— Амбруаз Матьё.

— Амбруаз Матьё!

— Повторяю: Амбруаз Матьё!

Вот уже третий раз из громкоговорителя раздался откровенно раздраженный голос. Я не мог не разделять возмущения: о чем только думают люди? Зачем за полгода записываться на прием к врачу и не являться?

И вправду: весь этот стресс, ожидание… Кого не одолевало внезапное желание сбегать по малой нужде, хотя вот-вот наступит ваша очередь? В такие моменты человек мечется между срочным делом и опасением, что пропустит прием, если откликнется на зов природы.

Либо этот Амбруаз Матьё не слышит, либо впал в маразм; в конце концов, если он записан на МРТ, то наверняка с головой что-то не в порядке. Надо отыскать дыру, пятно, трещину. Проверить, что шишковидная железа работает нормально, что нейроны не перепутались между собой, что ничего не замкнуло в районе слухового нерва. Как бы то ни было, с этим пациентом и его серым веществом врачи вдоволь нарезвятся.

Если, конечно, его найдут.

Снова женский голос из громкоговорителя. Я воображаю: тембр принадлежит брюнетке небольшого роста, лет тридцати, с милым, но не услужливым личиком. Когда-то о таких говорили «пикантная», но я не знаю, можно ли употреблять это слово сегодня. Где находится хозяйка голоса? По пути к залу ожидания я проходил мимо чего-то, похожего на застекленную клетку (возможно, пуленепробиваемую, пациенты совсем озверели в наши дни), в которой сидели администраторы — возможно, и она. Я обернулся, чтобы проверить гипотезу. Теперь дама перешла к угрозам:

— Месье Матьё, если вы не явитесь в процедурную сейчас же, прием отменяется.

Полгода ожидания — жаль! Раздражаясь, словно главный пострадавший, я осмотрелся: никто не реагирует. Остальные пациенты, как и я, ищут взглядом виновника. Наверное, ушел. Сбитый с толку, бродит по коридорам и не понимает, что его привело сюда, в отделение томографии. Печальная картина.

Гипотеза не подтвердилась: у микрофона — пухлая блондинка высокого роста, сыплющая угрозами. Вот это у меня интуиция.

Я на автомате проверил время записи на талоне. Меня должны были принять двадцать минут назад. Если повезет, воспользуюсь окном этого Амбруаза Матьё.

Сегодня я могу заявить, что именно с того момента начались все мои беды. Я пробежался глазами по информации на медицинской карте, и меня словно током ударило: Амбруаз Матьё — это я.

Не хочу оправдывать старость, но у нее полно достоинств. Например, она ожидаема. Никто не может сказать, что нас не предупреждали.

Один из самых спорных даров, которые она преподносит нам, ее жертвам, — это возраст. Даже если хочется просто закрыть глаза на проблему, в восемьдесят мы дряхлее, чем в восемнадцать, — и с этим не поспоришь. Некоторые реплики пытаются сбить нас с толку и исказить реальность, самая опасная из них: «Ты не выглядишь на свой возраст». Какое коварство. Возможно, мы не выглядим на свой возраст, но цифры не обманешь. Существует одно простое упражнение — я называю его «испытание календарем». Возьмите текущий год, отнимите от него год вашего рождения (пользоваться калькулятором разрешается), и, с точностью до года, вы получите ваш возраст. Если число выше пятидесяти, есть о чем задуматься. Если оно выше шестидесяти, вы вошли в период старости. Если оно превосходит восемьдесят, сомнений нет: сколько угодно кичитесь прекрасным здоровьем, но вы постарели.

Особенность вычислений состоит в том, что если вы позабыли и не можете никак вспомнить одну из требуемых дат, то результат тот же: вы постарели. Возможно даже, одряхлели. Если ни одна из дат не приходит вам на ум, наверное, вы уже в могиле.

Стоит насторожиться из-за некоторых других признаков. Например, терапевт начинает измерять ваш рост. Почувствовав отметку на макушке, вы вспоминаете медпункт в детском саду и понимаете: теперь придется следить за уменьшением роста.

Однажды парикмахерша, намыливая вам голову, тихонько признается: «Я использую особый ополаскиватель, чтобы седые волосы не желтели».

В этот момент вы уже представляете себе синефиолетовый оттенок, который, стараниями этой мастерицы, будет неделю за неделей окружать то, что осталось от вашей шевелюры.

Почтальон привыкнет доставлять вам слуховые аппараты, а вы, слепой, словно крот, поселитесь отныне на первом этаже в ожидании, пока ко второму проведут спасительный подъемник.

Раньше ласточки вили гнезда под вашей крышей, а теперь стервятники кружат над каминной трубой. Некоторые из них приносят в клюве предложения продать дом или оформить завещание.

Кстати, вы уже пробовали выбраться из ванны с дверцей? Залезть туда не составляет труда: дверца захлопывается, из крана течет теплая вода, вы плещетесь и радуетесь купанию. Под конец процедуры возникает дилемма: либо вы перешагиваете через бортик ванны, как раньше, но тогда зачем дверца? Либо вы спускаете воду, чувствуя, минута за минутой, как вас пронзает влажный — в вашем возрасте смертоносный — холод, и лишь потом высвобождаетесь. Один только факт того, что торгаши предлагают вам установить ванну с дверцей, свидетельствует об их полной уверенности: вы уже достаточно ослабли, чтобы верить в подобного рода глупости. Однажды вы допустите роковой промах и забудете спустить воду перед тем, как открыть дверцу, а ваши любящие дети только того и ждут, чтобы подыскать заведение, где о вас позаботятся, заставляя разучивать и распевать песни, которые старики не пели уже в вашем детстве.

Но что-то я увлекся.

Заметьте: все эти признаки старения, которые приходят по почте или отображаются в интернете, не связаны с вашим истинным одряхлением.

Подъемник в доме должен насторожить шестидесятилетнего, который раньше вприпрыжку поднимался по лестнице, а ванна с дверцей — предупреждение вам, привыкшему распевать во весь голос оперные арии под бодрящим душем. Все эти знамения переносятся на первое, уже упомянутое испытание — разницу между текущим годом и годом вашего рождения, то есть ваш возраст, и лишь он задает старт веренице головокружительных вариаций. Врач с дирижерской палочкой в руках, оркестр из торгашей и спекулянтов, хор медсестер, нотариус у микрофона — все это под навязчивый и неудержимый ритм похоронного «Болеро».

Да, что-то я и вправду разошелся. Эй, успокойся, ты… как там тебя? Амбруаз?

Я наблюдаю. Не только за листовками в почтовом ящике и таргетированной рекламой в интернете — к ним я не имею отношения. Это все мошенники, мечтающие нахлобучить стариков, продавцы, чьи чемоданы ломятся от подгузников для людей преклонных лет, — я презираю аферистов, их мерзкие предрассудки и жалкие уловки. Я наблюдаю за собой. Ищу знаки, которые подает мое тело. Со всей серьезностью отношусь к покалыванию в боку, к ломоте, явившейся просто так, без физической нагрузки (а откуда ей вдруг взяться?), к дивану, который пленит меня все сильнее и сильнее. Кроме того, хромая аргументация, труднопроизносимые слова, шамканье. А еще стыд за свой возраст (в результате простых вычислений, о которых я уже упоминал), боязнь клока волос в ухе, который вдруг вырос за одну ночь. А самое главное — потеря памяти.

Невозможно уследить за всем, поэтому я направил все свои силы на мощнейший источник беспокойства для всех, кому перевалило за пятьдесят, — на память. Я безустанно тренируюсь. Заучиваю наизусть басни Лафонтена, сложные песни, восемьсот пятьдесят слов самого длинного предложения из «В поисках утраченного времени». Бормочу их на ходу, бодро шагая, — еще одно полезное упражнение. Скорее всего, я развалюсь на части, поскольку в теле уже заложено несколько бомб замедленного действия, я это знаю, но сделаю все, чтобы память продержалась дольше всех. До настоящего момента так и было.

Думаю, здесь мнения сходятся: первое, что исчезает, — имена собственные. Я слежу за ними пристальнее, чем за всем остальным. Забыв одно из них, я запрещаю себе прибегать к простым средствам, например к интернету, и выискиваю его среди хитроумных извилин в черепной коробке, методично поджидаю, перебирая алфавит, пока не доберусь до буквы, с которой начинается беглец. Подпрыгнув от неожиданности, я делаю вид, что сдался и переключился на другие занятия. Ничего не подозревающее слово высовывает нос из-за стены, как ребенок, играющий в прятки, и тут я прыгаю на него, хватаю, тормошу и угрожаю: «Больше так не делай, засранец». Я наказываю его, произнося вслух снова и снова, пока слово не выбьется из сил и не потеряет всякое значение из-за повторов. Почуяв победу, одержанную где-то на задворках неокортекса, где зажали негодника, я ослабляю хватку, и слово сдается: я знаю, это не повторится. Я поймал его.

Мой друг Гаспар считает, что имена собственные забываются наравне с другими, разве что для обычных слов имеются синонимы, из-за чего потеря ощущается не так болезненно. Это верно. Поэтому я столь же пристально слежу за нарицательными и подвергаю их той же суровой расправе. Как-то раз я забыл слово «граммофон». Поймав его за хвост, я объяснил ему: если он исчез из нашей жизни, это еще не значит, что он сбежит из моей памяти. Пока я жив, нравится ему или нет, он будет там сидеть, как бы ему ни хотелось сигануть в забвение, что понятно для подобного предмета с печальной участью — пыльные чердаки вместо блестящего будущего. Безжалостно напомнив граммофону о его суровой реальности, я решил включить доброго полицейского и похвалить его. Ты, конечно, оригинал, «граммофон», только посмотри на себя: сколько тебя ни мучили произношением, ты сохранило обе «м» — заупрямился и выстоял. Здесь кроется твое лукавство — самостоятельность, достойная денди. Все ошибаются, когда тебя пишут, а ты веселишься своим проделкам каждый раз. За это мы тебя и любим. Больше так не делай, засранец.

Надо его растормошить.

Вот как в моем возрасте (я бы с радостью сообщил вам свой год рождения и год, в который пишу, и вы бы с легкостью посчитали) я наслаждаюсь памятью, вызывающей зависть у тех, кто намного моложе меня. Места, даты, имена собственные, цитаты великих и — лукавства ради — малоизвестных писателей — все это приходит мне на ум в мгновение ока и без усилий. Мне говорят: повезло. Я великодушно соглашаюсь списать на удачу плоды безустанной бдительности. По какой-то непонятной аналогии окружающие полагают, будто мои артерии, мышцы, воображение, аппетит, любопытство и все остальное находятся в том же чудесном состоянии, что и память двадцатилетнего юноши. Льстивое заблуждение.

Однако одно имя — то, которое я должен забыть в последнюю очередь, то, что должно сопровождать меня в предсмертной агонии, — предало меня. Мое собственное. Уверен, это временно.

Но беспокоиться есть о чем.

Первое слово успокаивает — «снимок». Эпиналь, Эпиналь, время остановки — две минуты. Посещение заведений Пеллерена, основанных в 1797 году. Детство, наивность, свежесть и сказки про папеньку Бобра. Отличное начало, но, как и юность, очень мимолетное. Ах! Появляется медицина, чтобы подсластить нам пилюлю.

Магнитно-резонансная томография. Вот тут стоит обеспокоиться. Какие-то неосязаемые волны. Снимок казался более конкретным и материальным. Какой еще резонанс? Откуда он возьмется? Почему колокольный звон, набат невидимым эхом разносится по сельской местности, взволновав людей и животных? Где меня запрут? Что это за бесконечно отскакивающие от стен писки, явившиеся из ниоткуда? Кроме того, можно ли сравнивать эти звуковые волны, хлещущие на скорости триста сорок четыре метра в секунду, с морскими?

А вот и нет: название уже на это указывает. Волны не звуковые, а магнетические, и лично я не понимаю, что значит резонировать магнетически. Я смутно припоминаю магнит в форме подковы, который был у меня в детстве. Между двумя частями резонирует магнетизм, мечась на сумасшедшей скорости, — и я посередине этих вил. Магнетизм проходит сквозь меня, разоблачая по пути все тайны: подозрительную растущую кисту в слуховом нерве и причину, по которой я сюда пришел. Кто знает, возможно, именно в ней и кроется микроскопическая пропасть, поглотившая мое имя.

В детстве магнит меня и впечатлял, и волновал. Две силы, две прихоти. Его забавляло щекотать кончик иглы, помещенной с предельной осторожностью в стакан воды, и указывать на север. Разве существует что-нибудь более странное и абсурдное, чем эта одержимость севером? Ничего не сбивает с толку сильнее невинной иглы, подчинившейся безумному магниту. Крошка, извлеченная из набора для шитья, вдруг притягивается к краю белых медведей и эскимосов. Подобные явления — так называемые чудеса науки — меня, мальчугана, скорее беспокоили, чем притягивали, и я старался не увлекаться подобными экспериментами. Теперь я собирался нырнуть в самое сердце этой тайны, окончательно попрощавшись с милыми, наивными снимками Эпиналя.

Сначала я следовал за медсестрой в помещение с двумя выходами: один — в зал ожидания, второй — к непостижимым загадкам. Иными словами, к шлюзу, от одной только мысли о котором вам поплохеет. Девушка обращалась ко мне, словно к малолетнему ребенку:

— Что такое, месье Матьё? Мы сегодня витаем в облаках? Замечтались?

Проверка опросника. Еще в зале ожидания я ответил на все письменно, теперь — дознание. У вас нет кардиостимулятора, месье Матьё? Брекеты? Грудные импланты?

— Снимите обувь, месье Матьё, — полагаю, она обращается ко мне, — часы и, конечно же, очки. Можете оставить футболку, носки и трусы. Теперь я поставлю вам укольчик.

Ня-ня-ня, мне восемь лет.

— Давайте, вонзайте.

Она улыбнулась и приступила к обязанностям, но синюю жидкость в шприце вкалывать не стала.

— Не сейчас, это будет во время процедуры, — уточнила она.

По трубке побежала кровь. Девушка оставила меня одного в трусах, со шприцем в руке и проткнутой веной в локте. Через пять минут она вернулась. Пожалуй, идея заключается в том, что пациент должен понимать не больше того же шприца: разве доска, которую вот-вот распилят, осознает, что происходит?

В общем, я на месте. После краткого приветствия рентгенолога я поинтересовался:

— Доктор, можно задать глупый вопрос?

— Не бывает глупых вопросов, — ответил он машинально.

— Я знаю, что вы собираетесь посмотреть, как там дела у слухового нерва, но если… если там есть что-то еще, вы же это обнаружите? И если обнаружите, то скажете?

— Что вас настолько обеспокоило? — спросил он тоном «успокоим ипохондрика».

— В общем… когда я сюда пришел… странное дело: я забыл, как меня зовут.

— Ай-ай-ай, посмотрите-ка. Это называется испугом, месье Матьё. Просто переволновались и слегка сбились с толку под впечатлением от грядущей процедуры.

— И все же, доктор, мое собственное имя. Человек даже перед казнью помнит, как его зовут.

— Откуда вам знать? Ну-ка прижмитесь получше. Наушники от шума. Тревожная кнопка, если вам вдруг поплохеет. Что насчет вашего беспокойства… обсудите с лечащим врачом, но я уверен: как только вы окажетесь в коридоре, проблема решится сама собой. Теперь не двигайтесь. Это недолго — минут десять. — И он загрузил меня в машину.

Не первый раз. Я уже проходил эту процедуру: грохот, как на стройке, словно толпа троллей сговорилась оглушительно стучать в такт, что удивительно, поскольку машина стоит четыреста тысяч евро. И кому выпало безуспешно перебивать адский рокот? Бедняге Вивальди. Я вообразил камерный оркестр посреди сноса здания и галстуки-бабочки в окружении касок: музыканты упорствовали, стараясь перекрыть грохот экскаваторов и отбойных молотков. Если открыть глаза в этой трубе, появятся суетящиеся привидения в зеркале-перископе, якобы подтверждающем, что внешний мир существует.

Знаю я эти шуточки.

Медсестра уверяла, что нужно выждать всего несколько минут. Тем лучше, но они длятся вечность.

Меня вынули. Наверное, пропекся.

Попросили вернуться в предбанник, где я оставил вещи. Через несколько минут придет доктор поинтересоваться, как я себя чувствую. Ожидая, я пытался вспомнить свое имя. Не знаю почему, оно как-то связано с замками Луары. Шамбор? Шенонсо? Шеверни? Как правило, замки Луары начинаются с буквы «ш». Ничего не поделаешь — забыл.

Рентгенолог, как и обещалось, пришел с новостями. Штуковина на слуховом нерве увеличилась, но не сильно. Ничего злокачественного. Я все еще на первой стадии. Жуткая формулировка: можно было обойтись и без «все еще».

Собираясь выйти из комнаты и отправить меня обратно в мир людей, он вдруг спохватился:

— А, по поводу забывчивости. Вспомнили, как вас зовут?

— Доктор, вы же только что отдали мне результаты, и на них написано мое имя — нужно лишь прочесть. Однако нет, до этого момента я не мог его вспомнить.

— Я обнаружил кое-что странное в вашем гиппокампе: три крошечные, почти незаметные точки. Пришлось увеличить картинку, чтобы присмотреться. Они выстроились, словно многоточие, которое прямо… типографически заявляет о пробеле в памяти. Довольно необычно. Должен признаться, никогда не видел ничего подобного — даже литература об этом умалчивает. — Затем он рассмеялся: — Шучу, конечно. Все у вас нормально. Надеюсь, вы не поверили.

— Ничуть, доктор, что вы!

Слово, пришедшее мне на ум, сильно отличалось от «доктора» — подобное обычно звучит из уст автомобилистов, столкнувшихся с лихачом или лишившихся парковочного места.

В метро я без конца сверялся с результатами осмотра, но не ради них самих, прекрасно запечатлевшихся в памяти. Меня не отпускало отвратительное чувство: чем больше я перечитывал свое имя, тем более чужим оно казалось. Ни малейшего намека на то, что оно когда-нибудь закрепится в голове на привычном месте, которое не пустовало с раннего детства.

С каждой остановкой мне становилось не по себе: чувство того, что я очутился в другом мире, вскоре переросло во вполне ощутимый страх.

— Ну что? — поинтересовалась жена, когда я вернулся.

— Ничего особенного: особых изменений нет, волноваться по-прежнему не о чем. Продолжаю наблюдаться, через год — на МРТ. Вот и все.

— Успокоился?

— Да, конечно, я особенно и не волновался.

— Прекрасно. Тогда объясни, что с лицом?

Я стал неубедительно отпираться:

— В смысле? Нормальное у меня лицо.

— У тебя вид человека, который изо всех сил пытается улыбнуться, но мышцы у скул отказали. Словно ты хочешь честно и прямо посмотреть собеседнику в глаза, но взгляд невольно убегает. Как будто тебя замучили колики, но ты стараешься не подавать виду. В общем, ты выглядишь как лжец.

Шли дни — и ничего.

Имя витало где-то рядом. Если точнее, вертелось на языке. Таилось где-то в памяти, пряталось за спиной и таращилось на меня: я здесь, но никуда не вылезу. Чтобы просто насолить.

Обычно по утрам я открываю ставни высоких окон и чихаю от свежего воздуха: неподготовленный человек впечатлится, но очередь редко превосходит двенадцать раз. Добравшись до финала, я чувствую иногда, что последний чих не торопится, щекочет носовые пазухи и дразнится — безусловно, из озорства. Когда он подкатывает, я закидываю голову, верхняя губа задирается — и ничего.

Через несколько дней после МРТ мое почти незабвенное имя поставило меня в ситуацию, схожую с предвосхищением чиха. Я уже собирался вот-вот выдать, как меня зовут, — и ничего.

Обстоятельства погрузили меня в тоскливое состояние. Я скупо отвечал на вопросы супруги, беспокоящейся о моем здоровье. Прочитав несколько страниц, я закрывал книгу, не имея ни малейшего понятия, о чем она. Я плохо спал: мне не удавалось продвинуться дальше пограничной дремоты, из которой меня выдергивало внезапно вернувшееся имя — но я обманывался. В кошмарах я видел самого себя гонящимся за именем по бескрайним коридорам с книжными полками, по страницам из песка бесконечного словаря или по лабиринтам личного дневника, пробираясь сквозь насмешливые взгляды бывших коллег.

Пожалуй, беспокойство могло бы перерасти в раздражение, если бы имя спряталось глубже, и я счел бы его потерянным навеки. Иногда я даже надеялся, что так и произойдет, и приготовился пожертвовать кучей имен собственных, которые хранились в памяти долгие годы и не собирались сдаваться старческой амнезии — ведь именно старость сыграла со мной злую шутку, рассердившись на мое сопротивление всем тем несчастьям, которые она хотела на меня обрушить. Решил пойти против моих законов? Получи свое наказание.

Иному мое отчаяние показалось бы скорее комичным, чем трагичным. Одну из известных «характерных голов» скульптора Франца Ксавера Мессершмидта иногда называют «Чихающий». Она ни у кого не вызывает жалости — лишь смех. Однако, если задуматься, человек, застывший в вечном ожидании грядущего чиха, подвергается худшим мукам тартара. Поэтому мне не хотелось даже делиться с кем-то горем: вряд ли отыщется наивный собеседник, готовый поверить в мои россказни. Рентгенолог отшутился, заметив мою обеспокоенность, и этого было достаточно, чтобы понять, какой прием мне уготован, — я ввел в курс дела только супругу. Поняв, что подробности степени моего отчаяния и бесконечные жалобы на жизнь лишь утомят ее, я решил помолчать.

Лучше, наверное, забыть об этом провале в памяти. Не думать о нем, воспринимать как любопытный, но незначительный факт. В конце концов, привыкаем же мы к продолжительному недомоганию — моя ситуация мало чем отличается от мигрени, болезненных десен или шума в ушах. Однако она ощущалась скорее как сломанное ребро, когда достаточно вздохнуть или рассмеяться, и страдания начинаются снова: все возвращало меня к имени, день и ночь я был одержим яростью и стремлением узнать, как меня зовут.

Зеркало в ванной показывало отражение старика — меня, обмякшего, потрепанного, седого и сморщенного.

Я сидел за рабочим столом. Читал или притворялся.

Я не слышал, как подкралась жена: слух уже не тот, да и Паскаль была в тапочках.

Оторвав взгляд от страницы, я понятия не имел, как давно супруга стоит передо мной. Она пристально посмотрела на меня и спросила:

— Ты ведь притворяешься?

Я понял не сразу.

— Нет, — ответил я, — я и вправду читаю.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я: ты ведь не забыл, как тебя зовут, верно? — Здесь очередной провал в памяти. Наверное, она назвала меня по имени. — Ты прикидываешься?

Она права. Не потому, что думает, будто я притворяюсь, а потому, что рассуждает здраво. Какой человек в минимально твердом уме поверит, что я с моей натренированной и безупречной памятью вдруг забыл собственное имя? Мое имя! Мое собственное имя!

Осознав это, я одумался и решил в тот день, что не стоит признаваться окружающим в той бездне, которая разверзлась у меня в мозгу, — бездне, если принять во внимание тяжесть происходящего. Однако она сжимается в незначительную ямку, если измерить все то, что осталось в памяти, — а это целый мир.

Я понял, что у меня есть три варианта. Сказать правду, в которую никто не поверит, и сойти за сумасшедшего. Утопить эту правду в волне якобы исчезнувших воспоминаний и прикинуться, будто меня захлестнула амнезия, — нет, спасибо. Наконец, ничего не говорить. Долго размышлять не пришлось: буду молчать. Если меня окликнут, а я не отзовусь, можно сослаться на то, что я отвлекся или плохо слышу. Достаточно и того, что Паскаль сохранит мой секрет.

Она по-прежнему разглядывала меня и ждала ответа.

— Притворяюсь? Но зачем? С какой целью? С чего вдруг ты решила, что я это выдумал?

Она помрачнела, и тут я понял, что она действительно жаждала разоблачения.

— Ладно, раз уж тебе так хочется, — прошептала она, выходя из комнаты.

— Мне этого не хочется. НИЧУТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ! — крикнул я, когда она уже шла по коридору.

Вечером за ужином я сказал:

— Ты права, Паскаль. Раз ничего не происходит, раз уж мне не полегчало, нельзя оставаться в таком состоянии. Завтра утром я позвоню доктору Суля.

В общем, я отправился к Суля, моему лечащему врачу. Пожалуй, это самый невзрачный и скучный человек из всех, кто мне встречался с тех пор, как я вернулся в родные края. Я, конечно, тоже посредственность, но из-за проблем с памятью теперь хоть немного сойду за личность — а может, и за оригинала.

Описывать доктора бесполезно, поскольку ни его облик, ни характер не выдают никаких особых черт, способных лечь в основу портрета или карикатуры. Средних лет, седой, ни высокий, ни низкий, ни красавец, ни урод — его можно изобразить только через то, чем он не является. Ни мерзкий, ни приятный — в общем, нейтральный.

Такие встречаются каждый день на улице, но вы не имеете о них ни малейшего представления. Вообразите, если получится, человека, которого никто не замечает. Доктор Невзрачный, бывший интерн из больницы Где-Угодно.

Ожидание приема у врача — отличный момент, чтобы погрузиться в себя. Я пришел вовремя, доктор задерживался и должен был осмотреть еще двух пациентов до меня, причем второй не торопился выходить — возможно, произошла какая-то беда (я слышал сирену). Чтобы отвлечься, я кратко описывал свою жизнь. Возможно, время самое подходящее, потому что тогда мне показалось, будто все катится под откос. В начале я вспомнил отца и его речи, а затем подумал: почему бы не оттолкнуться от этого?

Я — случай. Возможно, уникальный. Наверняка еще и образец, если вдруг вдохновлю кого-нибудь.

Таинственный невролог из Тулузы Шюпу обеспечил себе за мой счет час славы. Статья, которую он посвятил моему недугу и опубликовал в журнале «Неврология», была переведена в Англии и напечатана в «Journal of Neurology» и «Neurosurgery and Psychiatry», а после имя Шюпу пересекло Атлантический океан и появилось в «Неврологии».

Имя Шюпу — да. Но не мое, что отдавало несправедливостью и даже неблагодарностью. В статье меня упоминают исключительно под шифром «Амбруаз М***». Таким образом, мой недуг перешел на тех, кто рассуждает обо мне, а может, само имя оказалось настолько упертым, что не хотело отпечатываться ни в памяти, ни на бумаге.

Однако мне бы пришлось по душе, если бы эти статьи, по иронии судьбы, оставили скромный след в истории для следующих поколений. От своих книг я ничего уже не жду по этой части: талант и трудолюбие не могли соперничать со злой шуткой, приключившейся со мной. Ни в коей мере.

Я прочел статью на французском, но не узнал ничего нового. Первая часть меня позабавила: Шюпу довольно живым языком описывал наши первые встречи и уловки, на которые шел прием за приемом, чтобы я признался в обмане. Поначалу он решил, что я не забыл собственное имя, а впал в причудливую форму сумасшествия, заключавшуюся в убеждении и, возможно, искренней вере, что так дела и обстоят. Доктор выстроил целую теорию об особом удовольствии, которое испытывали и мое бессознательное, и я сам. Главная задача состояла в том, чтобы понять: действительно ли я хотел забыть собственное имя или, наоборот, пытался сойти за оригинала и отомстить судьбе, угостившей меня славой, но теперь приговорившей к неизвестности? Шюпу уже намеревался сдаться и отправить меня к психиатру, как только закончит изучать мой случай.

Однако я не собирался стать подопытной крысой для толпы специалистов. Мне хватало отважного невролога. Таких врачей больше не сыскать: добродушный усач в пенсне и с галстуком-бабочкой. Его низкий голос действовал успокаивающе, и я ничуть не злился за расставленные ловушки. Так как он был любезен, я охотно веселил его какое-то время и возвращался с приемов, распевая на мотив «Малышки из Тонкина»:

Не скажу, что был без ума от Шюпу, но я не собирался ни копать глубже, чем следует, ни превращаться в переходящий трофей для всех мозгоправов в округе.

Очевидно, Шюпу испытывал мою память и провел целую серию экспериментов. Я поведал ему, что поддерживать эту способность в отличном состоянии всегда было моей главной заботой: долгие годы я сурово дрессировал ее. Это наводило на мысль, что теперь она мстит… Когда я озвучил это предположение, Шюпу улыбнулся и сказал, что память так не работает. Очень уверенно заявил.

Из чистой любезности я продемонстрировал ему свои достижения и процитировал по его просьбе самое длинное предложение из «В поисках утраченного времени». Дойдя до точки с запятой несколько строк спустя, я перевел дыхание на словах «Оба пола умрут в свой черед»[2] и подумал, что утомил врача, но он попросил продолжать. Четкая дикция, выразительность чтения, необычный выбор фрагмента и, конечно, бесконечность этого предложения его впечатлили, признался он.

— Так вот ты какой, Пруст, — прошептал Шюпу и добавил, обращаясь уже ко мне: — Надо будет почитать на пенсии.

Шюпу выведывал, что я помню из карьеры спортивного обозревателя, будто я мог забыть счет в финале седьмого января девяносто шестого года против команды «Кардифф» на стадионе «Армс Парк» и победу наших после добавочного времени! Я помнил и о других, менее доблестных исходах матчей, а судьбы игроков «Стад Франсе», как знаменитых, так и бесславных, я знал до самых мельчайших подробностей.

— Завидую вашей памяти, — заключил невролог.

Я отшутился:

— Еще я помню, как зовут вас, доктор Шюпу, и сотни прочих людей, не только регбистов. Только одно я забыл — и вы знаете, о чем я.

Он обвешал меня датчиками по привычке людей его профессии и зачитал длинный список имен собственных, среди которых встречалось и мое. Я реагировал, когда слышал знакомое имя, но едва очередь доходила до моего — ничего.

Мозг мгновенно отзывался, если Шюпу называл мою жену или детей: получается, я узнавал фамилию членов семьи, но не свою, хотя она звучала так же. Это сбивало с толку. Я запоминал собственную фамилию по слогам, но никак не мог применить ее к себе. Иными словами, внутри меня что-то противилось самому факту, что у меня есть фамилия, причем именно эта. Возможно, дело решилось бы псевдонимом, но это значило бы сдаться и признать поражение. Кроме того, я не представлял себе, как объяснить это семье и друзьям.

Из раза в раз эксперимент с использованием последних медицинских технологий давал одни и те же результаты, и доктору Шюпу пришлось признать: я не притворяюсь. Во второй части его статьи, менее доступной для неподготовленного читателя, он перечислял нудные процедуры и результаты поставленных опытов, способные, на мой взгляд, переубедить даже самого заядлого скептика. Заключение: Амбруаз М*** не лжец. Научно подтвержденный факт.

«Память пациента, — писал доктор в статье, — можно сравнить с искусным скакуном, который взял все барьеры, перепрыгнул без колебаний коварный тройной оксер и извилистую реку, но упорно отказывается преодолеть крошечную преграду, предназначенную для детей, объезжающих пони».

Автор особенно гордился этой метафорой, а я увидел в ней луч надежды. На последнем приеме у невролога я сказал, выходя из кабинета:

— Доктор, я не опущу руки. Ведь лошадь можно выдрессировать, не правда ли?

Сравнение Шюпу стало для меня компасом: я пришел к этому выводу, когда разработал свою методику. Я намеревался выдрессировать эту клячу, а если этого будет мало, то попросту укротить.

Вернувшись с приема у невролога, я большими буквами написал три слова и прикрепил листок на самом видном месте над столом: «ПРИВЫЧКА, ТРЕНИРОВКА, НАГРАДА». В общем, это основные принципы моей методики.

Проще всего было с привычкой: я нацарапал свое имя десять, двадцать раз и развесил по всем стратегическим местам в доме. Утром оно встречало меня на зеркале в ванной, на кофеварке. Днем — в различных уголках кабинета, повсюду. Иными словами, я не сводил глаз с Амбруаза Матьё.

Что стоило мне пары супружеских стычек.

Супруга. Ты помнишь, что в пятницу к нам придут Крабье? Убери это!

Я. Хорошо, пусть отдохнет.

Супруга. Кто?

Я. Память!

Однажды утром я разглядывал домашнюю библиотеку в поисках какой-то книги, как вдруг наткнулся на до боли знакомый томик. Так как фамилия автора мне ни о чем не говорила, я решил, что это мой труд, и достал его, намереваясь перечесть пару строк. Иллюстрация на обложке превратилась в ловкое типографическое решение: заголовок — «Овал!!» — начинался с продолговатой «о» выразительной формы, а два восклицательных знака, выполненных невероятно вытянутым жирным шрифтом, складывались в ворота для регби из двух стоек и добавленной перекладины. Открытая наугад страница отдаленно напоминала о чем-то, но я никак не мог установить связи между прочитанным и именем автора. Однако я обрадовался, что цвет обложки и видное место на полке позволят мне в любой момент проверить, как меня зовут, если записки исчезнут или потонут в бумагах, так как мои методы организации включали в себя анархическое скопление книг, блокнотов и документов.

Моя жена что-то задумала. Ничего не объяснив, она попыталась сделать мне сюрприз и однажды вечером спросила:

— Может, ляжем пораньше? На тебя столько свалилось, надо расслабиться.

Я понял, к чему она ведет, и послушался.

Чуть позже:

— Поцелуй меня, Амбруаз Матьё.

Затем:

— Ласкай меня, как ты умеешь, Амбруаз Матьё.

— Да, Амбруаз Матьё, продолжай, съешь меня.

— Меняемся местами, Амбруаз Матьё?

— Да, Амбруаз Матьё! Да, Матьё! Да, Амбруаз Матьё!

— Погоди, закину ногу тебе на плечо. О да, Амбруаз Матьё, вот так.

— Сильнее, Амбруаз Матьё! Полегче, Амбруаз Матьё!

— Я оседлала Амбруаза Матьё. Амбруазу Матьё нравится?

— Нет, Амбруаз, не так! О да, да, Амбруаз Матьё!

Должен признаться, она вела себя странно: в такие моменты, как правило, супруга не отличалась болтливостью и заботилась скорее о собственном удовольствии. Еще более причудливо, чем на бумаге, звучала череда амбруазов матьё, которая в действительности впечатляла чуть меньше и прерывалась паузами и вздохами, не считая моментов, когда у человеческого рта были занятия поважнее артикуляции. Я предоставил жене полную свободу действий, решив, что идея связать забытые слова с моментами экстаза и любимым голосом довольно удачная. Я даже подумал, что затея может увенчаться успехом.

Вот только когда супруга достигла пика, я понял, что мы на грани провала. Вместо привычного стона она вдруг издала оглушительный и по-настоящему душераздирающий вопль:

— Амбруаз Матьё! Амбруаз Матьё!

И имя — то самое имя, ради воспоминаний о котором она шла на такие ухищрения, — испугалось и сбежало.

Что ж, эта неудача хотя бы сопровождалась приятными обстоятельствами, и я предложил супруге смело вовлекать меня в самые инновационные проекты в дальнейшем.

О своей проблеме я не рассказывал никому, кроме Гаспара.

Гаспар Крабье работал в той же газете на юго-западе Франции, что и я, пока успешная карьера не завела меня в Париж. Славный малый, сумевший организовать свой быт таким образом, чтобы там оставалось достаточно места для этой неприятной помехи, что мы зовем работой. Он появлялся в редакции редко, но непременно угощал всех кофе, сигаретами и оставлял неизгладимое впечатление благодаря хорошему настроению, болтливости и громоподобному голосу — каждый видел или хотя бы слышал Гаспара несколько минут в день. Так он поддерживал мнимое присутствие долгие годы и среди ближайших коллег, и в кругах начальства. Убедившись, что все его заметили на рабочем месте, Гаспар уходил — по его словам, делать репортаж. В его обязанности входило брать интервью и нарезать полученные ответы таким образом, чтобы они заполняли отведенную ему колонку. Он взял за железное правило печатать фотографии опрошенных: столетняя старушка, возможно, впервые увидит свой портрет в местной газете. Кого интересует, наболтала она там что-то или мне послышалось? С таким слабым зрением ей даже не под силу прочесть статью. То, что рассказывают советник кантона, президент комитета планирования празднований или рыбак с крупным уловом, я не стану менять, пока это не противоречит железному правилу. Главное, не упустить снимок с сомом в объятиях счастливого рыбака, пожилого мужчины, разрезающего ленточку на финише, или мэра, позирующего у дощечки с названием новой улицы. Так мы налаживаем связи между элитами и местной прессой, не путаясь с желтыми страницами из деревенского кафе.

Ах! Сегодня утром я проснулся здоровым человеком!

Осознание собственного исцеления настигло меня мгновенно. Вряд ли кто-то после пробуждения первым делом думает проверить, помнит ли он свое имя. Чаще всего мы думаем, какой сегодня день. Путешественники могут засомневаться насчет страны, в которой находятся. Для того, чтобы задаться вопросом «как меня зовут?», нужно быть шпионом под прикрытием или кем-то вроде меня. Вот почему мне следовало догадаться, что произойдет нечто грандиозное, однако вместо этого я встал и задумался, какой сегодня день недели.

Больной человек, очнувшийся от счастливой амнезии сновидений, первым делом исследует собственное тело, ищет признаки поразившего его недуга и подмечает изменения. С тех пор, как со мной приключилась известная оказия, я по-другому и не поступал: каждый день начинался с проверки, полегчало ли мне и не вернулось ли имя. Наверное, дело дошло до некоторой доли смирения, поскольку никаких перемен не наблюдалось, и я не заботился о своем имени больше, чем вчера. Единственное, что я заметил, — это тошнота, настолько легкая, что и внимания не обратил. Сначала я подумал: «Какой сегодня день?» Затем: «Чем я собирался заняться?» Как вдруг: «Амбруаз Матьё».

Амбруаз Матьё?

Амбруаз Матьё!

Наконец: «Разбудить жену и сообщить новость?»

Супруга не любит, когда ее будят. Для этого нужен весомый повод, а у нас с ней сильно расходятся взгляды на выдающееся и рядовое. Самое главное — поспать еще полчасика. Я предоставил ее сновидениям и спустился приготовить завтрак.

За этим нехитрым занятием я полностью поддался потоку мыслей, как бывает, когда выздоровел, но не можешь не думать о затянувшейся ране, об исчезнувшем синяке. Прямо тянет пощупать то место, изучить его со всех сторон, поэтому я обратился к самому себе: «Ну что, Амбруаз Матьё? Похоже, вы выздоровели, Амбруаз Матьё? Вас по-прежнему зовут Амбруаз Матьё, Амбруаз Матьё?»

Я случайно налил себе двойную порцию кофе и чуть не намазал на хлеб горчицу вместо абрикосового варенья.

Когда Паскаль спустилась, я встретил ее словами:

— Ну-ка, спроси, как меня зовут.

Еще не проснувшись до конца, она недоуменно спросила:

— Амбруаз Матьё?

Весь день я только и думал что об этом чуде, но радовался осторожно, не переставая удивляться: что за странная болезнь? Сначала является из ниоткуда, потом таким же загадочным образом проходит. Удивительно, что на осмотрах ничего не обнаружилось. Больше похоже на кошмарный сон. Нет, ну правда, что за причуда — и так далее.

Я позвонил детям и сообщил им о своей болезни, которую тщательно скрывал с самого начала, и о выздоровлении. Оба вздохнули с облегчением: то, что рассказывала мама, сильно их обеспокоило. Сама мысль о том, что отец не помнит собственного имени, наводила на страшные выводы о его психическом состоянии, а так как они унаследовали часть моих генов, будущее выглядело пугающим. «Вот почему я им все рассказала, — оправдывалась предательница-жена. — Когда-нибудь от этого придумают средство, а дети уже предупреждены».

Мы с Крабье живем в одном районе и довольно часто пересекаемся.

Через несколько дней после моего выздоровления я увидел их с Лолой в паре шагов от «Вкусов мельницы», нашей привычной булочной. Гаспар тоже меня заметил и пошел навстречу. Я еще не успел рассказать ему, что поправился. Протянув ладонь, я уверенно пожал ему руку и разыграл представление:

— Амбруаз Матьё, очень приятно.

Он вытаращился на меня, а Лола тут же поинтересовалась:

— А, прекрасно, получается, ты выздоровел, Амбруаз?

Я покосился на Гаспара:

— Значит, слово воздухоплавателя?

Смутившись, Гаспар ответил, что позже объяснит. Ему не удалось ничего скрыть от супруги: она заметила, как он взволновался после того вечера, и тут же принялась расспрашивать. А если Долорес приспичило что-то разузнать, понимаешь, старик, тут уж…

Его жена воскликнула:

— Как я рада, что ты в твердом уме!

— Так я и не спятил, Лола, даже близко. Не знаю, что тебе наболтал Гаспар, но уверяю, я абсолютно здраво мыслил.

— До вина? — спросила она, рассмеявшись.

— До вина — кристально здраво, после — чуть меньше, но рассудок сохранял. Ты всегда ведешь себя хорошо и не можешь понять такого парадокса, не правда ли?

Мы разговаривали, а Гаспар как-то странно на меня смотрел. Я не мог никак это объяснить, но мне казалось, будто он осуждает меня. Подошла их очередь за хлебом: они не стали меня ждать и ушли, на мой взгляд, несколько резковато.

Пару дней спустя моя жена позвонила им и пригласила на ужин, но они отказались. Мы слышали отговорки и поубедительней, чем та, что они придумали в тот раз.

Отношение Крабье, а особенно Гаспара, удивило меня. Сначала я подумал, что он смешался из-за нарушенной клятвы, поскольку раскололся довольно быстро и выложил все супруге начистоту. Однако правда выглядела иначе. Не то чтобы Гаспар поверил, будто я выдумал эту историю, хотя такая мысль наверняка приходила ему в голову, но он искренне разделил со мной отчаяние и, наверное, решил, что зря: и вправду, неприятно сочувствовать пустяку. Под действием вина он поделился со мной самыми потаенными тревогами: конечно, он не рассуждал вслух о страхе старости и смерти, но недвусмысленно намекал на эту тему, изначально не имея ни малейшего на то намерения. Мое выздоровление создало у Гаспара впечатление, что он открылся по ложному поводу. Друг принял мое признание за нескромность, словно я перелез через забор ночью, собираясь ограбить его дом, и увидел то, что он не хотел мне показывать.

Все это я понял постепенно, предаваясь не самым пространным, как может показаться на первый взгляд, размышлениям: глубину переживаний Гаспара обнаруживали полунамеки и сдержанность. Мы виделись, болтали, как и прежде, без умолку, но это была ширма. Разговоры стали какими-то неуклюжими: безусловно, дружба никуда не делась, но теперь она была подернута дымкой обиды, подозрительности и оставляла неприятный привкус.

Долорес не чувствовала себя связанной узами тайны и торжественной клятвы, хотя на просьбу сохранить мою историю в секрете она с готовностью ответила «разумеется». Я довольно быстро понял, что следующий круг общих знакомых уже осведомлен о моем недуге.

Когда я вышел на пенсию и вернулся из Парижа, Гаспар предложил мне заняться гольфом. Страсть к лужайкам, песчаным зонам и клюшкам угасла через два года вместе с мечтами об и́гле, но пара знакомств осталась. Например, Карлос Ренар — чудный приятель, с которым мы виделись время от времени. А вот и он, покидает парковку ровно в тот момент, когда я собираюсь туда зайти.

— Привет, старик! Все хорошо? Ты помнишь, как меня зовут?

Подобные случаи повторялись не каждый день, но несколько раз в течение двух-трех недель, причем ровно в тот момент, когда я наивно намеревался полноценно насладиться своей новой жизнью.

Все меня поздравляли с выздоровлением и улыбались, стараясь не упоминать об амнезии. В лучшем случае меня принимали за ипохондрика, в худшем — за шутника, а посередине помещались разные степени безумия: от легкого помешательства до суровой деменции. Я проклинал Лолу Крабье, ее мужа Гаспара, мою жену Паскаль Матьё и всех причастных распространителей новостей о пережитках прошлого.

Как сказал бы доктор Суля, мы уверены лишь в том, что мяч непременно приземлится.

На этот раз партия шла довольно долго. Два защитника — два игрока команды, которой очень нужно ухватиться за возможность, — не понимают друг друга. Легкая толкотня. Один из них уже подставил руки божественному дару. Достаточно промедлить с мгновение, замешкаться, готовясь к контакту, и мяч, словно ядро, оказывается не в объятиях, а ударяет прямиком в голову. Острым, практически пронзительным кончиком — тем самым, из-за чего мяч для регби можно квалифицировать как колющий предмет. Не в бровь, а в глаз. Или в висок. Картинка немного размытая.

Возможно, спортсмен и сам того не понял, потому что поднес руки к лицу и потерял сознание. Игра остановлена. Раненого в беспамятстве уносят на носилках с поля, вверяют врачам и «протоколу по сотрясению», как выражаются регбисты, когда описывают подобные случаи.

Я и есть этот игрок.

Его беспамятство — то детское сновидение, в которое я погрузился.

Я и сам могу прекрасно определить, какой приговор вынесет медицинская комиссия — рецидив. Проснувшись утром, свежий как огурчик, я приступил к приготовлению и перевариванию завтрака, весело насвистывая: чудная погодка, я прекрасно себя чувствую, выпил кофе, принял душ, благоухаю, все просто прекрасно, я не помню, как меня зовут.

Я уже забыл, как именно сделал это открытие. Пожалуй, выжидал слишком долго, прежде чем проверить имя: с выздоровления прошло несколько безоблачных недель, и я полагал, что полностью поправился.

Выдержав первые мгновения оцепенения, я решил подойти к проблеме с холодным рассудком и перебрал все возможные решения.

Снова вступить в борьбу? То, во что я вложил столько сил и усердия, ни к чему не привело и лишь изнурило, повергнув в глубокое разочарование. Можно сказать, сопротивление сокрушило меня. Кроме того, я убедился в хрупкости дружбы и данного слова. Однако, когда я собирался сдаться, мяч летел в мою сторону и имя возвращалось. Пусть же природа вершит свои законы: я выйду на поле и понадеюсь вновь.

Тем не менее вскоре вспомнились и другие аргументы: я проклинал привычку неверно истолковывать собственные мысли и делать из них лажные умозаключения. Неужели абсолютно все усилия были пустыми? Как в этом вообще убедиться? Кто знает, а вдруг моя память сдалась и устала сопротивляться после всех тех истязаний, которым я ее подверг? В таком случае игра стоила свеч. Как и в первый раз, всюду посеять записки с именем, заполнить пустоту этими двумя словами, овладевшими моей картиной мира, истрепать носовые платки до состояния ветоши.

Но едва я собирался откопать топор войны, который наверняка оказался в той же яме, что и имя, как всплывали контраргументы. То, что со мной приключилось, это мнимое выздоровление, разве не банальнейшее событие под названием ремиссия? Множество болезней идут на эту жестокую уловку, словно кот, играющий с птицей, прежде чем ее сожрать.

С этой стороны ситуация сводилась к известной нормальности и не требовала борьбы: ненадолго отступившее зло вернулось, набравшись сил. Я всячески обдумывал свое положение, смотрел на него с разных углов: иногда оно казалось мне прискорбным, а иногда я обретал умиротворение человека, которому уже нечего терять.

Тем не менее среди этой бури в черепной коробке оставался островок непоколебимости: что бы я ни выбрал, бороться или жить без имени, я ни слова не скажу о рецидиве — никому.

Чтобы окончательно утвердиться в этом решении, я представлял себе сценки с разными собеседниками.

— Гаспар, снова началось: я не помню, как меня зовут.

— И это все, что ты придумал, чтобы найти повод выпить? Ну же, дружище! Поищи себе другую жилетку, в которую можно выплакаться.

— Паскаль, я знаю, что был невыносим во время болезни, но на этот раз я оставлю тебя в покое и ничего не скажу.

— Не оставляй меня в покое, Амбруаз Матьё, любовь моя.

— Дети, простите, у меня рецидив. Если я временами покажусь вам чудаком, то причина, скорее всего, в этом, но я постараюсь не подавать виду. Поверьте, это ради вас самих.

— Папа, ты всю жизнь чудачишь. Иногда это даже забавно.

— Папа, я понимаю: это все, что ты придумал, чтобы заинтересовать окружающих, но я ничуть не расстраиваюсь. Напротив, это напоминает мне о детстве и твоих перепадах настроения.

— Долорес, я просил Гаспара ничего не говорить, но прекрасно знаю, чего стоит его слово. Он уже рассказал тебе?

— Амбруаз, я могу быть с тобой честной? Мы с Гаспаром хотели бы, чтобы ты сменил пластинку. Эта история уже действует на нервы. Плюс для тебя состоит в том, что я не стану болтать о твоей болезни, поскольку никому это уже не интересно. Моя репутация веселушки под угрозой.

— Доктор, вы скажете, что у меня нет воображения, но я опять не могу вспомнить собственное имя.

— Что ж, так суждено. Вам, пожалуй, лучше к этому привыкнуть, не так ли? Природа, друг мой, природа! Она всем заправляет.

— Доктор, я долго колебался, но… надо все вам сообщить: я не выздоровел. Опять забыл имя. Научными средствами и разными машинами вы доказали, что я не притворяюсь, и вот. Снова началось.

— Послушайте, друг, то, что я вам скажу, не очень правильно с точки зрения этики, обычно я избегаю шокировать пациентов, но слушайте: вы доконали меня с этой странной болезнью. О ней ничего не написано, она появляется сама собой, исчезает когда заблагорассудится — наверное, ездит в отпуск на море — и возвращается в любой момент. Вы хотите взять у меня абонемент? Я же рекомендовал записаться к психиатру. Вы меня послушали? Нет. Я так и знал. Что ж, в таком случае, раз вы не хотите лечиться, я бессилен. Идите, не знаю, к шарлатанам, гадалкам, ароматерапевтам, экзорцистам, к моей свояченице, в конце концов, но в науке вам делать нечего. Я ясно выразился?

— Яснее некуда, доктор, я вас прекрасно понял. Не забудьте сообщить мне адрес вашей свояченицы. Мне не довелось познакомиться с этой мадам, но очень вас прошу передать ей мои наилучшие пожелания. Прощайте, доктор.

Довольно депрессивные сценки разыгрывались у меня в голове, не правда ли? Поэтому: ничего. Ни слова. Никому.

Может, я и не помню свое имя, но знаю, где его найти. У меня есть документы, водительские права, паспорт. Если засомневаюсь, увидев фамилию адресата в письме или мейле, то попросту сравню ее с тем, что прочту на моем удостоверении личности. Все это можно делать тайком. Мне не понадобится помощь.

Не обещаю, что не стану время от времени дрессировать память, повторять, словно мантру, имя и фамилию, но все это я буду проворачивать у себя в кабинете шепотом. Попробую применить стратегию соблазнителя: притворюсь, что мне все равно, что смотрю в другую сторону, а когда имя притомится, перейду в атаку и изображу страсть.

Именно изображу, потому что причуды беглеца меня уже тоже достали. Думаю, в последние годы жизни у меня найдутся дела поважнее, чем гоняться за ним. Хватит.

Нельзя сдаваться и бездействовать, но теперь мой подход будет отличаться самой тщательной скрытностью. Не выдавать себя — ни в коем случае.

Вскоре я обнаружил, впрочем без особого удивления, что иметь или даже помнить имя вовсе не обязательно в повседневности. Надо поинтересоваться у глухих, но, кроме самого первого случая в зале ожидания, провал в памяти никак больше себя не обнаруживал. Национального идентификационного номера (его, кстати, я помнил наизусть) вполне хватало в любой ситуации. Конечно, не в вопросах любезных прозвищ, но, когда упоминались цыплята, утята и крольчата, я мог с точностью определить, ко мне ли обращается собеседник.

Я настолько овладел искусством утаивания, что даже моя супруга, эта прекрасная мушка, не стала спрашивать в этот раз, что у меня с лицом. Идеальное прикрытие: я тихо слился с пейзажем и сам не знал, как меня зовут.

Но однажды вечером она поинтересовалась:

— Все хорошо?

Я слегка напрягся: а вдруг она захочет проверить, помню ли я свое имя? В тот момент оно убежало так далеко, что я засомневался в факте его существования.

— Да, дорогая, все прекрасно. Немного устал сегодня, сам не понимаю почему. Видимо, дело в пыльце. Весь день чихал. Притомился.

— Мне кажется, ты не знаешь, чем заняться на пенсии. Надо это как-то исправить.

— Ты смеешься? С тех пор, как я вышел на пенсию, а ты решила поработать еще несколько лет, я буквально попал в рабство. Ни минуты покоя!

— Значит, тебе надо найти увлечение.

Она была права. После того, как имя сбежало во второй раз, я слонялся без дела. Раньше я день и ночь боролся, чтобы отвоевать его, и чувствовал себя лучше. Теперь, когда сопротивление сошло на нет, я довольствовался парой механических упражнений для памяти и предавался, можно сказать, праздности.

Надо позвонить Гаспару. Он говорил, что придумал для меня какое-то занятие. Что бы то ни было (хотя я примерно догадываюсь о природе этого дела), оно точно пойдет мне на пользу.

В той ватной вселенной, куда, как мне кажется, я погрузился с головой, я все-таки заметил небольшое, но ощутимое улучшение: странная тошнота, не покидавшая меня всю ремиссию, полностью прошла.

— Знаешь, что мне напоминает эта гондола? — спросил я Гаспара. — Глупо, но это первое, о чем я подумал, когда пришел сюда. Увидел корзину, в которую мы вот-вот залезем, и решил, что она походит на ту, в которую когда-то скатывались головы с гильотины.

— Ты просто рано встал сегодня утром. Это с непривычки.

— Не так уж и рано. В половине четвертого — бывает и хуже.

В моем случае рассуждения о пробуждении — это ложь, поскольку для того, чтобы проснуться, надо как минимум поспать. Отныне, когда я ложился в постель, ночи полнились кошмарами наяву. Ткань на воздушном шаре, в котором я опрометчиво решился взлететь, рвалась в небе, плохо отрегулированная горелка превращалась в обезумевший факел, кружащий все ниже и ниже над землей. Я неосторожно склонялся над краем корзины, Гаспар в шутку подталкивал меня, а я, спятив от головокружения, бросался в пропасть, словно живой балласт, мечтая положить конец мукам. Даже если полет проходил нормально, либо мы натыкались на какое-нибудь дерево и ветви раздирали и транспорт, и путешественников, либо гондола смещалась из-за жесткой посадки, а бессильные спасатели находили груду обломков и изувеченные трупы двух воздухоплавателей, над которыми уже реяли прожорливые мухи. Мои две главные и, возможно, единственные фобии — головокружение и насекомые — сошлись в этом кошмаре, и я оказался в плену какого-то болезненного очарования.

Ровно в четыре утра в дверь позвонил Гаспар, говорливый, рассудительный, щеголеватый, одним словом — счастливый. Давненько я его таким не видел.

За полуторачасовую поездку на машине я успел дойти до крайнего раздражения. Гаспар разглагольствовал, заранее и в деталях описывал, что за чудеса нас ждут, и мои опасения росли пропорционально его энтузиазму. Каждую реплику он начинал с «вотувидишь», и я подумал: достаточно было расписать нашу задумку здесь, на земле, прямо у меня в гостиной. Я бы все «увидел», не выходя из дома. Еще не рассвело, когда мы добрались до места казни. Пара сероватых лучей едва пробивалась в небе. Три четверти часа спустя мы свернули с шоссе и покатили по сужающейся дороге, вдоль которой высились коварные деревья, поджидающие главное блюдо дня — воздушный шар, который непременно на них наткнется и застрянет.

Гаспар сообщил, что на взлетной полянке нас будет ждать Жозеф Шапон.

— Вот увидишь, отличный парень. Он все устроит, расстелет шар по траве. А еще я подготовил для тебя сюрприз, но об этом пока ни слова. Когда мы приедем, Жозеф зажжет горелку, и ты ничего не упустишь из грандиозного спектакля — полетим прямо к рассветному солнцу. Я уже объяснял, почему важно лететь на заре или в сумерки?

Объяснял, причем раз двадцать: из-за перепадов температуры и послушных воздушных потоков. Я прилежно повторил его урок, и он очень обрадовался, увидев мою старательность.

Все произошло так, как он расписывал. Жозеф Шапон оказался узловатым сухим мужчиной низкого роста и лицом смахивал на гнома. В глубине впалых орбит таился блеск глаз. Ему молча помогал костлявый юноша («Сын, — уточнил Гаспар, — полагаю, он немой»).

Горелка зажглась, шар постепенно надувался.

— Три тысячи кубических метров, — прокомментировал Гаспар, — неудивительно, что воздух так долго нагревается.

Должен признаться, спектакль и вправду оказался прекрасным. Нечто похожее на воодушевление росло в сердце, пока некогда неподвижная ткань принимала форму. Лучи восходящего солнца скользили по ней и играли золотистыми бликами, хотя цвета и без того были очень яркими. Я мечтал, чтобы представление не заканчивалось, но шар надулся, воздушное судно задрожало и потянуло, словно дикий зверь, тросы, а Гаспар показал на гондолу и произнес ужасающее «прошу».

Он поинтересовался, нужна ли мне помощь в перешагивании преграды высотой в метр тридцать сантиметров. Я гордо отказался. Однако, приступив к подвигу, я почувствовал хруст в пояснице — боль, знакомая мне уже несколько десятков лет. Теперь я буду страдать день и ночь, хромать целую неделю, как старик, и не смогу обуться самостоятельно — спасибо вольному полету.

Все произошло очень быстро. Гаспар едва присоединился ко мне, как гном с сыном сняли нас с якоря.

Воздушный шар взлетел с беспокойной эйфорией, словно и не думал возвращаться. Теперь реплики Гаспара начинались с «вот видишь». Видишь, ну не чудо, он лежал безжизненный на земле. Сложенный, убранный в гроб. Холодный, как труп. А мы его воскресили. Каждый раз он перерождается. Каждый раз не теряет в силе и радуется свободе.

Я вылил ушат холодной воды на этот пламенный энтузиазм:

— Ну это современная штучка. В восемнадцатом веке подобного не было.

Аппаратура по последнему слову техники была установлена на чем-то вроде полки, прикрученной к борту гондолы, — система высокоточного определения местоположения, метеорологическая станция, анемометр, высотомер. Гаспар принялся объяснять, как это все работает, но я перебил его:

— Конечно, конечно. Только тебе тут делать совсем нечего. Скоро ваши судна оснастят автопилотом. Зачем вообще возвращаться к старинным видам транспорта при таком подходе…

— Вот и отлично, — ответил он, — я все равно не умею им управлять.

Я, конечно, понимал, что он шутит, но все равно взволновался и перестал ворчать.

Время от времени я поглядывал на землю. Товарищ рассказывал в деталях, словно экскурсовод, о руслах, рельефах, замках и крепостях.

— Вот видишь, — говорил он, — тот большой дом с рощицей и бассейном в форме боба принадлежит (тут упоминалось имя местной знаменитости, художника или бизнесмена).

Я изображал заинтересованность и иногда восклицал «да ты что».

Я старался сосредоточиться на собственных ощущениях. Молчание в полете время от времени перебивал рев горелки, когда Гаспар поддавал жару, чтобы добрать высоту. Чудные мгновения: этот дикий шум нарушал тишину и согревал воздухоплавателей. Мне хотелось чем-то ответить, будто я мог облегчить машине работу. Даже не столько облегчить, сколько поддаться послушному горячему воздуху, приказывающему шару лететь ввысь. Солнце начало пригревать, я снял куртку и подставил лицо лучам.

Через полчаса полета Гаспар показал на куб, накрытый полиэтиленом, в углу гондолы.

— Надеюсь, Жозеф Шапон потрудился на славу, — сказал он, — хотя я ему полностью доверяю. Знаешь, что там лежит?

Не дожидаясь ответа, он откинул крышку холодильника и гордо вынул оттуда бутылку шампанского и два бокала — увы, пластиковых.

— Во-первых, — пояснил он, — нужно поздравить тебя с почином. Такой повод. Во-вторых, я бы хотел… Ты знаешь, как зовут первого воздухоплавателя?

Конечно, моя натренированная память без труда выудила это имя, известное мне с начальных классов, — Пилатр де Розье.

— А ты знал, что их было двое? Только вот имя второго никто не помнит. В первом вольном полете Пилатра сопровождал некий Франсуа Лоран д’Арланд. Поднимем же бокалы в честь Жан-Франсуа Пилатра де Розье.

Я задал вопрос, которого он ждал:

— А почему не в честь второго?

— Потому что его забыли даже выдающиеся умы вроде тебя. А почему мы помним только одного?

— Возможно, потому что Пилатр был настолько предан своей страсти, что погиб, пытаясь пересечь Ла-Манш и побороть встречные ветра. В этой штуковине можно запросто с жизнью расстаться, ты знал?

— Не будь ребенком! Нет, мы помним о нем только благодаря его имени, а оно восхитительно. Только вслушайся: Пилатр де Розье. — Он произнес фамилию напыщенно, необоснованно долго задержавшись на букве «а»: интонация вырисовывалась сама собой, взобравшись по «Пилатру», словно по пилястру, и мягко приземлившись в розовый куст. — Ты, наверное, удивишься, но именно в этих слогах вызрело мое увлечение воздухоплаванием. Как сказал Монтескье, «Самые имена наши сливались в объятиях»[6].

— Монтень.

— Неважно, один другого стоит.

— Да, но Монтень написал «Опыты». Уже по названию ясно, что это великая книга о регби.

— Согласен. А ты хитер. У каждого свои увлечения. Мне вот хватило одного имени первого воздухоплавателя, чтобы задать направление всей жизни или, по крайней мере, тому, что есть в ней стоящего, — полету на воздушном шаре. Когда мне было лет десять, я это никак не объяснял. Мне просто хотелось стать Пилатром де Розье и примерить на себя чарующие слоги. Но позже я поразмыслил об этом.

Он налил шампанское, поднял свой бокал и проорал:

— За Жан-Франсуа Пилатра де Розье!

Я завопил, вторя ему. Мы провернули ритуал еще раз. Гаспар отметил, что одна из первых вольностей, которые подарил нам вольный полет, — это возможность оглушительно кричать, никого не потревожив.

— К несчастью, — добавил он, — зачастую подобные палеты притягивают туристов, сюда могут поместиться до восьми человек. Как правило, они не знают имени ни первого воздухоплавателя, ни остальных и не смеют кричать. Но нам ни к чему сдерживаться. За великого, несравненного Жан-Франсуа… Пилатра де Розье!

Я прокричал имя вместе с ним облакам и ангелам.

— Ты прав, легчает мгновенно. А что насчет самого имени? Ты докопался до его магической тайны?

— Могу лишь объяснить, какие эмоции оно вызывает у меня. Для начала, «Пилатр» — странное слово, не правда ли? Не самое приветливое. Сложно не расслышать в нем «Пилат», а этого человека вся христианская цивилизация не торопится восхвалять. Его имя связано с трусостью и неприкрытой безответственностью, верно? Также в «Пилатр» можно уловить «пилястр», но это, наверное, больше из области этимологии. Мне совсем не нравится слово «пилястр»: оно напоминает о высокомерной архитектуре и добела напудренных маркизах, не думаешь? Кроме того, эти странные три буквы «атр» ассоциируются у меня с не самыми приятными словами: «педиатр», «психиатр», «физиатр» или вообще какой-нибудь «гастролатр»… Однако, подолгу размышляя над этой фамилией, я нашел в ней и кое-что положительное: Пилатр, словно древний астролатр, не сдается и следует своей страсти к небесным светилам. Кроме того, пилястры походят на столбы, непоколебимые колонны, на которые можно опереться смело, без всяких опасений. Их можно не избегать, как ты поступаешь с бортом гондолы.

— Я и вправду держусь от него подальше. Пейзаж отсюда виден прекрасно, ни к чему рисковать жизнью.

— Наконец, самое главное — «театр». Очаг горячего воздуха, вдохнувшего жизнь в неподвижную материю. В самом сердце фамилии Пилатр де Розье есть этот «театр», в котором горит пламя первопроходцев, перешедшее в современные горелки в центре нашей гондолы. Признай, ну удивительно же!

Я признал. Я даже подумал: самый подходящий момент поднять бокал и прокричать:

— За театр Пилатра!

— Ведь ты заметил, что на этом фамилия не заканчивается. Там есть сюрприз — Розье… После решительного взлета первого слова, терпкого, сложного, богатого, многогранного, но в конце концов неудобного, театр покрывается цветами и наполняется ароматом из детства благодаря протяжной «з»! Разве ты не понимаешь: все то, что мы переживаем сегодня утром, вписывается в эту фамилию? Буквально только что: мучительные маневры, осторожно расстеленная ткань, по всем правилам распластанная по мокрой от росы траве под небом, еще затянутым ночными тучами. Зажигается огонь, вдыхается жизнь, как вдруг — сюрприз. С высоты полета поля, города и заводы внизу превращаются в яркое цветочное поле, а мы, словно дети, аплодируем спектаклю!

Он снова разлил шампанское по бокалам, и мы проорали очередной тост.

— Ну и как товарищу Пилатра тягаться с подобным? — продолжил мой пилот. — Франсуа Лоран д’Арланд. Ужасно. Жалко. Ни один десятилетний мальчишка не захочет воплотить свою мечту, опираясь на эти слоги! В имени Франсуа Лоран д’Арланд нет ничего от воздушного шара. Рантье, богатенький отпрыск угасшего сословия. Эта фамилия буквально прибивает к земле — ноги вязнут в глине его предков.

Я заметил, что Гаспар уже давно не притрагивался к горелке. Он показал на кривую высотомера:

— Это потому, что мы снижаемся, мой дорогой.

Мы и вправду теряли высоту. Мой товарищ довольствовался тем, что время от времени подкармливал шар горячим воздухом и поддерживал судно на желаемом уровне. Пока мы приземлялись, он довел до конца свою теорию об именах собственных.

— А тебя не удивляет невероятная несправедливость, о которой я только что рассуждал? Разве один из воздухоплавателей был отважнее второго? Неужели первый заслуживает больше места в истории? Нет. Между ними лишь одна разница — фамилия, которую они не выбирали и носили как неотъемлемую часть судьбы. — Тут Гаспар перешел в атаку: — Вот как с тобой. Возьмем твою фамилию: при всем уважении, она довольно прискорбна. Самая банальная в адресной книге. Такую не запомнишь при всем желании — настолько она обыкновенна. Но вот имя, о! Это другое дело!

«Продолжай, старик, я понятия не имею, о чем ты говоришь», — подумал я.

— Во всей Франции не наберется и пяти тысяч человек с таким именем. Врачи узнают в нем одного из самых великих хирургов нашей страны. Филологи — амброзию, напиток бессмертия, который счастливые боги распивают высоко-высоко над простыми смертными. Вот что тебя определяет, друг мой, воплощает твою суть и мучает: я вижу, как ты разрываешься между невыразимой банальностью и мифологической диковинкой. С этим нужно как-то ужиться, дружище. (Ни фамилия, ни имя, которые он мне присвоил, ни о чем мне не говорили, но, наверное, он был прав.) Ты тут ни при чем. Теперь, когда ты вновь обрел сбежавшее имя, ты полностью стал собой, вернулся к себе, так сказать… Так, сейчас я рекомендую сесть на дно гондолы и крепко держаться: мы приземляемся.

Даже не оценив расстояние, отделявшее нас от земли, я, разумеется, послушался. Присаживаясь, я снова почувствовал хруст в пояснице — старый добрый прострел.

Вдруг — шорох, скрежет, резкие толчки, мрачный треск плетеной корзины, снова толчки. Качающаяся гондола вот-вот перевернется и пойдет ко дну.

Тишина.

— Что ж, с мягкой посадкой, — прокомментировал Гаспар с иронией. — Иногда может здорово трясти, но ты все правильно сделал!

Жозеф Шапон с сыном уже нас ждали. Вместе с Гаспаром они приступили к сборам. Я присел, прислонившись к стволу дерева, и наслаждался твердой землей, прислушиваясь к малейшему ощущению в пояснице. Шапон поинтересовался, понравилось ли мне, и я ответил ему с желанным энтузиазмом.

Все это тянулось долго.

Наконец они погрузили весь инвентарь на стоявший неподалеку джип Шапона, и мы вернулись на полянку, с которой взлетали. Гаспар справедливо заметил, что теперь эта местность ничуть не походила на то, чем мы любовались сверху. Теперь все его фразы начинались с «ну ты видел».

Он прикоснулся сначала к земле, затем — к голове. Его речь оказалась такой же плоской, как географическая карта, на которую он ссылался в разглагольствованиях.

— Что, с лирикой покончено, Гаспар? Там, наверху, в гондоле ты болтал без умолку, словно внутри разгорелось какое-то пламя.

Он извинился.

— Понимаешь, воздушный шар — это моя жизнь. Только там я могу дышать.

— Охотно верю. Тем не менее твои долгие бредни о фамилии Пилатра совсем на тебя не похожи. Если бы ты был поэтом, я бы давно уже это знал.

— Ах, это… Тут другое. Представь себе, каждый раз, комментируя полет клиентам или друзьям, я не мог вспомнить его имя. Оно словно упрямилось, понимаешь. Тогда я прибегнул ко всем мыслимым мнемотехникам: «пилястр», «театр». Они превратились в то, что ты уже слышал: я заметил — людям нравится, и слегка приукрасил. Теперь само собой выходит.

— Все же, Гаспар, забыть имя человека, которому ты обязан смыслом жизни…

Он не ответил, но я был прав: бедняга Гаспар постарел.

Врачи ведь ясно выразились? Я не мог забыть собственное имя. Частичная амнезия существует, но не такого толка. О таких случаях ничего не написано в книгах, справочниках, от него не купишь средства в магазине или аптеке. Получается, если дело не в памяти, то это имя меня забыло.

Жестоко. Насколько мне известно, я не сделал ничего плохого, чтобы оно вычеркнуло меня отовсюду. Я не обесчестил его. Конечно, и не прославил тоже. Я не изобрел (как другой знаменитый Амбруаз) новый способ накладывать швы на раны и не избавил операционные, где проводили ампутации, от раскаленного железа с запахом прижигаемой плоти (эти слова я пишу, положив рядом удостоверение личности: Амбруаз не вернулся ко мне чудесным образом). Однако что это за имена, которые позволяют себе унижать — простите, отвергать — своих носителей? Да и в какой момент мы вообще выбираем имя?

Хорошенькое поведение, достойное нынешних времен! Вам все должны, так? Думаете только о себе! О своих капризах! Вот какие нынче имена.

— Почему ты ушло?

— Не знаю. Больше не хочется. Думаю, я достойно лучшего, чем журналист на пенсии. Дождусь подходящей возможности.

А как же скромность? Обычное, но надежное удовлетворение, когда занимаешься своим делом, причем хорошо, когда довольствуешься судьбой, хотя имя не появится нигде, кроме как в регистрации актов гражданского состояния или (папа!) в криминальной хронике? Вот они — риски имен собственных. Всех нарекают, редких избирают. В криминальную хронику угодить легче, чем в Пантеон. Именам собственным это известно с самого начала.

(Так я пытался рассуждать, стараясь возненавидеть имя, к которому привык за свою жизнь, и полагая, что от этого разрыв будет менее болезненным.)

Больше всего меня печалило не то, что оно потерялось или, если хотите, сбежало, а то, что я понятия не имел об утраченном. Меня приговорили не знать: а вдруг мое имя, как фамилия великого воздухоплавателя, способно вдохновить ребенка и на нем можно, подобно Гаспару, построить целую судьбу? Я не ведал о его кричащей банальности, которая была еще обыденнее, чем неизвестный журналист, доживающий свои дни. Положив перед собой удостоверение личности, я отчаянно пытался найти ответ. Я пялился на написанную фамилию и не узнавал в ней ничего от моей личности — ничто в отмерших слогах не напоминало о моей жизни, характере, сути.

Имя, раз уж ты упрямишься, знай: тебя не будет на моем надгробном камне. Впишу это в завещание. Ничего — лишь две даты. Любопытный человек произведет нехитрые вычисления и узнает, в каком возрасте умер безымянный мужчина. Имя, тебя могли бы высечь в мраморе, это был твой последний шанс выжить, но теперь ты заслуживаешь лишь забвения. Само виновато.

Ономастические бредни Гаспара на воздушном шаре, пожалуй, сыграли свою роль: я принял решение. Я отказываюсь искать имя — окончательно, твердо и категорически, — если получится, то вплоть до ощущения, что у меня никогда его и не было. Гаспар не ошибается, когда утверждает, что в имени заключается наша суть. Чаще всего пленник стремится сбежать из тюрьмы, но чтобы тюрьма сама вдруг решила исчезнуть — это редкость. Такой случай нельзя упустить.

Имя сбежало? Я перестану за ним гоняться. Оно не хочет, не стану же я его насиловать.

Я обыскал весь дом в поисках последних записок с именем, которые я всюду сеял, заставляя память работать. Я желаю, чтобы от имени не осталось ни следа: ни в комнатах, ни в кабинете, ни в выдвижном ящике стола — нигде, даже в голове. Никаких воспоминаний о предпринятых попытках, никаких заметок, способных воззвать к моему имени. Призвать меня к моему имени.

Я обошел весь дом, порыскал в ящиках и вырвал с корнем каждое воспоминание о бреде. Это было непросто: на развешанных повсюду листочках могли оказаться и другие имена, например записанные во время телефонного разговора. Поэтому все это время я ходил с удостоверением личности или визиткой в руке и сверялся, чтобы не получилось путаницы. Покончив с этим, я сжег свою последнюю визитку в пепельнице. Момент вышел торжественным: с великим удовлетворением я наблюдал, как моя персона обращается в пепел.

Затем я сжег удостоверение личности. С ним было сложнее: пластик плавился, но мне нравилось смотреть, как он корчится от боли. Я вдыхал вредные пары горения, словно благовония.

Справку о составе семьи я вверил Паскаль:

— Не выбрасывай, мало ли что. Но спрячь. Спрячь хорошенько.

Я снял свое имя с дверного звонка. Пришлось долго скоблить старую этикетку в синей рамочке, десятилетиями красовавшуюся на обложке карманной энциклопедии «Ларусс». Родители подарили ее, когда мне исполнилось восемь, и я хранил томик из сыновьей привязанности и детской нежности. Я действовал методично, чтобы ничто не могло избежать забвения, которое теперь ходило в фаворитах. Борьба оказалась безумием: в неравном бою устаешь быстро. Поэтому я прибег к полной зачистке, чтобы даже у забвения не оставалось ни единого шанса. Выжженная земля, мучительная победа — но победа. Она горька, а все же враг бесится.

Я понятия не имею, кто написал мои книги, которые, как мне известно, стоят дома на полке. Я смутно припоминаю, где они находятся, но, возможно, меня зовут Макиавелли, Маншетт или Мэтью.

Супруга поможет мне с бюрократической волокитой, если потребуется. Она-то помнит. А еще знает, где спрятана справка о составе семьи.

Теперь я человек без имени. Крайняя и окончательная ампутация. Лазерная эпиляция фамилии.

Иногда возникают забавные недоразумения. На прошлой неделе, например, я ответил на письмо, которое, очевидно, адресовалось не мне: имя на конверте ни о чем не говорило, ну и что? Я не против побыть кем-то еще. Послание от пожилой дамы с приблизительными представлениями об орфографии повествовало о каникулах и варикозе. Я ответил дружеским ярким письмом, которое ей наверняка польстило, завершил пылким «целую» и подписался адресатом — надеюсь, конфуза не было.

Последствия моего решения наступили незамедлительно: меня охватило чувство невероятной легкости. Все остатки тщеславия испарились навсегда. Фьють — и никакой тревоги по поводу юридического или бюрократического существования. Фьють — и никакой тошноты, одолевавшей меня в последние месяцы.

С врачами тоже покончено. Будь что будет, смерть так смерть. Не случайно, что все мои приключения начались именно с них: место забвения уже заключало в себе и сам кризис, и его решение — удивительно, как я не заметил этого раньше. Прощайте, белые халаты. Приберегите для других аппаратуру, смирительные рубашки и химикаты, которыми вы мечтали меня накачать.

Любопытнее всего то, что пользу от моего решения замечают окружающие. Я даже выгляжу иначе. Друзья в замешательстве смотрят на меня и не узнают. Говорят, я помолодел. Гаспар предположил, что я сделал подтяжку лица: мне казалось, после стольких лет он лучшего мнения обо мне.

Супруга заявила с откровенной простотой, которая появляется лишь после десятилетий любви:

— Хватит глупо улыбаться. — А затем пробормотала под нос: — До чего ж действует на нервы.

Я прихожу в ужас, размышляя об усилиях, которые мне пришлось приложить впустую в надежде запомнить собственное имя, — стоит ли говорить, с какой радостью я избавился от этого бремени. Я сбросил балласт и теперь смотрел на свою жизнь, личность и судьбу сверху — из новенького воздушного шара.

Именно с воздушного шара. Момент, когда обрываются тросы, а он только того и ждал — я только и ждал, когда оторвусь от земли. Шар без труда поднимается все выше и выше, и вдруг нам является мир, который никуда не девался: все это время мы суетились, не имея ни малейшего представления о нем, словно увязли в трясине.

Восхитительное мгновение отрыва! Ради него одного стоит пускаться в любую авантюру, отбросив все опасения. Мне никогда не удастся должным образом отблагодарить Гаспара за то, что он открыл мне глаза. Даже птицам, тратящим уйму сил на взлет, незнакомо это ощущение. Заполненный достаточным количеством горячего воздуха, воздушный шар предоставляет полную свободу внутренней энергии, позволяет вырваться на волю и радоваться, что оковы сброшены. Воздух внутри меня согревался долго, все эти месяцы разочарования и пустых потуг, пока я бессмысленно цеплялся за то, что казалось важным, — за имя, какой-то дар извне, которому я, как дурак, подчинился. Я стал его рабом. Неудачные попытки и вернувшееся забвение, приведшее меня в отчаяние, превратились в обжигающий воздух, которым воздухоплаватель раздувает размякшую оболочку, а затем тросы лопнули — и родилось решение бросить борьбу. Путь к освобождению.

Если однажды мне придется написать об этом повесть, то я знаю, как назову ее: «Забвение месье Н.», только вместо инициала поставлю то, что некогда было моими именем и фамилией. Заголовок получится двусмысленный: в зависимости от того, кто субъект, а кто объект действия, жертвой забвения покажется и сам месье Н., и то, что он позабыл, — имя, которое я, сам того не подозревая, прибил гвоздями к полу и о котором потерял малейшее представление.

Заголовок вроде «Забвение месье Н.» вряд ли запомнится рядовому читателю — тем лучше.

Также повесть можно назвать «Отрыв», поскольку все в ней будет вести к кульминации, когда воздушный шар, полный радости и свободы, отрывается от земли. Этот заголовок более элегантный, достойный требовательных издательств, и запомнить его тоже трудно. Прекрасно.

Я твердо решил никогда не писать эту книгу. Во-первых, я больше не сочиню ни строчки: писательский демон тоже покинул меня, как и все прочие пустяки, в тот момент, когда я оставил борьбу. Во-вторых, кто вообще выдумывает повести на такие незначительные сюжеты? Его придется раздувать, а это значит, что в какой-то момент он непременно сдуется: слышите этот мерзкий свист, издаваемый с помощью воздуха и слюны, струящихся из хвостика воздушного шарика, зажатого между указательным и большим пальцами? Если я все же возьмусь за эту книгу по причинам, которые покажутся мне весомыми, будет крайне утомительно переписывать раз за разом напрочь забытое имя. Я рискую попрощаться с обретенной свободой: поведать мою историю значит автоматически разрушить весь смысл и счастливый финал, обратившие мое банальное существование в судьбу, и тогда у меня не получится рассказать ничего стоящего.

Согласно обычаю, я покрасил свое воздушное судно в цвета тулузской команды по регби — красный и черный. Там, внизу, никто не ошибется: в этом шаре лечу я — и никто другой. Я и есть воздушный шар.

Передо мной открыт весь мир, люди похожи на муравьев. Я живу в Бробдингнаге, а вы — в Лилипутии.

Следовать ли моему примеру? Это зависит от вас или от резонного нарушения в работе нейронов — если вам повезет так же, как и мне. Не знаю, пришел бы я к этому решению без странного заболевания. Возможно ли это вообще? Однако, если вы почувствуете, что способны на подобное, поверьте: избавьтесь от него. Остальное приложится.

(Воздушный шар, мяч для регби, вы, я — и столько всего еще!)

Оставьте дом, посудины и судна! Бросьте! Вы даже не разглядите на земле всех этих помешанных, оказавшись наверху. Поднимите голову и обратитесь к небу, облакам и ветру!

Герой имеет в виду запад Франции, где большой популярностью пользуется регби — игра, в которой используется мяч овальной формы.

Перевод Н. Любимова.

Строка из стихотворения Ф.-Р. Шатобриана «Как милы мне места родные…». Перевод Э. Липецкой.

Имеется в виду Mater Dolorosa и имя Dolores, сокращенный вариант которого — Лола.

Имеется в виду авеню Виктора Гюго в Париже.

Пер. А. С. Бобовича.