Смотрю я на него и думаю: чего я приехала? С предками посралась, конечно, из-за него. Ну и они тоже нудные до невозможности. «Иди в универ». Что я там не видела? Та же школа, от которой я устала, а хочется… Много чего хочется, но у предков с баблом зажим, хотя есть, я видела. Ну вот и сорвалась к Валере за тысячи километров. Потому что дома-то у меня парня нет, батя позаботился, гад. А мне восемнадцать, я право имею!

Сидим вот в кафе, а поговорить не о чем. В интернете он разговорчивый был, а как приехала, только и облизывает взглядом да смотрит совсем не в глаза. Понятно мне, что Валере надо, только не хочу я просто так перепихиваться, как подруги. Мне любви хочется, а тут ею и не пахнет. Ручонки чуть не дрожат, когда к платью моему тянется. Ну и я провокаторша, конечно, по летнему времени на мне свободное платье до середины бедра, хотела, значит, его проверить. Проверила, теперь или ложиться, или возвращаться.

Пищит телефон, кидаю взгляд на экран. Какое-то сообщение от МЧС[1], смахиваю не читая. Меня-то это точно касаться не может. Хочу я под него ложиться или нет, вот в чём вопрос? Ну, допустим, перепихнёмся, и что? Говорить с ним не о чем, обеспечить меня он не в состоянии, по часам дешёвым видно. Ну и смысл дарить себя за просто так?

— Проводишь меня? — интересуюсь я.

— Куда? — удивляется Валера.

Ну правильно, я же, по идее, на неделю приехала, только не хочется мне тут неделю торчать. Он мне за день надоел. По улицам поводил, какие-то красоты неинтересные показал и думает, что обязательная программа закончилась. А мне с ним скучно, просто скучно, и всё.

— На вокзал, — отвечаю я.

Глаза Валеры вспыхивают скрытой злостью. Сообразил, значит, что мимо просквозил, злится. Как бы не напал от расстройства… Значит, такси отпадает, поедем на метро — там куча народа, он не рискнёт. Опасаюсь я, значит, мало ли. Вон Верка парню так же от ворот поворот дала, а он её силой взял, а потом запугал так, что она в полицию побоялась пойти, а я нет. Правда, она меня после этого нехорошим словом назвала, но кто как обзывается, тот сам так и называется, о чём я ей и рассказала. Подрались мы тогда, насилу нас растащили, помню…

— Хорошо, — кивает Валера. — Пошли.

И идёт в сторону метрополитена. Понял, что ли, что я его опасаюсь? Или мысли читает? Непонятно. Но идём. Со мной сумка только небольшая, я её сама тащу, этот придурок и не догадался помощь предложить. Нет, всё-таки не подходит мне такой. Другого искать буду. Вернусь домой в свой приморский южный город, найду там кого-нибудь из богатеньких… Эх, мечты. Батя ему враз крылья обрежет…

Спускаемся. Метро как метро, ничего особенного, только народ какой-то странный — то ли студенты, то ли школьники. И много их, как будто весь поезд забить хотят. Интересно, откуда они? И зачем их столько?

— Экскурсия это, — сообщает мне Валера. — Центр перекрыт, вот все на метро.

— Спасибо, — благодарю я его.

Держится индифферентно, типа, ему всё равно. Ну да, рассказывай, так я тебе и поверила. Захожу в вагон, в котором народа как-то много слишком, вижу — впереди дядька в форме, командует, и все его слушаются. А я что, мне наплевать, пусть командует. Хотя странно, что командует военный — девчонок столько же, сколько и мальчишек, ну, может, чуть больше даже. Но ведут все себя корректно, даже странно.

— Студенты это, — опять объясняет Валера, хотя я его не спрашивала.

Ответом я его не удостаиваю, ожидая, когда тронется поезд. Сейчас доеду до вокзала, поменяю билет и поеду домой. Предки говорили, напряжённость какая-то, кто-то с кем-то чего-то не поделил, то ли китайцы, то ли американцы… В ядерную войну я не верю, а напролом на нас никто не полезет, так что какое моё дело? Пусть дёргаются те, кому хочется… Наверное, надо будет поступить куда-нибудь, может, хоть в универе кого зацеплю… Эх. Не хочется мне долго учиться, а потом впахивать, хочу, чтобы много бабла, Мальдивы там, машины крутые и парень на коленях у кровати, ожидающий моих желаний. Я не дура, понимаю, что за это надо будет собой платить, ну так за всё в нашем мире платить надо, а это несложно, так девки говорили.

Вот ещё одна станция пролетела. Мне кажется, или поезд как-то неуверенно идёт? Как будто случилось чего, но что может случиться? Вот и я думаю, что ничего. Интересно, насколько нормально на станции по десять минут стоять? Беспокойно немного внутри, но Валера спокоен, значит, всё в порядке.

Военный строит студентов, судя по разговорам, это студенты, то ли педагоги, то ли химики какие — непонятно. В этот момент я замечаю, что спереди что-то происходит. Обернувшись, вижу, что заднюю часть отсоединили, ну тот вагон, что за нами был, и куда-то уводят. Вот это совсем интересно, потому что совершенно непонятно.

— Что происходит? — немного нервно спрашиваю я Валеру, а он ухмыляется.

— Поцелуешь — скажу, — отвечает он мне.

Тут ко мне возвращается логика: Валера совсем не нервничает — значит, ничего страшного не происходит. Ну а раз не происходит, то и волноваться нечего, поэтому я гордо отворачиваюсь от придурка. Тоже мне, в игры играть он тут придумал! Смотрю на экран мобильника, но связи нет. В метро, по идее, ретрансляторы же должны быть? Или нет? Вот не помню…

Поезд так резко берёт с места, что я чуть не улетаю назад, но Валера меня ловит. Даже странно, как он быстро реагирует. Голос, который станции объявляет, что-то говорит, я привычно пропускаю очередное объявление типа «Не оставляйте вещи без присмотра» мимо ушей, но тут Валера становится каким-то слишком серьёзным, в его глазах я замечаю страх и прислушиваюсь.

— … Не задерживайтесь на платформе, быстрее проходите в тоннели по сходным устройствам. Соблюдайте спокойствие и строго выполняйте все распоряжения дежурного персонала метрополитена… — заканчивает свою речь голос, отчего я ощущаю просто непонимание.

Что происходит? О чём он говорит? Почему все так испугались, ведь девчонки-студентки чуть ли не в панике, вон военный на них орёт! Мне становится очень страшно, просто жутко, несмотря на жаркое лето, я чувствую пронизывающий холод, как будто мы въехали в холодильник, и в этот самый момент поезд резко останавливается, со скрипом и скрежетом, а свет в нём гаснет.

Мой визг прерывается резко — от удара по лицу. Какая-то девчонка с размаху бьёт меня, отчего я затыкаюсь, с непониманием глядя на неё. Хочется плакать, а ещё очень страшно, но тут загораются фонарики. Не телефоны, а именно фонарики. А мой света совсем не даёт, как будто разрядился мгновенно, что странно, он же полный был!

— Ты что сделала! — вызвериваюсь я на неё. — Да я тебя!

— Заткнись, дура! — орёт она на меня и грязно ругается.

В переводе на литературный язык, которому поклоняются мои предки, её речь сводится к тому, что настало фиаско, поэтому я должна сидеть тихо, если жить хочу. Я ошарашенно оглядываюсь, но тут чувствую руки Валеры. Он обнимает меня как-то по-хозяйски, я даже вырваться хочу, но в следующий момент просто плачу, потому что не понимаю происходящего.

Я даже ругаться матом не умею. И с девками говорить, потому что страшно очень — предки ревнители русского языка, а проверять, что будет, я не хочу. Бить не бьют, но всё бывает в первый раз, вот и не хочу. Потому и друзей у меня нет — не могу я на привычном им уровне поддержать разговор. Я-то понимаю, что такое треш, кринж, но заставить себя говорить так не могу — страшно. Как-то подсознательно страшно… Кстати, рыдаю не только я, кажется, вообще все девчонки в вагоне.

— Прекратили слезоразлив! — приказывает военный. — Собрались кучкой и пошли за мной!

— Зачем? — удивляюсь я.

— Тебе мало? — интересуется у меня давешняя девка, размахиваясь.

— Не надо, — мягко просит Валера. — Она всё поняла, мы идём.

Он держит меня, объясняя на ухо, что если я не хочу быть избитой, то должна слушаться — это в моих интересах. Мне так страшно, что я уже ничего не соображаю, поэтому делаю, как он говорит. Ну, как военный говорит, потому что вижу — все испуганы, а этот, в форме, он какой-то собранный.

Парни отжимают двери и начинают вынимать подруг, так медленно-медленно и моя очередь наступает. Я понимаю, что сейчас лучше не выёживаться, потому что просто изобьют. Я потом точно за всё отыграюсь. Сломавшееся метро — не повод впадать в неконтролируемую истерику, я для неё другой повод найду, получше. Потому что у истерики должны быть цели, просто так рыдать — плохо закончится, мне это в школе так хорошо объяснили, что потом неделю батя из дому выгнать не мог.

Мы идём куда-то в ночь всей толпой. Фонари не горят, только впереди то тут, то там мелькает свет. Девки в толпе говорят, что Вячеслав Игоревич всё метро знает, потому что он преподаватель по гэ-о. Что это значит, я не понимаю, но и не стремлюсь особо понимать. Мне сейчас главное не убиться, ещё и Валера то ли поддерживает, то ли лапает. Хрен с ним, пусть лапает, потом разберёмся, когда к людям выйдем.

Странно я себя веду, даже очень странно, по-моему, но мне просто очень страшно, до невозможности, а мы идём куда-то, непонятно куда. Военный нас ведёт, видимо, зная, куда и зачем, но на самом деле… Впрочем, вряд ли нас тут убить хотят или, там, изнасиловать. Значит, тут что-то другое.

— Привал, — слышится, когда мои ноги уже отваливаются.

Я сажусь прямо на рельсы, даже не думая о том, что может стукнуть током. Судя по всему, уже не может. Так вот, сажусь я и начинаю пытаться оживить телефон, а он всё не оживляется, как будто заряда совсем нет, но как такое может быть? Валера присаживается рядом, обнимая меня за плечи. Ну хоть под юбку не лезет, и то спасибо.

— Ты сообщение прослушала? — интересуется он у меня каким-то очень спокойным голосом, а я чувствую себя так, как будто на меня сейчас потолок упадёт.

— Не полностью, — признаюсь я, ощущая себя сейчас отнюдь не взрослой.

— Сообщение было о воздушной тревоге, — говорит мне Валера. — Знаешь, что это значит?

— Учебная какая-нибудь, — отмахиваюсь я. — Ну откуда здесь воздушная тревога?

— Это ядерная война, — объясняет он мне, на что я смеюсь.

— Не говори чуши! Какая ядерная война? Откуда? — отвечаю я ему, но тут вдруг меня сковывает ужасом. — Не может быть…

Я начинаю плакать, потому что ядерная война — это мамы и папы больше нет, да и меня скоро не будет, радиация же. Это единственное, что я помню — радиация, которая всех нас убьёт, но я не хочу, я не хочу! Нет! Не хочу умирать! Не надо! Я к маме хочу! Я согласна…

На что я согласна, выкрикнуть не успеваю, потому что опять получаю по морде, моментально прекратив истерику. Кто меня ударил, я не вижу — темно вокруг, но теперь только всхлипываю. Теперь меня всегда будут бить? Удар был сильным, в голове до сих пор звенит, и металлический привкус во рту ещё… Но в этот момент Вячеслав Игоревич командует продолжать движение.

Куда мы идём? Зачем? На поверхности нас, скорей всего, ждёт смерть. Но и умирать здесь, в темноте, жутко не хочется, поэтому я иду вслед за всеми. Тут какая-то девчонка начинает громко кричать, но слышны звуки пощечин, и крик затихает. Значит, это у них норма — бить девочек? Зачем я только приехала! Лучше бы сдохла со всеми вместе!

Проходит ещё несколько часов. Я уже и двигаться не могу, когда военный сворачивает куда-то, где обнаруживается очень тусклый жёлтый свет из нескольких расположенных на стене плафонов.

— Ага! — говорит Вячеслав Игоревич. — Работает техника! Полвека прошло, а она работает… Так! Всем залезть на платформы и держаться! — приказывает он.

Валера как-то очень быстро хватает меня, куда-то забрасывая, я оказываюсь на ребристой поверхности, затем рядом появляется и он, опять пытаясь меня обнять, но я почему-то, сама не понимаю почему, начинаю вырываться, и тогда он меня резко дёргает за волосы. Это так больно, что я вскрикиваю.

— Сиди смирно, дура, если жить хочешь! — злобно рычит на меня парень, отчего мне становится ещё страшнее, так, что я затыкаюсь.

То, на чём я лежу, ощутимо дёргается и, видимо, начинает движение. Ага, значит, дальше мы будем ехать. Всё лучше, чем просто идти. Я вижу: мы движемся по тоннелю — время от времени встречаются мерно мигающие красные лампы. Но это единственное, что я вижу, потому что мы будто едем в никуда, отчего мне, конечно, страшно, но сил плакать уже нет. Что-то скрипит за спиной, и я прижимаюсь к Валере, при этом даже не соображая, что он может подумать или сделать со мной. Такого страха я ещё не испытывала.

Вячеслав Игоревич приводит нас в какой-то большой зал с множеством дверей. Мы все сбиваемся кучкой, он пересчитывает всех по головам и удовлетворённо кивает, явно чему-то порадовавшись, а вот чему, я не понимаю. Мне просто страшно так, что я, кажется, дрожу.

— Вы все слышали объявление, — спокойно говорит военный. — Те дураки, которые оставили после этого телефоны включенными, уже убедились в том, что они не работают, а это значит что?

— Электромагнитный импульс, — упавшим голосом констатирует кто-то. Что за импульс такой?

— Правильно, — кивает Вячеслав Игоревич. — Это значит, что на поверхности как минимум один взрыв был. Поэтому сейчас все расходятся по комнатам, — он жестом показывает в сторону дверей. — Несовершеннолетние, если есть, отдельно, сложившиеся пары — отдельно, а я пока пойду приводить бункер в рабочее состояние.

— Вячеслав Игоревич, а что это за бункер? — деловым тоном интересуется какая-то девушка.

— Это, Марина, ещё советский, на случай как раз такого сюрприза, — объясняет военный. — Предназначался для руководства, поэтому тут должно быть всё, если не разграбили. Но код мало кто знает, так что шансы есть.

Несколько парней присоединяются к нему, чтобы помочь, а меня берёт за плечо Валера, уводя в сторону двери справа. Я иду не сопротивляясь, потому что просто оглушена новостями. Я вообще ничего не соображаю, а он говорит кому-то наши имена и номер, написанный на комнате. Зачем это нужно, я не понимаю.

За дверью обнаруживается небольшая комната с малюсеньким санузлом. Душ, раковина, унитаз. В самой комнате я вижу два шкафа, двуспальную кровать и ещё двухъярусную кровать поменьше, понимая, что это для детей, если таковые будут. Двуспальная именно кровать меня сильно смущает, потому что я не собиралась же именно так начинать жизнь, тем более с Валерой, поэтому я уже хочу выйти из комнаты, но он меня останавливает.

— Куда собралась? — интересуется парень.

— В другую комнату, — информирую я его.

— Теперь эта комната — твоя, — объясняет он мне. — Я зарегистрировал нас как пару, и в твоих интересах делать то, что я скажу.

Тут я возмущаюсь, но он буквально в нескольких фразах объясняет мне, что, выйдя из этой комнаты, я стану ничьей, и меня может любой взять себе, при этом моё мнение никого не интересует, потому что у них так принято. Мнение женщины мужчину не волнует. Я, конечно, этому не верю и уже хочу выскочить, но выглядываю за дверь сначала… Свет очень тусклый, но он есть, и в нём я вижу, как незнакомый парень куда-то ведёт, схватив за шею, совершенно не сопротивляющуюся девушку. В этот момент я осознаю, что Валера, возможно, не такой уж и плохой вариант, потому что я же красивая очень… А его я уже знаю, может быть, и не залезет сразу, даст мне время… Кто другой точно сразу заставит… Я закрываю дверь и захожу обратно в комнату. В этот момент появляется свет. Не слишком яркий, где-то ватт шестьдесят лампочка, наверное, но в комнате сразу становится как-то уютнее.

— Внимание всем, — от донёсшегося с потолка голоса я подпрыгиваю. — Включена подача воды, каждая комната имеет лимит, пока не заработает насосная станция. Согласно приборам, за пределами бункера уровень радиации порядка полутора сотен рентген. Кто хочет сдохнуть, может покинуть убежище. По сигналу всем собраться в основном коридоре.

Что такое полторы сотни рентген, я не знаю, но подозреваю, что насчёт «сдохнуть» военный не шутит, поэтому нужно принять за факт, что мы заперты здесь навсегда. А раз навсегда, то меня всё равно заставят… делать то самое, если Валера не врёт насчёт того, что здесь принято, а что нет. Испытывать судьбу мне не сильно хочется, поэтому пока принимаю за правду. Парни любят приврать, но и то, что я видела… В общем, пока буду верить.

Я сажусь на кровать и падаю лицом на очень пыльную поверхность, сразу же вскочив. И только теперь понимаю — это чехол, надо с кровати снять чехол, чем я и занимаюсь, Валера же сидит на стуле и помочь не торопится. Ждёт, пока попрошу? А вот хрен ему! Сама справлюсь! Не дождётся он!

Сняв чехол, опускаюсь на колени рядом с кроватью, чтобы уместить на простыни лицо и ещё поплакать. Даже мысли не возникает усесться в грязном на кровать. Мама была как-то очень страшной, но вот чем она меня напугала, я не помню. Единственное, что вспоминается — психушка перед школой. Страшнее этой больницы просто нет ничего, даже ядерная война не такая страшная. Прилепленный в детстве диагноз это самое детство просто зачеркнул, и даже тот факт, что диагноз РАС[2] потом отменили, всё равно ничем помочь не мог. Маме даже бить меня не надо было — психиатр был намного страшнее. Но это моя тайна, и я её никогда никому не открою. Ни за что не расскажу, каким было моё детство…

Я плачу, потому что просто сил никаких нет. С одной стороны, здесь нет психиатра, а с другой… Я понимаю, что Валера меня заставит делать то, что все девушки делают, но мне страшно от этого. И не хочу я с ним… зачем я поехала? Ну зачем? Папа был прав! Но теперь, скорей всего, папы больше не будет, и мамы тоже… Я осталась одна на то время, пока есть вода и еда, а потом сдохну. Может быть, я уже сдохла, а то, что вижу — это галлюники перед смертью? Я читала, что они бывают!

Валера, что интересно, не подходит, не пытается успокоить, его будто бы и нет здесь совсем. Наверное, хочет дать мне выплакаться, за что ему спасибо. Действительно спасибо, потому что мне надо. Очень надо выплакать всё, что произошло. Наверное, у них тут принято женщин чуть ли не в рабстве держать, я где-то о таком читала. Но я не хочу… Я же девочка, девушка, я не хочу в рабстве! Я хочу с бокалом вина на берегу океана! За что со мной так поступили?

«Психичка», «истеричка», «не обижайте девочку, у неё с головой» и тому подобные слова я слышала с раннего детства. Тот, кто поставил диагноз, был неправ, и это потом доказали, но я теперь просто боюсь даже подозрения в том, что я ненормальная. До дрожи, до ужаса боюсь!

Я тут никого не знаю! А они злые, все злые! Я не хочу тут быть! И Валера ещё, вон как смотрит… Мне страшно, просто очень, мне никогда так страшно не было, как сейчас, ведь я тут заперта навсегда!

Вячеслав Игоревич заставляет всех построиться, как в армии. Студенты понимают быстро, а я получаю от кого-то подзатыльник и моментально оказываюсь в строю. Военный рассказывает о том, что мы тут минимум лет на тридцать. Одежда на каком-то складе длительного хранения есть, и еда тоже. Нам хватит. А вот с водой пока проблема: надо неделю подождать, потом случится что-то и можно будет сделать что-то. Непонятные слова я пропускаю мимо ушей, просто не воспринимая их.

— Питание в общей столовой, Вера составит расписание дежурств на кухне, — продолжает свою речь Вячеслав Игоревич. — Девушки, у которых есть пары, — за них отвечают их парни, все остальные за наградой будут приходить ко мне или к дежурному.

Отчего-то при слове «награда» многие девушки сжимаются и горбятся, глядя на военного с откровенным страхом, мне лично непонятным. Но нехорошее предчувствие, конечно, есть. Хотя на фоне общего моего страха…

— Девушками занимается Вера, — Вячеслав Игоревич показывает на рослую девушку с крепкими кулаками. — Парнями — Игорь, — палец упирается в парня с комплекцией тяжеловеса. — Время питания будет установлено, а теперь…

Всё-таки чем именно он так напугал девушек? Я чувствую, что не хочу этого знать, а военный, наш, видимо, начальник, рассказывает парням, чем им предстоит заниматься. Оказывается, бункер надо расконсервировать, запустить какие-то механизмы, поэтому у них сначала лекции будут, а потом работа, причём девушек до этой работы почему-то не допускают.

Я понимаю, что нужно приспосабливаться к новой жизни, но я не хочу! Я не хочу такую жизнь! А ещё мне непонятно, куда все остальные люди делись. Я не удерживаю в себе вопрос, но почему-то при этом боюсь военного, поэтому обращаюсь негромко. Однако, несмотря на это, он меня слышит.

— Простите, Вячеслав Игоревич, а куда делись другие люди? — спрашиваю я. — Мы же шли по рельсам…

— Дело в том, девушка, что поезд остановился рядом со специальным тоннелем, — обстоятельно объясняет он мне. — Планировалось, что здесь будет раздвоение и переход на другую ветку, а при Союзе — это был более-менее прямой путь в убежище, но об этом надо знать… Я ответил на ваш вопрос?

— Да, спасибо, — благодарю я военного.

Мне понятно только одно — мы здесь в полной его власти, и никто не придёт на помощь, если что. Это значит… Какая разница, что это значит, у меня-то выбора вообще нет. Хочется стать маленькой-маленькой и спрятаться так, чтобы не нашли, но это, к сожалению, невозможно. Даже если он соврал о том, что за пределами бункера смерть, проверить это всё равно невозможно.

— Столовая, — сообщает Вячеслав Игоревич, показав на двойную дверь. — Дальше у нас классы, медицинские комнаты и специальная.

Он как-то очень выделяет это слово, отчего становится немного жутковато, после чего даёт час Вере для того, чтобы назначить дежурных по кухне, потому что через два часа должен быть обед. К тому же времени должно быть и расписание работы, а пока мы можем отдыхать, приходить в себя. Ну, так он говорит, а я…

Я чувствую себя так, как будто всё происходит не со мной. Военный ещё что-то про одежду говорит, но я просто уже ничего не соображаю, мне выть хочется от безысходности, но при всех выть я боюсь — за это тут бьют. А я не люблю, когда больно. Этого, по-моему, никто не любит. Но сейчас такое ощущение, как будто это не я стою здесь, не мне всё говорится, а я просто смотрю фильм-катастрофу по ящику.

Мне ничего не хочется делать, ни о чём говорить, я будто робот… Просто отключаюсь от происходящего и прячусь где-то в глубине меня. Там всё устроено так, как мне нравится, поэтому я даже и не задумываюсь ни о чём. Валера меня ведёт куда-то, а мне просто всё равно, потому что прежняя жизнь рухнула и что теперь делать, я просто не знаю.

Странно, почему другие ведут себя так, как будто ко всему привыкли? Не истерят, не рвутся к родителям — или просто я этого не вижу? Я же здесь никого не знаю! И ещё непонятно, что случилось. Заканчивается двадцать первый век, всё вроде бы в порядке… хотя я за политикой не слежу. Вот, говорят, в двадцатых чуть не началось, но всё разрулили вроде бы, а сейчас чего? И не спросишь уже никого… Смысла просто спрашивать нет.

Все эти студенты вокруг очень спокойные, но они только из нашего вагона, кажется… А из других? Куда делись все люди? Я не понимаю этого… Объяснение военного выглядят логично — он просто знал, куда идти, но почему я больше никого не слышала? Может быть, это всё игра такая… Ну, типа, мы тут боимся, а на нас по телевизору смотрят, но нет — телефон же действительно не работает, значит, что-то было.

Студенты спокойно расходятся, меня Валера ведёт куда-то. Я вижу, что девки, которые без парня, на пары с завистью смотрят, значит, быть в паре лучше, чем без. Мне опять становится страшно, потому что… Я боюсь того, что происходит между парнем и девушкой, когда они заперты вдвоём, а Валера явно только этого и хочет. А ещё он, кажется, уверен в своей власти надо мной. Надо будет спросить, действительно ли у меня нет теперь выбора? А вдруг выбор есть, но я просто о нём не знаю? Почему-то боюсь Валеру… Ну не боюсь, опасаюсь, он странный. Правда, кажется, они все здесь странные — мгновенно принимают все слова, сказанные военным, никто не спорит, не возражает, как будто боятся последствий. А какие могут быть последствия? Если бы на него все разом навалились, он ничего сказать не успел бы… Почему тогда все принимают происходящее так, как будто так и нужно?

Валера, кстати, с кем-то общается, пока я стою столбом. Я просто не знаю, что нужно делать, а подходить к старшим девочкам самой мне боязно, у меня так себе опыт со старшими в школе. Если бы не предки, меня бы забили, превратили в дрожащее существо, но батя прекратил травлю, пообещав всем тюрьму, — а он может, и это знали. Уже не может…

Всё, получается, стало прошлым, отчего мне хочется кричать, орать, срывая горло, потому что я осталась, выходит, совсем одна. Ни друзей, ни подруг, и теперь меня разве что использовать будут, понятно для чего. Но выхода нет — или нужно будет делать, что сказано, или сдохнуть. Хотя, наверное, они могут попытаться заставить. Не знаю, как можно заставить упршуюся меня, даже у предков не получалось, но не уверена, что горю желанием узнать.

Обед какой-то странный — разваренная каша и, кажется, тушёнка. Столы длинные, их два. Мы все умещаемся за одним, а второй пустой. Наверное, этот бункер рассчитан на большое количество людей. Теперь я вижу, что суммарно нас человек сорок, не больше. Я здороваюсь со всеми, при этом мне просто кивают.

— Меня Лера зовут, — представляюсь я соседке справа, потому что слева Валера сидит. — Валерия.

— Марина, — кивает девушка, обнимающая тарелку так, как будто могут отобрать.

— Скажи, а почему вы такие спокойные все и слушаетесь военного этого? — интересуюсь я.

— А чего нервничать, — вздыхает она. — Для нас ничего не изменилось. Не общага, так бункер, даже куратор тот же…

— Как не изменилось? — поражаюсь я, отставляя ложку. — А родители?

— Ты что, домашняя? — с каким-то непонятным презрением произносит Марина. — Как только затесалась… У нас нет родителей! — неожиданно зло выплёвывает она.

Только спустя несколько мгновений до меня доходит — они детдомовские. Им просто не о ком плакать! Если родителей нет, то они просто привыкли быть вместе, выполнять приказы и делать, что им сказано, поэтому и не истерят. Получается, я здесь одна такая — с родителями, ничего не знающая и не понимающая. Примут ли они меня в свой круг или… Или будут гнобить? Тогда действительно лучше с Валерой, я его хотя бы знаю…

— Внимание! — звучит объявление. — Юноши после обеда следуют на занятия. Девушки: комнаты пять и семь — дежурство на кухне; десятая и одиннадцатая — на склад, с тринадцатой по девятнадцатую — индивидуальные задания.

Последнее меня касается, у нас пятнадцатая комната. Замечаю, что никто не возражает и явно понимает, что делать нужно, поэтому я быстро доедаю, потому что не хочу ни с кем ссориться, и подхожу к рослой девушке. Что такое «индивидуальное задание», я не знаю, надеюсь только, что это не бордель. Мало ли что, если они все детдомовские, значит, будущие бандиты, так мама говорит… говорила. Но тут получается, что мне с ними рядом всю жизнь жить… Страшно.

— Какая комната и как зовут? — с ходу спрашивает она меня.

— Пятнадцатая, — отвечаю я и добавляю. — Лера… Новикова.

— Лера, пятнадцатая, — записывает она. — Принеси паспорт, сейчас все документы будут сданы, потому что вам они уже не нужны.

— Хорошо, — киваю я.

— Сейчас я покажу тебе, чем ты будешь заниматься ближайшую неделю, — говорит мне Вера, — и объясню, как именно что делать. Постой в сторонке.

Я послушно отхожу в сторону, а она объясняет пяти другим девушкам, что им нужно делать — в основном мыть полы, стены, а две будут отмывать что-то сантехническое, по-моему. И никто не возражает! Совсем никто, только спрашивают об одежде. Меня, кстати, этот вопрос тоже интересует, ведь у меня с собой только джинсы ещё и четыре пары трусов. Я же на неделю ехала всего, потому взяла бельё и минимум одежды — лето всё-таки.

— Одежду получите позже, — отвечает сразу всем Вера. — Вячеслав Игоревич доберётся до склада, тогда всё получите, но она военная, учитывайте это.

— Да хоть какая, — вздыхает уже знакомая мне Марина. — Кстати, — она кивает на меня, — эта домашняя, может ничего не уметь, ну и…

— И гонор, — понимает ответственная. — Не умеет — научим, не захочет…

Как-то зловеще у неё это прозвучало, меня аж холодом обдало. Я ёжусь, ощущая себя совершенно беззащитной, а Вера, объяснив девушкам, где что взять, затем поворачивается ко мне. Некоторое время она разглядывает меня так, как будто я букашка какая-то необычная, от этого мне убежать хочется, но убегать тут некуда, я знаю.

— Ладно, — вздыхает она. — Пошли со мной. Как говорит Вячеслав Игоревич, «будем учить».

Она идёт по коридору, я молча поспешаю за ней. Шаг у Веры широкий, так что скоро я уже почти бегу, чтобы за ней успеть. Я понимаю, что среди них я белая ворона, только потому что у меня родители есть… были. Надо привыкать к тому, что я одна и никаких родителей уже, скорей всего, на свете нет.

— Иди, паспорт принеси, — останавливается она у нашей двери. — Я пока прикину тебе фронт работ.

Коридор очень пыльный и грязный, я это только сейчас замечаю, понимая, чем, скорей всего, придётся заниматься, учитывая назначенное другим. Я пол мыть не люблю, но умею, конечно. Вздохнув, захожу в комнату, туда же заглядывает Вера.

— Вот с этого и начнём, — удовлетворённо говорит она. — Получишь тряпку, специальную жидкость и вымоешь тут всё до блеска. А завтра начнёшь коридор, понятно?

— Понятно, — киваю я, копаясь в сумочке. — Только за один день это всё не вымыть.

Я ожидаю объяснений, может даже крика, но в следующее мгновение просто улетаю на кровать от очень сильной оплеухи. Даже, кажется, на мгновение теряю сознание, но в следующую минуту уже плачу, с ужасом глядя на Веру.

— Поговори тут ещё! — рычит она на меня, глядя с ненавистью. — Тебе права рот открывать не давали! Поняла или добавить?

— Я поняла! Поняла! — кричу я в ответ, она замахивается, и я резко затыкаюсь, зажмурившись и сжавшись, но удара не следует.

— Работу у тебя твой парень примет, — криво усмехнувшись, кидает за что-то меня невзлюбившая садистка. — Он и вознаградит, если что.

Её слова о награде кажутся мне издёвкой, но я молчу, ожидая, когда она уйдёт. Однако это ещё не конец: мне нужно получить жидкость для мытья, потому что воды мало, и тряпки. Я понимаю, что нужно хотя бы попытаться, потому что Валера может пожаловаться Вере, и тогда она меня опять так же сильно побьёт непонятно за что. Всхлипывая и держась за онемевшую щёку, я поднимаюсь с кровати.

Вера, зло на меня поглядывая, ведёт меня к неприметной дверце в стене коридора. Странно, она же сначала нормально ко мне отнеслась, что же случилось? Неужели это из-за того, что Марина сказала? Ну, что я не сирота была… Но теперь мы все сироты, вне зависимости от того, что было, неужели она не понимает?

— Две тряпки, канистра, — выдаёт она мне. — Швабры тебе не положены, так что иди и работай. И не зли меня!

От этого рыка я отпрыгиваю в сторону, желая убежать, потому что Вера в этот момент очень страшная, просто жуткая. Она будто хочет наброситься на меня с кулаками и избить за то, что я не такая, как она. Если бы я могла, то убежала бы с визгом, а так просто сжимаюсь, ожидая, когда она опять начнёт… Не хочу тут быть… Не хочу… Лучше бы я сдохла…

Не желая никого злить, я отмываю туалет и душ. Они пыльные, но не грязные, поэтому довольно просто отмываются, но это непросто. Очень много работы. Я поглядываю на часы, потому что пропустить ужин совершенно не хочется, ведь я уже четыре часа здесь мою. Сил моих нет… Но я не хочу знать, что будет, если я не успею вымыть всё на свете в нашей комнате, но это тяжело, это очень тяжело…

Утомившись, я падаю на задницу, прислонившись спиной к унитазу. Я не понимаю, по времени уже ночь должна быть, зачем тогда военный установил время нашего прибытия в бункер на полдень? Пытаюсь вспомнить… Приехала я в девять утра, часа три мы гуляли, а потом… Ну пусть будет двенадцать. Потом мы же долго шли, получается, сейчас глубокая ночь должна быть! Поэтому я так устала, наверное…

Платье я сняла, поэтому красуюсь только в трусах. Бюстгальтеров я не ношу, не понимая их смысл, поэтому почти голая сейчас, но это лучше, чем запачкать единственное платье. Кто знает, что будет за неопрятный вид. Слышала, что за этим следят тщательно очень, а проверять не хочу — страшно мне. Надеюсь только, что Валера не кинется, хотя сегодня уже столько произошло, что у меня просто нет сил ни на что. Кажется, я на мгновение даже засыпаю…

Вера будет меня давить. Я это очень хорошо понимаю — она меня сильно невзлюбила, наверное, за то, что я домашняя. Знала бы она… Но я никому не расскажу, никому-никому, как равнодушная тётка уничтожила моё детство. Как мои родители поверили в то, что я больная. О липкой жалости не расскажу, и о желании меня унизить тоже. И вот всё возвращается… Опять это ощущение полной беззащитности, как в больнице, где со мной могли сделать всё, что угодно…

Надо мыть дальше, но у меня просто нет сил больше, я устала… Просто совсем нет никаких сил. Надо, наверное, немного полежать, отдохнуть и потом всё сделать. Интересно, что здесь было? Я откладываю на небольшой стол не замеченные раньше провода и падаю в кровать. Я только немного отдохну и всё быстро сделаю. Только отдохну, потому что сил нет совсем никаких… Я…

Мне снится наш город, он небольшой, у самого моря. Всю жизнь меня раздражали гуляющие моряки, отпущенные с кораблей. Лет с пятнадцати моих они начали ко мне приставать. Но именно наличие порта и флота, скорей всего, и поставило крест на городе. Я же не тупая, понимаю, что по такому месту ударят в первую очередь. Но вот во сне лето, как сейчас, я гуляю по набережной, в небе ни облачка, даже самолётов нет, что очень странно на самом деле.

Прохожу мимо колонн, вдалеке виднеется и маяк, море набегает на камни с шипением, знакомым мне с детства, пальмы шелестят от лёгкого ветерка, ласково оглаживающего меня, потому что платье тонкое, морячки вдруг тоже исчезают. Они быстро бегут куда-то, но мне кажется, что вокруг очень тихо, даже необыкновенно-тихо, только волны на камни набегают.

Вот там, справа, ресторан, в котором бандиты собираются, поэтому мне туда нельзя, но иногда хочется хоть глазочком взглянуть. Впрочем, я захожу в кафе-мороженое напротив. Здесь продают самое вкусное мороженое на всём побережье! Беру вазочку с тремя ванильными шариками, посыпанными чёрным шоколадом, сажусь на веранде и просто ем, глядя в голубую даль. На душе неспокойно, наверное, это потому, что народа на улицах мало.

Вдали трубят корабли, громко, отчаянно, я чувствую — что-то происходит, но не понимаю, что. И вот в этот самый момент, когда я подношу ко рту очередную ложечку с блаженно-холодным кусочком очень вкусного мороженого, вдруг громкий звук раскалывает тишину. Громкая сирена отчаянно ревёт, совершенно оглушая меня. Она ревёт и ревёт, просто нескончаемо, отчего я роняю ложку, не зная, что делать.

— Беги в убежище, дура! — слышу я выкрик откуда-то сзади, но не бегу, а иду туда, где, как я знаю, находится убежище.

Вокруг меня вдруг становится людно — паникующие люди с громкими криками куда-то бегут, и я бегу вместе с ними, потому что очень страшно. Я бегу изо всех сил уже, но тут вдруг нога подворачивается, и я падаю, на мгновение, кажется, потеряв сознание от боли столкновения с камнями мостовой. Когда я открываю глаза, сирена молчит, только раздаётся время от времени громкий прерывистый, какой-то оборванный звук. Вокруг меня никого нет, я медленно встаю, чтобы бежать дальше, но тут земля вздрагивает, всё вокруг заливает нестерпимый белый свет, затем приходит жар, в котором я горю, горю и не могу никак сгореть. Я кричу изо всех сил от этой боли, но затем что-то с силой бьёт меня по лицу, и я открываю глаза.

Надо мной стоит раздражённый Валера, он явно сердится, хотя я не могу понять почему, а ещё — чего-то боится. Я не понимаю, что происходит, даже и не вспомнив, что неодета — настолько неожиданным для меня оказывается пробуждение.

— С хрена ты спишь⁈ — рычит Валера. — Тебе же сказали убрать! Встала и убрала!

— Я устала! — срываюсь я, хватаясь за платье, чтобы прикрыться. — Дай отдохнуть, а потом…

— Я тебе дам «потом»! — орёт он и бьёт меня опять по лицу. — Встала, а то пожалеешь! Правильно Вера сказала — ленивая… — дальше он говорит матом, оскорбляя меня, а я отчего-то срываюсь ещё сильнее и делаю самую большую свою ошибку — замахиваюсь на него.

В следующее мгновение происходит что-то страшное — я внезапно оказываюсь на животе, даже дёрнуться не могу, хотя пытаюсь, но он прижимает меня коленом, а это больно, а потом я чувствую, как грубая рука сдергивает с меня трусы, а потом что-то свистит и становится больно… сзади. Он что? Он меня бьёт? Вот так⁈ Но свист и сильная, пронзительная боль моментально вышибают все мысли из головы. Валера прижимает меня к кровати так, что трудно дышать, а я ору, изо всех сил кричу, зову на помощь, но тщетно. Я почти теряю сознание от боли, а она становится всё сильнее, меня будто перепиливают пополам! Кажется, он меня ножом пластает — так мне больно. Я срываю горло в крике, хрип, и не знаю уже, как спастись от этой дикой, разрывающей меня боли.

Свист прекращается, но когда я пытаюсь сообразить, как-то собрать себя, своё понимание, происходит нечто более страшное: Валера рывком переворачивает меня, резко бьёт в живот, отчего я задыхаюсь, судорожно пытаясь вздохнуть, а потом он камнем, просто куском скалы падает на меня, делая то, чего я так боялась.

Почти ползком я домываю комнату, а надо мной стоит этот гад с теми самыми, найденными мной проводами в руке. Вот он чем меня избил, кажется, до крови даже. Я вся дрожу и плачу постоянно, а он комментирует матом… Стоит только замешкаться на мгновение и то спину, то ногу обжигает сильной болью. Я чувствую, что ещё немного и просто упаду, не в силах пошевелиться, и пусть убивает, фашист проклятый. Не знаю, откуда пришло именно это название… Мне больно, очень больно, а он мне даже одеться не дал…

Я дрожу от всего произошедшего, чувствуя, что Леры больше нет. Лера спряталась где-то внутри, потому что её убил этот гад, сначала сделав то, что никто никогда не делал, а потом грубо, по-звериному взяв меня. Меня нет больше, осталась только дрожащая оболочка. И эта оболочка задыхается от боли, которой становится всё больше. Я не в состоянии ничего делать и в момент, когда ослабевают руки, просто падаю на пол, понимая, что сейчас будет. В ушах звенит всё сильнее, голова кружится уже очень сильно, волной накатывает тьма, которой я не сопротивляюсь. Сейчас этот фашист меня будет бить, я знаю, но меня обнимает блаженная тьма, и я исчезаю. Может быть, я, наконец, умерла?

Если бы у меня была возможность исправить сделанное, я бы никогда и ни за что не уехала бы от родителей. Но такой возможности нет, поэтому мне остаётся только уповать на смерть. Я понимаю, что ничего так просто не будет, но надеяться-то хотя бы можно? Я уже очень-очень надеюсь, когда какой-то смрад проникает в ноздри, возвращая звуки и сильную, непереносимую боль.

— Её что, впервые? — интересуется Вячеслав Игоревич, это его голос.

— Похоже, — а это Вера. — И силой взял, судя по всему. Она ж домашняя…

— Поэтому ты её и невзлюбила, — хмыкает военный, которого я не вижу, потому что боюсь открыть глаза. Я, судя по всему, лежу на животе, на кровати — она мягче пола. — Замечание тебе, Вера. Ты не в детдоме, а если она с ума сойдёт, что будет?

— Выкинете вместе со мной, — как-то заученно отвечает ему девушка. Но голос у неё упавший, видимо, это «замечание» что-то да и значит.

Я решаюсь открыть глаза, вижу рядом людей и сжимаюсь изо всех сил. Сзади печёт, но боль уже не такая сильная, можно терпеть и не орать. Мне страшно, мне очень страшно, но боится только Леркина оболочка, ведь Лерки нет уже. Кажется, прошло много месяцев, но, судя по всему, нет. Валера, фашист этот, испугался, когда я упала, и позвал на помощь. Теперь его увели объяснять его неправоту, как мне говорит этот военный.

— Приставь кого-нибудь из девчонок, — распоряжается Вячеслав Игоревич. — Пусть покормят и последят ночью, её парень получит своё и предупреждение от меня лично.

— Хорошо, Вячеслав Игоревич, — соглашается Вера, а потом я слышу её голос у самого уха. — Прости меня, пожалуйста, я не ожидала…

Я понимаю, о чём она говорит. Судя по всему, или она не думала, что Валера прямо так изобьёт, или что будет силой… ну… В любом случае, уже поздно — мне очень-очень страшно. Жутко просто находиться там, где со мной такое сделали, но я почему-то не могу двигаться, поняв это, когда пытаюсь подняться. Вера, как будто понимает моё желание, мягко придерживая меня рукой.

— Осторожнее с ней, — просит Вячеслав Игоревич. — В отличие от вас, у неё рухнул весь мир. Она сейчас, как ты в десять, плюс ещё избили до обморока, и…

— Я поняла… — шепчет Вера, а потом усаживается рядом со мной.

Несколько секунд она просто сидит, а потом вдруг обнимает меня и начинает плакать. И столько в её плаче отчаяния, боли, как будто это её избили, а не меня. Она всё обнимает, и тогда я начинаю тоже плакать, потому что… Просто плачется мне, как будто причин мало.

— Я… у меня были… были родители, — говорит мне Вера. — Когда мне десять было, они…

— Умерли? — хриплю я, понимая, что горло сорвала.

— Лучше бы сдохли, — с тоской в голосе отвечает она мне. — Они развелись, а меня…

Я замираю от своей догадки. Её предали! Вот чего она на меня так взъелась! Ведь я для неё девочка, которую не предали, которую, как она думает, любили, холили и лелеяли. И тогда я, хрипя, начинаю рассказывать, что можно запугать и не болью, а Вера слушает, буквально открыв рот. Слушает о том, как контролируется каждый шаг, каждый мальчик, каждая запись, как пугают психиатрией, стоит только наметиться бунту, как больно бьют в самую душу.

— Я бы сбежала, — признаётся она. — Но тебя не били?

— Никогда, — отвечаю я, думая над тем, что если бы били, но не пугали так, то было бы лучше, наверное. Правда, уже поздно. — Для вас это обычно?

— Да, — кивает она. — А тут ты ещё в ответственности своего парня… Ты можешь уйти, — предугадывает она мой вопрос. — Но я бы не советовала — девки у нас разные, да и парни…

Я понимаю — выхода нет. Девки будут просто бить, а парни ещё и заставлять… Выхода нет, совсем никакого, поэтому я прячусь внутрь себя, становясь равнодушной — будь, что будет. Теперь я уже не девочка, не настолько это было больно, так что… И тут эти мысли буквально смывает волной страха — я будто снова вижу голого Валеру с его вздыбленным… этим. И мне становится страшно до ужаса.

— Выбора у тебя нет, — повторяет Вера с тоской в голосе. — Либо ты примешь такую жизнь, либо выкинут.

— Что значит «выкинут»? — не понимаю я.

— За шлюз голой, — объясняет она мне. — А там холод и радиация. Ядерная зима.

От нарисованной картины я едва не теряю сознание, но беру себя в руки. Страшно так, что дрожу уже вся — сверху донизу. Но тут Вера кладёт меня набок, и страх уменьшается. Мне что, от позы так страшно? Получается, сломал меня Валера? Хочу стать маленькой-маленькой, чтобы спрятаться ото всех Валер на свете. Ведь он мне отомстит за то, что с ним сейчас сделают. Обязательно отомстит… Может быть, кто-нибудь другой просто быстрее до смерти забьёт?

— Он меня забьёт, — хриплю я.

— Не забьёт, — качает головой Вера. — С ним сейчас Вячеслав Игоревич поговорит. Даже и пальцем не тронет, но запугает так… Правда, если провинишься, сама понимаешь.

Я понимаю — у них принято бить девочек. То, что я считала незыблемым табу, перестало быть таковым. Здесь очень больно бьют и ещё делают то самое вне зависимости от желания. Значит, надо научиться получать удовольствие, или… Или хотя бы не бояться.

Утром я обнаруживаю распухшую задницу, натянуть на которую бельё почти невозможно. Я пытаюсь, но больно так, что в глазах темнеет, поэтому надеваю только платье. Обнаружившаяся в комнате Марина смотрит виновато, что со мной сделал этот зверь, она видела, а я… я боюсь. Кажется, мне страшно даже выйти из комнаты, но придётся.

— Не придёшь на завтрак — будет добавка, — объясняет она мне. — Только если болеешь, можешь не выйти.

— Понятно, — киваю я, осознавая, что всё хорошее в моей жизни закончилось.

Без трусов некомфортно, а в них очень больно, потому что они у меня красивые, а вовсе не удобные, вот и режут, будто ножом. Взяв себя в руки, я выхожу прямо так с Мариной. Идти мне, кстати, тяжело. Даже очень, но я иду, придерживаясь за стену. Увидев какого-то парня, прижимаюсь задом к стене и закрываю глаза от страха. Просто затопляет меня жутким, невозможным ужасом, да я почти в панике!

— Серый, проходи быстрее, — командует Марина. — Она сейчас всех боится…

— Это новенький её так? — спокойно интересуется парень, сочувственно взглянув на меня. — Он охренел?

— Власть почувствовал, — коротко отвечает девушка.

— А девушки очень больно меня бить будут? — интересуюсь я.

— Трудно сказать… — пожимает она плечами, а потом объясняет некоторые нюансы жизни с девушками в моём случае.

От Валеры меня всё равно не защитят, а вот жить в постоянных унижениях… Я и не знаю, смогу ли. Но мне так страшно! Впрочем, выбора всё равно нет, даже если Марина только пугает. Я уже и сама готова шагнуть наружу, только бы всё закончилось. Будто поняв, о чём я думаю, Марина демонстрирует замах, отчего я опускаюсь на корточки, закрываясь руками.

— Марина, прекрати! — слышу я голос Веры.

Она защищает меня? Не понимаю… Мне кажется, что я просто плыву в густом киселе, из которого то тут, то там появляются какие-то люди, лица, предметы. В ушах звенит, руки постепенно немеют, но я не понимаю, что это значит. Я послушно иду рядом с Мариной, почти до самых дверей столовой. И вот там я вижу страшное до жути лицо. Это лицо, нет, морда! Оно скалится мне, показывая зубы, намекая на то, что после завтрака, наверное, продолжит начатое вчера. И от этих мыслей выключается свет.

— Да… — слышу я голос Вячеслава Игоревича одновременно с ощущением очень противного запаха. — Вера! Возьмёшь эту размазню к себе, пусть недельку отлежится. По комнате привлекать можете, но осторожно, договорились?

— Слушаюсь, Вячеслав Игоревич! — отвечает ему Веркин голос. — Марина, возьми её и свой завтрак, двигайте к вам в комнату.

— Хорошо, Вера, — кивает Марина, только что водившая ватой у меня под носом. — Ты идти-то можешь? — озабоченно спрашивает она меня.

— Поползу… — всхлипываю я.

Но ползти не приходится. Приближается кто-то очень страшный, а затем меня как-то вдруг подхватывают на руки и куда-то несут. Воображение рисует картины того, что будет со мной делать этот страшный. Наверное, как Валера, сначала долго бить будет, а потом, когда я буду на грани обморока… Может, можно договориться, чтобы не били? Я согласна на всё, только не надо бить!

— Что она шепчет? — интересуется Марина откуда-то со стороны ног.

— Просит, чтобы не били, обещает всё сделать, — отвечает ей тот страшный, что несёт меня. — Новенький офонарел, всего за один день девку до трясучки довёл!

— Она домашняя была, — объясняет ему девушка. — Для неё вчера мир трижды рухнул, так что, сам понимаешь…

— Ребёнок совсем, — вздыхает мой кошмар, затем я оказываюсь на кровати.

Страшный исчезает, и я снова плыву в густом киселе, не воспринимая ничего вокруг себя, как будто я во сне. Наверное, я действительно сплю и мне всё кажется. Все кажутся, этого всего нет! Никого нет, а я проснусь, обниму мамочку и никуда не поеду… Хотя мамочка против объятий уже лет пять возражает, но я смогу, я сильная… Я… Пусть это будет сном! Ну пожалуйста!

— Лежи спокойно, — говорит мне Марина. — Я поем, потом тобой займусь.

Я киваю, благодарная ей за это. Смогу ли я поесть — не знаю, аппетита нет, только тошнота. Мысли о вчерашнем я гоню изо всех сил, потому что такой… использованной, я себя не чувствовала никогда. Зачем я не ушла сразу же… Сейчас поздно об этом думать. Может быть, всё дело во мне? Если бы я не показала ему, что он мне неинтересен, если бы не замахнулась, может быть, он не озверел бы так?

Я не знаю… Я ничего не знаю, мне просто страшно. Наверное, девчонки, которым меня навязали, тоже постараются как-то отомстить. Ведь я для них — инородное тело, так, кажется, врачи говорят. Значит, могут побить или заставить… ну… это… удовольствие доставлять… Или ещё что-нибудь придумают.

Я понимаю — жизнь закончена, и теперь вопрос только в том, как быстро придёт смерть. Насколько она будет мучительной, какой именно? Я просто усну или мне будет очень больно? Или станут убивать очень медленно? Я лежу и представляю себе разные варианты того, как меня будут убивать.

— Марин! — слышу я незнакомый голос. — Она кровит?

— Уже нет, — отвечает та, помогая мне подняться. — Её кабелем парень избил, а потом… дефлорировал.

— Ох… — матерно выражается незнакомка. — Она же после этого, как Танька, помнишь? Она ещё в седьмом классе повесилась.

— Ну эта просто боится, — вздыхает Марина. — Помоги мне её покормить.

Мои глаза не фиксируются ни на ком, я просто не понимаю, где нахожусь. То есть я знаю, что меня положили на кровать, но эта кровать будто плывёт в бесконечном океане, даря мне ощущение какого-то покоя и тепла. Я покорно ем то, чем меня кормят, не ощущая ни вкуса, ни запаха. Мне совершенно всё равно, что со мной будет, только боль не даёт сосредоточиться на своих ощущениях — жгуче-дёргающая сзади, тянущая спереди… Боль такая разная, что я просто погружаюсь в неё, изучая её оттенки. Это придаёт какие-то краски моему существованию.

Марина водит меня в туалет, кормит, но не тормошит, за что ей спасибо, конечно. У меня нет сил даже на эмоции, хотя плачу я, кажется, постоянно. Или плачу, или просто смотрю в потолок, изучая его в оттенках испытываемой боли. Ни за что на свете я не захочу повторения, это я твёрдо знаю, так что они могут сделать со мной, что угодно. Я действительно на всё соглашусь, лишь бы не били. По крайней мере так я сейчас думаю. Сохранятся ли эти мысли, когда я немного приду в себя?

Не знаю, что на меня нашло.

За прошедшие десять дней Вера только раз меня наказала, ну… за плохие мысли. Кажется, я привыкаю к тому, что здесь бьют, такого состояния, как в первый раз, не было больше ни разу, хоть и досталось мне… Но почему-то я посчитала, что она имеет право, и плакала несильно. А Валера зачастил, даже на коленях просил прощения, и я ему… я поверила. Что на меня нашло? Знала же, что он плохой!

Мне ещё страшно к нему прикасаться, но я решаю дать ему шанс. Весь день я работаю там, где Вера сказала, а вечером нужно прибраться в комнате. Валера ко мне не прикасается, просто совсем. Ложится в кровать на самый краешек, но не прикасается, не хочет опять сделать то самое, поэтому я немного расслабляюсь, но не сильно — ведь он точно только об этом и думает. Сплю я в найденной в вещах футболке, она длинная и всё отлично закрывает.

Я так сильно устаю, что мне ничего не снится. Девочки в убежище должны поддерживать чистоту, убирать, готовить, а мальчики делают что-то своё, но заняты все, за этим наш начальник следит. Причём следит так, что возмущения нет даже у Валеры, а вот бледный вид иногда да. Тогда я знаю, что ему попало, но жалеть парня не спешу, страшно мне ещё, ну и приглядываюсь я.

Здесь приняты наказания… физические. В тот первый раз я думала, просто с ума сойду, а теперь мне уже всё равно, потому что просквозить мимо шансов нет. Задания даются такие, что либо нужно иметь очень большой опыт, либо как-то мухлевать, но за мной следят очень тщательно, и хотя не бьют до обморока уже, но… Травлю Вячеслав Игоревич запретил совсем, поэтому только так на мне могут отыграться.

Несмотря на то, что произошло в первый день, девчонки меня очень сильно не любят и дружить не хотят. Вот сделать так, чтобы я не успела выполнить задание — это всегда с радостью. И я понимаю, что и почему они творят, но шансов у меня против всех нет, поэтому остаётся только покориться. Раз в неделю, как минимум, обязательно будет больно, и я к этому уже практически привыкла. Кажется, совсем мало времени прошло, а я уже привыкла. Ну или сошла с ума, какая теперь разница?

По воскресеньям у нас просмотр каких-то очень древних фильмов, даже не знаю, откуда наш начальник их взял. Они все, будто в насмешку, о счастливой жизни, любви, надежде… И о той давней войне есть. Недаром слово «фашист» известно до сих пор… Явка на сеанс обязательна для всех, кто хочет потом хорошо сидеть. Если раньше я боялась психиатра, то теперь психотерапевта с пряжкой. Оказывается, страх — это серьёзный стимул, вот только, когда в жизни исключительно страх, жить совсем не хочется. Как в просмотренном недавно фильме об узниках концлагерей. Вот на это больше всего наш бункер похож — на тюрьму или концлагерь.

Я чувствую, что однажды просто сломаюсь, и пусть хоть до смерти забьют. У меня нет смысла жить, нет никакого мотива, а только страх умирать очень медленно. Вот этого я точно не хочу, просто совсем, отчего и плачу, а все думают, что от страха перед ремнём. Помню, читала о тех, кому нравится, когда их бьют. Вот повезло, наверное, если живы остались… Мне так совсем не нравится, хотя наказывать меня Валере не доверяют. Спасибо им хотя бы за это…

Интересно, если бы здесь дети были, они бы и их так лупили? Или для местных без разницы, кого? Звери они, на самом деле, просто звери. Постепенно я понимаю, что совсем не хочу жить. И каждый день жду, когда Валера забудет свои обещания. Я знаю, что он забудет, не будет, как Вера говорила, меня «будить», а просто придавит своим весом, и всё. Но он пока этого не делает, отчего я немного успокаиваюсь, уже почти не опасаясь его.

Сегодня у меня опять работа по мытью коридора. Швабру мне так и не дали, как и одежду специальную, поэтому я ползаю в джинсах. Но нужно быть внимательной — могут наподдать ногой, когда не видишь, а за разливание чистящей жидкости такое будет, что лучше и не думать об этом. Именно поэтому я держусь спиной к стенке, внимательно поглядывая по сторонам. В коридоре пока пусто, что и хорошо, видимо, все бабы на работах, а парням ещё два часа минимум впахивать.

Устаю я сегодня как-то быстрее обычного, даже и не понимаю почему. Может быть, причина в том, что мне нужно постоянно оглядываться? Не знаю… Но домываю за пять минут до первого звонка. Звонок на ужин, значит, он даётся дважды. Двойной — предупреждающий и тройной, после которого время тикает. На ужин даётся двадцать минут, и всё — кто не успел, тот опоздал. А за опоздание в столовую…

Наказания здесь всего в двух вариантах: или тем самым способом за что угодно, или изгнание, которое тут называется «выкинуть». Каждому из нас дали посмотреть в перископ, чтобы не думали, что обманывают. Что сказать… город виден вдалеке — остовы и развалины. Снег лежит нетронутый и ни одной живой души. Наверное, так везде — закончилось человечество. Кто-то нажал кнопку, и человечество закончилось. Спрашивается — зачем? Ответа нет.

Надо в столовую пойти. Я убираю тряпки и моющее средство на место, после ужина надо будет их постирать и развесить сушиться, а пока они могут полежать, потому что контроль меня Верой будет только утром, ну и «награда» по результатам контроля тоже. Страшно мне… Знаю, что она найдёт, к чему прицепиться, и всё равно надеюсь на то, что пронесёт. Надежда умирает последней.

— Привет, — слабо улыбаюсь я Валере, он у дверей столовой меня встречает.

— Устала? — интересуется парень, на что я только киваю. — Завтра воскресенье, отдохнёшь.

— Здорово, — соглашаюсь я, осторожно садясь на стул. — Здравствуйте, — здороваюсь я со всеми.

Вот и поговорили, да ещё и девчонки смотрят на меня так, что лучше бы били. Но просто так бить нельзя, вот поэтому за всех мне выдаёт Вера, вызывая зависть у других. Они бы, наверное, сами хотели бы послушать, как я плачу, но им нельзя. Наверное, хорошо, что нельзя, потому что они бы меня забили почище Валеры. Вот опять дрожит ложка в руке, потому что вилок здесь почему-то нет. А руки временами дрожать начинают сами по себе, особенно когда на меня так смотрят.

Иногда так сдохнуть хочется, но даже думать об этом можно только наедине с собой. Вера как-то чувствует, когда я так думаю, и выдаёт мне прямо на месте, где застанет. Поэтому я всеми силами стараюсь не провоцировать, но она меня всё равно не выносит.

Сегодня мне повезло, а завтра воскресенье. В воскресенье «подарков» не бывает. Вера… да уже все это так называют. Понятно, что за подарки. Мне кажется, ей нравится меня бить, да и других девчонок тоже. Я видела, как Вера выдавала Марине — такое удовольствие было на её лице, что мне стало страшно. В прошлой жизни я слышала, что есть такие люди, которым нравится кого-то бить, наверное, Вера такая… Слушать отчаянный крик, видеть слёзы, чувствовать свою власть… Не хочу такой быть, но мне и не светит, я чужая им всем, что мне раз за разом дают понять.

Я буквально падаю в кровать, чтобы почти мгновенно уснуть, и мне уже неважен лежащий рядом парень. Устала очень сегодня, едва справившись с заданием Веры, просто ни на что сил нет, даже на страх. Постепенно я тупею, по-моему, от этой монотонной работы, кажущейся бессмысленной, от наказаний за что угодно, от того, что по имени меня никто не называет. Чаще всего «эй, ты!» или матом, я уже скоро своё имя забуду, как в том фильме, о лагере.

Я хожу, уперев глаза в пол, потому что часто бывает так, что мой испуганный взгляд вызывает непонятную мне агрессию. Я… я не понимаю, за что они так со мной, как будто я какая-то грязная для них для всех, и только Вера обращает на меня внимание, пусть даже и только для этого. Так странно, всего лишь месяц прошёл, я вчера календарь видела, а я уже потеряла себя. Где та уверенная в себе девчонка, вырвавшаяся на свободу? Нет её больше, убили её, лишь оболочка ещё ходит, работает, ест, кричит, чтобы доставить удовольствие холодной садистке. Я, та самая Лерка, спряталась где-то глубоко внутри, оставив снаружи дрожащее существо, боящееся сделать что-то не так и точно знающее, что сделают больно.

Мои глаза закрываются, и приходит сон. Тяжёлый сон о том, как меня выгоняют. Просто берут за ноги, за руки, раскачивают и бросают в стылый радиоактивный снег, несущий только медленную мучительную смерть. Сон всё не заканчивается, хотя я понимаю, что это сон, но он длится и длится, а у меня нет сил даже кричать, потому что позавчера я опять сорвала горло криком. Вера внимательно следит, чтобы на мне не заживало полностью и боль была постоянной, отчего я, кажется, схожу с ума. Ей очень нравится меня мучить… Наверное, я стала её личной игрушкой.

Во сне я чувствую, как станосится трудно дышать, и распахиваю глаза, чтобы увидеть навалившегося на меня Валеру. Не выдержал он, значит. Зря я ему поверила… Я начинаю вырываться, отталкивать его, а он наотмашь бьёт меня по лицу — раз, другой, третий, но в этот раз я не сдаюсь. Захлёбываясь то ли слезами, то ли кровью, я бью его в ответ, потом ногами, потом выворачиваюсь и падаю на пол. Чуть ли не на четвереньках спешу к двери, когда сильный удар в спину бросает меня вперёд.

— Спасите! — отчаянно хриплю я, а сзади уже надвигается мой кошмар, поливающий меня ругательствами, но в этот самый момент что-то происходит.

Валера захлёбывается своим матом, а я вижу кого-то прямо над собой. Этот кто-то тоже страшный, сейчас для меня, наверное, все страшные. Он берёт меня на руки, куда-то двинувшись.

— Тише, маленькая, тише, — гудит надо мной голос кого-то страшного. — Всё плохое закончилось.

Я не понимаю, что происходит, но парень очень бережно со мной обращается, от этого даже кажется, что страх исчезает. Он меня заносит куда-то, где очень тихо, кладёт на кровать и гладит по голове, как маленькую, закрывая собой от всего. От такой перемены обстановки я плачу. Тихо, потому что, если плакать громко, могут психотерапевта привести, а мне, по-моему, хватит уже…

— Стас, что случилось? — интересуется кто-то, кого я не вижу.

— Новенький за старое взялся, — отвечает тот, кто меня принёс. — Да ещё и Вера… В общем, всё плохо. Саш, организуй нам комнату, пожалуйста.

— Что тебе до неё? — спрашивает тот же парень.

— Я человек, Саша, — произносит Стас. — Человек, а не зверь, ты посмотри — девчонку замучили же почти.

На это ему ничего не отвечают, а этот странный парень просто гладит меня по волосам. Задранную до шеи футболку он опустил, поэтому я прикрыта, но всё, что нужно и не нужно, Стас уже видел. Наверное, он хочет меня себе, зачем я ещё могу быть нужна? Только чтобы меня бить и делать… то, что Валера хотел. Интересно, что с ним случилось?

Осторожно взяв меня на руки — я чувствую же, что он берёт меня осторожно! Но почему? Почему он так со мной обращается? Не понимаю… — Стас несёт меня куда-то, а потом укладывает опять на кровать, затем садится рядом и закутывает в простыню. Я, получается, как будто одета, поэтому мне уже не так страшно.

— Почему? — хриплю я ему свой вопрос.

— Потому что кто-то забыл, что мы люди, — отвечает он мне и начинает рассказывать сказки: — Больше никто не будет бить или делать того, что ты не хочешь.

Хорошая сказка, я в неё почти верю, решив поплакать на пробу. Но он не бьёт меня по лицу, как сделала бы Вера, не лезет под футболку, как сделал бы Валера… кстати, трусы мои где? А потом он спрашивает, как меня зовут. И вот теперь я плачу по-настоящему. Я просто реву, как маленькая, потому что он! Хочет! Узнать! Моё! Имя! Имя…

— Лера… кажется, — отвечаю я ему, давя в себе желание потянуться за такой ласковой рукой.

— Лера, меня зовут Стас, Станислав, — представляется он мне. — Я клянусь тебе, что не буду делать с тобой ничего болезненного или того, что ты не хочешь. Сейчас ты полежишь, а я принесу тебе поесть, только дверь надо будет запереть.

— Я… хо-хорошо, — чуть заикаюсь я, пугаясь этого факта. Это действительно очень страшно — заикаться, потому что… не знаю, почему, но страшно.

— Не бойся меня, — улыбается он. — Теперь всё будет хорошо.

— Вера не позволит… — объясняю я ему. — Ей нравится…

— Вот как… — серьёзнеет Стас.

Парню, кажется, лет двадцать, может, больше, но мне так хочется сейчас защиты, хоть какой, пусть даже и за плату… Я просто устала от постоянного страха. Неужели он сможет защитить меня от Веры и жуткого Валеры? Может, хотя бы бить не будет? Дать ему то, чего хотят все парни, я вполне могу, хоть и страшно мне очень, но что поделать, если на что-то другое я просто не гожусь. Жалко, что я не верила в Бога раньше, а сейчас уже поздно — его сожгло ядерное пламя вместе со всем человечеством. Наверное, происходящее со мной — это его прощальное наказание…

Стас меня только гладит. Потом приносит еды, позволяет поесть и просто гладит по голове. От всего произошедшего, от того, что меня вдруг защитили, я ощущаю себя немного растерянной. Голова сильно кружится, слабость ещё, я совсем ничего не соображаю, а он просто уговаривает меня, разговаривая, как с совсем маленькой.

— Поспи, — советует Стас, — для тебя всё плохое закончилось. Я не позволю тебя бить.

— Ты… ты… — я шокирована, потому что здесь меня впервые защитили, а ещё голос у него мягкий, какой-то ласковый. Он вздыхает.

— Жил на свете маленький мальчик, — начинает он говорить, будто рассказывая самому себе.

Стас ложится мне на ноги, глядя в потолок, негромко проговаривая слова. Мне от этого его жеста совсем не страшно, он тёплый. А в голосе его тоска…

— Автомобильная катастрофа сломала жизнь маленького мальчика, — объясняет он потолку, — и оказался он в детском доме.

Я протягиваю дрожащую руку, чтобы погладить его так же, как он гладил меня. Он, как и я, в одночасье потерял всё. Только я уже взрослая, а Стас был совсем ребёнком. Рассказывая мне о том, как было холодно в детском доме, душевно холодно, парень, кажется, плачет, хотя глаза его, я вижу, сухие. Это душа его плачет, тот самый маленький мальчик, оставшийся один.

— А потом появилась тётя Зина, уборщица, — говорит он, и я понимаю.

Совсем чужая женщина согрела Стаса, показала ему, что он нужен. Поэтому он и отличается от других, потому что они озлобились, а лежащий у меня на ногах парень нет. И я начинаю осознавать, почему он на самом деле защитил меня. Наверное, просто не смог быть, как все.

— Ты такая же маленькая и беззащитная, каким был маленький мальчик, — заканчивает Стас свой рассказ, — и поэтому я никогда не позволю больше делать тебе плохо или больно. Никогда не коснусь тебя без твоего разрешения.

— Ты не-необыкновенный, — я чуть заикаюсь и хриплю ещё, потому что горло же сорвано. — Ч-что те-теперь б-будет?

— Всё будет хорошо, — уверенно произносит парень, не желающий меня… как Валера.

Ну, он-то желает, но просто не хочет делать именно так. Я верю ему, потому что иначе жить просто нельзя. Как-то вдруг поверила, не ожидая этого. Мне кажется, я даю миру последний шанс. Если и Стас меня… уничтожит, тогда я сама пойду к шлюзу. Мне просто незачем будет жить. Поэтому я попробую ему довериться, тем более что он такой ласковый… И будто ответом на мои мысли оживает трансляция.

— Я считал вас людьми, — Вячеслав Игоревич начинает свою речь без предисловий. — А вы превратили бункер в концлагерь, совершенно забив девчонку только за то, что она не такая, как вы. Вера не оправдала моих ожиданий, избивая девочек и получая удовольствие от этого. Несмотря на ситуацию, таким не место среди нас, поэтому Вера будет изгнана из бункера сегодня же. Желающие попрощаться могут пройти в шлюзовой коридор.

— Это что? — не понимаю я. — Что происходит?

— Командир выкинул садистку, — объясняет мне Стас. — Слушай дальше.

— Каждое наказание должно быть утверждено у меня, — продолжает свою речь наш командир. — В противном случае будут серьёзные последствия. Новикова от работ освобождена под ответственность Николаева. Надеюсь, больше такого не будет.

А я вспоминаю… Не то, с какой ненавистью меня била Вера, а как она плакала, как обнимала. Я вспоминаю те минуты, когда эта жестокая девушка не была такой, и понимаю, что хочу ей взглянуть в глаза. Просто посмотреть ей в глаза, чтобы понять. А ещё я не хочу, чтобы кого-нибудь убивали, а это убийство, потому что за люком бункера ждёт только смерть.

— Мы можем пойти туда? — тихо спрашиваю я Стаса.

— Можем, — кивает он, явно не понимая, зачем мне это.

Наверное, он думает, что я хочу плюнуть Вере в глаза, увидеть, что отомщена, но я знаю, что подобное его во мне разочарует. Я ни за что не хочу разочаровывать Стаса, но и объяснять не тороплюсь. Он помогает мне подняться, придерживает меня, потому что ноги подгибаются и совсем не хотят идти, но я всё равно иду. Мне важно понять для себя самой.

Стас осторожно ведёт меня по коридору, когда я вижу эту процессию. Впереди вышагивает Вячеслав Игоревич с каменным выражением лица, за ним идёт Вера. На ней костюм химзащиты, болтается противогаз, то есть её не просто выкидывают, а дают шанс. Один-единственный шанс… Значит, наш командир всё-таки не зверь. А чуть дальше стоят девчонки со злорадными, ненавидящими взглядами, и так мне от них противно становится, что я хриплю вслед командиру:

— Стойте… — голос срывается, но я прошу почти жалобно. — Подождите!

— Валерия? — Вячеслав Игоревич останавливается, на его лице, кажется, заметно проступающее сквозь гранит удивление.

— Вера… — зову я, не отвечая нашему командиру.

Она поднимает доселе опущенную голову, и я вижу в её глазах не ненависть. Полные слёз глаза отражают страх и такую же растерянность, что испытываю и я. Она потеряна, сильно испугана, но при этом в ней нет привычной уже мне ненависти. Я понимаю, что сейчас противопоставлю себя всем, но просто не могу промолчать. Не прощу себе, если её убьют. Да, она не самая лучшая девушка, била меня, унижала, но я не хочу, чтобы её убивали! Только не так!

— Что нужно сделать, чтобы её не выкинули? — хрипло спрашиваю я Вячеслава Игоревича. — Я не хочу её смерти…

— Но она тебя избивала, издевалась над тобой, — напоминает мне командир, а я слышу в его голосе удовлетворение. — Ты хрипишь и едва ходишь, это же работа Веры?

— Да, — киваю я. — Она всё это делала, но она человек.

Я делаю шаг к ошарашенно смотрящей на меня Вере и обнимаю её, ожидая, впрочем, что она оттолкнёт, чего не происходит. Она замирает в моих руках, сразу же начав плакать. А Вячеслав Игоревич кивает, глядя на эту сцену.

— Лера имеет право на месть, — негромко произносит он. — Вера её чуть не до смерти забила. Поэтому Лера могла бы плюнуть в глаза своей мучительнице, но вместо этого заступилась за неё. А вы… Вы провалили этот экзамен.

— Это было не по-настоящему? — удивляется кто-то из девчонок, только что удовлетворённо смотревших на Веру.

— Почему не по-настоящему? — переспрашивает Вячеслав Игоревич. — Всё по-настоящему. У Веры был только один шанс — если бы кто-то за неё заступился. Но из вас всех это рискнула сделать только самая забитая девочка, которую вы ненавидите… Спасибо тебе, Лера, — он обозначает поклон в мою сторону. — Спасибо за то, что осталась человеком.

Я понимаю, что Веру ждут не самые простые дни, потому что в иерархии она скатилась на самое дно, но жить она будет. Она не будет замерзать совсем одна в белом ледяном гробу. А меня берёт на руки Стас, благодаря за то, что я сделала. Его «спасибо» звучит совсем тихо, да и слышу его только я, но оно для меня очень, получается, важное.

Веру поселяют одну, назначают ей самую тяжелую работу, но она рада этому. Она сама сказала, когда приходила благодарить за то, что я заступилась, и прощения просить. Я её простила, потому что она не виновата же в том, что не было тепла… Какой-то я странной становлюсь, на самом деле. Мысли появляются взрослые, может быть, это потому, что у меня есть Стас?

Я не знаю… Осознаю, что парней очень боюсь, как и… того самого, но вот Стас совсем не страшный почему-то. И он выполнил своё обещание — меня больше не наказывают, совсем. Правда, и от работ пока ото всех освободили, чтобы дать восстановиться. На самом деле — чтобы девчонки не забили, они найдут как, потому что Веру все боятся, она очень страшная оказалась. Наверное, им бы лучше было, если бы её выкинули, но я просто так не могу…

На исходе месяца до меня внезапно доходит — месячных нет. Может быть, это потому, что меня сильно били? Могла ли Вера что-то во мне ремнем сломать? Я не знаю ответа на этот вопрос, спросить некого, поэтому я решаю просто подождать. Или месячные начнутся, или нет, и тогда уже буду думать. Но переживаю я всё равно, потому что страшно очень. Если Вера во мне что-то сломала, тогда проблема может быть не только в этом…

Ответ приходит в начале второго месяца — меня начинает подташнивать. Сначала несильно, но потом воротит от чего угодно. Я начинаю острее чувствовать запахи, каша за обедом кажется склизкой, внезапно может захотеться чего-то необычного, чего в бункере точно нет. Усталость постоянная, слабость временами, особенно после рвоты, и голова болит часто.

Неделю я пытаюсь бороться с собой, но потом до меня доходит, что это означает. Прямо утром и доходит, отчего я реву. Если бы это был Стас, я бы порадовалась, но причина моего состояния в Валере, в том самом первом разе, когда он меня… он меня… и теперь я… беременна.

Эта мысль звучит приговором, потому что врачей у нас нет. У нас никого нет, только мы и Вячеслав Игоревич. Аборт не сделаешь, а рожать… От Валеры… Что будет, когда Стас узнает? Он, наверное, выгонит меня. Выкинет прочь, как грязную… то самое слово. Я не хочу! Не хочу! Хоть на минуту бы…

— Что случилось, маленькая? — пытается меня успокоить парень, а я уже в истерике.

Мне представляется, как Стас меня за волосы выкидывает из комнаты, наградив парочкой определений, как больно бьёт словами, как… И от этих картин я влетаю просто в неконтролируемую истерику. Стас пытается что-то сделать, а я молю высшие силы, в которые не верю, чтобы это всё оказалось неправдой.

В приоткрытую дверь комнаты влетает Вера, отталкивает Стаса и бьёт меня ладонью по лицу, отчего я затыкаюсь. Просто от неожиданности, а она обнимает меня, покачивает в руках, гладит. И это такой контраст между тем, кем она была, и тем, что происходит, что я успокаиваюсь, проваливаясь в апатию.

— С чего началась истерика? — интересуется девушка.

— Не знаю, — растерянно пожимает плечами Стас. — Села на кровати и вдруг зарыдала. Совершенно без причины.

— Скажи мне на ушко, что случилось, — просит меня Вера, и я тихо говорю ей, понимая, что всё случится именно сейчас, отчего внутри зреет ощущение… как будто сердце сейчас разорвётся. — М-м-мать! — выплёвывает она.

— Что произошло? — жёстко спрашивает парень.

— В первый или второй день, новенький этот, Валера, её изнасиловал, — объясняет девушка. — А истерика у неё от последствий. Она боится, что ты её выгонишь.

— Она беременна? — удивляется Стас и бросается ко мне. — Не плачь, не надо, маленькая, неважно кто, у малыша будет мама и папа, я клянусь тебе! Ну не надо плакать, я никогда не предам тебя, ну малышка…

И от этих слов я перестаю плакать. Стас какой-то необыкновенный, получается? Он вовсе не собирается меня выкидывать! Он… он… он хочет быть… папой? Я прижимаюсь к этому необыкновенному человеку, стараясь не плакать, но оно как-то само.

— Напридумывала себе, моя хорошая, — очень ласково говорит мне Стас. — Никто тебя не прогонит, тебе от меня так просто не избавиться.

— Не надо плакать, — с другой стороны обнимает меня и Вера. — Видишь, он не против вашего ребёнка.

Вера совершенно переменилась, получается, за это время, а Стас… Он странный! Но какой-то очень волшебный, я таких, по-моему, никогда ещё не встречала. Необыкновенный, добрый, как будто ангел с неба спустился, чтобы меня защитить. И Вера… Сразу понявшая мой страх, она обнимает меня, а потом гладит ещё.

— Токсикоз у неё, судя по всему, — объясняет девушка Стасу. — Я схожу к командиру, а ты её не оставляй одну.

Мне вдруг становится страшно — получается, во мне кто-то завёлся. А ведь ещё рожать надо будет, а вдруг я не смогу? Вдруг что-то случится? Мне жутко от этой мысли, но Стас обнимает меня, прижимая к себе, гладит, и я совсем не замечаю, когда исчезает Вера. Я наслаждаюсь объятиями человека, который всё равно не хочет меня выкинуть, а я без него, наверное, уже и не смогу. Я просто не смогу жить, если его не будет.

— Ты меня заколдовал, — сообщаю я Стасу. — Я теперь без тебя не смогу.

— И не надо без меня, — улыбается он. — Мы всегда будем вместе. Я завтра посмотрю, что у нас в библиотеке по медицине есть, буду учиться роды принимать.

— Ты волшебный… — от этой его фразы истерика пропадает мгновенно.

Моё настроение меняется, и опять хочется плакать, но я держусь, потому что Стас же расстроится. Мне кажется, я становлюсь маленькой-маленькой, полностью ему доверяясь. Сегодня он мне всё-всё доказал, поэтому пусть будет, как будет. Я не знаю, как он ко мне относится, но ни за что на свете не соглашусь остаться без него.

— Внимание всем, — доносится из трансляции голос нашего командира. — Пятнадцатая до особого распоряжения от расписания освобождена.

— Это значит, что приём пищи у нас, когда тебе захочется, а не по расписанию, понимаешь? — Стас проверяет моё восприятие. Я подтверждающе киваю. Поняла, значит.

Получается, и Вячеслав Игоревич тоже делает всё, чтобы мне было полегче. Значит, наверное, всё будет хорошо? Ну должно же быть хорошо, наконец! Так хочется немножко счастья, и чтобы не болело ничего! Но тут настроение опять меняется, и я вспоминаю ситуацию с Верой — Вячеслав Игоревич не мог не знать, что происходит. Так зачем он довёл тогда ситуацию до изгнания? Зачем? Ведь Вера оказалась совсем не такой и плохой! Значит, с ней достаточно было просто поговорить, но этого никто не сделал, а только наоборот. Это очень-очень странно, но додумать я не успеваю — меня захлёстывает вал тошноты.

Три месяца меня никто не трогает. Стас изучает найденные справочники по медицине, время от времени ощупывая меня, но очень мягко. Много гладит, потому что я плакса просто, как царевна Несмеяна из сказки. Но именно то, что он всегда рядом, дарит мне надежду на то, что всё будет хорошо. Я стараюсь не думать о том, как получился этот ребёнок, ведь он не виноват в том, что сделал Валера.

Ещё Вера часто приходит, помогает Стасу, объясняет ему что-то, отчего он даже ласковее становится. Несмотря на то, что мне постоянно плохо, это лучшие месяцы в моей новой жизни. Прошлая жизнь постепенно забывается, ведь её больше нет, как нет и мира за стенами бункера. Ничего больше нет, только мы остались. А когда не будет нас, то наши дети попробуют выжить, насколько у них это получится.

Вера, по-моему, сломлена. Я замечаю, что она пугается громких звуков, старается держаться спиной к стене. Наверное, её бьют, мстя за унижения. Мне её становится просто жалко, поэтому я предлагаю ночевать хотя бы у нас.

— Он не позволит… — тихо говорит мне девушка, и до меня вдруг доходит, кто это «он».

Чего-то подобного я ожидала, на самом деле, потому что есть в этом Вячеславе Игоревиче что-то такое, пугающее. Если он мучает Веру, мы действительно ничего сделать не сможем, потому что он здесь власть. Всё, что я могу сделать — обнять её. Она тихо всхлипывает, прижимаясь ко мне.

— Почему ты такая? — спрашивает меня Вера. — Ведь я тебя била, мучила, а ты…

— Потому что я такая, — отвечаю ей.

А что можно ещё ответить? Вера была лишена не только родителей, её никто не обнимал, не гладил, не говорил, что она хорошая девочка… И теперь, видимо, ещё и мучают, как она мучила меня, а то и сильнее, потому что Вячеслав Игоревич мужчина, и может с девочкой много нехорошего сделать.

Понимая, что мы тут совсем не в раю, я тянусь к Стасу, который за эти месяцы стал для меня всем миром. Не знаю, как у него это получилось, но он и есть для меня весь мир сейчас, без него я просто не захочу больше жить. От первого решения довериться он мне показывал только волшебство своего отношения ко мне. Только это и ничего больше. Даже не захотел сделать то самое, когда я его… я сказала ему.

— Ты не готова, маленькая, — ответил он мне тогда, принявшись гладить, правда, не только по голове. Это было очень ласково и приятно даже, но я поняла: после Валеры действительно не готова.

С каждым днём я чувствую всё усиливающуюся непонятную мне тревогу. Стас говорит, что это от беременности и всего того, что со мной происходит. Скорее всего, он прав, ведь Стас не может ошибаться. Поэтому я стараюсь успокоиться, не думать о плохом, а только о хорошем. Вот будет у меня малыш или малышка, я буду радоваться, а Стас с ним играть.

Эти мысли помогают отвлечься от какого-то невнятного предчувствия, что давит меня день за днём, как будто надвигается чёрная туча, желающая меня поглотить. Она пугает неимоверно, но я держусь. А вечером, перед сном, меня гладит Стас, он как-то очень ласково это делает, отчего я совершенно расслабляюсь, спокойно засыпая. И снится мне, что нет никакого бункера, а мы с ним гуляем по берегу моря, за нами виднеется какой-то очень сказочный город, а волны набегают на песок, радуя меня знакомыми с детства звуками.

Так проходит день за днём. Постепенно уходят тошнота и состояние разбитости, к которому я, наверное, привыкла уже. Даже, кажется, начинает и живот расти, хотя я в этом не уверена, но мой Стас кивает одобрительно, говоря что-то о втором триместре, а он же не может ошибаться, поэтому и я не беспокоюсь. Но теперь я уже могу ходить в столовую, у меня нет такого отвращения к запахам.

И мы ходим вместе в столовую, едим там, что дают, правда, у меня диета, установленная по книгам, поэтому моя еда немного отличается. Но я не грущу, ведь у меня есть Стас, и больше ничего мне на свете не надо. Как я могла раньше без него жить? Не знаю…

Я успокаиваюсь, когда внезапно обнаруживается, что у Мироздания на мой счёт совсем другие планы. Моё везение заканчивается так неожиданно… Сначала я слышу, что Валеру выпустили из заточения, поэтому нужно быть осторожной. Я киваю Вере в ответ и решаю ходить только со Стасом, потому что он меня точно сможет от чего угодно защитить.

Это происходит совершенно неожиданно, по дороге из столовой. Мы идём со Стасом рядом, мечтаем вслух о том, каким будет ребёнок, мальчиком или девочкой, хотя мне всё равно, главное, чтобы был. Мой парень обнимает меня так нежно, а я думаю, что ничего плохого случиться не может, когда жизнь разрушается в очередной, теперь уж точно последний раз.

— А-а-а-а! — слышу я крик Валеры, но испугаться не успеваю, оказавшись за спиной Стаса. — Убью гадину!

В руках Валеры какая-то железка, я отмечаю это сразу, а потом всё происходит очень быстро так, что я фиксирую только отдельные моменты. Вот палка бьёт в голову Стаса, появляется кровь, много крови, он, кажется, падает. Потом мне становится больно, очень больно, потому что меня бьёт этот зверь и, кажется, ногами, но я ползу к Стасу. Потом становится ещё больнее и как-то мокро внизу, но я обнимаю моего… любимого? Да, моего любимого, осознавая: он не дышит, значит, и мне незачем.

— Выкидыш… Кровотечение… — словно сквозь вату слышу я отдельные слова.

— Отпусти его! — командуют мне. — Отпусти!

Но я мотаю головой, уже чувствуя холодное дыхание смерти. Со мной пытаются что-то сделать, но, наверное, ничего не выходит, потому что отцепить меня от Стаса просто невозможно. Я не буду без него! Не хочу! Нет!

— Что ты хочешь, девочка? — наклоняется ко мне Вячеслав Игоревич.

— На небо посмотреть… В последний раз, — отвечаю ему, потому что я всё равно умираю. Без Стаса нет и меня.

Нас перекладывают на что-то, но я не понимаю, на что. Я слышу рыдания Веры, затем кто-то на неё кричит и, видимо, бьёт, потому что рыдания сменяются хрипом и каким-то бульканьем, а я плыву, плыву, обнимая своего любимого человека, погибшего, защищая меня. Но я без него жить не согласна, потому что тогда у меня не останется вообще никого, даже ребёночка…

Что-то громко лязгает, и вдруг становится холодно. Неподалеку падает ещё что-то, но я ничего не воспринимаю сейчас, задыхаясь от жуткой боли в теле, но ещё более сильной — внутри меня. Холод пробирает до самой души, я знаю, что нас выкинули наружу. Повернув голову, я смотрю в серое небо, закрытое тяжёлыми тучами. Сверху падает снег, но мне всё равно… Я, кажется, засыпаю, уже ничего не чувствуя, кроме пронизывающего холода.

Внезапно оказавшись в траве, я понимаю: это просто смерть, поэтому лежу, не двигаясь, но в следующее мгновение меня обнимают такие родные руки. Подняв голову, я вижу стоящего передо мной Стаса. Живой. Это всё, что мне надо, и я, завизжав, бросаюсь обнимать его. Я только визжу от радости, что он есть. Мне всё равно, где мы находимся, ведь мне важен только мой Стас.

— Маленькая моя, — привычно-ласково говорит мне он. — Не выдержала, родная…

— Я… меня… без тебя… — пытаюсь я ему что-то сказать, но не могу, меня душат слёзы, ведь я только что его потеряла.

— Не надо плакать, — он берёт меня на руки, гладя так знакомо, так привычно, что я постепенно успокаиваюсь.

— Я ребёнка потеряла, — тихо признаюсь ему. — И… и… и…

— Всё закончилось, милая, всё закончилось, — успокаивает он меня.

— Да, вы умерли, — информирует нас женский голос. — Но это ещё не всё.

Позади нас — я вижу её из-за спины любимого — стоит женщина в чёрном то ли плаще, то ли платье, с чем-то вроде посоха в руке. Присмотревшись, я понимаю, что это коса. Значит, перед нами Смерть, ведь её так изображают на картинках. Ну это логично, мы же умерли. Кстати, не знаю, отчего я — от холода или нет, значит, должна быть Смерть.

— Ты от кровотечения умерла, — отвечает она мне на незаданный вопрос. — Выкидыш, да и убийца артерию задел ломом, вот и не успела замёрзнуть.

— Надеюсь, его накажут, — вздыхает Стас, прижимая меня к себе.

— Уже, — коротко отвечает Смерть. — А у вас дорога в Тридевятое, но не сразу.

— Не знаю, что такое Тридевятое, — качает головой любимый, гладя меня, потому что опять почему-то холодно.

Женщина начинает рассказывать сказку про царство, где нас ждёт школа Ведовства, но сначала нам нужно оказаться в каком-то «промежуточном», или «переходном», мире, найти друг друга и дождаться сопровождающего, постаравшись не умереть ещё раз. Она говорит, что мир этот «описанный», то есть его кто-то выдумал, и мир будет делать так, как мне хочется, потому что я «ведущая». Ничего не понятно, но очень интересно, как папа говорил.

Смерть объясняет, что место и время, куда мы попадём, зависит от меня, от моих внутренних желаний, поэтому там может быть и очень весело, и очень страшно. Ну а потом Стас начинает расспрашивать Смерть, и получается так себе картина. Мы станем, как это называется… «попаданцами», кажется, то есть тела у нас будут местные, но детские, потому что «так положено».

— Лера очень травмирована, — произносит Стас. — Она может такого напредставлять просто от страха, что не разгребём. Может, лучше меня?

— Она уже ведущая, — произносит Смерть. — Поэтому всё зависит именно от неё. Мне и самой интересно, где вы окажетесь. Обычно это двадцатый век, но он длинный, так что ничего с ходу я сказать не могу.

— То есть история, — кивает любимый. — Милая, как у тебя с историей?

— В рамках школы, — вздыхаю я, потому что этим никогда не интересовалась. — Ну, для Единого…

— То есть никак, — констатирует он факт. — У меня чуть лучше… Кстати, Смерть, а раз мы станем местными, мы же всё помнить должны, что они знали?

— Нет, — качает та головой. — Память у вас только ваша, но местные это для себя объяснят, так что не бойтесь.

Местные объяснят… А вдруг они объяснят так, что нам мало не покажется? Странно, я, похоже, уже верю ей. Какая-то я доверчивая становлюсь, это неправильно, по-моему. Именно поэтому я смотрю на Стаса, ожидая его решения, он не может ошибаться, я знаю это абсолютно точно.

— Мы не будем знать ничего о происходящем, — медленно говорит любимый. — И друг друга, но надо будет найти… И выбора нет?

— Нет у вас выбора, — подтверждает Смерть. — Так что прощайтесь — и вперёд, к новым приключениям.

Как-то очень зловеще это звучит. Я обнимаю Стаса, рассказывая ему, что он мой любимый, а он отвечает ровно той же фразой из трёх слов. Я не знаю, сколько у нас есть времени, но наслаждаюсь каждой секундой. Я не знаю, что нас ждёт, подозревая, что легко точно не будет. Хорошо, что Валеру наказали, он больше никого не сможет убить. Веру точно ударили, торопясь нас выкинуть, но мы уже не там, так что и думать нечего.

Главное — найти Стаса там, куда я попаду. Хотя об истории двадцатого века я знаю мало, только о войне, и то не так много. Ну и фильмы нам показывали… Я вспоминаю фильмы, и в этот самый миг падаю на траву, потому что Стас исчезает. Нет! Я не хочу! Не хочу жить без него! Не буду!

Но тут же исчезает и полянка со Смертью, схватившейся за голову, это я замечаю в последний момент. Интересно, почему она так? Но тут все мысли вышибает из головы позабытой, казалось, болью. Всё тело, особенно сзади, болит так, что хочется орать, и ощущения как после того, как Валера сделал со мной то самое. Я лежу то ли на дереве, то ли на земле, а вокруг очень темно.

Вдруг со скрипом появляется белый прямоугольник. Я понимаю, что это дверь, значит, я в сарае, а неизвестный хочет залезть сюда. Но он же радиоактивный! Нельзя! Я дёргаюсь, чтобы что-то сказать, остановить, но тут слышу незнакомый язык. Неизвестный говорит что-то, что я не понимаю, даже мыслей нет, что это за язык!

— Mai respiră[3], — удивляется неизвестный, а потом кому-то кивает. — Poate fi spânzurată![4]

Затем он делает шаг внутрь, хватает меня за волосы и тащит куда-то. Я пытаюсь перебирать непослушными ногами, кричать, но горло у меня сорвано, что я сразу же понимаю, поэтому только хриплю. Совсем скоро этот непонятный, одетый в странный костюм, на униформу похожий, затаскивает меня, обдирая кожу, на что-то деревянное. Он переговаривается ещё с кем-то, пытается поставить меня на ноги, но они подламываются, и я падаю. Перед глазами какая-то серая муть, я не понимаю, где нахожусь и что тут делаю, но тут мне надевают на шею что-то колючее, которое начинает затягиваться. Это петля! Петля! Меня сейчас опять убьют! Стас! Где ты, любимый?

— Ultima șansă![5] — рявкает кто-то, а потом я вижу над собой узкое лицо с очками. — Говорить, где партизаний[6]! — рычит он со странным акцентом.

— Что такое партизаний? — не понимаю я.

— Scroafă rusă![7] — выплёвывает он в меня, замахиваясь.

Петля сжимается, душа меня, я хватаюсь за неё руками, а она тащит меня наверх, и в тот самый миг, когда я прощаюсь с жизнью, что-то громко ломается. Натяжение верёвки ослабевает, я падаю на настил, а вокруг что-то ломается и ломается с деревянным таким звуком. Я понимаю, это стреляют! Моих мучителей убивают! Значит, Стас пришёл?

— Лейдн[8], мэйделе[9], лейдн, — явно уговаривает меня кто-то неизвестный, несущий меня сейчас на руках. — Лейдн, Лерочка… Хилф иц гекумен[10].

Он меня знает? Правда, я не понимаю, что он говорит, этот неизвестный, но почему-то совсем не боюсь его, потому что он хороший, кажется. Меня больше не душит петля, поэтому я не умираю, кажется. Очень бережно, как Стас, прижимая меня к себе, неизвестный куда-то спускается, наверное, это бункер. Надеюсь, я не очень большую дозу радиации схватила.

— Сара! Сара! — зовёт тот, кто несёт меня, кого-то. — Хилф![11]

— Шо сделали звери проклятые, — слышу я женский голос. — Неси её в госпиталь!

Вокруг полумрак, но я, кажется, теряю сознание на минуту, потому что в следующий миг оказываюсь на чём-то вроде кровати. С меня очень осторожно снимают какие-то тряпки, наверное, это остатки одежды, отчего я вскрикиваю.

— Бадект мит блут[12], — сокрушается кто-то, кого я не вижу.

— Изя, не кидай брови на лоб[13], — командует названная Сарой. — Поверни мэйделе.

Меня поворачивают на бок, хотя я уже ожидаю, что на живот положат и придётся держаться, чтобы не плакать, но они, видимо, что-то понимают, поэтому начинают смывать кровь очень мягкими, осторожными движениями. Тот, который меня нёс, показывает на меня пальцем, сразу же получив по рукам, а я просто плыву в своей боли, ничего не понимая. Одно мне ясно: мы не на улице, кажется, в бункере, а это значит, что вокруг безопасно, ну, или не слишком опасно. Максимум — накажут, хотя, судя по боли, мне уже хватит…

— Как это случилось? — негромко спрашивает кто-то, подходя поближе, отчего я дёргаюсь и, кажется, пищу — страшно очень отчего-то становится.

— Лерочка, — ласково произносит женщина, — срочное донесение доставила, на обратном пути полицаям попалась, они её румынам сдали. Мучили её румыны, мучили, да ничего не сказала наша девочка… А ну-ка, мужчины, три шага назад!

Напевный у неё голос, как будто сказку рассказывает или песню поёт. От этого становится спокойнее, но потом мне делается опять страшно, я вся дрожу. Здесь вон сколько их, страшных, если навалятся… А она… ну, наверное, тётя Сара, потому что я, кажется, младше стала, так вот, тётя Сара очень мягко и ласково со мной разговаривает, начиная бинтовать. Она что-то делает, то ли гладит меня, то ли ещё что-то, отчего становится не так больно.

— Ты говорить можешь? — спрашивает меня она.

— Д-да, т-тётя С-сара, — я сейчас сильнее заикаюсь, чем было в бункере. Меня за это не выкинут?

— Испугали мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — Не бойся, ты среди своих, здесь все свои, все помогут, можешь поплакать, только не очень громко, хорошо?

Она медленно очень проговаривает слова, мягко и так ласково, как будто она моя мама. А может, действительно? Нет, вряд ли… на «тётю» нормально среагировала, значит, не мама, а почему она тогда со мной так? И что это были за люди, которые меня убивали?

— Ско-сколько м-мне лет? — с трудом спрашиваю я, увидев, что взрослые при этом переглянулись.

— Двенадцать послезавтра будет, мэйделе, — вздыхает эта волшебная женщина, озадачивая меня.

Странные люди убивали ребёнка? Тогда это нелюди! Как я к ним попала? Где я? О! Год какой! Надо узнать, какой сейчас год идёт, тогда я хотя бы пойму, куда именно меня занесло.

— А г-г-г… — я пытаюсь произнести, но мне очень трудно, прямо до слёз.

— Тридцатое апреля сорок второго года, маленькая, — понимает меня тётя Сара. — Совсем ничего не помнишь?

Я начинаю плакать. Смерть сказала, что век будет двадцатым, а это значит — идёт война и те странные нелюди были фашистами, только язык непохож на тот, который в фильмах был. Может быть, это какие-то другие фашисты?

— А Стас? — жалобно спрашиваю я сквозь слёзы, у меня даже получается не заикнуться. — Он т-тут?

— Вот смотри, Изя, — вытирает глаза тётя Сара. — Даже год и сколько ей лет забыла, а мальчика помнит. Смотри, и только скажи мне, что они маленькие!

— Скоро тут будет, малышка, — вздыхает названный Изей нестрашный. — Ох, узгибитене мэйделе[14]… Сара, скажи, её?..

— Чтоб да, так нет, — качает головой она. — Максимум, попытка, но нашей мэйделе хватило… И вешали её ещё, и избили, и не хочу знать, что ещё… Горло сорвала, заикается, наверняка и не ходит…

Стас скоро будет тут, значит, всё хорошо. Не может быть плохо там, где есть мой любимый. Узнает ли он меня? Примет ли? Я не знаю, но очень-очень надеюсь, что да. Мне очень больно, так больно, что сил нет терпеть, отчего я тихо скулю. Тётя Сара гладит меня по голове и песенку поёт, от которой как-то становится спокойнее на душе. Наверное, это колыбельная, потому что в ней все спят. Ну ещё темно здесь и как-то очень тихо. Но меня не пугает тишина, даже боль, больше похожая на ту, что стала привычной, пока меня Стас не защитил; боль тоже не пугает, просто сдержаться трудно.

Тётя Сара зовёт Таню, и к ней подходит девочка лет четырнадцати, наверное, с белым платком на голове.

— Посиди с Лерой, Танечка, — просит эта волшебная женщина. — Я остальных посмотрю пока. Она не помнит ничего, сильно мучили нашу мэйделе…

— Да, тётя Сара! — звонко отвечает эта девочка, а потом садится рядом со мной, принимаясь гладить по голове.

— А г-где мы? — тихо спрашиваю я, чтобы поберечь горло.

— Мы в партизанском отряде, — улыбается мне Таня. — В Одессе. Вот придут наши, погуляем с тобой по Приморскому, и ты сразу всё вспомнишь! Главное, что ты выжила, а остальное приложится.

— У ме-меня но-ноги… — пытаюсь я объяснить, но она только гладит меня, говоря, что всё наладится.

Ноги действительно как чужие, я ими шевелить не могу, и непонятно почему — или нелюди что-то во мне сломали, или от страха, я слышала, такое может быть от страха ещё. Но меня, кажется, совсем не хотят выкидывать, а я просто наслаждаюсь лаской старшей девочки. Прикрыв глаза, стараюсь отвлечься от тяжёлой жгучей и тянущей, горячей боли. Кажется, у меня начинает получаться.

Сорок второй год двадцатого века — это большая война, Великая Отечественная, которую помнят до сих пор. Страшная война, в которую я угодила. Если вспомнить, то я перед тем, как здесь очутиться, нехорошие вещи думала, значит, получается, сама виновата? Смерть же сказала, что о чём-то хорошем надо думать, или как-то так, не помню уже точно, как она говорила… С этой мыслью я засыпаю.

Я просыпаюсь медленно, будто нехотя, ощущая, что меня очень осторожно, но уверенно ощупывают. Глаза открывать просто боюсь, потому что, а вдруг там кто-то страшный? Поэтому я лежу тихо-тихо, ожидая, пока неведомо кто уйдёт.

— Гецидлт?[15] — задаёт вопрос мужской голос совсем рядом со мной.

— Прувн[16], — отвечает ему голос те́ти Сары. — Таки не вышло у злодеев, но замучили так, что не помнит ничего.

— Да, так бывает… — вздыхает этот страшный. — Не бойся меня, мэйделе, я не причиню тебе зла.

Я открываю глаза, видя мужчину в че́рном рядом со мной. Он что-то шепчет, только я не понимаю, что именно. Но мне при этом отчего-то не так страшно. От его ше́пота почему-то становится спокойнее на душе, но я не понимаю, из-за чего. Дышится мне не очень свободно, но это понятно — больно же, поэтому, наверное. Вот дождусь Стаса…

— А ч-что в-вы ш-шепче-те? — с трудом выговариваю я.

— Это молитва, мэйделе, — отвечает мне становящийся нестрашным незнакомец. — Я прошу Всевышнего помочь тебе поправиться.

Я задумываюсь — это он о Боге, наверное. Ну о том, в которого я не верила там, о чём очень жалела. Может быть, здесь он работает? Ну вдруг? Поэтому я уже хочу попросить научить меня, как правильно верить в Бога, но тут начинается какое-то активное движение, кто-то кого-то зовёт, и через мгновение рядом со мной остаётся только Таня.

— Ч-что слу-случилось? — хриплю я ей.

— Судя по всему, продукты принесли, — отвечает она мне. — У нас с продуктами не очень, вот все и побежали носить. Значит, много принесли, может быть, даже корову, как на той неделе…

— Ра-расскажи мне что-что-нибудь, — прошу я её. — Я…

— Ты всё забыла, — кивает она. — Я расскажу тебе…

Она начинает рассказ о своём городе. Я будто вижу улицы, площади, статую и море… Море совсем рядом, только подлые фашисты под названием «румыны» и ещё «мамалыжники»[17] не дают к нему прийти. Они убивают людей… Грабят… Вот меня чуть не убили, всё хотели узнать, где партизаны. Я понимаю: девочка Лера не выдержала пыток и умерла, а на её место пришла я. Но меня убить не успели, хотя очень хотели, потому что их всех убили.

Таня рассказывает, как вроде бы добрые соседи вдруг показали своё звериное лицо, не пожалев даже детей, потому что румыны и немцы ещё убивают евреев за то, что они родились. Поэтому все, кто мог, ушел под землю, чтобы бороться с врагом. Я ловлю себя в последний момент за язык — здесь ещё нет радиации, потому что ядерную бомбу не изобрели. И хорошо, что не изобрели, потому что людям очень нужно зачем-то убивать друг друга.

Я вздыхаю, но тут в наш закуток возвращается тётя Сара. Она улыбается как-то очень радостно, как будто все враги разом умерли. Интересно, почему она так? Наверное, расскажет, да?

— Ой, дети… — вздыхает тётя Сара. — Можно забыть о голоде, ребята принесли много еды, очень много!

— Значит, будет чем Леру покормить, — очень радостно начинает улыбаться и Таня. — Я тогда на кухню сбегаю!

— Беги, Таня, — кивает ей женщина, погладив меня затем по голове. — Как ты, мэйделе?

— Я хо-хорошо, ж-живая же, — пытаюсь улыбнуться, но получается у меня не очень.

— Сейчас Танечка эсн[18] принесёт, покормим Леру, — обещает она мне, — а потом посмотрим, как повязка справляется.

— Хо-хорошо, — соглашаюсь я, хотя понимаю, что меня всего лишь ставят в известность.

Действительно, совсем скоро Таня приносит странно выглядящий котелок с кашей, похожей на пшённую. Она белая и рассыпчатая такая. Тётя Сара сначала протягивает мне ложку, но потом, оценив дрожание руки, просто садится рядом, что-то говоря на непонятном языке. А рука у меня дрожит, потому что слабость сильная, понятно откуда. Когда меня Валера в первый раз… ну… Тоже ведь слабость была, а судя по ощущениям, меня и здесь это «ну», как только не порвали, словно Тузик грелку. Хотя, может, не вышло у них, поэтому так сильно избили — от злости.

— Открываем рот, — командует тётя Сара, и тут я понимаю, что губы у меня тоже разбиты, наверное, я жутко некрасивая сейчас…

Она кормит меня спокойно, неторопливо, в каждом её движении я чувствую опыт. Значит, не я одна такая, или просто она меня как маленькую кормит. Наверное, я сейчас действительно как маленькая — ни разговаривать нормально не могу, ни шевелиться, даже руки поднимаются с трудом. Кстати, судя по всему, я минимум сутки ничего не ела, что в целом хорошо, значит, в туалет меня потянет нескоро, хоть не так больно будет. Помню, когда меня Валера… Надо забыть, надо. Всё, там я умерла, теперь важно не умереть ещё и здесь.

Интересно, каким стал Стас? Наверное, тоже лет одиннадцать-двенадцать… Узнает ли он меня? Снова я возвращаюсь к этому вопросу. Я думаю, нет, я верю: он обязательно узнает меня! Иначе быть не может, ведь я без него не смогу! Тётя Сара останавливается, с тревогой вглядываясь мне в лицо, затем вздыхает, откладывая ложку и котелок, чтобы молча обнять меня.

Я сначала замираю, а потом расслабляюсь в её добрых руках. Я просто кожей чувствую исходящее от неё тепло, отчего мне становится спокойнее и не так больно. Я понимаю, что здесь нет той мази, которой меня намазала Вера, поэтому терпеть надо будет ещё очень долго. Но я потерплю, ради Стаса я всё-всё вытерплю. Главное, чтобы он пришёл… Я на всё согласна, лишь бы он был! Лишь бы обнять его, а там ничего не страшно, потому что это же он!

Я слышу, кто-то идёт. Понимаю, что не могу услышать, потому что других-то я не слышу, но сейчас просто тянусь навстречу тому, кто идёт, чтобы увидеть, ведь это наверняка Стас. Кто ещё может почти бежать сюда? Я осторожно высвобождаюсь из объятий тёти Сары, чтобы повернуться, подаваясь вперёд. Несмотря на скачком усилившуюся боль, я тянусь, потому что чувствую — он идёт! Это же он!

— Лерка! — слышу я выкрик и вдруг чувствую такие знакомые руки.

Он изменился, но этот жест, это движение, эти интонации я узнаю из миллиона. Стас пришёл! Я обнимаю его и плачу, не стесняясь, потому что это же он. А мой любимый обнимает меня таким родным жестом, гладит по голове и будто защищает от всего мира.

— Лерка, живая, — выдыхает он.

— Любимый, — отвечаю я ему, ни разу не заикнувшись, потому что это же он.

Тётя Сара и дядя Изя стоят и смотрят на нас со Стасом. Мне кажется, что даже боль унялась, ведь он рядом, он пришёл… Любимый вытирает мои слёзы, очень бережно прижимая меня к себе. Он ничего не говорит, но сейчас и говорить ничего не надо, мне хватает просто того, что он рядом.

— Смотри глазами[19], Изя, — говорит тётя Сара. — Закрой рот с другой стороны[20] и просто смотри, что такое амс либе[21].

— Вундер[22], — вздыхает дядя Изя. — Просто чудо какое-то, даже и не верится… Им же и двенадцати ещё нет.

— Мальчику есть, — хмыкает она. — Она и выжила только, о нём думая, видала я такое…

Я улавливаю их разговор краем уха, вцепившись в любимого. Кажется, нет такой силы, что сможет расцепить нас, и все вокруг понимают это. Одежда на Стасе непривычная, а ещё и автомат есть необычный — он на спину закинут, я сразу и не увидела. Но мне это не важно, главное же, что он рядом!

— Я с-совсем не-некрасивая с-сейчас… — шепчу я ему, обнимая за шею.

— Ты всегда красивая, — гладит он меня. — Самая красивая моя любимая девочка.

От этих слов я растекаюсь у него в руках, а Стас очень ласковым тоном спрашивает тётю Сару, что со мной. Почему он так спрашивает, я понимаю — не хочет меня пугать, а я… мне так хорошо, когда он рядом, даже почти совсем не больно. Затем любимый укладывает меня обратно лежать, но всё равно обнимает при этом. Мы совсем не расцепляемся, как будто стали единым целым.

— Деточки, видимо, останутся тут, — констатирует тётя Сара. — То и ладно.

— Она без меня не сможет уже, — отвечает ей мой любимый. — Надо будет как-нибудь утрясти это с командирами.

— Изя за тебя поговорит, — улыбается ему она. — Шо они, не люди?

— Я ухаживать умею, — предупреждает Стас. — Особенно за моей любимой, так что могу заменить, если что.

— Вот так, Изя, видишь? — спрашивает дядю Изю тётя Сара.

Я не вижу, что происходит, потому что только на Стаса смотрю. Но он понимает, что для меня переход оказался слишком быстрым, поэтому я ничего не понимаю ещё, поэтому мой любимый убирает подушку, придерживая меня, и садится так, чтобы моя голова у него на коленях была. Я закутана в тёплое одеяло — холодно вокруг, но, когда он рядом, мне всё равно. Я счастлива, потому что любимый же рядом!

— Ты всё забыла, — говорит он мне, и я понимаю, почему — это для взрослых. — Мы с тобой в Одессе, это приморский город, в котором сейчас фашисты — и немцы, и румыны. Мы под землей, в катакомбах, поэтому нас не найдут. Голода теперь больше не будет, мы поезд… хм… максимум, могут попробовать залить газом или дымом, но вряд ли получится. Поэтому можно считать, что в безопасности. Родителей ни у тебя, ни у меня нет, убили их, нас спасли партизаны, вот и воюем…

— А т-ты все-всегда бу-будешь? — спрашиваю я его.

— Всегда, — твёрдо отвечает мне Стас. — Даже не сомневайся!

— Т-тогда я н-на в-всё с-согласна, — говорю и прикрываю глаза, потому что устала уже сильно.

— Отдыхай, маленькая, — гладит он меня таким знакомым-знакомым жестом.

А я погружаюсь в дрёму, отдыхая. Всё так быстро происходит вокруг меня, я даже не успеваю приспособиться, хотя очень хочется остановиться и понять, что вообще происходит. Но благодаря Стасу и тёте Саре, до меня доходит.

Итак, я оказалась во время Великой Отечественной Войны, о которой знаю, что погибло много людей, но мы всех победили, хоть и не до конца, получается. Можно сказать, я о войне знаю только то, что она случилась и в ней были фашисты. Стас, видимо, знает намного больше, потому что он умный. Так вот… Девочку Леру, как я поняла, поймали злые нелюди, желавшие убить и тётю Сару, и дядю Изю, и моего самого любимого мальчика на свете. Они её били, а потом, наверное, хотели сделать то, что Валера со мной сделал, поэтому она умерла, и пришла я.

А что случилось с мальчиком Стасом, я не знаю, он расскажет, наверное. Надеюсь, им там, куда уведёт тётя Смерть, будет хорошо. Я дремлю, но не сплю, потому что мыслей много. Получается у меня, что Вячеслав Игоревич даже не пытался остановить кровь, а просто нас выкинул. Но так и хорошо, я же всё равно без Стаса не смогла бы жить. Мир, в котором человечество уничтожило себя, остался в прошлом, хотя я не уверена, что именно уничтожило. Когда я умирала на снегу, мне показалось же что-то странным… Могло ли так быть, что это было неправдой?

Вот если сейчас подумать… Я умею! Если подумать… У нас внутри были только сироты, ну, в бункере. Снег был… Но он и по времени должен был быть. И холод не такой, чтобы мгновенно умереть от него. Но если ничего не было, то мои родители бы меня искали! Ну, наверное… Почему я думаю, что это могло быть просто шоу какое-нибудь? Ведь точно что-то было…

— Станислав, — слышу я сквозь дрёму мужской голос, но не пугаюсь, потому что Стас защитит, я это точно знаю, — твои выходы закончились.

— Хорошо, — негромко отвечает мой любимый.

— Сара, — просит тот же неизвестный мне человек. — Посмотри парня. Он в какой-то момент просто упал, а потом не сразу понял, где находится, хоть и вывел нас к той самой ветке, где поезд стоял.

— Девочка его на грани была, — отвечает ему тётя Сара, — вполне мог почувствовать.

Вот что случилось со Стасом! Получается, он почувствовал, что Лера умерла? Почувствовал и ушёл за ней… Значит, любил её так же, как я теперь люблю моего Стаса. Я верю, что такое бывает, потому что только такой может быть настоящая любовь, по-моему. Я открываю глаза, чтобы посмотреть на Стаса, а он улыбается. Он мне улыбается так тепло-тепло, что я просто всхлипываю, потому что это же он.

— Сейчас мы мою малышку ещё немного покормим, — говорит мой любимый. — А потом посмотрим, как бинты справляются. Очень больно?

— К-как в пе-первый р-раз, — отвечаю я ему, зная, Стас поймёт, что я имею в виду.

— Шутит ребёнок, — вздыхает тётя Сара.

Тут только до меня доходит, о каком «первом разе» она думает. Смутиться я не смущаюсь, после всего того, что со мной делали, смущаться просто невозможно. А ещё хорошо, что мы под землей, мне так спокойнее. Кажется, в условиях бункера я прожила совсем недолго, но на самом деле это меня навсегда изменило. Впрочем, и здесь мало что изменилось. Потому что в городе враг, а это значит, что там, на улице, нас всё равно ждёт смерть. Не от радиации, так от петли… Я будто снова ощущаю колючую верёвку на шее, закашлявшись.

Хрипло закричав, я открываю глаза, судорожно пытаюсь вздохнуть и унять бешено колотящееся сердце. Меня обнимает и гладит Стас, разбуженный моим кошмаром, в котором меня вешают. Медленно затягивающаяся на шее верёвка тянет вверх, становится нечем дышать и… Всю ночь. Стоит только закрыть глаза, и сон повторяется снова и снова.

— Маленькая моя, — обнимает меня любимый. — Это прошло, этого не будет…

— Ве-верёвка… — произношу я.

— Всё пройдёт, любимая, — вздыхает он, а потом поворачивает меня на бок, укладываясь рядом на каменной моей кровати. — Давай так попробуем.

Я киваю и послушно закрываю глаза. В этот раз сон приходит как-то очень быстро, заставляя меня растворяться в Стасовой ласке. Даже боль, мучающая меня, становится меньше, уходя куда-то, где совершенно мне не мешает. Я чувствую себя плывущей в тёплых водах моря. Чуть вдалеке виднеется берег, там лежат наши со Стасом вещи, никому не интересные, а я плыву с ним рядом, даже не плыву, а больше просто лежу на воде, потому что совершенно, необыкновенно счастлива. С пронзительно-голубого неба светит жаркое солнце, заставляя меня жмуриться, а все беды кажутся небывалыми. Будто не было ничего, только мой Стас есть, и я…

Я понимаю, что это сон, просто волшебный, необыкновенный сон, в котором нет места кошмару. Кажется, нам здесь совсем мало лет, но полюбили мы друг друга совсем в другой жизни, когда были взрослыми. Значит, любят не сердца, а… души?

А ещё я вижу большое здание, но какое-то несуразное, на картинку похожее или кадр из древнего мультика, вокруг него ходят девочки и мальчики, такие же, как мы со Стасом. Они одеты, как в очень старых фильмах-сказках, и ещё мне кажется увиденное чем-то неуловимо знакомым. Только я всё никак не могу понять, что в этом такое, будто виденное уже мною однажды…

Я открываю глаза, чувствую себя выспавшейся и отдохнувшей. Рывком возвратившуюся боль я вполне могу игнорировать, ну или хотя бы не так сильно плакать. А ещё мне в туалет надо, а как здесь в туалет-то?

— Проснулась, любимая, — негромко произносит Стас. — Сейчас я тебе помогу.

Он как будто знает, что мне нужно, ничуть не теряется, хотя во время беременности чего только не было, поэтому он привык, наверное. Но у меня такое ощущение сейчас возникает, что Стас всё чувствует, точно зная, где и как у меня болит, потому тянется за какой-то необычного вида посудиной, приподнимая одеяло и проталкивая её между моих ног.

— Это судно, — сообщает мне любимый. — Горшок для больших девочек. Просто расслабься, хорошо?

Ледяная просто посудина, но я понимаю: тут холодно везде, поэтому все тепло одетые ходят. Я делаю, как Стас сказал, потому что он всегда прав. Действительно, у меня всё получается, а он хочет куда-то уйти с посудиной, но я цепляюсь за него и смотрю очень жалобно, даже, кажется, попискивая.

— Ой-вей[23], — говорит незаметно подошедшая тётя Сара. — Дай суда[24] и не мельтеши. Сара сама всё сделает.

— Спасибо, — улыбается мой любимый, снова усаживаясь совсем рядом.

Сейчас, я знаю, будут кормить, хотя я уже и сама, наверное, смогу, потом меня посмотрят — как бинты справляются, перебинтуют ещё, а потом… А потом я не знаю, что будет, но это мне не очень важно, потому что Стас же рядом. А раз он рядом, то мне больше ничего не надо. Главное, чтобы любимый был, потому что я как-то странно себя чувствую…

— Сейчас мы с вами покушаем, — сообщает нам тётя Сара, — а потом готовиться будем.

— К чему? — явно удивляется Стас.

— Будем уходить из катакомб, ингеле[25], — отвечает она ему. — Твои слова проверили, очень они на правду похожи, так что всё правильно ты услышал.

— О ч-чем она го-говорит? — тихо интересуюсь я.

— Я вчера рассказал об услышанном разговоре, — отвечает мне любимый. — Что привезли газ, чтобы нас потравить.

Он подмигивает мне, отчего я понимаю — это то, что он помнит из истории двадцатого века. Стас очень умный и знает намного больше меня, но я не завидую, потому что это же он. Правильно же, что он больше знает! Кажется, я становлюсь маленькой, но мне всё равно. А тётя Сара приносит котелки необычной формы, плоские какие-то, с кашей и начинает рассказывать.

— По вечеру мы соберёмся уходить, — объясняет она нам. — На случай геволта[26] мальчики прикроют. А пойдём мы с вами в лес, там есть место для всех.

— Ага, — кивает Стас. — А как со мной?

— А ты будешь с мэйделе своей, чтобы она не плакала, — улыбается тётя Сара. — Всё понял?

— Понял, — сосредоточенно кивает мой любимый, а потом поворачивается ко мне, чтобы начать кормить и уговаривать.

Я понимаю, о чём он сейчас скажет, поэтому жду его слов, пытаясь поесть самостоятельно, что получается не слишком хорошо. А ещё мне нужно любимого расспросить насчёт того нестрашного дядьки, который молился. Может быть, если я буду, тогда… Я не знаю, что тогда, но спросить хочу, конечно.

— Как выйдем, просто закрой глаза, — тихо, чтобы тётя Сара не слышала, говорит мне Стас. — Тогда тебя не испугает открытое пространство, хотя радиации здесь нет.

— Я п-поняла, — киваю ему. — Я п-послушная?

— Ты самая лучшая, — гладит меня по голове любимый, отчего я улыбаюсь. — Тётя Сара! Лера как будто младше стала, — обращается он к женщине. — Это нормально?

— Расслабилась мэйделе, получив либлинга[27], — отвечает тётя Сара. — Вот и становится ребёнком. Так бывает, ингеле, не думай об этом.

Это значит — всё в порядке, волноваться не надо. А что надо? Правильно — сейчас съесть кашу, а потом не мешать людям, которые обо всём уже точно подумали. Я решаю не мешать, потому что Стас будет со мной сидеть и рассказывать, почему бояться не надо, а там, на новом месте, сразу станет проще.

Оказывается, здесь, в катакомбах, очень сыро, поэтому у меня ещё и с заживлением не очень хорошо, хотя, как это связано, я не понимаю. Хотя раз любимый говорит, значит, это так, ведь он не может ошибаться. Получается, когда мы окажемся на новом месте, будет меньше больно — так я перевожу для себя сказанное. Выходит, всё правильно. Нужно только подождать… Я подожду, потому что не капризуля уже.

Главное, не думать о том, что потеряла ребёночка. Куда мне там был бы ребёнок, я сама ещё такой себя чувствовала… Но когда вспоминаю об этом, хочется плакать. Очень сильно плакать, потому что ребёночек же. Мы со Стасом так мечтали, так надеялись… Но я уверена, у нас ещё всё будет. Вот пройдёт война, потом настанет мир, мы вырастем, и будет тогда… Много-много детей будет!

Меня несёт тётя Сара, потому что сама я почему-то идти не могу, а для Стаса я слишком тяжёлая, маленькие мы ещё. А она меня несёт, потому что мужчины, оказывается, для меня очень страшные, такие страшные, что я дрожу вся, вот тётя Сара и сказала, что не надо меня мучить.

Я закрываю глаза, поэтому происходящего не вижу, и прикусываю губу. От встряхиваний боль усиливается, но я молчу, чтобы не выдать нас случайным криком — враги же кругом. Я знаю: Стас рядом, он время от времени поглаживает меня, отчего мне спокойнее на душе, но глаза я всё равно не открываю, пока он не скажет, что можно.

Так проходит бесконечно много времени, отчего мне кажется, что путь будет продолжаться долго-долго. Но всё когда-нибудь заканчивается, и в тишине, прерываемой шорохами, что-то тихо скрипит, а потом меня осторожно кладут на мягкое.

— Вот тут и поживём, — ласково произносит тётя Сара, погладив меня по лицу. — Ох, мэйделе… — вздыхает она.

— Можешь открывать глаза, мы в безопасности, — говорит мне Стас, усаживаясь, насколько я чувствую, рядом.

Я, конечно же, сразу распахиваю глаза, оглядываясь вокруг. Мы в небольшой комнате находимся, потолок буквально нависает, но мне не страшно, главное, что не на улице. А ещё — намного легче дышать становится, и, кажется, не так сильно уже болит. А это, по-моему, уже хорошие новости. Я хочу спросить любимого, где мы находимся, но он меня понимает и без слов.

— Это схрон, — называет он непонятное слово. — Ещё, кажется, довоенный. Место такое под землей, где нас очень сложно найти, понимаешь?

— П-понимаю, — киваю я ему, потянувшись. — Я с-слабая…

— Всё будет хорошо, — он гладит меня по голове, как мне нравится. — Вот поправишься, и будем ждать того, о ком Смерть говорила, помнишь?

— П-почти н-нет, — признаюсь я, потому что память, кажется, куда-то утекает.

Стас убеждает меня, что ничего страшного в этом нет, потом вешает свой автомат на гвоздик и снимает верхнюю одежду, на куртку похожую. Я же решаю расспросить его о тех моих мыслях, по поводу старого мира. Больше заняться нам, по-моему, нечем, а так я хотя бы отвлекусь от того, что не хожу, Страшно мне от этого. Как всё-таки быстро меня бункер изменил…

— С-стас… — зову я его, — я в-вот ч-что п-подумала… К-когда з-замерзала, м-мне п-показалось с-странным всё…

— Я уже размышлял об этом, — вздыхает любимый. — Как-то неожиданно нас всех из разных мест погнали на экскурсию. Детдом-то у нас один был, но мы уже давно по общагам…

Значит, могло быть так, что всё подстроено было, могло. Тогда, получается, только я не вписывалась в планы, или… Мог ли Валера специально втираться ко мне в доверие? Ну, например, чтобы потом шантажировать папу? Или я уже слишком много напридумывала? Наверное, напридумывала, потому что точно же не узнаем…

Мне кажется, что-то готовится, но вот что именно, непонятно. Предчувствие такое странное… Я рассказываю Стасу о предчувствии, он мне кивает и улыбается. Ну правильно, пока он со мной, мне никакие предчувствия не страшны, потому что любимый рядом.

— У нас ещё школа будет, — произносит он. — Мы же дети, вот и будем учиться. Правда, сначала нужно тебя хоть немного восстановить. Но когда выздоровеешь…

— Я н-на в-всё с-согласна, — отвечаю ему, потому что это действительно так.

А затем приходит тётя Сара, потому что мужчины, даже тот, нестрашный, к нам не идут — не хотят меня пугать. И вот она предлагает мне не говорить, а петь, потому что заикание у меня от страха и боли, и какой-то Ребе говорит, что это может помочь. Я пытаюсь попеть, хотя хриплю ещё немного, но у меня получается не заикаться, и это такое счастье! Просто не объяснить какое!

— Вот и молодцы, — кивает мне тётя Сара. — К вам пионерки наши собрались, не возражаете?

— Не возражаем, — отвечает Стас, переглянувшись со мной, — пусть приходят. Лера только мужчин пугается, и то не всех, как я подозреваю.

— Вот и умница, — улыбается она мне. — Как вы тут?

— Хорошо, — пропеваю я, сразу же начав улыбаться, потому что здорово не заикаться. Теперь мы можем со Стасом разговаривать без того, чтобы ждать, пока я произнесу слово, по полчаса!

Тётя Сара рассказывает, когда обед, а потом делится новостями. Отряд сейчас сидит тихо, что бы это ни значило, потому что в городе большой «шухер»[28], даже связных всех забрали и не выпускают. Наверное, это из-за поезда, ну это она так думает, точно неизвестно. Поэтому все сидят на «базе». Это слово я переспрашиваю, и тут оказывается, что найденное место, где мы все живем, было подготовлено в самом начале войны, но почему-то не использовалось, а тут даже оружие есть. Поэтому его так и называют.

— Я себе сделала[29] мнение, что завелась лярва[30] какая среди других отрядов, — вздыхает тётя Сара. — У нас-то точно нет, а вот у бадаевцев[31]…

— Тогда хорошо, что мы вовремя убежали, — отвечает ей Стас. — Значит, Лерочка не попадёт к этим…

— Хорошо ушли, собрались в одно мгновение и — бикицер[32], — улыбается она. — Так что большого гембеля[33] избежали.

Она прощается с нами, чтобы подняться по лестнице и двинуться к себе домой, а я улыбаюсь. Столько незнакомых слов! Надо будет выучить их все, чтобы тётю Сару понимать, ну и других тоже, раз уж нам тут жить. Вот в этом схроне можно жить, и никто-никто не найдёт, что мне очень нравится. Под небом ходить я всё-таки боюсь немного. Кажется, стоит только на солнце выйти, и меня убьют просто обязательно! Любимому тоже не очень комфортно под небом, он сам сказал… Наверное, ядерная война нас сильно изменила.

Как ни странно, но мне очень спокойно здесь. Двухэтажная кровать, стол, три стула, какие-то ящики и что-то похожее на древнюю лампу, хотя именно лампа у нас тоже есть, она на горючем работает и освещает всё вокруг. Стас знает, как с ней обращаться, а я нет.

— Мне дядя Сёма всё рассказал, — отвечает мне любимый на логичный вопрос. — Когда понял, что я не узнаю никого, то начал рассказывать, поэтому я задержался.

Наверное, дело не только в том, что ему всё рассказали, но и ещё в чём-то, только не очень понятно, в чём именно. Но я думаю, он мне расскажет, потому что нам же вместе всю жизнь жить, и хорошо бы, чтобы она длинной была. Мне очень хочется жить долго-долго, и чтобы детки…

Тётя Сара уходит, а меня Стас укладывает набок, чтобы не так больно было. Болеть долго будет, я помню, ну и маленькая я, по сравнению с тем, что было… тогда. Кстати, о «тогда».

— Вагон, который за нами ехал, — пропеваю я. — Отцепили на предыдущей станции. Ну ещё до тревоги.

— Как так? — удивляется Стас, явно что-то припоминая. — Мы же в первом ехали!

— К-как в п-первом? — я даже забываю пропеть свой вопрос.

— Нас всех в первый вагон загнали, — объясняет мне любимый. — И кроме нас там никого не было… А ты почему вошла именно в него?

Я задумываюсь, вспоминая. Почему мы вошли с… Валерой именно в этот вагон? Вот поезд приезжает, я иду к нему… И тут мне вдруг вспоминается: рука Валеры на моей мягко направляет именно в первый вагон, вокруг которого довольно много мужчин. Почему я не обратила на это внимания тогда? Была погружена в свои мысли, вот почему! Но, значит, он специально? Он знал? Была ли его растерянность наигранной?

— Между станциями мы долго ехали, — продолжает вспоминать Стас. — Значит, могли уехать на другую ветку… Если с максимальной скоростью, то, получается… — он морщит лоб.

— Нас могли увезти далеко, — понимаю я, в последний момент вспоминая, что нужно петь. — А бить у вас действительно обычное дело?

— У парней нет, — качает он головой. — А вот у девок… Девушек — я не знаю, мы мало общались.

А ведь это необычно — в одном детдоме, и мало общались. И ещё вопрос про сопровождающего — откуда он взялся? Очень много вопросов, на которые ответа мы уже не найдём, но вполне может так быть, что всё было подстроено. Вот как они разрядили телефоны непонятно только.

— Там полигон есть… Всякое-разное испытывали, а мы были под землёй, — объясняет мне Стас. — Электромагнитный импульс — это не обязательно ядерный взрыв. Всё-таки середина века, технологии разные…

— К-как? — поражаюсь я этой фразе.

Я рассказываю Стасу, что, когда покидала Туапсе, на календаре был семьдесят первый год, а он говорит «середина». Но как такое может быть? Любимый уверенно говорит о пятидесятых годах, отчего мы замираем, ошарашенно глядя друг на друга. Я задумываюсь… Между нами почти двадцать лет? Такого не может быть, потому что Валера. Именно моя переписка с Валерой и исключает эту мысль.

— Т-точно б-были с-семидесятые, — качаю я головой.

— Правду мы не узнаем, — констатирует мой любимый. — В бункере что угодно подсыпать могли, а органическая химия с человеком и не такое сделать способна, я читал.

— П-правду м-мы н-не уз-знаем, — всхлипываю я.

Любимый обнимает меня, а я понимаю, что всё могло быть театром для чего-то… ну шоу какое-то для избранных, или ещё что-то. Мои меня могли искать — или не искать, но если бы получили от меня послание какое-нибудь, то мало ли что могло быть. Или вдруг их шантажировали мною. Или… Я не знаю!

— Предлагаю прошлое оставить прошлому, — гладит меня любимый, на что я киваю.

Главное мы узнали — самое начало было очень странным, так что вполне могло быть и постановкой, а могло и не быть. Но почему-то только сироты и я… Валера… Не помню, были ли у него родители. Причём за большинство заступиться было просто некому, поэтому… Однако Стас прав — мы ничего не узнаем. Там мы оба умерли, и больше ничего не будет. Нельзя вернуться, чтобы посмотреть, поэтому любимый прав — нужно жить дальше. Может быть, тот бункер меня подготовил к этой жизни, чтобы я не сошла с ума от этой боли и осознания, что со мной делали и хотели…

— Здравствуйте, ребята! — верхний люк мы не закрыли, поэтому «пионерки» спокойно спускаются по лестнице к нам. — А мы к вам!

— Здравствуйте, — улыбается Стас. — Лера вас не помнит. Она ничего не помнит, поэтому ей нужно всё снова рассказывать.

— Мы знаем, — кивает одна из «пионерок».

Девочка со светлыми, кое-где седыми волосами и зелёными глазами, оказывается Идой. Это имя такое. Она одета в длинное, почти до пяток, серое платье с красным, что-то смутно напоминающим галстуком на шее. Вторую зовут Катей. У неё тёмно-русые волосы, серые глаза и очень серьёзный взгляд. Одета она тоже в платье, но не такое длинное, как у Иды, ну и красный галстук, тоже что-то означающий, находится у неё на шее.

Оказывается, они пришли, чтобы вернуть нам галстуки, которые мы сдавали, потому что я была связной, а Стас ходил убивать фашистов, и галстук надевать было бы неправильно — он издали виден. Но так как я ничего не помню, девочки начинают рассказывать мне о том, что такое пионерская организация, зачем она нужна и что делает, а я слушаю их, приоткрыв рот от удивления.

Главное — не то, что они рассказывают, а как! Они искренне верят в то, что говорят, их слова совсем не такие, как по телевизору, а наполнены какой-то внутренней силой и верой. Наверное, коммунизм — это тоже такой Бог, который обязательно придёт, чтобы погладить. Мне нравится быть частью Пионерии, тем более что меня никто не спрашивает. Поэтому мне на шею повязывают галстук, и я пропеваю, что всегда готова к борьбе, ну это-то правда…

— А почему она поёт? — спрашивает Катя, но не зло, ей действительно интересно, я слышу по интонациям.

— Заикается, наверное, помнишь, как у меня было? — отвечает ей Ида.

— Заикается, — подтверждает Стас. — Чуть не замучили мою маленькую… — ласково говорит он, а я спрашиваю Иду, почему она заикалась.

И она, ничуть не смущаясь, рассказывает мне почему. И об убитой на её глазах семье, и о том, как именно её спасли партизаны… Я понимаю, что мне ещё очень сильно повезло, потому что всё могло быть намного, намного хуже. Я думала, со мной поступили бесчеловечно, а оказывается, это ещё повезло — и спасли меня вовремя, и вообще…

Фашисты очень страшные, просто жуть какие, поэтому и Катя, кстати, почти не улыбается. Две оставшиеся совсем одни девочки, которых спасли партизаны, и не просто, а дали семью. Они больше не сироты, потому что у каждой есть кто-то, кого и Ида, и Катя могут назвать мамой. И, по-моему, это важнее всего. Нас опекает тётя Сара, но мы пока, по словам Иды, не можем никого принять в родители, а как только сможем, они у нас сразу же появятся. Вот от этой фразы я задумываюсь и вижу, что Стас тоже ошарашен.

«Там» были детские дома, не один и не два, сироты не заканчивались, а тут война, страх, ужас, умереть можно каждую минуту, но люди готовы дарить детям маму и папу. Будь у меня выбор, я бы осталась тут, это я понимаю совершенно чётко.

Там, где били, начинается воспаление, об этом говорит тётя Сара. Значит, что-то ещё делали, не только били, а что — она не знает, при этом боль не утихает, хоть и становится привычной. Любимый понимает, что это значит — нужна связь, нужны медикаменты, которых у нас почти что и нет.

— Можно попробовать йодом, — неуверенно произносит она, — у нас есть немного, но выдержит ли сердце?

— П-почему? — спрашиваю я.

— Это очень больно, мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — А тебе уже точно хватит…

— Значит, придётся идти в город, — вздыхает Стас.

— Нет… нет… нет… — плачу я, не желая отпускать его туда, где звери.

Но в этот самый момент тётя Сара замирает, будто её выключают, и в нашей комнате-схроне появляется совсем другая женщина. Одета она в необычное, на мой взгляд, платье. Оно расписано смутно знакомыми узорами, ещё, кажется, чем-то сверкающим украшена. Незнакомка смотрит на нас, вздыхает, а в руках Стаса уже и автомат как по волшебству появляется, не увидела даже, когда он его снял с крючка.

— Здравствуйте, — произносит она, ещё раз вздохнув. — Имя мне Кикимора Александровна, я сопровожу вас в школу Ведовства.

— Видимо, именно о вас Смерть говорила, — понимает мой любимый. — Только Лера не ходит, замучили её почти.

— Я понесу маленькую ведунью, — отметает возражения Кикимора Александровна. — Там вам помогут.

Она совершенно уверена в своих словах, поэтому у меня появляется надежда. Но при этом тётя Сара совсем не двигается, как будто умерла стоя, потому что и не дышит, кажется. От этого зрелища мне немного страшно. Стас же отлично понимает моё состояние, погладив меня, отчего я опускаюсь обратно на подушку.

— Попрощаться дадите? — спрашивает её мой самый любимый на свете мальчик.

— Прощайтесь, — кивает Кикимора Александровна, и в этот момент тётя Сара начинает двигаться.

— Вот и хилф[34], — приветливо улыбается она. — Ингеле, мэйделе, вы сейчас идёте в свою нейе лебн[35]. Будьте счастливы, дети!

Она будто знает что-то, чего не знаю ни я, ни Стас, обнимает нас обоих на прощанье, успев шепнуть, что нас здесь всегда помнят и ждут. И я верю ей, потому что она очень хорошая. Затем тётя Сара берёт меня на руки, прижав к себе в последний раз, а я не знаю, хочу ли уходить с этой Кикиморой или нет. Здесь мы почти что дома, пусть и война, но что будет там?

— Вас никогда не разлучат, дети, — произносит Кикимора Александровна. — И принуждать тоже не станут.

— Тогда ладно, — кивает Стас, тем не менее держа автомат так, чтобы, в случае чего…

— Да откроется Путь! — сопровождающая хлопает в ладоши, и на стене схрона появляется дверь. Тётя Сара передает меня ей и снова замирает, как поставленный на паузу фильм, я осматриваюсь по сторонам, прощаясь с нашим домом, с тётей Сарой, со спасшим меня дядей Изей… Пусть у них всё будет хорошо!

За дверью обнаруживается длинная чёрная дорога, которая пролегает между звёзд. Она окружена звёздами сверху, с боков, снизу — кажется, мы плывём среди бесчисленного множества звёзд. Они совсем почти не мерцают, чуть освещая наш путь, но не кажутся холодными.

От того, как меня держат, боль резко усиливается, поэтому я закусываю губу, надеюсь, не до крови, потому что почти невозможно терпеть. Не знаю, что со мной сделали, но такую боль испытывать, по-моему, совсем невозможно, и я даже, кажется, тихо поскуливаю.

— Что такое? — удивляется Кикимора Александровна. — Страшно?

— Больно моей Лерочке, — отвечает ей Стас, потому что я не могу, я давлю крик. — Очень больно ей…

— Больно⁈ — становится очень серьёзной сопровождающая и что-то явно делает, потому что дорога как-то внезапно упирается в дверь, которую я почти не вижу — марево какое-то.

За дверью закуток, какой-то стол, что ли… Кикимора Александровна опускает меня на него, затем проводит руками надо мной, хмурится, хлопает в ладоши, и тут боль начинает отступать, отчего я часто, затравленно дышу, как после долгого бега. Тяжело вздохнув, она аккуратно берёт меня на руки и заходит в следующую дверь. Там горит синий свет, и я снова оказываюсь на полу, что совсем не причиняет мне боли. Рядом со мной присаживается на колено и Стас, держа автомат наизготовку. Женщина уходит куда-то вперёд, там открывается очень светлый проём, как тогда, у фашистов. Я зажмуриваюсь и начинаю плакать, потому что понимаю — нас убьют. Сначала будет очень больно, а потом петля…

Свет в комнате мигает раз, два, а затем… я не знаю, что происходит, потому что платье на мне дёргается, отчего боль возвращается с новой силой, от которой я теряю сознание, но как-то очень быстро снова возвращаюсь, чтобы увидеть двух взрослых, один из которых что-то объясняет любимому, брезгливо отодвинув ствол его оружия, а Стас, кажется, растерян.

— Молодая гвардия, т-твою! — в сердцах произносит женщина, что-то делая руками надо мной. — Серёжа!

— Что, любовь моя? — поворачивается к ней названный Серёжей, при этом он перестаёт обращать внимание на Стаса.

— Воспаление у девочки и много нехорошего, как из подвалов гестапо, — сообщает ему врачиха. Ну, она похожа на врачиху очень сильно, поэтому врачиха, наверное.

— Судя по автомату мальчика, очень может быть, — пожимает он плечами. — Учитывая, что позвал нас артефакт, они ещё и на свет выходить боятся. А почему? — спрашивает он меня.

— Радиация… — автоматически отвечаю я. — И верёвка…

— Её румыны вешали, — объясняет Стас, явно вводя докторов в ступор.

— Варя! Потом разберёмся, — произносит Сергей, объясняя нам затем, что нас надо доставить в больницу.

Они вдвоём обсуждают что-то непонятное, а я только поскуливаю в руках моего любимого, потому что боль опять усиливается. Она постепенно становится очень сильной, дёргающей, отчего я сама не понимаю, где нахожусь. В следующее мгновение оказавшись в воздухе, я только визжу, но тут же рядом обнаруживается и Стас, поэтому я прижимаюсь к нему, закрыв глаза. Очень страшно мне. И больно.

Мы куда-то летим, а потом, видимо, долетаем, потому что я слышу звук захлопнувшейся двери. Какой-то очень страшный рёв сверху заставляет меня испугаться, но затем я открываю глаза, обнаружив себя лежащей в какой-то повозке. Транспорт совсем не страшный, но звука мотора я не слышу, хотя, наверное, уже и отвыкла ото всех звуков…

— Девочка и мальчик, лет по двенадцать, — слышу я голос Вари. — Такое ощущение, что проволокой били, а потом соль втирали, или перец даже. Кровоточивость, сильные боли, начало воспалительного процесса.

— Они истинные, — комментирует Сергей. — При этом оба боятся открытых пространств, радиации, но… Тут или трусы надеть, или крестик снять[36], какая радиация с таким оружием?

— Да… непонятно… — тянет доктор Варя. — Разберёмся.

Меня гладит мой любимый, поэтому мне совсем не страшно, только почему-то очень-очень больно…

Новости делятся на хорошие и не очень. Мне уже не больно, совсем! Мы с любимым в больнице лежим, где кроме нас никого нет. В палате точно мы двое, и всё. Палата без окон, поэтому мне спокойно на душе, а так как не больно и Стас рядом, то и совсем всё хорошо. Не очень понятно, что у меня с ногами, а заикание странное — после отвара не стало лучше, поэтому я пою.

Я не очень понимаю, где мы находимся и что будет дальше, но почему-то не беспокоюсь, а вот доктора, который Сергей, я испугалась чуть ли не до дрожи. Стас на него даже автоматом замахнулся, поэтому со мной работает только докторша. Её зовут Варварой, она хорошая, кажется, хотя, когда перевернула меня, я всё равно заплакала, поэтому теперь на боку лежу, пока всё не заживёт полностью.

— Давайте поговорим, — предлагает нам доктор Варя, заходя в палату. — Готовы?

— Готовы, — кивает обнимающий меня Стас, а я просто киваю.

— Вы сказали о радиации, но одежда у вас, да и оружие из тех времён, когда ядерной бомбы ещё не было, — объясняет нам докторша, она тут называется лекаркой, я слышала!

— В нашем мире прошла война, — начинает мой любимый. — Точнее, нам сказали, что была бомбардировка, но у нас есть сомнения, у обоих, — объясняет он. — Жалко, что уже не узнаешь.

— Ну почему не узнаешь… — доктор Варя задумчивая такая сидит. — Кощея можно попросить, если это важно. И что было дальше?

— Меня убили, у Леры случился выкидыш, ей восемнадцать было, — продолжает Стас, но его прерывают.

Докторша расспрашивает о том, как вышло, что я забеременела, какие порядки были в бункере и что вообще происходило, становясь всё мрачнее. Ей совсем не нравится, что она слышит, а я не пугаюсь, потому что меня любимый обнимает. А когда он меня обнимает, то мне всё равно, что происходит, я будто отключаюсь от всего мира.

— Значит, твоя беременность была результатом насилия, — заключает Варвара. — При этом тебя сначала сильно избили, а затем добавляли долгое время, демонстрируя ненависть… Что-то это мне напоминает…

— Концлагерь? — осторожно пропеваю я.

— Да не совсем, — вздыхает доктор. — Ладно, об этом потом. Что было после смерти?

Тут я признаюсь, что сама во всём виновата, потому что думала о той войне, а когда Стас исчез, хотела только умереть, вот румыны и выполнили моё желание, но перед этим… Доктор гладит меня по голове, потом что-то проверяет ещё раз и вздыхает. Мне кажется, она что-то понимает, но не говорит, что именно.

— Мы попробуем ещё один отвар, а потом будем ставить на ноги, — произносит она, как-то очень мягко и ласково, а потом зовёт мужа. Я уже знаю, что тот страшный её муж. — Серёжа, Милалику позови-ка!

— Так коронация же? — удивляется он из-за двери.

— Она только рада будет, — улыбается Варя. — Тут ещё Яга нужна срочно.

Я прижимаюсь к любимому и не реагирую вообще ни на кого. Мне и так хорошо, а что будет — совершенно неважно, потому что у меня всё есть и даже уже не больно. Кто такая Милалика и почему она нужна, я не знаю, да мне и не важно это совсем. Главное, чтобы он был…

Я обдумываю ту информацию, что до нас пока донесли. Во-первых, здесь на ты обращаются, а не на вы. Во-вторых, вокруг Тридевятое царство, что бы это ни значило. В-третьих, нас не разлучат никогда и ни за что. Ещё что-то о маме сказали, но этого я не поняла, надо Стаса спросить, а пока можно и отдохнуть. Стас ложится рядом со мной, рассказывая, что автомат здесь не работает, но, видимо, никто зла не желает. При этом произошедшее с нами не слишком понятно, а мой страх выходить на улицу они как раз принимают. Ну те «они», которые доктора.

Он обнимает меня, и я засыпаю. Мне спится сначала совсем без снов, будто я плыву в тёмной реке, а вот потом передо мной появляется женщина. Она чем-то похожа на тётю Сару — не лицом, а внутри, душой. И я чувствую, что в ней что-то родное есть.

— Веля, где ты, доченька? Я чувствую, ты в мир наш вернулась, родная моя! — зовёт она, и я чувствую — она меня зовёт!

— Мама! Мамочка! — откликаюсь я. — Я в больнице, мамочка!

— Веля, где бы ты ни была, я найду тебя! — обещает мне эта женщина.

И вроде бы я не знаю её, но она такая родная, такая близкая, что я начинаю плакать. И просыпаюсь вся в слезах, ведь где-то здесь… Я точно знаю — она где-то здесь, мама… Мамочка… Где же она!

— Что случилось, маленькая? — спрашивает меня любимый, прижимая к себе.

— Я м-маму… М-маму… — пытаюсь ему объяснить, а он целует мои заплаканные глаза.

— Точно надо выяснить, что произошло, — сообщает незнакомый женский голос.

В палату входит высокая женщина лет сорока, наверное, с внимательным взглядом, буквально пронизывающим насквозь. Она смотрит мне прямо в глаза, что-то непонятное делая, отчего мне становится не так плакательно, но вот что именно происходит, я не понимаю. Наконец незнакомка кивает.

— Ну, добро пожаловать домой, Велеслава, — произносит она, и я киваю, даже не отдавая себе в этом отчёта. Это моё имя, я знаю теперь, меня действительно так зовут. — Не плачь, маленькая, мама скоро придёт.

— Яга, ты уверена? — спрашивает от двери доктор Варя.

— Ещё бы, — вздыхает названная Ягой. — Велеслава, убиенная за год до возвращения Милалики… Уже и не чаяли найти её.

— Ого… Это сколько же лет прошло! — ошарашенно произносит докторша. — Надо выяснить, что произошло, Яга, это же необычно! У Милалики разница с полгода была, у других…

— Да, будем выяснять, — вздыхает Яга. — Так, а пока запираю я тебя, исцеляю и да будешь ты до осьмнадцати годков ото всех на запоре! — говорит она мне, отчего я чувствую себя немного странно.

— А ч-что эт-то з-значит? — спрашиваю я её.

— Менструации не будет и любиться не сможешь, — отвечает мне доктор Варя. — Потому что истинная любовь предполагает никому не нужные эксперименты, а учитывая твою историю, лучше вообще без этого обойтись, пока не повзрослеешь.

Я не понимаю, что она имеет в виду, поэтому лезу рукой понятно куда, чтобы проверить, после чего ошарашено замираю — действительно заперла. Теперь можно не бояться, потому что делать то, что сотворил Валера, со мной не во что — нет того самого органа, только гладкая кожа, и всё. Яга же меня уверяет, что после восемнадцати само появится, а пока я могу быть спокойной.

Мне действительно становится намного спокойнее на душе после этого. Точно зная, что со мной нельзя сделать того самого, страшного, я успокаиваюсь. Значит, всё правильно…

Буквально сметя в сторону стоявшую у дверей доктора Варю, в палату врывается женщина. Я даже отреагировать не успеваю, как оказываюсь в её объятиях прямо вместе со Стасом. Она начинает целовать моё лицо, приговаривая:

— Веля, родная моя, доченька… — затем свою долю поцелуев получает и совершенно ошарашенный любимый. — И сыночек с тобой, маленькая моя…

И я, и Стас совершенно ошарашены. Потому что нас просто в одночасье обоих заливают теплом и лаской, которых больше, чем за всю мою предыдущую жизнь. И тут я узнаю её — это мама из моего сна. Это мама!

— Мамочка! — взвизгиваю я. — Мамочка! Родная!

— Веля, малышка моя, — она прижимает меня к груди.

Она сейчас выглядит очень пожилой, почти бабушкой, но так радуется мне, а я ей, потому что, получается… В этот момент от дверей доносится вздох, и к мамочке подходит давешняя Яга. Она буквально силой засовывает маме что-то в рот, и в тот же миг та начинает молодеть прямо на глазах. Распрямляются морщины, сходит седина, становится моложе кожа. Я замираю от этого зрелища, не понимая, что происходит.

— Благодарствую, Яга, — лишь на мгновение выпустив нас из рук, мамочка кланяется той, которая сотворила чудо. — Уж и не чаяла живой застать кровиночку мою.

— А что это было? — удивляюсь я и осекаюсь, только сейчас сообразив — я больше не заикаюсь. Совсем не заикаюсь! И от этого снова начинаю плакать.

— Что с маленькой? — мама не понимает, отчего я плачу, но отвечает мой любимый.

— Она заикаться перестала… — он говорит медленно, как будто раздумывает над каждым словом, и я понимаю его.

— Лукерья, что случилось с ребёнком? — интересуется доктор Варя. — В смысле — изначально, что случилось?

Я понимаю, что она для нас спрашивает, а не для себя, потому что сама, скорей всего, знает, ведь Яга рассказала. Оказывается, Яга — та самая, которая баба Яга! Только тут она не баба, а директор школы, вот как! Так вот, доктор хочет, чтобы мы услышали зачем-то мамин рассказ. И мама, всхлипнув, начинает говорить.

— Веля в школе случайно узнала… О том, что там происходило, — начинает объяснять мама. — Она постаралась побольше разузнать, но немцы поганые поймали мою доченьку и вместе с Милаликой…

— В Тридевятом, — спокойно объясняет мне Варвара, — ребёнка нельзя убить насовсем, он обязательно вернётся, таковы законы нашего мира. Только и тебя, и царицу, и Нефёдовых убивали специальным образом, поэтому ты оказалась в Изначальном мире сиротой.

— Почему сиротой? — удивляюсь я. — У меня мама и папа были…

— А вот это уже интересно, — замечает Яга, как оказалось, никуда не ушедшая. — Говоришь, мама и папа? Варвара, откуда их забрали?

— Из очень страшного времени, Яга, — вздыхает докторша. — Причём там девочку забили и вешали уже с новой душой, как только с ума не сошла…

— У меня любимый есть, — объясняю я. — Пока есть он, живу и я.

Тут они начинают спорить, но из всего спора я понимаю только то, что произошедшее со мной какое-то неправильное и так не должно было быть, потому что кто-то кому-то обещал. Только я не очень понимаю, о чём они говорят, меня вместе со Стасом мамочка обнимает, и от этого все мысли разбегаются. Наверное, они всё-таки выяснят, что со мной было и отчего, потому что это важно… ну для них важно, а мне хватает и Стаса, и мамочки. И неважно, почему я прошла тот путь странный.

Наверное, есть что-то необычное в нашей истории, ну в моей, наверное, хотя они же взрослые, поэтому разберутся. А ещё я чувствую, что мамочка со мной расставаться не хочет, и я с ней, наверное, тоже не хочу. А что делать, ведь мы же в больнице?

— Варвара, я могу детей домой забрать? — негромко интересуется наша мама.

— Можешь, — кивает докторша. — Но учти, дочка твоя мужиков пугается и не ходит пока.

— Пахом помер лет пять тому, — вздыхает мама. — Некому её у нас пугать… Так позволишь?

— Иди с миром, Лукерья, — улыбается ей доктор Варя. — Отдохнут немного, тогда к Кощею пойдём, будем точку в этой странной истории ставить.

Нас сейчас заберут домой. Я почему-то очень радуюсь этому факту, хоть и не помню свой дом, а вот Стас почему-то молчаливый очень. Я смотрю на любимого и вижу, что его глаза полны слёз. Поэтому некоторое время мы обнимаемся. Он же сиротой был, значит, то, как его мамочка приняла, ему не очень обычно…

— Самая золотая моя мечта, — тихо говорит мне Стас, — иметь возможность кого-нибудь мамой назвать…

— Теперь у тебя есть мама, сыночек, — реагирует мамочка. — И дом свой, и вся моя нерастраченная любовь, дети.

Она это так тепло говорит, что я сразу же верю, во всё верю, каждому её слову. Мне кажется, что даже в той, другой жизни, у меня не было такой мамочки, ведь так тепло мне ещё ни разу… А, может, меня просто малышкой из детдома взяли, поэтому я на них похожа не была? Но меня же любили… как мне кажется. Но вот видя и чувствуя мамочкину любовь, я уже не уверена, что в прошлой жизни меня именно любили.

Мне трудно… очень трудно понять, что происходит и что было, но мамочка всё отлично понимает, сразу же начав меня уговаривать. Она говорит, что не нужно нервничать, потому что всё узнается в свое время, а сейчас надо просто расслабиться и выздороветь, пока взрослые решат всё остальное. Расслабиться я, наверное, согласна, раз всё закончилось и ничего плохого больше не будет.

Сейчас нас увезут домой. Доктор Варя объясняет маме, почему мне страшно может быть на улице, поэтому они думают, как меня транспортировать так, чтобы не пугать. Стас сидит и слушает. Судя по его выражению лица, он сейчас предложит решение, точнее, оно у него есть, только он чего-то выжидает.

А! Я поняла, он варианты слушает! Действительно, интересно, чуть ли не в мешок предлагают меня засунуть, чтобы я света не видела. Стараюсь не улыбаться, я хорошо стараюсь! А любимый уже вовсю улыбается, когда мама вдруг это замечает и прерывает спор.

— Сыночек знает ответ? — ласково спрашивает она.

— Когда Лерку из катакомб в лес переносили, — объясняет Стас, — она просто закрыла глаза, и всё получилось. Почему бы сейчас не сделать то же самое?

— Это переходный мир? — интересуется мама, на что Варвара кивает, тяжело вздохнув.

Мы уже дома, поэтому я с интересом оглядываюсь, сидя на стуле. Ноги у меня болтаются, и хотя я их чувствую, но двигать ими почему-то не могу. Я не пугаюсь этого, потому что верю любимому и мамочке. А она расспрашивает обнимающего меня Стаса о том, почему я боюсь выходить на улицу. Он говорит о бункере, радиации, но я прерываю его.

— Радиацию я не боюсь уже, — объясняю я мамочке. — Просто, когда очнулась, меня на улицу вешать потащили, и мне кажется, если я буду на улице, то… — я всхлипываю.

— Как «вешать»? — ошарашенно переспрашивает мама. — Не должно же быть опасности для жизни! Кощей же обещал!

Вздохнувший любимый начинает рассказывать о той войне и кем там была девочка Лера, почему с ней так жестоко обошлись двуногие существа. Мама обнимает меня, уже плача и сама. Она слушает о том, как меня спасали, как ничего не помогало, но я терпела боль. Она теперь понимает, почему я на улицу выходить боюсь, причём этот страх где-то внутри меня, будто и не сама боюсь, а… Не могу объяснить.

— А почему ты сказала, что Кощей обещал? — спрашиваю я маму.

Оказывается, когда меня убили, мамочку заколдовали, и, пока Милалика не вернулась, она была заколдованной. Милалика — это царица Тридевятого, хотя тогда ещё царевной была, глупой. Но вернулась уже умной и какой-то совсем другой. Вмиг порядок навела и всех иностранцев повыкидывала. Их почему-то немцами всех называют — французские немцы, английские немцы… Но это неважно.

Мамочка, как расколдовалась, принялась меня искать, но меня не было, потому что убили же. Оказывается, вместе с Милаликой ещё нескольких девочек убили, чтобы не дать ей вернуться, ну и меня за компанию. И пришлось мне начинать путь с Изначального мира. Так называется тот мир, где наша первая жизнь была. Так вот, Милалику в переходном мире чуть не убили, и поэтому она попросила Кощея всё исправить. И тот обещал, что исправит, потому что переходный мир — он кем-то выдуман, и тётя Сара тоже ненастоящая. А я когда туда попала, наверное, из-за своих мыслей что-то натворила, поэтому у меня всё плохо было.

— Но с Кощеем надо поговорить, — вздыхает мамочка. — Потому что это очень плохо выглядит, так быть не должно.

— А что теперь будет? — спрашиваю я.

— Теперь мы тебя на ноги поставим, — отвечает она мне. — А затем у моих деток школа ведовская будет и вся жизнь впереди. Любовь у вас истинная, значит, вы вместе навсегда.

— Ура! — реагирую я на сообщение о том, что мы вместе. — А потом мы вырастем и у нас будут детки? — жалобно спрашиваю я.

Стас рассказывает маме о том, как я забеременела, как случился выкидыш и как именно я умерла. Улыбка с маминого лица при этом пропадает. Она начинает расспрашивать уже меня, откуда я этого Валеру знаю. Я пытаюсь вспомнить, как мы познакомились, и не могу. Просто не вспоминается. Кажется, была школа, а потом что-то — щёлк — и переменилось. Я уже готова заплакать, но мамочка успокаивает меня.

— На жертвоприношение это похоже, — негромко произносит она. — Точно Кощей нужен. Или мир у вас не Изначальный, или игры очень странные.

— Валера и Валерия… — произносит мой любимый. — Что-то я читал на эту тему… Что-то…. Нет, не помню.

— Не мучай себя, сыночек, — мягко произносит мамочка. — Подождём мы пару деньков, придёте вы немного в себя, и тогда к Кощею поедем вопросы задавать да ответы получать.

— А Кощей всё знает, что ли? — интересуюсь я.

— Он узнать может, доченька, — объясняет мне мамочка. — А сейчас вы у меня поедите да почивать пойдёте, а я пока озабочусь стулом самобеглым для доченьки.

Перед нами появляются глиняные, по-моему, миски с супом. Мамочка говорит, что это называется «щи» и должно быть вкусно. Я пробую незнакомое блюдо с опаской, но оно оказывается очень вкусным, поэтому ем с удовольствием. Интересно, почему я никогда такого не ела? А что я ела вообще? Не вспоминается совершенно. Опять странность какая-то.

Тут вдруг начинает вибрировать тарелка. Вот лежит тарелка, в ней яблоко и вдруг вибрирует, как телефон. Мамочка улыбается, берёт яблоко из тарелки, кладёт его на ободок и подталкивает. Яблоко начинает наворачивать круги по посуде и не падает совсем, отчего я даже есть забываю. Чудо какое-то… И тут из тарелки голос доносится. Это что, телефон такой?

— Слушаю тебя, Величество, — улыбается мамочка.

— Твоя, слышала я, не ходит совсем? — интересуется какой-то очень добрый голос. — У нас от Котёнка коляска осталась, лодочка которая. Через час стража принесёт, возьмешь ли?

— Благодарствую, Милалика, — улыбается наша мама. — Я уж и не знала, где стул самобеглый взять.

— Спрашивать надо, — смеётся царица, а потом прощается, и яблоко останавливается, скатываясь обратно в тарелку.

Мамочка оценивает мои выпученные глаза, а потом просто улыбается, объясняя, что блюдце с яблоком — это такой способ связи, и до меня доходит — сказка же вокруг. Раз есть баба Яга, Кощей Бессмертный, почему бы не быть и блюдечку из сказки? Значит, всё правильно. Меня это успокаивает.

— Тогда планы наши меняются, — говорит нам мамочка. — Сейчас привезут лодочку для Вели, и мы поедем на рынок — за вещами да оберегами для моих деток, а то ведь нет ничего у вас…

— Хорошо, мамочка, — соглашаюсь я, возвращаясь к еде.

Наверное, надо привыкать к новому старому имени — Велеслава. Мне оно кажется более правильным, чем Лера. Валерия — какое-то чужое имя, неправильное, а Веля — ласковое, необыкновенное. От него веет маминым теплом, отчего я начинаю улыбаться. Мне так, оказывается, не хватало именно этого — ласки настоящей мамы.

Мы заканчиваем с едой, мама отправляет нас полежать, причём меня — по воздуху. Ну правильно, мы же в сказке, а сказка должна быть волшебной. Поэтому я только чуть взвизгиваю, но почти и не удивляюсь. Только оказавшись в кровати рядом со Стасом, понимаю, что устала, и почти моментально засыпаю. А вот сон приходит сразу же…

И этот сон, как когда-то давно в бункере… В нём я лежу на волнах, ничуть не боясь яркого солнца, а рядом со мной плавает мой Стас. Любимый совсем рядом, вода такая тёплая, небо голубое, и только волны плещут. Ощущение небывалого, невозможного просто счастья затопляет меня, отчего я просыпаюсь со счастливой улыбкой. Я смотрю в белёный потолок нашей спальни, в которой кроме кровати ещё два шкафа есть, и улыбаюсь. Потому что я дома.

Меня сажают в небольшую лодочку, на сильно укороченную байдарку похожую. Я сначала не понимаю, что нужно делать, но потом мне хочется обнять маму и Стаса, и лодочка слушает мои желания! Я понимаю: это моя коляска, но она меня совсем не пугает, потому что не похожа ни на что.

— Вот и ладно, — говорит мамочка, погладив меня по голове. — Сейчас поедем на рынок, а после нас Кощей ждёт, ему тоже любопытно.

— Ура! — реагирую я на озвученный план.

Какой девочке не нравится ходить за покупками? Только если денег нет, но у нас, наверное, есть. Надо маме довериться, она лучше знает. Платье у меня только то, которое на меня тётя Сара надела, — серое, длинное, хотя в лодочке не видно. На груди такое ощущение, что было что-то пришито, но я не хочу почему-то знать, что именно было…

Мы едем в карете, и теперь я могу получше рассмотреть окрестности, ведь я больше не боюсь. С нами дядя стражник едет, он почему-то совсем не страшный. Может быть, потому что защищает меня? Ему царица сказала меня защищать, чтобы я никого не боялась. Одет он в кожаный костюм с железом, а на поясе вот та-акенный меч. И я верю, что нас никто не тронет, особенно мамочку.

Почему я его не боюсь? Он же должен быть страшным… но разговаривает со мной ласково, как с маленькой, внимательно смотрит по сторонам, гладит ещё, значит, он нестрашный. Наверное, я сама становлюсь какой-то маленькой, но это опять не пугает, потому что мамочка сказала — бояться не надо. А она же лучше знает? И любимый то же самое говорит. А раз двое самых лучших на свете людей говорят, что бояться не надо, то я и не буду.

Карета не очень быстро движется по улице. Вокруг дома стоят деревянные и каменные. Они выглядят, как в сказке, ну или как в учебнике истории, хотя я уже не помню, что там было. Сдала и забыла. Всё вокруг сверкает, потому что лето — хотя здесь всегда лето, так мама говорит — и, по-моему, это хорошо, я бояться не буду. Ну, когда снег… Вот и рынок. Надо будет потом ещё по городу погулять, а сейчас нам нужно туда, где много-много людей, торговые ряды, и даже магазины, кажется, есть. Или бутики?

Меня пересаживают в лодочку, я цепляюсь за Стаса одной рукой, а второй — за мамочку, и мы идём туда, куда она сказала. Люди вокруг, видя меня, как-то очень по-доброму улыбаются, о чём-то спрашивают маму, на что она качает головой. Вот мамочке все удивляются сильно — она помолодела. Её Яга молодильным яблоком накормила в больнице, я специально спросила! Поэтому все и удивляются.

— К белошвейкам под конец зайдём, — говорит мне мама.

— А кто это такие? — интересуюсь у неё. Любимый мой, кажется, всё ещё ошарашен, поэтому больше молчит.

— Бельё они шьют, — объясняет она мне. — Вам обоим надо, поэтому мы туда зайдём, но попозже. Сначала одёжкой озаботимся да оберегами.

— С оберегов лучше начать, — сообщает доселе молчаливый стражник. — Отрок непонятно к чему готов, отроковица время от времени пугается… Мало ли что…

— Спасибо, Евсей, — кивает мамочка. — Так и сделаем.

По-моему, Евсей на мамочку с интересом смотрит, интересно со стороны наблюдать, как они переглядываются. Наверное, это потому, что мамочка помолодела. Вот влюбятся, и будет нам со Стасом папа. Не зря же я его не боюсь?

Ой, а что я зна-а-аю! Оказывается, в Тридевятом царстве попу детям бить совсем запрещено! Милалика, которая царица, запретила. Наверное, ей в детстве часто попадало, вот она и запретила, чтобы дети не плакали. Значит, Милалика хорошая, а я могу шалить и за это ничего не будет. Здорово же?

Мы выходим из кареты, ну, меня пересаживают, а потом двигаемся то ли к магазину, то ли к бутику. Он здесь, в Тридевятом, называется «лавка», надо запомнить. Обычно выглядящая дверь, над ней непонятная вывеска, долго разглядывать которую я не могу — идти же надо. А внутри там странные штуки по стенам развешаны, а ещё прилавок длинный такой, а за ним — страшный…

Я взвизгиваю и стараюсь спрятаться. Меня обнимает Стас, мамочка даже теряется, но перед нами встаёт стражник, закрывая страшного от меня. Я даже сама не понимаю, почему так пугаюсь, опять начиная плакать. Наверное, это от неожиданности, потому что дядю Евсея я же не испугалась?

— Тише, маленькая моя, дядя мастер совсем не страшный, — пытается уговорить меня мамочка, но я всё равно плачу, потому что оно само.

— Отроковица всех боится? — слышу я женский голос.

— Нет, только мужчин, — отвечает ей стражник. — И то не всех, но…

— Неладное что-то с ребёнком, — вздыхает незнакомка. — Меня пустишь ли?

Стражник отходит в сторону, а я вижу, что передо мной не страшный, а какая-то тётя. Кажется, я совсем какой-то маленькой становлюсь. Эта тётя даёт мне в руку петушка на палочке. Он очень красивый, блестящий такой и сладкий-сладкий. Я занимаюсь им, отчего полностью пропускаю весь разговор, даже не отвлекаюсь, когда на меня вешают цепочки всякие и на шею тоже что-то… Петушок же важнее!

А потом я прижимаюсь к любимому, не желая ничего вокруг замечать. Мне кажется, что я действительно маленькая, может, мне вообще года три. Ну вот, мы уже движемся к выходу, потому что на нас всё, что нужно для защиты, повесили. Ну я так понимаю, но тут висящая у меня на шее красивость вдруг гудеть начинает. Она странно гудит, но все вокруг замирают и что-то делают странное.

— Сейчас лекари приедут, — сообщает эта тётя. — Но судя по тому, что я вижу, вам к Кощею надо.

— Собирались к нему, — вздыхает сразу же обнявшая меня мамочка.

Откуда-то издалека доносится громкий рёв. Он не страшный, поэтому я продолжаю петушка лизать, потому что он интереснее, чем всё остальное. Насколько я понимаю, что-то происходит, но мне это неважно, потому что меня Стас с одной стороны обнимает, мамочка с другой, и мне больше ничего в жизни не надо. И петушок очень вкусный ещё. Поэтому когда в лавку входят знакомые мне уже доктора, я не реагирую почти.

— Давно? — интересуется доктор Варя.

— Да только что, — отвечает та, незнакомая тётя. — Сначала всё хорошо было, а потом определитель показал какое-то странное проклятье, и оберег вас позвал.

— Учитывая, что они только что от нас, и мы его не видели… — задумчиво говорит дядя Серёжа. Он ещё немножко страшный, но не настолько. — Поехали к Кощею.

Мамочка говорит, что мы потом всё остальное купим, а пока надо к дяде Кощею поехать, чтобы разобраться… Ну, мамочка же лучше знает? Вот я и не возражаю совсем, отправляясь туда, куда меня любимый ведёт.

Меня везут доктора, они лекарями называются, я помню. А ещё с ними любимый мой, он очень беспокоится, поэтому прижимает меня к себе. Мама чуть не плачет, потому что непонятно же, что происходит. Так мы доезжаем до большого чёрного замка, возле которого два скелетика в мячик играют. Меня вынимают из кареты и прямо на носилках, не сажая в лодочку, куда-то несут.

— Вот прямо так даже? — удивляется кто-то.

Я вижу дяденьку в чёрном, но он совсем не страшный, а какой-то близкий, как будто родной. Я вижу, что Стас к нему тянется, но останавливает себя. А дяденька очень внимательно на него смотрит, хмурясь почему-то. Мамочка начинает что-то объяснять, и доктора тоже, а он только вздыхает.

— Ну, пойдём, посмотрим, — говорит он нам, и меня несут за ним.

— Стас, а почему ты не подошёл? — спрашиваю я.

— Он близкий и нет одновременно, — медленно отвечает мой любимый. — Я не понимаю просто, что происходит.

— Зов крови? — удивляется доктор Сергей. — Но Кощей же не размножался, али я чего не знаю?

— Ты многого не знаешь, — вздыхает дяденька, и тут я понимаю, что это тот самый Кощей. — Не думал, что опять подобное увижу…

И вот меня сажают на стул, рядышком Стася мой и мамочка ещё. Стражник садится рядом с мамочкой, как будто останавливая себя. Но дяденька, который Кощей, только хмыкает.

— Да обними уже её, — советует он стражнику. — Связь у вас формируется только, но ей это сейчас понадобится.

Стражник кивает, мягко обнимая ничуть не возражающую мамочку. Вот точно будет нам папочка. Это, наверное, хорошо, потому что он не страшный, а попу бить не будет, так как запрещено. А раз бить не будут, то пусть. Мамочка даже расслабляется и как-то робко улыбается от этого жеста дяди Евсея. Значит, всё правильно.

— Мы с вами сначала посмотрим путь отроковицы, ну а потом и отрока, — информирует нас дядя Кощей. — Итак…

В зеркале отражается девочка лет десяти, которая вдруг осыпается искорками. А потом появляется серый дом, в котором очень грустно, много детей и есть злая тётя. Этой тёте очень нравится, когда плачут, но та девочка, которая я, сама подставляется под наказания, чтобы не трогали другую.

— А ведь это Милалика… — задумчиво говорит Кощей. — Велеслава, получается, спасала царевну… А как погибла?

И зеркало показывает, что тётенька перестаралась. Но вслед за этим я опять появилась в том же мире… и опять… и опять… Меня очень по-разному убивали, как будто специально хотели. Я вижу, что это озадачивает Кощея, он что-то делает с зеркалом, удивлённо охая затем.

— Враги царства, — сообщает дяденька нам наконец, — считали, что Велеслава и есть Милалика, они стремились её убить так, чтобы её душа распалась, наложив сложное проклятье прямо на душу.

— То есть перепутали? — удивляется доктор Варя. — Так?

— Так да не так, — качает головой Кощей. — Велеслава осознанно хотела царевну нашу защитить и защитила, видишь?

Он показывает пальцем в зеркало, где происходит что-то очень страшное, отчего я закрываю глаза, чтобы этого не видеть. А дяденька всё говорит о том, что я Милалику собой закрыла и злые бяки не нашли её, поэтому она смогла вырасти и вернуться, а я, получается, весь огонь на себя забрала. Наверное, я думала, что так правильно… Взрослые дяде Кощею верят и смотрят на меня, как будто я героическая, а я обычная совсем…

— Скажи, Кощей, а что случилось в результате — была война или нет? — негромко спрашивает мой любимый.

— Погоди-ка, — дядя в чёрном что-то делает в зеркале, и оттуда доносятся голоса, в которых я узнаю маму и папу из той жизни.

— Должна дожить до восемнадцати лет, — говорит кто-то незнакомый, — но так, чтобы желала убежать.

— Будет желать изо всех сил, — зло отвечает та моя мама.

А потом я слышу, как незнакомый инструктирует моих тех родителей, что как только я познакомлюсь с… получается, Валерой, то мне нужно давать таблетки и переставить все часы на другой год. Папа удивляется — неужели кто-то в это может поверить? Но ему говорят, что я очень интересный материал, поэтому точно поверю. А ещё меня называют объектом, то есть не человеком, и мне это непонятно.

— Значит, это не были мои родители? — интересуюсь я.

— Нет, Велеслава, — отвечает Кощей. — Им было нужно сделать так, чтобы твоя душа была уничтожена. Не будь у тебя Станислава, так и случилось бы.

— А что со Станиславом? — интересуется всхлипывающая мамочка.

И тут вдруг оказывается, что когда я ещё жила в Тридевятом, то очень сильно нравилась одному мальчику. Он хотел меня спасти, но не успел, а его душа рвалась за мной, и он меня нашёл. Получается, что Стас сам прошёл тот путь, чтобы меня найти, но вот Кощей не видит, кто его здешние родители. Мамочка на это говорит, что найдёт, потому что как же без родителей.

— Могли умереть, — замечает Варвара. — Тогда много кто умер, решив не возвращаться обратно, так что всё возможно. А Станислав любит Велеславу изначально, отсюда и истинная любовь в результате…

— Но всё-таки, — с просительными интонациями спрашивает мой любимый, — была война или нет?

Кощей что-то опять с зеркалом делает, и вдруг… Я вижу, как планируют запереть нас в бункере, чтобы меня унижали и били, но не давали умереть, а доктор Сергей комментирует. Получается, что беременность была спланированной, но вот выкидыш нет, потому что те злые бяки ребёночка убить хотели и меня в этом обвинить. То есть весь бункер был сделан для того, чтобы моя душа умерла, перестав существовать, потому что им очень нужно было Милалику убить, а я же за неё стала, вот…

— Смотрим, что произошло в тот самый момент, — говорит дяденька Кощей. — Тут мы только историю увидеть можем… Изначальные миры не позволяют нам видеть своё настоящее.

— Но нам история и нужна, — произносит мой очень-очень любимый, как оказалось, отправившийся за мной.

Я не очень понимаю то, о чём они говорят, но надеюсь, что мне объяснят. Тут Кощей смотрит во что-то в зеркале и начинает смеяться. Мой любимый тоже улыбается, а потом поворачивается ко мне, медленно объясняя, что так его развеселило.

— Они сами себя обманули, понимаешь? — произносит он.

— Нет, — растерянно произношу я.

Мне действительно непонятно, что конкретно произошло и почему именно так случилось, а ещё у меня тысяча вопросов, и…

Когда меня приносят обратно из туалета, я раздумываю о том, что меня зачем-то убедили в том, что вокруг семидесятые года. Наверное, чтобы, в случае чего, в психушку забрали? Не знаю, всё какое-то загадочное… Хотя если подумать, то я правильно поступила, потому что Милалика очень много хорошего сделала, а от меня пользы не было особой такой. Ой, Стас же рассказывает!

— Дело было, насколько я помню, — говорит мой любимый, — в двадцатых годах.

В двадцатых годах чуть ядерная война не началась, я помню, на истории рассказывали. Стас рассказывает, что тогда включили систему одну особенную, которая должна была поднять все ракеты, если почувствует ядерный взрыв. А злые бяки сделали электромагнитный импульс, когда вагон метро далеко уже от города был, потому что его по тайной ветке потащили.

Вот эта система подумала, что война началась, и принялась готовиться, а в Москве испугались и нажали кнопку, чтобы она сама себя убила, так что взрыв был, но подземный, и он убил всех бяк, а людей не тронул. Ну, огонь по метро не распространился, потому что не дошёл, а бяки были рядом с машиной, которая импульс делала, чтобы повторить, если надо.

— А как же развалины? — удивляюсь я. — Я, когда умирала, видела же…

— Это полигон старый, — показывает мне на зеркало Стас. — Бункер тоже старый, и когда-то на нём проводили испытания, устоит ли он в случае ядерной войны.

— То есть всё вранье, — понимаю я. — И семидесятые, и война, и всё?

— Да, им нужно были тебя уничтожить морально, — кивает мне мой любимый. — Они считали, что тогда ты, умерев, больше не оживёшь…

— А что с ними потом случилось? — спрашиваю я.

Оказывается, наши трупы увидели с пролетающего вертолёта, ну и кровь тоже. Налетела полиция и ещё много кто, обнаружили бункер, принялись разбираться, большой скандал был. Но выясняя, почему я умерла, дошли и до моих «родителей», а потом и до тех, кто бякам злым платил. И теперь они все в тюрьме.

Оказалось, что там уже год прошёл, а для меня всего ничего. Я сначала хочу заплакать оттого, что всё было не по-настоящему, но потом понимаю: это же хорошо, что войны не было? Ну вот. А то, что одна ракета взорвалась прямо в шахте и убила злых бяк, это тоже хорошо.

— Я какая-то маленькая стала, — жалуюсь я мамочке, — как будто уменьшилась.

— Это как раз хорошо, — сообщает мне доктор Варя. — Ты расслабилась, успокоилась, поэтому через годик и в школу пойдёшь.

— Значит, не было войны, — вздыхает Стас. — Знать бы об этом заранее…

Я знаю, любимый, ты бы спас меня, а дядя Кощей уже показывает мне, как меня спасал в другие разы Стас, как мы становились всё ближе друг к другу и как обещали однажды быть всегда вместе. Буквально за мгновение до… Милалику хотели убить любой ценой, и, судя по тому, как убивали меня, хорошо, что вышло именно так.

— Хорошо, что они приняли меня за Милалику, — говорю я, — ведь она важнее…

— Все важны, Велеслава, — слышу я голос царицы и, обернувшись, вижу её.

А ещё с ней много-много взрослых и детей. И они все подходят к нам с каким-то необычным выражением лица. Царица присаживается на корточки рядом со мной, чтобы обнять покрепче. Она молча это делает, но будто говорит что-то очень тёплое и важное.

— Спасибо тебе, Велеслава, — произносит она, наконец. — Кто знает, что бы со мной было, а ты…

— Так было правильно, — улыбаюсь я ей, потому что на душе вдруг очень светло становится. — Очень правильно, что случилось именно так, я это чувствую.

— Да, у Яги проблема будет, — кивает Кощей, но ничего не объясняет.

А на меня вдруг налетают дети и взрослые, которые с Милаликой пришли, и начинают благодарить. Они все мне говорят «спасибо» за маму… бабушку… за то, что я спасла Милалику и тогда, в первый раз, и потом ещё несколько раз было. А я от этой горячей, искренней благодарности просто плачу, потому что выдержать невозможно просто. А ещё ко мне подходит такая женщина необычная, с ушками, и обнимает тоже.

— Ты спасла не только маму, — объясняет она мне. — Ты и меня спасла, и очень-очень многих, поэтому будешь нашей названой сестрёнкой, а мальчик твой — братом.

— Я… я… — я плакса, наверное, потому что даже слов найти не могу.

Я плачу не оттого, что меня сестрой назвали, а от этого бесконечного тепла, оттого, что всё пережитое и испытанное не зря было. Оттого, что, несмотря на множество предательств в моей жизни, я оказалась, наконец, дома. В волшебной, просто необыкновенной сказке. И это просто волшебно…

— Значит, доченька приняла на себя душевный образ Милалики, — резюмирует мамочка. — Поэтому так долго возвращение заняло.

— Да, — кивает наша царица. — Велеслава меня закрыла собой, и за это я вечно ей благодарна буду, хоть и не знала о том.

— Никто не знал, — вздыхает Кощей. — Мы бы тогда… Но никто не знал.

А в зеркале отражаются две девочки лет пяти от роду. Одна гладит горько рыдающую другую, гладит и что-то приговаривает, отчего второй становится явно легче, я вижу это. Кощей щёлкает пальцами, и все собравшиеся в этой комнате слышат голос девочки:

— Я — это ты, а ты — это я, заберу у тебя всё плохое, оставлю хорошее… — шепчет она.

Мне кажется, что это заклинание какое-то, слишком оно взрослое для пятилетней, по-моему. Но мамочка точно всё понимает, потому что плачет. И Милалика плачет, и другие тоже. А почему они плачут, я не понимаю. Я бы на месте той девочки также поступила, потому что это же больно очень, когда кому-то так…

— А почему вы плачете? — спрашиваю я.

— Потому что ты чудо, — отвечает мне любимый. — Ты моё самое волшебное чудо.

— Я тебя тоже люблю, — отвечаю я спасшему меня в бункере мальчику.

Оказывается, он не только в бункере меня спасал. Когда в школу внезапно приехала полиция и меня не стали убивать девочки, это он позвонил. Когда учительница хотела мне сделать больно, правда, я не поняла как, это он пригрозил. В разных моих жизнях Стас рано или поздно оказывался рядом. Часто — на очень короткий срок, но оказывался.

— Вы должны были погибнуть, держась за руки, — медленно произносит царица. — Вот какое было условие возвращения.

— Ну, немцев ты изгнала, — замечает Кощей. — Ходу им в наш мир больше нет, потому дело это прошлое. Но, получается, Лада тоже вернётся рано или поздно…

— Получается, — кивает Милалика. — Долго нам ещё пожинать плоды зла, сотворённого на Руси из людской жадности да подлости.

А я улыбаюсь, потому что всё же закончилось. Пусть я и не самые простые жизни жила, и били меня, и убивали по-всякому, но я всё равно молодец и вернулась домой. С любимым! И… Всё закончилось, вот!

Конечно же, не всё закончилось. Ещё много сделать надо, но в первую очередь — счистить с моей души прилипшее туда проклятье. Вот тут мне бы и пожалеть, что мы не добрались до белошвеек и платья не купили, потому что на мне только то, что есть, а платье надо снять, потому что оно от того, что Кощей делать будет, просто распадётся на тряпочки.

— А ну, чада мои, брысь-ка! — командует Милалика, и вся её семья выходит из комнаты.

— Поможешь? — спрашиваю я Стаса, сразу же мне кивнувшего.

В комнате остаются только Милалика, доктор Варя, мамочка, любимый мой и Кощей. Ещё дядя Евсей выходит, но я его останавливаю. Ну, если я права, то он ещё насмотрится же. А если даже и нет, маме спокойнее, когда он рядом, даже странно.

— Дядя Евсей, — говорю я ему, — ты же в папы к нам хочешь? Вот и оставайся.

— Прелесть ребёнок, — улыбается покрасневшей маме царица. — И видит хорошо, так что да, Яге будет непросто…

— Что она видит? — удивляется мамочка. — Что происходит?

— Связь она видит, — объясняет ей Милалика, припечатав в конце. — Истинную.

— Ой, — тихо говорит мама, опуская взгляд. Дядя Евсей, кажется, тоже смущён, но он просто садится рядом с мамочкой, обнимая её, а она… Она кладёт ему голову на плечо! Это что-то значит?

Но долго раздумывать некогда, потому что я плыву к Кощею в своём натуральном виде. Ну у партизан на мне не было трусов, потому что бинты, не натянешь на них. А лекари бинты сняли, но у них белья нет, поэтому я под платьем, хм… Но меня это совсем не тревожит почему-то. Наверное, из-за того, что я уверена: бить не будут, а делать то, что сделал Валера со мной, уже невозможно.

И в этот момент я засыпаю. Мне снится сон, в котором я узнаю, откуда я у тамошних родителей взялась. Меня приносит страшный дядька. Он очень страшный, такой, ну жуткий просто. Разговаривает с каким-то акцентом очень странным и даёт «папе» две упаковки денег.

— Воспитать в строгости, но не бить, для неё эта форма наказания должна быть крахом всей жизни, — говорит он. — При этом должна бояться.

Чего я должна бояться, я не слышу, припоминая своё детство, вместо ремня меня запугали психиатром и просто жуткой клиникой. Но я не помню, побывала ли я там, или нет. То, как меня избил Валера и что сделал потом, хоть я и знаю, что это всё было спланировано, действительно меня уничтожило почти. А Вера потом… И Стас, меня защитивший. Видимо, в этот момент понявший, что я это я.

Я открываю глаза, чувствуя себя какой-то освобождённой. Мне очень спокойно и хорошо на душе, отчего я улыбаюсь. Любимый надевает на меня платье, а я обнимаю его. Потому что он у меня самый-самый. Восемь раз он не давал меня уничтожить злым бякам, целых восемь раз. И теперь мы вместе навсегда, потому что это же он.

— Ну вот и всё, — сообщает мне Кощей. — Ну как, чувствуешь ещё себя маленькой?

— Взрослой точно нет, — отвечаю я ему. — Но вот так, чтобы совсем маленькой, тоже нет. Спасибо тебе, Кощей!

— Вот и ладно… — задумчиво говорит Милалика, а потом трижды хлопает в ладоши и что-то торжественно говорит, но я её не слушаю, потому что обнимаю Стаса.

— Она тебя не воспринимает сейчас, — замечает Кощей.

— Ничего, ей потом мама расскажет, — совсем не по-царски хихикает царица.

Мы прощаемся и отправляемся обратно на рынок, потому что нужно же хотя бы бельё купить. И платьев ещё. И Стасу же ещё, потому что его здешние родители умерли уже, и он, получается, только мой. Я его никому не отдам, а мама ему говорит, что он «сыночек», отчего мой любимый плакать хочет, я же чувствую! И правильно, наверное, ведь у него никогда такого не было…

— А сейчас платьица? — интересуюсь я, на что мамочка на мгновение задумывается.

— Сейчас трусами озаботимся, — сообщает мне кандидат в папы, — потому что у тебя их почему-то нет, а это непорядок.

С этим я согласна. Даже и забыла уже, что нет, потому что всё так закрутилось, завертелось и у меня другие проблемы оказались, но дядя Евсей… или уже папа? Ну он прав получается, а статус надо у мамочки прояснить, потому что я не знаю, когда посторонний дядя папой становится и от чего это зависит. А ещё мне нравится не быть взрослой, вот нравится, и всё! Имею право, в конце концов!

Любимый объясняет кандидату в папы, почему у меня проблема с бельём. На самом деле, мы просто не успели его купить, потому что всё очень быстро как-то завертелось. Ну я комментирую его рассказ, отчего Евсей немного грустно улыбается, а карета уже куда-то поворачивает, останавливаясь рядом с небольшим двухэтажным домом. Я понимаю, что именно здесь белошвейки и обитают, поэтому жду, когда меня пересадят из кареты в лодочку, потому что интересно же.

Увидев сантиметровую ленту, я задумываюсь о том, как меня обмерять будут, но всё оказывается намного проще — у них колдовство есть. И это самое колдовство сразу же выдаёт размеры и мои, и любимого моего. Но тут наш кандидат в папы интересуется, нельзя ли для меня что-то срочно сделать.

— Сейчас поможем хорошей девочке, — улыбается пожилая дородная женщина, одетая во всё белое, как повар или доктор.

— Не знала, что такое возможно, — удивляется мамочка.

— Случаи разные бывают, — отвечает ей Евсей, — поэтому всегда попросить можно.

Меня совсем ничего не пугает. Здесь все очень мягко со мной разговаривают и улыбаются ещё, отчего на душе спокойно делается. Я понимаю, что испугаюсь ещё не раз, потому что последствия будут долго проходить, так и Кощей сказал, но пока мне спокойно — и пусть так и будет.

Мне выносят белые… хм… по-моему, это больше шортики, где-то через полчаса, обещая всё остальное доставить прямо домой. На что мамочка благодарит и протягивает какую-то небольшую палочку. Наверное, эта палочка заменяет тут расчётную карточку или что-то подобное. Мне очень любопытно, но я тихо сижу, ощущая новую одежду на себе. Бельё не очень привычного вида дарит мне ощущение защищённости. Вот никогда бы не подумала до Валеры, что можно себя почувствовать защищённой только из-за одежды…

Затем мы выходим, чтобы отправиться в торговые ряды, где уже одежду мерить придётся, но мне не страшно, потому что я одетая. Здорово, на самом деле, быть одетой, хотя я уже и привыкла к раздетости, ещё из бункера. Кстати, а почему я там не реагировала так? Было ли на мне бельё после Валеры? Не помню…

Странная история. И вроде бы всё правильно зеркало моё межмирное показало, да не нравится мне что-то. Отрок этот, Станислав, он здешний, конечно, душа его отметку Руси имеет, но вместе с тем есть в нём нечто знакомое. Да и потянулся он ко мне, как к родному. Макошевы игры? Ну Макошь и спросить можно…

Ну-ка, гляну я ещё раз на жизнь Велеславы в том мире, что кажется мне совсем не Изначальным. С другой стороны, из переходного она бы не смогла никого привести с собой… Если только не разделила душу, как было с Катей, в царскую семью вошедшей. Нужно внимательно посмотреть мир… Что-то с ним не так, по моему мнению.

Я подхожу к зеркалу, вызывая как отправную точку картины именно Изначального мира. Изначальных миров великое множество, но они отличаются своей реальностью, тогда как переходные кто-то когда-то описал, поэтому они и выглядят зачастую неправдоподобными для тех, кто разбирается. Впрочем, эти факты общеизвестны, а я смотрю на путь души и не понимаю — отчего её звёздочка мерцает.

— А оттого мерцает она, — сообщает мне хорошо знакомый голос сзади, — что мир перекошенный.

— Что значит «перекошенный»? — удивляюсь я, поворачиваясь к старой знакомой.

— Этого мира нет, — объясняет мне Смерть. — Он тоже описан… Смотри, вот путь Велеславы, пожертвовавшей собой ради спасения того, кто не был родным по крови. Помнишь, что это значит?

Самопожертвование… Достаточно одного раза, чтобы само Мироздание закрыло от многих бед. Но девочка всё равно погибла в результате, как же так?

А вот зеркало показывает мне, как Велеслава защищает Милалику. И тот самый момент убийства её озверевшим взрослым… Стоп! Женщине подложили в еду какой-то порошок, от которого она чуть ли не с ума сошла. Вот Велеслава закрывает собой Милалику, чётко проговаривая древний заговор, вот на неё обрушиваются удары, и — смерть в муках. Смерть показывает мне, как именно душу перехватывают перед входом в переходный мир.

— Подожди, ты хочешь сказать, что остальные её смерти были не в Изначальном? — останавливаю я старую знакомую.

— Ну, меня там не было… — задумчиво произносит она, а я киваю.

Понятно всё. Душу Велеславы отметили как Милалику, сумев выхватить из нашей ветви миров во время умирания тела. Подобное возможно, и я даже вижу, как именно. Но тогда, получается, мы видели в зеркале совсем не то, что было с ребёнком, а отражение в мирах, которое может быть и неверным.

Казалось бы, что мне в этом? Ребёнок уже вернулся, непонятно как, но она сумела, всё уже хорошо, но… Мне важно узнать, что это за враг у нас такой силы и чего ещё от него ждать. Но тут ответ мне могут дать только те, кто следит за мирами, за очень многими мирами, и, к счастью, я знаю, как мне с ними связаться. Хоть и не люблю просить о помощи, но тут ничего не поделаешь, поэтому я обречённо поворачиваюсь обратно к зеркалу.

— Демиургов звать будешь, — констатирует Смерть. — Оно и правильно.

Смерть едина во всех мирах. Где-то она мужчина, где-то женщина, где-то скелет, всё зависит от восприятия. У нас она часть структуры мира, поэтому мало того, что женщина, но ещё и разумное, сопереживающее существо. А бывает — и просто сила. Вот и сейчас она отлично понимает, что именно я хочу сделать, чтобы разобраться наконец в ситуации.

Я вызываю Академию Демиургов. Это не только место их обучения, хотя учатся они очень долго, это ещё и координационный центр. Все миры, всё, что мы можем увидеть и почувствовать, так или иначе создано. Есть свои исключения, очень загадочные по сути своей, такие, как ветвь Миров Таурис, ну и наше Тридевятое. Наша Русь хотя бы объяснима — она создана верованиями и сказками многих поколений, поэтому напрямую хода у демиургов к нам и нет. Но вот Изначальные миры, коих великое множество…

— Кощей, — констатирует синеглазый блондин, без своей жены не встречающийся. Истинные есть и у демиургов, ибо это величайший дар самого Мироздания. — Кого спасаем на этот раз?

Это он мне припоминает давний случай с девочкой другого мира. Я, разумеется, шутку понимаю, но мне сейчас не до смеха, поэтому я смотрю в глаза Виктору, что родом из одного из Изначальных миров. Я смотрю ему в глаза, позволяя увидеть историю такой, какой показали её нам. Я знаю, демиурги это могут, ведь я существо хоть и сильное, но мифологическое, а они — совсем другая история…

— Перейти сможешь? — интересуется Виктор. — Отсюда проще смотреть.

Я киваю, и в тот же миг передо мной разгорается окно межмирового перехода. Со стороны кажется, что зеркало меняет цвет, но на самом деле переход расположен перед ним. Сделав шаг, сразу же оказываюсь в огромной пещере, только спустя минуту поняв, что это не пещера, а полутёмный зал, в котором меня демиург и встречает.

— Это центр наблюдений, — объясняет он мне. — Здесь мы рассматриваем миры, ищем, где нужно помочь…

— … Ловим Забаву, — со смехом заканчивает его фразу Светлана, очень похожая на мужа и цветом волос, и поведением.

— Это точно, — вздыхает Виктор. — Так ты говоришь, душа из вашего Изначального не прошла по проторённому пути… Хм… Ну пошли, посмотрим, кто это у нас такой умный выискался.

— Любимый, а что там? — интересуется его супруга.

— Помнишь первую историю? — спрашивает её в ответ демиург. — Вот что-то похожее, только хотели уничтожить душу ключевой фигуры, для контроля пространства сказок, чтобы… — он намеренно делает паузу.

— Завоеватели опять, — с отвращением констатирует Светлана. — И действительно могли?

— Ещё как, — отвечаю уже я. — Милалика действительно царство спасла. А эта девочка спасла Милалику, изобразив её.

— Самопожертвование? — поражённо спрашивает она. — Ой, ма-а-а-ать…

Они оба отлично понимают, что сделала Велеслава, я, впрочем, тоже. Но вот именно поэтому её история необычна. С одной стороны, вроде, всё правильно — умерла в одном мире, прошла переходный, вернулась домой, но вот с другой — сказка получается совсем иной. И суть даже не в том, что с девочкой сделать сумели, а в том, что так делать запрещено. И, понятно, не просто так запрещено.

Именно из-за этого факта демиурги сейчас будут разбираться в том, что произошло с обоими, на самом деле, детьми. И разберутся, демиурги же…

На большой панораме демонстрируется путь искорки души, которую хотели уничтожить любой ценой. Велеслава, назвавшись Милаликой, как-то сумела в этом убедить врагов нашего мира. Могущественных врагов, раз умеют обращаться с пространствами. Получается, боги?

— Ну этих наказало Мироздание, — показывает мне Виктор на тех, кто всё задумал. — Забытые Боги, получается.

— Это ещё кто? — удивляюсь я.

— Это те боги, которых уже и не помнит никто, — отвечает мне Светлана. — Они медленно распадаются, ну а эти захотели за счёт Руси снова обрести жизнь, но для этого им нужно было уничтожить все её ключевые элементы. Вот смотри, в случае если Милалика погибает, мы получаем…

— Да, — киваю я. — Подменили бы одни сказки другими, и готово.

Это действительно всё, потому что в таком случае ни я, ни Яга сделать что-либо просто не успели бы, если бы вообще поняли, в чём дело. Ведь нас обоих Милалика изменила и на стражу Царства поставила. Получается, очень Забытым Богам нужно было уничтожить именно её. Если бы не Милалика… По праву она царица, истинно по праву.

— Девочка дважды прорывалась в Изначальный, видишь? — показывает мне Виктор, и теперь я действительно вижу.

Не было никакого Валеры до момента встречи в том самом городе. Девочка действительно жила в семьдесят первом году, а затем… Затем её опять убили, причём огнём, но она провалилась во времени почти на двадцать лет, оказавшись в том самом городе. Судя по тому, что я слышу, произошло это при помощи защищавших её законов Мироздания, или… Никогда не думал, что когда-нибудь услышу такое.

— Ты прав, — кивает Светлана, легко прочитав мои мысли. — Это не Мироздание, это она сама. Ей очень нужен был кто-то рядом, вот она и потянулась, но Станислав тогда, получается…

Станислав не был рождён человеком, его создало Мироздание для спасения девочки. Поэтому он и не поддался атмосфере бункера, да и защищал девочку во многих жизнях. Есть такой закон — Равновесия. Вот его душа уравновешивала врагов, желавших уничтожить сияющую светом Самопожертвования душу. Выглядит, конечно, странно… Я бы сказал, очень странно это выглядит.

— Да, выглядит так себе, — снова отвечает на незаданный вопрос демиург. — Но истории бывают разными, кто знает…

— Забытые Боги… То есть могут быть и наши? — интересуюсь я.

— Могут быть, — кивает мне Виктор. — Как только девочка прорвалась в переходный мир, их… Хм…

— Вот, смотри, — улыбается Светлана. — Не уничтожило, но теперь они неопасны.

Действительно неопасны, получается, потому что застряли в переходном мире, попытавшись убить девочку ещё и там. Но Яге, конечно, будет весело… А у меня, похоже, появился личный ученик. Созданный Мирозданием для сохранения души — это что-то интересное. Никогда о таком не слышал, но оно и к лучшему. Моё дело давно определено, я страж нашего мира, а для миров у нас демиурги есть. Ну не совсем «у нас», но они точно есть.

Виктор и Светлана всё моделируют реальности, хотя я уже всё понял — с возвращением Милалики Тридевятое царство, как и мир Русь, обрели шанс противостоять подлым врагам, уже почти наложившим грязные лапы на наше царство. Это очень хорошая новость.

А вот девочка, спасшая собой… Стоп…

— Но Милалика когда ещё вернулась, — объясняю я демиургам. — Они что же, не знали?

— Царевна закрыла мир от них, — показывает мне Светлана. Да, это я помню, сам миры менял, чтобы детей не калечили. — Потому узнать им было просто неоткуда, понимаешь?

— То есть они гонялись за «Милаликой»… — доходит до меня. — И не мешали настоящей царевне… Великое дело сделала Велеслава, получается.

— И хоть выглядит всё странно, но глупость человеческая бесконечна, — звучит голос у нас за спиной. — А божественная — в разы больше.

— Ой, Ректор! — совсем по-девичьи реагирует демиург.

За нашими спинами обнаруживается Ректор Академии, сегодня выглядящий пожилым человеком, хотя может выглядеть, как ему угодно. Он в задумчивости смотрит на проекцию, меняющую цвет и вид, а потом хмыкает.

— Юные совсем… — сообщает он покрасневшим демиургам. — Вся запутанная история получилась таковой потому, что Забытые Боги утратили большую часть памяти. Именно поэтому они смогли принять Велеславу за Милалику, ну и прочее натворили, не всегда понимая, что делают.

— Ой, что-то это мне напоминает, — хихикнула Светлана.

— Всем напоминает, — улыбнулся её муж. — Но самое главное у нас то, что теперь всё в прошлом. Милалика сохранила царство, Велеслава выжила и обрела любовь, а вы — новые приключения.

— Яге личная ученица, мне тоже ученик, — тяжело вздыхаю я. — И встанут они рано или поздно на страже нашего мира?

— Встанут, — подтверждает Ректор. — Не всё вам одним. Но разве это плохо?

Я задумываюсь, понимая — нет, вовсе неплохо. Просто сказка наша станет ярче и богаче, а что было в прошлом, в нём же и останется, несмотря даже на то, что один из Изначальных миров уничтожился. А он уничтожился?

— Уничтожился, — уверенно кивает Светлана. — Всё-таки нерождённое дитя, да ещё и у такой девочки. Даже не сомневайся.

Тут я припоминаю: Велеслава же говорила о выкидыше, то есть тамошний посланник Забытых Богов убил ребёнка в её утробе, перед тем прервав жизнь защитника. Выходит, картины, показанные нам в зеркале, — это желание Велеславы, а вовсе не то, что было. Только что было на самом деле, мы не узнаем, ибо нет больше того самого мира. А множество душ разлетелись по другим мирам той же ветви, насколько я помню теорию.

Я кидаю взгляд на огромные пространства, занятые всевозможными оберегами и приборами, вздохнув при этом. Мне пора домой, а там нужно будет подумать, что и как говорить детям, чтобы не сделать хуже. История каждой истинной пары, получается, не самая простая, но Велеслава и Станислав побили все рекорды, как Милалика говорит.

— Благодарю за помощь, — я прощаюсь с демиургами, чтобы шагнуть домой.

Смерть уже ожидаемо отсутствует, а я, остановившись у зеркала, раздумываю о том, что странная история приключилась. И вроде бы все ответы получены, и вопросов больше нет, но история всё же очень непростая. Необыкновенная во всём, очень запутанная и совершенно сказочная. Надо же, Забытые Боги… Я о таких и не слыхивал…

Впрочем, стоило ли ожидать простой истории от девочки, закрывшей нашу Милалику собой?

Мамочка, кажется, очень удивлена, просто ошарашена. Причину этого я не понимаю, но у меня другая забота — мне же платьев понакупили! Просто видимо-невидимо! Надо же всё перемерить! Покрасоваться! Я девочка или нет, в конце концов? А о том, что царица сказала, я потом мамочку спрошу.

Мне совсем не хочется думать о том, что убедить человека с телефоном в том, что он в совсем другом времени живёт, технически невозможно. Но если это случилось не дома, а в бункере, например… В общем, это уже история. Жалко, что тётя Сара — небывальщина, она хорошая была, и разговаривала очень необычно. И дядя Изя ещё… Я сохраню в памяти этих людей, потому что они меня защитили.

Я мерю платья с помощью моего самого любимого на свете человека. Если бы не Стас, я погибла бы намного быстрее. А он такой понимающий, готовый защитить в любой момент, согревающий, когда плохо… Я без него точно не смогу жить, да и не захочу. Но мамочка говорит, что мы теперь навсегда вместе, поэтому «без него» не будет никогда.

— Веля, — зовёт меня мамочка, — идите обедать!

— Сейчас, — сразу же откликаюсь я. — Пойдём? — спрашиваю я любимого.

— Пойдём, — улыбается он мне, помогая пересесть.

— По-моему, ноги начинают двигаться, — делюсь я с ним, получая в ответ очень тёплые объятия.

Кажется, что нам и слова не нужны — мы понимаем друг друга чуть ли не с полуслова. Это так здорово, что просто не сказать как. И вот мы выдвигаемся из спальни. Кандидат в папы, кстати, рядом с мамой сидит, хотя я вижу, что он уже папа, только сам ещё этого не понимает. Наверное, родителям надо помочь, только я пока не знаю как.

— Садитесь, ешьте, — ласково говорит мамочка. — А потом поговорим. Милалику же ты не слушала?

— Ну-у-у-у… — тяну я, и все смеются.

И нечего тут смеяться, мне не до того было, и вообще! Вот! Очень хочется побыть просто девочкой, поэтому я и дурачусь. А Стас улыбается. Если он улыбается, значит, всё в порядке. Я это умею так определять, потому что это мой любимый и всегда знает, как правильно поступать и реагировать.

Мы едим удивительно вкусный обед, приготовленный домовым. У нас домовой есть! Он очень хороший, хоть и ворчливый. И, кажется, нас со Стасом любит даже, хотя только сейчас познакомились. А я сейчас всех люблю, потому что мои приключения, кажется, закончились и теперь можно просто жить. Вот мы и будем просто жить. Учиться в школе и не ждать подлости или удара в любой момент. А ножки… они починятся, я это точно знаю!

Поэтому я спокойно ем, а мамочка явно нервничает. По-моему, она хочет нам сказать о том, что они с папочкой решили пожениться. Наверное, ей странно, что всё так быстро произошло, но я вижу между ними связь. Не такую сильную, как у нас со Стасом, но крепкую, поэтому у них нет выхода. Я это очень хорошо вижу, и мой любимый, по-моему, тоже, потому что прячет улыбку.

— По-моему, — произносит папочка, который ещё не знает, что он уже папочка, — дети и сами всё понимают даже лучше нас.

— Да, папочка, — сообщаю я ему. — Между тобой и мамочкой связь уже есть, поэтому можете спокойно сообщать нам, что решили пожениться.

Мамочка при этих моих словах краснеет, но вроде бы не обижается, значит… Хм… Она смутилась, получается? А чего здесь смущаться, видно же всё! И то, что папа новый нас уже своими считает, я тоже замечаю. У него по глазам всё видно, поэтому я просто пожимаю плечами, не понимая, что здесь такого. Евсей улыбается, но очень по-доброму, а затем подмигивает мне.

— Сговорились уже, — констатирует мамочка. — Мы действительно об этом хотели поговорить, но сначала о приглашении во дворец.

— О каком приглашении? — удивляюсь я, потому что не помню никакого приглашения.

И тут внезапно оказывается, что царица пригласила нас во дворец. А зачем, мама не говорит, только улыбается. Наверное, есть в этом какая-то тайна. Я прислушиваюсь к себе — никаких особых ощущений нет, зато хочется, кажется, спать. Я почему-то вдруг чувствую себя очень уставшей, да и то, день выдался сложный, поэтому, наверное, надо отдохнуть.

После обеда мы отправляемся отдыхать. Мы оба, со Стасом, значит. Потому что я без него совсем-совсем не могу, как приклеилась. А он улыбается и всё-всё понимает, поэтому не возражает. Я, правда, себя не очень понимаю — то я очень маленькая, то почти взрослая, но, наверное, это не страшно, раз любимый улыбается и не тревожится. Значит, и мне волноваться незачем.

— Как ты думаешь, зачем нас позвали? — интересуюсь я у Стаса.

— Учитывая, что ты своей душой закрыла Милалику, а всё царство держится на ней? — спрашивает он меня в ответ. — Плюшки будут, наверное, какие-нибудь.

— Не по попе — и хорошо, — хихикаю я.

Всё-таки молодец царица, что запретила битьё. Очень страшно это оказалось, когда бьют, и даже неважно, кто именно. Наверное, когда родители, то во много раз страшнее было бы. Но в Тридевятом можно не бояться, что меня радует просто безмерно, потому что Вера меня тогда почти сломала. А вот зачем ей это было нужно, я до сих пор не понимаю. Только ли власть хотела показать, или, может, ей приказали?

Могли и приказать, раз цель была уничтожить меня. Но я рада тому, что подставилась вместо Милалики, потому что я спасла её, а она — очень многих, я слышала уже не одну историю. Люди на рынке о царице как о святой говорят. Значит, всё я правильно сделала. С этой мыслью я засыпаю, морально готовясь к непростым снам, но мне ничего не снится. Вот совсем ничего, и это удивительно просто.

Я просыпаюсь отдохнувшей буквально за мгновение до того, как мамочка приходит нас будить, потому что во дворец надо ехать. Интересно, что там будет? Надеюсь, ничего страшного. Устала я, честно говоря, от страшного, да и от приключений. Покоя хочется.

А ещё надо разобраться, что это за линии такие странные, которые я время от времени вижу. Ну, связь мамочки и папочки я идентифицировала, но есть же и другие линии, особенно на рынке их много, а дома почти совсем нет, только парочка тёплых, и они понятны — это любовь родительская, наша со Стасом, и ещё что-то, потом разберусь, что. Надо будет у Милалики книжек попросить, чтобы разобраться во всём.

— Веля, отвлекись от размышлений, — зовёт меня мамочка.

Ой, пора одеваться и ехать уже, а я вся такая задумчивая…

Милалика смотрит на всю свою семью, на нас со Стасом, на мамочку с папочкой, едва заметно кивнув. В большущем дворцовом зале много людей, рядом с царицей и царь обнаруживается. Он тоже, как и папочка, совсем не страшный. Очень как-то тихо здесь сейчас, потому что Милалика же говорить будет.

— Когда-то очень давно, — начинает она свою речь, — жила-была наивная девочка Милалика, которую легко можно было обмануть, чем и воспользовались наши враги. В царстве в то время творилось совершенное непотребство, а в школе…

— Мы помним, — говорит кто-то большой и немного страшный. Я приглядываюсь и узнаю главного доктора.

— Нескольких девочек принесли в жертву очень чёрным колдовством, — продолжает царица. — Как потом оказалось, не только девочек. Всех их разбросало по Изначальным мирам и временам, каждая и каждый из них прошли свой путь, кроме одной. Велеслава, оказавшись в одном времени с царевной Милаликой, закрыла её собой от врагов.

Собравшиеся охают, ахают и смотрят на меня так, что хочется спрятаться от смущения. Я же ничего такого не делала, просто жила…

— Она выдала себя за Милалику, позволив той прожить свою жизнь, набраться опыта, — негромко, как-то очень медленно, как будто в задумчивости, говорит Милалика. — А её саму в то время пытались уничтожить любой ценой, считая Милаликой.

— Но зачем? — ошарашенно спрашивает девушка с кошачьими ушками, которую обнимает высокий странный и совсем не страшный мужчина. У него ушки острые, но подвижные.

— Чтобы захватить Русь, — коротко отвечает царица. — Сегодня мы знаем, кто это был, как и то, что больше этого не повторится, ибо злодеи наказаны.

— Вот и хорошо, — выдыхает кто-то, кого я не вижу.

— Но суть не в этом, — качает головой Милалика. — Суть в том, что прошла Велеслава сквозь смерти и предательства. Её убивали, стараясь уничтожить душу, и, если бы не Станислав, у них всё получилось бы. Сегодня я хочу сказать спасибо этой героической девочке. Подойди ко мне, сестра.

Я сначала не понимаю, кого она сестрой называет, но потом только до меня доходит. Это она обо мне? Но я же… По крови я же не родная! А Милалика обнимает меня, гладит по голове и рассказывает, как она мне благодарна. Поэтому я теперь её сестра, душой, а не телом. Мне надевают на голову так называемый «малый венец», и вот затем на ошарашенную меня налетают дети и внуки царевны, чтобы заобнимать, отчего я совершенно теряюсь.

— Благодарю тебя за дочь, — говорит царица моей мамочке и низко кланяется ей, а мамочка, я вижу, сейчас расплачется. — Мы все в неоплатном долгу перед вами.

— А ты действительно хочешь меня в сёстры? — спрашиваю я Милалику.

— Конечно, маленькая, — ласково улыбается она мне. — Ведь ты же стала мной, пусть и для наших врагов, но стала. Значит, всё правильно.

— А можно мы дома жить будем, а не во дворце? — интересуюсь я.

— Можно, — царица хихикает. — Живи, где хочешь, сестрёнка.

«Сестрёнка». Осознавать это не очень просто, потому что я же не ожидала именно такого. И мамочка с папочкой не ожидали, я вижу. Ой, спросить надо же!

— Сестрёнка… — я тихо зову её. — У меня вопрос… Вот я вижу, что у мамочки и папочки связь уже есть, и много ещё что вижу, а где можно почитать, чтобы знать…

— Ого… — удивляется она. — Яга! Иди-ка сюда!

— Что такое? — интересуется как из воздуха появившаяся рядом с нами легендарная. — Что случилось?

— Яга, сестрёнка моя названая умеет нить любви видеть… — сообщает ей царица, заставляя Ягу удивиться. Я вижу, что она удивляется, потому что её линии сразу же другого цвета становятся.

— Интересные у нас нынче царевны пошли, — произносит директор школы, куда я ходить буду. — И царевичи тоже интересные, — она мерит Стаса взглядом с ног до головы. — Будешь ко мне ходить в школе, всё расскажу, — наконец произносит. — Самопожертвование, надо же…

Они ещё о чём-то говорят, ну, Яга и Милалика, но я не слишком понимаю, о чём, а затем нас кушать зовут. Это называется «праздничный обед». У нас праздник, потому что меня в сестрёнки приняли. Что значит мой новый статус, я пока ещё не понимаю, зато радует именно то, что у меня есть сестрёнка, а ещё вдруг очень много родственников. Это действительно праздник.

Меня обнимает мой любимый, рядом мамочка с папочкой… Папа, кстати, принял уже тот факт, что он папа, хотя для него всё очень быстро произошло, как и для мамы, но Яга им подтвердила, что любовь у них истинная. Наверное, это подарок мамочке за то, что она меня родила… такой? Я не знаю, но очень радуюсь тому, что теперь у нас и папочка есть, потому что они же скоро поженятся и будут уже полностью официально вместе.

Во дворце, кстати, за нами закреплены покои, это внучка Милалики мне рассказала, ну та, которая с ушками. Так что, если захотим, сможем и во дворце жить, но мы пока не хотим, потому что мамочка же и папочка… Для Стаса они очень важны, и для меня тоже, потому что такие родители — это просто моя детская мечта. А ещё… Мы скоро поедем на море, чтобы было всё так, как в моём давнем сне.

В Тридевятом нет, оказывается, смены времён года. Вот тут, где мы живём, всегда лето, поэтому на море в любой момент поехать можно. А в зиму я, наверное, сейчас не смогу, просто испугаюсь. Но это со временем вылечится, мне это один дядя сказал. Он вернулся из очень страшного времени, где зима тоже смерть означала. Вот он и сказал, что всё пройдёт.

И я верю! Я верю в то, что всё пройдёт, потому что плохое закончилось. Я, наверное, за любимого и за таких родителей готова заплатить чем угодно. Даже если ходить не смогу, это не страшно. Но я смогу, это совершенно точно, потому что не я первая. Проблема с хождением у меня в голове гнездится, так Яга сказала, и, как только придёт время, она улетит в дальние края, проблема эта, и я снова смогу ходить.

Самое главное даже не то, что я не могу чего-то, а мой страх. Но папочку же я не боюсь? Значит, и остальных скоро перестану. Стасу, кстати, сейчас объясняют, как меня массировать, чтобы я поскорее заходила. Огромная у нас семья, просто огромная, и в ней все добрые. Я по-прежнему выискиваю след зависти или неприятия, всё-таки меня как-то с ходу назвали царевной, могло же это кому-то не понравиться? Вот я выискиваю эти следы, а их нет. Мне действительно все-все рады, и это просто волшебно.

Мы едем на море! Об этом нам сообщают прямо с утра, стоит только открыть глаза. Мамочка, улыбаясь, смотрит на меня, а до меня медленно доходит эта новость. И вот, наконец, я понимаю, что мне сказали, принявшись визжать от радости. Стас только и успевает, что прикрыть руками уши, потому что громко же визжу!

— Одевайтесь, завтракать, и едем, — доводит до нас ближайшие планы мама. — Отец пока вещи закончит упаковывать.

И так у неё естественно это «отец» получается, что я визжу ещё сильнее, потому что мы семья. Я привыкаю к тому, что мы семья. Это как-то очень здорово — привыкать к подобному. Мамочке есть на кого опереться, и нам тоже, всё-таки одной ей было тяжело, но теперь всё уже иначе. Свадьба ещё впереди, потому что это не мгновенно делается, но мы уже семья, потому что у мамы и папы истинная любовь, настоящая.

Мы, кажется, моментально одеваемся, а затем… Затем нас ждёт какой-то совершенно, как мне представляется, волшебный завтрак, после которого можно и в карету. На завтрак у нас оладьи, очень-очень вкусные, возможно, ещё и потому, что мама их пекла, вложив свою любовь. Не знаю, то ли от этого или же они сами по себе вкусные, но я очень сильно радуюсь каждому оладушку, как маленькая.

Ну а затем нас ждёт карета. Меня пересаживают, рядом садится и Стас, а напротив мама с папой. Они совершенно волшебно улыбаются, отчего мне становится как-то очень спокойно, будто и не подпрыгивала только что от нетерпения. Карета начинает движение, а мамочка рассказывает, что ехать нам до Кощеева кольца совсем недолго, а оттуда уже и море видно.

— А что такое Кощеево кольцо? — не понимаю я.

— Это переход так называется, — объясняет она мне. — Кощеево — потому что Кощей придумал их ставить, чтобы расстояния сокращать, понимаешь?

— Интересно как! — восклицаю я, изнывая опять от нетерпения.

Папа рассказывает, что поставить переходы Милалика попросила, чтобы не весь день в карете сидеть, а по-быстрому, куда нужно, съездить. И Кощей сделал, потому что ему это оказалось нетрудно. Но подумала о таком опять царица наша. Хоть я этого и не помню, но снова и снова убеждаюсь — всё правильно я тогда решила. Если бы пришлось заново, повторила бы не задумываясь. Потому что очень много для Тридевятого сделала Милалика…

Карета всё едет и едет, а я сижу задумчивая, потому что размышляю о том, что буду делать дальше. Ну вот сейчас пойдём плескаться, потом вернёмся, и нужно будет к школе готовиться. И вот вопрос — какая тут школа? Потому что в древности, я слышала, наказания бывали всякие, а в сказке они какие? После бункера мне просто страшно. Надо маму спросить, какие тут школы. Стас, конечно, не позволит, но…

— О чём задумалась? — интересуется любимый.

— О школе, — отвечаю я. — А вдруг…

— Да, — вздыхает он, — сломал тебя бункер… Вспомни, родная, здесь детям совсем попу не бьют. А травить царевну… Ну это нужно точно быть самоубийцей.

— А и правда… — вдруг понимаю я. — Я-то забыла…

Действительно забыла. Наверное, я сама себе проблемы придумываю, когда всё плохое уже закончилось. Может быть, уже привыкла бояться этого самого? Нет, здесь что-то другое, и нужно понять, что именно. Откуда страх пришёл? Вот это я не очень понимаю, как будто…

— Мама, останови карету! — прошу.

Мамочка даже не спрашивает зачем — карета моментально останавливается, а я пытаюсь уловить, откуда пришёл этот страх. Такое ощущение, что я чьи-то мысли поймала, а вот чьи, непонятно. Умела бы я управлять своими способностями, точно вмиг бы определила. И вот стоит мне так подумать, как меня буквально ошпаривает даже не страх, а реальная боль. Самой даже больно становится, я вскрикиваю и уверенно показываю рукой.

— Мамочка, там делают больно! И страшно! — выкрикиваю я.

— Стоп! — командует папочка. — Всем оставаться на месте!

Он выскакивает из кареты, разглядывая тот самый дом на отшибе, на который указывает моя рука, а я вижу тёмную дымку, вьющуюся вокруг дома, и чувствую чей-то ужас, причём у меня ощущение такое, как будто это кто-то родной. Я чуть не вываливаюсь из кресла, но тут папочка что-то делает рукой, и около него как-то вмиг оказывается много стражников.

— Папа! Папа! — кричу я, привлекая его внимание. — Там дымка чёрная! Дымка!

— Колдовство, — понимает папа, сказав несколько слов стражникам.

Они быстро бегут к дому, окружают его, а потом как-то исчезают из вида. В этот самый миг становится так больно, что я кричу, не сдержавшись, но затем боль вдруг исчезает, позволяя мне вдохнуть. Становится как-то очень спокойно, но я понимаю, что нужна сейчас там, куда папочка ушёл.

— Мамочка, нам туда очень нужно, — уговариваю я маму, на что она, подумав, кивает.

Пересаживает меня, и вот мы втроём двигаемся к тому самому дому, где кому-то только что делали очень больно. Кому-то очень близкому, родному, я не могу даже объяснить, что чувствую, поэтому спешу поскорее там оказаться. Что-то тянет меня в этот дом с огромной силой, при этом я не понимаю, что со мной происходит, но подчиняюсь этому чувству.

— Вы вовремя, — сообщает нам ничуть не удивившийся папа. — Тут у нас сюрприз…

На лежанке лежит девочка. Годик ей, наверное, может, меньше. Она вся в крови, глаза закрыты, но дышит, я вижу. Я вижу это и тянусь к ней изо всех сил. Лодочка подлетает к ребёнку, а я поднимаю её с лежанки, даже не соображая, что делаю. Тут глаза её раскрываются, она смотрит на меня, а я на неё, понимая, что никому не отдам это чудо. Что со мной происходит? Почему я так реагирую? Не знаю, да и не хочу знать.

— Папа, лекарей срочно, — скорее приказываю, чем прошу я.

Глаза у малышки очень волшебные, необыкновенные просто, я смотрю в них не отрываясь, а девочка начинает улыбаться. Очень волшебно как-то улыбаться. Тут её касается и рука любимого, отчего мне кажется, что всё вокруг вдруг заливает ярким светом, но мне это, конечно же, только кажется.

— Вот и ладно, — слышу я незнакомый голос. — Испытание пройдено.

Подняв глаза, вижу женщину в очень красивом платье, богато украшенном. Она смотрит на меня, улыбаясь, а затем всё вдруг исчезает.

Я открываю глаза, поднимая голову с колен любимого. Кажется, мне это приснилось. Но что же это было за испытание? И в чём оно состояло? Я не понимаю, как не знаю, кто была та женщина, что сказала о пройденном… При этом мамочка и папочка ведут себя так, как будто ничего не случилось, а любимый смотрит на меня с улыбкой. Она же что-то значит?

Я смотрю на однажды, казалось, потерянные волны и просто молча плачу. Мой любимый обнимает меня, понимая, что я испытываю, отчего мне становится легче на душе. Что это было за испытание совсем недавно, я подумаю позже, а сейчас я просто вглядываюсь в сине-зелёную поверхность, то там, то тут исчерченную белыми барашками, и чувствую себя так же, как в моём том, давнем сне.

— Сейчас мы Велю положим на волны, — предупреждает меня мамочка, одетая в немного странный купальник — он закрытый, с облегающими шортами до середины бедра. На мне, кстати, такой же — он очень удобный, хоть и непривычный.

Эх, где мои веревочки! Но здесь просто так не принято. С другой стороны, мне даже лучше как сейчас — отголосок страха ещё живёт во мне. Мама берёт меня на руки и кладёт спиной на воду. В этот самый миг, когда меня ласково обнимает такое родное море, что-то случается. Я не очень понимаю, что именно происходит, но чувствую изменения.

Вода будто бурлит вокруг меня, я ощущаю себя… Ну вот как газировка на языке — аналогичное чувство. И одновременно с этим щекочущим ощущением покалывания я вдруг понимаю, что ноги меня слушаются. Эта информация доходит до меня не сразу. Я, чуть не погрузившись в воду с головой, подтягиваю к животу колени, ощупывая их руками, и вдруг понимаю.

— Мама! — кричу я. — Мамочка! Ножки!

Я даже не могу сформулировать, а мама сначала пугается, вынимая меня из воды, но я поднимаю ногу, показывая ей, что теперь могу ими управлять, а мамочка от неожиданности чуть не роняет меня обратно, но спохватывается и прижимает меня к себе.

Меня обнимают все: и любимый, и родители. Мы сидим в воде у самого берега и обнимаемся, и плачем, потому что это чудо. Причём это именно чудо, потому что я не только двигать ногами могу, но и ходить, я только что проверила! Но такого просто не бывает, ведь столько времени я не могла, а тут вдруг раз — и никакой тренировки, массажа, реабилитации… Просто встала и пошла! Именно это и есть самое необычное.

— Море излечило доченьку, — всхлипывает мамочка.

— Чувствую я, что не море, а так совпало просто, — отвечает Стас, прижимая меня к себе настолько сильно, что даже дышать непросто, но я тоже счастлива, просто невыразимо счастлива, отчего улыбаюсь всему миру.

Теперь я могу ходить. Интересно, почему это случилось именно так? Не связано ли произошедшее со странным «испытанием», говорить о котором я не тороплюсь? Не знаю. Но думать об этом почему-то не хочется, а хочется плескаться, прямо как в моем том самом сне. Мне сейчас кажется, что впереди у меня только очень хорошие сюрпризы, а всё плохое совершенно точно закончилось, потому что именно такая награда неизвестно за что меня в этом убеждает.

Размещаемся мы внутри деревянного домика типа бунгало, если я правильно помню название. В нём комната только одна, чтобы переночевать. Мама с папой уже спят, а мы со Стасом сидим на пороге и смотрим на море, в котором отражаются яркие звёзды. Ощущение такое умиротворённое, но перед глазами всё ещё та маленькая девочка, которую я чувствовала такой родной и необыкновенной. Мне кажется, что-то во мне хочет найти её, защитить от всего на свете, что-то…

— Что тебя беспокоит? — спрашивает меня любимый.

— По дороге сюда… — я вздыхаю, не зная, как объяснить, — случилась небывальщина, — наконец формулирую я.

Я рассказываю ему о произошедшем, и хотя не помню уже, что случилось с теми, кто мучил ребёнка, да и кто это вообще был, но вот девочку описываю очень подробно, включая свои ощущения. И вот в этот самый момент я чувствую что-то близкое и родное совсем рядом. В точности такое же ощущение, как тогда, заставляет меня замереть на середине фразы, уверенно поднимаясь на ноги.

— Ты что-то чуешь, — понимает Стас, поднимаясь вслед за мной. — Ну, веди.

А я действительно чувствую, всей душой ощущая кого-то очень близкого, как… Даже слов нет, чтобы описать мои ощущения, поэтому закрываю глаза и просто иду туда, где есть тот, кому я сейчас очень нужна. И кто нужен мне. Я даже не соображаю, что делаю и куда иду, но рядом со мной любимый, ласково меня страхующий, отчего я полностью уверена в своих силах.

Я делаю шаг, затем ещё один, и ещё, пока вдруг не упираюсь в стену. Открыв глаза, я не вижу никакой стены, но она тут есть. Песчаный пляж простирается вперёд и назад, светит луна, сияют звёзды, а мне очень нужно пройти вперёд, куда меня не пускает неведомая сила. И тут любимый обнимает меня, будто поняв, почему я остановилась.

— Закрой глаза, — произносит он, прижимая меня к себе. — Шагаем вместе! И…

И я делаю шаг. Вокруг меня будто рвётся какая-то плёнка, а я делаю шаг за шагом в объятиях своего любимого. Что происходит? Я совсем не задумываюсь над этим, ведь совсем недалеко есть кто-то, кому я очень нужна. Родной, близкий, бесконечно нужный, я чувствую это всей душой.

— Ты светишься, — тихо произносит Стас. — Просто светишься вся.

А я даже ответить ему не могу, так стремлюсь поскорее оказаться там, откуда зовёт этот неизвестный. И вот, сделав ещё несколько шагов, я понимаю — мы пришли. Открываю глаза, оглядывая, кажется, ничуть не изменившийся пляж, не понимая, где же он, где? А любимый как-то очень медленно кладёт свою ладонь поверх моей.

— Давай вместе, — предлагает он мне.

Вместе, ну конечно же, вместе! А что вместе? Я не понимаю, что он хочет сделать, да и любимый, судя по его виду, не слишком осознаёт свои действия, но я знаю — так правильно. Мы навсегда вместе и должны делать всё сообща. Поэтому моя ладонь, ведомая его рукой, опускается на песок. Почти на песок, потому что встречает что-то мягкое, пушистое, сразу ставшее видимым. Вот моя рука приближается к песку, а в следующее мгновение я уже прикасаюсь к белоснежной шёрстке маленького котёнка. Он открывает глаза уже в моих руках… в наших с любимым руках. И тут я понимаю несколько вещей.

Во-первых, это девочка, а во-вторых, глаза котёнка — в точности, как у той самой девочки из «испытания». Я прижимаю её к груди, на что она урчит, как маленький моторчик, и мне от этого очень радостно. Я не знаю, что это за котёнок, но меня звала именно она, я очень хорошо понимаю это. Кто же ты, малышка?

Котёнка видим только мы со Стасом, а мамочка и папочка почему-то нет, хотя могут её погладить. То есть чувствуют, но не видят. Мамочка говорит, что нам к Яге нужно, потому что такие существа необычны. Я понимаю это и сама, но она мне такая родная, такая близкая, что я просто слов не нахожу, чтобы это объяснить.

— Спутница? — вслух раздумывает мамочка. — Но тогда это Баюново семя… Или нет?

— А что такое Спутница? — интересуюсь я.

О мире сказок я знаю очень мало и признаю это. Мамочка улыбается и начинает свой рассказ. Он звучит напевно, как будто она поёт, я даже невольно заслушиваюсь. Оказывается, в Тридевятом бывает так, что у ведуньи появляется колдовское животное, самое известное из которых — кот Баюн. Но он чёрный, а я описываю снежно-белого котёнка с совершенно необыкновенными глазами.

Каждый такой Спутник особенный, но вот о таком, чтобы видели только мы, мамочка ещё не слышала, поэтому нам действительно к Яге надо. Плескаться в море больше не получится — я физически не могу расстаться с котёнком, да и любимый меня в этом поддерживает, поэтому мы весь день возимся с малышкой. А она смотрит на меня с такой любовью, ну совсем как человек. И обращаюсь я с ней так же, как с человеком.

— Не знаю, как тебя зовут, но буду называть… — я задумываюсь, и тут имя приходит ко мне само, будто всплывая из подсознания. — Ладой. Будешь Ладой, маленькая? — спрашиваю я её.

— Миу, — сообщает мне котёнок, а я понимаю: это согласие.

— Ладушка моя, — прижимаю её к себе, и чудится мне, она что-то сказать хочет, но не может почему-то…

— Мамочка, поехали к Яге, — прошу я маму, на что она переглядывается с папой, кивнув затем.

Мне отчего-то кажется, что с Ладушкой связана какая-то тайна, а ещё — что без меня она может погибнуть, поэтому держу её в руках и стараюсь закрыть от всего, что может ей угрожать. Маленький котёнок всё время рядом со мной, и я не хочу ничего с этим делать. Может быть, её вылизывать надо? Но я не умею… Так что надо к Яге! Очень надо!

Карета едет, кажется, совсем медленно, просто невозможно медленно, а я чувствую стремительно утекающее время. С чем это связано, не понимаю, но вот чудится мне… А ещё Ладушка будто слабее стала — она лежит в моих руках совсем не шевелясь, только смотрит. Меня просто отчаяние от невозможности помочь затапливает! Как будто она умирает, а я сижу и ничего не делаю.

— Ну поскорее, пожалуйста! — я уже молю практически, не понимая, что со мной происходит.

Тут папа вынимает какой-то оберег, решительно сжимая его в руке. Карета резко останавливается, а он берёт меня за руку, выводя из неё. Я же почти плачу уже, желая, кажется, силами собственной души напитать свою Ладушку. Рядом и Стас, он обнимает меня, стараясь поддержать, но тоже напряжён, я чувствую. Что происходит? Почему я так реагирую?

Шагнув из кареты, немного рассерженная оттого, что мы остановились, я внезапно оказываюсь во дворце. Местность вокруг мне знакома, ведь мы были здесь совсем недавно. Папа зовёт кого-то, говоря, что нам очень срочно нужна Яга, просто очень-очень, а я вдруг начинаю плакать. Я зацеловываю этот комочек меха, из которого почему-то стремительно уходит жизнь, и горько плачу.

— Стоп! Что здесь происходит⁈ — слышу я голос Яги, но подняться уже не в силах, меня просто придавливает слабостью.

Я не отдаю себе отчёта в том, что происходит, будто засыпая. Слышу какие-то громкие голоса, вижу странные картины, которые совсем не могу описать, но уже совершенно ничего не понимаю. И в тот момент, когда меня охватывает холод, будто я снова лежу на снегу, выброшенная из бункера, всё гаснет. И через миг появляется вновь.

Я лежу в больнице, рядом обнаруживается и Стас, но нигде нет котёнка. Неужели моя Ладушка умерла? Неужели я не смогла её спасти? От этой мысли я снова горько плачу в руках любимого, я плачу так, как будто потеряла своего котёнка навсегда.

— Заканчивай рыдать, — слышу я голос Яги. — Ребёнка испугаешь.

Ребёнка? Какого ребёнка? Где?

Я поднимаю взгляд и вижу нашу легендарную со свёртком в руках. В следующее мгновение я понимаю, кто это, и резко сажусь на кровати при помощи Стаса. Я тяну руки к свёртку, аккуратно передаваемому мне Ягой. А там… маленькое личико спящего ребёнка. Такого родного… Открываются глазки, и я узнаю их — я узнаю свою Ладушку, даже не задумываясь сначала о том, что это значит.

— А… Откуда? — интересуется любимый.

— Непросто всё, — откликается яркая представительница мифологии. — Велеслава у нас в том мире брюхатая была… — и тут её голос обретает силу, но речь её мне совершенно непонятна. — Дитяти своею душу обрете, но отъходити, когда умертвиха, не возжела. И отослалася та душа невиноватая сквозь мирове за матерью своею. Се и нашедше матерь свою тут, при Макоши благодати. Токмо душа нездравая, телеси убо почти никаковы, сие и принялася она к распаду, такожде пришлось ми плоть от вас обеих взяти.

— Ничего не поняла, — честно признаюсь я. — Вроде бы и по-русски, но совсем ничего не понятно.

— Ох, молодёжь! — вздыхает Яга, но переводит мне. — Ребёнок твой душу обрёл, но уходить, когда убили, не захотел. А отправилась та душа невинная сквозь миры за мамой. Вот и обрела мамочку тут при Макошиной помощи. Да только душа слабенькая, тела почитай что нет, вот и принялась она распадаться, так что пришлось мне плоти от вас обоих взять… Теперь все слова понятны?

— Теперь да, — киваю я. — Значит, это моя доченька нерождённая из того мира? Ну, которую Валера убил?

— Её душа, — кивает знающая мою историю легендарная. — А вот тело уже не то, потому-то она ваша дочь. Родителям сами объяснять будете, — хихикает она.

Я её понимаю: нам по двенадцать, а тут уже ребёнок. Но Ладушка такая родная, бесконечно любимая, у меня и мысли не возникает о том, что рассказанное может не быть правдой. Я просто чувствую эту малютку всей душой, догадываясь, что мне её вернули в награду за что-то, а вот за что — непонятно. Но сейчас же ещё предстоит маме все это объяснять, а поймёт ли она?

— Я думаю, поймёт, — говорит мне Стас. — Ведь она твоя мама.

— Я что, вслух спросила? — удивляюсь я, раньше за собой подобного не замечавшая. — Здравствуй, Ладушка, — говорю этому маленькому чуду в моих руках.

И она вдруг очень лучисто улыбается мне. Я понимаю, что без Макоши дело не обошлось, и благодарна нашей богине за это чудо.

Вопросов, конечно, великое множество. Почему котёнок? Почему я изначально так реагировала? Что это было за испытание? Кто мучил ребёнка? Но ответы на эти вопросы знает только наша богиня, а её поди спроси ещё. Но вот сейчас я качаю в руках дитя, чья душа зародилась в далёком жестоком мире, и понимаю: это моя доченька.

— А кто тут у нас? — в палату входит мамочка в сопровождении папочки.

Она с тревогой смотрит на меня, а я с улыбкой — на неё. Я верю — мамочка обязательно всё поймёт и примет нас такими, какие мы есть. И Ладушку, и любимого, и меня, потому что иначе не может быть, ведь мы живём в сказке. Просто в волшебной сказке, в которой нашлось место даже моей нерождённой доченьке.

— Ребёнка вернули маленькой, — улыбается мамочка. Она, конечно же, уже всё знает, но это и хорошо — меньше объяснять.

Папа выглядит несколько ошарашенным, но тоже улыбается, а мама… Она садится рядом со мной, с такой любовью глядя на малышку, что та начинает улыбаться ещё ярче.

— Это Ладушка, мама и папа, — представляю я доченьку мою. — Мне… Я… — подобрать слова очень трудно, но этого, кажется, и не надо.

— Ладушка наша, — мамочка бережно обнимает нас обеих. — Ну что, домой пойдём? — интересуется она.

— А можно? — удивляюсь я в ответ.

— Чего ж нельзя? — мама действительно удивлена.

И тут я понимаю, что слабость исчезла в тот самый миг, когда в руках у меня оказалось моё дитя. Моё солнышко, моя лапочка. Любимый кивает, принявшись меня одевать, потому что выпустить из рук этот сверток просто немыслимо. Но вот обращаться с малышами я, положа руку на сердце, совсем не умею, поэтому очень страшно сделать что-нибудь не так.

— Не бойся, — мамочка, конечно же, всё чувствует, зная мои страхи. — Я тебя научу.

— Спасибо… — тихо благодарю я. — Она такая…

— Волшебная, — кивает она, улыбаясь. — Ты точно такой же была когда-то очень давно.

Тут приходят доктора, при этом Варвара сразу же с порога рассказывает мне, что пеленать намертво на самом деле не нужно, и ещё много деталей о ребёнке, в которых я моментально теряюсь, уже и не понимая, о чём мне говорят. Мамочка, кстати, это сразу же понимает, останавливая докторшу.

— Варвара, постой, — поднимает она руку. — Дочка оглушена всем на неё свалившимся и просто не понимает тебя.

— Хорошо, — кивает лекарка. — Тогда я тебе расскажу то, что ты и без меня знаешь. Ребёнок развивается хорошо, но обладает каким-то особым даром. Мы пока не видим каким, поэтому могут быть сюрпризы.

В то, что сюрпризы будут, я как раз верю, потому что сказка же. Может быть, и не зря доченька ко мне котёнком пришла, — или же у меня просто мало знаний. Интересно, а как школа-то теперь? Ведь малышке я нужна… ой… и молока у меня нет даже теоретически, а кормить как?

— А как кормить? — с тревогой спрашиваю я.

— Не волнуйся, доченька, не ты первая, — хмыкает мамочка. — Выкормим нашу малышку.

— Всё хорошо, любимая, не нервничай, — просит меня Стас. — А то маленькая наша плакать будет.

Ладушка действительно кукситься начинает, но я целую её в носик, и на лице малышки снова расцветает улыбка. Какая она у меня красивая, милая, очень хорошая моя девочка… Кажется, я сюсюкать начинаю, но удержаться просто невозможно. Я и сама ещё ребёнок, но в эти минуты становлюсь кем-то другим… Мамой? Очень надеюсь стать именно мамой, такой же, как моя…

Искусственное питание тут известно, оказывается. Мне об этом рассказывает мамочка, пока мы идём к наконец доехавшей до больницы карете. Надо же, я даже не подумала о том, что с ней сталось. А ещё вопрос, конечно, как мы оказались сначала во дворце, а потом и здесь, но, думаю, однажды я это узнаю, а сейчас весь мой мир — эта малышка, любимый и родители. Папа уже полностью осознал, что он папа, это видно по тому, как он себя ведёт, правда, тот факт, что он уже и дедушка, до него пока не дошёл.

Мы усаживаемся в карету, при этом любимый меня страхует, помогая, а я просто счастлива. Мне доченьку вернули! Пусть я и сама сейчас всего лишь ребёнок, но этого просто не объяснить словами. Сейчас, пожалуй, старый страх полностью исчез. Я это осознаю, садясь в карету, ведь возле неё два стражника, которых я совсем не пугаюсь. Значит, я излечилась от страха?

Мы едем домой, а Ладушка засыпает в моих руках. И это такое чудо — просто не объяснить, не рассказать, нет у меня таких слов, чтобы это описать. Я такая счастливая! Доченька, моё нерождённое дитя, убитое страшным зверем, вернулась ко мне. Прорвалась сквозь миры к мамочке. Чуть не погибла ещё раз, но пробилась, и хоть была спрятана, но я почувствовала её.

— А как со школой будет? — интересуется любимый.

— Вам до школы минимум полгода, — объясняет папа. — Малышка подрастёт, сможет недолго обходиться без своей мамы. Вот так и будет со школой.

— То есть будем ходить в школу, — объясняет мне Стас, — а потом быстро бежать домой к нашему солнышку, понимаешь?

— Да-а-а-а, — тяну я, улыбаясь.

Действительно, всё просто. Ладушка моя подрастёт, будет с бабушкой играть, а мама учиться станет. Хорошая новость, потому что учиться мне всё-таки нужно. Но сегодня я какая-то слишком потерянная и одновременно с этим счастливая, поэтому очень плохо соображаю. День получился каким-то сложным и очень долгим. Поэтому сейчас надо покормить моё солнышко, а потом можно будет и самой отдохнуть. Самое главное сейчас — покормить Ладушку, устроить её… Ой!

— Мамочка, а у нас кроватки же нет! — вспоминаю я.

— Ну как так «нет»? — улыбается она мне. — Твоя ещё люлька осталась, да и кроватка… Никто их не выбрасывал.

— Ура! — тихо, чтобы не разбудить ребёнка, радуюсь я.

Кажется, я меняюсь, становлюсь спокойнее, просто сама чувствую изменения в себе. Сейчас-то я ещё, конечно, дёрганая, ведь и пары часов не прошло. А переход от умирающего котёнка к солнышку в моих руках оказался таким резким, что я просто не успела приспособиться, отчего мне хочется то ли плакать, то ли смеяться. Но плакать нельзя. Увидит Ладушка, как мама плачет, что будет? Ничего хорошего…

Вот и не надо плакать, значит. Мне теперь нужно учиться держать себя в руках, помня о том, что у меня ребёнок. Так подумать, сама же ещё… Странно мне немного от этого, а вот мамочка принимает всё спокойно, будто оно так и должно быть. Она у нас совершенно сказочная!

Совершенно неожиданно оказывается, что меня будет учить Яга. Причём она к нам домой учить меня придёт! Подумав было, что малышку можно со Стасом на это время оставить, я уже обрадовалась, но тут опять «внезапно» обнаруживается, что у любимого тоже свой учитель — Кощей. Сам Кощей Бессмертный будет лично чему-то моего любимого учить, но так как мы с ним неразделимы, то у легендарных наших будет проблема — обоих учить придётся.

— А чему нас учить будут? — интересуюсь я у донёсшей до нас эту весть мамы, привычно уже покачивая колыбель, в которой мирно сопит Ладушка.

Не дай Макошь её разбудить… Не только потому, что я очень люблю свою доченьку. Голосочком её не обидели, буквально оглушает рёвом, так что спит — и ладно, потом проснётся, и покормим. Молочко для неё волшебное, сказочное, нам домой присылают в бутылочках, а скоро уже и прикорм вводить будем, по науке, значит, чтобы росла довольная и румяная. А плакать не нужно, совсем никому не нужно, чтобы Ладушка моя плакала.

Она и звуки издаёт, а мы все пытаемся их интерпретировать, хотя дело это гиблое. Что нам хочет Ладушка сказать, никто точно не знает. Но я её люблю, и Стас тоже, ну и родители наши, конечно же. Доченька моя с колдовскими глазками очень любит на руках своих мамы или папы обретаться, а лучше обоих сразу, и очень сильно возражает, если кто другой взять пытается. Мамочка говорит, что она вся в меня, потому что я в детстве такая же была.

Вот Ладушка у нас просыпается, теперь в правильный момент втыкаем бутылочку, отчего доченька задумывается ненадолго, но начинает кушать, причмокивая. Значит, всё я правильно угадала. Ей от роду совсем немного недель, поэтому она у нас больше спит, ест и пелёнки загрязняет. Но с пелёнками мамочка решила — они самоочищающиеся.

Как всё поменялось вдруг, на самом-то деле. Ещё недавно я не ходила и дрожала от всего на свете, а сейчас я уже чуть ли не бегаю. И доченька. Как узнать, не сон ли это? Боюсь проснуться, а там… Даже не знаю что. Стас всё чувствует и обнимает меня, отчего на душе становится полегче.

— А вот мы с маленькой поиграем, — да, доченька проснулась, надо поиграть, помассировать, потом и на улицу пойдём, ведь свежий воздух для неё очень важен. И солнышко тоже, потому что витамин Д, так доктор Варя говорит.

Оберег у Ладушки моей на шее висит, на всякий случай. Если что, лекари сюда очень быстро прибудут, но я думаю, всё и так ладно будет, потому что с Ладушкой ничего случиться не может. Сегодня, кстати, Кощей обещал прибыть, надо подготовиться к его визиту.

— Ты куда? — интересуется мамочка, видя, что я вскочила.

— Кощей же… Готовиться же… — объясняю я, но она только вздыхает.

— Все уже сготовлено, не нервничай, — говорит мне мамочка, на что я выдыхаю, обняв её.

— Спасибо… — шепчу ей.

Мамочка самая лучшая, самая понимающая, самая-самая, и с такой мамой, да и с папой, я себя чувствую защищённой и очень любимой девочкой. Как, надеюсь, и наша доченька себя с нами чувствует. Подрастёт — узнаем, а пока надо взгляд на часы бросить, да и…

— Хнык, — внятно сообщает Ладушка. Это значит, она на ручки хочет, и попробуй только не пойми. Выдрессировала она нас за неделю, как есть выдрессировала.

— А кто тут хныкает? — интересуюсь я, беря доченьку на ручки. — А кто хочет, чтобы покачали?

И улыбается мне моё солнышко, а Стас обнимает, кажется, нас обеих. Так тепло мне от этого, просто такое чувство, что сейчас взорвусь от охватившего меня счастья. Залью просто весь мир этим переполняющим меня чувством, описать которое невозможно. Доченька улыбается, доченька кушает, доченька играет… Весь мир у меня теперь она. И у любимого тоже, ведь я всё вижу. И даже когда мы падаем от усталости, чтобы перехватить минутку сна, мы всё равно счастливы.

А между тем на пороге внезапно оказывается Кощей. Вот только что никого не было, я едва моргнула же, а он тут как тут. Смотрит на меня и улыбается. Улыбающийся Кощей — это явление редкое, я, пожалуй, впервые вижу такое чудо.

— Доброго здоровья, хозяева, — здоровается легендарный. — Гостей принимаете?

— Проходи, Кощей, давно тебя ждём, — улыбается ему мамочка, пока я соображаю, что сказать надо. — Почаёвничаем, а там и делами займётесь.

Бессмертный наш в сопровождении двоих скелетов пришёл, и вот именно эти костяки Ладушку мою радуют, как игрушки буквально. Она тянется руками и уже вскоре пытается даже по скелету ползать, на что Кощей только кивает. Знает он, видимо, что-то, от нашего взгляда до времени сокрытое. Ну да расскажет, наверное, если нужно будет, а не расскажет — значит, не нужно пока.

После чая с пирогами Ладушка отправляется на… хм… бабушкиных руках играть со скелетом, а Кощей вздыхает, внимательно глядя на нас с любимым. Я краем глаза поглядываю за доченькой, что Бессмертный, конечно, видит, но никак не комментирует. Только молчит пока, видимо, с мыслями собираясь.

— Велеслава, — начинает он свою речь, — пожертвовала собой, а в нашем мире это значит многое. Но, сделав это, она оказалась в опасности — очень лихо её убить пытались. Потому у неё появился Станислав.

— Его мне привели? — интересуюсь я, не зная, как интерпретировать сказанное.

— Нет, девочка, — качает головой Кощей. — Его создало само Мироздание для того, чтобы он защитил тебя. Ты этого не помнишь, но защищал он тебя множество раз, погибая и вновь возвращаясь к тебе. Но лишь обретя вашу истинную любовь, вы стали неразлучны.

— Здорово! — радуюсь я, сразу же обняв своего самого любимого.

— Но так как создан он самой сутью миров, то и дар у Станислава особенный, — продолжает свои объяснения легендарный наш. — Именно этому мы и станем учиться — владению этим даром.

— Я не против, — пожимает плечами любимый мой. — Главное, чтобы милая была здорова, ведь она жизнь моя.

От таких его слов мне хочется просто замурлыкать, как кошке, но я не умею. Взамен копирую маму — кладу голову ему на плечо, отчего Кощей улыбается шире. Он рассказывает нам, чему именно мы учиться будем. Я слушаю его и понимаю, что доля нам со Стасом, судя по всему, очень непростая уготована, но я не против. Здесь нас никто мучить не будет, ну а то, что умеем мы, похоже, поболе других, так то к добру, по-моему. Так что я настраиваюсь на учёбу.

Судя по тому, чему и как нас учат, любимому предстоит встать рядом с Кощеем, а мне… А мне, похоже, с Ягой. Не скажу, что я сильно против этого, потому что учиться нам обоим очень интересно. Так проходит неделя, за ней месяц, ещё один… Ладушка растёт, уже и садится сама, и ползает, да быстро как! За доченькой глаз да глаз нужен. А во время уроков она тихонько сидит и со скелетом в ладушки играет. Нравится ей так, ну а нам спокойно от этого, скелет её не обидит и сам в обиду не даст. Да и некому тут нападать на ребёнка.

— А сегодня я покажу вам, как Русь по границам своим выглядит, — сообщает Кощей, доставая большую плоскую пластину, чем-то похожую на планшет.

На явно каменном экране демонстрируется диск, окружённый шаром, состоящим из маленьких сегментов. И вот этот шар висит в одиночестве, а вокруг, будто виноградные гроздья, — другие шары различных цветов, но собранные действительно в гроздья. Выглядит очень необычно.

— Это наш мир, — объясняет Бессмертный. — Диск — это Русь, Как вы знаете, она вовсе не планета, а просто мир, вокруг неё расположены переходные миры, коих великое множество, а вот тут…

— Интересные миры, — замечаю я, пока любимый просто рассматривает экран. — А почему они будто в гроздья слеплены?

— В каждой из них собраны похожие, зачастую с малыми отличиями, миры, — продолжает Кощей свои объяснения. — Только Русь единственная в своем роде.

— Ага… — тянет Стас. — Значит, вот эти сегменты — переходные миры? А как они устроены? Ну вот почему нас сразу в войну сунуло, я почти понял, но откуда они вообще берутся?

— Я считаю, что это шутка демиурга, — вздыхает Бессмертный. — С одной стороны, всё логично…

Всё действительно логично по его рассказу. В Тридевятое извне попасть могут только дети-сироты, при этом погибшие в родном мире, потому что взрослые в сказку не верят. Причём далеко не все погибшие сироты попадают в Тридевятое; почему так, не знает даже Кощей. Тем не менее именно Смерть на границе миров решает, кому куда. Кого-то в переходный мир с сохранением памяти, кого-то обратно, всё от мира зависит.

Переходные миры действительно кажутся шуткой, потому что большинство их касаются практически исключительно двадцатого века, причём книг, написанных об этом периоде. И не обязательно талантливо написанных, кстати. Кощей приводит в пример историю наших лекарей, оказавшихся в мире, сразу же вызвавшем вопросы своей нереальностью, что оба очень хорошо понимали. Очень интересно получается — большинство оказываются в двадцатом веке, причём во время той самой войны, позволяя узнать, как бывает «хуже» и как — «лучше».

— Это как с нами было, — замечаю я. — Меня чуть не повесили, но потом спасли… Очень хорошие, добрые, несмотря на войну, люди.

— Да, — кивает Кощей. — Сейчас переходные миры должны помочь адаптироваться к детству, дать понимание произошедшего, но… В них всё зависит от… назовём его «героем». Ты подсознательно или сознательно хотела умереть — и получила это. Затем ты захотела тепла… Понимаешь?

— Понимаю, — киваю я. — То есть от сильного желания всё зависит…

И тут вдруг оказывается, что так было не всегда. Враги Руси одно время управляли переходными мирами так, что попавшего в них целенаправленно ломали, творя зачастую противоестественные вещи. После этого девочки и мальчики были согласны на что угодно, лишь бы сбежать. И принимали школу, да и жёсткие порядки в ней. Оказывается, в то время в школе Ведовства больно били, лишая всякой воли к сопротивлению. Но затем враги и их пособница заколдовали царицу, убили Милалику, а с нею ещё несколько девочек, среди которых была и я. Как ни странно, это и стало началом конца злоумышленников. Милалика вернулась, вышвырнув всех врагов, казнив пособницу и расколдовав маму. Именно она уговорила Кощея следить за мирами, а Ягу — директорствовать. Поэтому сейчас школа уже волшебная, а миры просто подчиняются воле оказавшегося в них, но не ломают целенаправленно.

Кощей рассказывает историю Котёнка — это девушка Катя, жена царевича Александра. Она умирала очень тяжело в своем родном мире, а в переходном сумела душой своей вытянуть названую сестрёнку в Тридевятое. Насколько Бессмертному известно, это единичный случай. Но рассказ на этом не останавливается — он говорит о каждом, о каждой, кто оказался в Тридевятом за последний век, и я внимательно слушаю. Интересно же!

— То есть молодые писатели понаписали в Изначальных мирах, люди это прочитали и принялись себе представлять, — понимающе кивает Стас, поглаживая меня по спинке. — Получилось тоже навроде сказок, но послабее и не такие реалистичные… Но разве они только о двадцатом веке пишут?

— Насколько я помню, — задумчиво отвечает Бессмертный, — в одном из миров просто популярны такие темы… Так как мир должен быть похож на покинутый, а страхи всякие типа чудовищ исключены уже мной, то…

Мне кажется, я понимаю. Кощей, получается, фильтр поставил, оставив то, что связано с покинутым миром или с действием, чтобы человек легче свою смерть перенёс, но не думал умереть ещё раз. Хотя в моем случае… Тётя Сара мне показалась женщиной просто волшебной, но была ли такая в истории? Не знаю. Я просто ничего почти не знаю о людях той эпохи. Выходит, мне просто… показали?

— Нам показали то, что прежде было лишь сухими строчками учебника, — вторит моим мыслям любимый. — И какими были враги, и какими — люди. Чем жили, чего боялись и как любить умели… После этого мы уже приняли сказку намного проще, да…

Стас прав, теперь понимаю и я, кстати, зачем нужны переходные миры. При этом получается, что возможен мир и счастливого будущего, и сильно несчастливого, но в котором живут настоящие люди. Вот в чём смысл переходного мира, именно в этом. Значит, всё произошедшее правильно.

Кощей всё рассказывает о тех, кто просто спокойно прошёл по мирам, без пересечения с царской семьей, ведь истории царской семьи самые яркие и известные, но были и другие мальчики и девочки. Вот Кощей помнит всех, потому что он приглядывает за границами миров. А это значит, что и мы будем со временем… Любимый станет приглядывать, а я заменю Кикимору Александровну, приводя деток туда, где у них обязательно будет мама. Это хорошая судьба, мне нравится.

Полгода пролетают почти незаметно. Маленький ребёнок отнимает сил значительно, да ещё учеба, много новых знаний, да так, что голова пухнет. Ладушка моя была нам полугодовалой, как оказалось, вручена, поэтому сейчас она уже очень активно учится ходить. Ну и скелет, выреванный у Кощея. Доченька его честно наревела, просто горжусь такой целеустремленностью. Так что личная нянька у Ладушки нашей тоже есть. Как ни странно, но другие дети скелета тоже не пугаются, а у него лишь одна забота — не разобрали бы на составляющие.

Сегодня нам в школу, что воспринимается скорее как отдых, несмотря на то, что идём мы не в первый, а сразу в третий класс. Яга-то нас обоих хорошо в отварах, снадобьях и ведовстве поднатаскала, а Кощей — во всём остальном, включая колдовство. Очень интересное оно, оказывается, это самое колдовство, много чего может, но и зарываться нельзя — наказание за гадости последует немедленно, и ещё поди знай, что за наказание… Поэтому мы решили: лучше никуда не спешить.

Так что, расцеловав доченьку и попрощавшись с мамочкой, усаживаемся в карету. Теперь у нас есть четыре часа на отдых. Несмотря на то, что мы оба очень любим Ладушку, души в ней не чаем, но короткие мгновения отдыха любимая доченька очень хорошо научила нас ценить. Вот и едем мы в школу, чтобы немного отдохнуть. Первый урок у нас колдовство, а затем ведовство и математические науки. То есть на первых двух вполне отдохнуть можно.

Тут мимо едущей кареты проносится нечто, заставляющее меня замереть. По виду это похоже на простую русскую печь, но почему-то очень целеустремлённо куда-то движущуюся. Народные сказки я знаю не так чтобы очень хорошо, поэтому ошарашенно смотрю на сразу заулыбавшегося Стаса.

— Печь увидала? — понятливо кивает он. — Это Емелькина транспортная компания, здесь самодвижущиеся печи автобусы заменяют.

— Ой, точно… — припоминаю я рассказанное нам. — Говорили же, но вижу я это дело впервые.

— Да, впечатляет, — соглашается любимый, обнимая меня.

Я же просто расслабляюсь. Ну, подумаешь, самоходная печь… Правда, выглядит поначалу очень необычно, потому что она жёлтого цвета, даже ближе к оранжевому. У меня ассоциаций нет, а вот любимый объясняет мне, почему лекари на печи смотрят с ностальгической улыбкой. Ещё до Оборонного Союза, который у нас просто Союзом называют, была такая страна — Советский Союз, и там автобусы именно такого цвета и были. Оборонный-то все знают, он в двадцатых где-то возник, когда человечество чуть не закончилось в очередной раз. А о Советском Союзе я почти ничего и не знаю. Впрочем, это и неважно, а важна сейчас у нас школа…

Яга очень помогла мне, поэтому я больше не боюсь мужчин, а доченька научила быть ответственной. Так что едем мы сейчас спокойные, как два кирпича. Вот и несуразное с этого ракурса здание школы показалось. До возвращения Милалики ученики жили при школе, и спасения потому не было. Всё оттого, что лупили в ней так, что я б наверняка сломалась. А потом вернулась царица наша и прекратила эту вакханалию.

Я уже знаю, зачем существовала школа, почему мучили детей, особенно девочек, и для чего из Тридевятого делали совсем не сказку. Но Милалика спасла всех, поэтому всё правильно я когда-то давно решила. Не будь Милалики, не было бы и всего этого: доброй сказки, ласковых рук и осознания, что нас здесь любят. Так что всё правильно случилось, я твёрдо это знаю.

Карета останавливается, любимый мой протягивает мне руку. Наш класс на пятом этаже, чтобы случайными колдовскими эманациями младших не задеть. Ну это я уже знаю, потому что Яга очень подробно нам всё рассказала — и об устройстве школы, и о том, что не принято уже происхождением кичиться. Я даже её сначала тогда не поняла, а легендарная объяснила мне, значит, что мы в царскую семью входим.

Впрочем, сейчас у нас другая проблема — третий класс. В третьем классе нынче учеников, включая нас, всего-навсего шестеро. Потому что три года назад в первом классе недобор был. Так случается. Бывает, косяком идут, а бывает, и нет никого почти. Не только из Изначальных миров, но и дети Тридевятого… Школа-то далеко не одна, вот и предпочитают рядом с домом селиться, а не в столицу путешествовать. Впрочем, это и хорошо… Значит, четверо.

Вот и последние ступеньки. Сейчас направо повернуть надо, а там сразу же дверь класса. В стародавние времена на этом этаже были спальни, кабинет вот этот и в другом конце коридора — экзекуторская. То есть там больно били попу и ещё что-то делали, но я не уточняла. Хорошо, что Милалика это прекратила, потому что у меня где-то в глубине души страх шевелится. Всё-таки столько в основном девочек боялись и кабинета, и… остального… Да… Хорошо, что у нас есть Милалика.

— Приветствуем всех, — здоровается Стас, входя в кабинет.

— Здрасте, — негромко произносит девочка лет двенадцати, сидящая прямо у входа.

Странно, по идее, мы должны быть тут самыми младшими, но я вижу, что эта девочка одного с нами возраста и какая-то забитая, что ли… Непорядок чудится мне в том, что я вижу, но действовать не спешу, решив понаблюдать сначала.

— Привет! — двое мальчиков держатся вместе, а ещё одна девочка выглядит вполне весёлой, но вот все они не смотрят в сторону двенадцатилетней.

— Привет, меня Велеславой зовут, — я подсаживаюсь именно к младшей. — А тебя?

— Мира… — почти шепчет она, поднимая взгляд. И столько в нём неверия и надежды, что я просто обнимаю её, сразу же заметив, что оберегов на ней нет.

— Ста-а-ас! — зову я любимого, о чём-то разговаривающего с остальными. — Погляди-ка!

— Что такое? — удивлённо спрашивает он. — Постой-ка, что за…

Я понимаю — он Миру не видит, зато замечает, что я кого-то обнимаю и перестраивает зрение, как Кощей рассказывал. Я же глажу девочку, пытаясь её расспросить, а она только плачет. Прижимается ко мне всем телом и горько плачет, но остальные трое школяров никакого внимания на это не обращают. Так очень неправильно!

— Проклятье на ней какое-то, — сообщает мне Стас. — Отчего я её обычным зрением не вижу.

— Меня никто не видит… — плачет Мира. — Совсем никто… Я уже на всё согласна, а меня не видят!

И столько боли в её голосе, что я понимаю: ещё немного, и наша новая знакомая просто погибнет. Поэтому я хватаюсь за лекарский оберег, взывая через него о помощи. Я прошу прибыть как можно скорее, и колдовской прибор откликается, начиная ритмично помаргивать красным камнем.

— Это кто у нас такой затейник? — интересуется лекарь Сергей, снимая с девочки очень сложное, как он говорит, проклятье. — И почему раньше не заметили?

— Когда тебя видеть перестали? — интересуюсь я у Миры.

— С месяц… — всё ещё всхлипывая, отвечает она. — Как… Как… А я не хочу!

— Стоп, не рассказывай, — мой Стас хмурится и тянет из кармана заветную коробочку.

Это телефон местный — блюдце маленькое, а по нему кружит яблочко ещё меньше по размерам. И вот связаться можно с кем угодно, а с кем любимый связаться-то хочет? С Кощеем, что ли?

— Сестре позвони, — просит он меня, протягивая коробочку.

— Ну, неудобно же… — начинаю я и осекаюсь. Любимый прав.

Проклятье очень непростое, ребёнок чуть не погиб, кто знает, как она питалась и где спала в условиях, когда её можно только в специальный оберег увидеть. Ну ещё я могу, и Яга, конечно, тоже, вот только нет у третьего класса уроков с легендарной нашей директрисой, потому, наверное, никто и не заметил.

— Здравствуй, дядя Сергей, — здороваюсь я, потому что на вызов отвечает не сестра, а её муж. — У нас в школе что-то очень нехорошее всплыло.

— Ничего не делай, сейчас стража будет, — немедленно отвечает он мне.

— Хорошо, — киваю я, решаясь всё же объяснить. — Тут девочку очень странно прокляли, непонятно кто, а зачем… учитывая, что она говорит, что на всё согласна…

— Т-твою… — рычит царь. — Сейчас всё будет!

Муж Милалики — царь Тридевятого, поэтому сам-то он может и не суметь приехать, но вот людей пошлёт, которые всё сами сделать способны, нам только обождать надо. Всё-таки какая-то маленькая Мира для третьего класса, да и то, что её не хватились соученики, необычно, по-моему. Что-то совсем странное тут творится…

— Полежишь в больнице, в себя придёшь, — рассказывает горько плачущей Мире планы на ближайшее будущее доктор Варя.

— Погоди, — останавливаю я её. — Может быть, лучше у нас? Отогреем маленькую, — это слово вырывается будто само собой, — накормим хорошенько, там и отойдёт. Как считаешь?

— В тепле-то всегда лучше, — кивает мне лекарка. — Тогда так и порешим.

— Я… ты… — опять Мира на меня большими синими глазами, полными слёз, смотрит и неожиданно говорит. — А ты меня не бросишь?

— Не брошу, — вздыхаю я, обнимая девочку, кажущуюся сейчас даже не двенадцатилетней. По развитию тела да, а вот психически… И это, на самом деле, очень нехорошо.

Тут и царёвы стражники прибывают, а я понимаю: наш первый день в школе переносится на завтра, потому что сейчас нам домой надо. Искупать Миру, накормить и спать уложить. Такое ощущение, что она и не мылась этот месяц, а, учитывая худобу, чем питалась, тоже непонятно. Значит, надо с ней очень аккуратно обращаться, чем мы сейчас со Стасом и занимаемся.

— Стража разберётся, — кивает мне папочка, прибывший вместе со стражниками. — Не волнуйся, маленькая, и отправляйся с сестрёнкой домой.

Мира, услышав, как её назвали, замирает, будто не в силах пошевелиться, а я негромким голосом, чтобы новоявленная сестрёнка не слышала, рассказываю ему мои мысли по поводу того, что хотели с ребёнком сделать, и вот от моего рассказа папочка становится всё смурнее.

Тридевятое не просто сказка, здесь и люди живут. А люди бывают очень разными, хоть Милалика и постаралась предусмотреть абсолютно всё. Но подлость людская никуда не делась, потому дело может оказаться до невозможности грязным, ибо проклятье на Мире было материнским. Лишь услышав это, я понимаю, что злюсь, потому что проклинать своего ребёнка…

Папа помогает нам троим устроиться в карете и отправляет домой, а у него самого сейчас много работы. Мира сидит в моих объятиях и тихо рассказывает о своей жизни. Я слушаю её… Вот у меня доченька, пробившаяся сквозь миры душа, — я и помыслить не могу, чтобы ей что дурное сказать! Мамочка меня ждала, даже когда стало известно, что нет меня больше! А они… они… они… Родную дочь как прислугу использовали лет с пяти. Оттого она так юно выглядит — сердце расстроилось, потому что в страхе жила. Тяжёлая работа, колотушки и избиения, даже несмотря на указ Милалики! Наложили на ребёнка проклятье запрета, и не заметил никто… Проклятье то для сохранения тайны накладывается и совсем не на детей…

Так мы и приезжаем домой, где малышка моя уже ждёт родителей, сразу же бросаясь ко мне. А Мира опять плачет, глядя на то, как мы обнимаем наше волшебное чудо. Но тут вступает мамочка, сходу называя её «доченькой», принимаясь гладить и утаскивая мыть. Ну и мы всей толпой помогать идём, потому что Мира наша сестрёнка. Она ещё в это не верит, но это именно так и никак иначе. Материнское проклятье ребёнка биологических родителей практически всегда исключает, потому что это приговор в Тридевятом. Убийство ребёнка это, хоть она и жива. Царь с царицей такого очень не любят, это я уже знаю, так что нас становится сразу больше. Вот такая сказка.

Ну а затем помытая Мира пытается есть совсем немного, но со мной такое и у Ладушки никогда не проходило, поэтому новая сестра сидит рядом с доченькой моей, и обе открывают рот, когда я ложку подношу. Ладушка-то уже и сама может, но просто обожает, когда кормит мама или папа, а Мира просто в шоке, потому что я же не просто так кормлю, а с потешками, с шутками, прибаутками…

— Вы… Я… — пытается опять сформулировать сестрёнка. — Что со мной будет?

— Ну что будет… — мамочка будто раздумывает. — Будешь ты мне доченькой, а Веле — сестрой. Согласна?

И опять начинается слезоразлив. Мира верит как-то сразу, просто с ходу, попав в тёплые ласковые мамины руки, поэтому первое робкое «мама» звучит довольно скоро. А там и папа с работы возвращается, обрадовавшись ещё одной своей дочке. И оттого, что её так быстро приняли, моя сестрёнка, видимо, решает побить знаменитый рекорд Несмеяны.

Это байка, конечно, о рекорде Несмеяны, потому что тут сказка о ней была очень грустной, но шутят так все вокруг, а Мира, ощутив себя дома, успокаивается. И вот когда сестра и доченька уже уложены спать, папа начинает свой рассказ. Он понимает, что нам знать надо, потому что у сестрёнки и кошмары, и страхи полезут обязательно.

— Мать её считала, что дитя ей подкинули, — объясняет папа, — забыв о том, что рожала. Почему она так считала, выясняется, но, скорее всего, подлили чего-то. Нужно было им наследницу извести.

— То есть грязь? — интересуется Стас.

Действительно, получается, грязь. Кому и чего было нужно, выяснит стража. Мать девочки после своего проклятья два часа прожила, рассыпавшись прахом, так что там воздаяние само сработало, а вот саму девочку… С ней хотели нехорошие вещи сотворить, насколько папа выяснил, поэтому будет царский суд.

— Голову не ушиби, — комментирует мой любимый.

Вовремя он это. Небо-то у нас твёрдое, мы это знаем, но одно дело знать… Я аккуратно поднимаю голову, упираясь в небесный свод. Всё-таки чудо чудное это твёрдое небо. Ни ракет, ни самолётов, что меня очень радует. А звёзды можно как цветы срывать, но немного, а то светиться будешь на весь город.

В школу мы уже неделю ходим, с Мирой, конечно. И Оксана, и Саша, и Лёша — так наших одноклассников зовут — очень виноватыми выглядели, когда мы в школу втроём уже вернулись. Но тут их вины не было, действительно проклятье, как и каждое материнское, очень сильным оказалось, и даже смерть автора его не сняло. А вот те, кто довёл до такого да девочке непотребство предлагал, принудить её собираясь, с ними царский суд разобрался — маревом на площади стали.

Казнь не для детских глаз, потому все несовершеннолетние только марево видят, а мы пока несовершеннолетние, что и хорошо, потому что нехороших людей на кол посадили. Зачем мне такое видеть? Правильно, совершенно незачем. Вот и хорошо, что такую защиту придумали. Тоже Милалика — ибо раньше детей на казнь смотреть заставляли, что ничем хорошим не заканчивалось.

Сегодня у нас вывозной день. То есть нас Яга вывозит вместе с первоклассниками, потому что так положено. Ну и Мира с нами не потому, что не знает о свойствах неба, а потому, что хочет с сестрёнкой. Привязалась накрепко, боится даже без меня оставаться. Это, конечно, пройдёт, но пока мы постоянно вместе, даже на уроках Кощея и Яги, потому что легендарные наши всё понимают. Если судить по сказкам, за ними такого понимания раньше не водилось, а у нас они именно такие, волшебные. И это, по-моему, правильно.

Я послушно спускаюсь, попадая в объятия любимого и сестрёнки моей. Сначала она была названой, а потом мамочка её удочерила по всем правилам, поэтому Мира моя сестра. Она так этим дорожит, и не сказать как. Ну и маму с папой чуть ли не боготворит. Поначалу-то рвалась убирать, стирать, посуду мыть, но мамочка её остановила. Сообщила, что нечего на работу домового посягать, он и обидеться может, а у Миры забота совсем другая — учиться, расти и улыбаться.

От такого круга обязанностей сестрёнка ошалела. Плакала, конечно, много, но просто ошалела. Она такого отношения и не знала никогда. Ну вот теперь знает, обвыкается потихоньку, но за меня всё равно цепляется. А что поделать, если у меня дар такой — я сквозь все проклятья вижу. Ни колдовство, ни ведовство для меня не преграда, вот так меня одарили.

— А теперь мы с вами отправимся в самое Чернолесье! — сообщает мне Яга. — Будем с Матушкой-природой говорить, чем я хуже Кикиморы, в конце концов?

От этих её слов Стас начинает улыбаться, а я не понимаю, в чём дело. С интересом смотрю на него, а улыбка любимого становится всё шире. Ясно, здесь сокрыта какая-то тайна…

— Это традиция царской семьи, — сообщает мне Стас, наконец посчитав, что довольно уже помучил. — Истинные обнимают дерево, и получается сюрприз.

— Не только царской, — замечает Яга. — Лекари рассказали, небось?

Он кивает и объясняет мне более подробно. Истинно любящие в ведовстве легко достигают резонанса сил. При обращении к Матери-природе они напитывают силой дерево, получая что-нибудь интересное в награду, — от молодильных яблочек до густого леса. Видимо, Яге любопытно, что в нашем случае получится, но везёт она нас в ступе подальше от города, в густой тёмный лес, так в народе и прозывающийся — Чернолесьем. Зачем именно туда — даже вопрос не стоит, а вот что бу-у-удет… Это интересно.

Ступа уже без школьников, кроме, разумеется, Миры, снижается над виднеющейся меж деревьями полянкой. Я оглядываюсь, поднявшись: куда ни кинь взгляд, сплошной лес, тёмно-зелёный такой. Значит, здесь мы и будем испытания проводить. И вот тут мне в голову приходит мысль.

— Яга, а если попробовать втроём? — интересуюсь я. — Это же не свадьба, а душевное единение…

— Сестру свою хочешь в круг включить, — понимает легендарная наша. — Ну давай попробуем…

Яга же нечисть по сути своей, поэтому пакости и эксперименты всякие любит, особенно если за них ничего не будет. А тут мы от людей далеко, леса не испортим, ну а разрастётся сильнее — значит, так тому и быть. Это в Чернолесье не страшно, насколько я знаю, тем более Яга, если что, остановит.

— Вылазьте, — командует нам легендарная, критически рассматривая какой-то дуб. — Вроде крепкий, так что обнимаете и взываете, помните?

— Помним, — одновременно вздыхаем мы с любимым. — Мира, пойдём, — добавляю я. — Будем обнимать дуб и желать всего хорошего Матери-природе.

— Ой… — реагирует моя сестрёнка привычным движением.

Она почему-то на любое к ней неожиданное обращение одинаково реагирует. Но лекари говорят, что это пройдёт и сестрёнка любимая перестанет ожидать удара в любой момент. Я очень-очень надеюсь на то, что действительно пройдёт, поэтому только вздыхаю, беря её за руку и отводя к дереву. По идее, в первом классе они проходили именно эти обращения, поэтому Мира должна бы знать, что делать надо, но учитывая выпавшее на её долю… В общем, мало ли что могло быть.

— По команде делаете, — предупреждает Яга, явно собираясь на ступе взлететь на всякий случай.

Я киваю, переглядываясь со Стасом. На самом деле, я знаю, почему так делать нельзя, ведь этот ритуал — проверка чувств, насколько сильно мы любим друг друга, что в случае с истинной любовью почти всегда вызывает интересные последствия. Ведь мы любим… Правда, включать в круг сестру ещё никто не догадывался, по-моему, мы первыми будем.

И вот Яга подаёт сигнал. Мы втроём обнимаем дуб, мои пальцы касаются пальцев Стаса, рядом ощущаются руки Миры, и на бесконечно длинное мгновение мир для нас исчезает. Будто вспыхивает что-то, погаснув затем, а мы, расцепившись, медленно приходим в себя. Дуб же, что мы обнимали, медленно опускает ветви, явно проявляя некоторую самостоятельность.

— Да, о таком я даже и не слышала, — сообщает нам откуда-то сверху Яга. — Воина-защитника из деревьев ещё не делали.

— Воина-защитника? — не понимаю я, но дуб в этот момент будто хочет защитить меня, прикрывая ветвями.

Оказывается, сестрёнка, ставшая теперь полностью моей сестрой — не отличишь, очень хотела защитить нас со Стасом, поэтому её сила приняла совершенно особенное направление… Обнаруживается это позже, правда, когда Яга начинает разбор полётов, пытаясь понять, что именно случилось.

Дуб-защитник теперь во дворе живёт, мамочку, значит, защищает. По-моему, он речь понимает, потому что на мой приказ защищать маму, Ладушку и дом реагирует опусканием ветвей. Получается, что-то полезное мы сделали, хотя Яга, по-моему, до сих пор удивлена довольно сильно.

А вот сестрёнка моя… Я поначалу решила было, что в школе всем на всё наплевать, но директор объяснила мне: о забывчивости что учеников, что учителей позаботилось проклятье. Если бы не мой дар, Мира точно погибла бы, ибо шансов попасться на глаза Яге… Это как раз и я понимаю, так что прохожу с ней по всем классам, но больше подобных случаев нет.

— Надо как-то предусмотреть подобные вещи, — предлагаю я и задумываюсь. Ведь только что в голове крутилась мысль!

— Рамки, — коротко произносит любимый, и до меня доходит.

В метро, в школах во всех с незапамятных времён рамки стоят, которые запрещёнку всякую выискивают — оружие, взрывчатку, чуть ли не наркотики. Вопрос в том, возможно ли сделать обереги, которые будут на проклятья всякие реагировать? Во дворце поставить, в школе, мало ли где ещё пригодится? Вопрос только в том, возможно ли это…

— Кого бы спросить? — интересуюсь я у Яги.

— Смотря о чём, — хитро улыбается она.

Я начинаю рассказывать ей о принятых в нашем «том» мире рамках. Как выглядят, что это такое, для чего нужно. Ну и в приложении к колдовству и проклятьям, ведь можно что-то ещё так же обнаруживать. Тут сразу мысль появляется о всяких вредных штуках, правда, я не знаю, могут ли обереги опасными быть, не хватает пока знаний. Но даже и полезные… Они могут быть полезными для одного и вредными для другого, наверное. Немного я по-детски, мне кажется, рассуждаю.

— Я поначалу, знаешь ли, о звере каком подумала, — признаётся Яга. — Но зверь очень от хозяина зависит, а колдовской ещё и от своих мыслей, так что полностью не доверишь, ну а ты интересную штуку придумала, значит… хм…

Всё я правильно понимаю: надо мастера по оберегам позвать, здесь они зовутся «обережники», и спросить, можно ли такое дело сотворить. А потом уже с готовыми мыслями идти к сестрёнке, потому что стоить такое должно много. Есть ли у нас деньги, я не помню, но думаю, что дядя Серёжа за такую мысль схватится, всё-таки он озабочен безопасностью. Вот и у стражи с собой есть обереги разные, поэтому такая рамка очень много проблем решит.

Значит, нам нужно в первую очередь к обережникам. Яга очень подробно рассказывает, где их найти и к кому именно обратиться. Я думаю, она и сама позвать бы могла, но, судя по всему, проверяет нашу ответственность. Она же легендарная, не может не испытывать. Например, узнать, просто ли это идея или же мы за неё на что-то готовы… Это и нам с любимым проверка, и обережникам, и много кому…

Мира с нами, конечно же, потому что пока она совсем не может без меня. Это психология, с которой отлично справляются отвары, только медленно. Ну да ничего моментально не происходит, поэтому мы и не волнуемся. Ни я, ни любимый мой, ни Мира, ни мамочка наша, а у Ладушки пока совсем другие интересы.

— Значит, едем в город, — кивает Яге Стас. — Тоже хорошая мысль.

— Езжайте-езжайте, — улыбается наша легендарная. — В понедельник в школу вернётесь, до той поры у вас дел немерено будет.

Интересно, о чём это она? Впрочем, надо ехать, тут Яга права. Я киваю всё понявшему Стасу и думаю было попробовать местный транспорт, но карета нас уже ждёт, любимый позаботился, значит. Не судьба мне пока на печке поездить, однако оно и к лучшему. Нам на рынок надо, к обережникам, а там я ещё Мире обновку какую куплю, хотя у неё одежды видимо-невидимо, задарили ребёнка.

— Значит, план такой, — предлагает мне Стас, пока карета катится куда-то в сторону города. — Описываем обережникам, что хотим иметь, по максимуму, дальше разбираемся, что возможно получить, и топаем во дворец.

— А почему бы не связаться прямо сейчас? — интересуюсь я. — Может, какой другой метод существует, а мы от незнания самым сложным путём пойдём?

— Имеет смысл, — кивает мне любимый, доставая из кармана коробочку заветную. Он некоторое время раздумывает, а потом запускает яблочко по кругу. Придумал, значит. — Здравствуй, дядя Серёжа, — произносит он через несколько мгновений.

Это для других дядя Серёжа царь-батюшка, а нас он просил называть его по имени, ну а «дядя» само выскакивает, потому что он же нас намного старше. Даже и подумать страшно насколько, вот потому и выскакивает. Сам царь к этому с юмором относится, вот и сейчас я слышу в его голосе веселье, хоть он и предполагает, что мы не просто так с ним связались.

— Давайте во дворец, — коротко командует дядя Серёжа, выслушав Стаса. — Дело вы задумали правильное, но делается это не так.

— Едем, — коротко подтверждает любимый, погладив меня по голове, отчего Мира хихикает.

Она всё понимает, моя сестрёнка, но сейчас себя ведёт временами как намного младшая девочка. Мамочка говорит, это у неё из-за того, что детства, почитай, и не было. Папа же нам рассказал, что Мира у своей мамы случайно получилась, поэтому та так легко в подкидыша и поверила. Но вот то, что с ней сотворить хотели… Ладно, дело прошлое.

Сейчас мы едем во дворец, где взрослые дяди и тёти будут нас слушать. Дело, нами задуманное, и вправду очень важное, потому что такие обереги от человека не зависят, им взятку не дашь, так что предупреждение кажется абсолютным. Ну с каждой рамкой, конечно, стражника поставить, а лучше двух. И ещё…

Я думаю, дядя Серёжа разберется, как именно всё это устроить, потому что от идеи до исполнения путь неблизкий, это даже я понимаю. И хорошо, что у нас есть такой вариант, всё-таки быть названой сестрой царицы иногда удобно. А неудобно тогда, когда нужно во всех мероприятиях участвовать.

Я не считаю, что сотворила когда-то давно что-то героическое. На самом деле всё, сделанное мной, было правильно. И для Руси правильно, и для меня. Потому что не защити я Милалику, не было бы уже никакой сказочной Руси, а у меня не появился бы Стас. Мой любимый и самый лучший на свете человек. Сколько бы народа погибло… И Мира тоже. Так что, я считаю, не было в том давнем моём поступке никакого героизма, он был просто правильным. Но Милалика говорит, что поступать правильно — тоже иногда героизм. Ну, ей виднее, конечно…

— Таким образом, — заканчиваю я свою речь, — подобные обереги обеспечат безопасность, выявят непосредственные проблемы, в том числе и со здоровьем, и помогут страже во всех местах.

Поджилки трясутся, конечно, потому что я мало того что выступаю перед большой толпой народа, но ещё неожиданно для самой себя развиваю идею. Стас молчаливо поддерживает меня, поэтому мне не так страшно, хотя есть, конечно. Взрослые, умудрённые опытом люди слушают и смотрят. А смотрят они на то, что рисует мой любимый, потому что грифельная доска здесь существует, пользоваться ею нас Яга научила.

Я, конечно, обнаглела, сразу решила всё в одну штуку воткнуть — и проклятья определять, и состояние здоровья, и обереги вредные, и даже оружие. Но возражений не слышу, значит, всё правильно. Было бы неправильно, нам сказали бы. А сидящий за большим столом бородатый дядька смотрит на меня и улыбается. Я его не знаю, но улыбается он очень по-доброму, поэтому, наверное, всё хорошо.

— Ну как, мастера, — поворачивается царь-батюшка к остальным, — осилите такое?

— А чего ж не осилить? — удивляется тот самый бородатый дядька. — Всё-таки видно, что царевна не о себе заботится.

От этого комплимента я смущаюсь, но и восхищаюсь сидящей здесь же царицей. Милалика так много сделала для царства, да и другие царевны и царевичи, что у царской семьи здесь непоколебимый авторитет и репутация заботящихся о людях. По-моему, это прекрасно само по себе.

Мастеровые объясняют царю, в какие сроки они сделают рамки, затем меня благодарят и лекари, потому что если у нас, как с Мирой, нет оберега, или проклятье сложное, которое он не ловит, то рамки позволят детей просто спасать. Мира при этом предлагает ещё оценивать эмоции — страх ловить, но тут всё намного сложнее, поэтому её предложение остаётся «на будущее».

— Величество, — зовёт царя Стас, — а в вашем мире рамки же были уже?

— В нашем мире тоже рамки были, — отвечает ему Милалика на этот вполне логичный вопрос. — Но там мы были людьми военными и с ними никак не сталкивались, вот и не подумали. А вы — молодцы!

Мы возвращаемся домой, потому что Ладушка по маме и папе совершенно точно уже соскучилась. Сейчас будем кормить малышку, играть с ней, радоваться её первым шагам… Я такая счастливая, просто не рассказать, насколько…

Рамки обещают за неделю сделать, ещё пару недель займёт установка, и потом жить станет намного проще, ну, по-моему. Сестрёнка, которая царица, а не которая малышка, хочет ещё и идентификатор чистоты намерений во дворец, чтобы подлецами сразу же стража занималась. Только это пока её девичьи мечты, так дядя Серёжа говорит, а она улыбается.

Вот и дом, наконец. Навстречу на скелете верхом несётся Ладушка наша, очень хочет поскорее к маме на ручки, солнышко наше волшебное. И сразу же пытается поделиться своими бедами и радостями, но это у неё пока не получается — неговорящие мы пока, только звуки издающие. Но интонации определяются довольно легко, и мы улыбкой и кивками поддерживаем ребёнка. Лада наша — счастье просто. И вот несём мы это счастье кормить.

Мамочка нам улыбается, но ничего не спрашивает. Она видит, что меня аж распирает, поэтому ждёт, пока мы всё сами расскажем. Садимся за стол, и я принимаюсь рассказывать, кормя маленькое чудо. Мира дополняет, а Стас комментирует. Мамочка же показывает мне, как нужно слушать своего ребёнка, и я именно у неё учусь быть настоящей мамой. С большой буквы.

После обеда у нас сон для малышки, компанию которой составляет утомившаяся Мира. А мы со Стасом сидим рядышком, наблюдая за обеими. С кошмарами Миры отвар хорошо справляется, кстати. Отвар наша мамочка готовит, хотя и мы уже умеем — Яга учит на совесть.

Скоро нам опять в школу, будем на уроках сидеть… М-да… Надеюсь, больше ничего не случится, потому что сюрпризы возможны разные. Несмотря на указ Милалики, обереги есть далеко не у каждого ребенка, да и с наказаниями не так просто. Выявленные факты, конечно, проверяются, а затем происходит расследование да возмездие. Чаще всего оно заключается в том, что царица просит Ягу, а та любителей побить ребёнка просто меняет с ними местами. Очень хорошо, по слухам, и на тех, и на других действует.

— Давай уроки сделаем, — предлагает мне любимый, заметив, что на столе уже появилась берестяная грамота с «домашкой».

Это придумка Яги: когда дети вынуждены пропускать школу, всё, что пропустили, да домашние задания сами по себе у них дома возникают. С одной стороны, прогулов нет, не хочешь в школу — дома учись, с другой — почти никто не отстаёт. То есть двоечников нет, и это хорошо. Если до Милалики не успевать по предметам было очень страшно, то теперь просто совестно. По-моему, равноценная замена, ещё неизвестно, что хуже… А обманывать учителей… хм… не получается. Мало того, что они наполовину из разной нечисти, так ещё и опыт у них какой. Вот и получается, что проще задания сделать.

— Хорошая мысль, — киваю я, отправляясь к столу.

Уроки сегодня несложные, потому что ведовство нам просто так засчитывают, как личным ученикам Яги, просто указывая, что именно сейчас проходится, а математика да — там надо задачки и примеры порешать, причём меры длины и веса отнюдь не привычные нам, а старорусские. Потому привыкать и привыкать…

С Мирой сложнее. Мы заметили на уроках, что сестрёнка моя не понимает ничего практически. И вот это странно, доселе училась она нормально. Поэтому, когда проснётся, будем разбираться, что она знает, а что нет, потому как Сергей, который лекарь, говорит, будто может память полностью отказать. Это, кстати, заметно время от времени…

— Есть мысль с лекарями связаться, — предлагаю я любимому. — Если у Миры память, то…

— Да, хорошая мысль, — кивает он мне в ответ. — Вполне могла забыть всё на свете, тогда чуть ли не сначала придётся начинать, а без нас она учиться пока не сможет.

Это, кстати, ещё пока проблема. Мира без нас со Стасом начинает плакать и ничего сделать не может, поэтому в школу мы только вместе, и никак иначе. Сестрёнка будто действительно стала намного меньше, но мы справимся. Ей просто уверенность нужна в том, что случившееся с ней больше не повторится, ну и что мы никуда не пропадём. Мы не пропадём, это совершенно точно, а дабы ничего не случилось, рамки нами придуманы.

Школа, школа… С одной стороны, для нас отдых, с другой, конечно, учиться надо, потому что кое-что новое мы узнаём. Вот Кикимора Александровна сейчас как раз об отварах успокоительных рассказывает. Мы со Стасом это всё знаем, причём она знает, что мы знаем, но отпустить нас не может. Значит, пробная варка на нас будет, что никого не пугает. Дома-то мы уже напрактиковались по самое не могу.

Рамки уже стоят, кстати. На входе в школу, на выходе из комнаты определения, на каждом этаже, ну и во дворце, понятное дело. На этой неделе во все государевы дома поставят — министерства там, ведомства… Выглядит рамка без украшения как дверной проём, в основном из меди да дерева, но, конечно же, украшают — в школе просто в дверные проёмы встроили, во дворце красиво оформили и даже, по слухам, уже кого-то поймали. Так и не подумаешь, что столь большие обереги существовать могут, но оплачены они все из казны, потому ничего невозможного не оказалось.

— Велеслава, подскажи, будь любезна, — начинает хитро улыбающаяся учительница, — что будет, если в отвар мяты добавить?

— Зависит от того, на каком этапе, — не задумываясь, отвечаю я. — На начальном она в рецепт входит, а на конечном — только вкус изменит.

— То есть приятнее зелье сделает? — продолжает допытываться Кикимора, да только после Яги я в такие простые ловушки не попадаю.

— Разве что кому-то по вкусу трехнедельный навоз, — морщусь я. — Вот если голубики добавить, тогда можно гадов травить… Да что там гады — вся деревня обезлюдеет!

— Поумирают⁈ — удивляется Оксана, это одноклассница наша.

— Сбегут, — коротко отвечает Стас. — Запах… специфический.

Учительница хихикает, благосклонно кивнув мне. Она видела, конечно, что я глубоко в своих мыслях, потому и спросила, но я эти ловушки узнаю: Яга добивается глубокого понимания. Когда знания именно вбивали, ничем хорошим это не заканчивалось — ошибались просто от страха, хорошо, что сейчас такое невозможно. А урок катится дальше, вызывая дремоту.

На самом-то деле правоту легендарной нашей я признаю. Другие ученики видят, что мы это понимаем, и им тоже хочется знать много — вот и мотивация. Ну а Мире всё в новинку, поэтому я её контролирую краем глаза, чтобы не пугалась незнания. У неё весь третий класс совершенно из памяти выпал, поэтому приходится мягко нагонять. А учитывая, что покойница за плохие оценки делала моей сестрёночке очень больно, то понятны и рефлексы. Но мы, конечно же, справляемся, потому что иначе быть не может.

Кстати, вопрос у меня странный довольно-таки имеется — что с Новым годом делать будем? По идее, надо в зимний сектор ехать, но как я отреагирую на снег? Вот это вопрос, на который я ответа не знаю. С одной стороны, страх уже ушёл, а с другой… Я не знаю просто. Ладушке моей будет очень весело на санках покататься, да Мире ещё, за двенадцать лет снега и Нового года не видевшей ни разу, а вот как я?

Находясь в глубоких раздумьях, не замечаю, как заканчивается урок. Стас собирает вещи, берёт за руку Миру и ведёт нас обеих на выход. Я иду медленно, потому что пытаюсь представить себя вблизи снега, что у меня получается не очень. Но если у меня истерика будет, Ладушка расплачется, а Мира перепугается, а вот это точно никому не надо.

— О чём задумалась, милая? — интересуется у меня Стас, останавливаясь неподалёку от выхода.

— Как я к снегу отнесусь, — со вздохом отвечаю ему. — С одной стороны, младшим надо бы, праздник опять же, а с другой…

— А с другой тебе может стать грустно, — понимающе кивает он. — Ну хорошо, варианта я вижу два: или забудем об этом, или попробуем…

— Мире нужно, и Ладушке тоже, — напоминаю я ему, а сестрёнка прижимается ко мне, заглядывая в глаза, причём у неё как-то снизу вверх получается. И столько в этих глазах эмоций, что я тихо всхлипываю, обнимая её.

— Значит, нужно пробовать, — резюмирует любимый. — Напоим тебя отваром, и будем пробовать, а пока… Стоп, что это⁈

В этот миг как раз через рамку проходит Кикимора Александровна с каким-то незнакомым мальчиком во вполне обычной одежде, купеческого, по-моему, сословия. Мальчик бледен, но выглядит решительным, при этом именно на него реагирует рамка, что привлекает внимание Стаса. Я поднимаю взгляд на камни-определители, чтобы увидеть багровый отсвет как знак опасности для жизни.

— Кикимора Александровна! — останавливаю я учительницу. — Что это за мальчик?

— Только что по Звёздной Дороге провела, — со вздохом отвечает она мне. — Мир у него не самый простой получился, а с чего так — не понимаю…

— Мальчик, постой! — завёт уже собравшегося идти дальше незнакомца Мира. — Тебя как зовут? Я Мира!

Я знаю, что лекари уже спешат, вдали нарастает рёв очень сильно чем-то раздражённого Горыныча — значит, колдолекарская «скорая» летит на помощь, но пока надо мальчика, который стоит, чуть покачиваясь, разговорить. Оберега на нём нет. По обычаю, такие обереги родители надевают, приёмные или реальные, то есть в его случае — опекуны. Но вот оберег рамки сейчас нам говорит, что мальчонка, оказавшийся Василием, доживает последние часы своей жизни.

— Вася, ты чем-то болеешь? — вступаю я в разговор, а он… опускает голову. Да что с ним в переходном мире делали такое⁈

— Давай ты присядешь, — предлагает ему Стас, показывая на скамейку у входа. — Отдохнёшь немного, а там и дальше отправишься.

— Она всё поняла, да? — интересуется у него мальчик Вася. — И что теперь?

— Теперь приедут дядя и тётя, которые тебя вылечат, — объясняю я ему.

— Врите больше! — агрессивно отвечает он. — Это не лечится!

— Ты в сказке, — мягко говорю я ему. — Здесь всё лечится, просто попробуй, ты же ничего не теряешь…

В этот самый момент у входа резко останавливается карета лекарей, откуда появляются они сами. Вася реагирует обречённым взглядом, а я отмечаю себе расспросить Кикимору, откуда она его забрала. Интересно ещё, почему на выходе из комнаты определения рамка не сработала. Это тоже важно выяснить, но об этом я папу попрошу, потому что он от стражи все рамки курирует теперь — так дядя Серёжа сказал.

— Лейкоз у него был, — спокойно сообщает мне лекарь Сергей. — При прохождении Звёздной Дороги он излечился, но ни сам он, ни его внутренние органы об этом ещё не знают.

— Как излечился? — ошарашенно спрашивает Василий.

И тут для него наступает время первой лекции о том, что практически все болезни вылечиваются сами, стоит только прийти в Тридевятое. Но так как он был уверен, что скоро умрёт, то получился «синдром Котёнка», то есть Вася сам себя практически проклял. Вот это проклятье лекари сейчас уберут, а отвары помогут внутренним органам.

Я смотрю на мальчика и вижу такую надежду в его глазах, что хочется просто обнять неожиданно обрётшего целую жизнь ребёнка. Хорошо, что мы в сказке всё-таки.

Ну вот мы наконец решаемся отправиться в зимнюю сказку. Так промеж людей называется зимний сектор. Новый год у нас завтра, поэтому мы и отправляемся. Позади метания и волнения, но я уже и сама хочу увидеть снег, чтобы решить — друг он мне или нет. Кажется, прошло очень много времени с тех пор, как я узнала, какой на самом деле Стас, но при этом во мне нет-нет, но оживают старые демоны.

Мы залезаем в карету — самая лучшая мамочка на свете, самый понимающий папочка, Мирочка моя улыбчивая, которая вся в предвкушении, Ладушка, радостно на маме висящая и отцепляться отказывающаяся, ну и мы с любимым, конечно же. Сестрёнка по-прежнему воспринимается однозначно младшей, поэтому о ней и Ладушке мы часто так и говорим — «младшие», но это её не обижает, а, по-моему, радует даже.

Карета катится вперёд, а я всё думаю о вчерашнем уроке. Кощей нам рассказывал о Руси и Тридевятом. Как мир устроен, мы и так знаем уже, а вот почему кто-то из демиургов захотел сделать его возможным… Это было новой информацией для меня, да и для Стаса тоже. Пока карета катится сначала к осеннему, а там и к зимнему секторам, я погружаюсь в воспоминания о вчерашнем дне.

— Сидим тихо, — просит младших мой любимый. — Маме надо подумать.

— О том, что вчера было? — кивает Мира, затевая весёлую возню с Ладушкой, а Стас обнимает меня.

Он у меня очень понимающий, ведь мне действительно надо всю информацию, как говорится, примерить на себя. И будто снова я сижу во дворце Кощея, рядом со мной мой любимый, а Мира с Ладой мучают скелетов. А вот Бессмертный показывает нам историю совсем другого мира, и она какая-то очень сказочная, несмотря на то, как начинается.

— Люди, отправившиеся к звёздам, считали себя очень разумными, не понимая, для чего человеку дана душа, — объясняет он нам. — Какое основное качество приходящих в Тридевятое?

— Они потерянные, — тихо отвечаю я. — Преданные, испуганные, но всегда добрые.

— Они добрые, — кивает мне Кощей. — Не ожесточившиеся, не ставшие злыми, не пошедшие на подлость даже ради спасения себя. В одном из миров демиурги придумали такой закон: разумные будут допущены к звёздам, только доказав собственную разумность.

— А что это такое? — интересуется в ответ Стас.

— Доброта, сопереживание… — начинает перечислять легендарный. — Всё, как и в нашем мире.

И он рассказывает историю девочки, совсем юной, которая стала мамой двум малышкам, потому что взрослые предали их дважды. Дважды взрослым там давался шанс, и оба раза… Меня это, кстати, ничуть не удивляет, ведь даже в Тридевятом разные люди встречаются. Не те, кто приходит извне, а живущие здесь, так что я довольно чётко осознаю, что так вполне могло быть.

Так вот эта девочка, убежав от предателей, принялась жить в сказке на уникальной планете. Они называли её Зеркало, но на самом деле это была скорее мимикрия с неограниченными возможностями. И совсем юная девчонка, лишь чуточку старше меня теперешней, стала настоящей мамой малышкам, отогрев их, единственной. Как мамочка для нас всех. Но самое главное — они создали сказку, а сами, так вышло, стали её жителями. Именно эта сказка демиургам понравилась, поэтому, несмотря на то, что к людям они относились по-разному, демиурги дали шанс тем, кому в Изначальном мире было тяжело или душно…

Вот так и появилось Тридевятое, в котором мы и живём. Однако не всем нравилось именно такое Тридевятое, стоящее на доброте, поэтому его и стремились уничтожить, но Милалика всех спасла. Придёт срок, и мы с любимым будем приводить из промежуточных, кем-то описанных миров детей домой. Кстати, как выяснилось, демиург сделал миры именно описанными, потому что считал: в литературе люди свои мечты выдают. Но литература — она разная, особенно у людей.

— Пора, выплываем из мыслей и одеваемся! — слышу я мамочкин голос.

Оглядываюсь и вижу, что мы уже в осеннем секторе — серые тучи нависают, кажется, над самой каретой, явно только что был дождь, а перед нашим транспортом ворота серебристые, с надписями ледяными узорами. Здесь у нас начинается зимняя сказка, значит, и одеться надо правильно.

Ладушка залезает в меховой комбинезон, как и Мира, кстати, а у меня шубка пушистая. Она мне очень нравится, хоть и вижу я её впервые. В душе зреет беспокойство — не испугаюсь ли я снега? Но Стас обнимает меня, отчего сразу же становится спокойнее.

Ворота медленно раскрываются, а я силой воли давлю поднимающийся страх. Тут мамочка протягивает мне ковшик с отваром, который я с благодарностью выпиваю. И вот тут на меня снисходит покой. Снег больше не будит ассоциацию с бункером, я не боюсь радиации, которой здесь нет, да и там, положа руку на сердце, не было, я вижу только снежные горки под ярко сияющим солнцем.

— Ой, что это? — тихо спрашивает Мира, заворожённо глядя на белый пейзаж.

— Это снег, доченька, — ласково отвечает ей наша мамочка. — Скоро ты будешь в нём валяться и играть.

Сейчас приедем, заселимся и будем резвиться в снегу все вместе, потому что мы все дети. Будем играть и радоваться, а утром наступит Новый год, и мы пойдём к Деду Морозу. Я знаю уже, что у него попрошу, — чтобы он передал всем моё «спасибо». За мамочку, за папочку, за любимого моего, Ладушку мою волшебную и за оттаявшую уже Мирочку. Вот о чём я попрошу!

— Дети — на улицу, взрослые — заселяться! — командует папа, когда карета останавливается.

И мы, радостные, просто счастливые, выпрыгиваем наружу, попадая в ребячий круговорот. Я, конечно, присматриваю за Ладушкой, стремящейся держаться поближе к маме, и Мира с ней, конечно. Всё-таки обилие других детей её немного пугает. Но мы всё равно играем, потому что это снег, зима, Новый год — время волшебства в сказочной стране.

— Пошли снеговика лепить! — предлагаю я любимому, на что он кивает.

За игрой я и не замечаю, как потихоньку темнеет. Снеговик у нас получается просто огромный, но какой-то очень добрый, наверное, из-за нарисованной улыбки. Я радуюсь, думая однако уже возвращаться, потому что Ладушку кормить пора, да и Миру не помешало бы, но тут рядом со мной вдруг обнаруживается взрослый. Он одет в красную шубу с красной же шапкой, а в руке его посох. Кажется, это Дедушка Мороз… Но откуда, завтра же Новый год?

— Здравствуйте, дети, — гулким басом здоровается он с нами. Я оглядываюсь и понимаю, что мы находимся все четверо на лесной полянке, а вокруг, кроме нас, никого.

— Здравствуй, Дедушка Мороз, — кланяемся мы со Стасом ему. Мира пытается повторить наш поклон, но падает в снег.

— Я принёс вам подарки, — сообщает он и, не давая мне открыть рот, продолжает. — Велеслава потеряет свой страх, как и Мирослава, а Лада будет всегда здоровой. Вот Станислав…

— У меня всё есть, — улыбается мой любимый. — Главное, чтобы девочки улыбались.

— Будь по сему! — Дед Мороз стукает посохом о землю и исчезает, а мы оказываемся прямо у порога гостиного дома.

Что это было, я потом долго раздумываю, конечно, но вот с того самого вечера мой страх исчезает, и Мира больше не боится без нас, хотя любит так, как может сестрёнка — безоглядно и полностью. Пожалуй, именно этот подарок Деда Мороза самый важный. Ну и непростужающаяся Ладушка — такое для нас счастье, просто невозможно выразить словами, какое. Получается, наши приключения подошли к концу?

Кажется, чего проще — сходить по Звёздной Дороге туда-сюда, привести ребёнка и поселить на временное место обитания, а дрожу, как девчонка. В первый раз всё-таки, хоть и идём вдвоём, потому что Стас меня одну никуда не отпустит. Кощей, правда, сказал, что это правильно.

С того зимнего вечера, навсегда избавившего меня от страха, прошло уже очень много лет. Мы и школу закончили, и квалификационные экзамены сдали. Вот Кикимора Александровна и решила меня к делу приставить. Точнее, решила-то Яга, а Кикимора всеми силами поддержала, устала она: и уроки, и дети с очень разными историями. Вот сегодня я иду в первый раз. Что там на другом конце Звёздной Дороги, я и не знаю, да никто этого не знает. Известно только имя той, кого забрать нужно. Это девочка десяти лет от роду, по крайней мере, в переходном мире ей десять. Зовут её в точности как доченьку мою — Ладой. Вот и всё, что мне известно.

— Ну что, идём? — спрашиваю я мужа.

— Куда денемся, — улыбается он в ответ, обнимая меня и придавая уверенности в своих силах. — Пойдём.

Мы выходим за дверь, кивнув очень хитрому, выглядящему стариком домовому. Единственный домовой во всём царстве, который на людях сидит, но и работа у него очень важная, ведь его первого дети видят, ступая в царство наше.

Вот и Звёздная Дорога… Давным-давно шли мы по ней вдвоём, не зная, что нас ждёт, точнее, Стас шёл, а я на Кикиморе ехала, а вот теперь настало время нам по ней вести тех, кого отобрала Смерть. Тех, кому даровано счастье в сказке, по разным причинам, но даровано, потому и идём мы. Дорога нас сама выведет к нужному миру, хоть на эту тему беспокоиться не надо. Слева звёзды, справа звёзды, самые разные, и живые, не нарисованные, ведь идём мы сквозь миры — от реального к нарисованным, так называемым «описанным».

Дорога слегка пружинит под ногами, Стас обнимает меня рукой, отчего двигаемся мы, конечно, медленнее, а я всё думаю о том, что меня там ждёт. Ребёнок может быть и в хорошем мире, и в плену своих страхов, как я, например, была, может ходить самостоятельно, а может и нет, разное бывает… Надо будет её сначала согреть, наверное, успокоить…

Вот и дверь, за нею сразу будет то место, где сейчас обретается ребёнок. Первое испытание простым не будет, я чувствую, но когда-то надо начинать, и я делаю шаг вперёд. Дверь медленно открывается, и мы со Стасом оказываемся в полукруглой комнате, окрашенной в зелёные тона. На полу разбросаны подушки, на которых я успеваю заметить двоих малышей года по три, но в следующее мгновение всё меняется: незамеченная сразу девочка прячет взвизгнувших детей, закрывая собой.

— Здравствуй, Лада, — здороваюсь я с девочкой и улыбаюсь ей, как могу, ласково.

Ребёнок напуган, но смотрит на меня с какой-то решимостью в глазах, так напоминая этим давнюю меня. Ей лет десять, как и должно быть, но я вижу в ней непростые испытания, что пришлось перенести Ладе. Ну и двое детей, без которых она никуда не двинется.

— Кто вы? — отрывисто спрашивает она, ведь мы же появились прямо из воздуха. — Я не отдам вам малышек!

Вот как, это девочки, получается. Я смотрю на них чуть иначе, замечая то, что не увидела вначале. Малышки — дети этого мира, описанного, значит, изначально бездушные, но Лада их так любит, подарив кусочек своей души каждой, и теперь они могут пойти с нами, потому что здесь им не слишком весело, насколько я вижу.

— Меня зовут Велеславой, Ладушка, — мягко произношу я. — Это муж мой, Станислав, мы пришли пригласить тебя в школу Ведовства.

— Знаю я эту вашу школу, — зло отвечает она. — Чуть что не по-вашему — и спать на животе! Не пойду! Не заставите! Вы сделаете плохо детям!

— Ты уже однажды проходила Путь? — интересуется Стас, кивнув на мой ошарашенный взгляд. — С тех пор многое изменилось, Лада. Детей бить нельзя, да и никто не отнимет детей у мамы.

— Ты понял… — тихо говорит Лада, выдавая тем самым знание обычаев Тридевятого. — Как я могу быть уверена, что ты правду говоришь?

Я делаю шаг к ней, присаживаясь на колено, смотрю в глаза очень много испытавшего ребёнка, насколько я вижу, и вдруг обнимаю её. Ну это для неё вдруг, для меня — совершенно естественное движение. В тот момент, когда я вглядываюсь ей в глаза, я ощущаю её какой-то близкой мне, родной, будто бы давно знакомой и просто не могу удержаться.

Лада обмякает в моих руках, вдруг начав плакать, её плач подхватывают и малышки, к которым бросается любимый. Девочка горько плачет у меня в руках, а я шепчу ей на ушко, что никогда-никогда её никто не ударит, не сделает плохо ни ей, ни малышкам, и я чувствую — она мне верит.

— Я не знаю, почему верю тебе… — признаётся плачущая Ладушка. — Но я верю! Если ты предашь…

— Я никогда не предам доченьку, — вздыхаю я, понимая, что Ладушек у меня отныне двое.

Я просто не могу поступить иначе, да и не доверится она никому просто так. Нельзя Ладу просто привести в Царство, ведь она уже была в нём, и судя по тому, что прошла свой путь заново, смерть её была очень непростой. Как я могу оставить её? Вот и я понимаю, что просто не сумею иначе поступить.

— Заступница ты наша, — улыбается мне муж, показывая малышек.

Что же, похоже, котят в царстве станет больше, потому что на маленьких головках виднеются маленькие ушки. Малышки тянутся к своей маме, зовя её именно так, и это очень много для меня значит. Это значит — очень долгое время у них была только она, а теперь, отдав им часть своей души, она и стала им мамой, несмотря на совсем не большую разницу в возрасте. И это так напоминает давний рассказ Кощея о том, как вообще Тридевятое на свет появилось. Я понимаю: ни за что на свете нельзя их разлучать, потому что они уже живут в своей сказке.

Мы сидим на подушках, успокаивая всех троих, при этом малышки льнут к Ладе, ничуть не опасаясь нас со Стасом, а я просто вижу, как возникает связь, связь мамы и дочки, потому что отныне Ладушка — моя дочка. Будет у нас Ладушка-старшая и Ладушка-младшая, уже внучатами маму обеспечившая. Ой, что мамочка скажет… Но тут действительно ничего сделать уже нельзя, законы Мироздания неумолимы, и нарушать их нельзя, поэтому…

— Пойдём домой, доченька, — ласково говорю я Ладушке, на что она кивает и начинает собирать малышек.

Она всё понимает, моя хорошая — никто малышек не оставил бы, даже если бы она и не поделилась своей душой. Не смогла бы она, сделала бы я, и вот любимый это отлично понимает.

— Малышки на дедушке поедут, — хихикаю я, а Ладушка моя улыбается. Она доверилась. Вот и хорошо, что так получилось, хотя танцы ещё будут — если она помнит времена, когда лупили, то школу бояться будет, но мы со всем справимся, потому что так правильно.

— Да откроется Путь! — я хлопаю трижды в ладоши, и перед нами раскрывается Звёздный Путь, по которому мы ведём детей в новую жизнь.

В этой жизни у них не будет ни боли, ни страданий, ни страха, а только большая любящая семья. Я совершенно уверена, что мамочка, папочка, Ладушка моя примут новых членов нашей семьи, и потому открываю путь домой. Я твёрдо знаю: мы со всем справимся, потому что так правильно, значит, должно случиться.

Мы идём домой, поэтому, держа доверчиво прижавшуюся ко мне Ладу за руку, я делаю первый шаг. И чуть пружинящая поверхность Звёздной Дороги ложится перед нами. Улыбается Стас, держа в руках прильнувших к нему малышек, улыбаюсь я, улыбается наша доченька. Мы идём домой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Министерство чрезвычайных ситуаций (прим. авт.)

Расстройство аутистического спектра (прим. авт.)

Еще дышит (рум)

Можно вешать! (рум)

Последний шанс! (рум)

Искаженное на румынский манер слово «партизаны»

Русская свинья! (рум)

Потерпи (идиш)

Девочка (идиш)

Помощь пришла (идиш)

Помоги! (идиш)

Вся в крови (идиш)

Кинуть брови на лоб — удивиться (одес. жарг.)

Замученная девочка (идиш)

Насиловали? (идиш)

Пытались (идиш)

Презрительное название румын в те годы.

Еда (идиш)

Внимательно смотри (одес. жарг.)

Молчи (одес. жарг.)

Настоящая любовь (идиш)

Чудо (идиш)

Фраза, выражающая тревогу, раздражение, боль, недовольство, удивление.

Характерное одесское слово

Мальчик (идиш)

Шум (идиш)

Любимый (идиш)

Шум, облава (одес. жарг.)

Сделать мнение — решить, осознать (одес. жарг.)

Предатель (одес. жарг.)

Исторический факт.

Быстро, моментально (одес. жарг.)

Проблемы, беда (одес. жарг.)

Помощь (идиш)

Новая жизнь (идиш)

Старый анекдот про еврея в бане.