Всю ночь за окном дрались вороны, а измученный джетлагом Реми Вадия пытался уснуть в незнакомой кровати. Иногда начинала выть собака, и волосы вставали дыбом от этого заунывного воя. Реми приходилось накрывать голову подушкой. Услышав рев мотоцикла, он взглянул на часы: два пополуночи. Через несколько минут почти провалился в сон, как вдруг его разбудили громкие голоса с улицы. Реми тихо выругался и откинул простыню. Наконец, в шесть утра встал и пошел в туалет, хотя боялся разбудить спавших в соседней комнате Джанго и Шеназ, а после вышел на маленький балкончик, примыкавший к спальне.

Он облокотился о перила. Легкий ветерок с плещущегося рядом моря трепал его тонкое муслиновое седре[2]. Внизу колыхались кроны деревьев. И почему чертовы вороны орут всю ночь? Карканье под окнами пугало и нервировало, но бомбейские птицы были такими же дикими и неуправляемыми, как сам этот город. Взглянув на центральную улицу, он подумал, спит ли мать. Ее многоквартирный дом находился всего в паре улиц от дома Джанго, где Реми остался ночевать после того, как друг встретил его в аэропорту.

Реми зевнул: он прилетел из Колумбуса, штат Огайо, полет был долгий, и он совсем выбился из сил. Потом он напомнил себе, зачем приехал в Индию, и ощутил радостное волнение. Сегодня в десять должна была прийти Моназ, племянница Шеназ. Он подумал, не сбегать ли быстро в душ, но решил, что звук льющейся воды потревожит хозяев. И все же ему хотелось выглядеть презентабельно к приезду Моназ и смыть следы усталости. «Первое впечатление часто бывает последним», как часто говорил его отец.

Отец. При мысли о своем веселом добром папе Реми улыбнулся. Со дня смерти Сируса он впервые приехал домой. Три года они с матерью не виделись, и при мысли об этом Реми почувствовал привычный укол вины. Что ж, через несколько часов он ее навестит; он ничего ей не говорил, решил сделать сюрприз. Может, теперь, когда отца не стало и Реми больше не придется защищать его от претензий и колкостей матери, у них получится сгладить углы.

С ветки вспорхнула одинокая ворона и пролетела мимо балкона. Реми с детства ненавидел ворон: однажды птица напала на него и выхватила бутерброд прямо из рук. Острый клюв рассек ему кожу. Реми потер большим пальцем об указательный, нащупывая бледный шрам, оставшийся от того пореза. Сколько же ему было лет? Они с папой тогда пошли в зоопарк. Счастливый день, завершившийся атакой вороны.

Родители хотели пойти в другое место, но что-то нарушило их планы. Они ругались. Закрыв глаза, Реми вспомнил звуки перебранки, доносившиеся из родительской спальни, непрерывные и мерные, как дождь. Наконец мать вышла из комнаты; ее глаза покраснели от слез. Маленького Реми захлестнула ярость, он бросился утешать и обнимать ее. И опешил, когда она грубо его оттолкнула.

Сирус вышел из спальни и увидел, что Реми споткнулся и у него на глазах выступили слезы. Его лицо вспыхнуло.

— Как тебе не стыдно, Ширин, — сказал он матери Реми. — Злишься на меня, а вымещаешь зло на невинном мальчишке!

Поток воспоминаний нахлынул, и его было уже не остановить: горе матери сменяется гневом; она обвиняет Реми, что тот притворяется, чтобы отец встал на его защиту; Сирус возмущенно кричит. Мать бросает на Реми язвительный взгляд и запирается в спальне.

Реми спрятался в своей комнате, но через несколько минут дверь открылась, и на пороге возник угрюмый Сирус.

— Неохота ждать, пока Ширин придет в себя, и терять такой хороший день, — сказал он. — Куда хочешь пойти?

Реми, недолго думая, ответил:

— В зоопарк. — Недавно в зоопарке родился слоненок. На прошлой неделе Джанго ходил на него посмотреть и до сих пор не мог успокоиться.

— Идет, — сказал Сирус. — Надевай носки и ботинки.

Они заглянули на рынок и купили для слонов три кокоса и голову пальмового сахара, твердую как камень. Взрослые слоны раскалывали кокосы пополам, наступая на них ногой, и ловко извлекали мякоть. Реми визжал от восторга и смеялся, когда слоненок безуспешно пытался сделать то же самое.

Когда они вышли из вольера, Сирус обнял Реми за плечи.

— Доволен? — спросил он, и Реми кивнул. — Вот и хорошо, — сказал Сирус. — В жизни у тебя только две задачи, сынок, — быть счастливым и следить, чтобы другие были счастливы. Понял?

«Да уж, задачки не из легких», — пронеслось в голове у Реми, но он решил не думать об этом слишком уж долго и удовлетворенно кивнул.

— Да, пап.

У вольера с тиграми у него заурчало в животе. Он смущенно взглянул на отца, но тот лишь улыбнулся, потянулся к сумке и достал бутерброд с курицей, который захватил с собой из дома. Реми откусил кусочек. Вкусно. Открыл рот шире, чтобы откусить еще, и тут захлопали крылья, перед глазами мелькнуло черное пятно, и палец в один миг стал красным. Лишь через мгновенье он понял, что бутерброда в руках больше нет, а следом завопил при виде крови.

— Тихо, сынок, тихо, — пробормотал Сирус. — Дай взглянуть. — Он достал платок и забинтовал Реми палец. — Черт. Пойдем отсюда.

Они добрались до квартиры доктора Сурати. Реми уже не кричал, а лишь изредка всхлипывал от боли и негодования из-за украденного бутерброда. Он решил отныне всегда держать в карманах запас мелких камушков и кидаться ими в злых наглых птиц, что в Бомбее встречались на каждом шагу.

— Ненавижу ворон, — буркнул он, а Сирус успокаивающе протянул «ш-ш-ш». Старый друг семьи доктор Сурати усмехнулся.

Реми наложили три шва, а в награду за храбрость отец пообещал на следующей неделе сходить с ним в кино. Дома Ширин увидела забинтованный палец и тут же бросилась осыпать сына поцелуями.

Настроение его матери менялось, как погода. И все же он надеялся, что все осталось позади: сложная природа их отношений и спешка, с которой он покинул Бомбей после смерти отца, бежав обратно к Кэти в Штаты. Тогда ему казалось, будто он торопится выплыть на берег из волн сумеречного океана, грозивших утащить его на дно. Но в этот раз — впервые в жизни — в родной город его привели не подводные течения прошлого, а обещание будущего.

Реми оцепенело слушал, как Джанго и Шеназ отчитывают девушку. Та насупилась и обхватила себя за плечи. Он представлял себе разные варианты развития событий, но и предположить не мог, что Моназ изменит свое решение. «Никогда не видел, чтобы Джанго так злился», — подумал он со странным равнодушием. Шеназ плакала и обвиняла племянницу, что та опозорила ее перед старым другом мужа.

— Реми, по-твоему, из Джуху[8] сюда пришел, пешочком? — распекала ее Шеназ. — Бедняга оставил жену и бизнес в Америке и специально прилетел с тобой знакомиться!

— Но я же с самого начала предупреждала, что сперва должна встретиться с ним, и тогда уже будет ясно, соглашусь я или нет.

— Что? — Шеназ на миг опешила. — Да, верно. Но мы… мы-то думали, все уже решено. — Она снова рассердилась. — Думаешь, ты сможешь найти своему сыну жилье получше, чем дом Реми и Кэти? Помнишь, что я тебе о них рассказывала? Они — образцовые люди. Образцовая пара.

— Шеназ, прошу, — Реми очнулся от оцепенения. — Давайте все выдохнем. — Все повернулись к нему, видимо, надеясь, что он подскажет, что делать, но он молчал. Голова была как ватная, будто от усталости и разочарования ее изнутри затянуло паутиной.

— Позор тебе, что ты так меня подвела, — заключила Шеназ. — Мы не найдем никого лучше Реми.

— Не надо никого искать, — громко произнесла Моназ. — Я же ровно это вам втолковать и пытаюсь. Я оставлю ребенка. Мы с Гауравом поженимся.

Последовало ошеломленное молчание. Три пары глаз уставились на девушку. Та сидела и дрожала, но была полна решимости.

— Чокри[9], — наконец выговорила Шеназ, — ты в своем уме? Думаешь, отец разрешит тебе выйти не за парса?

— Мне девятнадцать. Мне не нужно его разрешение.

— На той неделе ты сказала, что этот Гаурав не хочет иметь с тобой ничего общего, — заметил Джанго. — А теперь вы женитесь?

Моназ открыла было рот, чтобы объяснить, но Реми решил, что с него хватит. Личные дела Моназ его не касались. Возможность усыновить ребенка из Индии испарилась, и он чувствовал себя дураком из-за того, что поспешил приехать сюда и возложил все надежды на этого ребенка. Усыновление в частном порядке казалось таким изящным решением проблемы.

— Простите, — он поднялся, — мне… мне надо позвонить Кэти. — При мысли о том, какое разочарование ждет его жену, ему стало плохо. Ведь это она предложила усыновить индийского ребенка. «Ребенок должен быть похож на кого-то из нас, дорогой, — сказала она. — А усыновить белого малыша намного сложнее». Реми тогда напрягся при мысли, что еще одна нить соединит его со страной, с которой он стремился оборвать все связи. Но Кэти так загорелась, что он согласился.

— Реми, подожди! — воскликнула Шеназ. — Я попробую уговорить эту глупую девчонку.

Он покачал головой.

— Всё в порядке. — Он заставил себя посмотреть Моназ в глаза и улыбнуться. — Удачи тебе во всем.

— Простите, дядя, — Моназ вытерла слезы. — Я не нарочно, правда.

— Знаю, — ему стало ее жалко. — Ничего. Я тебя поздравляю.

Остановившись у двери своей старой квартиры, Реми сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. Натянул улыбку и еще раз отрепетировал возглас «Сюрприз!», которым планировал приветствовать мать, надеясь, что тогда она не станет злиться, что ее не предупредили о его приезде.

Но дверь открыла не мать, а молодая темнокожая женщина. Его улыбка померкла.

— Да? — сказала женщина. — Аап кон?[10]

— Я Реми, сын Ширин-бай[11]. — Он взял свой чемодан и хотел было войти, но женщина преградила ему путь. — Можно? — Вопрос прозвучал неожиданно резко даже для него самого, и женщина посторонилась.

— А, Реми-сахиб[12], — произнесла она. — Узнаю́ вас по фотографиям. Прошу, заходите. Извините, меня не предупредили, что вы приезжаете. Меня зовут Хема. Я уборщица, прихожу по утрам.

Он кивнул, оглядел гостиную и ужаснулся тому, как все обветшало с его последнего визита. Краска на стенах облупилась, по потолку протянулась длинная трещина. Хрустальные вазы покрылись слоем пыли, раздвижные стеклянные окна помутнели от грязи: их не мыли очень давно.

— Мать у себя? — спросил Реми.

Хема нахмурилась.

— Нет, сэр. Она в больнице. Я думала, вы потому и приехали.

Реми похолодел.

— В больнице? Почему? Она упала?

— Нет, нет, сэр. Не падала она. Сильно кашляла, потом поднялась температура. Доктор-сахиб пришел и сказал, что надо в больницу. А до этого она почти ничего не ела. Не заставить было.

— Не ела?

— А как есть, когда целыми днями кашляешь?

Почему Первез ничего ему не сказал?

— Не понимаю. А Первез и Рошан не помогали? — В обмен на уход за матерью он разрешил им бесплатно жить в квартире на третьем этаже и обещал переоформить жилье на них после смерти Ширин. Давно ли они разговаривали? Он даже не помнил, когда в прошлый раз звонил матери. Кажется, на Рождество. Неужели с тех пор они не общались?

— Они никогда не заходят ее проведать, сэр, — продолжала Хема, украдкой поглядывая по сторонам, будто боялась, что Первез и Рошан выскочат из-за угла. — Бедная женщина так болела! Я хотела позвать колдуна и провести изгнание духов, но Рошан-бай запретила.

— Колдуна?

— Да, сэр. В нашем квартале все к нему ходят вместо доктора-шмоктора. Но Рошан-бай не верит в магию. Говорит, дьявольщина это всё.

Реми мысленно поблагодарил Рошан, что спасла мать от колдуна. Но его лицо осталось бесстрастным.

— Значит, она в больнице?

— Да, — подтвердила Хема. — В «Парси дженерал».

— Ясно. — Реми потер лицо, пытаясь убрать следы внезапной усталости. Сел на диван, чтобы немного прийти в себя. — Давно ее увезли, Хема?

— Несколько дней назад, сэр.

— А ты давно здесь работаешь?

— Пару месяцев, сэр. Рошан-бай предупредила насчет характера вашей матери. Но со мной у нее проблем не было. За все время она мне и пары слов не сказала. — Хема понизила голос и добавила: — Она почти не говорит, сэр.

Реми охватила паника. Ширин хлебом не корми — дай поругаться со слугами и раскритиковать их работу. Еще когда папа был жив, через их дом прошла целая армия слуг, и никто не вынес ее постоянных придирок.

— Почти не говорит? — повторил он.

Хема кивнула. Она стояла, нервно выкручивая руки.

— Хотите чаю, сэр? — спросила она.

Он растерянно посмотрел на нее.

— Нет, нет, спасибо. Я только оставлю здесь чемодан, не буду мешать тебе убираться. А сам пойду к Первезу.

— Как хотите, сэр. Раз пойдете туда, отдайте им ключ вашей матери. А я захлопну дверь, когда буду уходить. Рошан-бай выдает мне ключ каждое утро, и я сама отпираю замок. Прихожу каждый день около десяти. Вы же не против?

— Конечно. Работай, как привыкла.

Хема хотела было поднять его чемодан, но он отмахнулся. «Моя ноша, мне ее и нести», — подумал он и мрачно усмехнулся случайной метафоре, направляясь в свою бывшую детскую.

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

— Побойтесь Бога, сахиб[15], разве это пробка? — Он расхохотался. — Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», — одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую — распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, — подумал Реми. — Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь он понимал, почему не узнал ее.

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, — почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом — вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

— Здравствуй, мама, — наконец проговорил он. — Это я, Реми. Я приехал.

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле — кап, кап, кап — или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

— Я скоро вернусь, мама, — сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

— Простите, — сказал он, — я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

— Имя вашей пациентки?

— Моей пациентки? — удивился Реми. — Я не врач.

— Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

— А, — понял Реми. — Ширин Вадия.

— Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

— Он ее лечащий врач? — уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

— Ах, мама, — прошептал Реми, — кашель ужасный. Мне так жаль. — Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. — Попей, мама, — сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

— Мама, — его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

— Здравствуйте, — сказал он и протянул руку. — Доктор Руми Билимория. А вы?..

— Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

— А, из Америки.

— Да. — У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. — Откуда вы знаете?

— Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, — кажется, ее племянница — упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

— Но я приехал, — наконец произнес он, — и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

— Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

— Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, — сказал он. — Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

— Ясно, — Реми закусил нижнюю губу. — Но… она же поправится?

— Надеюсь. Мы стараемся. — Билимория с любопытством на него посмотрел. — Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

— Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, — уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

— Ясно, — ответил он. — Что ж, рад с вами познакомиться.

— Еще вопрос, доктор, — сказал Реми. — Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. — Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

— У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

— Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

— Ваша мать — женщина преклонного возраста, и она живет одна.

— Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

— Преклонный, — упрямо возразил Билимория, — и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

— Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

— Послушай, дикра[16], — наконец сказал он. — У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… — Билимория откашлялся, — …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

— В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, — пробормотал он, — во избежание больничных инфекций.

— Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, — развел руками Билимория. — Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

— Если хотите знать мое мнение как врача, — смягчившись, добавил Билимория, — с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. — Его глаза блеснули. — К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, — он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

— А почему она не разговаривает? — крикнул он вслед врачу. — Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

— Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

— Сукхи рахо, дикра[17], — сказала она. — Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

— Что скажешь, мама? — спокойно спросил он. — Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, — подумал Реми. — С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.

Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.

Реми наклонился поднять письма, которые почтальон просунул сквозь дверную щель, и заметил, что несколько плиток в прихожей треснуло. Когда Сирус был жив, квартира была в идеальном состоянии, но мама, видимо, запустила ее так же, как свое здоровье.

Он переоделся в домашнее и, вдруг ощутив страшный голод, съел оставленный Хемой ужин. За столом просмотрел почту матери. На конверте от службы электроснабжения было написано «Последнее предупреждение». Реми нахмурился и открыл его.

Оказалось, мать не платила за электричество четыре месяца. Неужели на ее банковском счету кончились деньги? Но это невозможно. Он каждый день проверял счет, денег было достаточно.

Он зашел в родительскую спальню и заметил на потолке след от протечки. Штукатурка местами отвалилась. Кажется, протечка была давно; почему же никто не сделал ремонт? Реми вспомнил квартиру Первеза, где царил безукоризненный порядок. Придется откровенно поговорить с кузеном и его женой, возможно, даже пригрозить, что не перепишет на них квартиру. При мысли о конфликте скрутило живот.

Он сел за старый письменный стол отца и выдвинул ящик, где тот хранил счета за коммунальные услуги. Обнаружил стопку нераспечатанных конвертов. Разорвал конверт из водопроводной компании: этот счет тоже был не оплачен. Какого черта? Им чудом не отключили воду и электричество. Завтра он возьмет эти счета с собой в больницу и оплатит, пока будет сидеть у кровати матери.

Он поискал в глубине ящика отцовский бронзовый нож для писем, который дарил ему на день рождения. Когда Реми был подростком, в летние каникулы он часто приходил к отцу на работу в инженерную компанию, сидел в прохладном благодаря кондиционеру кабинете Сируса и пил газировку. Он обратил внимание, что отец распечатывает письма указательным пальцем, и на следующий же день поехал в сувенирный магазин и купил нож для писем с резной рукояткой. Получив подарок, отец поцеловал сына и поблагодарил его не только за нож, но и за проявленную заботу. Пальцы Реми коснулись холодного металла. Поверх ножа лежал конверт; Реми достал его.

«Для Реми, — гласила надпись на конверте. — С любовью, папа».

Реми растерянно уставился на конверт, подписанный дрожащей отцовской рукой. Его почерк был почти неузнаваем, а рядом с именем Реми стояла клякса. Должно быть, отец воспользовался своей любимой ручкой «Паркер», которую после его смерти Реми забрал с собой в Америку и уже три года подписывал ей контракты в рекламном агентстве. Но когда Сирус сочинил это письмо и почему мать его ему не передала?

Он вскрыл конверт. Первым делом обратил внимание на дату: 3 февраля 2016 года. Значит, отец написал это за несколько дней до того, как впал в кому, еще перед тем, как Реми прилетел с ним попрощаться. Реми разгладил сложенный пополам листок бумаги и прочитал:

Реми трижды перечитал записку. За что отец просил прощения? За то, что умирает? Что значит «так и не смг»? «Не смог»? Но чего? «Пытался, но так и не смог» — о чем это он? Письмо лежало в глубине ящика. Отец его спрятал, но зачем? Ведь оно предназначалось Реми, и когда отец писал его, он знал, что Реми уже летит в Индию. Значит, это маминых рук дело. Она спрятала от него последнее послание отца. Он не думал, что она способна на такое. Жестокость и эгоизм ее поступка поразили его в самое сердце.

В ту ночь он уснул, прижимая к груди записку от отца. «Завтра я обо всем ее расспрошу, — подумал он, засыпая. — Возможно, этому есть логичное объяснение».

А потом он вспомнил, что мать больше не говорит.

На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».

Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.

— Утром она немного поела, — добавила Манджу, — но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. — Девушка взяла сумку. — Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи.

После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.

— Мама, — сказал он, — вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?

На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.

«И это всё? — хотелось закричать Реми. — Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.

Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.

Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.

В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт — красное желе.

— Мама, просыпайся, — он слегка потряс ее за плечо. — Вставай. Есть пора.

Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.

— Ну давай, — стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. — Давай, мама. Ты должна поесть.

Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.

— Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.

— Кхок, — прохрипела Ширин. — Кхок.

И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.

Кхок. Реми повторил:

— Кхок? Кок?

Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?

— Ты хочешь кока-колу? — спросил он наугад.

Мать едва заметно кивнула; он даже решил, что ему показалось, но тут в ее глазах вспыхнули искры, а на лице проступило облегчение. Узнавание. Он угадал. Маленькая победа.

— Сейчас вернусь, — пообещал Реми и вскочил. Он обрадовался, что может чем-то ей помочь — а заодно и ненадолго выйти из палаты.

Он подошел к посту медсестры.

— Сестра, простите, — сказал он, вспомнив, что медсестер тут принято называть просто сестрами, — тут есть столовая или магазин, где можно купить газировку?

Женщина взглянула на него.

— Для вас, сэр?

— Нет. Для матери. Ширин Вадия. Я… она попросила кока-колу.

Медсестра посмотрела куда-то ему за спину.

— Доктор Билимория, — позвала она, — тут у родственника пациента вопрос.

Реми нахмурился. Зачем беспокоить врача, неужели она сама не может объяснить, как найти магазин?

— Снова вы, — подметил Билимория. Улыбка смягчила резкость его слов. — Что на этот раз?

Реми не успел ничего сказать: медсестра объяснила все за него.

— Сэр, он хочет дать пациентке кока-колу. Я решила спросить у вас.

— Кока-колу? — Билимория внимательно на него посмотрел. — И какая от нее польза? Если она согласилась пить, давайте дадим ей протеиновый коктейль.

— Вы не понимаете. Она хочет именно колу.

— Она что, с вами разговаривала? — спросил Билимория.

— Да.

— Но кока-кола вредна для здоровья.

Реми гневно на него посмотрел.

— Мать впервые нарушила молчание, — напомнил он. — Почему вы не разрешаете дать ей то, что она просит?

Он и сам не заметил, как повысил голос. Все в коридоре повернулись к нему. «Возьми себя в руки», — велел себе Реми. Его правая рука так сильно дрожала, что пришлось сунуть ее в карман джинсов. Но он неотрывно смотрел на врача, решив стоять на своем.

— Ладно. Поступайте, как считаете нужным, — Билимория пожал плечами. — Только чуть-чуть, — бросил он и ушел.

Медсестра устроила Реми выволочку — по ее словам, никто еще не осмеливался так грубо разговаривать с доктором Билиморией. Реми ее не слушал: он внезапно осознал, что трогательная сцена примирения с матерью, как в голливудском кино, ему не светит. И все же он поклялся себе, что будет помогать матери вплоть до своего скорого отъезда. Будет баловать ее, во всем ей потакать, попытается хоть как-то загладить вину за три года своего отсутствия и за то, что она оказалась в таком плачевном состоянии.

А еще постарается выяснить, зачем отец написал то письмо.

Джанго не забыл, что Реми предпочитает виски со льдом и содовой. Реми довольно отпил глоток.

— Ты мог бы работать барменом, йаар[30]. Превосходная подача.

Джанго начинал как актер, но вскоре занял место по другую сторону камеры и стал кинооператором. А чем он сейчас занимался, Реми толком не знал.

Он оглядел просторную гостиную.

— А почему Шеназ не дома? Где она?

— Говорю же, это сюрприз. Она скоро придет, — пообещал Джанго и взглянул на часы.

Реми глотнул еще виски и впервые с приезда в Бомбей почувствовал, что к нему возвращается спокойствие. Он выдохнул и сбросил напряжение с плеч.

— Саала[31], что ж ты такой худой? — заметил Джанго. — Кэти морит тебя голодом?

— Кэти следит за здоровым питанием. На завтрак протеиновый коктейль, к ужину обязательно салат.

Джанго изобразил отвращение.

— Какой ужас, йаар. Зачем жевать салатный лист, как коза, если можно полакомиться жареными батата вада[32] или сочной бараньей отбивной? Знаешь что: разводись-ка с Кэти, а мы подыщем тебе какую-нибудь пышнотелую неграмотную парсийку из Удвады с во-о-от таким бюстом.

Реми прыснул и случайно выплюнул виски.

— Смотри, что из-за тебя случилось.

— Я тут ни при чем, дурачок. Ты просто возбудился при мысли об этой знойной толстухе.

Реми расхохотался.

— Господи, Джанго. Ты ничуть не изменился. Тот же третьесортный юмор.

Джанго откинулся на спинку дивана и ласково улыбнулся.

— Я просто хотел тебя развеселить, мой Реми. Тебе в эти дни нелегко пришлось. Сплошь плохие новости. Шеназ в шоке от того, как с тобой поступила ее бестолковая племяшка.

— Ну и зря. Мы же знаем, что вы хотели как лучше, — сказал Реми и запнулся. — Один урок я усвоил, Джанго: если чему-то не суждено сбыться, не противься судьбе. Если будешь упрямо бороться, результат тебе не понравится.

— Рад, что хоть один из нас поумнел с возрастом, йаар. А то я чем старше становлюсь, тем меньше смыслю в жизни. — Джанго выдержал короткую паузу. — Как тебе Бомбей? Сумасшедший дом, да?

Открылась входная дверь, и в комнату заглянула Шеназ.

— Реми! — воскликнула она. — Привет, дорогой. Слышала про тетю Ширин; мне очень жаль. Как ты, милый? — Она поставила на пол бумажный пакет и раскинула руки. Они долго обнимались и разомкнули объятия, лишь когда Джанго сказал:

— А ну хватит. Разойдитесь, иначе Реми опять возбудится.

— Джахангир, — с упреком сказала Шеназ, — совсем стыд потерял. — Только Шеназ называла Джанго настоящим именем. Она достала из пакета розовую коробку из кондитерской и вручила Реми. — Шоколадный торт из «Ла патиссери». Твой любимый.

— Ох, Шеназ! Так вот где ты пропадала. Ходила в «Тадж»?

— Ну да. Я хотела купить его еще в тот вечер, когда ты приехал, но решила, что ты слишком устанешь и не сможешь насладиться им сполна.

Реми чуть слезу не пустил. Разом навалились переживания последних сорока восьми часов. Первез и Рошан были его родственниками, но не были друзьями. Родная мать была, можно сказать, в полумертвом состоянии. Бомбей без папы казался пустым. Только рядом с Джанго и Шеназ он чувствовал себя как дома.

— Спасибо, — прошептал он. — Не знаю, что сказать.

Шеназ просияла.

— Брось, Реми, это же ерунда.

— Да, прекращай уже, — Джанго взял у него стакан, чтобы снова его наполнить. — Не переживай. Твоей американской женушки тут нет, не нужно быть вежливым. — Джанго заговорил фальцетом: — О, спасибо, милая. О, прости меня, мой дорогой!

— Он сумасшедший, — Реми рассмеялся. — Столько лет прошло, а он не изменился.

Шеназ закатила глаза.

— Что еще новенького? Ты готов ужинать? Я приготовила все твое самое любимое: дхансак и папди с бараниной[33]. А еще жареную бомбейскую утку[34].

Реми застонал и картинно схватился за сердце.

— Шеназ, выходи за меня!

Когда они уселись за богато накрытый стол, Шеназ сказала:

— Кстати, я дала Моназ адрес твоей мамы. Надеюсь, ты не против. Она хочет занести тебе открытку. — Она покачала головой. — Я все еще убить ее готова за то, что она сделала.

— Не надо, — Реми взял Шеназ за руку. — Это же хорошая новость. Что она выйдет за своего парня.

— Парня? Ха! Да они едва знакомы. Но да, наверно, новость хорошая. Иначе мне пришлось бы всю жизнь прожить в страхе, что мой старший братец обо всем прознает.

Реми с любопытством на нее посмотрел.

— То есть ты так ему и не сказала? Что у него будет внук?

— Реми, ты слишком долго прожил за границей. Забыл, какие консервативные у нас порядки во всем, что касается секса. Фируз бы отрекся от Моназ и выгнал ее из дома.

— Но он же все равно это сделает. Ее жених не парс.

— Как знать, может, после рождения ребенка он одумается. — Она покачала головой. — Ладно, хватит об этом. Поговорим о веселом.

Реми заметил, что весь оставшийся вечер Джанго обнимал жену: при всем своем легкомыслии он горячо заботился о любимых. Этим он походил на Сируса.

Реми взглянул на утреннее небо, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки сна. Через несколько минут сдался, но продолжал следить за движением солнца над горизонтом. Из всех природных явлений рассвет был для него самым предсказуемым и в то же время самым удивительным. Он был чудом, благодаря которому свершались все остальные чудеса — хоть люди и принимали его как должное. Миллионы просто спали, пока на небе разворачивалось величайшее в мире волшебство. Бомбейское солнце сияло, как золотой самородок, а в Огайо часто пряталось за облачной завесой и больше напоминало обручальное кольцо, которое потеряли где-то в доме и никак не могут найти.

Он позвонил Кэти, рассказал новости и принял душ. Когда вышел, вовсю разрывался домашний телефон. Первез хотел узнать, нужна ли ему помощь. Реми заметил напряжение в голосе кузена и догадался, что тот обиделся, что вчера вечером Реми не зашел в гости. Чтобы загладить вину, Реми пригласил его на ужин. Разговор на сложные темы лучше вести в нейтральной обстановке. Реми хотел убедиться, что после его отъезда в Америку Первез и Рошан будут лучше заботиться о Ширин.

Он готовился ехать в больницу, когда в дверь позвонили. «Наверно, Хема, — подумал он. — Почему не открыла своим ключом?»

Но на пороге стояла испуганная Моназ.

— О, привет, — сказал Реми и запнулся. — Что ты здесь делаешь? Как…

— Простите, дядя Реми, — начала девушка. — Тетя Шеназ дала ваш адрес. Могу я зайти? Разговор на две минуты.

«Благоразумно ли оставаться в квартире наедине с незнакомой девушкой?» — подумал Реми. Но пока он стоял на пороге и не давал ей зайти, глаза Моназ наполнились слезами. «Она же дитя, просто маленькая расстроенная девочка, — подумал он. — Разве можно ее не пустить?»

Он отошел в сторону и сел на диван.

— Пить хочешь? Ты голодна?

— Нет, дядя, не хочу. — В больших глазах Моназ читалась мольба. — Я пришла попросить об одолжении. Вчера я рассказала о вас Гаураву. И он… он хочет с вами встретиться.

— Встретиться со мной? Зачем? — Реми беспомощно огляделся. — Я… Моназ, не хочу показаться невежливым, но теперь, когда вопрос об усыновлении больше не стоит, твои дела меня больше не касаются. Моя мать в больнице, я должен быть там. Прости, но…

— Я и сама ничего не понимаю! — воскликнула Моназ. — Но Гаурав хочет с вами пообщаться. Не знаю, зачем. Но он говорит, что не станет рассказывать о нас своим родителям, пока не увидится с вами! — Она чуть не плакала. — Прошу, дядя Реми, пожалуйста. Встретьтесь с ним. Ради меня.

Реми понимал, что надо позвонить Шеназ и попросить ее вмешаться. Но та наверняка придет в ужас от бестолковости своей племянницы, а он не хотел ее смущать.

— Моназ, — повторил он, — мне правда некогда.

— Это займет всего пятнадцать минут. Гаурав тут рядом.

— Где? — устало уточнил Реми.

Моназ наклонилась к нему.

— Ждет в кафе «Стрэнд». Всего в двух минутах отсюда. Прошу. Мы не отнимем у вас много времени. Умоляю, дядя.

Реми вздохнул.

— Хорошо, — сказал он.

Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом[37], но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

— Попробуй торт, мама, — сказал он. — Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

— Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил Реми. — Что ты сказала? — Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

— Я… тебе… сделаю, — сказала она.

Неужели он не ослышался?

— Спасибо, мама, — наконец поблагодарил он. — Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

— Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

Пока Первез вез их в ресторан на своей машине и болтал о том о сем, Реми мысленно репетировал, что скажет родне за ужином. Он собирался потребовать, чтобы после его возвращения в Америку Первез и Рошан лучше заботились о матери. Один из них должен заглядывать к ней ежедневно; они должны следить, чтобы счета были оплачены вовремя, а если мама снова заболеет, немедленно сообщить ему об этом. Также важно ее баловать: заказывать цветы каждую неделю, приносить десерты и не жалеть денег на уход.

Он подождал, пока они доедят первое, и заговорил, чувствуя, что нашел правильный тон: твердый, но не обвинительный.

Рошан тут же начала обижаться и снова пожаловалась на сварливость Ширин. Но Первез прервал ее и извинился. Он, мол, был слишком занят работой и поручил жене все заботы о Ширин, а теперь в этом раскаивался. Ему не нравилось, как Ширин обращалась с его женой, он злился на это, но не должен был отстраняться от помощи: это было несправедливо по отношению ко всем.

— Прости, босс, — сказал Первез. — Ты столько для нас сделал. Ты имеешь право злиться.

— Я не злюсь, — машинально вырвалось у Реми; он даже не успел себя одернуть. Впрочем, в этой ситуации козыри были у него, и уступать было глупо. — Ладно, признаю, злюсь, — сказал он и смягчил свои слова улыбкой. — Но только немного. — Он ненадолго замолчал: официант принес ужин. Они заказали жареный рис с курицей, зеленую фасоль, жареные креветки и курицу по-маньчжурски. Официант наполнил тарелки и расставил их по столу, и каждое его движение было выверенным и точным, словно у швейцарского часовщика. Реми предпочел бы сделать это сам, но хорошо знал традиции подачи в индийских ресторанах и не стал ему мешать.

Когда официант ушел, Рошан оттолкнула тарелку.

— У меня нет аппетита. Я столько сделала для Ширин, а ты обвиняешь меня в том, что я ее забросила. Ты, верно, забыл, что она не святая.

— Рошан, я прекрасно знаю, как тяжело может быть с моей матерью, — сказал Реми. — Но и вы это понимали, когда соглашались на мое предложение. Я честно вам все объяснил.

— Это было три года назад! — почти прокричала Рошан. — Тебя не было три года! А обещал приезжать раз в год!

Реми задумался, как объяснить, что он был занят на работе, строил свой бизнес и помогал маме Кэти после операции на тазобедренном суставе. Все это отсрочило его возвращение в Бомбей. Он не собирался так долго задерживаться, но годы падали друг на друга, будто игральные карты, и пролетели незаметно.

— Надо было приехать раньше, согласен, — ответил он. — Простите, что не сдержал слово. — Он указал на тарелку Рошан. — Поешь, пожалуйста. Мы пришли не ссориться. — Заметив, что она пока не успокоилась, он предпринял еще одну попытку. — Слушай, я тебя не виню. Просто хочу сказать вот что… мама стареет. Кроме вас двоих у нее в Бомбее никого нет. Я прошу лучше о ней заботиться, только и всего. Сделать мне одолжение. Проявить доброту.

Он услышал в своем голосе заискивающие нотки и проклял себя, что сдался так быстро. Но был ли у него выбор? Скоро ему уезжать, а за такой короткий срок он не сможет найти никого, кому можно поручить ежедневную заботу о Ширин. Все его знакомые, кроме Рошан, работали полный день. А Первез — племянник его отца: немыслимо нарушать слово после того, как уже пообещал ему квартиру.

— Ладно, довольно, — сказал Первез, поглядывая на Рошан. — Хватит ныть, ешь. Мы тоже дали Реми обещание, разве нет? Ты сама много раз говорила, что мы обязаны ему всем хорошим, что теперь у нас есть! Без Реми мы до сих пор жили бы в той убогой комнатушке в Андхери! А я бы прозябал в банке. — Первез глотнул пива. — Знаешь что, кузен? Я удивлен, что ты так заботишься о матери. В прошлый раз тебе не терпелось уехать.

Реми заставил себя взглянуть Первезу в глаза.

— Знаю, — пробормотал он, — но я не думал… я… мама сейчас так слаба и беспомощна.

Он уставился на скатерть, пытаясь совладать с эмоциями. А когда поднял голову, поймал на себе сочувственный взгляд Рошан.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала она и взяла вилку. — Всегда лучше… не копить прошлые обиды.

— Спасибо. Я тоже рад, что приехал. — Реми вдруг ощутил прилив благодарности к Моназ, хоть и не знал, чем закончится их история. Если бы не она, он не оказался бы в Индии как раз в тот момент, когда мать в нем нуждалась.

— Знаешь что? — сказала Рошан. — Поспи завтра подольше, а я утром поеду в больницу и сама навещу Ширин.

— Не надо, — ответил Реми. — Пока я в городе, я могу ходить к ней каждый день.

— А скоро ты уедешь?

Он замялся.

— Наверно, на следующей неделе. Я взял билет с открытой датой, но сейчас высокий сезон, свободных мест мало. И я бы хотел, чтобы мама выписалась и обустроилась дома до моего отъезда.

— У тебя уже круги под глазами, — заметила Рошан. Эта женщина не стеснялась говорить правду. — Отдохни завтра. Я поеду в больницу к десяти. Сменишь меня после обеда. Ладно, хватит с нас уже этих дукх-дава, поговорим о чем-нибудь повеселее!

Реми улыбнулся, услышав от Рошан старомодное выражение дукх-дава, иносказательно обозначавшее грустные разговоры, а буквально — лекарство от недуга. Правда, в переводе на английский оно теряло юмористическую окраску.

«В переводе многое теряется», — подумал он. За последние дни он испытал такой спектр эмоций, который не смог бы описать даже Кэти, знавшей его как никто другой. На миг он задумался, не рассказать ли Первезу и Рошан об истинной причине его приезда, но тут же отмел эту мысль. Еще не хватало, чтобы Рошан ежедневно справлялась о ситуации с Моназ. И чтобы родственники совали свой любопытный нос в его дела или жалели его, если все снова пойдет не так.

Наутро в дверь постучали. Моназ стояла в коридоре, прислонившись к стене. По глазам было видно, что она недавно плакала.

В этот раз Реми впустил ее молча; она, заламывая руки, села на то же место на диване, что и вчера. У него упало сердце. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она мучается, не в силах принять решение.

— Пить хочешь? — дежурно спросил он.

— Воды, если можно.

Он открыл холодильник, чтобы налить ей холодной воды, но в последний момент решил угостить ее апельсиновым соком, который Хема выжала для него вчера. Моназ взяла стакан без возражений, будто сама забыла, что попросила другое. Сделала глоток, а Реми сел рядом и посмотрел на нее.

— Это вы его переубедили, дядя? — наконец выпалила она.

— Что?

— Гаурава. Вы ему внушили, что надо просить меня отказаться от ребенка?

Реми тяжело вздохнул. Эта девушка и ее многострадальная личная жизнь порядком его утомили. «Твой Гаурав — самовлюбленный козел, — хотелось сказать ему. — Ты что, сама не видишь, что будешь с ним несчастна?»

Вместо этого он произнес:

— Моназ, ты не спрашивала себя, зачем Гаурав захотел со мной встретиться? Он все уже сам решил. Он не хочет жениться, дорогая.

Моназ разрыдалась, а ему стоило больших усилий остаться на месте. Он был один в квартире с девчонкой, чье сердце разбили. Любое проявление доброты с его стороны могло быть расценено неправильно, даже сочувственное похлопывание по плечу. Если бы Реми остался в Индии, он бы не колебался и обнял девушку, которая по возрасту годилась ему в дочери. Но жизнь в Америке обострила его чувствительность к личным границам и сексуальным намекам. Он представил, как отреагировал бы Джанго на его смятение: наверняка бы расхохотался, покачал головой и сказал: «Вы, американцы, совсем с ума посходили. Куда ни плюнь, везде вам мерещатся домогательства». Реми не двинулся с места и лишь тихо проговорил:

— Мне очень жаль. Понимаю, как тебе больно.

— Зря я рассказала ему про вас и усыновление, — сетовала Моназ сквозь всхлипы. — Я люблю его! Я была так счастлива, когда он ко мне вернулся.

Реми открыл было рот, чтобы возразить, напомнить, что они с Гауравом почти не знакомы и Моназ никак не может любить этого надменного самовлюбленного нарцисса, который только и может, что причинять ей боль. Но он осекся, вспомнив, что́ всегда говорила жена: «Любовь — это химия. Или она есть, или ее нет». Он вспомнил, что было с ним самим, когда он впервые увидел Кэти: у него перехватило дыхание, будто его ударили в грудь. Ему повезло, что Кэти ответила взаимностью. А Моназ не повезло.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Ты еще найдешь того, кто тебе подходит, обещаю.

— Как, дядя? — горько спросила Моназ. — Мы же в Индии! Здесь никто не женится на девушке, родившей вне брака!

Реми заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Есть еще один вариант.

— Вы все еще хотите усыновить моего ребенка? Вы готовы мне довериться? После всего, что я сделала?

Он пожал плечами. Доверял ли он девушке, которая сидела напротив и заливалась слезами? Нет. Но у него не было выбора. А у нее — тем более.

— Возможно, я — твой лучший шанс, а ты — мой, — сказал он и почувствовал, что это чистая правда. В тот момент он пожалел, что Кэти нет рядом. Будь она здесь, Моназ без колебаний позволила бы им усыновить ее ребенка. Кэти излучала спокойную уверенность, которая непременно впечатлила бы девушку. Увы, сейчас нужно было справиться одному. Реми чувствовал, что его усилий недостаточно. Он знал, что станет хорошим отцом, если Моназ доверит ему ребенка, ведь у него самого была отличная ролевая модель. Но этому нужно было еще случиться. Будущее вдруг показалось пугающим.

Он взглянул на часы.

— Скоро придет уборщица, — сказал он. — Не хочу при ней обсуждать личные дела.

— Значит, Гаурав просто сообщил вам, что передумал? — еще раз спросила Моназ, будто и не услышав его.

— Да. Рассказал, что живет в большой семье и тебе будет очень сложно приспособиться. Моназ, послушай. Они синдхи. Их обычаи очень отличаются от наших, дикра[40]. Понимаешь?

— Но вы же женились на иностранке, дядя. Ваша жена — американка, — упрямо напомнила Моназ.

Реми вздохнул. Как объяснить, что между ним и Кэти зародилась мгновенная связь сразу же, как они встретились в доме Ральфа Эддингтона?

— Моназ, разница в том, что наша с Кэти любовь была взаимной, — как можно мягче ответил он. — Но Гаурав… похоже, в вашем случае все не так.

Моназ снова заплакала.

— Значит, он мне соврал! Он же говорил, что любит, когда… ну, вы понимаете… когда захотел заняться со мной кое-чем.

Реми ненадолго прикрыл глаза.

— Мужчины иногда так делают, — признал он. Наивность Моназ его раздражала. Почему он вынужден вести с ней этот разговор? Где ее мать? — Так поступать нехорошо, но их это не останавливает.

Моназ высморкалась и посмотрела на него.

— Как же мне быть? — спросила она.

Реми задумался.

— А ты говорила с Шеназ с тех пор, как… Гаурав передумал?

— Нет. Тетя Шеназ и так на меня сердится. За то, как я с вами поступила. — Она плаксиво поморщилась.

— А я не сержусь, — ответил Реми. — Я… ты не виновата. Я не держу на тебя зла, Моназ. Я разочарован, это факт, но сочувствую твоим бедам. Это непростое решение.

Моназ бросила на него долгий пронизывающий взгляд и кивнула.

— Правду про вас говорят, дядя Реми: вы очень хороший человек. — Она убрала платок в карман. — У вас есть фотография жены? Хочу ее увидеть.

Он сел на диван возле нее, держась на почтительном расстоянии, пролистал галерею, выбрал снимок и сказал:

— Вот, смотри. — Он открыл красивую фотографию: на ней Кэти стояла на заднем дворе их дома, за спиной сияло осеннее солнце и подсвечивало ее темные волосы. Они были женаты уже пятнадцать лет, но при виде красавицы-супруги у него до сих пор ускорялся пульс.

— И правда красивая, — сказала Моназ, и он с гордостью кивнул и показал ей другие фотографии.

— Думаю… думаю, она станет хорошей мамой моему сыну, — надломленным голосом произнесла Моназ, и у Реми защемило сердце, когда он осознал, какой серьезный выбор стоит перед этой девушкой и что от нее требуется в столь юном возрасте. Разве в девятнадцать лет можно понять, правильно ли решение, которого потом уже не изменишь, и повлечет ли твой выбор печаль и сожаления длиною в жизнь или же принесет облегчение и уверенность? Возможно, после того как Моназ откажется от ребенка, перед ней откроется новое светлое будущее, а может, этот поступок навсегда отгородит неприступной стеной заветный уголок ее сердца.

— Послушай, — сказал он, — я пробуду здесь еще несколько дней. Необязательно решать сегодня. Предлагаю тебе поговорить с Шеназ. Ты уверена, что не можешь довериться родителям?

Моназ замотала головой, не дав ему договорить.

— Ни за что, дядя. Отец убьет меня, если узнает, что… что я занималась этим с Гауравом.

— Ясно. Что ж, тогда поговори с дядей и тетей. Они тебя любят. — Он встал. — Прости, Моназ, но перед уходом в больницу мне нужно кое-кому позвонить.

Моназ тоже поднялась с дивана.

— Надеюсь, ваша мама скоро поправится, — сказала она. Не успел он ничего предпринять, как она бросилась к нему и задушила в объятьях. — Спасибо, что вы такой добрый, дядя Реми.

Реми обнял ее в ответ, хотя знал, что в любой момент может зайти Хема.

— Все хорошо, — прошептал он, — все разрешится. Увидишь.

Как только Моназ ушла, он взял телефон, чтобы позвонить Кэти, но в последний момент передумал. Нет смысла сообщать ей о каждом капризе Моназ. У Кэти напряженная работа, а он всегда старался оберегать ее от плохих новостей и сам решать проблемы. «Мы живем на улице Созависимости», — шутила она.

Через два часа позвонил Джанго.

— Вот это да, — сказал он, когда Реми взял трубку, — не ожидал такого развития событий, йаар[41]. Шеназ позвонила и сообщила новости. Ты счастлив?

— Не знаю. Не хочу радоваться, пока она окончательно не решит.

Джанго фыркнул — мол, не стоит тут волноваться.

— Решение будет в твою пользу, не переживай. Вероятность, что она оставит ребенка — нулевая.

Реми засомневался, стоит ли поднимать чувствительную тему.

— А вы уверены? Вы с Шеназ точно не захотите сами усыновить этого ребенка, Джанго? Если что, я пойму.

— Ну уж нет, йаар, — ответил Джанго. — Мы к нашей жизни привыкли. Знаю, как это прозвучит, но у нас с Шеназ напрочь отсутствует родительский инстинкт. Мы любим баловать чужих детей, но слишком ценим свою свободу и независимость. Наверно, мы просто эгоисты.

— Вовсе нет. Мы с Кэти пару лет назад думали так же. А потом… что-то в ней изменилось. Сейчас… — он понизил голос, — …она просто одержима идеей материнства.

— Но ты ведь тоже хочешь ребенка?

— Да, думаю, да.

Рядом с Джанго кто-то заговорил, и тот куда-то заторопился.

— Слушай, мне пора. Приезжай сразу после больницы. Я пришлю машину.

— Я могу взять такси, — возразил Реми.

— Не нужно. Все равно водитель целыми днями мух ловит, лентяй чертов, — ответил Джанго. — Пусть хоть поработает. Приезжай сразу к нам.

Дома он принял душ и вернулся в больницу. Ширин сидела в кровати и пила колу из банки, которую придерживала Манджу. У Реми возникло нехорошее предчувствие. «А пьет ли она воду? — подумал он. — Или живет исключительно на этой дряни?» Потом он вспомнил, как плохо ей было вчера, и подумал: «Впрочем, какая разница?»

— Привет, мама, — сказал он. — Тебе лучше?

Она взглянула на него, и на ее лице промелькнула слабая улыбка — едва заметная, он даже решил, что ему почудилось. Но потом Ширин подняла костлявую руку и тихонько похлопала по кровати. С бешено бьющимся сердцем Реми присел рядом с ней. Манджу удивилась не меньше его, как будто на ее глазах ожила статуя.

Манджу. Повезло, что она была здесь вчера ночью. Хорошо, когда есть товарищ по окопу. Он открыл бумажник и достал несколько хрустящих банкнот.

— Езжай домой на такси, — сказал он, — а вечером можешь прийти чуть позже. Хватит на дорогу обратно?

Манджу ахнула.

— Сэр, это слишком много. Я не могу.

— Прошу, — настаивал он, — ты вчера очень мне помогла. Не хочу, чтобы ты переживала, как бы успеть на электричку. Езжай домой и хорошенько поспи.

— Сэр, в такой час на электричке быстрее. Пробки, — Манджу улыбнулась его глупости.

Ну разумеется. Но он все равно отдал ей деньги. Манджу даже не догадывалась, что в переводе на доллары это ничтожная сумма.

— Как скажешь, — уступил он, — но прошу, возьми эти деньги в знак моей признательности.

— Я выполняю свою работу, сэр, — заметила Манджу и взяла банкноты. — Я быстро вернусь, одна нога здесь, другая там.

— Прошу, не торопись. — Он понизил голос. — Кто знает, что будет вечером.

Реми проводил Моназ и снова пришел в палату к Ширин. Голова кружилась. Мать мирно спала, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. Он не стал ее вытирать — страшно было разбудить Ширин. Звонить Кэти было уже поздно. Он вышел в коридор, решив позвонить Дине Мехте. Если Кэти согласится с условием Моназ, он попросит Дину составить договор. Он потянулся за телефоном и вдруг услышал крики и жалобный стон, доносившиеся из палаты чуть дальше по коридору.

— Бану, — кричал мужчина, — дорогая, нет, нет, нет!

Реми поспешил на крик. Мехернош склонился над кроватью жены, его плечи сотрясали рыдания.

— Пожалуйста, любовь моя, — твердил он, — прошу, не уходи. Не оставляй меня.

Четыре медсестры собрались вокруг кровати. Одна из них гладила Мехерноша по спине.

— Полно, дядя, — тихо проговорила она. — Она так мучилась, бедняжка.

Мехернош поднял голову и заметил Реми.

— Дикра[57], — позвал он, но Реми не мог пошевельнуться. — Дикра, помоги, — взмолился старик и протянул руку. Реми ничего не оставалось, кроме как зайти в палату. Он покосился на мертвую женщину и поспешно отвернулся, сфокусировав взгляд на ее горюющем муже.

— Мне так жаль, дядя, — сказал он.

Лицо Мехерноша исказили рыдания, глаза покраснели.

— Что же мне теперь делать? — причитал он.

Вот как бывает, когда теряешь любовь всей жизни, подумал Реми. Смерть отца принесла ему большое горе, но потеря супруга была горем совсем иного порядка. Мехернош выглядел абсолютно уничтоженным. Реми обнял его за плечи.

— Мне жаль, — повторил он.

В палату вошел врач.

— Вы его сын? — спросил он Реми.

— Я? Нет. Я просто… — Реми встал. — Друг.

Врач кивнул и приложил стетоскоп к груди мертвой женщины. Послушал и выпрямился.

— Соболезную, сэр, — сказал он и повернулся к главной медсестре. — Можете вызывать катафалк.

При слове «катафалк» Мехернош снова заплакал.

— Ох, любовь моя, — причитал он. — Что со мной теперь будет? Я остался совсем один.

— Дочь не приедет из Америки? — спросил Реми.

Мехернош покачал головой.

— Ее муж упал, — он вздохнул. — Я сказал, что она должна остаться с ним. Приедут мои племянники.

Реми дождался появления родственников и выскользнул из палаты. Как все может перемениться всего за один день! Вчера он мог оказаться на месте Мехерноша. «Но разве ты горевал бы так же сильно, если бы мама умерла? — спросил он себя. — И да и нет», — ответил он на свой же вопрос. Нет — потому что, в отличие от бедного Мехерноша, у него была жена, с которой он скоро должен был воссоединиться. Да — потому что смерть забрала бы маму в тот самый момент, когда он почти научился любить ее, а не бояться. Она позвала отца, когда думала, что умирала. Он будет дорожить этим воспоминанием до конца дней и знать, что за ее враждебностью и долгим агрессивным молчанием все это время теплилась любовь.

Реми заглянул к матери. Та все еще спала. Он вышел в коридор и позвонил Дине.

— Рада слышать тебя, Реми! — воскликнула та. — Как твоя дорогая мама?

Ее добрый дружелюбный голос тут же наполнил его легкостью и теплом, словно первый глоток виски.

Он рассказал, что прилетел в Бомбей, а мама попала в больницу. Пусть Дина пока думает, что Ширин — истинная причина его приезда.

— Очень жаль, — расстроилась Дина, — надеюсь, скоро она поправится.

— Да, — ответил он. — Дина, скажите, как дела у вас?

— Все хорошо. Старею, но куда денешься? Чем могу помочь, Реми?

— Я хотел к вам заглянуть. Повидаться, просмотреть счета и внести кое-какие изменения. Маме понадобится долгосрочный уход.

— Разумеется.

— И еще… мне нужен ваш совет по другому вопросу. Расскажу при личной встрече.

— Конечно. Минутку, я сверюсь с календарем. — Она помолчала немного, а затем уточнила: — На этой неделе днем совсем нет времени. Но свободен ли ты вечерами? Может, поужинаем как-нибудь?

— Обычно я в больнице до семи. Не слишком поздно?

Дина рассмеялась.

— Идеально. Я ужинаю в восемь. Знаешь что? Приходи ко мне завтра в гости. Ты наверняка соскучился по домашней парсийской еде.

Реми так тронуло ее приглашение, что он не стал рассказывать о частых ужинах у Джанго. Кажется, Дина воспринимала его как друга семьи.

— С удовольствием, — ответил он, — я принесу десерт.

— Ты совсем как твой папа, — по голосу он понял, что Дина улыбается. — Ни разу не было, чтобы он пришел и не принес торт или пирожные! Я живу на Пи-Эм-Роуд, за сувенирным магазином «Бомбей Стор». Знаешь, где это? «Трумбал Апартментс».

К счастью, водитель знал, где находится «Бомбей Стор». Большинство таксистов приезжали из глубинки и совсем не ориентировались в городе. Реми всегда это поражало. Он прошел мимо сверкающих витрин огромного сувенирного магазина, жалея, что некогда зайти и купить подарки родственникам Кэти. Но он не хотел заставлять Дину ждать, особенно в будний день.

Пожилой повар Дины встретил его в дверях и проводил в гостиную. Реми сразу почувствовал себя как дома. Старинные гравюры на стенах, голубые керамические чаши, со вкусом подобранная мебель — квартира производила впечатление укромного уголка, убежища от шума и хаоса бомбейских улиц. Из колонок лился концерт для скрипки с оркестром ре мажор Брамса. Реми сразу его узнал: это было одно из любимых произведений отца.

— Реми, — позвала его Дина, вошедшая в комнату, — как же я рада тебя видеть! — На ней были джинсы и светло-голубая льняная рубашка. В этом наряде она выглядела моложе, чем в накрахмаленных хлопковых сари, которые носила на работе.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку и протянул коробку с пирожными.

— У вас прекрасный дом, — сказал он.

Дина просияла. Какое у нее живое и открытое лицо, подумал Реми. Он невольно сравнил его с бесстрастным лицом Ширин и ощутил знакомый болезненный укол. Его жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы его вырастила эта образованная элегантная женщина.

— Садись, — сказала Дина. — Что будешь пить? Вино? Пиво? Что-нибудь покрепче?

— Вино, пожалуйста, — ответил он, почему-то решив, что невежливо просить Дину смешать ему виски с содовой.

Он оглядел просторную гостиную и заметил картину в углу. Подошел и внимательно ее рассмотрел.

— Я бы поспорил, что это Хусейн[58], да не знаю наверняка, — проронил он.

Дина подошла и вручила ему бокал.

— Ты очень проницателен, — сказала она. — Большинство видели лишь его знаменитых лошадей. А этой работы нет ни в одном каталоге.

Он внимательно рассмотрел картину: потемневшее лицо матери, баюкающей ребенка, трагически согбенную позу, яркие цвета.

— Это же… не оригинал? — уточнил он.

— Конечно нет. Это репродукция из ограниченного тиража. Их выпустили всего пятьдесят штук. Я купила ее со своего первого гонорара. Это было еще до того, как я приобрела эту квартиру, — она понизила голос. — На самом деле у меня есть оригинал Хусейна, очень маленькая картина, вот она. Купила по чистой случайности, мне очень повезло. Сейчас, конечно, мне уже никаких денег бы не хватило.

— Интересно, — сказал Реми, полюбовавшись оригиналом, — у вас такой же вкус, как у моего отца. В музыке, в искусстве, да во всем.

Дина покраснела.

— Сирус очень сильно на меня повлиял, — призналась она. — Ты знал, что я впервые побывала на концерте классической музыки с твоим отцом и его мамой?

— Вы знали мою бабушку?

— Не очень хорошо, но знала. Иногда они приглашали меня на концерты. Для девушки вроде меня это была настоящая роскошь.

— Не понимаю, почему отец на вас не женился. Вы же очень друг другу подходите. — Слова сорвались с языка, не успел он опомниться. Реми осекся, потрясенный собственной дерзостью. — Простите. Это совсем не мое дело.

— Ничего, — Дина потупилась, посмотрела на свои ладони и подняла голову. — Мы сильно поссорились, когда я… Он не хотел, чтобы я уезжала учиться в Лондон. Но для меня… Видишь ли, мои родители из низов среднего класса. Отец работал клерком в Центральном банке. А я получила стипендию, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не послушалась Сируса и уехала. Думала, он меня дождется. — Дина улыбнулась, но ее глаза выражали грусть. — Я была наивной. Ничего не понимала. Твоя бабушка не хотела, чтобы он женился на мне, девушке из бедной семьи. К моменту моего возвращения я для него была пройденным этапом. А потом, несколько лет спустя, он встретил Ширин и совершенно потерял голову. Влюбился в нее без памяти. Ширин была такой красоткой. Всё при ней, как говорится. И у ее семьи водились денежки. Вот так… — Дина пожала плечами.

Реми вдруг ощутил себя лично ответственным за случившееся несколько десятков лет назад.

— Мне так жаль, — повторил он.

Дина покачала головой.

— Мальчик мой, с тех пор столько воды утекло. Я жалею только об одном: что Сирус и Ширин были несчастливы. Я так надеялась, что ему повезет.

Реми допил вино, и Дина тут же встала и налила ему еще.

— Два дня назад случилось кое-что странное, — проговорил он. — Не хотел рассказывать по телефону. У мамы поднялся жар. Я был уверен, что… потеряю ее. В бреду она начала повторять папино имя. «Сирус, Силу, мой дорогой», — твердила она. Я так обрадовался. Думаю, они по-своему любили друг друга.

Дина стояла к нему спиной, но Реми заметил, как она напряглась, и пожалел о своих словах, которые, должно быть, ее ранили. Когда она наконец повернулась и протянула ему бокал, он вопросительно на нее посмотрел. Дурачок, зря он ей поверил, когда Дина сказала, будто жалеет, что Сирус и Ширин были несчастливы.

Дина села на диван напротив него.

— Она звала Силу? А еще что-то говорила?

Реми догадался, что она все еще любит его отца, и решил больше ничего не рассказывать.

— Нет, больше ничего. Потом она успокоилась.

— Понятно. — Дина сложила руки на коленях. — Чего только не бывает за закрытыми дверьми.

— Это верно, — Реми решил сменить тему. Он вкратце рассказал Дине о Моназ и его планах усыновить ребенка. — Я хотел попросить вас составить контракт, — заключил он.

— Я-то помогу, — ответила Дина. — Но если она передумает, эта бумажка окажется бесполезной. Ни один индийский суд никогда не отнимет ребенка у родной матери.

— Это еще не все. Вчера она сказала, что хочет поехать в Америку и пожить у нас до родов.

— Ого! — воскликнула Дина. — Да у этой девчонки мозги на месте. — Она нахмурилась. — Но ты же скоро улетаешь. На оформление американской визы могут уйти месяцы. У нее есть загранпаспорт?

Реми улыбнулся. Он спросил у Моназ то же самое, но та даже его не дослушала.

— У меня туристическая виза на десять лет, дядя, — сказала она. — Два года назад мы собирались в Штаты с родителями, но мама сломала лодыжку и не смогла поехать. Все документы у меня есть. Даже отложены деньги, я могу сама купить билет. Если мне немного не хватит, уверена, тетя Шеназ поможет.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Если мы договоримся, я сам куплю тебе билет. Но сначала я должен посоветоваться с женой.

— Конечно, дядя. Передайте ей, что я очень честная и ответственная девушка. Я буду готовить для вас настоящую парсийскую еду и убираться, пока не родится ребенок. Обещаю, что не стану вам обузой.

Ее последние слова тронули Реми, несмотря на все его опасения. Если Моназ проживет с ними оставшиеся месяцы беременности, они успеют стать одной семьей, и тогда усыновление пройдет не так болезненно. Они с Кэти даже смогут присутствовать при родах своего сына.

— Паспорт и виза у нее есть, — сказал он Дине. — Она все продумала.

— Странно, что такая умная девушка не додумалась предохраняться, — подметила Дина. Ее резкий тон удивил Реми. — Прости, я просто не могу спокойно смотреть на девушек, которые идут на поводу у мужчин и позволяют собой пользоваться. Знаю много таких историй.

Вчера поздно вечером он сообщил Кэти новость, застав ее перед уходом на работу. Кэти сначала оторопела, потом засуетилась.

— Комната для гостей в полном беспорядке, — выпалила она.

— Это меньшая из наших проблем, дорогая, — тихо напомнил Реми.

— Мне не нравится, что у нас будет четыре месяца жить незнакомый человек. Мы ничего не знаем о ее привычках и вкусах. Мы вообще ее не знаем.

Но Реми так не считал. Хотя они с Моназ познакомились всего неделю назад, он уже ощущал с ней родство. Гаурав был прав: в их маленькой самобытной парсийской общине все были родственниками если не по крови, то по духу. Разумеется, они с Моназ воспитывались в разной среде: она выросла в захолустном Навсари в скромном доме, а он жил в роскоши в самом космополитичном городе Индии. Но Реми не сомневался, что Моназ тоже ела дхансак на завтрак по воскресеньям и ходила в храм огня в Навруз, персидский Новый год; раз двадцать смотрела «Звуки музыки», а в день рождения родители надевали ей на шею гирлянду и рисовали на лбу красную точку — тили.

— Она тебе понравится, — пообещал Реми, искренне в это веря. — Она наивна и умна; странное сочетание, знаю. Влюбилась в полного придурка и купилась на его россказни. Зато посмотри, как ловко она придумала сбежать из Индии!

Кэти вздохнула.

— Я просто… мне кажется, она нами манипулирует.

Реми закрыл глаза и попытался подобрать нужные слова и убедить жену, что она ошибается. Кэти рассуждала как американка, а он хотел, чтобы она воспринимала Моназ в контексте Индии.

— Я понимаю, откуда у тебя такое впечатление, дорогая, — сказал он. — Но я воспринял ее предложение совсем иначе. Пойми, она напугана. Она в отчаянии. Если она родит в Индии, от нее отрекутся родители. Мужчины будут к ней приставать, потому что ее станут считать распущенной, порченым товаром. Внебрачная беременность в Индии крайне порицается обществом.

— Господи. Они там что, застряли в пятидесятых?

— Ты же была здесь, Кэти. Сама видела, что тут творится.

Правда, Кэти приезжала, когда папа был еще жив. Его богатство и статус уберегли ее от настоящей Индии. Сирус на руках ее носил. Сплошные вечеринки, рестораны, путешествия на морские курорты и массажи на пляже. Кэти видела только Индию с открыток, сидя в машине с кондиционером. Она не догадывалась о сплетнях, скандалах, социальной изоляции и остракизме, что ждали незамужних женщин, которым не посчастливилось забеременеть и родить.

— А еще я подумал, что было бы неплохо познакомиться с Моназ поближе, — продолжал Реми. — И чтобы она узнала нас и была уверена в своем решении. Не хочу, чтобы усыновление напоминало сделку. И если она будет жить с нами, мы сможем присутствовать на родах.

Кэти вздохнула.

— Ну ладно. Пусть приезжает. Что-нибудь придумаем. Время быстро пройдет. Только в контракте должен быть пункт, обязывающий ее вернуться в Индию после родов.

— И твою жену все устраивает? — уточнила Дина.

— Да. Она сочувствует ситуации, в которой оказалась Моназ.

— А твоя мать? Она это все одобряет?

Реми многозначительно взглянул на Дину.

— Я ей еще не говорил. Понятия не имею, как она отреагирует.

Дина протянула ему мисочку с кешью.

— Кто ж знает, сынок, — сказала она. — Надеюсь, она за тебя порадуется.

Вошел повар.

— Мадам, ужин готов. Накрывать на стол?

За ужином они продолжали разговаривать обо всем на свете, наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, и часы пролетели незаметно. С каменным лицом Дина поведала ему одну необычную клиентскую историю: миллионер захотел подать в суд на бывшую жену за то, что та нарушила договор и недосмотрела за их домашним попугаем, что привело к смерти последнего.

— И что вы сделали? — полюбопытствовал Реми.

Дина изогнула бровь.

— Что я сделала? Сказала ему, что судья лишит меня адвокатской лицензии, если я возьмусь за такой абсурдный случай. Суды и серьезные-то дела не успевают рассматривать, а тут попугай.

— И вы уговорили его не судиться?

— Нет, — она горько усмехнулась. — Он нанял этого… напомни, как их называют в Америке? Охотника за скорой помощью[59]. Отличное выражение, кстати. Американский английский так поэтичен.

Реми улыбнулся.

— Это точно.

Часы пробили одиннадцать. Реми удивленно встрепенулся.

— Простите. Как я долго засиделся… а ведь вам завтра на работу!

Дина улыбнулась.

— Не извиняйся. Мне было приятно с тобой поболтать. Твой отец всегда говорил, что ты вырастешь умным и добрым. Он не ошибся.

У Реми защемило сердце. Почему у Ширин никогда не получалось его хвалить, ведь это так просто! В присутствии Дины, под ее веселым и ласковым взглядом он и впрямь чувствовал себя умным. Ему стало стыдно, что он сравнивает двух женщин. Это было совершенно новое чувство. Всю свою жизнь Реми присматривался к другим мамам и всегда ощущал печаль, сравнивая скупую любовь Ширин с щедрыми комплиментами, которыми его осыпали другие женщины. Когда он познакомился с мамой Кэти, он попытался завоевать ее расположение, задействовав тяжелую артиллерию и пустив в ход все свое обаяние. К концу вечера Роуз объявила его членом семьи и сыном, которого у нее никогда не было.

Он вышел из дома Дины и решил немного прогуляться. Ночные улицы кишели людьми. Было душно, оставалось только надеяться, что это не предвещает наступления жары. Из-за Моназ и болезни Ширин его пребывание в Бомбее грозило затянуться. К счастью, в январе в рекламном агентстве работы было немного, и он мог положиться на Эрика, креативного директора и надежного помощника. Вечер в гостях у Дины был таким приятным, что Реми совсем позабыл о делах. Он ведь хотел обсудить с ней юридические и финансовые детали ухода за мамой, но заболтался.

Он подумал о папином юношеском романе с Диной. Отец так настаивал, чтобы Реми ехал в Америку учиться; не верилось, что когда-то он уговаривал подружку отказаться от стипендии в зарубежном университете. А пока Дины не было, встречался с другими женщинами — это тоже было совсем на него не похоже. И, когда пришло время выбирать невесту, послушался мать — просто невероятно! Бабушка Реми по отцовской линии умерла, когда он был совсем маленьким, но те воспоминания, что сохранились, были не из приятных. Она ругала его за то, что он бегал по квартире, а однажды и вовсе оклеветала, сказав, что он украл деньги из ее кошелька. Зачем отец ее послушал?

Прохожий, который шел ему навстречу, сплюнул на тротуар, и, хотя Реми инстинктивно увернулся от плевка, просвистевшего мимо, как пуля, он не отвлекся от своих мыслей. Всем детям кажется, что мир начинается с их рождения. Но, становясь взрослыми, мы осознаём существование бесконечного цикла жизни, который начался еще до нашего прихода в этот мир и продолжится после того, как мы сделаем последний вдох. Мы понимаем, что наша история пишется и формируется под влиянием множества незнакомых нам людей. История Реми началась задолго до его появления на свет. Выбор Сируса, который он уже не мог объяснить и оправдать, стал его нынешней судьбой.

Реми огляделся, и ему почудилось, будто на миг границы привычного мироздания раздвинулись. Он увидел не только ряд припаркованных машин, закрытые на ночь витрины и собаку, поднявшую лапку, чтобы пометить колесо мопеда. Он услышал голоса предков, шепчущие ему на ухо о своих разочарованиях и победах, радостях и неудачах. Несмотря на все прожитые в Америке годы, он ощущал себя единым целым с этой несовершенной землей. Он был вылеплен из той же глины, что этот город.

В Штатах ему было некогда задумываться о таких вещах. В Америке он вечно спешил, доказывал Кэти, что достоин ее, ведь она рискнула и вышла за начинающего поэта. Отчасти из-за этого после колледжа он сменил род деятельности. В Бомбее он мог позволить себе быть идеалистом, сентиментальным мечтателем. Но даже папино состояние не обеспечило бы ему карьеру в Штатах. Глядя, как Кэти старается, учась на медицинском, он захотел добиться успеха своими силами. А с дипломом литератора содержать семью не получилось бы.

Впрочем, не он бросил поэзию — она сама его бросила. Реми выпустил один успешный поэтический сборник — «Падающая комната», он же стал его дипломной работой. Через две недели после окончания колледжа устроился в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе, и… ничего. Муза его покинула. То ли в наказание за то, что продал душу и обменял талант на стабильный доход. То ли потому, что Кэти развеяла меланхолию, которая подпитывала его литературное творчество, и на смену грусти пришел душевный покой. Покой — враг искусства. Он отказался от богатой внутренней жизни ради других наград: два года назад получил премию рекламного фестиваля «Клио», прошлым летом сделал ремонт на кухне, стал президентом местного филиала клуба «Ротари»[60]. Бывало, он вспоминал худощавого угрюмого паренька, бродившего по кампусу Университета штата Огайо в первом семестре, но видение было мимолетным, как мелькнувший между деревьев знакомый красный свитер. Он не успевал даже помахать пареньку, как тот исчезал из виду.

Но сегодня, прогуливаясь по улицам, слушая звуки Бомбея и вдыхая соленый океанский воздух, Реми снова ощутил зов прошлого. Так действовала на него Индия: снимала верхний слой, сдирала все наносное и заставляла верить не в будущее, как Америка, а в мертвую хватку былого. В Америке любой мог реализовать свои мечты; в Индии мечты приводили к краху.

«Но это же неправда, — заспорил он сам с собой. — Ты свободен. Ты сбежал из музея неудач. Тебе удалось выбраться».

На самом деле звонили в дверь, но Реми спросонья показалось, что это колокол. Телефон тоже затрезвонил, и тут уже от сна не осталось и следа. Он вскочил с кровати. Черт. Он проспал; придется бежать открывать дверь Хеме, а ему надо в туалет. Он бросился к двери, одновременно отвечая на звонок.

— Спишь еще? — спросила Кэти. — Разве не пора вставать?

— Пора, — ответил он и отпер дверь. — Я проспал.

— О, — Кэти опешила. — Я просто хотела…

— Слушай, давай я через пять минут перезвоню.

— Хорошо, — насмешливо проговорила Кэти. — Иди в туалет.

Он улыбнулся про себя и пошел в ванную, по пути проверяя телефон. Два сообщения от Джанго и один пропущенный от Дины. Она звонила в 7:14 утра; он не услышал. А ведь не так уж много он вчера выпил. Откуда такая усталость?

— Привет, — сказала Кэти, когда он перезвонил. — Я вот что хотела спросить. Помнишь письмо Чэтхемам, которое ты помог мне написать за день до отъезда? Никак не могу его найти. У тебя на ноутбуке случайно не сохранилась копия? — Чэтхемы были молодой парой, чья шестилетняя дочь — пациентка Кэти — умерла. Реми помогал Кэти составить письмо с соболезнованиями.

— Не знаю, — ответил он. — Надо проверить. Не отключайся, ладно? — Он редактировал это письмо всего десять дней назад, а казалось, будто это было в прошлой жизни, будто Реми из Америки был совсем другим человеком.

Он нашел письмо и переслал жене.

— Не понимаю, почему ты сразу его не отправила, — сказал он.

Повисла тишина.

— Проблем много навалилось, — наконец ответила она.

Реми уловил в голосе жены напряжение.

— Ясно, — ответил он. — Извини.

— А теперь еще нужно привести дом в порядок к приезду Моназ.

— Дорогая, не суетись, — сказал Реми. — Моназ… она же подросток. Ей плевать на идеальную чистоту.

— Но мы-то не подростки, Реми, — возразила Кэти. — Я не пущу гостью в грязный дом. К тому же она беременна, я хочу обеспечить ей здоровье и комфорт. В любом случае не волнуйся. Джерри обещал зайти и помочь переставить мебель.

Реми был рад, что шурин помогает Кэти в его отсутствие. Но все же ему хотелось быть рядом с ней, а не торчать в Бомбее.

— Лучше бы, конечно, ты мне помогал, а не Джерри, — заметила Кэти, будто прочитав его мысли.

— Мне тут тоже нелегко, — тихо проговорил он. — Я по тебе скучаю.

— Я тоже, — ответила Кэти. — Но мы всё переживем.

Кэти стала описывать, как прошел ее рабочий день. Реми сидел на кровати и с интересом слушал, но все время отвлекался. Думал о том, что опоздает в больницу, но не осмеливался прервать монолог жены. Напомнил себе, сколько раз Кэти прилетала с ним в Бомбей и переживала культурный шок, как терпела непредсказуемое поведение матери, когда его родители приезжали в Колумбус, как научилась готовить парсийские блюда и даже попыталась выучить гуджарати[61], чтобы произвести впечатление на Сируса и Ширин, хотя те прекрасно говорили по-английски.

— Реми, — сказала Кэти, — еще кое-что. Не хотела об этом говорить, но что поделать. Мне нужна конкретика. Я планировала устроить тебе вечеринку-сюрприз в день рождения. Теперь вот приходится тебе об этом рассказывать. Ты же точно вернешься ко дню рождения?

— Конечно, — ответил он, — но послушай, Кэт, не нужно мне никакой вечеринки.

— Ага, как же. После шикарного праздника, который ты устроил мне в прошлом году?

Тогда он отвез Кэти в Сидар-Пойнт[62] на выходные и втайне пригласил двадцать ее друзей и родственников. Кэти с утра до вечера наслаждалась аттракционами. К удивлению Реми, она прокатилась на самых крутых американских горках аж три раза. Ему же хватило и одного.

— Как дела у девочек? — спросил Реми, имея в виду старших сестер Кэти, Карен и Лиз. Три сестры были очень близки и называли друг друга «девочками», хотя всем было уже немало лет.

— Всё хорошо. В эти выходные у дяди Альберта и тети Реджины юбилей свадьбы. Нам будет тебя не хватать.

Слушая ее рассказ о праздниках и обычной жизни, идущей своим чередом где-то там, на другом конце света, он почувствовал твердую почву под ногами. В то же время Реми ощущал себя далеким призраком: будто он застрял где-то в космосе, а Кэти с Земли подавала ему световые сигналы.

В дверь спальни тихо постучали. Он открыл.

— Сэр, готовить завтрак? — спросила Хема.

Он кивнул и дождался, пока она уйдет.

— Я скучаю по нашей жизни, — тихо проговорил он и, не желая заражать Кэти своей грустью, добавил: — Видишь? Это твое наказание за то, что вышла за эмигранта. А то выбрала бы того качка-футболиста из Университета Огайо, который по тебе сох, как его — Бифф? Хоган? Рэмбо? Неважно. Лежал бы всю жизнь на диване и ел начос и даже ни разу не выехал бы за пределы штата.

Кэти рассмеялась.

— Мой худощавый индийский поэт меня вполне устраивает. К тому же он скоро вернется домой.

Они попрощались, а он все улыбался. Как всегда, Кэти помогла ему обрести почву под ногами. В который раз он ощутил благодарность за редчайший дар: счастливый брак. Папины молитвы были услышаны. «Больше всего на свете я желаю тебе найти хорошую жену, — говорил Сирус, когда Реми еще жил дома. — Ищи ее с умом. Поверь, счастье на девяносто процентов зависит от правильного выбора супруги».

Тогда Реми глядел в печальные глаза отца и думал: «Я никогда не женюсь. Еще не хватало стать таким же несчастным, как ты. Как вы с матерью». В браке его родителей присутствовали две температурные настройки: разгоряченные скандалы и ледяное молчание.

Хуже всего бывало по субботам. Каждую субботу Ширин ходила в базилику Богоматери Горной в Бандре, а Реми оставался с отцом. В раннем детстве Реми просил мать брать его с собой, но отец запрещал. Подобно большинству парсов своего поколения, Сирус был светским человеком и терпимо относился ко всем вероисповеданиям. Но почему-то его раздражало, что жена ходит в католическую церковь в далеком пригороде. Ширин часто возвращалась домой раздраженной и усталой.

— Не могла раньше прийти? — упрекал ее Сирус. — Что за мать бросает сына одного до самого вечера?

— Я и так с ним всегда после школы вожусь, а ты не можешь посидеть с сыном всего один день в неделю? — Прищурившись, Ширин поворачивалась к испуганному маленькому Реми: — Я же тебе велела делать уроки и не беспокоить отца! Что за испорченный ребенок!

Прошло много лет, а слово «испорченный» до сих пор не давало Реми покоя. Его будто сравнили со сгнившим бананом, облепленным мушками дрозофилами. Ставя телефон на зарядку, он вспомнил, что вчера сказала Дина. Он всегда считал себя причиной несчастливого брака родителей. Теперь же впервые осознал, что корни их проблем уходят намного глубже. Все началось задолго до его рождения: отец так и не оправился от разрыва с Диной, а мать его за это не простила.

Реми заглянул на кухню. Хема подняла голову.

— Я быстро в душ, — сказал он. — Можете чуть подождать с завтраком?

— Хорошо, сэр, подожду.

Неприятные воспоминания о детстве не давали ему покоя, даже когда он включил горячую воду и разделся, и он заставил себя думать о Кэти. «Мой худощавый индийский поэт вполне меня устраивает», — вспомнил он ее слова. Всегда, с самого первого дня их встречи в Университете штата Огайо, она была доброй и ласковой.

Дом… Сев завтракать, Реми вздохнул. Он скучал не только по Кэти. Он не хотел пропускать юбилей свадьбы дяди Альберта и тети Реджины. Он любил родственников Кэти — шумный клан Салливанов. Ему нравилось, как Роуз общалась с дочерями на семейных сборищах: ласково прикасалась к ним, когда они проходили мимо, хохотала, обыгрывая их в покер, готовила их любимые десерты. После стольких лет он не переставал удивляться, что случайная встреча с Кэти преобразила всю его жизнь и привела к возникновению такой глубокой и прочной связи.

Несмотря на протесты Хемы, после завтрака он отнес тарелку на кухню. Эта сторона индийской жизни совсем ему не нравилась: слуги здесь выполняли за богатых даже самые простые и рутинные домашние дела. Хема уже порывалась стирать за него, но он по утрам сам вручную застирывал свое нижнее белье, а остальные вещи кидал в машинку. Еще не хватало, чтобы она убирала за ним тарелки.

— Пара минут, и я ухожу, — предупредил он. — Я и так сегодня опоздал.

— Как дела у мемсахиб[66], сэр?

Он поморщился.

— Она все еще очень слаба.

— Не волнуйтесь, сэр, — сказала Хема. — Не напрягайтесь. По пути домой я помолюсь у алтаря Саи Бабы. Вот увидите, скоро она вернется домой, свежая как огурчик.

Реми поблагодарил ее и пошел в спальню. Он не знал, верит ли Хема своим словам или просто хочет доказать ему свою преданность. Рошан жаловалась, что мама дурно обращалась со всеми слугами. Неужели Хема не испытала на себе ее гнев?

— Доброе утро, — сказала Ширин, когда он зашел в палату на следующий день, и Реми вдруг услышал шум прибоя и ощутил густое тепло утреннего солнца.

Через два дня после навджота[67] Реми отец отвез всю семью на неделю в Гоа. Верховный жрец так нахваливал Реми за выученные молитвы, что мальчик еще долго сиял от гордости. Сирус обвел рукой широкое Аравийское море и сказал: «Видишь, сынок? Всего два дня назад это море было меньше вполовину. Но за то, что ты так хорошо выучил молитвы, Господь расширил его, чтобы ты мог им полюбоваться».

Семилетний Реми ни на миг не усомнился, что это правда.

Отпуск прошел прекрасно; его родители не играли в молчанку, между ними не было обычного напряжения. На следующий день после приезда Сирус заплатил рыбаку, чтобы тот прокатил их на своей деревянной лодке. Реми как сейчас видел профили родителей на фоне ясного голубого неба. Ветер трепал мамины волосы длиной до плеч, папа сидел, обняв жену, а рыбак с обнаженным торсом рулил лодкой. Реми тут же замутило, но Сирус показал, как качаться на волнах, и тошнота отступила, а Реми восторженно взглянул на отца и подумал, что мудростью тот не уступает самому Господу.

Следующим вечером на закате они поехали в круиз по реке Мандави.

— Мы увидим дельфинов? — спросил Реми, когда они садились на паром.

Сирус покачал головой.

— Но я хочу посмотреть на дельфинов, — закапризничал Реми.

— В другой раз, — ответила Ширин. — Так поздно вечером их не бывает. Дельфины уже спят с мамой и папой. Они тоже устают.

— Почему? Они же не работают.

Ширин изобразила удивление.

— Арре! Как это не работают? Думаешь, легко плавать весь день? Помнишь, прошлым летом мы ездили в Джуху?

— Ну да.

— Разве ты не уставал после бассейна?

Реми посерьезнел и кивнул.

— Спокойной ночи, дельфины! — крикнул он, перегнувшись через ограждение. Ширин схватила его за ремень. — Спокойной ночи, рыбы! — Он повернулся к матери. — Волны тоже устают, — сказал он, — когда же они отдыхают?

Ширин улыбнулась и усадила его на колени.

— Очень поздно ночью, когда становится совсем темно, — пробормотала она и уткнулась носом в его макушку.

Забили барабаны, и на палубу вышли исполнители гоанских народных танцев.

— Мам, смотри, феи! — воскликнул Реми и стал восторженно наблюдать за танцорами, к которым присоединились несколько пассажиров. Музыка напомнила ему церемонию навджот, где ему довелось потанцевать с Зенобией — девочкой из соседнего дома.

Он повернулся и хотел было что-то сказать отцу, но к Сирусу подошла танцовщица и протянула руку. К удивлению Реми, папа вскочил. Было так странно смотреть, как он танцует с феями и эльфами.

— Мамочка! — возмущенно воскликнул Реми, но Ширин засмеялась и захлопала в ладоши в такт песне конкани[68].

Небо над головой окрасилось в густой медовый цвет и вспыхнуло алым, будто кто-то разжег костер. Солнце уменьшилось и стало похоже на красный стеклянный шарик, закатившийся за далекий берег. Реми загрустил, когда оно скрылось за горизонтом, и захотел, чтобы оно возвратилось.

— Мама, смотри, — воскликнул он и начал выкручиваться у нее на коленях, — солнце растаяло!

— Завтра оно вернется, вот увидишь, — сказала Ширин. — Обещаю.

Но несмотря на праздничную атмосферу, грусть никуда не делась, и Реми усвоил первый урок утраты: за ликованием всегда следует печаль, а человек тоскует по тому, что больше всего ценит.

Наутро родители разрешили ему подольше поспать. Когда Сирус наконец помог ему одеться, они взялись за руки и вышли на крышу, где располагался ресторан отеля. Там уже подали завтрак. Мать была в клетчатой рубашке и широких брюках; она перевязала волосы шелковым шарфом. Перед ней стоял стакан арбузного сока. Она смотрела на море. Хотя в ресторане было полно народу, Ширин держалась особняком и поражала своим спокойствием. Она являла собой воплощение умиротворения. Глядя на нее, Реми затаил дыхание; в тот момент она казалась ему самой прекрасной женщиной на свете.

— Мамочка, — воскликнул он, когда они приблизились. Ширин повернула голову и улыбнулась.

— Доброе утро, — произнесла она, и солнце заплясало на кромке ее стакана.

Мальчик моргнул, запомнил этот миг. Будь это фотография с подписью, он бы написал: «Вот оно, счастье».

Все свое детство Реми берег от матери свои секреты, и когда Кэти сказала, что пора рассказать ей о Моназ и ребенке, все его существо инстинктивно этому воспротивилось.

— Не думаю, что сейчас подходящее время, — ответил он. — Она еще слаба здоровьем, я не могу рисковать. Она может отреагировать как угодно.

Повисла долгая тишина.

— Алло? — наконец произнес он.

— Да, я здесь, — ответила Кэти и добавила после паузы: — Просто задумалась, кого ты оберегаешь. Ширин или себя?

Реми плохо спал накануне ночью. Накопился стресс от постоянного пребывания в больнице. Он сразу обиделся.

— Нехорошо так говорить, Кэти. Ты знаешь, как я забочусь о матери. Я не допущу, чтобы ее состояние опять ухудшилось.

— А с чего оно должно ухудшиться? — удивленно спросила Кэти. — Ты же не собираешься признаться в серийных убийствах? Мы планируем усыновить чудесного невинного младенца! С какой стати от этой новости ее состояние ухудшится? Наоборот, у нее будет ради чего жить.

Реми почувствовал себя загнанным в угол. Идея усыновления вызывала у многих парсов инстинктивное неприятие, но он не знал, как к этому относится мама. Что, если она обрадуется, узнав, что у нее будет внук? Он не планировал брать ее с собой в Америку. Сможет ли она пережить отвержение? Они едва-едва достигли равновесия, и он старался не раскачивать лодку.

— Реми, — окликнула его Кэти, — ты ничего не ответишь?

— Послушай, доверься мне. Я знаю мать и сам решу, когда ей сообщить. Выберу подходящий момент.

— Господи. Ты буквально через пару дней сядешь в самолет с какой-то девчонкой. Думаешь, Ширин не узнает? Сам говорил, что у вас, парсов, тесная община. Разве ты сможешь скрыть от матери такую тайну?

— Погоди…

— Нет. Нет, Реми, мы не станем начинать нашу жизнь с ребенком с тайн и стыда! Я на это не согласна.

Он разозлился.

— Ты вообще себя слышишь? Это наше с мамой дело! Думаешь, ты лучше меня понимаешь, что тут за ситуация?

— Но это и мое дело тоже! Или ты со мной вообще решил не советоваться?

— О чем ты говоришь? — Тут его осенило. — Ты расстроилась из-за приезда Моназ? Вот из-за чего этот спор?

— Хватит перевирать мои слова. Ладно, Реми, забудь. Поступай как знаешь. Но я лично не представляю, как можно скрывать такое от матери. Моя мама очень бы расстроилась, если бы я ей не сказала.

Реми прикусил язык, чтобы не выпалить первое, что пришло в голову: «Ну значит, тебе повезло! Тебе не надо волноваться, что подумает мать, ты можешь рассчитывать на безоговорочную поддержку! Тебе не пришлось расти в таких условиях, как мне, и всю жизнь тащить на себе этот груз».

— Слушай, даже мой отец был против усыновления, — сказал он. — Он как-то мне сказал, я помню. А мама намного консервативнее его. Да, я не имею понятия, как она отреагирует. Но догадываюсь, что плохо.

— Может, она тебя удивит.

— Вполне возможно. — Он вздохнул. — Мы можем сменить тему? Я скажу ей через пару дней, обещаю. Надо просто дождаться нужного момента.

Бомбейцы замерзали: внезапно наступили холода. Все надели свитеры и шерстяные шапки. Реми усмехнулся, увидев Хему в сари, натянутом поверх вязаного свитера. Она жаловалась на бараф — лед, — хотя в тропическом городе льда никто отродясь не видал. Он с улыбкой достал телефон и показал ей фотографию, где они с Кэти расчищали дорожку после метели. Хема посмотрела на него как на космонавта или инопланетянина.

Он пригласил на обед Гульназ, и та тоже пришла в свитере. Термометр показывал двадцать два градуса — семьдесят два по Фаренгейту, как подсказал Гугл. Реми наслаждался прекрасной погодой и радовался, что сбежал от суровой зимы в Огайо. Но Гульназ в ужасе уставилась на него, когда он открыл дверь в одной футболке.

— С ума сошел? — ахнула она. — Ты же замерзнешь! Или у тебя в Америке мозги свернулись?

— Добро пожаловать, Гульназ, — ответил он. — Мне совсем не холодно. Семьдесят два по Фаренгейту же, тепло. В Огайо сейчас пять.

— Что за заморский Фаренгейт, а? Скажи, сколько это по Цельсию, чтобы все нормальные люди тебя поняли! — Гульназ зашла в гостиную. — Почему у вас, американцев, вечно всё на свой лад? Вы даже на метрическую систему не перешли!

Реми улыбнулся.

— Вот почему хорошо быть единственной в мире сверхдержавой, дорогая.

Гульназ огляделась.

— А где твоя мама?

— У себя в комнате. Хочешь зайти поздороваться?

— Сейчас. — Гульназ взяла его за руку. — Скажи, как ты? Как у вас дела после возвращения домой?

Реми задумался. С одной стороны, с мамой стало проще. Она охотнее общалась. Он радовался, что не приходится ездить в больницу и стоять в пробках в час пик. Он нанял дневную сиделку, Глэдис, которая была дружелюбна и знала свое дело. Моназ часто заходила после занятий и рассказывала о своих профессорах. Иногда оставалась до ужина и делала уроки в гостевой комнате, а потом присоединялась к ним. Реми с матерью радовались ее визитам.

С другой стороны, Реми не хватало больничной суеты, разговоров с родственниками других пациентов, с медсестрами и врачами, что приходили проведать Ширин. Он постоянно тревожился, что мать снова заболеет и придется везти ее в больницу по запруженным улицам, где никто никогда не пропускает скорую, потому что на проезжей части попросту нет места. Их большая квартира была спокойной, тихой и удобной, правда, по вечерам он перестал ходить к Джанго и расслабляться за выпивкой и беседой. Вместо этого он теперь приглашал друзей к себе на обед или на чай.

— Чалта хай, — ответил он Гульназ расхожей бомбейской фразочкой, — всё нормально, более-менее. Справляемся.

— Тебе одиноко?

Реми удивился ее проницательности.

— Да, конечно. Я скучаю по своей жизни. По Кэти.

— А мама? Как вы общаетесь?

Реми пожал плечами, не зная, на что намекает Гульназ. В детстве их отношения с друзьями и одноклассниками основывались на общих интересах: крикете, увлечении лимериками, фильмами и популярной музыкой. Ему бы не пришло в голову обсуждать с ребятами свои семейные проблемы. Но Гульназ жила за три дома от него, пока в шестнадцать лет не переехала с семьей на Хьюз-роуд. Неужели всей округе было известно о его натянутых отношениях с матерью?

— Реми, — сказала Гульназ, — я не допытываюсь, йаар[71]. Просто… не знаю, помнишь ли ты, но однажды — кажется, дело было в третьем классе — я зашла к вам в субботу, а твоя мама только что вернулась домой. Кажется, она ездила в Бандру. И я… как бы это сказать…

— Что? Что-то случилось?

Гульназ с любопытством посмотрела на него.

— Ты правда ничего не помнишь?

Он покачал головой.

— Извини. Не помню.

— Она… ты хвастался, что по итогам семестра стал первым в классе по успеваемости. Помнишь, мы с тобой всегда соревновались, кто лучше учится? Твой табель лежал на столе. Будь у меня такие хорошие оценки, моя мать угощала бы джалеби[72] весь район… Но Ширин…

— А что Ширин?

— Она очень на тебя разозлилась. Сказала, что ты выпендриваешься и должен быть скромнее. Я… я никогда не забуду этот случай, это было так странно. Другие родители всегда гордились нашими достижениями.

В памяти Реми что-то шевельнулось, как червячок, но он не был уверен, что воспоминание не ложное, что слова Гульназ его не спровоцировали.

— Я правда не помню, — ответил он.

— А я очень хорошо это запомнила, — сказала Гульназ. — В комнату еще зашел твой папа и очень рассердился на твою мать, а потом повел нас в «Кайлаш» есть мороженое. И праздновать твои успехи. Так он сказал.

— Похоже на него, — ответил Реми. — Не знаю, почему мать так разозлилась. Но да, она вечно повторяла, что надо быть скромнее. Может, боялась сглаза. Вот только суеверной она не была… Ладно, все равно это было давно.

— Конечно, — поспешила согласиться Гульназ. Она подошла к Реми. — Я просто хочу сказать, что ты мне как брат. Если тебе что-нибудь понадобится, пока ты в Бомбее, ты попроси, ладно? Я заботилась о родителях до самой их смерти. Я знаю, как это тяжело.

— Спасибо, Гулу. Ты всегда была очень ко мне добра. И совсем не изменилась.

— Арре, я уже старая. В моем возрасте уже не меняются.

— Прости, что не поддерживал связь. Плохой из меня друг. Не хочу оправдываться, но жизнь такая, совсем времени нет…

— Ради всего святого, Реми, прекрати. — Гульназ серьезно на него посмотрела. — Я всегда понимала, почему ты решил забыть о своей жизни в Индии. Мы с дядей Сирусом часто виделись в храме огня, он передавал мне все твои новости. Он очень тобой гордился.

— Отец всегда рассказывал о встречах с тобой. Он так им радовался.

— Я любила дядю Сируса, — призналась Гульназ. — Помнишь, как он собирал всех соседских детей и водил в китайскую забегаловку?

— Да. Хорошее было время.

— А ты сам туда ходишь? Бывал с тех пор, как приехал?

— Где? В китайской забегаловке?

— Нет, дурачок. В храме огня.

— Нет, я… — Реми покачал головой. — Ты же знаешь, я не религиозен.

— Но хотя бы носишь седре и кошти[73]?

Реми замялся; Гульназ смотрела на него так серьезно, что ему стало не по себе.

— Я ношу седре. Очень удобная пижамная рубашка. А кошти, если честно, у меня даже нет.

— Ясно. — Гульназ не пыталась скрыть разочарование. Но потом вдруг повеселела. — Пойдем. Я куплю тебе новый кошти в магазине при храме. Заодно вознесем благодарность за выздоровление матери.

— Сейчас? А как же обед?

Она отмахнулась.

— Мы мигом вернемся, йаар. Мой водитель высадит нас у самого входа. Пойдем.

— Гулу, да не надо, — запротестовал он. — В этом нет нужды.

Гульназ встала перед ним, скрестив руки на груди. Реми покачал головой, удивляясь, что планы так резко изменились. Он проверил, как мама, и зашел в спальню за бумажником. Перемена в поведении подруги его обеспокоила. Он надеялся, что чувство вины из-за того, что Гульназ вышла за мужчину другой веры, не превратило ее в религиозную фанатичку.

В машине Гульназ были тонированные окна. Они приглушали яркие краски Бомбея, и город по пути в храм выглядел почти благожелательным.

— Помнишь Черепаху? — спросила Гульназ. — Умер в прошлом году. Машина сбила.

— О нет, — Реми ахнул. Черепаха, местный попрошайка, считался чем-то вроде достопримечательности их квартала, когда Реми был маленьким. Соседский мальчишка дал калеке это прозвище, и оно прижилось. Черепаха родился с короткими отростками вместо рук и ног и с их помощью передвигался по городу, сидя на деревянном скейте. Каждое утро он приезжал на автобусную остановку; там кто-то из пассажиров переворачивал его на спину, и Черепаха лежал лицом вверх и благодарил всех, кто бросал мелочь в стоявшую рядом металлическую чашку. В конце дня за ним приходила женщина. Иногда Реми видел, как они пересекали улицу: женщина вытягивала руку и просила машины остановиться, а Черепаха проезжал мимо на своем скейте. Реми так и не узнал, кем приходилась Черепахе эта женщина. Матерью? Женой?

— Господи. Как давно я о нем не вспоминал, — сказал он.

— На самом деле его звали Сукендар, — ответила Гульназ. — Я только несколько лет назад об этом узнала. Я устроила его в приют для бездомных. Он старый уже стал. Но ему там не нравилось. Говорил, что скучает по уличной суете. Остановка стала его домом.

Эти ежедневные столкновения представителей разных социальных классов и попытки людей вроде Гульназ улучшить жизнь бедных стали отличительной чертой Бомбея. В этом городе от бедности было не спрятаться нигде, тут не было закрытых престижных кварталов, как в Кливленде или Огайо. Люди жили спина к спине, а в тени сверкающих небоскребов вырастали трущобы и самострой. И хотя обеспеченные граждане постоянно жаловались на неудобства, причиняемые им обитателями трущоб, время от времени какой-нибудь добрый человек брал под крылышко семью бездомных, покупал детям одежду, а то и обеспечивал все семейство питанием.

— А как ты узнала его настоящее имя? — спросил Реми.

— Взяла и спросила, — ответила Гульназ. — Мне надоело просто ходить мимо. Годами я, по сути, его игнорировала и считала себя хорошим человеком, потому что всегда давала ему милостыню. Но однажды просто села рядом, и мы разговорились. Помнишь старый фильм, «Месть и закон»[74]? Он знал его наизусть, слово в слово, каждую сцену. Представляешь, Реми, какой это был умный человек?

Реми вздохнул. Сколько же в мире способных людей, которые не могут реализовать свой потенциал? Кем стал бы Черепаха, если бы кто-то вроде Гульназ поддержал его раньше? Если бы с самого детства нищета и увечье не определили его судьбу? Когда Реми было три — четыре года, он думал, что каждый старик с седыми волосами, которого они встречали на улице, был бедным и нуждался в их помощи. Он тянул отца за рукав и умоляюще смотрел на него, чтобы папа дал бедняге денег. Как-то раз они пошли в магазин сухофруктов перед праздником Дивали, когда на улицах было полно народу, и Сирус встретил друга, пожилого парса. Они спокойно разговаривали, а Реми вдруг громко сказал: «Папа, дай этому бедному дяде денег! Хватит болтать, ты ему не помогаешь!» Папин друг вопросительно посмотрел на покрасневшего Сируса; тот поспешно извинился и все объяснил. Старик расхохотался, погладил Реми по голове и сказал: «Благослови тебя Господь, дитя. Пусть Ахурамазда[75] всегда будет к тебе благосклонен, сынок».

Что ж, Господь и впрямь оказался благосклонен к Реми, но как насчет миллионов несчастных вроде Черепахи? Не Господь оставил его, а такие же люди, как и он сам. В том числе Реми. «Что сделал ты, чтобы изменить ситуацию на своей родине? — спросил он себя. — Тебе повезло сбежать, и теперь ты ведешь себя так, будто это не твое дело. Но ты по-прежнему несешь ответственность».

— Гулу, — сказал он, — я… Порекомендуешь мне благотворительные организации в городе, которым можно перечислить деньги? Я хочу подписаться на регулярные пожертвования. Это не спасет всех, но кому-то поможет, правда?

— Да, несколько жизней ты сможешь изменить, — тут же ответила Гулу, — я составлю тебе список местных фондов.

— Спасибо, — ответил Реми и пожал ей руку.

Реми сидел в гостиной с подрядчиком и обсуждал ремонтные работы в квартире. Требовалось починить потолок с осыпавшейся штукатуркой, покрасить стены во всей квартире и частично заменить плитку на полу.

— А главное, надо приступить срочно, — предупредил Реми. — Поставьте нас в начало списка, босс. Я щедро заплачу.

Подрядчик улыбнулся.

— Мне сказали, что вы приехали из-за границы, сэр. Наверно, хотите скорее вернуться домой?

Хотел ли он вернуться? И да и нет.

— Я здесь еще неделю минимум, — ответил он. — Планирую проследить за ремонтом.

Мама была слишком слаба и не смогла бы выполнять функции прораба. К тому же у него возникли другие проблемы с возвращением в Колумбус. Он никак не мог купить два билета на самолет даже бизнес-классом. Он попал в «горячий» сезон: тысячи индийцев возвращались в Штаты, навестив свои семьи на праздники.

Он также медлил с визитом к Дине и Первезу, чтобы утвердить новые договоренности. Впервые за всю его взрослую жизнь Реми получал удовольствие от общения с матерью. Бывало, она рассказывала истории из своего собственного детства, например вспоминала своего отца, которого очень любила, и эти рассказы утоляли давно мучившую его жажду, которую он сам так долго не замечал. Его дедушки и бабушки умерли до его рождения или когда он был очень маленьким. Ему хотелось узнать больше о своей семье.

Два дня назад за обедом Ширин призналась:

— Знаешь, другие хирурги в нашем городе ненавидели моего отца.

— Почему?

— Он разрешал пациентам платить ровно столько, сколько им по карману. Говорил, что стал врачом, чтобы помогать людям, а не обдирать их до нитки. Другие врачи боялись, что из-за него им придется снизить цены. — Ширин улыбнулась. — Но он был лучшим хирургом-ортопедом в городе, и никто не мог ему указывать. Однажды он прооперировал бедро человеку, который семь лет просидел в инвалидной коляске. Остальные хирурги не желали связываться с этим сложным случаем. А благодаря отцу тот человек снова смог ходить. Пациент был обычным сотрудником банка, но пришел к нам в дом и принес самый большой букет цветов, что я только видела в жизни. Мне было семь лет, но я до сих пор помню запах этих роз.

— Папа как-то сказал, что плакал как ребенок, когда дедушка умер, — припомнил Реми, накладывая себе окру[77]. — Даже когда его собственный отец умер, он так не горевал.

На лице Ширин мелькнуло выражение, которое Реми не смог расшифровать.

— Да, — наконец произнесла она. — Мой папа любил твоего отца как родного сына. Они были очень близки.

Через год после женитьбы на Ширин Сетна Сирусу Вадии предложили повышение по службе с переездом в Джамшедпур. Сирус состоял в руководстве металлургической компании «Тата Стил» и часто бывал в этом городе; он пытался пленить Ширин рассказами о его широких бульварах и зеленых парках. Джамшедпур был единственным городом в Индии, которым управляли не местные власти, а металлургическая корпорация, известная своей эффективностью и гражданской ответственностью.

Ширин, бомбейка до мозга костей, пришла в ужас.

— Как можно сравнивать это захолустье с нашим Бомбеем? Чем мне там целыми днями заниматься, пока ты будешь на работе? Я помру со скуки.

— Подумай, Ширин, — сказал Сирус. — Мне повысят зарплату на тридцать процентов. Жить там дешевле, а на работе дают много льгот. Говорю же, мы сэкономим столько, что через пару лет я смогу открыть собственную инженерную фирму.

Ширин сомневалась и пошла к отцу посоветоваться. Фрамроз с сочувствием выслушал дочь. А когда она договорила, сдвинул очки на переносицу и сказал:

— И какого совета ты от меня ждешь? Уйти от мужа?

— Папа! — воскликнула Ширин. — Конечно, нет. Я его люблю.

— Хорошо. Любишь — значит, должна за ним всюду следовать. Так принято в Индии, бета[82]. Я-то думал, мы с твоей покойной мамой тебя этому научили.

Ширин уехала в Джамшедпур с тяжелым сердцем, но через три месяца начала привыкать к ритму местной жизни. Супруги Вадия вступили в престижный клуб «Юнайтед», где вскоре познакомились с другими руководителями корпорации и их женами. Ширин сблизилась с Жасмин, супругой Бехрама, правой руки Сируса. Жасмин была добродушной, шумной и веселой, и вскоре женщины стали устраивать совместные обеды трижды в неделю. По субботам их мужья играли в клубе в бильярд. Ширин постепенно полюбила Джамшедпур, его удобную уличную планировку, тенистые парки и окружавшие город холмы.

Но больше всего она любила их просторное солнечное бунгало и раскинувшийся вокруг сад. У их садовника Джайпракаша был пятилетний сын Чоту; четыре раза в неделю Ширин учила его читать и писать. Она с упоением наблюдала за мальчиком, на лице которого расцветало радостное изумление, когда он понимал, что у него получается все лучше и лучше, и радовалась вместе с ним, когда он научился писать свое имя.

Узнав, что беременна, Ширин сразу представила, как будет читать сыну вслух, а он будет сидеть у нее на коленях и помогать ей переворачивать страницы, обдавая ее своим сладким дыханием. Почему-то она не сомневалась, что у нее родится мальчик; видимо, общение с Чоту так на нее повлияло.

Восторженный Сирус заявил, что ему все равно, какого пола родится ребенок, но если это будет мальчик, к двенадцати годам он научит его водить машину.

— А девочку не научишь? — со смехом спросила Ширин.

— Если родится девочка, я буду каждый день вплетать ей в волосы свежие цветы и научу ее танцевать. Вот так, — он закружил Ширин по комнате.

— Что за двойные стандарты. Девушка за рулем в Бомбее не редкость.

Сирус улыбнулся.

— Я научу своих детей водить, танцевать, свистеть, играть в крикет… я всему их научу.

— Арре, — ахнув, протянула Ширин, обращаясь к стенам. — Еще один ребенок не родился, а он уже говорит о нескольких.

— Ага, — Сирус кивнул. — У нас будет целая крикетная команда. Все красивые, как мама, и умные… — он поймал ее взгляд, — …тоже как мама.

Тем же вечером они пошли на ужин к Жасмин и Бехраму. По пути Сирус забежал в кондитерскую и купил традиционных индийских сладостей.

— Чтобы жизнь была сладкой, — сказал он и преподнес коробку Жасмин. — И в честь наших хороших новостей.

Вечером по пути к машине Ширин споткнулась о булыжник. Сирус метнулся ее поддержать.

— Осторожно, — сказал он, — ты носишь ценный груз.

— Боже, — Ширин рассмеялась и покачала головой, — можно подумать, я — один из твоих транспортировочных контейнеров.

Но Сирус не рассмеялся.

— Контейнеры перевозят металл, — ответил он, — а ты носишь самый хрупкий груз на Земле. Нашего ребенка.

Ширин закатила глаза.

— Ты все девять месяцев будешь со мной нянчиться?

— А ты что думала? — ответил Сирус. — Еще как буду.

В первые месяцы после возвращения из роддома Ширин замечала, что Сирус старается наладить с сыном контакт. Он брал его на руки и играл с ним. Но Силу морщился всякий раз, когда отец доставал его из колыбели, и кричал до красноты. Ширин пыталась объяснить мужу, что Силу реагирует так на всех, что тут нет ничего личного, но муж очень расстраивался. Вскоре он уже прекратил попытки взять сына на руки, вернувшись с работы, и лишь смотрел, как тот лежит в колыбельке, и спрашивал: «Как малыш?» При этом часто уходил в другую комнату, не дождавшись ответа.

К вечеру Ширин так уставала, что приучила себя не обращать внимания на поведение мужа. Три месяца они спорили, надо ли нанимать няню. Сирус умолял найти кого-нибудь в помощь, чтобы у них появилось хотя бы какое-то подобие социальной жизни — например, чтобы они могли хоть иногда ходить в клуб. Но Ширин не хотела расставаться с сыном ни на минуту.

Однажды воскресным вечером в дверь постучали. Вошла пожилая католичка, которую звали Рита, и объявила, что она их новая няня с проживанием.

Ширин хотела было возразить, но Силу заплакал, и Рита тут же подхватила его на руки, потерла ему спинку и произнесла: «Ну тихо, тихо, маленький мужчина, успокойся». Она повернулась к Ширин.

— Вы каждый день массируете ему спинку? — уточнила она.

— Нет, — ответила Ширин. Ее никто не учил так делать.

— Это очень важно, — заметила Рита. — Видите? Вот так, круговыми движениями. Это улучшает кровообращение.

Ширин повернулась к Сирусу.

— Хорошо, — сказала она.

Когда Силу исполнилось полгода, приехал ее отец. Увидев внука, Фрамроз заплакал. Провел руками по спине и конечностям младенца, время от времени надавливая большими пальцами. «Ничего не поделать», — сказал он, закончив осмотр, и, хотя другие врачи говорили то же самое, услышав это от отца, Ширин разрыдалась.

Вечером Сирус и Фрамроз сидели за столом и выпивали. Отец сказал:

— Такое несчастье, дикра[86]. Лучше как можно скорее завести еще ребенка.

Ширин на цыпочках вышла из комнаты, пораженная отцовской жестокостью. Силу вовсе не был для нее обузой, как им всем казалось. Если бы они смогли увидеть его ее глазами: как он улыбался, когда пукал, как проницательно смотрел на нее, будто знал все ее тайны, каким прелестным казался в желтой шапочке, которую она ему купила. Лишь они с Ритой понимали, какое он сокровище.

Рита заменила ей Сируса, который часто ездил в Бомбей по работе. Ширин пару раз спросила, можно ли поехать с ним; предлагала остановиться у ее отца. Но Сирус, кажется, не слишком радовался такой перспективе: видимо, его пугали логистические сложности путешествия с ребенком-инвалидом.

Ширин знала правду: Сирус стыдился сына и не хотел, чтобы друзья и коллеги видели, кого он произвел на свет. Это осознание очень ранило. А еще в ней клокотала безмолвная злость на мужа. Ну зачем он притащил ее в этот захолустный городок? Случилось бы несчастье, если бы они по-прежнему жили в Бомбее? Знать это наверняка было невозможно, но Ширин не сомневалась, что бомбейские врачи более опытны и компетентны.

Однажды вечером Сирус вернулся с работы, поцеловал жену в щеку, поздоровался с Ритой и пошел в душ. Ширин сидела на кровати и ждала его. Он вышел из ванной комнаты с мокрыми волосами, в одном полотенце, и она вдруг спросила:

— О чем вы говорили с врачом, который принимал роды? С тем, который не хотел, чтобы я видела Силу, мою плоть и кровь?

— Что?

— Он сказал, что, если я посмотрю на него, мне будет тяжело с ним расстаться. Что вы тогда задумали?

Сирус покачал головой, натягивая пижамные штаны.

— Что за муха тебя укусила? Зачем заставляешь меня заново переживать худший день в моей жизни?

Ширин отпрянула, будто он ее ударил.

— Худший день? День рождения нашего сына — худший день в твоей жизни?

Он схватил ее за запястье и усадил рядом с собой на кровать.

— Ширин, прости. Я не то имел в виду. Прошу, джаан, не надо так. Ты должна понять. У меня было столько надежд на моего… нашего ребенка. Нашего первенца. Я несколько месяцев планировал, чем мы вместе займемся. Чему я его научу, как буду им гордиться, всем показывать. А у нас родилось такое. И это на всю жизнь.

Она отдернула руку.

— Скажи мне, Сирус, и не лги. Ты любишь его?

Сирус растерялся.

— Я… я не знаю. Не знаю, смогу ли полюбить. Я все еще в шоке, понимаешь? Дай мне время, Ширин. Попытайся понять. Мне нужно время. — Заметив, что его слова не убедили Ширин, он добавил: — Вспомни, чем я занимаюсь. Я инженер. У меня талант решать задачи. Но тут я ничего не могу исправить.

— Да нечего тут исправлять, — закричала она. — Его не надо исправлять! Он и так идеален, разве не видишь?

Сирус встал, неотрывно глядя на жену. Закусил нижнюю губу.

— Если ты считаешь его идеальным, я снимаю перед тобой шляпу, йаар[87], — наконец произнес он. — Но не стану врать. Я испытываю ужас при мысли, что надо возвращаться с работы домой. А вот раньше… — Он смахнул слезы и вышел из комнаты.

Пусть не спешит, подумала Ширин; он еще научится любить сына и видеть не увечья Силу, а его душу. Тем временем в ее сердце хватит любви, чтобы компенсировать равнодушие и презрение мира к ее ребенку. Теперь ее единственная задача — оберегать и защищать Силу. И она поклялась ее выполнить.

Во второй раз Ширин забеременела случайно и, узнав об этом, три дня ничего не говорила Сирусу. Когда же наконец сказала, его лицо отобразило все бушевавшие в ней противоречивые чувства. Она присматривалась к мужу и думала: если он обрадуется, я тоже буду радоваться. Сирус слабо улыбнулся и обнял ее.

— Нам это нужно, — сказал он. — Обещаю, этот ребенок родится в лучшем роддоме Бомбея. Хочу, чтобы ты прямо сейчас поехала в Бомбей, на консультацию к гинекологу. Попроси отца порекомендовать хорошего врача. Завтра же куплю билеты на самолет.

— Врач сказал, что то, что произошло с Силу, — случайность. Этого больше не повторится.

Он крепко ее обнял.

— Конечно.

И всё же они решили не рисковать. Когда Ширин была на седьмом месяце, они с Сирусом, Силу и Ритой полетели в Бомбей и поселились в квартире у Фрамроза. Через несколько дней Сирус улетел в Джамшедпур, но звонил Ширин каждый день утром и вечером. А Ширин вдруг поняла, что скучает по своей жизни в Джамшедпуре. Она больше не общалась с друзьями по колледжу. Первое время терпела визиты отцовских приятелей, но заметила их нездоровый интерес к увечьям сына — они жалостливо кудахтали, раздавали идиотские советы, как «вылечить» Силу: съездить к мудрецу, сходить к астрологу, заказать молебен в католическом храме на Махиме, — и решила больше не принимать посетителей. Ей хватало общения со своим мудрым и серьезным отцом и заботы о ребенке. «О детях», — напомнила она себе.

За неделю до предполагаемой даты родов Сирус вернулся в Бомбей, получив разрешение работать в головном офисе после рождения ребенка. Ширин обрадовалась, увидев его, но не могла отрицать, что присутствие Сируса, встревоженные взгляды, которые он бросал на ее огромный живот, и его попытки сторониться Силу нарушили налаженный ритм последних двух месяцев. С ледяной ясностью она осознала, что роль матери отнимала у нее все время и энергию и исполнять роль жены сил уже не оставалось. Как не осталось и любви. При мысли об этом она заплакала, ведь Сирус был хорошим человеком и любил ее.

По сравнению с жуткими первыми родами вторые прошли очень легко. Как будто Господь решил справедливо воздать ей за два последних года. Все медсестры в родильном отделении сбежались поумиляться новорожденному: его идеальным губкам, длинным ресничкам, гладкой нежной головке, крошечным пальчикам на руках и ногах. Сирус осыпал его поцелуями и не хотел отдавать Ширин даже на кормление. Любовь ко второму сыну вспыхнула в нем мгновенно, и это было так очевидно, что Ширин пришлось отвернуться, чтобы не выдать ревность, которую она испытывала от имени своего первенца.

Ширин хотела назвать ребенка в честь своего отца, но Сирус присел на корточки возле ее кровати и улыбнулся.

— Помнишь гостиницу в Тулузе, где мы жили в медовый месяц? — спросил он.

Ширин с любопытством посмотрела на него.

— Да, но к чему ты это?

— Помнишь, как звали ее хозяина? Как дружелюбно он с нами общался и как мы были там счастливы?

— Конечно. Реми Арнетт. Замечательный человек. А что?

Сирус взял сына на руки.

— Посмотри на него. Ему подходит имя Реми. Давай назовем его так и, всякий раз глядя на него, будем вспоминать то счастливое время.

Парс из Бомбея, названный на французский лад? Одноклассники будут его дразнить, а слуги — коверкать имя. «Но ты же назвала первенца так, чтобы насолить мужу, — рассудила она. — Теперь пусть он сделает то же самое». Она отбросила сомнения; видимо, Сирус уже давно это спланировал и берег это имя как раз для такого случая. И, возможно, он был прав. Память о счастливых днях могла принести им удачу.

Она взяла малыша на руки и покачала его. Тот посмотрел на нее большими светлыми глазами: они были в точности как у Силу и всё же отличались.

— Добро пожаловать в мир, Реми Вадия, — сказала она.

На второй год жизни Реми они достигли хрупкого равновесия. Сируса снова повысили. Ширин искренне радовалась за него и по такому случаю позволила сводить себя в хороший ресторан. Повышение означало, что муж будет еще чаще ездить в командировки, но на Ширин это никак не отражалось: Рита помогала ей растить двух сыновей. По утрам они делили обязанности: Ширин купала одного мальчика, Рита — второго; потом одна из них кормила Силу, а вторая готовила завтрак Реми.

В попытке разжечь потухшую сексуальную искру Сирус предложил сделать вазэктомию. Но Ширин было все равно. Ее интерес к мужу мог возродиться лишь в одном случае: если бы тот полюбил Силу. Но с рождения ребенка прошло уже четыре года, и Ширин осознавала, что этого никогда не произойдет. Жизнь преподала ей самый горький урок: она поняла, что нельзя заставить человека полюбить кого-то насильно.

В день, когда Силу подошел к Реми, который играл на полу с кубиками, и попытался взять один скрюченной рукой, Сируса не было дома. Ширин зашла в гостиную и обнаружила сыновей рядом; Реми терпеливо пытался вложить кубики в руки брата. Ее захватили такие сильные эмоции, что она уронила вазу с фруктами, которую держала в руках. На нее уставились две одинаковые пары глаз.

Реабилитолог сказал, что Силу полезно общаться с братом, и Ширин старалась организовать мальчикам как можно больше совместных игр. Но уже через несколько минут Силу начинал кричать, если у него что-то не получалось, а Реми часто прибегал к ней в слезах и жаловался, что брат его обижает или рушит башню из кубиков, которую он построил.

Двухлетие Реми отмечали дома; пышную вечеринку, как на год, устраивать уже не стали. Сирус взял выходной на работе, а повар приготовил традиционные парсийские праздничные блюда — жареную рыбу и желтый дал с рисом и сладким йогуртом. На десерт Ширин сделала сев — хрустящую сладкую лапшу с золотистым изюмом и жареным миндалем. Она любила готовить это лакомство: оно пробуждало счастливые воспоминания о прежних праздниках. И Сирус любил, когда она стряпала: он предпочитал ее домашнюю еду жирным ресторанным блюдам, которые вынужден был есть на корпоративных обедах и ужинах с клиентами.

Через месяц после дня рождения Реми Ширин решила устроить настоящий пир в Навруз, персидский Новый год: на первое — патра-ни-мачхи, помфрет[91] с зеленым чатни, приготовленный в банановых листьях на пару́, а на второе — плов с курицей и дхансак с далом. На десерт задумала хлебный пудинг. Она хлопотала на кухне, отдавая распоряжения повару, когда услышала душераздирающий крик. Вбежала в спальню, решив, что Силу ушибся, но тут оказалось, что кричит Реми: он сидел, схватившись за щеку, а по лицу стекала струйка крови. Силу сидел рядом, показывал на брата пальцем и рассеянно улыбался.

Ширин упала на колени.

— Реми, — закричала она, — что случилось? Откуда кровь?

— Он меня укусил, — возмущенно ответил плачущий Реми.

— Укусил? Кто укусил? — спросила Ширин, хотя ответ был ей прекрасно известен.

— Бхай[92]. Бхай меня укусил.

Рита зашла в комнату и взяла Реми на руки, а Ширин принялась допрашивать Силу.

— Это правда? — спросила она. — Ты укусил брата?

В ответ Силу лишь улыбался. Рассеянно, тупо и злобно.

— Ах ты негодяй! — Ширин замахнулась и ударила Силу по голове. Бах! — Ты злой, плохой мальчишка! — Она снова его хлестнула, в этот раз по щеке. Она совсем себя не контролировала, ее рука словно бы жила своей жизнью. Бах! Еще один удар, сильнее прежнего.

Силу завыл, но Ширин, не в силах вынести рыданий Реми, не могла остановиться. Она замахнулась сильнее и ударила его в четвертый раз.

Рита попыталась остановить ее криком, но Ширин замерла, лишь когда раздался другой голос — голос Реми.

— Мама, пожалуйста, — крикнул он, — не бей моего братика! — Реми вырвался из рук Риты и встал между Ширин и Силу.

Ее рука застыла в воздухе. Она переводила взгляд с одного сына на другого. Силу по-прежнему выл, но Реми уже не плакал, хотя в глазах стояли слезы, вот-вот готовые пролиться.

— Иди сюда, — сказала Ширин, — пойдем умоемся.

Она умыла его с водой и мылом, приложила к щеке полотенце и держала, пока кровотечение не прекратилось. Реми не заплакал, когда она полила марлю антисептиком и обработала рану. Она отнесла его в свою кровать, усадила и велела держать марлю у щеки.

Дальше Ширин собиралась позвонить в клинику доктора Мистри и пошла к телефону, но Реми окликнул ее:

— Мама?

Она обернулась.

— Да, мой дорогой?

— Спасибо тебе, что так меня любишь.

Его слова пронзили ее, как нож. Она подошла к кровати и села перед ним на корточки.

— Прости, что я так много времени провожу с твоим братом. Это лишь потому…

— Я знаю, — ответил Реми, покачав головой. — Мне папа сказал. Это потому, что Силу болеет.

Она взяла его за руку.

— Но вы оба живете в моем сердечке. Что бы ни случилось, всегда помни об этом, хорошо?

— Хорошо, — ответил он.

Перед перелетом они дали Силу легкое снотворное, и возле ленты выдачи багажа он все еще посапывал в своем инвалидном кресле. Пока они ждали чемоданы, к ним подбежала миниатюрная женщина в белом сари с голубой каемкой. Ширин еще подумала, что она похожа на монахиню из приюта матери Терезы. По ее раскрасневшемуся вспотевшему лицу нетрудно было догадаться, что на улице жарко.

Женщина коротко улыбнулась Ширин.

— Простите, мэм, мне нужно на минутку побеспокоить мистера Вадию. Это срочно. Я знаю, вы только что приземлились…

Ширин вздохнула. Они едва успели ступить на бомбейскую землю, а Сируса уже звали рабочие дела.

— Конечно, — ответила она и повернулась к Сирусу. — Не волнуйся, я заберу чемоданы. Кули[94] поможет снять их с ленты.

Пока она ждала багаж, Сирус и женщина в белом сари тихонько переговаривались в стороне. Иногда Сирус поглядывал на Ширин; та улыбалась — мол, всё в порядке, она не возражает, что им помешали. Потом Реми заявил, что хочет пить и пи́сать, и она отвлеклась.

— Две минуты, — сказала она. — Потерпи, перед машиной зайдем в туалет, ача?[95]

Когда они забрали вещи, Ширин повела Реми в туалет, а Сирус велел носильщику найти такси и погрузил чемоданы в багажник. Выйдя на улицу, она увидела, что Сирус посадил Силу в машину той женщины в белом сари и туда же положил пару их сумок. Ширин нахмурилась. Она не возражала, чтобы Сирус поехал в одной машине с коллегой, если им нужно закончить разговор, но зачем брать с собой Силу? Почему не отправить его домой с ней и Реми?

— Ему будет лучше в машине с кондиционером, — объяснил Сирус, будто прочитав ее мысли. — Встретимся в квартире. Если приедешь раньше, попроси охранника отнести чемоданы наверх. Сама ничего не поднимай, ладно?

— А ты разве не поедешь за нами? — спросила Ширин, но он уже сел в машину. Не успела Ширин усадить Реми в такси, как муж уже уехал.

Она добралась до нового дома раньше Сируса, моля, чтобы Силу по пути не сходил в подгузник по-большому: Сирус пришел бы в ужас от такого.

Прошло полчаса, но муж со старшим сыном так и не приехали. Ширин открыла все окна и проветрила новую квартиру, где все еще пахло свежей краской. Хотелось выпить чаю, но она слишком устала, и ей было неохота распаковывать коробку и искать чайник. Она открыла пачку сухого печенья и поделилась им с Реми. Подошла к новому, только что установленному телефону, чтобы позвонить отцу, но гудка не было. «Как это, телефон еще не подсоединили?» — раздраженно подумала Ширин.

Реми устал и был на грани истерики. Ширин уложила его в кровать и начала рассказывать сказку. На середине оба уснули.

Ее разбудил какой-то шум. Она открыла глаза и увидела возле кровати Сируса. Он как-то странно на нее смотрел. Ширин испуганно вскочила.

— Сирус, — она взяла его за руку. Его ладонь вспотела. — Ты что так долго? Я уже начала волноваться. — Она огляделась. — Силу нормально себя вел в машине? Тебе нужна помощь?

Он махнул рукой в сторону гостиной, и она проследовала за ним. Но в комнате никого не было.

— Где Силу? — спросила она.

— Ширин. Сядь. Мне надо тебе кое-что сказать. Садись.

Его лицо было напряжено, он не смел смотреть ей в глаза. Ширин вдруг испугалась.

— Где Силу? — повторила она. — С ним что-то случилось? Вы попали в аварию? Сирус, скажи!

— В аварию? Нет. Нет. — Он взял ее за плечи и заставил сесть. — Сядь. С ним всё в порядке. Даже лучше. Он там, где и должен быть. Там, куда надо было поместить его с самого начала.

— Не понимаю. Можешь не говорить загадками? Ты меня пугаешь. Где он?

— С людьми, которые будут прекрасно о нем заботиться. У них большой опыт ухода за инвалидами. Он… он даже не плакал, когда я его туда привез. Извини, что пришлось так поступить, Ширин, но я знал, что ты никогда не согласишься. У нас будет новая жизнь. Мы сможем всё начать с начала. Мы еще молоды, Ширин. Мы могли бы…

Ширин закричала.

Сирус отпрянул.

— Прекрати. Ты разбудишь Реми, — прошипел он, а когда она не послушалась, зажал ей рот рукой. Ширин стала царапаться и отбиваться, но он крепко держал ее, пока она не затихла.

— Ты мой враг? — воскликнула она, когда снова смогла говорить. — Мой заклятый враг из прошлой жизни? Ты так меня ненавидишь, что решил убить мою душу, но сохранить тело? Почему мой сын с незнакомыми людьми? Почему? Оба его родителя живы и здоровы!

— Потому что у него есть брат, — огрызнулся Сирус. — Мальчик, которого кусают и бьют, над которым издеваются. Которым мать пренебрегает.

Она заплакала.

— Откуда ты знаешь? Ты целыми днями пропадаешь на работе. Я люблю Реми. Я стараюсь делать для него все! Он знает, что я его люблю. Я каждый день ему об этом говорю.

Сирус притянул ее к себе.

— Ширин, конечно, ты любишь его. Ты хорошая мать. Но тебя на всех не хватит. Ты отдала Силу почти пять лет своей жизни. Дорогая, ты заслуживаешь лучшего.

— А что он такое, по-твоему? Ненужный клочок бумаги, который можно просто выбросить? Ты спятил, Сирус? Думаешь, я это допущу? Думаешь, мой отец станет терпеть, что его внука воспитывают чужие люди? Это похищение! Я на тебя заявлю! Отец наймет адвоката и…

— Фрамроз в курсе. И он со мной согласен. Это наш единственный шанс сохранить семью.

— Бред. Бред! Папа никогда не стал бы в этом участвовать. Да я скорее с тобой разведусь, чем откажусь от своего Силу!

Сирус строго на нее посмотрел.

— Даже не произноси слово «развод» в этом доме. В моей семье никто не разводился. И как ты собралась жить одна в Бомбее? Мать-одиночка с ребенком-инвалидом?

— Не с ребенком, а с детьми. С двумя сыновьями. Я заберу их обоих.

— Ширин, приди в себя. Я скорее умру, чем отдам Реми. Ты это знаешь.

Она снова заплакала.

— Пожалуйста, Сирус. Не поступай так со мной. Мы не будем тебе глаза мозолить. Ты даже можешь совсем на него не смотреть, когда будешь приходить домой! Я его спрячу.

Сирус, кажется, обиделся.

— Думаешь, я поэтому решил так поступить? Ты что же, не слышала ни слова из того, что я сказал? Я отдал его ради Реми. Чтобы ничто не мешало его спокойному детству. И ради тебя — нет, ради нас! Чтобы мы снова стали нормальной семьей! — В его голосе слышалось отчаяние. — Ширин, подумай. Силу — умственно неполноценный. Думаешь, он сам понимает разницу между домом и приютом? Вчера он ударил Реми в живот. До этого укусил. Но дальше — дальше он может вытворить что-то более опасное. Например, устроить пожар. Или…

— Как он устроит пожар? Он не может даже держать в руках…

— А мы? Что будет с нами, когда мы постареем? Ты хочешь в пятьдесят лет подтирать зад взрослому мужику? Мы-то состаримся, а Силу никогда не повзрослеет. Зачем отягощать бедного Реми такой ношей на всю оставшуюся жизнь? Ширин, послушай, первое время будет очень больно, но пойми, так правильнее. Мне тоже больно, поверь. Но я просто пытаюсь спасти свою семью.

Ширин не ответила. Она долго молчала, а потом подняла голову и устремила на него потухшие глаза.

— Какую семью? — сказала она.

Реми стоял у дома Дины и смотрел наверх. Он пришел без приглашения, даже не позвонил и не узнал, не уехала ли она. Хотел застать ее врасплох и вынудить сказать правду, не дав придумать какую-нибудь легенду. Ему нужна была правда — неприукрашенная, неприкрытая и неподдельная. Если правду спрятать или похоронить, она все равно останется правдой: вот что он должен был ей сказать.

У Дины было честное лицо: не лучшая черта для адвоката. И все же она адвокат, напомнил он себе, заходя в лобби. Искренность, сострадание и материнская ласка, которые она проявляла к нему во время предыдущих встреч, могли быть и напускными, если мама права. Он надеялся, что она ошибается и этим вечером он не разочаруется хотя бы в одном из своих прежних кумиров.

Реми попросил Манджу покормить маму ужином и ушел. Растерянный, возбужденный, добрался пешком до главной дороги и, пока искал такси, весь вспотел. Он пылал от гнева, чистого, как кислород; гнев гнал его вперед, заставляя ненавидеть этот мерзкий уродливый город, его предательство и вероломство. Хотелось сегодня же сесть в самолет и улететь, а Бомбей пусть давится своими ядовитыми газами. Но как ни мечтал он сбежать от своей жизни здесь, ему также хотелось в первый и последний раз столкнуться с ней лицом к лицу и честно заглянуть ей в глаза.

С раннего детства отец внушал ему, что он должен уехать из Индии. Реми только сейчас осознал, что его детские годы прошли словно бы в золотом тумане: он был мечтательным принцем, чьи стопы едва касались земли. Сирус окружил его американскими комиксами и романами, водил в кино на голливудские фильмы, воспитывал на американской фолк-музыке и рок-н-ролле. Парадоксально, но лишь конфликты с матерью не давали ему полностью утратить связь с реальностью. Большинство из них возникало, потому что Реми вставал на сторону отца, когда мать проявляла к нему необъяснимую злобу; она же, в свою очередь, злилась на Реми, что тот защищал отца.

Реми хотелось заплакать прямо там, на улице, но гнев оказался сильнее горя, и когда на светофоре остановилось такси, он, к удивлению водителя, открыл заднюю дверь и сел, игнорируя его возражения и слова о том, что он сегодня больше не работает. Глухим от ярости голосом Реми попросил отвезти его на Пи-Эм-Роуд. Таксист испуганно посмотрел на него и повиновался.

И вот теперь он поднимался на лифте в квартиру Дины, не зная, как поступит, если ее не окажется дома, и боясь того, что может сделать, если ее застанет.

Он позвонил в дверь; открыл старый повар, впустил его и пошел за Диной, которая была в спальне. Она вышла в домашнем платье и тапочках; Реми вдруг стало совестно, что он явился без предупреждения.

— В чем дело? — спросила она. — С мамой всё в порядке?

— Да, — его голос был резок и пропитан ядом.

— Хорошо. Проходи, садись.

Реми остался на месте. Когда повар вышел, он достал из кармана рубашки фотографию Силу и протянул ее Дине.

— Кто это? — спросил он без предисловий. — Прошу, не лгите мне.

Дина взглянула на фотографию. На ее щеке дернулся мускул. В комнате стояла тишина, не считая доносившегося с улицы гула автомобилей. Дина посмотрела на него, и взгляд ее был чистым и честным.

— Сядь, сынок, — безжизненным тоном попросила она. — Я принесу тебе выпить. Понадобится что-то покрепче.

Она вернулась с двумя бокалами коньяка и протянула один Реми. Сама глотнула и велела ему сделать то же самое. Живот крутило; он попытался успокоиться. В глубине души он надеялся, что Дина спросит, зачем он показывает ей фото незнакомого мальчика.

Дина сделала еще один глоток и внимательно посмотрела на него поверх бокала.

— Я всегда говорила твоему отцу, что ты должен знать, — сказала она.

— О чем?

Она перебила его.

— Он должен был тебе рассказать. О старшем брате, Силу. Которого они отдали.

— Они?

— Реми, пообещай, что выслушаешь меня и не станешь перебивать, — надтреснутым голосом попросила она. — Дважды повторить эту историю я не смогу.

Реми долго ждал лифта, но так и не дождался и пошел по лестнице — слишком уж трудно ему было стоять на месте. Несмотря на поздний час, перед возвращением домой он решил проветрить голову и пройтись. Калейдоскоп качнулся, и теперь разрозненные кусочки должны были сложиться в новую картину реальности. Все перевернулось с ног на голову. Реми понимал: прежде чем он снова сможет взглянуть в глаза Ширин, ему придется переосмыслить все прежнее восприятие матери и отца.

Он ударился мыском о что-то твердое, поскользнулся, но удержал равновесие. Посмотрел вниз и понял, что споткнулся о нищего, спящего на тротуаре и укрытого простыней с головой, как труп. Реми пробормотал «извините» и пошел дальше, но нищий откинул простыню и вскочил.

— Саала чутья[97], — крикнул он ему вслед, — смотри, куда идешь!

Реми остановился.

— Извините, — повторил он.

В свете уличного фонаря он увидел, как лицо мужчины исказилось злобой.

— Извините? — рявкнул тот, приблизившись к Реми. На нем была одна только легкая майка. — Глаза потерял? Или для таких богачей, как ты, бродяг вроде нас просто не существует?

— Послушайте, — резко ответил Реми, — я извинился. Я вас не заметил. Темно.

Другие трупы на тротуаре зашевелились. У Реми обострились все чувства; он явственно ощутил угрозу. С полдесятка бездомных поднялись со своих мест; Реми казалось, что они шагают к нему, как в замедленной съемке, и он даже удивился, как быстро они его окружили.

— Что не так, сет[98]? — спросил один из них. Обычный попрошайка — его отец нанимал таких для всяких мелких дел, и, как правило, они даже не осмеливались взглянуть Реми в глаза. Но взгляд этого нищего под покровом ночи пылал ненавистью. — Кто мы для тебя? Животные? Наступаешь на одного из нас и идешь себе дальше как ни в чем не бывало?

Тут в груди Реми что-то лопнуло; злость на родителей из-за событий многолетней давности сменилась гневом на этих оборванцев, и его захлестнуло раздражение. Это же надо такой спектакль устроить и так разобидеться на пустяковую оплошность!

— Уйдите, — крикнул он, — я же сказал, я случайно! Вообще-то по тротуару ходят, а не спят на нем. Если вы…

— Арре, чуп[99]. — Чья-то рука сильно хлопнула его по спине. — А где прикажешь нам спать? Может, пригласишь к себе домой отдохнуть в кровати твоей мамаши?

Реми обернулся и ударил кулаком в нос первого попавшегося человека. Услышал, как хрустнула кость, и ощутил отдачу в плече. Нищий завыл, на миг наступила тишина, а потом кто-то схватил его за рубашку и тоже ударил в лицо. Реми зашатался, но не упал: понимал, что, если упадет, его могут забить до смерти. Он слышал их дыхание и чувствовал сладкий металлический привкус собственной крови.

— Хватит. Хватит! — Сквозь плотную толпу, в центре которой оказался Реми, протиснулся старик. — Арре, бхенчот, я же сказал, хватит! Это племянник Дины-бай.

Бродяги отступили.

— Племянник Дины-бай? — переспросил один из них.

— Что же он не сказал? — угрюмо буркнул другой.

— Мы не знали.

— Чало, сахиб[100]. Пойдемте в квартиру, — сказал повар Дины. — Умоетесь и отдохнете.

— Нет, — Реми выдернул руку, выпрямился и потрогал лицо. — Всё в порядке. Не будем тревожить Дину.

— Но, сахиб…

— Нет. Всё в порядке. Спасибо за помощь. — Он хотел было дать повару чаевые, но понял, что открывать бумажник на улице — плохая идея. Кивнул и поспешил прочь, не обращая внимания на предложения старика вызвать ему такси.

Лишь добравшись до главной дороги, он почувствовал себя в безопасности. Пошел в противоположную сторону от дома, в южный район Бомбея, где часто бывал раньше, — к Элфистон-колледжу, где получил диплом бакалавра по английскому языку и литературе, к галерее Джехангир, куда часто захаживал студентом. Прошел мимо пары булочных и табачных киосков, еще работавших в столь поздний час. Манджу, наверно, уже уложила маму, а значит, ему нечего делать дома. Он шел, пока не наткнулся на открытый ресторан; решил зайти, умыться и заказать что-нибудь выпить.

Зазвонил телефон. Кэти. Реми подумал и сбросил звонок. Если он сейчас поговорит с женой, то может потерять самообладание. Он пережил шок; ему нужно было переварить все, что мать и Дина ему рассказали. А еще он страшился осуждения Кэти. Что за семья — хотя что уж, скажем начистоту — что за отец поступит со своим ребенком так, как поступил Сирус? Кэти будет в ужасе, и, хотя он сам сейчас ненавидел отца, он понял, что не вынесет ее реакцию. И Кэти никогда не поймет, почему мать так долго хранила тайну.

А Реми понимал. Она берегла его от того, что он переживал сейчас: от краха всех его детских убеждений и глупого инфантильного представления, будто весь мир делится на плохих и хороших, которого он придерживался всю жизнь. Но ведь уравнение, где его отец был хорошим парнем, а мать — плохим, никогда не сходилось. Он просто не знал о существовании главной переменной — своего исчезнувшего брата.

Черт. У него был брат. Сколько раз в детстве он жаловался, что у него нет ни братьев, ни сестер? Почему никто ему ничего не сказал, даже дедушка Фрамроз? У них была небольшая семья, но наверняка какой-нибудь дальний родственник должен был знать о Силу. Знала ли об этом мать Первеза? Как родителям вообще удалось скрыть от него такой важный секрет?

Реми дошел до «Дели Дарбар», ресторана, который помнил с детства. Мужчина за стойкой испуганно на него посмотрел, но проводил к столу. Реми заказал пиво и курицу тандури и пошел в туалет. Взглянул на себя в зеркало — растрепанные волосы, кровоточащий порез на нижней губе, безумный вид. Он прилетел в Индию усыновить ребенка, но сейчас и сам похож на ребенка, ввязавшегося в драку школьника, который нуждается в заботе.

Он снова подумал о страшной истории своей семьи и заплакал. Беда была в том, что он и впрямь нуждался в заботе. И помочь ему могла лишь старая женщина, что ждала его дома; женщина, что однажды замолчала, потому что не могла произнести невыразимое. Теперь же он готов был ловить каждое ее слово и упиваться каждой минутой, что им осталась.

Реми допил пиво и подозвал официанта.

На улицах было тихо. «Тихо по бомбейским меркам, — подумал Реми. — В Колумбусе это был бы час пик».

Манджу открыла дверь прежде, чем он сунул ключ в замочную скважину. Приложила палец к губам.

— Мадам только что уснула. Хотела вас дождаться, но я дала ей лекарство от кашля, а от него клонит в сон.

— Ничего, — шепотом ответил он. Все равно сегодня ему уже не хватило бы духу посмотреть матери в глаза.

Ты прилег, вернувшись домой с фотографией в рамке.

Я не думала, что увижу тебя снова, но однажды ты появился на пороге моей палаты. И теперь, хотя разлука неминуема, а может, именно по этой причине, я не хочу ни на секунду выпускать тебя из виду. Знаю, что скоро тебе придется вернуться домой, и когда это случится, ты заберешь с собой солнце. Придется мне смириться и с этим разочарованием, одним из многих в моей жизни. Но пока ты здесь, меня обуревают голод и жадность. Я не хочу делиться тобой ни с кем — ни с друзьями, когда те заходят в гости, ни с Глэдис и Манджу. Даже с торговцем фруктами, с которым ты перебрасываешься парой слов, когда он по утрам приносит апельсины.

Но сейчас отдыхай, мой мальчик. Я знаю, что ты в соседней комнате, и от одной лишь мысли об этом мне хочется жить.

В прошлый раз ты улетел домой в гневе. Каждый день мне приходилось спорить с собой: я не понимала, показывать ли тебе письмо Сируса. Болезнь отца принесла тебе столько горя, что я не могла отдать тебе это самое письмо, пока он был еще жив. А потом… В доме остались лишь мы вдвоем; половина нашей маленькой семьи. Другой половины не стало. Каждый день ты бегал по делам: то в банк, то в страховую компанию и Бог знает куда еще. Пытался привести в порядок отцовские документы. Впервые в жизни мы не ссорились: братья по оружию, объединенные общей утратой. Теперь ты все знаешь и, наверно, удивлен, почему смерть Сируса так меня сломила.

Ответ прост: я любила твоего отца. Точнее, я испытывала к нему весь спектр эмоций, на которые только способен человек: ненависть, любовь, злость, вину, печаль, сочувствие, раскаяние, сожаление. Бывало, тот или иной ингредиент этого коктейля выступал на первый план и затмевал прочие. Представляю, как сложно вам с Сирусом было жить с такой капризной женщиной, которая никак не могла решить, то ли ненавидеть мужа, то ли жалеть. Но, Реми, вообрази, как сложно мне было с самой собой!

Когда ты еще был подростком, я думала, что можно помочь тебе вспомнить, что раньше у тебя был брат. Казалось, это так просто: произнести несколько слов, подстегнуть память, разбить стеклянный колпак, под которым мы жили столько лет, и выпустить тайну наружу. Но я не могла. Ты сделал выбор. Поклялся в верности отцу и научился бояться меня и не доверять мне. Возможно, даже ненавидеть меня. Мысль об этом была как рука, сжимавшая мое бедное сердце.

Не стану лгать — иногда я поражалась твоей слепоте. Неужели тебе не было любопытно, зачем я каждую субботу езжу в церковь Богоматери Горной, на другой конец города? Почему отец никогда не ездит со мной? Почему я всегда возвращаюсь в дурном настроении? Я думала: неужели он совсем не помнит брата?

Вначале, когда мы только переехали в Бомбей, ты, бывало, спрашивал про своего бхай[106], но Сирусу всегда удавалось тебя заболтать. О, как умело он отвлекал тебя от боли, которую сам принес в наш дом! После переезда он взял отпуск на две недели и водил тебя по всему городу: в Музей принца Уэльского, сады Виктории, аквариум, пещеры Элефанта. Отвлекающие маневры Сируса были так же продуманны и сложны, как его инженерные чертежи. Силу бесследно стерся из нашей жизни. Мой отец теперь жил неблизко; мы переехали в новый многоквартирный дом, где нас никто не знал, и почти никто из наших родственников никогда не видел Силу.

Тебе, Реми, было всего три года, ты был чудесным умным мальчиком, и вся жизнь у тебя была впереди. Разве детей в этом возрасте интересуют рубцы на сердце матери?

Один раз — всего один — я едва не сказала тебе правду: в день, когда я поняла, что Сирус планирует отправить тебя в Америку.

— Ты спятил? — закричала я. — Я никогда не отпущу Реми. Ты уже убил меня однажды. Хочешь сделать это снова?

— Я же не прогоняю его навсегда. Он закончит университет и вернется.

— Ты лжешь. Лжешь! Много ты знаешь парсов, которые вернулись домой из Америки? Скажи.

Он пожал плечами.

— Реми не такой, как все. Он знает, что здесь у него хорошие перспективы. Когда он вернется, я помогу ему устроиться на любую работу, какую он только захочет.

— Сирус, прошу, — взмолилась я, — просто возьми его в свою компанию.

— Ширин, наш сын — творческий человек. Он хочет стать поэтом, а не инженером, как его отец, — мягко осадил меня Сирус. — Реми очень талантлив, его профессор мне так сказал.

— Я ему все расскажу, — ответила я. — Я расскажу ему о Силу. И о том, что ты сделал. Если ты отправишь моего сына в Америку, я больше не стану тебя защищать.

Страх промелькнул в его глазах. Но уже через секунду к нему вернулось самообладание.

— Делай что хочешь, — ответил он. — Я не позволю меня шантажировать. И не стану мешать Реми следовать зову сердца.

Сердце, сердце. Сирус готов был рискнуть твоим невозвращением, лишь бы дать тебе то, чего ты хотел. Его не страшили даже одиночество и утрата. А твое сердце хотело в Америку, как я и думала. И Америка твоих грез воплотилась в Кэти.

Увидев ее, я сразу поняла, что́ ты в ней нашел, и почувствовала, как она изменила тебя своей прямотой, широкой американской улыбкой и твердостью, слегка дрогнувшей от огромной любви к тебе. С подачи Кэти мой угрюмый, чувствительный, замкнутый сын превратился в открытого и уверенного в себе мужчину. Она дразнила и смешила тебя. Я так давно не слышала твой смех, спонтанный и расслабленный. «Кэти такая зажигалка, пап», — сказал ты Сирусу по телефону, а я не понимала, о чем речь, пока сама с ней не познакомилась.

Тогда я ощутила бескрайнюю благодарность. Мне нравилось, как игриво вы общаетесь, и даже когда вы окружили своей любовью отца, а про меня позабыли, мне ни капельки не было обидно. Я, неуклюжая, начисто лишенная обаяния, осталась за пределами вашей орбиты. Мой мир был очень узким; в отличие от Сируса, я не понимала шуток Кэти и чуждого мне культурного кода. Он же понимал все ее американизмы, глубокое любопытство и желание исследовать все нюансы бомбейской жизни.

В глубине души я всегда надеялась, что ты вернешься домой и женишься на хорошей девушке из парсийской общины, но теперь до меня дошло, что твой отец с самого начала планировал твой побег, и ты сделал все точно так, как он задумал: нашел американскую невесту и строил будущее на далеких берегах.

Даже когда у нас с Кэти случались стычки во время наших приездов в Колумбус, даже когда ты неизбежно вставал на ее сторону, а Сирус отчитывал меня за мое поведение, даже когда по ее настороженному взгляду я догадалась, что ты рассказал ей о своем детстве и наших с тобой отношениях, я отчасти была ей благодарна. Она была очень предана тебе, и я знала, что она тебя защитит. Даже от меня. Особенно от меня. Твоей неуклюжей матери, начисто лишенной обаяния.

После смерти Сируса я не смогла отдать тебе его письмо, хотя пообещала это сделать. Зачем? У тебя так много отняли: старшего брата, материнское внимание. Я решила: пусть у него останется хотя бы то, что помогло ему пережить детство, — крепкая, неослабевающая любовь к отцу.

Приют Святой Марии для мальчиков с ограниченными возможностями находился возле церкви Богоматери Горной, но Ширин раньше даже не догадывалась о его существовании. Дина попыталась подготовить ее к чистой, но спартанской обстановке приюта, но Ширин все же не сдержала слез, когда они очутились в коридоре. Единственным украшением белых стен служили изображения Иисуса, Ганди и папы Иоанна Павла II. Ширин невольно сравнивала сугубо утилитарную, аскетичную обстановку приюта со своей роскошной квартирой. Она сидела в офисе администрации и ждала сестру Хиллари, а внутри клокотала ярость.

— Где спальни детей? — спросила она Дину. Та сидела, схватившись за лоб, будто тоже только что осознала, как сильно изменились условия жизни Силу.

— В общежитии, — тихо ответила она. — Все мальчики спят в одной комнате.

— В общежитии, — с горечью повторила Ширин. — Как в тюрьме. А мог бы спать в своей прекрасной квартире на Непин-Си-Роуд. — Она не могла сдержаться и не плеваться ядом в Дину.

Зашла сестра Хиллари. Ее худое смуглое лицо обрамлял белый монашеский плат, и было трудно угадать ее возраст, но Ширин предположила, что ей чуть за тридцать. «Она похожа на испуганную птицу», — подумала она и смягчилась.

Но уже через секунду ее симпатия сменилась гневом: монахиня проигнорировала ее и обратилась к Дине.

— Мисс Мехта, — сказала она, — вы так редко удостаиваете нас визитом. Что привело вас к нам сегодня?

— Я — мать Сируса Вадии, — вмешалась Ширин, не дав Дине ответить. — Я хочу увидеть сына. Где он? — Ее вдруг охватило безумное отчаяние; она едва удержалась, чтобы не взять со стола Хиллари стеклянное пресс-папье и не вооружиться им на случай, если ей не позволят увидеть Силу.

Сестра Хиллари метнула на Дину быстрый взгляд и повернулась к Ширин.

— Приятно познакомиться, мисс Вадия, — сказала она. — Спасибо, что доверили нам уход за Силу. Нам очень нравится этот мальчик.

Слова, призванные успокоить, лишь раззадорили Ширин.

— Называете себя приютом, а сами крадете чужих детей! Вы же знаете, что он не сирота!

— Ширин, прошу, — проговорила Дина.

Хиллари покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Я все понимаю. — Она повернулась к Ширин. — Пойдемте, отведу вас к сыну. Сами сможете оценить его прогресс. Таким детям, как он, нужна социализация, миссис Вадия.

Она провела Ширин по коридору, и они вошли в большую комнату, уставленную спортивными тренажерами. Там было человек пять детей, одетых одинаково: в белые рубашки и песочные шорты. Ширин тут же увидела Силу. Тот сидел в инвалидной коляске и тянулся руками к перекладине, пытаясь за нее ухватиться.

— Почему мой сын в коляске? — спросила она. — Дома он понемногу ходил, и нам говорили, что нужно почаще устраивать ему прогулки.

— Мы сажаем его в коляску, чтобы отвезти в спортивный зал и на занятия, миссис Вадия, — пояснила Хиллари. — Уверяю вас…

Но Ширин ее не слушала.

— Силу, — позвала она и поспешила к сыну. Он не ответил, но работавший с ним терапевт услышал ее, постучал мальчика по плечу, сложил его руки на груди и повернул кресло.

— Силу, — повторила Ширин, — это мама.

Она стояла в паре метров от него. Сотрудник подвез его ближе, и Силу запрокинул голову, чтобы на нее посмотреть. Этот жест был настолько знакомым и родным, что ее глаза наполнились слезами. Ширин опустилась на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Мой Силу, — проговорила она и обняла его. — Мой милый маленький мальчик.

Он громко, испуганно вскрикнул и оттолкнул ее. Ширин оцепенела от стыда. А потом испугалась. Неужели он ее забыл? Или его накачали лекарствами? Как можно не узнать собственную мать?

— Миссис Вадия, — сказала сестра Хиллари, кашлянув, — дайте ему время. Ему нужно привыкнуть.

Ширин медленно и неохотно выпустила сына из объятий, но продолжала следить за ним. Силу бормотал что-то себе под нос и смотрел на свои руки. Он совсем не изменился, не считая уродливой стрижки. Раньше у него были красивые шелковистые волосы, чуть длиннее, чем у других мальчишек. Здесь же его подстригли слишком коротко, почти под ноль. Лицо у него осунулось. Кормят ли его пюре? Как тут вообще живется? Почти все обитатели приюта говорили на хинди и выглядели как дети из бедных семей. Почему Сирус выбрал для их сына это мрачное место? Хорошо хоть тренажеры недешевые и сделаны по последнему слову техники.

Ширин повернулась к терапевту.

— Как дела у моего сына?

— Неплохо, мэм. Он славный мальчик. Крепнет с каждым днем. Видите, какие мышцы? — Он дотронулся до бицепсов Силу, и тот захихикал.

— Мне нравятся ваши тренажеры. Они новые?

Сестра Хиллари улыбнулась.

— Да. И куплены на пожертвование вашего мужа. — Она указала на деревянную табличку на стене. — Все это крыло обустроено благодаря щедрости семьи Вадия.

Ширин отвернулась. Оказывается, Сирус тайком от нее создал целую вселенную.

— А он часто приходит навестить Силу? — спросила она.

Улыбка стерлась с лица сестры Хиллари.

— Э-э-э… нет. Но мы знаем, что ваш муж — очень занятой человек. — Она просияла. — А вот мисс Мехта приходит каждую неделю. Силу всегда ее очень ждет.

У Ширин вырвался глухой, утробный вздох. Хиллари обеспокоенно взглянула на нее.

— Миссис Вадия, может, воды?

— Нет. Да. Спасибо. Вода не помешает. — Ширин перевела взгляд с терапевта на монахиню. — На самом деле я хотела бы остаться наедине с сыном на пару минут. У вас есть какой-нибудь отдельный кабинет или комната, где нас никто не потревожит?

— Конечно. — По голосу Хиллари Ширин поняла, что та колеблется, но воспользовалась ее замешательством и взяла коляску Силу.

— Проводите нас, пожалуйста, — вежливо, но твердо попросила она.

Они свернули в другой коридор и зашли в пустой кабинет. Ширин подождала, пока монахиня закроет дверь, и повернулась к Силу.

— Привет, мой дорогой, — заворковала она. — Это твоя мамочка. Как ты, джаан?[109] Хорошо кушаешь? Не болеешь?

Силу склонил голову набок и посмотрел на нее. Потом вдруг улыбнулся и помахал левой рукой. Неужели узнал? Она не понимала.

— Мы по тебе скучаем, — продолжала она. — Я скучаю. И Реми тоже. — Ширин не нашла в себе сил произнести имя Сируса.

— Рем-м-м.

Неужели он попытался произнести имя Реми?

— Реми по тебе скучает, — повторила она.

— Рем-м-м.

Он повторял за ней имя Реми, она в этом не сомневалась. Она огляделась по сторонам: ей так хотелось, чтобы кто-нибудь это услышал. А потом ее пронзила мысль, внезапная и убийственная: что, если Сирус был прав? Сирус, считавший, что у каждой проблемы есть решение? Может, Силу действительно лучше именно здесь, среди таких же, как он? Может, социализация действует на него благотворно? Не слишком ли она его пестовала, тем самым затормаживая его развитие? Ширин закусила губу, чтобы не заплакать.

Потом ей пришла другая мысль: «Теперь я знаю, как нужно, и смогу создать такую же обстановку дома». Можно ведь приглашать детей, чтобы те играли с Силу. Оборудовать в гостевой комнате спортивный зал с тренажерами. Она в отчаянии огляделась. Дина. Ширин вдруг обрадовалась, что Дина тоже здесь. Она сделает все, что потребуется, — добьется своего хоть мольбами, хоть угрозами, но Силу сегодня же уедет с ней домой. Немедленно.

Она открыла дверь кабинета и обратилась к ждавшему в коридоре терапевту.

— Присмотрите за моим сыном, пожалуйста, — попросила она, — и покажите, где кабинет сестры Хилари.

Дина сидела там и пила кофе.

— Дина, — сказала Ширин с порога, — я хочу забрать ребенка. Сегодня. Я без него не уеду.

— Это не так просто, — начала Дина.

Ширин ощетинилась, заметив жалость в ее глазах.

— Мне всё равно. Просто, сложно, невозможно — неважно! Он мой сын! Я его мать. Я его родила. Все будет так, как я скажу.

— Ширин, — Дина спокойно посмотрела на нее, — ты не понимаешь. Сирус отказался от родительских прав. За вас обоих.

— Вы лишитесь лицензии, клянусь. — Краем глаза Ширин заметила, что Хиллари встает из-за стола. — Я подам на вас в суд! Посмотрим, что скажет судья…

— Ты не понимаешь, — повторила Дина. — Суд ничего не сможет сделать против желания отца. А если взять во внимание твое финансовое положение…

Ширин пронзил страх.

— Ты лжешь. Кем ты себя…

— Ширин, послушай меня внимательно, — сказала Дина. — Я знаю, ты расстроена. И мне жаль, что ты приехала сюда без Сируса. Поверь, он планировал взять тебя с собой. Как только…

— Как только что?

— Как только Силу поправится, — Дина посмотрела ей в глаза. — Ты разве не видишь, что ему лучше, Ширин? Такой прогресс, и всего за несколько месяцев. Не видишь, что он стал счастливее? Он не нападает на других детей, как на бедного Реми. Потому что здесь ему помогают специалисты.

Бедного. Бедного Реми. Вся решимость Ширин улетучилась разом. Ноги подкосились; она села на металлический стул и повернулась к сестре Хиллари.

— Скажите мне правду. Мой сын… Вы накачиваете детей лекарствами? Вы их наказываете?

— Никогда. Это не приют из романов Диккенса, миссис Вадия. Мы следуем учению Христа и относимся к детям с милосердием, любовью и уважением.

Обе женщины смотрели на нее честными серьезными глазами и ждали ее ответа. Ширин чувствовала, как в душу закрадываются сомнения и как она начинает колебаться. Ей всегда казалось, что нет на Земле более могущественной силы, чем материнская любовь. Но что, если это не так? Тем более что ей приходилось любить Силу тайком, вдали от испепеляющего взгляда Сируса.

Она заплакала.

— Не знаю. Я не знаю, как поступить.

— Ширин, послушай, — сказала Дина. — Ты нашла своего сына. Ты сможешь снова его увидеть. Давай поедем домой. Вам с Сирусом надо поговорить. Дай ему шанс объясниться. Может, вы вместе что-нибудь придумаете.

Сирус. Как он отреагирует, узнав, что она ворвалась в адвокатскую контору Дины? Впрочем, его гнев сейчас волновал ее меньше всего. Были другие, более насущные проблемы.

— Пока мой сын здесь, я буду регулярно его навещать, — сказала она, — и вывозить на улицу на несколько часов. Ему нужен свежий воздух.

Сестра Хиллари смущенно заерзала на стуле.

— Вообще-то мы пускаем посетителей только раз в месяц по субботам. Сегодня сделали исключение. — Ее лицо смягчилось. — Миссис Вадия, я понимаю, что ваша ситуация уникальна. Большинство наших детей — сироты. Я постараюсь вам угодить.

«Разве вы, бездетная монахиня, можете понять мою боль?» — хотелось сказать Ширин. Вместо этого она кивнула. Сочувствие во взгляде сестры Хиллари пробуждало в ней благодарность.

— А можно будет увозить его на несколько дней домой?

Хиллари посмотрела на Дину, моля о помощи. Серебряный крест на ее шее блеснул на солнце.

— Боюсь, это невозможно, — ответила она. — Для Силу это будет слишком большим потрясением. Но мы иногда берем детей в поездки; возможно, вы сможете к нам присоединиться. В день рождения ребенка мы пускаем к нему всех родственников. Я постараюсь вам помочь, миссис Вадия. Поверьте, я вам не враг.

Когда я вернулась домой, твой отец ждал меня. Как только мы уехали из приюта, ему позвонили и всё рассказали. Никогда в жизни я не видела его таким взбешенным. Он узнал о сцене, которую я устроила в офисе Дины. Тут уж и я взорвалась, Реми. Сперва мы говорили на повышенных тонах, а потом я накинулась на него и стала бить кулаками в грудь. Прибежал ты и расплакался.

— Мама, не бей папу, — молил ты сквозь всхлипы.

Мы с Сирусом замерли, как разбуженные лунатики, которые очнулись и обнаружили, что стоят на краю крыши. Такова материнская любовь, Реми, — к моему собственному горю внезапно присовокупилось и твое. «Представь себя маленьким мальчиком, чьи родители скандалят у него на глазах. Какой ущерб для чувствительной детской психики!» — подумала я. Тогда я еще умела себя одергивать, вовремя останавливаться, чтобы не причинить тебе вред.

Но шли годы, и чувствительность, которую ты проявил в тот день, то самое качество, что тогда заставило меня замолчать, стало меня раздражать. Я закалила свое сердце, и оно больше не екало при виде твоего голодного до ласки лица. Прежде, стоило мне чуть смягчиться, ты подбегал ко мне и обнимал; но эти дни миновали. Как ни пыталась я этого избежать, не сравнивать твою легкую жизнь с жизнью твоего брата было невозможно. Я знала, что это несправедливо, но ничего не могла с собой поделать.

Но, Реми, было же и много хорошего, правда? Правда? Когда тебе было три, четыре, пять. Помнишь, как после обеда мы ложились вместе спать; твое маленькое тельце прижималось ко мне, и я дразнила тебя, называла «моим червячком», а ты смеялся и льнул ко мне еще сильнее. «У меня все еще есть сын, у меня все еще есть сын, — напоминала я себе и сгорала со стыда. — У меня все еще есть двое сыновей», — поправляла я себя.

До того дня, когда сын у меня остался один.

В одной из комнат приюта случился пожар. Проблемы с проводкой. Погибли четверо мальчиков. Пожарные попросту не успели до них добраться.

Силу был одним из четырех.

Силу был одним из.

Силу был одним.

Силу был.

Рассказав обо всем Кэти, Реми замолчал. Три дня он держал это в себе, не в силах ни с кем поделиться ошеломляющим открытием. Ему не хватало духу признаться, как разрывалось его сердце, когда мать сухим охрипшим голосом понемногу рассказывала ему эту историю. Но сегодня утром он все описал Кэти: и сцену в аэропорту, когда его семья прибыла в Бомбей из Джамшедпура; и субботние визиты матери в приют, и смертельный пожар. Он умолчал лишь о том, как мать просила у него прощения за щипки. Это была его личная история, и он хотел, чтобы она осталась между ним и Ширин.

Кэти еще долго молчала после того, как он закончил.

— Эй, — наконец окликнул он ее.

— Я слушаю, — ответила она. — Я просто… ох… Господи.

— Понимаю.

— Мы так ошибались на ее счет. Все эти годы. — Кэти заплакала.

— Знаю, Кэт. Знаю.

— В голове не укладывается.

— У меня тоже.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

Реми написал сообщение Моназ и попросил зайти к ним после занятий. Она прибежала в четыре часа, слегка запыхавшись.

— Решила подняться по лестнице, — сказала она. — Не могла дождаться лифта.

— С тобой всё в порядке? — спросил Реми. — Ты бережешь себя? Отдыхаешь?

— Дядя Реми, да не волнуйтесь вы так, — она рассмеялась. — Со мной всё хорошо, и с ребенком тоже.

Он оставил ее в гостиной с матерью и ушел за стаканом лимонада. Когда вернулся, Моназ и Ширин тихо разговаривали, склонив головы друг к другу. Реми представил их в своей гостиной в Колумбусе. Имеет ли смысл взять маму в Америку вместе с Моназ? Не пригрозит ли Кэти разводом, если он это предложит? Выдержит ли мама долгий перелет? Не дико ли вообще думать о таком?

— Садись, — велела Ширин.

Он вручил Моназ ее напиток и сел напротив. Сердце бешено заколотилось, когда он представил, что́ собирается сделать, о чем хочет попросить девушку.

— Моназ, — сказал он, — в последние дни в моей жизни кое-что случилось. Это все изменило. Изменило меня. Я… я понял, как опасны семейные тайны. Тайны и ложь могут уничтожить всё.

Он заметил, что Ширин встрепенулась, но ничего не сказала. Ее глаза вспыхнули, но лицо оставалось непроницаемым. От страха у него взмокли ладони.

— Моназ, — заговорил он снова, — я не смогу взять тебя в Америку, если твои родители не узнают об этой ситуации. Я не согласен в этом участвовать. Я просто не могу. Это… это будет похоже на похищение. Они имеют право знать, что у них есть внук.

Моназ вскрикнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Дядя Реми, — сказала она, — вы не понимаете, о чем просите! Мой отец будет в шоке. А потом придет в ярость. Вы его не знаете.

Реми тяжко вздохнул и повернулся за поддержкой к матери.

— Что скажешь, мама? — спросил он.

— Скажу, что ты ошибаешься, — ответила Ширин. — Ты не можешь навязать девочке свою волю.

Реми заколебался. Хотел было отступить, забрать обратно свое требование. Но потом вспомнил, что́ отняло у него молчание Ширин.

— Мне жаль, — сказал он. — Знаю, я прошу о многом. Но по-другому я не смогу. Не смогу начать новую жизнь с сыном, зная, что сам факт его существования окутан тайной и стыдом. Я… это мое условие для твоей поездки в Америку, Моназ.

— Да он меня убьет, — прошептала Моназ.

Реми пристально на нее посмотрел.

— То есть как? Буквально?

— Что? Нет. Отец меня пальцем не тронет. — Она была на грани слез. — Он просто перестанет со мной разговаривать, дядя Реми.

— Реми, не теряй голову, — сказала Ширин.

Он не обратил внимания на мать и продолжил разговор с Моназ.

— Ты этого не знаешь. Не знаешь, как они отреагируют. Но если ты не скажешь родителям, ты у них кое-что отнимешь. Неужели не понимаешь? Ты заберешь у них шанс сделать свой выбор. Расширить собственные ограниченные убеждения. — Все это время в его голове крутилась мысль: «Если бы отец рассказал мне, что сделал, я мог бы сам решить, прощать его или нет».

Моназ покачала головой.

— Из ваших уст это звучит просто и красиво, дядя Реми, — горько произнесла она, — и, может, в Америке это и сработает. Но вы не знаете Индию. Вы слишком долго тут не жили.

— Мы же не собираемся менять планы, — напомнил он. — Я просто считаю, что у родителей есть право знать о существовании твоего сына. Ты молода. Это слишком ужасная тайна, чтобы хранить ее всю жизнь.

— А что сказала Кэти? Она тоже считает, что это хорошая идея? — спросила Ширин.

— Она не знает, — устало ответил Реми. Он вдруг почувствовал себя несчастным. А что, если Кэти будет против?

— Ты бы с ней поговорил, — сказала Ширин, — прежде чем эта чокри[116] вытворит какую-нибудь глупость.

Моназ встала.

— А если я не сделаю, как вы говорите, что тогда? Вы откажетесь от усыновления?

Реми подошел к ней и положил руку ей на плечо.

— Моназ, — произнес он, — я делаю это не потому, что я плохой человек. Просто я искренне считаю, что так правильно. Для всех нас. И ради твоего блага.

— Но вы не знаете всего, дядя Реми. — Моназ поцеловала Ширин в щеку, встала и повесила рюкзак на плечо. — Прощайте, бабуля, — сказала она и ушла.

Что это было? Неужели Моназ покинула их жизнь навсегда? Ему хотелось броситься за ней и попросить ее объясниться.

— Бедная девочка, — сказала Ширин.

Реми повернулся к матери.

— Думаешь, я обла… все испортил? Тебе разве не кажется, что лучше, чтобы бабушка и дедушка этого ребенка были в курсе?

Ширин долго на него смотрела.

— Не знаю, — наконец произнесла она. — Я устала, и я уже старая. Все почему-то думают, что люди с возрастом становятся мудрее. Но на самом деле происходит обратное. Все усложняется. — Она обессиленно потерла лицо, и у Реми защемило сердце. — Спроси Кэти, узнай, что она скажет.

Реми предупредил Ширин, что вечером пригласит на ужин близких друзей. Та, кажется, огорчилась, но ничего не сказала. Он видел, как она борется с собой, знал, что ей не хочется им ни с кем делиться, но понимал, что, возможно, еще не скоро увидится с друзьями.

Гульназ с Хуссейном пришли в восемь, следом — Первез и Рошан. Реми как раз их знакомил, когда явились Моназ и Шеназ. Последняя принесла большое блюдо своих фирменных куриных котлет.

— Где Джанго? — спросил Реми.

— Ищет парковку. — Шеназ улыбнулась. — Велел передать тебе, чтобы налил ему выпить.

Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.

— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.

Манджу приветствовала его кивком.

— Она проснулась.

— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.

Ширин сонно ему улыбнулась.

— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.

Он отчаянно покачал головой.

— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.

— Если настаиваешь.

— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.

В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.

Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.

— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.

— Хотите выпить? — спросил он.

Дина покачала головой, но тут же передумала.

— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.

Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.

— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.

— Лучше, — холодно ответила Ширин.

Дина привстала.

— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.

Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.

Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.

— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.

— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?

Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».

Реми встал.

— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…

Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.

— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.

— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.

Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.

— Почему эта женщина в моем доме?

Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.

— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.

Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.

— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?

— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.

Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.

— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.

Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.

— Дина?

— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.

Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.

— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.

Лицо Дины исказилось.

— Ширин…

Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.

Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.

Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.

Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.

— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.

Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.

Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.

— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?

— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.

Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.

— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.

— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?

— Зачем ты ее пригласил?

— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова. Если мне не поверят.

Ширин покачала головой.

— Нет. Ты привел ее, чтобы унизить. — Она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Хватит, Реми. Довольно боли и страданий. Понял? Мне не нужно признание. И не нужна их жалость. Дина тоже достаточно выстрадала. Нам всем досталось. Позови Манджу и иди к своим друзьям.

Реми растерянно на нее смотрел. Несколько дней назад она называла Дину ведьмой. Почему она вдруг передумала? А потом он понял: рассказав правду и увидев шок и отвращение на его лице, Ширин почувствовала себя свободной. Она вернула себе сына и больше ни в чем не нуждалась.

— Ты больше не выйдешь, мама? Не поужинаешь с нами?

— Я устала. Иди, веселись. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, мама. Прости меня. Я тебя люблю.

Она не ответила. Но когда он уже был в дверях, окликнула его, и он обернулся.

— Реми, — сказала она, — не смей очернять своего отца. Это мне не поможет. Помни: все мы стараемся как можем. Три года без Сируса научили меня этому.

За всю поездку Реми впервые выбрался в парк Приядаршини. Вставил в уши наушники, перешел на бег и пожалел, что не сделал этого раньше. Мимо пробежало несколько парочек; волосы женщин, стянутые в хвосты, ритмично раскачивались из стороны в сторону. Старики на лужайке занимались йогой и тайцзи. Вдали одинокий сборщик мусора бродил по большим валунам, служившим волноломами, то и дело нагибался и подбирал какой-нибудь пакет или бутылку. За ним тянулся огромный мешок, похожий на гигантский воздушный шар.

В первый приезд Кэти в Бомбей — они справляли здесь свадьбу — Реми привел ее сюда. Он так гордился этим большим благоустроенным парком с красивыми видами на море, аккуратными дорожками и высокими раскидистыми деревьями. Но Кэти этого не оценила. Ей понравилась пробежка, но она ничего не сказала об ухоженных дорожках и садах. Реми все понял по ее глазам: этот великолепный парк не шел ни в какое сравнение с парками, к которым она привыкла. А воды его любимого Аравийского моря казались мутными и серыми той, что привыкла любоваться искрящейся гладью Тихого океана. В утреннем воздухе висел смог.

Впрочем, благодаря отцу ее приезд прошел весело. На роскошном свадебном приеме в «Бомбей Джимхана»[118] Сирус с гордостью представил сноху гостям; Кэти блистала в темно-синем сари, которое ей подарила Ширин; потом по настоянию Сируса они отправились с ночевкой в священный город Удвада и заручились благословением для новобрачных, а по возвращении в Бомбей Сирус повел их на королевское чаепитие в «Тадж-Махал».

Реми сам не заметил, как ускорился, будто хотел сбежать от облака воспоминаний, несущего шокирующие откровения об отце и новую информацию, на обдумывание которой уйдут годы, а на понимание — и того больше. Его стопы отбивали быстрый ритм по парковой дорожке; и вскоре ему начало казаться, что сердце вот-вот лопнет; пот затуманил зрение. «Starman»[119] Дэвида Боуи сменился «Misty Mountain»[120] Фэррон, и энергичный ритм этой песни заставил его увеличить темп.

Он познакомился с творчеством Фэррон в первую зиму в Огайо и сразу полюбил ее музыку. По воскресеньям они с Кэти ставили ее альбомы на повтор и слушали их с утра до середины дня, пили кофе в постели, завернувшись в одеяло, и любовались метелью за окном. «Хорошее было время, — подумал Реми. — Дни, когда они просто жили, наслаждались музыкой, а будущее казалось полным возможностей».

Фэррон запела следующую песню, и, как всегда, тревожная мелодия отозвалась в его сердце дымной пустотой. Над головой вспорхнула птичья стая; он замедлил шаг и залюбовался прекрасным полетом. Хотя его мысли были далеко, он опешил, услышав строчку из песни: «Кем бы я была, если бы не умела петь?» Хотя Реми слышал ее много раз, сейчас она заставила его остановиться.

Бегущий позади человек чуть не врезался в него, но вовремя перешел на другую дорожку. «Осторожнее», — буркнул он, пробежав мимо, а Реми, все еще витавший в своих мыслях, махнул рукой в знак извинений. Он сошел с дорожки и задумался над словами песни.

Кто он теперь, раз поэтом быть перестал? Почему добровольно и так беспечно отказался от поэтического дара, ведь в детстве тот был его спасением? Десятилетиями Реми гордился, что бросил свои «детские забавы» и стал успешным бизнесменом. В первые годы их знакомства Кэти говорила, что хочет, чтобы он занимался только поэзией: мол, скоро она станет зарабатывать так хорошо, что хватит им обоим. Но эго не позволило принять ее предложение всерьез. Ему, эмигранту, важно было встать на ноги: будь он просто поэтом, он не смог бы смотреть Роуз в глаза, заявляя, что хочет жениться на ее дочери.

Все, что казалось неважным, пока они с Кэти сидели в его квартире с книжными шкафами от пола до потолка, — статус, деньги, одобрение окружающих — вдруг обретало огромную значимость, стоило ему открыть дверь и выйти на улицу. Там он сразу замечал пестрые торговые центры, предлагавшие приобрести американскую мечту; рекламные ролики, в которых утверждалось, что лучший способ заявить о вечной любви — купить самое броское обручальное кольцо с бриллиантом; новости, в которых репортеры взахлеб сообщали о буме на рынке недвижимости; и повсеместный стереотип — настоящий мужчина должен обеспечивать семью.

«Может, то же самое случилось с отцом?» — думал Реми, спускаясь к морю. Чем успешнее тот становился, тем важнее для него делался успех, и вскоре все, что вставало на пути его амбиций, включая собственного ребенка-инвалида, стало восприниматься как досадное препятствие. Что если, упаси Господь, ребенок Моназ родится инвалидом? Как отреагирует Реми?

Они с Кэти могли бы усыновить ребенка из Штатов, если бы хотели темнокожего малыша. Кэти предложила остановить выбор на Индии из благих побуждений: чтобы ребенок был похож на Реми. «Но если бы мы точно знали, что найдем белого ребенка в Америке, стали бы мы вообще связываться с Индией?»

Они с Кэти всегда гордились своими продвинутыми политическими взглядами: отправляли ежемесячные пожертвования в Центр по борьбе с дискриминацией, поддерживали разные прогрессивные инициативы. Почему же тогда не захотели усыновить чернокожего ребенка?

Реми знал ответ: в Америке тоже существовала кастовая система, и он успешно взошел на самый ее верх. Переехав в Штаты, он взял с собой привилегии, данные ему по рождении в Индии. Но в американской кастовой системе деление было еще более дробным. (Либералы этого не понимали, сваливая всех «цветных» в одну кучу. Пока Реми не переехал в Америку, он и представить себе не мог, что его однажды причислят к «азиатам».) Усыновив темнокожего ребенка, он окунулся бы в американский расовый котел, от которого все это время старался держаться подальше.

Последние отвратительные события в мире американской политики открыли ему глаза. Реми состоял в трех советах директоров, водил «Ауди», и под его начальством работали двенадцать белых американцев, но он все равно оставался эмигрантом. Из-за его светлой кожи его часто принимали за итальянца или грека, но все же… он не был белым.

Смуглый мужчина, белая жена с чернокожим ребенком: они бы привлекали внимание повсюду, даже незнакомцы в супермаркете смотрели бы на них и пытались разгадать загадку: как так получилось. Реми Вадия не хотел быть рекламой «Бенеттона» и — в лучшем случае — становиться объектом чужого любопытства, а в худшем — жестокости.

Реми вскарабкался по темным валунам, отгораживающим парк от воды. Взглянул на горизонт, где грязное утреннее небо сливалось с кромкой Аравийского моря. Он видел другие океаны, искристо-синие; это море напоминало их бедного родственника. И все же рядом с ним он ощущал небывалый покой. Бомбей чаще навевал ему чувства растерянности и смятения, но, как всякий местный житель, он ценил близость моря. Сколько вечеров он провел на берегу, любуясь заходящим солнцем, оставляющим на небосводе свой смазанный отпечаток. Сколько раз прогуливал колледж в сезон муссонов и сидел на парапете в районе Нариман-Пойнт[121], повернувшись спиной к городу, курил и сочинял стихи. Он повел свою первую девушку на пляж в Джуху и там в маленьком убогом пансионе лишился девственности. Говорят, у бомбейцев в жилах течет соленая вода. Даже прожив вдали от дома несколько десятков лет, Реми нет-нет да испытывал внезапное желание прокатиться по набережной и лишь потом вспоминал, что город, который он теперь называет домом, со всех сторон окружен сушей.

Он сел на валун и стал смотреть на приливные бассейны меж прибрежных камней. Дом. Вспомнились темно-зеленые хосты у него во дворе в Колумбусе; по весне он черенковал их и рассаживал в саду. Жаль, нельзя сделать с человеком то же самое: отделить черенки и рассадить в разную почву.

Сборщик мусора возвращался, ловко переступая с камня на камень. Ветер раздувал его целлофановый мусорный мешок. Он приблизился, и Реми заметил, что это совсем молодой парень, лет девятнадцати. Глаза скользнули по его чумазому лицу и поношенной одежде. Реми отвел взгляд.

Парень прошел мимо Реми и вдруг обернулся. Его глаза округлились.

— Сэр! — воскликнул он.

— Да? — раздосадованно ответил Реми: сборщик мусора закрыл ему вид и нарушил редкий момент уединения.

Парень улыбнулся.

— Вы же сын Сируса-сахиба, да? — Он ткнул себе в грудь. — Вы меня не помните?

Реми присмотрелся.

— Нет, — наконец ответил он. — Извини.

— Ничего, сэр, — ответил парень и покачал головой. — Я Раджеш. Мой отец по утрам мыл машину вашего папы. У вас же была голубая «Хонда-Сити», да?

— Да, — Реми не знал, что еще сказать. Сунул руку в карман и хотел достать бумажник. Может, пара рупий убедят паренька уйти.

Раджеш проследил за его жестом.

— О нет, нет, сэр. Я просто хотел поздороваться. Мне не нужны деньги. Прошу, передайте привет вашей матушке, сэр.

— Передам.

Паренек снова улыбнулся.

— Скажите, что я помню, как она угощала меня шоколадом всякий раз, когда мы с папой к вам приходили.

Реми кивнул.

— Обязательно.

— Ладно, сэр. Не буду вас тревожить. Просто я так обрадовался, когда вас увидел. Эта работа в муниципалитете — я же получил ее благодаря вашим родителям.

Реми стало любопытно.

— Они помогли тебе найти работу?

— Они оплатили мое обучение в школе, сэр. Лишь благодаря им я закончил ее. А сейчас в Мумбаи даже сборщикам мусора нужно среднее образование, сэр. Так что, можно сказать, без них я бы на работу не устроился.

— Мой отец умер три года назад.

Раджеш встревоженно нахмурился.

— Соболезную, сэр. Да, я знаю. Мне тогда было всего шестнадцать. Отец пришел домой и так рыдал, что мы уж решили, бабушка в деревне умерла. Но он плакал из-за мистера Сируса. — Он робко взглянул на Реми. — Вы меня не помните, сэр, но я вас хорошо помню. Когда вы с матерью вернулись с похорон, вся наша семья пришла принести соболезнования. Я это очень хорошо запомнил.

— Прости, не припомню такого, — туманно ответил Реми, а сам подумал: «Если бы ты знал, сколько у меня забот, мальчик, насколько мой мир больше твоего, ты бы понял, почему я не запоминаю такие пустяки». Впрочем, он тут же устыдился своих мыслей.

Он встал и протянул руку.

— Спасибо, что поделился воспоминаниями. Мне это очень важно. Передай отцу наилучшие пожелания.

Раджеш недоверчиво на него посмотрел, улыбнулся, вытер руки об штаны и пожал чистую ладонь Реми.

— Спасибо, сэр. Передам. — Он снова перекинул через плечо мешок с мусором и пошел прочь.

— Раджеш, — окликнул его Реми, нащупал бумажник и подошел к пареньку, осторожно ступая по камням. — Примешь этот маленький подарок в память о моем отце? Купи своим родным сладостей от меня.

Паренек сначала хотел отказаться, но потом принял деньги.

— Вы совсем как ваш отец, сэр. Точно такой же. Благослови вас Бог, и вашу матушку тоже.

Реми снова сел, но появление Раджеша нарушило ход его мыслей. Он потянулся за телефоном и отправил сообщение в группу, где состояли Гульназ, Джанго и Шеназ.

«Прошу прощения за вчерашний вечер, — написал он. — И за то, что поставил вас в неловкое положение».

Гульназ тут же откликнулась: «Не извиняйся. Ты поступил правильно. А мне было приятно со всеми повидаться».

«Спасибо, Гулу», — ответил он.

Телефон просигналил. Джанго написал: «Я на совещании. Созвонимся».

Через секунду ответила Шеназ: «Люблю тебя. Всё в порядке».

Реми горько улыбнулся. Он не заслужил таких хороших друзей. Впрочем, теперь ему казалось, что все в жизни досталось ему незаслуженно.

В десять утра приехал водитель Джанго, помог Реми усадить Ширин в арендованное инвалидное кресло и переместить в машину. Глэдис встревоженно суетилась рядом.

— Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, — заверил ее Реми. — Я справлюсь.

— Я могу поехать с вами.

— Глэдис, всё хорошо. Мы всего на несколько часов.

— Ее ингалятор…

Реми похлопал по бумажному пакету, лежавшему на заднем сиденье между ним и Ширин.

— Он здесь. Мы справимся.

Через два дня в дверь позвонили. Реми открыл и расплылся в улыбке, увидев Моназ.

— Какой сюрприз, — сказал он. — Когда вернулась?

Моназ молча вошла, но не успел Реми закрыть дверь, как приехал лифт, и из него вышел высокий мужчина в рубашке с коротким рукавом. Моназ жестом пригласила его войти.

— Это мой папа, — сказала она.

Реми опешил, но быстро пришел в себя.

— О, здравствуйте, — он протянул мужчине руку. Тот крепко ее пожал. — Прошу, заходите.

Фируз выглядел старше, чем Реми его представлял. Его серебристые волосы были разделены ровным прямым пробором; на красивом квадратном лице поблескивали любознательные глаза. Сейчас они оценивающе изучали Реми. Его так и подмывало спросить, выдержал ли он экзамен.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, будто сам пригласил Фируза. — Не знал, что вы в городе.

— Мы приехали вчера вечером, — ответил Фируз. — Я настоял на личной встрече с вами, когда дочь огорошила нас новостями.

Реми кивнул.

— Разумеется. Понимаю. Моназ приняла очень серьезное решение.

— Я хотел пожать руку человеку столь высоких моральных качеств, — продолжал Фируз, — убедившему мою дочь сказать нам правду, несмотря на риск лишиться ребенка. Только истинный парс обладает подобной честностью.

Реми взглянул на Моназ, не зная, что делать дальше. Он заметил, что ее глаза покраснели и опухли. Сердце екнуло. Почему она плакала? Неужели отец ее обидел?

— Я разочарован в одном: в том, что моя дочь не обладает такой добродетелью, несмотря на хорошее воспитание, — продолжал Фируз. — Мало того что она забеременела до брака, она была готова сбежать из Индии с совершенно незнакомым человеком, ни слова не сказав родителям.

— Мы с вашей сестрой Шеназ знакомы много лет, — запальчиво возразил Реми. — Джанго — мой друг детства. Так что, при всем уважении, я не «совершенно незнакомый человек».

Фируз улыбнулся.

— Не хотел вас обидеть. Напротив, ведь благодаря вам мы чудом спаслись от беды.

— Что вы имеете в виду?

Повисла тишина. Реми перевел взгляд с отца на дочь.

— Моназ? — позвал он.

Девушка, все это время сидевшая, склонив голову, виновато на него посмотрела.

— Он хочет оставить ребенка, — сказала она. От веселой девочки-подростка, которую он успел полюбить, не осталось и следа. — Мои родители воспитают его как своего сына. После родов я вернусь в колледж в Бомбее и доучусь там.

Реми затаил дыхание, будто его ударили в грудь. Такого он не ожидал. Но почему? Шеназ говорила, что ее брат — консерватор, и Реми казалось, что он не упустит возможность отдать ребенка за границу, чтобы спасти лицо. Ему почему-то не пришло в голову, что Фируз может захотеть сам воспитать это дитя.

Он представил, как сообщит эту новость Кэти, которая уже начала готовить гостевую комнату к приезду Моназ. Кэти считала дни до их приезда. Он вдруг разозлился.

— Думаете, вашему внуку будет лучше в захолустном индийском городке, чем в Америке? — выпалил он.

Фируз с оскорбленным видом посмотрел на него. Даже Моназ обиделась.

— Я сама выросла в этом городке, дядя, — напомнила она.

— Извините, — торопливо произнес Реми. — Это было грубо. Но послушай, Моназ, тебе девятнадцать лет. Ты взрослая. Это твое решение, а не… не чье-то еще.

Моназ тихо заплакала. Ни Реми, ни ее отец не попытались ее утешить. Она вытерла слезы рукавом.

— Да, это мое решение, — наконец сказала она. — И если мои родители примут и полюбят моего ребенка, если я смогу видеться с ним, когда захочу, зачем отсылать его за тысячи километров? Вы можете усыновить кого пожелаете, дядя Реми. А это моя плоть и кровь.

Лицо Реми покраснело.

— Значит, ты решила? В этот раз пути назад не будет. Поняла?

— Да.

— Ясно. — Он закусил нижнюю губу. Он был в шоке. И что тут скажешь? Никаких контрактов с Моназ он не подписывал. И даже если бы у них был контракт, она — мать. И вынашивает свое дитя. — Шеназ в курсе? — спросил он.

— Нет, — ответил Фируз. — Мы пока ей не звонили.

— Ясно, — повторил Реми. Повисло неловкое молчание, и наконец Реми почувствовал, как слезы обожгли глаза. — Скажи, я никак не смогу тебя переубедить?

— Дядя Реми, мне очень жаль, — ответила Моназ. — Но так будет лучше. Я буду вечно благодарна вам за то, что заставили поговорить с отцом. Я и представить не могла, что все так кончится.

— Я тоже, — буркнул Реми. Продолжать это унижение было ни к чему. Он встал. — Что ж, тогда, пожалуй, всё. Спасибо, что пришли.

Фируз протянул ему руку.

— Удачи вам, — сказал он. — Я буду молиться за вас и вашу жену каждый день моей жизни. Я совершенно серьезно. Очень признателен вам за то, что вы наставили мою дочь на правильный путь. Мы навек у вас в долгу.

— Да никаких проблем, — машинально ответил Реми. Ему хотелось лишь одного — чтобы они ушли, а он закрыл эту главу своей жизни. В музее неудач стало одним экспонатом больше.

Моназ огляделась.

— А можно повидаться с бабулей? Попрощаться с ней?

— Она спит, — ответил Реми, — я передам, что ты приходила.

Моназ повернулась к отцу.

— Можешь оставить нас на пару минут, папа? Подожди меня внизу.

Фируз зашел в лифт и уехал. Реми повернулся к Моназ.

— Прошу, не надо меня ненавидеть, — взмолилась она. — Я понимаю, что разочаровала вас. Вы даже не представляете, как мне сейчас тяжело. Вчера я плакала всю дорогу из Навсари.

— Я тебя не ненавижу.

— И после возвращения в Бомбей я зайду проведать бабулю. Обещаю.

— Да необязательно, — сказал Реми. — Тебе скоро станет некогда. Как бы то ни было, я желаю тебе добра. Пусть все скорее разрешится. Живи счастливо.

После ухода Моназ Реми пошел в свою комнату и запер дверь. Правда освобождает человека — так в пословице говорится? Но он не чувствовал освобождения. Его самоуверенность сыграла с ним злую шутку. Ему оставалось лишь купить Моназ билет на самолет. Но он решил продемонстрировать всем свою высокую нравственность. И как ему это аукнулось?

При одной мысли о том, как разочарована будет Кэти и что придется рассказать обо всем маме, он захотел что-нибудь пнуть. «Ну ты и дурак», — сказал он себе. И мама, и Кэти пытались донести до него, что он ошибается, но он не слушал. Отец всегда говорил: не задавай вопрос, если не готов услышать ответ.

Он позвонил Джанго на работу и сообщил ему новости. В ответ тот выдал цветистый набор ругательств, озвучив все то, что Реми сам сказать не осмеливался.

— Босс, я больше не смогу смотреть тебе в глаза, — пробормотал Джанго. — Мы лишь добавили тебе бед.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Вы тут ни при чем. Если кто и виноват, то я сам. Надо было помалкивать и забрать Моназ с собой, как планировал.

— Согласен, брат, — честно ответил Джанго. — Ты поступил очень глупо. То есть я понимаю, почему ты так сделал, но всё же…

— А я не понимаю. Не знаю, что за муха меня укусила, что я заставил ее поговорить с родителями.

— Ерунда. Ты прекрасно знаешь, почему так поступил. Чтобы доказать себе, что ты не похож на отца.

Реми ахнул. Джанго одним ударом рассек бурелом его мыслей и добрался до истины.

Узнав, что Моназ изменила свое решение, Ширин расстроилась даже больше, чем он сам.

— Приведи девчонку ко мне, — велела она. — Я заставлю ее передумать!

— Мама, ты говоришь как мафиози, — Реми улыбнулся, хотя ему было совсем не весело.

Но Ширин не улыбалась.

— Кем она себя возомнила? Как посмела разбить сердце моему сыну?

Утром Реми получил короткое письмо от сестры Кэти Карен. Та выражала свои соболезнования. Она использовала именно это слово, будто Реми и Кэти потеряли ребенка. Впрочем, именно это и случилось, вот только они потеряли его, не успев обрести.

— Всё в порядке, мама, — сказал он. — Думаю, всё к лучшему. Мы с Кэти очень много работаем. Может, и не суждено нам было.

Ширин нахмурилась.

— В каком смысле?

— Думаю, мы сделаем паузу. Еще раз хорошо подумаем после моего возвращения. Даже если у нас не будет детей, это не конец света. В мире миллионы бездетных пар.

— И вы так легко сдадитесь? — Ширин отвернулась.

Мама не знала, сколько времени и денег они потратили на ЭКО, сколько надеялись и разочаровывались. И какой смысл теперь ей об этом рассказывать? Он же скоро улетает. Найти один билет вместо двух намного проще.

— Что говорит Кэти?

— Мы толком ничего еще не обсуждали. Она очень расстроена, как можешь представить, и перенаправила все силы на празднование моего дня рождения. Хочет устроить грандиозную вечеринку. — При мысли об этом ему стало дурно.

Ширин задумчиво улыбнулась.

— Твой папа в твой день рождения непременно брал выходной, помнишь? У нас всегда были шикарные праздники.

Реми помнил. Он прекрасно все помнил.

Его охватила сладостная тоска. Он будто вновь ощутил вкус густого сливочного йогурта, который Ширин подавала к обеду, желтого дала с жареным чесноком, зирой и листьями карри и жареного помфрета.

— Я скучаю по твоим роскошным пиршествам, мама, — сказал он.

— Так оставайся подольше. Отпразднуем твой день рождения здесь.

— Хотел бы, но не могу. Я и так слишком долго задержался. Я нужен Кэти.

— Конечно. Понимаю.

Они долго молчали. Реми взял ее за руку.

— Но мне будет очень тебя не хватать.

Ее нижняя губа задрожала.

— Спасибо этой глупой девчонке хотя бы за это, — пробормотала она. — Благодаря ей ты остался со мной подольше.

«Надо же, — подумал Реми. — Он приехал в Индию за ребенком, а нашел мать».

Реми сидел за столом и отвечал на письма. Эрик писал, что контракт с медицинским центром Уэкснера достался им. Реми торжествующе вскрикнул. Вместе с тем ему было жаль, что он пропустил столько интересного. «Не будь идиотом, — отругал он себя. — Скажи спасибо, что твоя команда заключает новые контракты, пока тебя нет».

Он напечатал ответ Эрику и откинулся на спинку стула. В голове вдруг родилась стихотворная строчка.

Он пошел на кухню, налил себе воды и вернулся к ноутбуку.

Он осознал правду, которая так долго от него ускользала: он хотел отпраздновать день рождения в Бомбее. Он вспомнил свое тридцатилетие: его родители не побоялись американской зимы и приехали в Огайо, Ширин сама наготовила пир для всех гостей. Вечером он пошел к ним в комнату поблагодарить ее, но она скромно отмахнулась и сказала: «Арре, не благодари. Это меньшее, что я могу сделать для сына». Какой же мама была гордой и счастливой на том празднике!

Ему не нужна была грандиозная вечеринка, которую планировала устроить Кэти. Он хотел спокойных радостей: проснуться утром и позавтракать с мамой; днем сходить в храм огня с Гульназ, пока мама будет спать, а если Ширин согласится, вечером позвать близких друзей на прощальный ужин и поблагодарить за все, что те сделали, чтобы облегчить ему эту поездку.

Но если он сейчас изменит планы, Кэти будет раздавлена. Сколько еще разочарований она сможет вынести? Она больше ни о чем его не просила, только хотела, чтобы он вернулся домой ко дню рождения.

Реми взглянул на экран ноутбука и написанное стихотворение. Закрыл файл и начал набирать письмо.

«Привет, дорогая», — начал он.

Он писал и писал.

Рассказал, как родители отмечали его дни рождения в Индии, вспомнил жареную рыбу и деревянную табуреточку, на которой даже стерлась краска в том месте, куда он вставал год за годом. На лбу ему рисовали маленькую красную точку и прижимали к ней рисовые зернышки.

Он писал и писал. Признался, что, несмотря на разделявшее их расстояние, чувствует, что они близки как никогда. Что мечтает скорее вернуться домой, к прежней жизни: к еженедельным походам в ресторан, отпускам, прогулкам в парке. Но перед возвращением хотел бы сделать матери последний подарок: отметить день рождения в Бомбее.

Реми остановился. Он сам был потрясен. Перечитал последнюю строчку, поразившись собственной смелости. Он не просил у Кэти разрешения. Рука зависла над мышкой: он думал стереть строчку или смягчить ее. Но осадил себя и решил: нет уж.

Нет уж.

Если он даст слабину, то будет всегда об этом жалеть. Правда была в том, что он изменился. Он видел, с какой тоской на него смотрела Ширин, как вглядывалась в его лицо, будто пытаясь запомнить его в преддверии предстоящих одиноких дней. Он знал, что, если останется в Бомбее на свой день рождения, она будет счастлива. Он мало чем мог помочь ей сейчас. Но как объяснить это жене, которая, пусть и обладала чуткостью и умом, знала лишь одну страну и один дом и никогда не переживала горе разлуки?

Чуть позже они могли бы устроить прелестную летнюю вечеринку в саду. Кэти столько раз повторяла, чтобы он возвращался домой без сожалений. Если он проведет еще пару недель с мамой, он точно не будет ни о чем жалеть.

Реми нажал «Отправить», пока не передумал. Всё. Дело сделано.

Они сидели на парапете набережной Марин-драйв, спиной к морю. Реми обнял мать и притянул ее к себе. Ширин не хотела ехать, а теперь ей явно здесь нравилось.

— Скажи, когда устанешь, хорошо? — попросил он. — Водитель Джанго припарковался за углом. Он может заехать за нами хоть через пять минут.

— Всё в порядке, — ответила она. — Не волнуйся так.

Они сидели в безмятежной тишине и смотрели на ежевечернюю процессию прогуливающихся вдоль моря: пожилые парочки, молодожены, подростки, родители с детьми — все наслаждались остатками уходящего дня. Реми хорошо знал и любил такой Бомбей: плавильный котел, неустанно бурлящий человеческий муравейник на фоне неподвижного и вечного неба и моря. Он заметил нескольких женщин в черных никабах, и хотя от этой картины ему стало не по себе, другие их, кажется, не замечали и не обращали внимания. Мимо прошла дама средних лет в красных кроссовках и короткой юбке; она несла на руках белого пуделя. За ней бежали двое детишек и просили погладить собаку. Их родители неспешно прогуливались позади и не пытались приструнить малышей.

— Если родители не вмешаются, собака укусит ребенка, — заметил Реми.

Ширин, должно быть, услышала осуждение в его тоне, улыбнулась и покачала головой.

— Нелегко одновременно присматривать за двумя детьми. Поверь, я помню.

Он обнял ее крепче.

— А сложно было справляться со мной и Силу? С учетом всех обстоятельств?

— Сложно? — Ширин задумалась. — Иногда бывало сложно, да. Я боялась, что Силу причинит тебе вред. С другой стороны, ничто в жизни не давалось мне так легко. Я с радостью ухаживала за вами.

Реми чуть не озвучил промелькнувшую безумную мысль: «Жаль, что я был слишком маленьким и не мог тебе помочь».

— Есть новости о Моназ? — спросила Ширин. — Ничего не слышно?

Моназ вернулась в Навсари с отцом. Шеназ и Джанго заходили на чай и рассказали им об этом. Перед уходом Шеназ заверила Реми, что, когда он уедет в Америку, они будут регулярно навещать Ширин. После этого разговора ему стало легче.

— Вчера она прислала мне письмо, — ответил Реми. — Забыл рассказать. Передавала привет.

— Как у нее дела?

— Сложный вопрос. Утверждает, что хорошо. Говорит, мать ее балует, готовит все ее любимые блюда. Но… — он пожал плечами, — как знать? Не могу представить ее в такой среде.

— Может, это ее судьба. Может, ее насиб[127] подсказала тебе, что ты должен обо всем рассказать ее отцу.

Реми обратил внимание, что индийцы очень часто говорят о судьбе. Видимо, это защитная реакция людей, которые чувствуют, что не могут контролировать свои жизненные обстоятельства. Удобно все свалить на богов. Но он никогда не слышал от матери таких рассуждений.

— Ты веришь во все это? — спросил Реми.

Ширин повернулась к нему. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным.

— Мой сын родился умственно отсталым, потому что вокруг шеи у него обмоталась пуповина. Он был одним из четырех мальчиков, которые погибли в пожаре, — а всего в приюте их было двести пятьдесят восемь. Если бы я не верила в судьбу, я бы уже сошла с ума.

Реми похолодел.

— Мама… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Не надо, — сказала она. — Такой прекрасный вечер. Не будем портить его воспоминаниями о прошлом. Тем более что будущее еще впереди. — Она взяла его за руку. — Не сдавайся, Реми. Уверена, у тебя будет ребенок. Ты так много можешь ему дать.

— Не знаю, мама. Мы уже немолоды. Возможно, вся эта история с Моназ случилась для того, чтобы мы опомнились.

— Ерунда. Это просто неудачный опыт.

Реми не мог признаться, что перспектива стать родителем теперь его пугает. С тех пор, как он узнал правду о своей семье, в его душу закрались сомнения. Что, если он окажется таким же, как отец? Его пугала мысль, что вся жизнь ребенка может быть загублена, стоит лишь один раз свернуть не туда.

— Не переживай, — сказала Ширин. — Ты не похож на нас, хоть и взял от родителей лучшее. И Америка — не Индия. Арре, даже Индия теперь уже не та. Времена другие. Вы с Кэти станете прекрасными родителями, поверь.

Его снова поразило ее умение читать мысли. Но он уже не был подростком и теперь радовался, что она так хорошо ориентируется по карте его сердца.

— Спасибо, — ответил он.

— Мы жили в другое время, — продолжала Ширин, — тогда было очень много табу и приходилось хранить секреты. Но одно не меняется: у всех детей одинаковые потребности — им нужны еда, кров, одежда и любовь. Последнее самое главное.

Он все равно сомневался.

— Когда станешь отцом, поймешь, — добавила мать. — Нет ничего естественнее, чем любить ребенка. Это самое простое, что только может быть. Сам увидишь.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Реми и добавил: — Прости, что я столько лет так плохо к тебе относился. Эта поездка была… очень важна для меня. — Он закусил губу.

— Да. Можно сказать, случилось чудо. — Хотя Ширин смотрела прямо перед собой, по голосу он догадался, что она плачет. — Чудесно и то, что ради меня ты останешься в Бомбее на свой день рождения. Я должна поблагодарить Кэти за ее жертву.

— Нет, мама. Я делаю это ради себя. Я… хочу этого. Для себя самого.

Ширин улыбнулась.

— Тогда обсудим меню. И список гостей.

— Не переживай. Я все возьму на себя, ладно? А ты отдыхай, вечером повеселишься. Но в обед мы будем только вдвоем.

— Хорошо.

Они еще немного посидели в тишине. Наконец Реми произнес:

— Он мне вчера снился.

— Кто? Силу?

Реми кивнул. Ему снилось, что он стоял один на песчаном пляже, одетый как на парад, в костюме и кожаных туфлях. Вдали кто-то плыл, и, приглядевшись, он заметил, что человек отчаянно машет ему рукой. «Боже, он тонет», — подумал Реми и запаниковал. Даже издалека было ясно, что это Силу. Реми начал раздеваться, но все получалось очень медленно, пальцы не слушались и не могли развязать галстук, пряжка ремня не желала расстегиваться. Он разделся до трусов, зачем-то вытряхнул песок из ботинок и побежал в ледяную воду. Но чем быстрее он плыл, тем сильнее удалялся от него утопающий. Реми отчаянно греб, но расстояние все увеличивалось. Наконец он почувствовал, что больше не может. «Я сдаюсь», — подумал он. Лег на спину и посмотрел в голубое небо, усеянное белыми облачками. «Силу, брат мой, где ты?» — подумал он, глядя вверх. Тут под ним проплыл огромный дельфин и поднял его высоко, поддев своим носом. На миг он завис на самом верху и, прежде чем упасть — а это было неизбежно, — увидел все ясно, как на ладони: ущербную землю, иллюзорное небо, своих неидеальных родителей, брошенного брата и свое расщепленное «я». Он едва успел осмыслить полную панораму своей жизни, едва успел почувствовать, насколько на сердце полегчало от этого осознания, как резко плюхнулся в воду, подняв кучу брызг, и проснулся в холодном поту.

Ширин с любопытством на него посмотрела.

— Что это значит?

— Не знаю. Наверно, что я скучаю по нему. По брату, которого едва помню.

— Это потому, что ты пытаешься вспомнить мозгом, — предположила Ширин. — Вспоминай сердцем. Твой брат живет здесь. — Она указала на грудь.

— Надеюсь, мама. Трудно поверить, что я почти ничего не помню о первых годах жизни.

— Реми, ты и не можешь помнить. Ты же был очень маленьким. Ты не виноват, джаан[128]. Как бы то ни было, брат всегда рядом.

— Знаешь, чего я еще не понимаю? Почему больше никто никогда не упоминал о Силу?

Ширин вздохнула.

— А почти никто о нем и не знал, джаан. Кроме моего отца, никто из Бомбея не навещал нас в Джамшедпуре. Наши соседи никогда не видели Силу. И если до кого-то и дошли слухи, твой отец в то время обладал огромным авторитетом. Никто бы не осмелился тебе ни о чем рассказать.

— Ясно, — ответил он. — Слушай, я хочу тебе кое в чем признаться. Я говорил с доктором Билиморией.

— С Билли-боем? — переспросила Ширин: выписавшись из больницы, она придумала доктору забавное прозвище. — Зачем?

— Мы с Кэти поговорили… мам, я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии. Я хотел спросить Билиморию, сможешь ли ты полететь со мной. Хватит ли тебе здоровья на такое путешествие.

— И что он ответил? — шепотом спросила Ширин.

— Сказал, что это рискованно. Что нужно будет заручиться согласием авиакомпании и взять на борт баллоны с кислородом. После пневмонии на ткани легких остаются рубцы, ты знала? — Он повернулся к ней. — Ты чувствуешь, что тебе хватит сил, мама? Сама знаешь, перелет долгий и утомительный.

Ширин долго молчала.

— Сейчас не время, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим и печальным. — Я должна окрепнуть. Но я приеду после того, как вы усыновите ребенка. Буду помогать с внуком.

— До тех пор мы еще увидимся. Мы с Кэти надеялись приехать на Рождество. И тогда сможем забрать тебя с собой.

— То есть до Рождества вы ребенка не усыновите?

— Мама, — Реми рассмеялся, — я же сказал. Я пока сам не знаю, чего мы хотим. Даже если мы решимся, на это могут уйти годы.

Он уже представлял свой последний день в Индии: прощальное объятие и чувство, будто сердце вырывают из груди; путь от квартиры до машины, когда каждый шаг ощущается как маленькая смерть. Нереальное одиночество аэропорта, его худая фигура, рассекающая толпу и направляющаяся к большому самолету, которому предстоит отвезти его в другую галактику, в открытый космос, на Луну. Двенадцать тысяч километров или миллиард — какая разница, когда находишься на другом краю света? Он ясно представлял свой последний взгляд из окна самолета на город, полный призраков и историй о них; затянутый смогом метрополис, безумный, идиотский, но каким-то чудом сохраняющий над ним власть; город, чей пот, грязь, шум и хаос въелись в его кожу, наросли поверх нее дополнительным слоем, чьи волны шумели в его крови, превращая ее в соленую воду.

Тоскливое чувство усиливалось, но он не хотел, чтобы мать видела, как он грустит. Он притворился, что зевает.

— Манджу, наверно, уже ждет нас к ужину. Попросить водителя забрать нас через десять минут?

— Если хочешь. Я могу сидеть тут хоть всю жизнь.

За спиной мерно плескался океан. Какие истории помнили эти воды? Какие трагедии в себя впитали? Сколько потоков слез смешалось с этими темными волнами? Но море выдержало всё и продолжало жить своей жизнью; волны по-прежнему накатывали на берег. Вот и он после отъезда им уподобится.

Утром в свой день рождения Реми позвонил Кэти на мобильник. Та ответила через три гудка.

— Ты меня опередил, — сказала она. — С днем рождения.

— Спасибо, дорогая. Хотя я был бы намного счастливее, окажись ты рядом.

— Я тоже хочу быть рядом.

Он предложил ей прилететь на неделю, но у Кэти было запланировано несколько важных встреч. Она рассказала о разговоре с потенциальным спонсором. В ноябре прошлого года Кэти участвовала в конференции в Денвере, где представила свою научную работу по болезни Байлера. К ней подошел мужчина, миллиардер, чей сын умер от этого редкого заболевания, и они договорились встретиться и обсудить возможное финансирование ее исследований в больнице.

Реми внимательно ее слушал; голос Кэти ласкал ему слух. Даже спустя столько лет от него по коже бежали мурашки.

— Дорогая, я так тобой горжусь, — сказал он.

— Он пока не дал мне ни цента. Но посмотрим, — ответила Кэти. — Какие планы на сегодня?

— Ничего особенного. Пригласил ребят на ужин. С мамой пообедаем вдвоем, но вчера она заявила, что позвала кое-кого еще.

— Правда? Кого?

— Без понятия. Она молчит как рыба. Говорит, сюрприз.

— Может, Рошан и Первеза?

— Боже, надеюсь, нет. Она и сама от них не в восторге, так что вряд ли. Хотя в последнее время они окружили ее вниманием. Стараются.

— Это же здорово, — сказала Кэти. — Знаешь, я рада, что ты там. И счастлива за тебя.

— Я тоже. Хотя я готов отдать что угодно, лишь бы ты сейчас была рядом.

— Не переживай. Передай привет Ширин, пускай поправляется. Приедем на Рождество и возьмем ее с собой.

— Поскорее бы, Кэт.

— Я у нее в долгу, — проговорила Кэти. — Я должна с ней увидеться и извиниться.

Позже он скажет, что его мать не нуждается в извинениях. Она не воспринимала себя как героиню или мученицу. Но пока его грела мысль, что они вернутся в декабре. Если помнить об этом, расставаться в следующий вторник будет намного проще.

— Она будет очень ждать встречи, дорогая. Если, конечно, Роуз не расстроится, что нас не будет в Колумбусе на Рождество.

Кэти фыркнула.

— Мне все равно. Она может увидеться с нами в любой момент. А вот Ширин… — Она замолчала.

Ананд потерял в автокатастрофе не только обоих родителей. Его мать в тот момент была беременна, как рассказала нам сестра Хиллари.

Отец мальчика работал водителем грузовика и повез семью в двухдневный отпуск на своей машине. Не успели они выехать за черту города, как на дорогу выбежала корова. Отец резко повернул, чтобы не сбить животное, и грузовик опрокинулся. Родители Ананда погибли на месте. Сидевший между ними двухлетний малыш чудом остался жив.

— Пара царапин на запястье, — сказала Хиллари. — Мы прозвали Ананда чудо-ребенком. Но он получил психологическую травму. Все повторял, что корова цела. Раз за разом. Так он помогал себе пережить то, что случилось, понимаете? Признать смерть родителей было слишком больно.

Реми онемел от ужаса и не мог произнести ни слова.

— Хорошо, что он сидел между родителями, — сказала Ширин. — Они, должно быть, защитили его своими телами. — Когда ни Хиллари, ни Реми не ответили, она добавила: — Родители для этого и нужны. — Тут Ширин повернулась к Реми. — Бедное дитя, — сказала она, — несчастный ребенок! Он заслужил еще один шанс.

Реми судорожно сглотнул. Он знал, о чем думала Ширин: она наверняка сейчас представляла своего первенца и другой, счастливый финал его жизни. Пыталась переписать сценарий судьбы Силу. И недоумевала, почему Реми не бросается его спасать, хотя наконец может это сделать.

Реми задал себе тот же вопрос. Почему он медлит? С его дня рождения прошло уже два дня, а он пока ни к чему не пришел. Кэти сказала, чтобы он принял решение самостоятельно.

— Ты намного лучше меня разбираешься во всем, что связано с Индией. Я тебе доверяю.

Наутро после дня рождения он позвонил Кэти по видеосвязи и показал Ананда, но мальчик весь разговор просто смотрел в экран и не улыбался.

— Что скажешь? — спросил Реми чуть позже, когда позвонил Кэти поговорить один на один.

— Он милый, — ответила жена. — Но… — Она вдруг замолчала.

Реми понимал, в чем дело. Кэти пыталась говорить с Анандом по-английски: естественно, разговор не складывался. Но даже языковой барьер не был главной проблемой. Они с Кэти хотели усыновить новорожденного малыша, начать с начала, с нуля, с абстракции, и не были готовы резко переключиться на другую реальность, в которой есть робкий четырехлетний мальчик, ребенок, травмированный не только аварией, но и двухлетним пребыванием в приюте среди незнакомых людей.

Это было настолько ответственное решение, что Реми впал в ступор. Последние два дня он пытался расшевелить Ананда, замкнувшегося в своей скорлупке, но на все вопросы мальчик отвечал непонимающим взглядом. «Дай мне хоть какой-то знак, малыш, — мысленно умолял его Реми. — Хоть что-то, чтобы я понял, что ты должен уехать со мной домой».

Если он уедет, не начав оформление документов, он разочарует многих. Всякий раз, общаясь с Анандом, он ловил на себе выжидающий, полный надежды взгляд сестры Хиллари. Монахиня призналась, что старалась подыскать для Реми самого «подходящего» из своих подопечных. Мало кого забирали из приюта. Реми охватывало отчаяние при мысли, что Ананд проведет все детство в казенном учреждении.

И все же он осознавал одну очевидную истину: нельзя усыновлять ребенка, если тобой руководят не любовь и искреннее желание. Пока что Ананд вызывал у него лишь жалость. Сочувствие. Но до любви было далеко.

Он сидел на кровати возле Ананда, пока тот спал. Смотрел на его спокойное лицо, длинные ресницы, изгиб губ, падающие на лоб черные блестящие волосы. Ему вдруг так захотелось погладить мальчика по голове, что аж пальцы зазудели.

Он почувствовал легкую дрожь: будто что-то смягчилось в душе. Вспомнил моменты из детства, когда родители проявляли к нему ласку. Было странно теперь проявлять ее самому. Реми наклонился, поцеловал мальчика и смущенно встряхнул головой, поймав себя на мысли, что словно бы наблюдает за собой со стороны и ждет, что в нем всколыхнется какое-то чувство.

Через несколько минут он вышел из гостевой комнаты и позвонил Джанго.

— Как дела у мальчика? — спросил тот.

— Не знаю. Он не слишком разговорчив.

— Могу вообразить. Точнее, не могу. Даже не представляю, каково это — быть четырехлетним сиротой.

Неужели Джанго его укоряет? Неужели они все молчаливо осуждают его и недоумевают, почему он медлит, почему не хочет дать малышу шанс, что выпадает раз в жизни? Подводит ли он мать? Симметрия ее мыслей была Реми понятна: она считала, что усыновление ребенка из того же приюта, который отнял у нее Силу, завершит круг и одновременно разорвет его.

— Слушай, — сказал Джанго, — я знаю, решение непростое. Тебя приперли к стенке. Мне жаль.

— Через четыре дня я улетаю, — сказал Реми. — Четыре дня. Как все понять за это время? Как решить?

— Босс, — ласково проговорил Джанго, — ты же согласился взять ребенка Моназ, когда еще не был с ней знаком.

— Это другое, — ответил Реми.

«Но почему? — вдруг задумался он. — Почему другое?»

Потому что Моназ — племянница Шеназ, а значит, ее можно считать «своей»? Потому что Реми был наивным, когда летел в Бомбей, а разочарования и открытия последних шести недель умерили его энтузиазм и прибавили недоверия?

— Своди его куда-нибудь, — посоветовал Джанго. — Езжайте на море или еще куда. Попробуй его разговорить.

— Пытался. Он ни на шаг не отходит от монахини. Не хочет даже держать меня за руку.

— Черт. Плохо дело.

— Может, и не суждено этому быть. Слишком большая разница культур… И этот мальчик столько пережил, я… Неудивительно, что он так напряжен и замкнут.

— Жаль, — Джанго вздохнул. — Я все еще виню Моназ. Ее ребенок идеально бы вам подошел.

— Слишком идеально, — ответил Реми, а сам подумал: «В Индии хоть что-то бывает без трудностей?»