямо на улице. Стучит метроном, время от времени прерываемый музыкой. Я знаю эту музыку, её написал Шостакович, она наша, ленинградская. Помню, как мы слушали её у репродукторов…
А затем картины меняются: и я узнаю эти кадры, потому что передо мной наша больница. Всхлипывает Катя, узнав медсестру, несущую малышей, а я вглядываюсь в лица уставших врачей и узнаю коллег. И будто сами по себе перед глазами встают бомбоубежища, в которых рожают женщины, смесь номер пять и номер тринадцать, и малыши, умирающие и живущие, несмотря ни на что…
Я помню ту зиму, когда было холодно и от голода не было сил даже встать, но было надо! Надо встать и идти, потому что там дети, дети, для которых есть мы, врачи. И часто только мы и оставались. Девочка Таня, мальчик Витя, который не хотел кушать, просто не мог, и я вкладывал ему творог в рот руками, заставляя жить… Я помню их всех. В моих руках плачет Катя, и Алёнка тоже, а я их глажу.
И вдруг — салют, ликующий голос Ольги Берггольц, радость на лицах тех, кто хоть что-то ещё может испытывать. И теперь мы плачем втроём — разорвано кольцо! Разорвано! В этот момент мы не в сказке, не во дворце — мы там, с ними, в родном Ленинграде, среди ставших такими близкими людей. Мы видим Победу, слышим её, чувствуем вместе со всеми! И сразу же я ощущаю поддержку папы, ласку мамы и наших младших, собравшихся вокруг нас.
Я даже не понимаю, а чувствую всем своим существом — мы семья, единый организм. Но на фоне этого звучит какая-то необыкновенная песня. Уставший мужской голос негромко рассказывает о нас, и он говорит правду.
«Душе не давая сгибаться»…
1
1. Герман Орлов «Ленинградцы».
Милалика оказалась права. Показав нам не факт того, что всё закончилось, а как оно закончилось, она добилась внутреннего освобождения, и нас оставили сны. Не сразу, но оставили. Как-то очень быстро и Алёнка начала освобождаться от своего страха, так что год нам не понадобился… К концу декабря, здесь совершенно не чувствовавшегося, потому что постоянное лето, доченька перестала хвататься за хлеб, а мы с Катей сумели отпустить.
— А мы на Новый год в зиму поедем? — интересуется Алёнка, ставя непростую задачу.
— Сможем ли мы не вспоминать… — задумывается Катя. — Хотя младшим хочется, я вижу.
— Как мама сказала, мы одна семья, — напоминаю я ей. — Значит, нужно подарить радость детям.
— Давай попробуем… — не очень уверенно отвечает моя любимая.
Странно, наверное, нам здесь по тринадцать уже, совсем недавно дни рождения отмечали, а Катя — навек любимая. Причём странно становится мне, но совсем не окружающим. Истинная любовь ни для кого сюрпризом не является, зато пределом мечтаний. Мама говорит, что в последнее время истинная чаще всего встречается у пришедших извне, потому что проходят через страдания.
На наше предложение мама задумывается, но потом кивает. Лекарские обереги у нас есть, это фактически маленькая кнопка вызова «скорой», очень умно сделано. Были бы у нас такие в Ленинграде… Но там была отнюдь не сказка, потому их и не могло быть. Так вот, обереги у нас есть, в случае чего коллеги прибудут очень даже быстро. Еще одна странность — не тянет меня медициной заниматься, просто совершенно не тянет. Это детство полезло, наверное, или же что-то другое, но и работы тут для меня нет. Не болеют дети в сказочной стране, а проклясть ребёнка может решиться только слабоумный — реакция следует моментально и очень жёстко. Царевич Сергей такого не прощает, и это общеизвестно.
По слухам, Талита обрела жениха необыкновенной наружности, надо будет поздравить её. Всё-таки она старалась нам стать мамой, и не её вина, что не вышло. С истинными всегда сложно, так мама говорит, а ей виднее. Хорошо, что Талита обрела своё счастье. Она его точно заслужила, а царевна Милалика доказала, что невозможного на свете не существует. Значит, скоро будет свадьба в царской семье.
— Дети, мы едем в зимний сектор, — объявляет нам папа, пообщавшись с мамой на тему нашего с Катей предложения. — Если вашим старшим не станет плохо, то на две недели.
— А может, не надо, папа? — Славка очень серьёзен. — Может, не будем рисковать?
— Новый Год — это праздник, — объясняю я ему. — Даже там мы старались сделать его праздником. Может быть, всё получится, нельзя же вас лишать радости.
И все младшие кидаются к нам обниматься. Они знают, насколько страшна нам зима, поэтому очень ценят этот жест, да и мои слова, а я просто чувствую: мы одна семья, одно целое, несмотря ни на что. И это мне кажется правильным, даже очень. Ну и тепло в душе от ощущения большой семьи, которая точно не будет ни замерзать, ни голодать.
После объятий все разбегаются — собираться. Тёплая одежда есть у всех, хотя мы поначалу и противились зимней одежде, но коллега Сергей мне объяснил, для чего она именно нам, поэтому мы и согласились. Он оказался прав: иногда накатывал внутренний холод, и мы прятались в тепло шуб. Давно уже нет этого холода, больше месяца, наверное. Можно сказать, нас отпустила блокада, хотя, наверное, ещё живёт где-то внутри, гадина… Но в зимний сектор нам просто уже надо и не только из-за младших, мы должны принять тот факт, что мороз — не враг, снег — не смерть, а санки не значат пункт сбора умерших. Мы просто почувствовать это с Катей должны.
Сборы заканчиваются необыкновенно быстро, печку нам вызывать не надо, потому что своя карета есть, поэтому вскоре мы всей семьёй устраиваемся внутри. Странно, но даже зная, куда именно мы едем, я не чувствую никакого напряжения внутри, как будто просто на экскурсию едем. Катя тоже совершенно спокойна, а Алёнка играет с младшими, поэтому вообще отсутствует для внешнего мира.
— А число сегодня какое? — вдруг вспоминаю я.
— Тридцатое, сыночек, — улыбается мама. — Послезавтра Новый Год.
— Ого… — Катя, оказывается, тоже не уследила за датами. — Тогда тем более всё правильно.
— Дети, мы едем через осенний сектор, — сообщает нам папа. Ну, судя по реакции, младшим он напоминает, это для нас сюрприз. — Там, скорее всего, дождь, поэтому одеваться будем в карете, это понятно?
— Да, папочка, — кивает Катя.
Мне кажется, она отпустила прошлое, только я всё ещё вспоминаю и задумываюсь. Наверное, пора становиться просто подростком, обычным таким, без дополнительных мыслей, потому что детство нам дано не зря, как педиатр, я это знаю даже очень хорошо.
Карета отправляется, а я прижимаю к себе своё чудо и раздумываю о происходящем, да и о будущем тоже. С медициной мы погодим, для неё многое изучить надо. Во-первых, сама медицина благодаря опыту войны шагнула вперёд, во-вторых, тут работает какое-то колдовство, ведовство и ещё не пойми что, так что медицина у нас, фактически на уровне третьего курса, для доктора это мало, даже слишком. Торопиться не будем, некуда тут спешить.
Переход между секторами хорошо заметен: красивые ворота, украшенные золотыми листьями, которыми выложено слово «Осень». Одинокий скучающий стражник, его напарник, видимо, спит, потому что они всегда попарно дежурят. Провожая глазами карету, стражник улыбается в ответ на приветствия наших младших. За воротами действительно дождь, но дорога каменная, её не размоет, да и наплевать волшебным каретам на грязь.
— Дети, утепляться! — командует мама, доставая шубки и полушубки, потому что нам же в снегу возиться. Младшие получают что-то вроде комбинезонов на всё тело, чтобы ничто не мешало им возиться в снегу, я натягиваю полушубок, а Катя в своей серебристой шубке — просто сказочная принцесса.
Температура в карете опускается, как только мы все одеваемся. Очень умно сделано, чтобы дети не потели и не простужались затем. Но совсем уж холодно не становится, просто комфортно. Волшебство сказки необыкновенное просто — продуманное, доброе, настоящее. Широко улыбается Катя, радостно смеётся Алёнка, и я… Я чувствую себя просто очень счастливым, ничуть не опасаясь показавшихся ворот, на которых ледяным узором выведено «Зима». Я верю: это сказочная зима, добрая!
Прибыли мы вечером, поэтому я не особо обратил внимание на окружающую действительность. Прибыли, расселились, поужинали и спать улеглись. И не снилось нам ничего. А вот утром…
Я открываю глаза в каком-то подсознательном ожидании чуда. Окна закрыты тёмными шторами, спальня у нас небольшая — две кровати, потому что Алёнка всё равно с нами, шкаф, и всё. Обои зелёные, шторы, кстати, тоже, видимо, чтобы создать нам максимально комфортные условия.
— Проснулся, любимый? — уточняет Катенька.
— Вроде бы да, — киваю в ответ. — Встаём?
— Нет страха, Гришенька, — я чувствую её улыбку, а затем мы обнимаемся. — Совсем нет страха, будто и не было ничего…
— Ну где вы так долго! — из-за резко открывшейся двери показывается недовольная отсутствием родителей Алёнка. — Мы уже и позавтракали, а вы разоспались, когда на улице такая красота!
— Не страшно Алёнушке, — констатирует Катенька. — Иди, маленькая, сейчас и мы придём.
Дочка исчезает, а мы встаём, потому что ничего другого от нас и не ждут. Да и нехорошо всех задерживать. Я ощущаю себя сейчас вовсе не взрослым дядькой, а вполне так себе ребёнком. Такое ощущение, будто за ночь слегка изменилось восприятие мира, и это дарит некоторый дискомфорт, но я давлю в себе эти ощущения, хотя Катя реагирует, конечно.
Мы выходим к завтраку, где нас уже ждут, потому что младшие отказываются куда-то идти без старших. Семья мы единая, радость — на всех, беду, не дай бог, тоже на всех разделим. И так мне тепло от этого, так хорошо на душе становится, что я улыбаюсь. Рядом улыбается и Катя, с самого утра в хорошем настроении любимая моя. Самая-самая.
Как можно быстрее поев, мы одеваемся, чтобы затем вывалиться весёлой гурьбой на заскрипевший под ногами снег. Катя сжимает мою руку, поддерживая, а я смотрю на санки, желая остановить Алёнку, да и младших, не дать усесться на них, как будто что-то страшное может произойти, если обычные такие санки украсятся нашими младшими.
— Что, родной? — тихо спрашивает меня Катенька.
— Санки… — отвечаю я ей, на что она кивает и подводит меня к ним поближе.
— Посмотри, они совсем другие, — начинает объяснять мне, как маленькому, милая моя девочка. — Деревянные, и вот как загнуты, видишь?
— Вижу, — тихо отвечаю я, пытаясь справиться с собой, а Катя меня роняет на санки, усаживаясь поверх.
— Ну что? — интересуется она с улыбкой.
И меня отпускает напряжение. Оно как-то совсем незаметно пропадает, а потом Катя кивает кому-то, и мы вдруг начинаем движение. Всё быстрей и быстрей, любимая ложится на меня, я обнимаю её, ощущая невыразимое чувство полёта, как в детстве. Мы просто летим куда-то, Катя повизгивает от радости, а я понимаю: ничего не случится, мы в сказке, мы просто в сказке.
— Ну что? — интересуется она, когда движение замедляется. — Будешь ещё бояться?
— Не буду, — улыбаюсь я ей.
Ну а затем мы катаем младших, играем в снежки, и зима больше не пугает меня. Не встают перед глазами обледенелые трамваи, люди, везущие в санках воду и мёртвых, — я всё это, конечно, помню, но сейчас я просто играю в снегу, как до войны. А младшие наши счастливые, и Алёнка радостно смеётся, заставляя улыбаться и меня. Мы смогли победить свой страх. Я смог, а у Кати всё получилось само собой.
И вечером мы сидим за праздничным столом, у красиво украшенной ёлки, ощущая просто запредельное счастье. Блокада нами не забыта, но мы просто живём дальше. Мы живём, потому что жизнь продолжается, и в этой жизни мы должны, просто обязаны быть счастливы.
— Ты счастлива, милая? — спрашиваю я Катю.
— Да, мой хороший, — отвечает она мне, словно освещая весь мир вокруг своей прекрасной улыбкой.
Мы провожаем старый год, встречая новый, год, в котором не будет ни страха, ни боли. Всё плохое остаётся позади, а впереди только счастливая жизнь, я знаю, я верю в это. И спать мы уходим с этими мыслями — впереди будет счастье. Мы заслужили это счастье, так же, как и Алёнка, устроившаяся сегодня между родителями. И мы разрешили, конечно, Новый год же…
В эту ночь нам всем троим снится один и тот же сон. Будто идём мы все втроем по проспекту. Вокруг улыбающиеся люди, булочные ещё не полны хлеба, но его вдосталь, потому что нет блокады, нет врага под стенами города — он подыхает в своём логове, окружённом нашими солдатами. Где-то там и мои друзья, может, и коллеги, но сейчас мы идём втроём, потому что знаем: сейчас нам скажут то, к чему мы шли столько дней. Темнеет, но улицы полны света, а небо уже полностью наше, и можно сорвать светомаскировку, хоть и страшно. И тут…
— Внимание! Говорит Москва! — доносится из репродукторов. Все люди на проспекте, буквально людское море, как будто весь Ленинград сейчас здесь, замирают.
Все замирают, потому что голос Левитана, знакомый каждому, звучит радостно, торжествующе. И мы понимаем, что именно он сейчас скажет. Замирают люди вокруг нас, всхлипывает моя Катенька, смирно сидит на моих руках Алёнушка, слушая, что говорит дядя из самой Москвы.
— Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена! — торжественно звучит над нами, и мы плачем. Мы плачем, потому что в этот миг нам говорят, что война закончена.
Повисают над головами гроздья салюта, люди кричат, смеются и плачут. Дорогой ценой нам далась Победа, но мы победили. Я понимаю: победили именно мы, живые и мёртвые, воевавшие и трудившиеся в тылу, мы победили! И, визжа от счастья, взлетает в небо Алёнка, поняв, что больше не будет бомб, холода и грызущего изнутри голода. Мы победили.
Мы просыпаемся в слезах, все трое. Мы просыпаемся и плачем, а на этот плач собирается вся семья. Все наши родные, очень близкие люди разделяют с нами Победу, хоть никогда и не видели, как бывает плохо, не чувствовали страшного голода, они с нами всегда.
— Мама, а почему сестрёнка плачет? — спрашивает Дана, глядя на Катю.
— Кате, Грише и Алёнке сделали подарок, — объясняет мама. — Они увидели то, чего и не ждали увидеть, отчего теперь всё будет хорошо.
Успокоившись, мы одеваемся и ещё даже до завтрака вылезаем на улицу, к ёлочке. Подарки же! Хотя мы трое получили самый важный подарок — мы видели Победу. Чувствовали её, смотрели салют и на счастливых людей вокруг. Мы были с ними сегодня во сне. Это очень большой подарок, просто неописуемый.
А возле ёлки, прямо около гостиного дома, обнаруживается и настоящий Дед Мороз. Он одаривает всех подарками, но нам с Катей не протягивает ни медвежонка, ни сладость. Одарив наших младших, маму и папу ещё, Дед Мороз подходит к нам с Катей. Одет он в красную шубу, посох у него, как в сказках, и взгляд испытующий.
— Помнишь, как раздавал малышам конфеты? — спрашивает он меня, на что я киваю. — За то, что были вы такими, я сделаю вам подарок.
— Да мы уже получили подарок, — улыбается Катя в ответ. — Очень большой подарок.
— Вы станете детьми, сны о прошлом больше не придут к вам, — торжественно произносит Дед Мороз. — А ваша жизнь будет полна всего того, чего желали вам ваши малыши.
Что он имеет в виду, мы узнаем только позже, а сейчас мы веселимся, играем и чувствуем себя самыми счастливыми на свете.
Здравствуй, школа.
Попрощавшись с мамой и грустно остающейся дома Машей, которой до школы ещё далеко, отправляемся в школу. Алёнка с Даной в начальную, Славка в свой класс, а мы — в Школу Ведовства. Алёнка совсем уже не плачет, хоть и немного волнуется. Но дочка наша знает — если что, папа перевернёт всё вверх дном. Доверяет она нам очень, ну и мы ей, конечно, как же иначе?
Карета начинает движение, а я задумываюсь, обнимая дающую указания доченьке Катю. Что-то я о любимой не знаю, учитывая список того, что в школе делать нельзя. Слушаю с большим интересом, отчего Катенька, кажется, смущается. Младшие стараются не хихикать, Алёнка же сидит с видом послушной девочки, просто сущего ангелочка, а я стараюсь не улыбаться от этого вида.
Судорожно цепляться за нас она перестала, что очень, по-моему, хорошо, да и мы с Катей расслабились, а сейчас едем на свой первый урок. Интересно, чему здесь посвящён именно первый урок? Буду думать об этом и стараться не беспокоиться. А беспокоюсь я за Алёнку — не напугали бы её. Обидеть доченьку почти невозможно, а вот напугать…
— Гриша, не беспокойся, я присмотрю, — говорит мне Славка.
Мы семья, настоящая, и понимаем друг друга с полувзгляда даже. Вот, если подумать, даже не представляю себе, как так получилось, но вышло именно так, поэтому мы все счастливы. Настоящее счастливое детство. У меня во второй раз, а у Катеньки моей в первый. Она наслаждается этим каждый день, я же вижу.
— Нам пора, — сообщает мне брат.
Я обнимаю девочек на прощанье. Здесь не принято детей вести в школу большой толпой, никаких построений, объявлений тоже нет — просто пришли, и с ними там играют. Учат, конечно, но в игре, отчего дети ходят в школу с удовольствием. А это очень важно — не потому, что «надо», а потому, что «хочется». Продумано здесь многое, очень хорошо продумано, причём, по слухам, Милаликой. Не зря её люди так любят, не зря.
Я смотрю вослед младшим, тихонько вздыхая. Вот и пошла Алёнка в школу, на своих ногах пошла, всё, как я ей когда-то обещал в голодном году. Теперь доченька будет счастлива, да и мы тоже. Катя тянет меня в сторону нашей школы, она всё понимает, выдёргивая меня из размышлений.
— Успеешь ещё, — сообщает мне любимая. — У нас уроки!
— У нас уроки, — улыбаюсь я ей в ответ. — Пойдём…
За мраморной лестницей открывается коридор, а там и наш класс. Вполне привычный класс, совсем как у нас в школе, даже парты те же самые. Нам улыбаются другие школьники, мы улыбаемся им. Насколько я понимаю, познакомиться успеем ещё, а сейчас у нас урок. Садимся с Катей за парту, её рука в моей, потому что расцепляемся мы неохотно. В класс входит… видимо, учитель.
— Здравствуйте, меня зовут Мефодий Игоревич, — представляется он. — Вас всех я знаю, поэтому знакомство отложим на перемену. Сегодня мы с вами сначала поговорим о нашем мире, а затем вас ждёт наша директор на обычную экскурсию. Вопросы по нашим планам есть?
Он действительно ждёт вопросов? Но все сидят молча, да и мы с Катей. Мефодий Игоревич сообщает нам, что ничего записывать не надо, потому что урок у нас вводный, а всё необходимое мы будем изучать более подробно — или не будем, ибо для любопытных существует библиотека. Очень интересный подход, честно говоря, никогда такого не видел. Катя тоже выглядит несколько ошарашенной.
— Итак, — Мефодий Игоревич вздыхает, — мир наш зовётся Русью. Нет никаких звёзд и других планет, строго говоря, планета одна, и она довольно протяжённая. Лет триста назад известный путешественник отправился к краю царства, да так и сгинул. Царство тоже одно — Тридевятое. Раньше-то к нам немцы всякие через Посольский Приказ хаживали, но царевна Милалика это шатание прекратила. Царство наше возникло из веры народа, из сказок, из преданий. Чем больше людей верят во что-то, тем реальнее оно становится.
Вот оно как… Но это ни разу не новость. Мы действительно живём в сказке, во многом благодаря царевне Милалике, ибо именно она сделала сказку сказкой, а не чем-то похожим на ночной кошмар. Что же, будем жить в сказке.
А тем временем Мефодий Игоревич рассказывает, что царство окружают миры, выдуманные людьми, и когда душа устремляется в Тридевятое, она обретает и новое юное тело, и возможность формировать мир вокруг себя. Теперь я понимаю, что именно происходило в переходном мире со мной. Вопрос только, по какому критерию выбираются те, кого пускают в Тридевятое.
— Вам об этом расскажут, — отвечает мне учитель. — Но одно я могу рассказать, потому что это не тайна: они все сироты и обладают чистой душой. Перенесли страдания, потери, болезнь… О себе не думай, лекарь, за тебя просили те, кого ты спас и кого не сумел. А вот возлюбленная твоя — её детство полно было страдания… Понимаешь?
— Понимаю, — киваю я, поблагодарив.
Я действительно понимаю: Тридевятое — это награда. Награда самой сути настрадавшегося человека за то, что он остался человеком. А для кого-то ещё один шанс обрести счастье, как у меня, например. Это очень важно, по-моему, — возможность получить ещё один шанс, семью и жить в сказке. Спасибо за это тому, кто решает, кто бы это ни был.
Ну и об истинных говорит Мефодий Игоревич. На самом деле получается всё просто — пронёсшие свою любовь через смерть, сохранившие её несмотря ни на что и обретают дар истинной любви, потому что это не любовь плотская, а душевная. Сами души договариваются — быть всегда. Именно поэтому и истинная. Урок заканчивается именно на этой ноте, а через десять минут нас Яга во дворе ждёт. Но пока…
— Привет, меня Татьяна зовут, — представляется миловидная девочка лет десяти, одетая в красивый сарафан. — А правду бают, что ты князь? — сходу спрашивает она.
— Катя и Гриша, — представляю я нас, а потом со вздохом признаю. — Правда, да только…
— И об этом люди говорят, что ты титул свой на семью и любовь променял, — улыбается девочка, отчего её серые глаза будто подсвечиваются изнутри.
— Не вижу в этом ничего плохого, — улыбается не чувствующая агрессии Катя.
— То не плохо, — качает головой Таня. — Вы легендой стали…
Вот это уже сюрприз. Я расспрашиваю девочку, и тут оказывается, что о князе Нефёдове многие говорят. Сменяв свой титул и каменный дом на счастье с семьёй в деревне, я стал примером для многих, кто за деньгами не видел души. Даже не знаю, как на это реагировать. Наверное, с улыбкой?
— Да, — соглашаюсь я, стукнувшись затылком о небо. — Согласен, тут не полетаешь.
— Ну вот, — назидательно произносит Катя. — Так что нечего и бояться.
— Я тебе потом звёздочку на память отковыряю, — улыбаюсь ей. — Потому что ты сама как звёздочка просто.
— Отпустил себя мой милый, — шепчет любимая, смущаясь. — Иди ко мне.
Традиционная экскурсия Яги специально предназначена для таких, как мы, — ощутить небо под руками и успокоиться, а то много откуда приходят. И хорошо, когда из одного мира, а ведь бывает, что нет… Я спускаюсь по лестнице обратно в ступу легендарной нашей, усаживаюсь на лавку, Катя находит себе место у меня на коленях, отчего тянет улыбаться. Мы — истинная пара, нам многое можно, даже то, что считается неприличным для других.
Что же, этот вопрос решился, действительно можно расслабиться. Сегодня наши уроки закончены, сейчас заберём младших и отправимся к ожидающей нас маме. Очень хочется домой, несмотря на то что в школе интересно. Вот сейчас ступа опустится, а там уже и младшие наши. Алёнка, кстати, бабушку тоже мамой называет, получается, у неё две мамы, отчего все улыбаются. Это же хорошо, когда все улыбаются?
Ступа медленно опускается, вот уже и земля, а я изнываю от нетерпения. Катенька моя даже подпрыгивает, сама этого не замечая, а Яга улыбается. Всё она отлично понимает, да и саму её радует отсутствие грустных мордашек. Мы выскакиваем, едва лишь нам кивает легендарная представительница мифологии, сразу же устремляясь к начальной школе. Забытая карета катится чуть позади сама.
И вот из терема начальной школы показываются дети. Алёнка с Даной о чём-то переговаривается, а потом видит нас. И будто солнышко зажигается — счастливый ребёнок, забыв обо всём, бежит к нам.
— Мама! Папа! — кричит Алёнушка наша, чуть не сшибая с ног обоих.
Сразу же, без перехода, начинает рассказывать, тут подбегает и Дана, получая свою долю обнимашек, и даже серьёзный Славка. Мы одна семья. И вот сейчас это видно лучше, чем когда бы ни было. Обнимаемся впятером, чтобы затем залезть в карету, отправляясь домой, где нас мамочка ждёт и Машенька наша. Младшая самая, чудо просто.
— А ещё там есть мальчик, на тебя, папочка, похожий, — замечает Алёнка. Мне бы тут насторожиться, но я пропускаю эту фразу мимо ушей, а зря.
Карета отправляется домой, а мы слушаем младших — буквально фонтанирующих радостью девочек и комментарии Славки, тоже очень радостного за них. А дома нас всех ждёт праздник, очень тёплый семейный праздник, отчего я чувствую себя совершенно счастливым, и Катенька моя, конечно, тоже, а Алёнка прыгает от радости.
Уверившись, что Алёнушка вполне может уже учиться, я успокаиваюсь, и Катенька тоже, а как же, ведь она мама. Совсем юная, но всё равно же. И начинаются школьные дни — уроки, уроки, уроки. Они безумно интересные, эти уроки, к тому же у нас как-то мгновенно появляется куча друзей, с которыми мы и на речку бегаем, благо, она тут есть, и шалим понемногу. Сильно шалить не получается, потому что Алёнка же, и младшие, которым мы очень-очень нужны. Ну и они нам, конечно.
Ну и, разумеется, мимо урока Кикиморы Александровны, мы тоже не просквозили. Коллеги-доктора местные рассказали мне уже о том, что бывает, если истинные берёзку обнимут, да и в царской семье на эту тему активно шутили, поэтому для меня жалобные глаза учительницы сюрпризом не были, а вот для Кати — для неё да. Я стоически молчал до последнего!
— Сегодня у нас практическое занятие, — косясь на нас, сообщает Кикимора Александровна. — Прошу всех следовать за мной…
— А почему учительница на нас так косится? — интересуется у меня Катя.
— Понимаешь, сейчас у нас занятие по силам природы, — объясняю я ей. — Так как практическое, то что-то связанное с ведовством, а мы с тобой истинные.
— Ре-зо-на-анс, — доходит до моей любимой, явно желающей пошалить.
Судя по выражению лица, Кикимора Александровна это желание моей очень любимой девочки чувствует, поэтому уже заранее предвкушает «награду» от директора. Очень уж тоскливо-жалобные у неё глаза становятся, всё-таки каждый цикл обучения она на неделю рогами украшается с лёгкой руки Яги. Это я тоже знаю уже, ещё во дворце узнал, кстати.
— Хочешь напакостить? — интересуюсь я у Кати.
— Знаешь… — она задумывается, — мне её обнять и успокоить хочется, а не пакостить.
— Ну это не запрещено, по-моему… — этого момента я не помню, но вот мысль «а что будет, если» прочно поселяется в моей голове.
На её счастье, Кикимора Александровна мысли не читает, поэтому просто усаживает нас всех на печь и увозит в сторону леса, объясняя это тем, что переносить столицу — мысль плохая и многие будут недовольны. По лицам одноклассников я вижу, что они знают, о чём идёт речь. А ещё они выжидающе поглядывают в нашу сторону, понятно почему — мы истинные, и бардак, если что, устроить можем только мы.
— Гриша, Катя, — просит нас Кикимора Александровна, когда печка останавливается. — Пожалуйста, не обнимайте дерево! — она всхлипывает, и тут даже мне становится её жалко.
— Пошли обнимать? — спрашиваю я уверенно кивнувшую Катю.
— Пошли! — она делает первый шаг, но вдруг останавливается. Останавливаюсь и я, потому что будто стена перед нами — пройти невозможно.
— Не надо так шалить, — доносится со спины голос Яги. — И жалеть её не надо, где я посреди цикла другую учительницу найду?
Глаза Кикиморы Александровны, услышавшей это, наполняются ужасом. Она будто бы хочет убежать, но тоже не может, потому что как-то неожиданно оказавшаяся совсем рядом с ней Яга цепко держит учительницу за невесть откуда взявшийся пушистый хвост. Точно же не было у неё хвоста раньше!
— Я тебе сколько раз говорила: сначала объясняешь, что и почему нельзя? — спокойно интересуется легендарная представительница. — В классе объясняешь! А вот пожалели бы они тебя, что было бы?
Мы не понимаем, в чём дело и что плохого в нашей задумке, и тогда Яга, всё ещё держа повизгивающую Кикимору Александровну за роскошный серый, кажется, лисий хвост, объясняет нам, что в результате резонанса учительница наша стала бы ивой плакучей, потому как нельзя нечисть жалеть, плохо это для нечисти заканчивается. Тут Катя говорит: «Ой», — и нас отпускают домой, потому что ведовство для нас пока заканчивается.
Пожалуй, это последнее такое происшествие за все годы обучения, потому что дома мы послушные, а в школе — хорошие. А если и нет, то доказать почти невозможно, а поймать — так и вообще фантастика.
Школьные годы потом вспоминаются просто как счастье, потому что мы действительно получили наше детство. Особенно моя любимая. Ну а после школы перед нами встаёт выбор. Можно вернуться к медицине, вот только «скорая» тут не нужна, а больница пустует, а нам обоим работа нужна, ежедневный труд, счастливые мордашки, поиск, победы и поражения, так что выбор наш очевиден, тем более Катя так в прошлой жизни мечтала.
Всё-таки очень здорово оказалось жить в сказке. Мы с Катей и Алёнкой обрели семью. Самая большая, волшебная мечта любимой моей девочки исполнилась. Да и Алёнкина тоже. Разве может существовать большая радость на свете, чем счастье любимой и детей?
Сижу, бумажки перебираю, Серёжа сзади обнимает, хорошо, спокойно. Малышей старшие на море увезли, плескаться, а во дворце только мы с Серёжей и мама с папой. Полдня тишины — чем не праздник?
Блокадники смогли отпустить своё прошлое, уж десяток лет минуло. Спокойно в царстве, солнечно как-то, даже заговоры попритихли, но чувствует моя за… вместилище интуиции, что сюрпризы на этом не закончились. Неожиданно, кстати, решили бывшие врачи блокадного Ленинграда с выбором профессии, но я их понимаю — учиться с нуля то ещё удовольствие, так что приходят Гриша и Катя к счастливым детям. Очень их дети любят, оно и понятно, кстати.
Талита недавно младшего родила — на этот раз ушки взял от папы, а глазки — от мамы. Дивный такой малыш, кажется, весь дворец вокруг него скачет, а мне чего-то вдруг хочется… Опять детей захотелось. Кстати, о детях! Единые-то дерево создали, дуб-дубом, да только растут на нём не желуди, а яблочки молодильные, как в сказках. Поэтому и охрана там очень серьёзная, потому что дураков хватает.
— Серёжа, давай ещё детей заведём? — предлагаю я мужу. Вот виден всё-таки опыт — даже не удивился.
— Вопросов нет, — пожимает он плечами. — Всё, что хочешь, душа моя. Что звёздочку с неба, что близнецов в пузо.
— Не спеши, дочка, — слышу я мамин голос.
В кабинет входит мама — всё такая же, молодая, стороннему человеку кажется, мы с ней в одном возрасте. И папа рядом с ней. Они тоже истинные. По преданиям, трон только истинная пара и может занять, а другую трон не примет. Ну у нас сказка, так что вполне возможно, конечно. Я разворачиваюсь в сторону мамочки, ибо очень мне интересно, с чем она пришла.
— Мы тут с отцом обсудили, — говорит она мне. — Поднадоело нам на троне, потому хотим мы его тебе передать, а взамен…
— Так, учитывая, что большая часть дел и так на мне, то, как муж говорит, вопросов нет, — отвечаю я, хотя называться именно царицей не сильно хочется, привыкла я к тому, что царица именно мама. — Но ты же не об этом.
— Детьми мы с папой стать хотим, малышами, — произносит мамочка. — Чтобы детство, да не такое, как у нас обоих было когда-то…
— И не убоитесь… воспитания? — улыбаюсь я.
— Ты детям попу бить запретила, — хихикает мама совсем по-девичьи. — Так что нет.
— Значит, мама пойдёт в дочки, а папа в сыночки? — с интересом спрашивает Сергей. — Ну а что, мне нравится — ни тебе токсикоза, ни мне истерики, если башню от такой «Санта-Барбары» не собьёт.
— Не собьёт, — вздыхаю я, задумываясь.
Мама права — у неё детство было очень невесёлым, да и у папы тоже, а я их в два раза сильнее любить буду. Мне уже часто не нужен мамин совет, да и папино наставление, хотя приятно, когда мама обнимает, но я всё понимаю. Мамочка хочет быть счастливой, хочет начать сначала, значит, я сделаю всё возможное, чтобы она была. Вот только не знаю, будет ли мама помнить, что была царицей? Надо лекарей позвать да расспросить.
— Так, мама, папа, давайте я позову лекарей, и мы с ними все вместе поговорим? — предлагаю я родителям.
— Умница, доченька, — улыбается папа. — Всё ты правильно поняла.
— Мне будет нелегко морально, — признаюсь я. — Всё-таки я привыкла, но буду взамен тискать вас, а от меня не убежишь.
— Глядя на твоих детей, дочка, мне всегда очень хотелось побывать на их месте, — признаётся мамочка, прожившая не самую простую жизнь, согревавшая меня, когда было плохо, радовавшаяся, обнимавшая…
И ведь она не уйти хочет, она хочет стать дочкиной дочкой, и я… Я понимаю её и, наверное, поддерживаю. Ну, значит, придётся побыть царицей, а там посмотрим. Хотя, если способ рабочий, то чередоваться будем, хи-хи-хи.
— Какое-то у тебя выражение лица предвкушающее, — замечает муж.
— Ты царём быть готовься, — отвечаю я ему, понимая, что метод действительно рабочий и довольно эффективный, — и лекарей мне сюда вызови.
Варя с Серёжей прибывают быстро, ибо живут здесь же. Входят в мой кабинет, с тревогой озираясь, но, не увидев криминала, застывают с немым вопросом в глазах, а я быстро, буквально в двух словах, объясняю суть проблемы. Мамочка подтверждает, да и папа кивает, отчего те убеждаются, что мы не шутим.
— Ну так опыты с молодильными яблоками проведены были, — сообщает мне Сергей, который врач, а не который муж. — За десять лет последствий обнаружено не было, так что со стороны лекарской науки возражений нет. Но вы понимаете, что забудете большую часть своей жизни?
— Вот уж плакать не будем, — вздыхает папа.
— Ну, тогда… — задумывается лекарь и открывает сумку, где в специальных контейнерах как раз два яблока.
— Ты знал⁈ — удивляюсь я. — Но откуда?
— Тоже мне, бином Ньютона, — отвечает мне Варвара. — Царь с царицей к дубу зачастили, понятно же, о чём думают. Мы и дозировку подготовили, станут они у тебя полугодовалыми. Будет и у царицы два ведра веселья.
Мамочка, услышав это, чуть не плачет от счастья, ну а затем лекари удаляются, а мы обнимаемся на прощанье. Сейчас мамочка с папочкой станут малышами, превратившись в моих детей. Очень любимых, но детей. Так не хочется их отпускать! Я… я плачу, просто горько плачу.
— Нет, доченька, давай тогда отложим, — переглянувшись с мамой, говорит папа. — Не надо себе так сердце рвать.
— Нет, я смогу… — отвечаю я, а у самой уже истерика.
На моё счастье, лекари далеко не ушли, поэтому меня довольно быстро приводят в себя, успокоив, но я цепляюсь за маму и папу, просто не в силах их отпустить. Мама говорит папе, что она предупреждала, а я просто не могу от них оторваться и в этот момент так похожа на ту, ленинградскую малышку, когда блокадники только попали в царство. Я просто не могу отпустить родителей, но не могу и объяснить себе своего поведения.
— Давайте отложим этот вопрос на попозже, — просит родителей Серёжа. — Любимую надо подготовить, иначе всем плохо будет.
— Серёжа, что со мной? — обращаюсь я к нему. — У меня от одной мысли, что мамы и папы не будет, земля из-под ног уходит! Почему?
— Потому что ты мамина дочка, — объясняет мне мой муж. — Ты просто не можешь иначе, но при этом мучаешь и себя, и их. Я что-нибудь придумаю, поверь мне.
И я верю, конечно, ведь я не хочу мучать мамочку и папочку! Странно, я сейчас будто становлюсь ребёнком, отчаянно цепляющимся за родителей, но как так? Пусть Серёжа найдёт выход!
Я смотрю в окно на людское море у самого дворца. Сегодня я стану царицей, а Серёжа мой царём. Будет править, пока не надоест, хотя ему уже, но его никто не спрашивает, как и меня, собственно. На душе немного тоскливо, потому что мама и папа стали моими очень-очень любимыми малышами.
Уговорили они меня, конечно, ещё как уговорили. В конце концов Яга создала в тайной комнате дворца зеркало, куда слепки чего-то там поместила. И теперь, если совсем припрёт, я смогу прийти и выговориться родителям. Не знаю, почему во сне проснулась маленькая Милалика, которой важней всего на свете мама и папа, но они сами так решили, и Яга права — так лучше, чем смерть. Намного лучше, потому что похороны меня бы размазали просто.
А ещё выяснилось, что память свою они не потеряют. Придёт время и кое-что мама и папа вспомнят. Вот подрастут и вспомнят… А пока я буду их любить, сделав им самое волшебное детство, за всё, что мама и папа для меня сделали. За всё! Но вот только такой метод я, наверное, не применю, детей будет до слёз жалко. Хотя вернёмся к этому лет через двести.
Я подхожу к колыбели и останавливаюсь, глядя на двоих малышей. Всё-таки знать, что родители не умерли, а стали маленькими, гораздо проще. Сердце не так болит, конечно… ну и дети поддерживают свою маму. Мы справимся, вот только я не хочу такого ни Алёнке, ни Сашке, никому. Поэтому у меня будет время подумать.
— Любимая, пора, — зовёт меня Серёжа.
Да, действительно пора. Я без него и не выжила бы, наверное. Мой любимый, самый-самый, жизнь моя. Я поднимаюсь и иду рядом. Наши руки сплетены, ведь мы едины, а на улице народ, наш народ. Люди разных сословий радостно приветствуют своих царя и царицу, хотя ещё вчера грустили оттого, что мама объявила о передаче трона.
Сам ритуал довольно прост. Сейчас Яга и Кощей возложат нам на голову царские венцы, и если мы достойны трона, то засияют они ярким светом, а если нет, то придёт очередь моих детей. Но мне почему-то кажется, что такого простого выхода не будет, не зря мама так улыбалась вчера, рассказывая обо всём.
— Возлагаю венец на главу твою, — ехидно ухмыляющийся Кощей и Яга говорят в унисон. — Правь честно!
Вспышка! Просто ярчайшая вспышка света заливает всё вокруг, как будто зенитный прожектор зажёгся, видела я подобное однажды. И ликующий вопль толпы! Такая вспышка многое значит, ну я только вздыхаю. Вот и стала Милалика царицей.
— Ну что, царь-батюшка? — хихикаю я, пихая локтем Серёжу. — Объявляй народные гуляния, традиция!
— Да уж, придётся, — вздыхает он.
За порядком следит хорошо выдрессированная стража, за всем остальным — лекари, а мы возвращаемся во дворец. Во-первых, у нас торжественный обед, а во-вторых, у меня малыши. Алёнка так маленьким братику и сестрёнке обрадовалась, несмотря даже на то, что она знает — это бабушка с дедушкой. Но теперь у них будет счастливое детство. Обязательно будет, или я не Милалика!
Вот и малыши мои, солнышко ясные. Мама улыбается мне так счастливо, что тоска покидает моё сердце. Они будут счастливы, а что может быть важней для дочери? Вот и я думаю, что ничего. Значит, придётся править, куда деваться-то, тем более, я и так этим занималась последнее время. Мама с папой на меня вообще всё переложили, значит, готовились… Партизанские родители. Ла-а-адно…
— Милалика, пошли пузо набивать! — зовёт меня Серёжа, а я всё не могу оторваться от малышей, и тогда он берёт колыбель в одну руку, меня другой рукой и ведёт в обеденный зал.
— Спасибо, любимый, — благодарю я его, на что он меня просто целует.
Передо мной вся моя огромная семья. Она действительно очень большая, но мы все вместе. Нет ни распрей, ни обид, ни какой-то злости, потому что мы так воспитываем своих детей. И я горжусь каждым из детей, и теми, что стали большими, и совсем малышами. Они все наши дети.
— За здравие батюшки-царя да царицы его! — звучит первый тост.
Ну это традиции. Традиционные три тоста, а потом можно просто есть и общаться, если малыши позволят. А за окном гуляет столица, это они ещё не знают, что все крестьяне, да и вообще не самые богатые люди сегодня получили немного денег. И вроде бы, для богача тьфу, но для таких семей очень важны эти деньги. Многие их детям отложат, ну а кто пропьёт, так того судьба накажет. Монеты-то зачарованные! Тоже своеобразная пакость, царица я или погулять вышла?
Мы мирно общаемся, когда к Сергею подходит стражник. Точно, муж мой нового начальника охраны не назначил, вот они все сразу к нему и идут, тоже привыкли, значит. Муж мой внимательно слушает, кивает, отдаёт какие-то распоряжения, после чего возвращается к столу.
— Что там? — интересуюсь я.
— Новенькие прошли Звёздной Дорогой, — объясняет он. — Девочка и мальчик, но статус пока непонятен. Очень боятся открытых пространств, окон, и тому подобное…
— То есть жили в космосе? — припоминаю я Ивана с Марьей.
— Да вот не похоже, — отвечает мне муж. — Девочка двигается с большим трудом, проблемы похожи на Котёнка, помнишь?
— Помню, — киваю я. Что тут помнить, вон она сидит, улыбается. — То есть не космос, а что?
— Как бы не неудачно брошенный валенок, — иносказательно сообщает мне муж, точно зная, что я пойму, о чём речь.
— Ой, ма-а-ать… — тяну я, сообразив, о чём он.
Если дети пришли из мира, где они жили в очень замкнутых помещениях, то будет весело, причём, я так полагаю, всем. Сказок они могут и не знать, например, будут именно как Иван да Марья… А ведь в истории космических наших были какие-то подобные случаи, насколько я помню. То есть ни истории, ни сказок новенькие могут и не знать, тогда их напугает что угодно.
Вон лекари уже поднялись, что-то торопливо дожевывая, я прошу их держать меня в курсе, получая в ответ кивок. Ребята поехали, Серёжа с Варей разберутся, они опытные. Но вот с детьми, похоже, будет совсем непросто, как бы и мне не пришлось подключаться, да забирать их во дворец, ведь другие их просто не поймут.
Кому-то может показаться странной такая забота о пришедших в наш мир детях, но только не у нас. В Тридевятом Царстве, которым правим мы с Серёжей, это норма. Такая же, как восход и закат солнца. За прошедшие годы мы все вместе добились понимания того, что для нас для всех значат дети. Чужих детей не бывает, они все дети, наше будущее, смысл нашей жизни. И в отношении них работает простой принцип: дети превыше всего, так же, как для детей нет ничего дороже мамы и папы.
Так что надо заканчивать с обедом и поехать взглянуть на наших новых маугли, чтобы понять, кого им в мамы определить, потому что им, как и всем нам, очень нужна мама. И папа, конечно. Как же без папы-то?
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: