Название: «На изломе»

Автор: Мия Шеридан

Вне серии

Переводчик: Светлана П.

Редактор: Надежда И.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Татьяна С.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours https://t.me/bookhours_world

«Чериш»

Эпизод подкаста «Грань»

Ведущий Джамал Уитакер

— Всем привет! Добро пожаловать на шоу «Грань». Спасибо, что пришла, Чериш. Кстати, у тебя очень красивое имя.

— Спасибо. Это моё настоящее имя, а не просто кличка или псевдоним. Так меня назвала мама — Чериш Джой.

Интервьюер Джамал, сидящий на стуле напротив Чериш, добродушно улыбается. Джамал — темнокожий мужчина с бритой головой, которому на вид где-то между сорока и пятьюдесятью годами.

— Не могла бы ты рассказать нам немного о себе?

Молодая проститутка с бледной кожей, одетая в розовый укороченный топ и джинсовые шорты, едва прикрывающие верхнюю часть её бедер, поджимает худые ноги под себя, сидя на синем бархатном диване.

— Кому это вам? Тебе и мышке в твоем кармане?

— Пока только мне и моему оператору Франко, но у шоу три с половиной миллиона подписчиков.

Чериш ёрзает на месте. Она то прячет руки между коленями, то почти также быстро убирает их. Трудно сказать, нервничает она или находится под чем-то.

— Я просто пошутила. Один из моих отчимов часто повторял эту фразу про мышку. Не помню, кто именно, да и я никогда не понимала, что это значит. Это кажется глупым, но я всё равно до сих пор повторяю её.

— И сколько их было?

— Мышей или отчимов? — Она издает хриплый смешок, который почти сразу проглатывает. — Прости. Я тупо шучу, когда нервничаю.

Джамал добродушно улыбается.

— Не нервничай. Если в конце разговора ты решишь, что не хочешь, чтобы это интервью вышло в эфир, даю слово, что никто его не увидит.

Девушка отрывисто кивает.

— В общем, да, отчимов было много. На самом деле, моя мать была официально замужем только за двумя из них, или, может быть, тремя, но заставляла меня называть «папой» всех остальных тоже, что я и делала. Наверное, поэтому они слились в моей памяти воедино.

— Ты выросла здесь, в Сан-Франциско?

— Да. В Мишн¹.

— Кажется, будто в жизни твоей мамы было много мужчин, пока ты росла. Каким было твоё детство?

Чериш секунду играет с длинной ниткой на краю своих шорт, а затем убирает руку.

— Довольно дерьмовым, если честно. Я ненавидела школу и часто попадала в неприятности. Мама принимала наркотики, поэтому в доме у нас было мало еды. Она занималась проституцией, когда в доме не было очередного мужчины, и иногда брала меня с собой.

— Брала тебя с собой? — Брови Джамала поднимаются, но его голос остаётся спокойным и почти невозмутимым, что даёт понять, что он привык слушать истории, подобные этой. — Зачем?

Чериш пожимает плечами и, кажется, на мгновение отключается, прежде чем сесть ровнее.

— Иногда я просто наблюдала или ждала в ванной. Иногда шла следом.

— Шла следом?

— Да, за секс со мной хорошо платили.

— Когда это началось?

— Не знаю. Может быть, лет в шесть.

— В шесть лет?

— Угу.

— Помнишь, что ты думала об этом?

— Это было отстойно. Мне не нравилось.

— Как думаешь, почему твоя мама позволяла этому случиться? Даже организовывала это?

Плечи Чериш вздрагивают, и она обхватывает себя руками, как будто ей внезапно стало холодно.

— Она была готова на всё ради денег, чтобы купить себе наркотики.

— А ты принимаешь наркотики? Сейчас?

— Да. Ну, я пытаюсь завязать. Но знаешь...

— Какой наркотик ты предпочитаешь?

— Героин.

— Ладно. Как думаешь, почему ты пошла по стопам своей матери и занялась проституцией?

Чериш пожимает плечами.

— Ну, понимаешь, мне нужны деньги. Какой ещё у меня есть выход?

— Как долго ты проучилась в школе, Чериш?

Она на мгновение отводит взгляд, накручивая на палец прядь своих прямых каштановых волос.

— Девять классов, кажется? Может, десять? Не могу точно вспомнить. Меня всё равно бы выгнали, это не имело значения, так что я просто перестала туда ходить. — Их взгляды встретились. — У меня никогда не было хороших оценок и поведения. Когда я училась в начальной школе, то пыталась приставать к мальчикам в классе. Это пугало учителя.

— В школе пытались что-нибудь сделать с этим?

Она снова замирает, потом встречает взгляд Джамала.

— Пытались? С кем? С моей мамой? — Она отводит взгляд. — Меня часто отправляли в кабинет директора. Но и ему кое-что перепадало.

— Директор приставал к тебе?

— Наверное, но я была не против. У него на столе стояла большая ваза с конфетами, и он разрешал мне после всего, что происходило, брать столько, сколько я хотела. Это было не так уж плохо. Но, в любом случае, меня так и не забрали от мамы, так что, думаю, учителя не жаловались никому, кроме него.

Джамал на мгновение замолкает.

— А с тобой случалось что-нибудь плохое, когда ты работала на улицах?

Чериш делает паузу, на мгновение поднимая глаза кверху.

— Конечно. Меня несколько раз били. Один раз очень сильно, и я провела некоторое время в больнице. И обманывали с деньгами после того, как я обслужила клиента.

— Улицы могут быть суровыми.

Чериш кивает, складывая руки между коленями.

— Да, бывают. Нужно быть осторожной. Особенно, если о тебе некому позаботиться.

— Значит, у тебя нет сутенера? Ты работаешь сама на себя?

— Был, но его застрелили три месяца назад. Убили. Так что теперь я сама по себе.

— Убили? Мне очень жаль. Это ужасно.

Она кивает, убирает руки от колен и начинает ковырять болячку на бедре.

— Да. Он был отцом одного из моих сыновей, так что, да, это было тяжело.

— Сколько у тебя детей?

На её лице появляется первый проблеск того, что можно было бы принять за отчаяние, прежде чем она вздыхает.

— Двое. Два мальчика. Но их забрала система. — Она отводит взгляд, отгораживаясь.

— Мне очень жаль. — Джамал даёт ей время. — Сколько тебе сейчас лет, Чериш?

— Мне — двадцать.

— Двадцать лет. Для столь юного возраста тебе пришлось многое пережить.

— Да. — Чериш снова смеётся, всё тем же глухим смехом. — Слишком много.

— У тебя есть какие-нибудь стремления, Чериш?

— Стремления? Что-то типа цели?

— Да.

Её взгляд снова скользит в сторону.

— Я бы хотела вернуть своих детей. — Она снова ковыряется в ране. — Но я не знаю. Я просто пытаюсь выжить, понимаешь? Просто пытаюсь выжить.

Недавно закрывшийся мотель «Серфсайд» находился в нескольких минутах ходьбы от домов, снятых в фильмах «Миссис Даутфайр» и «Полный дом». К сожалению, постояльцы номера «212» больше никогда не будут заниматься туризмом или вообще чем-либо ещё, если уж на то пошло. Одна из жертв лежала на полу ничком, видны были только её ноги, две другие жертвы — на спине на кровати.

Леннон почувствовала запахи крови и биологических жидкостей, что было признаком того, что кишечники жертв опорожнились после смерти.

— Привет, Салливан, — обратилась она к первому прибывшему на место полицейскому, стоявшему в коридоре слева от неё.

— И тебе привет, Леннон.

Она оглядела комнату мотеля через открытую дверь: испачканные, пыльные шторы, отклеившиеся полосатые обои, множество коричневато-желтых пятен от воды на потолке.

Из мебели в номере были несколько предметов: прикроватная тумбочка, заблокированная трупами, письменный стол, чёрный мини-холодильник с открытой дверцей, изголовье кровати и разодранный матрас с большим тёмным пятном крови на стороне, обращённой к ней.

Достав из кармана пару бахил, которые она взяла из набора в багажнике, Леннон принялась натягивать их на обувь, мысленно готовясь войти в комнату.

— Пока что здесь только ты, да? — спросила она Салливана.

— Да. И они. — Он кивнул головой в сторону комнаты.

Они. Мертвецы.

Проклятье. Леннон натянула бахилы на мокасины и опустила ноги на землю. Она никогда не стала бы специально тянуть время, когда речь идёт о тройном убийстве, но ей не очень нравилось быть единственной в комнате с недавно умершими жертвами жестокого убийства. Это была самая худшая часть её работы.

— Отстойное пробуждение, да? — спросил Салливан.

— Да, не самый мой любимый способ начать день, — ответила она, доставая из кармана пару перчаток. — Но я уже встала к тому времени и отправилась на пробежку.

Она бежала по дорожке вдоль пляжа, когда поступил звонок. Поэтому она вернулась домой, быстро приняла душ, переоделась и выехала на место. И всё это почти сразу после рассвета. Кроме полицейских, вокруг больше никого не было. Они натягивали ленту на месте преступления на втором лестничном пролёте.

— В этом городе женщинам больше небезопасно бегать в одиночку, — сказал Салливан.

— Я прекрасно знаю уровень преступности, Салливан. И я порядке, честно.

Он коротко хмыкнул.

— Надеюсь, что так, потому что мы не можем позволить себе потерять ещё одного инспектора.

Леннон посмотрела на него, потом в сторону, натягивая перчатку на руку. Салливан был хорошим парнем. К тому моменту, когда она пришла в полицию, он уже более десяти лет был офицером, и пока она добивалась повышения в звании до инспектора отдела убийств, Салливан довольствовался тем, что оставался обычным патрульным. Она уважала это, и в его положении опыт имел огромное значение. Он был прав. Они не могли позволить себе потерять ещё больше сотрудников любого ранга.

— Кто вызвал полицию?

— Был анонимный звонок. Не удивлюсь, если на них наткнулся бездомный, искавший ночлег. Готов поспорить на что угодно, что это был одноразовый телефон, который кто-то украл в «Уолгринс».

Она надела вторую перчатку и посмотрела на дверную ручку, которая болталась на двери. Девушка не могла сказать наверняка, почему именно она болталась. Может, кто-то пнул её ногой, а может просто потому, что всё это место было старым, шатким и разваливающимся на куски. Леннон наклонилась ещё немного вперёд. В глубине номера она рассмотрела дверь, которая, как она предположила, вела в ванную.

— Ты там осмотрел?

— Да. Всё чисто.

— Похоже на остальные? — спросила она.

— На первый взгляд, да.

— Как скоро прибудут криминалисты?

Салливан взглянул на часы.

— Примерно через десять минут. Я слышал по рации, что в Бэйвью произошла массовая стрельба прямо перед тем, как поступил наш вызов, так что сначала они, вероятно, направились туда.

Леннон кивнула и шагнула в комнату. Обычно она приезжала уже после того, как криминалисты прибывали на месте преступления, и попадала в суматоху, когда коллеги собирали улики и маркировали предметы.

Она прошла мимо открытого шкафа у двери, где на сломанной штанге болталась одинокая проволочная вешалка, и подошла к кровати. Запах смерти и телесных жидкостей в комнате был довольно сильным. На неё накатила лёгкая волна тошноты, и девушка сделала паузу, чтобы отдышаться. Помимо неприятных ощущений, даже при открытой двери в комнате было душно, жутко и неестественно тихо. От этого ощущения волосы на затылке встали дыбом.

Юбка женщины, лежавшей на полу в изножье кровати, задралась и обнажала половину её задницы. Возникло ощущение, что присутствие Леннон здесь неуместно, что она должна отвернуться и дать этим людям достоинство, которого они не получили в свои последние минуты.

Но её работа заключалась не в том, чтобы дарить достоинство мёртвым, а в том, чтобы вершить правосудие. А для этого ей нужно было изучать и рассматривать эти тела со всех сторон. И изо всех сил стараться не обращать внимания на то, что когда-то они были людьми со своей насыщенной жизнью, и считать их просто жертвами. Частью места преступления. По крайней мере, вначале, при первом взгляде.

Леннон присела на корточки и наклонилась в сторону, чтобы лучше разглядеть женщину на полу. Её светло-каштановые волосы были перепачканы кровью, и Леннон пальцем в перчатке убрала прядь с её лица в сторону. Девушка слегка отпрянула назад, увидев выражение лица женщины: широко раскрытые глаза и рот, словно застывший в бесконечном крике. На бледной коже с густым макияжем были видны следы слёз. Боже. Печаль окутала Леннон невидимой сетью, и она изо всех сил старалась не запутаться в ней. Это никогда и никому не помогало. Какой увиденный кошмар мог вызвать подобное выражение лица? Девушка на мгновение отвела взгляд. Она ненавидела это. Действительно ненавидела. Девять лет в полиции, а её всё ещё чертовски это задевало.

Выдохни. Оценивай обстановку. Делай свою чертову работу.

Она снова посмотрела на мёртвую женщину. Молодая. Поздний подростковый возраст или чуть за двадцать.

— Язвы указывают на употребление наркотиков, — сказала она вслух, нарушив тишину в комнате. Устная объективная оценка успокаивала нервы и нежелательные эмоции, которые всегда возникают, когда стоишь на месте преступления. Рядом с телом запах мочи был сильнее. — Жертва обмочилась либо после смерти, либо от страха до наступления смерти.

Леннон ждала прибытия криминалистов, чтобы полностью осмотреть девушку и определить причину её кончины. Но какой бы она ни была, картина была кровавой. У неё забурлило в животе. Лужа от ран женщины растеклась на несколько дюймов за пределы её тела. Она прикоснулась к луже указательным пальцем в перчатке, та была сухой и потрескавшейся по краям, а в центре — студенистой. Судя по всему, эта молодая женщина пробыла здесь, по меньшей мере, несколько часов.

Инспектор перевела взгляд вниз, где женщина что-то сжимала в руках. Предмет лежал под ней, а рука всё ещё обхватывала его. Леннон осторожно подняла застывшую руку женщины. Да, как она и предполагала. Это был плюшевый медведь, его глаза-бусинки смотрели на неё. Она снова опустила руку жертвы, прикрывая чёрные, бездушные глаза игрушки.

— Чертовски жутко, — пробормотала она.

Она выпрямилась и обошла кровать с другой стороны, наклонившись, чтобы рассмотреть мужчину и другую жертву. Эта женщина выглядела старше, возможно, ей было около пятидесяти лет, а мужчине, по её мнению, было в районе тридцати. Его руки были покрыты многочисленными татуировками.

По крайней мере, на лицах этих двоих не застыло выражение ужаса, хотя они и не казались спящими, как некоторые другие жертвы преступлений. Их лица были искажены, словно от боли. На лице женщины, которая была постарше, тоже были следы от слёз. Причина смерти была очевидна. Их зарезали, а лужа крови указывала на те же временные рамки кончины, что и у женщины на полу.

Леннон выпрямилась, оглядывая комнату, её взгляд задержался на куче секс-игрушек на прикроватном столике, которые изначально, при первом осмотре не были видны, так как были загорожены телами. Фиолетовый фаллоимитатор, ошейник с шипами, несколько анальных пробок. Значит, во что бы это ни превратилось в конце, всё началось как секс-приключение в заброшенном мотеле? Но вокруг довольно грязно. Благодаря этой работе она хорошо узнала, что такое «грязь».

Девушка оглядела другие поверхности. Оружия убийства, похоже, нигде не было, если только оно не находилось под лежащей на полу молодой женщиной. Она заметила, что на столе у окна лежали какие-то предметы. Именно это сходство имел в виду Салливан, когда Леннон спросила, не связано ли оно с двумя другими недавними преступлениями, жертвами которых стали бездомные.

Она наклонилась ближе. На двух других местах преступления были оставлены такие же бледно-фиолетовые таблетки с маркировочной надписью «ББ», которые оказались самодельными галлюциногенами. Было установлено, что они не являются фармацевтическим продуктом, одобренным «Управлением по контролю за продуктами и лекарствами». Галлюциногены были редкостью на местах происшествий. Вообще-то, кроме этих недавних случаев, Леннон не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь видела психоделики на месте убийства. Странно.

Но она также никогда не видела и фиолетового фаллоимитатора.

Девушка снова повернулась к трупам, рассматривая место преступления в целом, а затем достала телефон и сфотографировала каждую из жертв.

Её взгляд вернулся к многочисленным ножевым ранам на теле мужчины. На теле возрастной женщины их было почти столько же. Они направили оружие друг на друга? Или здесь был кто-то ещё?

— Что же с вами случилось? — спросила она вслух, почти ожидая, что её бывший напарник ответит ей каким-нибудь замечанием.

Боже, именно в такие моменты она больше всего скучала по Томми. Ей не хватало того уровня комфорта, к которому они пришли за пять лет совместной работы, когда оба говорили вслух во время вызовов и обменивались друг с другом своими замечаниями, чтобы ничего не упустить из виду. Ей не хватало способности Томми сохранять спокойствие даже на самых жутких местах убийств. Он был для неё эмоциональным буфером, а иногда и источником «чёрного» юмора, который помогал ей отделить себя от жертв и более отстранённо взглянуть на ситуацию. Леннон полагалась на него и знала, что это делает её слабой и, возможно, не совсем подходящей для такой работы. Но, чёрт возьми, всё было в порядке, пока он не ушёл.

Леннон обернулась, услышав шаги по ступенькам на улице, и женский голос, приветствующий Салливана. Слава богу. На данный момент она сделала всё, что могла.

В дверь вошла Тереза Вонг, и Леннон почувствовала небольшое ослабление напряжения, когда она поставила на стол свой чёрный кейс.

— Привет, Леннон.

— Тереза, привет. Ты одна?

Женщина работала криминалистом в полиции Сан-Франциско примерно столько же времени, сколько Леннон была офицером, и за эти годы они часто работали вместе. Тереза прекрасно справлялась со своими обязанностями, была крайне щепетильна и очень профессиональна. Кроме того, обладала стальным хладнокровием, которое позволяло всем присутствующим на месте происшествия чувствовать себя спокойно, даже если это происшествие вызывало у самых опытных офицеров и инспекторов расстройство или даже ужас.

— Пока да, — ответила Тереза, начав одеваться. — Слышала о стрельбе?

— Да, уже знаю, к сожалению. Сколько жертв?

— Около двадцати раненых и двое погибших, включая пятилетнего ребёнка.

Леннон вздрогнула.

— Похоже, это как-то связано с бандой, — продолжила Тереза, — но никогда не знаешь наверняка.

— Пятилетний ребёнок… Что, чёрт возьми, происходит с этим городом?

— Психи управляют психушкой. В любом случае, другие криминалисты на том месте происшествия, так что у тебя есть только я.

— У меня тут лучшие. Спасибо, Тереза.

Тереза кивнула в сторону комнаты.

— Тот же «Бенджамин Баттон»?

Леннон улыбнулась, вспомнив разговор о том, что может означать «ББ», когда они впервые с ним столкнулись.

— Да, они на столе. Пойду проверю снаружи, пока ты занимаешься своими делами. Скоро вернусь.

Тереза уже двигалась к лежащей на полу женщине и открывала сумку.

Салливан зевнул, когда Леннон вышла на улицу. Она окинула взглядом парковку. Там стояли только её машина, две полицейские, а теперь и машина Терезы.

— Пройдусь по территории и осмотрюсь. Может, что-нибудь замечу, — сказала она. — Может быть, там есть машина, на которой приехали жертвы.

Салливан кивнул.

— Пара офицеров уже едут сюда мне на смену, так что, если меня не будет здесь, когда ты вернёшься, я был рад тебя видеть, Грей.

— Я тоже, Салливан. Береги себя.

Спускаясь по ступенькам, Леннон втянула в себя воздух, в котором клубился утренний туман. Солнце уже полностью взошло, и в этом желтоватом свете заброшенный мотель казался ещё более ветхим и каким-то нереальным, словно застывший кадр из старомодного фильма. Судя по всему, здание было построено в пятидесятых годах прошлого века, и из его окон открывался первозданный вид на залив. Вероятно, когда-то его использовали туристы и бизнесмены, которые хотели быть в центре многочисленных достопримечательностей Сан-Франциско. В конце концов, его снесут, и все истории о поездках, медовых месяцах и свиданиях на выходных будут выброшены в «мусорный бак» истории.

Девушка медленно обошла парковку, присматриваясь, нет ли чего-нибудь необычного, при этом, давая своему пульсу прийти в норму, а желудку — успокоиться. Ей нужно было собраться с мыслями и хоть на несколько минут взять под контроль свою нервную систему, прежде чем начать анализировать, что могло произойти в той комнате наверху.

К счастью, она догадалась не завтракать перед тем, как утром ответить на тот звонок. Как только её душевное равновесие, в основном, пришло в норму, она направилась к мотелю и несколько минут бродила по нижнему коридору, заглядывая в комнаты с открытыми шторами и дёргая дверные ручки, но обнаружила, что все двери заперты.

Леннон обошла офис, заметив в окне табличку с надписью: «Продаётся» и номером телефона. Она сфотографировала её и продолжила движение за угол, как раз в тот момент, когда услышала, как позади неё на стоянку въезжает машина. Вероятно, это полицейские прибыли сменить Салливана.

Территория за мотелем представляла собой заросший сорняками пустырь. Там даже не было мусора, что говорило о том, что этот мотель, скорее всего, пока не облюбовали бродяги. Она несколько минут походила вокруг, ища на земле хоть что-нибудь, что могло бы указать, что здесь побывали люди, но ничего не нашла. Хруст гравия под ногами ещё больше успокаивал её нервы.

Хорошо, это хорошо. Ты справишься.

Теперь, когда у неё было время пережить первоначальный шок и ужас, она могла вернуться и хотя бы притвориться профессионалом, которым должна была быть.

Леннон повернулась и натолкнулась на крепкую стену твёрдых мышц, после чего издала удивлённый писк, отшатнулась назад, но чьи-то руки схватили и удержали от падения.

— Чёрт, простите, — выдохнула она.

Мужчина сжал её крепче, как будто она всё ещё могла упасть.

— Вы в порядке?

— Я в порядке. — Она освободилась от его рук, прежде чем отошла.

Незнакомец, смотревший на неё сверху вниз, был высок и красив. И у него были такие чарующие глаза, что она опешила. Эта мысль ещё больше вывела её из равновесия, потому что Леннон не могла вспомнить, чтобы хоть раз использовала это слово, а ещё потому, что мужчина смотрел на неё так, словно пытался прочитать её мысли. Ей совсем не хотелось, чтобы он был в курсе её первого впечатления.

И тут её душевное равновесие улетучилось.

— Сэр, это место преступления. Я вынуждена попросить вас немедленно уйти. — Её тон был несколько резковат, но мужчина её ошеломил. Она не ожидала, что гражданское лицо прервет её короткую передышку от ужасов смерти.

— Я знаю, что это место преступления, — сказал незнакомец, оглядывая заросший сорняками участок. Его взгляд скользнул по сторонам, а затем вернулся к ней, заставив её подумать, что он знает, что она буквально пряталась здесь. — Вы — инспектор Леннон Грей?

Услышав, что он произносит её имя, она слегка дёрнула головой.

— Да. А вы кто?

Его чарующий взгляд встретился с её. Лёгкий ветерок развевал его темные волнистые волосы.

— Агент Эмброуз Марс. Я из ФБР, и я — ваш новый напарник.

Новый напарник? ФБР?

Ей не говорили, что федералы занимаются этими делами.

— Когда это решили? И почему?

Мужчина отстегнул значок, висевший у него на кармане, и протянул его ей, словно она была подозреваемой, требующей предъявить документы.

— Только вчера. У тебя был выходной. Что ты, вероятно, знаешь. — Мужчина одарил её мимолетной мальчишеской улыбкой. — В общем, лейтенант Берд позвонил минут тридцать назад и сообщил мне об этом. Не ожидал, что так скоро произойдет ещё одно происшествие.

— Да, я тоже.

— Те же таблетки? — Он посмотрел через плечо на второй этаж, где усиливалась активность полиции, а затем снова повернулся к ней.

— Да, — сказала она. — В бюро прислали все имеющиеся сведения о двух предыдущих делах?

— Да. Я ознакомился с основной информацией, но не было возможности подробней изучить её.

— Хорошо. Пойдём, — сказала Леннон, обошла его и направилась к лестнице.

Кем бы ни был этот Эмброуз Марс, он был временным напарником, если судить по её внутренним ощущениям. Она поговорит с лейтенантом Бердом, как только вернётся в участок, и встряхнет его. Ей сказали, что как только появится возможность, её поставят в пару с кем-то другим, но Леннон ожидала, что это будет один из тех инспекторов, с кем она уже чувствовала себя комфортно. У неё не было никакого желания работать с незнакомцем вместо тех, уже проверенных, кто всегда прикроет её, и была раздражена, что её не предупредили о таком назначении. Как будто ей нужна была ещё одна причина, чтобы почувствовать себя менее компетентной. Но, как бы то ни было, если ФБР направило его сюда, и он собирался работать именно над этим делом, то, прежде всего, ему нужно осмотреть место происшествия. И, возможно, у Терезы уже появилась какая-то важная информация.

Мужчина проследовал за ней в номер, поприветствовал каждого из двух офицеров, стоящих теперь на входе в комнату, и, натянув бахилы и перчатки, вошёл внутрь, где Тереза как раз укладывала фотоаппарат обратно в футляр. Она слегка приподняла женщину, и теперь Леннон отчетливо разглядела глубокие ножевые раны на её груди и торсе. У неё сжалось сердце. Иисус, это выражение её лица... Что она пережила в последние минуты жизни? Никто не должен умирать насильственной смертью, но её смерть явно не была быстрой. Она плакала. Кричала. Страдала.

— Все трое были зарезаны, как и те остальные, — сказала Тереза. Она подняла голову и на мгновение задержала взгляд на Эмброузе.

— Они могли сделать это друг с другом? — спросила Леннон.

— Трудно сказать, детально не осмотрев раны, но не могу себе представить, чтобы три человека одновременно могли заколоть друг друга до смерти. Разве не остался бы кто-то один?

— Если только его или её раны не были настолько серьезными, что он или она просто упали бы рядом с остальными и умерли, когда всё закончилось.

Тереза на мгновение задумалась, а потом пожала плечами.

— В любом случае, орудий убийства нет. Что бы ни было использовано, оно могло быть украдено с первых двух мест преступления, но все три? Кроме того, для убийства трёх человек вам определенно понадобится больше одного орудия. — Её хмурый взгляд вернулся к Эмброузу, который оглядывал комнату.

— Тереза Вонг, это агент Эмброуз Марс. Он только вчера приехал. — Она даже не спросила, откуда он прибыл, но это могло подождать. Да и, впрочем, не имело значения.

— Здравствуйте, агент. — Тереза рукой в перчатке поправила очки на носу. — Добро пожаловать в джунгли.

Он улыбнулся ей с некоторым замешательством, как будто не был точно уверен, сарказм это или нет, а затем подошёл к столу, где были оставлены неизвестные таблетки. Его спина, казалось, на мгновение выпрямилась, когда он посмотрел на них.

— Узнаешь их? — спросила Леннон.

Мужчина слегка вздрогнул и оглянулся на неё, как будто забыл о её присутствии.

— Только по материалам двух предыдущих дел. Эти вещества похожи на те, что были найдены на других местах преступления, да?

— Да. Лавандовый цвет уникален. Лаборатория обязательно проверит, но, скорее всего, они идентичны, а значит, это те же галлюциногены.

Эмброуз подошёл к Терезе, которая брала образцы из-под ногтей женщины, лежащей на полу.

— Защитные раны? — спросил он.

Тереза подняла неповреждённые ладони женщины.

— У неё их нет, но есть у мужчины.

Она плакала, кричала, страдала, но не сопротивлялась? Может быть, была слишком не в себе, чтобы защищаться?

— Значит, возможно, женщины были под наркотиками и не сопротивлялись преступнику, а мужчина — нет? Или в какой-то момент он пришёл в себя, по крайней мере, настолько, чтобы дать отпор, — предположила Леннон.

Эмброуз никак не отреагировал на её заявление, продолжая оглядывать комнату, выглядя одновременно задумчивым и обеспокоенным. Впрочем, его мнение ей и не требовалось. Вскоре, токсикологический отчет подтвердит или опровергнет её догадки.

Один из полицейских, охранявших дверь, внезапно рассмеялся, вероятно, над какими-то словами коллеги, и Эмброуз быстро вздёрнул подбородок, не сводя глаз с этих мужчин. Что с этим парнем? Сейчас он был другим. Тихим. И по какой-то причине не казался ей агентом ФБР, хотя именно так он представился, и у него был значок, подтверждающий это.

Обычно Леннон не была склонна к осуждению, но он вывел её из равновесия, и она точно решила, что не хочет с ним работать. Никаких сомнений. Она всё уладит, когда вернётся в участок. Он мог заниматься своими бюрократическими делами, но Леннон не нужно держать его за руку. Девушка научилась доверять своим первым впечатлениям. Она обладала аналитическим складом ума, что было одним из качеств, сослуживших ей хорошую службу на должности инспектора, но у неё не было желания копать глубже и разоблачать этого парня.

Тереза слегка передвинула женщину на полу, и из-под неё выглянули глаза плюшевого мишки.

— Как думаешь, что это за мягкая игрушка? — спросила она. — Жутковато, да?

— Да, и отличается от первых двух.

— В ванной есть ещё игрушки, — сказала Тереза.

Леннон взглянула на приоткрытую дверь.

— Серьезно? — Она подошла к двери и толкнула её. Внутри на краю ванны лежали пластиковые игрушки. По позвоночнику девушки пробежал холодок. Ей много раз приходилось сталкиваться с убийствами, но было что-то такое в этих игрушках на месте жестокого преступления, что очень её настораживало.

Особенно, если это было связано с явным сексуальным подтекстом.

Когда она обернулась, то за её спиной стоял агент Марс. Она даже не услышала, как он подошёл.

— Что думаешь? — спросил он, не отрывая взгляда от детских фигурок, расставленных в ряд на ванне. Две принцессы, светло-зелёный медведь, единорог с радужной гривой. Явно игрушки для девочек. — В частности, про эту сцену.

— Не знаю, — сказала она, прикусив губу. — Может быть, какая-то ролевая игра?

— Ролевая игра?

Леннон повернулась к нему лицом, и мужчина тут же отступил на шаг, потом ещё на два. Расстояние между ними было чрезмерным. Она почистила зубы и приняла душ после пробежки, поэтому не думала, что дело в неприятном запахе от неё.

— Ну, секс-игрушки, — сказала она, жестом указывая на прикроватную тумбочку, — и детские игрушки? Эти два понятия абсолютно не сочетаются. Итак, допустим, парень, — она указала на мертвеца на кровати, — увлекается детьми и нанимает пару проституток, чтобы те разыграли его детские сексуальные фантазии. Так они и оказываются здесь, в этом заброшенном мотеле. А потом появляется четвёртый участник и закалывает их всех до смерти.

Казалось, он задумался над этим.

— Какой может быть мотив?

— Может, этот чувак, — она кивнула в сторону тела мужчины, — не ограничивал свои фантазии только ролевыми играми. Может быть, кто-то, кто знал об этом, предложил ему бесплатные наркотики, а потом пришёл сюда и убил всех троих.

Агент нахмурился и снова огляделся по сторонам.

— Кто-то пришёл в этот мотель, пока он был занят... — Он махнул рукой в сторону фиолетового фаллоимитатора. С этого ракурса, при свете лампы, Леннон увидела, что на нём или в нём есть блестки. — Чтобы отомстить за то, что он сделал с ребенком?

— Я просто накидываю варианты.

Это фразу регулярно использовал Томми.

Эмброуз внимательно наблюдал за ней, явно оценивая, и от этого ей стало не по себе, поэтому девушка отвела взгляд. И снова Леннон чертовски скучала по своему напарнику. У них была привычка озвучивать все возможные варианты развития событий, какими бы надуманными они ни были. Это помогало ей. Этот постоянный диалог. Мысленное отстранение от места преступления. Этот парень, очевидно, так не работал.

— Или, — сказал он, удивив её, и она снова повернулась к нему, — был ещё один партнер. Оргия, в которой они все согласились принять участие, пошла не по плану, и убийца зарезал всех участников. — Выражение его лица было странно обнадеживающим, и у неё возникло ощущение, что он высказал эту вполне реальную идею, как способ работать с ней, а не против неё.

— Почему? — спросила она.

Мужчина моргнул, его глаза расширились, а затем он снова отвёл взгляд.

— Что, почему?

— Почему четвёртый таинственный партнер, если он был, зарезал остальных участников оргии?

Эмброуз посмотрел на лежащего на кровати мужчину, затем его взгляд переместился на Терезу, которая укладывала плюшевого медведя в пакет для улик.

— Кто знает? Это может быть что угодно. А может, и ничего. Наркотики делают людей нелогичными и импульсивными. — Его глаза встретились с её, и что-то промелькнуло в выражении его лица, чего она не успела уловить. Парень был неразговорчивым, и это заставляло её доверять ему ещё меньше.

Леннон скрестила руки и прикусила губу. Сдержанный он или нет, но он был прав в том, что наркотики делают людей импульсивными. Она видела людей, убитых из-за пакетика травки или косого взгляда. Когда речь шла о наркотиках и психических проблемах, наличие мотива было необязательным. На улицах вас могут убить из-за пустяка. По личному сценарию, существовавшему в голове человека, и нигде больше.

Чёрт, возможно, кто-то переборщил с блёстками в фиолетовом фаллосе.

Что бы здесь ни происходило, она всё ещё не могла понять, откуда взялся коктейль из галлюциногенов. Леннон услышала, по крайней мере, несколько голосов за пределами комнаты, а через минуту в дверь вошли ещё двое криминалистов.

Её мышцы слегка расслабились. На этом её работа здесь была закончена. Теперь команде техников предстояло собрать, каталогизировать и отправить тела на судмедэкспертизу. Девушка поприветствовала вновь прибывших, а затем вышла из комнаты. Она слышала, как агент Марс им представился, но не стала дожидаться, пока он присоединится к ней, и направилась к лестнице.

На этом их сотрудничество на сегодня было закончено.

На следующее утро Леннон первым делом отправилась в кабинет лейтенанта Берда.

— Вы приставили ко мне федерала, даже не посоветовавшись со мной? — спросила она, усаживаясь в одно из кресел перед его столом.

— Остынь, Грей. Звонок поступил из офиса шефа, так что тебе придётся обсудить это с ним, когда он вернётся в город. Но если мы действительно имеем дело с серийным убийцей, то нам придётся согласиться. Даже, если это всего лишь новый токсичный уличный наркотик, только что появившийся на рынке, нам понадобится помощь. Агент Марс работал в одном из подразделений за городом и перевёлся сюда, в Сан-Франциско. Он никогда не занимался подобными делами, поэтому ему может понадобиться помощь.

Леннон почувствовала волнение и тревогу. Лейтенант Берд отставил чашку кофе в сторону и открыл папку, лежащую перед ним на столе.

— То есть вы хотите, чтобы я его обучала? — уточнила Леннон. Она не была заинтересована в том, чтобы кого-то обучать, и не обладала достаточной квалификацией для этого. Она могла рассчитывать только на себя. — Так он не просто федерал, а ещё и новичок?

Мрачный взгляд лейтенанта Берда встретился с её взглядом.

— Я не знаю всех деталей его биографии, знаю только, что он — агент. И судя по всему, добросовестный и хороший специалист, умеющий находить общий язык с простыми людьми. Но он никогда не работал в городе. Не видел преступлений, подобных тем, что видим здесь мы. Помоги ему освоиться, найти ответы, которые нужны ФБР, и отправь его восвояси.

Умеет находить общий язык с простыми людьми. Что это значит?

— С преступниками или жертвами? — с подозрением спросила она.

Лейтенант Берд на мгновение уставился на неё, явно прокручивая их разговор, чтобы понять, о чём она спрашивает.

— И с теми, и с другими.

И с теми, и с другими. О чём это говорит? Неудивительно, что она не смогла его прочитать. Но, по крайней мере, если он работал с обеими категориями, значит, он не был просто «бумагомарателем».

— Но я думала, что вы сведёте меня с Пенни. — Леннон, подобно ребёнку, скрестила руки и обиженно выпятила губу.

Девушка разжала руки и положила ладони на бёдра. Почему мысль о партнёрстве с агентом ФБР так сильно раздражала её? Почему эти темные, чарующие глаза заставляли её чувствовать себя неуверенно и вызывали желание сбежать. С ней не посоветовались, когда пять лет назад лейтенант поставил её в пару к Томми, и это, в итоге, оказалось лучшим, что могло случиться с ней, как в профессиональном, так и в личном плане. Томми был ей, как старший брат, а его жена — как сестра.

Но Томми понравился ей сразу. Она сразу почувствовала в нём что-то родное, и они тут же нашли общий язык. Стали командой.

— Кстати, Пенни переводится, — сказал лейтенант Берд.

— Что? — Пенни ни словом не обмолвилась о своём уходе. Не то, чтобы они были близкими друзьями, но они работали вместе много лет. — Куда переводится?

— В Сакраменто. Там появилась вакансия, и она подала заявление. Я написал ей рекомендательное письмо. Всё произошло быстро. Думаю, ей нужно было сменить обстановку.

Смена обстановки. Очевидно, всем здесь нужна была смена обстановки.

— Кто ещё уходит?

— Сегодня? Никто. Но если хочешь сказать, что все бегут из полиции Сан-Франциско, то агент Марс — один из немногих, кто прибыл к нам. Давайте будем ему благодарны. Помощь нам не помешает. — Он достал свой мобильный телефон, нажал несколько кнопок, и после этого, она услышала звук входящего сообщения на своём телефоне. — Я переслал тебе номер агента, если вдруг у тебя его нет.

— Хм.

— Есть что-нибудь ещё? — Голос лейтенанта Берда оторвал Леннон от размышлений. Она подняла глаза, чтобы увидеть своего начальника, листающего бумаги, которые он вынул из папки.

Леннон вздохнула. Очевидно, разговор окончен.

— Нет, больше ничего, — сказала она, вставая.

— Хорошо.

Она вышла из кабинета, вернулась к своему столу и опустилась в кресло.

— Я слышала, что к тебе приставили федерала, — сказала Аделла Хаффи, сидевшая за соседним столом. — Повезло. Он — секси? Один из тех юных горячих парней, которые так и стремятся выломать двери?

Леннон закатила глаза. Она понятия не имела, стремится ли агент Эмброуз Марс к чему-либо, но он точно не был «юным горячим парнем». По её оценке, ему было около тридцати. Леннон улыбнулась и отвернулась от Аделлы, выжидающе смотревшей на неё. Учитывая все трагедии, с которыми они постоянно сталкивались, можно было бы предположить, что полицейские будут выше того, чтобы превращать участок в школьные танцы, но опыт подсказывал ей, что это не так. Здесь была постоянная внутренняя драма.

Она бросила взгляд на пустое кресло Томми, а затем достала телефон и, проигнорировав сообщение от лейтенанта Берда, в котором, как она знала, содержалась контактная информация Марса, набрала другой номер.

Как раз в тот момент, когда Леннон подумала, что вот-вот включится голосовая почта, Сэм, жена Томми, слегка запыхавшаяся, взяла трубку.

— Привет, Леннон.

— Привет. Ты будто только что пробежала марафон.

Она издала задыхающийся смешок.

— Можно и так сказать. Я оставила телефон наверху. Пришлось тащить свою беременную задницу, чтобы взять его. Но ты позвонила как раз вовремя, потому что двух моих маленьких сорванцов только что забрали в школу. Слава богу, что есть школьный автобус.

— Я не задержу тебя надолго. Тебе стоит воспользоваться возможностью и отдохнуть.

— Никакого отдыха. Дел по дому по горло. Как работа?

— Нормально. Ещё один день, ещё одна перестрелка, ещё одна поножовщина. — Леннон содрогнулась, как только эти слова покинули её рот. Она не хотела пугать Сэм смертью и разрушениями сейчас, когда ей следовало бы сосредоточиться на жизни и новых начинаниях. — Прости, тебе не нужно знать об уровне преступности в Сан-Франциско, когда вы уехали от всего этого. Как Томми?

— Я хочу знать об уровне преступности в Сан-Франциско, потому что это часть твоей жизни, и я беспокоюсь о тебе. Томми в порядке. За две недели нашего пребывания здесь он не выписал ни одного штрафа за превышение скорости. Ему скучно, но мы оба отлично спим, и у меня не сводит живот от ужаса каждый раз, когда на моём телефоне появляется неизвестный номер, пока он на дежурстве.

— Ты заслуживаешь этого, Сэм. Тебе это жизненно необходимо. Всё время ожидать чего-то плохого — ненормально. — Томми и Сэм ждали третьего ребенка, и это стало основной причиной, по которой Томми ушёл из полиции Сан-Франциско, когда криминальная ситуация в городе стала для них слишком тяжёлая. Томми перевёлся в маленький городок на другом берегу залива. Это был правильный шаг, даже необходимый. И она понимала это, как никто другой, но всё равно чертовски скучала по нему.

— Да, это нездоровый образ жизни, — согласилась Сэм. — Знаешь, новый отдел Томми набирает сотрудников. Тебе стоит подумать о том, чтобы подать заявление.

«Если хочешь сказать, что все бегут из полиции Сан-Франциско, то агент Марс — один из немногих, кто прибыл к нам. Давайте будем ему благодарны».

Дело в том, что она хотела перейти в другой отдел, где уровень преступности не зашкаливает изо дня в день. Хотела иметь возможность дышать полной грудью во время смены. Просто закрыть глаза и спать всю ночь напролёт. Но не могла. Не могла, потому что это было бы равносильно признанию поражения, чего она никак не могла допустить.

— Я подумаю над этим, — сказала она Сэм.

— Хорошо. Как у тебя дела с Пенни?

— Пенни собирает вещи и уезжает в Сакраменто.

Сэм застонала.

— Боже, сколько же их уже ушло в этом году? Значит, назначат кого-то нового, верно?

— Если кто-то подаст заявку. А пока меня поставили в пару к агенту ФБР из местного отделения за городом.

— Федерал? Почему?

— Их заинтересовали дела, связанные с самодельным наркотиком. Не знаю точно, почему.

— Ну и что ты думаешь по этому поводу?

— Не знаю. В смысле, я не в восторге от того, что какой-то незнакомец дышит мне в спину. И я не уверена насчёт него. Его трудно прочитать.

— Ну, если кто и может его прочитать, так это ты.

Леннон тихонько хмыкнула. Именно поэтому она и позвонила Сэм. Ей нужно было услышать знакомый голос того, кто хорошо знает её, и понимает, как работает её мозг.

— Его должность временная, так что смысла нет. В любом случае, какие у вас планы на завтра? Надеюсь, в этом году кто-нибудь приготовит для тебя индейку на День благодарения?

— В этом году индейкой на День благодарения буду я.

Сэм издала стон, перешедший в смех.

— Прекрати. Ты не похожа на индейку. Может быть, на сладкую булочку. Но не индейку. — Сэм рассмеялась.

— Спасибо. Я согласна. И да, в этом году родители Томми будут принимать гостей.

Пока Сэм рассказывала о гарнире, который она приготовит, взгляд Леннон переместился на окно участка, где виднелась полоска серого неба. У неё возникло кратковременное чувство нахождения вне тела, словно это она должна была говорить о школьных автобусах, делах по дому и гарнирах, а вместо этого проснулась от странного сна и обнаружила, что живёт чужой жизнью.

— Полагаю, ты поедешь к родителям? — спросила Сэм, возвращая её в реальность, к металлическому столу в полицейском управлении.

— Да.

— Передавай им привет. И я уверена, что с этим временным агентом всё будет в порядке.

— Будет. Звони мне, если будут новости о ребёнке.

Леннон услышала улыбку в голосе Сэм, когда та сказала:

— Ты одна из первых в нашем списке.

«Джетт»

Эпизод подкаста «Грань»

Ведущий Джамал Уитакер

— Привет, добро пожаловать на шоу «Грань», Джетт.

Молодой человек кивает и затягивается наполовину выкуренной сигаретой, после чего наклоняется вперёд и тушит её в пепельнице на журнальном столике перед собой.

— Да, я — Джетт. Но некоторые люди зовут меня Джей Ди. — Он обводит всех взглядом. — Мне необязательно называть фамилию, верно?

— Нет, конечно, нет. Ты вырос в Сан-Франциско, Джетт?

— Нет. — Парень ёрзает на месте. У него очевидные признаки проблем со здоровьем: землистая кожа, покрытая язвами и сильный недостаток веса. Это делает черты его лица осунувшимися и придаёт почти карикатурное выражение грусти. Несмотря на это, очевидно, что он был бы симпатичным парнем, если бы не был таким измождённым. — Я вырос в Кентукки.

Джамал наклоняет голову.

— Кентукки? Это довольно далеко отсюда. Как ты оказался в Сан-Франциско?

Джетт снова ёрзает, сгибая ногу так, чтобы лодыжка лежала на колене другой ноги.

— Запрыгнул в автобус, чувак. Я не знал, куда он едет. Просто ехал на нём, пока не кончились деньги.

— Это очень смело.

Джетт смеётся, но затем смех быстро затихает, и на его лице появляется замешательство, как будто он знает, что это была шутка, но не понимает её смысла. Он проводит рукой по своим сальным, чересчур длинным светлым волосам, а затем его рука на мгновение замирает в воздухе, как будто он не уверен, что с ней делать.

— У вас есть ещё сигарета?

Джамал кивает кому-то за кадром, и когда Джетт снова появляется в кадре, в его руке уже зажжённая сигарета, и часть её уже выкурена. Очевидно, сцена была отредактирована, чтобы немного продвинуться вперёд.

— Почему ты уехал из Кентукки, Джетт?

— Потому что там нечем было заняться.

— Значит, скука?

Джетт пожимает плечами.

— Скука. Отвращение. Меня тошнило от этой дыры.

— Значит, дома было не очень?

— Не очень? — Джетт издаёт звук, похожий на смешок, но в основном, это фырканье, и его лицо кривится. — Можно и так сказать.

— Можешь рассказать мне об этом?

— О доме? Чёрт, чувак, я даже не знаю, что это значит. Дом был филиалом ада в глуши. Я убрался оттуда, как только смог.

— А твои мама и папа?

Джетт затягивается сигаретой, а затем тушит её, хотя, опять же, она выкурена лишь наполовину. Он качает головой, наблюдая, как дым заполняет пространство перед ним.

— Меня воспитывали бабушка и дедушка.

— Мамины или папины родители?

— Мамины.

— А где были твои родители?

— Мама ушла, когда я был маленьким, а потом умерла от передозировки, когда мне было... Я даже не помню, сколько мне было. Может, десять или двенадцать лет? Я никогда не знал своего отца.

— Мне жаль это слышать. Какими были твои бабушка и дедушка?

Джетт опускает ногу и ставит обе ступни на пол, а затем его колени начинают подпрыгивать. Это резкое, нескоординированное движение.

— Бабушка была, в основном, терпимой. А дед был сущим дьяволом.

— Было какое-то насилие?

Джетт снова издаёт этот сдавленный пыхтящий звук.

— Да, было.

— Физическое или сексуальное?

Джетт отводит взгляд, и его колени снова подпрыгивают, прежде чем он тянет сигарету в рот, но видимо, он вспоминает, что уже затушил её и опускает руку. А затем откидывается на спинку дивана.

— Физическое. Он выбивал из меня всё дерьмо, когда ему вздумается, это было практически каждый день. И бабушку бил, а если нас было недостаточно, то находил собаку, которую тоже бил.

— Мне очень жаль. Это ужасно.

Взгляд Джетта встречается с взглядом Джамала, и он выглядит слегка смущённым.

— Так что, да, я убрался оттуда, как только смог.

— И оказался здесь. Как далеко ты продвинулся в учебе?

— Я закончил среднюю школу.

Джамал выглядит слегка удивлённым.

— Правда? Это здорово.

— Да, мне нравилась школа. Это было место, куда можно сбежать, понимаешь? Уйти из дома.

— У тебя были друзья?

Джетт пожимает плечами.

— Люди, с которыми я ловил кайф.

Джамал кивает, наблюдая за тем, как Джетт ёрзает.

— На чём ты сидишь, Джетт?

— Метамфетамин. Героин. Неважно. — Колени снова подпрыгивают.

— Значит, и стимуляторы, и опиоиды. Что предпочитаешь?

— Зависит от обстоятельств. — Джетт не уточняет.

— У тебя есть какие-нибудь диагнозы?

Джетт делает паузу.

— Да, шизофрения, тревожность, депрессия, не могу вспомнить всё. Длинные названия.

— Ты принимаешь рецептурные препараты вместе с уличными наркотиками?

— Иногда. Когда не забываю зайти в бесплатную клинику.

— Ясно. А как ты платишь за уличные наркотики?

Джетт бросает взгляд в сторону от камеры, а затем снова на Джамала.

— Нелегальное дерьмо.

— Тебя арестовывали?

Джетт кладёт руки на колени и замирает.

— Нет, я ещё не попадался. Пока что никаких записей об аресте. Повезло. — Он смеётся над этим, но смех снова быстро затихает.

Эмброуз никогда раньше не был в кабинете судмедэксперта, и сразу же возненавидел запах и холод этого места. Поэтому не мог не восхищаться людьми, которые проводили весь день с мертвецами в холодной, мрачной комнате, пропахшей формальдегидом и запахом разложения, пытаясь восстановить справедливость в отношении этих невинно убиенных душ. Или, по крайней мере, пытаясь найти ответы.

Или, может быть, они заслужили некоторую долю всеобщего скептицизма, учитывая, что могли терпеть такую рабочую среду, не сходя с ума.

Как бы то ни было, у многих из тех, кто оказался здесь на столе, были семьи, которые сделали бы для них гораздо меньше, чем врачи в этой лаборатории. Трагедия в том, что о некоторых из них впервые позаботились уже после того, как они перестали дышать.

— Как и предполагалось, — сказал судмедэксперт Клайд Гейтс, с которым он познакомился несколько минут назад и который настоял, чтобы Эмброуз называл его Клайдом. — Самодельные галлюциногены — те же, что были найдены на предыдущих местах преступления. Смесь экстази, декстрометорфана, псилоцибина и пищевых красителей. Однако у этих таблеток есть забавное дополнение — лёгкая ЛСД-оболочка.

Господи. Когда он увидел маркировку «ББ» на верхней части фиолетовых таблеток, то догадался, что это за смесь, но, услышав подтверждение, у него свело живот. А вот информация о покрытии ЛСД-оболочкой была неожиданной, и об этом нужно будет поинтересоваться дополнительно.

— И в организме этих жертв он тоже был обнаружен? — спросил он.

Клайд кивнул.

— Причём, в больших дозах. Они выпили не одну таблетку. Эти люди определённо побывали в «Ла-ла-лэнде». А эта, — мужчина откинул простыню, чтобы показать молодую женщину, которая лежала на полу в пустующем мотеле, когда Эмброуз видел её в последний раз, — была ещё и беременна.

Глаза Леннон, стоявшей напротив, слегка вспыхнули.

— На каком сроке?

— Около двенадцати недель.

— То есть достаточно долго, чтобы понять, что она беременна, если она хоть немного чувствовала своё тело, — пробормотала Леннон.

У неё было ощущение, что эта женщина, лежащая перед ними на столе, даже отдалённо не была в ладах со своим телом. К счастью, её лицо было чисто вымыто, глаза и рот были закрыты. Та гримаса ужаса, которую она видела на её лице в последний раз, теперь сменилась выражением безмятежного сна. Её взгляд переместился на руку мёртвой женщины, где на сгибе были заметны чёткие следы бледно-красных шрамов, которые были примерно одинаковой ширины и длины.

— Она резала себя, — отметила она.

— Совершенно верно. На бёдрах у неё тоже есть шрамы, некоторые многолетней давности, другие — более свежие.

— Вот это меня всегда поражает, — пробормотала Леннон. — Зачем причинять себе ещё больше боли, чем уже есть?

— Боль лучше, чем онемение, — сказал Эмброуз. — Боль напоминает тебе, что ты всё ещё жив.

Леннон встретилась с ним взглядом, и даже в этой холодной, унылой комнате, стоя над телом убитой молодой женщины, он был поражен красотой инспектора. Она заинтриговала его, и он хотел бы найти время, чтобы разобраться в этом, но знал, что это невозможно.

Девушка отвернулась от него и снова посмотрела на Клайда.

— Никогда не слышала, чтобы галлюциногены были частью оргии. Я бы подумала, что это сделало бы всё очень странным.

— Некоторым людям нравятся странности, — сказал Клайд.

Вполне справедливо. Но этот случай уже встревожил Эмброуза, а этот факт только усугубил ситуацию. Светло-фиолетовые галлюциногены с маркировкой «ББ», плюшевый медведь и детские игрушки.

— Нет, ты права, — сказал он Леннон. — Галлюциногены обычно используются для психического или духовного, а не физического опыта.

— Вот именно, — согласилась она.

— Однако эти люди, похоже, употребляли наркотики, — сказал Эмброуз. — Они могли быть не слишком разборчивы, если бы им дали бесплатный препарат.

Леннон нахмурилась.

— Можешь сказать, был ли у неё секс? — спросила она Клайда через минуту. — И если был, то добровольный или нет?

— Сегодня днём я собираюсь осмотреть тело второй женщины, но ни в ней, ни на ней не было спермы. Насколько я могу судить, в последнее время у неё не было секса.

— И душ, похоже, не использовался, — сказал Эмброуз, вспомнив отчет, который они получили тем утром от криминалистов, работавших на месте преступления и отправивших собранные образцы в лабораторию на анализ. Вода в доме была включена, но душ был сухим, а полотенец, чтобы вытереть остатки воды, не было.

— Презерватива или свежей спермы тоже не нашли, — пробормотала Леннон. — Так что, возможно, до секса дело не дошло.

— Однако на записи из банка, расположенного дальше по улице, видно, что все трое направились в сторону мотеля в полночь, — сказал Эмброуз, имея в виду запись, полученную рано утром. — По вашим расчётам, время смерти — около трёх часов ночи? — спросил он Клайда.

— Плюс-минус час, — ответил Клайд.

— Три часа — слишком много, чтобы просто сидеть и болтать, — сказал он. — Так если они не занимались сексом, что же они делали всё это время?

Леннон на секунду прикусила губу.

— Да. Не сходится. — Она снова сделала паузу. — Что можешь сказать о ранах?

— У мужчины есть несколько защитных ран на руках, но они очень лёгкие и неглубокие, практически царапины. Это не соответствует ранам на груди, и особенно, ране в сердце, которая, в итоге, его и убила. Там глубокие порезы. Для их нанесения была приложена значительная сила.

— И убеждённость, — сказал Эмброуз. — Тот, кто нанёс ему удар с силой, достаточной для того, чтобы пробить сердечную мышцу, пошел на всё. В буквальном смысле.

— Да, — согласился доктор. — Никаких колебаний. И, судя по внешнему виду, ни на одной из жертв женского пола нет брызг крови. Да, она есть, но я подозреваю, что это только их собственная кровь. Но брызги наверняка остались бы, если бы женщины нанесли ему удар с силой, необходимой для того, чтобы оружие прошло сквозь грудную клетку и попало в сердце.

— Это значит, что ни одна из женщин не убивала его. Так что, в данном случае, вероятно, присутствовал четвёртый человек, который ушёл с места преступления, — подытожила Леннон.

— В ближайшее время я получу более точные ответы, но да, я почти уверен, что всё было именно так.

— Что наводит меня на мысль, не участвовал ли кто-то ещё в первых двух убийствах.

— Улики подтвердили, что те люди зарезали друг друга, верно? — спросил Эмброуз.

— Да. Но некоторые раны были глубже и более целенаправленными? — Она взглянула на Клайда в поисках подтверждения, и он кивнул. — Из-за галлюциногенов было трудно сказать, были ли раны разной степени интенсивности из-за того, что удары ножом наносили несколько человек или это всё из-за наркотиков.

— В этом есть смысл. У людей, принимающих галлюциногены, могут быстро сменяться эмоции, реакции и так далее, — сказал Эмброуз.

— Верно. Но теперь...

— Теперь становится очень вероятным, что есть конкретный убийца, который, вероятно, скрылся с каждого места преступления.

Леннон медленно кивнула, а затем посмотрела на Клайда.

— Что ты думаешь о поверхностных ранах? Убийца просто разминался с теми, от кого отбивался мужчина-жертва?

— Возможно. Или убийца не ожидал, что тот будет сопротивляться, и то, что он это сделал, разозлило человека с ножом, настолько, что он начал действовать с остервенением.

— Или, если женщины действительно участвовали в насилии, возможно, он разозлился, что они наносили удары с недостаточной силой, чтобы причинить значимый вред. Жертвы в других случаях были очень жестоки друг с другом. Но, возможно, эти не стали. И это разозлило убийцу, а также означало, что он должен был взять всю работу на себя, если его целью была их смерть, — сказал Эмброуз.

— Да, — сказала Леннон.

Хотя Эмброуз почти не знал эту молодую женщину, он будто видел, как в её мозгу крутятся шестеренки. У неё определенно были слои, но одно было ясно, — она была очень умна.

— И ещё, если убийца, который был там, ушёл, значит ли это, что он всё подстроил?

— Думаю, он мог бы это сделать, — сказал Эмброуз, и это обстоятельство больше, чем что-либо другое, вызывало в нём беспокойство.

— Что-нибудь ещё? — спросила Леннон у Клайда, который наблюдал за тем, как они перебрасываются комментариями.

— Ну, — сказал Клайд, поднимая руку женщины и показывая им её грязные ногти. — Беглый взгляд на всех троих говорит мне, что они, скорее всего, жили на улице, как и другие жертвы. Все трое в какой-то момент сильно злоупотребляли наркотиками, хотя, опять же, в их крови я обнаружил только галлюциногены.

— Это тоже немного странно, не так ли? — заметил Эмброуз. — Все трое были чисты, если не считать наркотиков, найденных на месте преступления. Также было и с четырьмя другими жертвами?

— Всё верно, — согласилась Леннон. — Странно, что все они были чисты хотя бы какое-то время до того, как прибыли на место своей смерти.

Место своей смерти.

От этого описания у него по коже пробежали мурашки, потому что это был ещё один намёк на заранее спланированное событие.

— Немногие добровольно приходят на место своей смерти, — сказал он, встретившись взглядом с Леннон.

— Да, не многие, — согласилась она.

— Так что, скорее всего, они этого не делали.

— Согласна. Вероятно, эти люди пришли, ожидая чего-то совсем другого, а не того, что, по итогу, оказалось на самом деле.

— У меня есть кое-что, что может дать зацепку, — сказал Клайд, повернувшись и взяв что-то на столе позади себя. Он протянул прозрачный пакет с парой сложенных джинсов внутри. — На мужчине были эти джинсы.

— Пожалуйста, скажи, что ты нашёл удостоверение личности во внутреннем кармане, — сказала Леннон.

Они оба знали, что на видном месте документов не было, поскольку криминалисты тщательно всё обыскали. Установить личность жертв оказалось непросто, как это часто бывает с теми, кого считают бродягами. Найти записи, если они существовали, было непросто, тем более, что эти люди часто приезжали из разных уголков страны. Тот факт, что количество арестов за преступления, связанные с наркотиками, которые могли бы привести их в систему, значительно сократилось, только усугублял проблему.

— К сожалению, нет. Но это может помочь. — Клайд слегка повернул пакет так, что стала видна бирка на задней части джинсов.

Эмброуз и Леннон одновременно наклонились, и он почувствовал запах её духов. И был поражен тем, что в этой комнате может сохраняться легкость и свежесть. Вдыхание её аромата было слишком коротким, но желанным избавлением.

— Здесь написано... — Между её бровей образовалась морщинка, когда девушка напряглась, пытаясь разобрать чёрные чернила на белой бирке.

— «Гилберт-хаус», — подсказал Клайд. — Я погуглил, это приют для бездомных мужчин в Тендерлойн².

— Вы могли бы начать с этого, любезный сэр, — подразнила Леннон, приподняв бровь.

Клайд хихикнул.

— Да, но у меня тут мало посетителей. Я сначала хотел убедиться, что вы останетесь со мной дольше, чем на минуту.

Клайд снова накрыл женщину простыней.

— Я позвоню, если найду ещё что-нибудь, что может вам помочь. В противном случае, отчёт будет отправлен как можно скорее.

— Спасибо, Клайд.

Эмброуз вместе с Леннон подошел к её полицейской машине и сел на пассажирское место. Он пристегнул ремень безопасности и посмотрел на девушку, которая теперь просто сидела, уставившись в окно, рассеянно барабаня пальцами по рулю, словно играя на невидимых клавишах пианино.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О предметах, которые мы нашли на первых двух местах преступлений. Придётся просмотреть список, потому что я не всё помню. В основном, это были вещи, которые жертвы носили с собой в рюкзаках или сумках: какая-то одежда, одеяло, расчёска и так далее. — Она сделала паузу. — Но на первом месте преступления рядом с мужчиной лежал ремень.

— Там были разбросаны и другие вещи или только это?

— Только ремень, поэтому я и запомнила. Остальные вещи были собраны в сумки. Никакой опознавательной информации, но всё это выглядело как вещи, которые бездомный мог бы носить с собой.

— Но ремень был снят.

— Да. И он был рядом с телом мужчины, как и плюшевый мишка на последнем месте преступления.

Эмброуз задумался.

— Считаешь, что эти конкретные предметы — послания?

Она снова сыграла несколько неслышимых нот на рулевом колесе.

— Возможно. А может, ремень — это реквизит, как и плюшевый мишка, который также использовался в ролевой игре.

— В какой ролевой игре может использоваться ремень? — Хотя у него были свои идеи, от которых ему с каждым мгновением становилось всё более не по себе. На самом деле, чувство лёгкого страха начало подступать всё ближе. Однако ему хотелось узнать мнение инспектора. Леннон была знакома с местами убийств, а он — нет. Мало того, у него были свои предварительные подозрения, и он не хотел, чтобы они мешали ясно видеть происходящее.

— Например, — сказала она. — Очевидный атрибут бандажа. Садомазохизм? Пятьдесят оттенков хрени?

Он слегка усмехнулся.

— Один ремень — довольно скудная коллекция реквизита для сценария доминирования.

— Красные комнаты боли стоят дорого. А наши жертвы не были богаты. — Она нахмурилась, проведя языком по зубам. — Но ты прав, один ремень мало о чём говорит. Он мог просто выпасть из сумки одного из них.

— Или один из них мог снять его, чтобы использовать в качестве оружия.

— Возможно, но на нём не было найдено ни крови, ни тканей.

Эмброуз посмотрел в окно со стороны пассажира, вспоминая увиденные им фотографии двух людей, погибших кровавой смертью в заброшенном здании, и размышляя о том, что именно могло там произойти. Леннон предположила, что ремень мог быть реквизитом, потому что подумала, что игрушки на другом месте преступления использовались именно так. Но...

— У нас нет прямых доказательств того, что плюшевый мишка был частью ролевой игры, так что это предположение может оказаться спорным.

— Да, я знаю. Просто размышляю вслух. — Она повернулась к нему. — Это помогает мне расставить всё в моей голове по полочкам. Тебя это беспокоит? — В её голосе не было сарказма. Казалось, она задаёт честный вопрос, и он взял паузу, чтобы подумать об этом.

Обычно он работал один, так что это никогда не было проблемой. Но с инспектором Леннон Грей? Это не было проблемой.

— Это не мой обычный стиль, но я могу приспособиться.

Девушка тихонько рассмеялась, и в ярком дневном свете в машине он разглядел блёклые веснушки, рассыпанные по её носу. Солнечные лучи отражались в её глазах и подчеркивали зелёный оттенок. Ему вспомнилась поляна в лесу секвойи, на которой он когда-то стоял, глядя на эти невероятно огромные деревья, в то время, как солнечный свет просачивался сквозь просветы их пушистых ветвей. Тогда он закрыл глаза и почувствовал себя причастным к чему-то большому, хотя он никогда прежде не осознавал собственной малости. В этом ощущении было что-то чудесное. Отпускание. Принятие. Понимание того, что было что-то за пределами его понимания, и в то же время, это было более реальным, чем всё, что он когда-либо испытывал до того момента. По какой-то причине сейчас Эмброуз чувствовал в себе отголоски того ощущения, хотя и не мог представить, чем тот момент и этот хоть отдалённо похожи.

— Я ценю это, Марс, — сказала она. — Возможно, у этого партнерства ещё есть надежда на будущее.

Мужчина улыбнулся, но даже не мог вспомнить, на что она ответила, настолько далеко ушли его мысли. Но независимо от причины, ему понравилось то, что она сказала. И, несмотря на глубокую тревогу по поводу этого дела, он надеялся, что её слова — правда, потому что ему нравилось находиться рядом с этой женщиной, которая представляла собой запутанную смесь черт, которые он пока не мог понять. Обычно это его беспокоило. Ему нравилось классифицировать вещи, определять и называть их. Он находил комфорт и удовлетворение, как в самом процессе, так и в результате. Но в случае с Леннон он не возражал против того, чтобы оказаться на несколько неизведанной территории.

Интересно. Что в ней такого, что позволяет мне спокойно относиться к отсутствию границ?

Леннон включила зажигание и посмотрела в зеркало заднего вида, когда начала сдавать задним ходом.

— Через час у меня встреча с лейтенантом, а потом мне нужно будет просмотреть другие записи с близлежащих предприятий. К сожалению, за последние несколько лет в том районе многие закрылись, так что мы ограничены. Но поступило сообщение, что доставлены ещё записи. Я позвоню в «Гилберт-хаус» сегодня днём и выясню, открыты ли они завтра, а утром мы встретимся?

— Да, конечно. Звучит неплохо, — сказал он. — Мне нужно войти в курс дела и узнать детали с других мест преступлений. Надеюсь, утром мы сможем установить хотя бы одну личность.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Леннон довелось побывать в районе Тендерлойн. Казалось, что даже за это время убожество и человеческие страдания на Гайд-стрит, куда они с Эмброузом только что свернули, значительно возросли.

Был День благодарения, и, судя по всему, никому из этих людей некуда было идти. А может, было ещё достаточно рано, и они не успели добраться до одной из церквей, где раздают еду.

Леннон позвонила в «Гилберт-хаус» накануне и не удивилась, когда ей сказали, что сегодня утром там будет много народу. В таких заведениях не бывает выходных. Проблема бездомных не исчезает на праздниках. Как и преступность.

Пришлось припарковаться в нескольких кварталах от заведения, и, когда они начали идти к месту назначения, она заметила, как Эмброуз оглядывается по сторонам, выражение его лица было слегка ошеломлённым.

— Когда ты в последний раз был в городе? — спросила она.

Он взглянул на неё.

— Прошли годы.

Она перешагнула через мусор.

— По сравнению с пригородом это, наверное, выглядит, как адская антиутопия.

Мужчина хрипло рассмеялся.

— Можно и так сказать. Дела здесь плохи.

Да, дела здесь обстояли неважно, даже, несмотря на то, что с географической точки зрения в Тендерлойн была бы первоклассная недвижимость, расположенная в самом центре одного из самых дорогих городов мира. Чистилище Сан-Франциско. Леннон была местной жительницей, но даже она не знала всех исторических причин, по которым джентрификация³ здесь провалилась. Но, несомненно, так оно и было.

— Что ты вообще делаешь в Плезант-Хилле? — спросила она, хотя знала, что отвлекаться на улице, подобной этой, неразумно, но небольшое отвлечение, честно говоря, было необходимо.

Эмброуз повернул голову в её сторону, и, несмотря на пустоту в его глазах, не замедлил шаг. Язык его тела говорил о том, что он скорее удивлён состоянием этого места, чем напуган его обитателями, и от этого она почувствовала себя с ним более непринужденно. Вероятно, можно даже рассчитывать на то, что он не станет убегать и прятаться, если они столкнутся с физической угрозой. Пока же единственная угроза нависла над их обонянием.

— Много всего. В основном, я занимаюсь пропавшими без вести, но там не так много дел. Поэтому, когда мы узнали, что здесь, в Сан-Франциско, нет свободных агентов, и ФБР обратились в местные отделения по поводу этого дела, я вызвался добровольцем, чтобы получить опыт работы с насильственными преступлениями.

Эмброуз произнёс это спокойно, но у Леннон возникло странное ощущение, что он заранее отрепетировал свой ответ. Было ли в этом деле что-то ещё, о чём ФБР знало, но не сообщало им?

— Почему ФБР подключилось к этому делу? То есть, я понимаю, что мысль о серийном убийце всегда настораживает федералов, но мы ещё даже не уверены, что дело действительно обстоит именно так. Кажется, рановато для тебя или любого другого агента, включаться в это дело.

Эмброуз обошёл лужу рвоты на тротуаре.

— Думаю, их беспокоит новый уличный наркотик. Несколько лет назад всё шире стал использоваться препарат, представляющий собой смесь фентанила и лошадиного транквилизатора под названием «Ксилазин». Сначала это была небольшая проблема, но с тех пор она получила широкий резонанс. Думаю, правительство не хочет снова оказаться в подобной ситуации.

— Это зомби-наркотик?

— Транк. Ты слышала о нём?

— Да. — Ей лично удалось увидеть последствия его действия, а именно гниющие раны, которые часто приводили к ампутации. И она слышала о случае в Окленде, когда мужчина буквально съел часть лица своего друга, находясь под его воздействием. И он не реагировал на антидот «Наркан»⁴, что было проблемой совсем другого уровня. — Значит, дело не столько в возможности появления серийного убийцы, сколько в том, что самодельный наркотик, найденный на месте преступления — это смесь галлюциногенов, которая вызывает у людей желание убивать?

— Возможно. В любом случае, лучше всего действовать на опережение. Такие вещи легко могут стать политическими. Они влияют на состояние здравоохранения и сотни других бюрократических структур. На данный момент неизвестно, был ли наркотик приготовлен в чьём-то подвале, в нелегальной лаборатории или попал через границу.

Ах, политика. Что же, теперь всё встало на свои места. Федералы были вовлечены в это дело, потому что правительство опасалось, что это может впоследствии «укусить их за задницу» и вызвать вопросы по поводу определённой политики, которую они предпочли бы не обсуждать. Поэтому они послали Эмброуза Марса, чтобы тот держал их в курсе дела.

Она вспомнила разговор с Клайдом о том, что галлюциногены — это скорее психический, чем физический опыт.

— Насколько я понимаю, галлюциногены обычно вызывают эйфорию, а не склонность к насилию.

— Но в правильном сочетании и с правильными триггерами, это с большей вероятностью, чем другие смеси наркотиков, вызовет склонность к насилию, — сказал он.

Она задумалась.

— Наверное, да. Я слышала, что у людей бывают плохие приходы. Возможно, эти убийства вызвал один из них. Может, люди, которым давали этот наркотик, думали, что другой человек — гигантский паук или что-то в этом роде, и поэтому нападали? Я уже наполовину склоняюсь к тому, чтобы добровольно принять его, просто чтобы мы знали, с чем имеем дело.

Он бросил на неё тревожный взгляд.

— Я шучу, — сказала она. — Я даже травку не курила в колледже.

— Никогда не слышал о таком уникальном единороге.

— Это я. Необыкновенный единорог, к вашим услугам.

Эмброуз одарил её мальчишеской улыбкой, которая казалась совершенно неуместной в этом мрачном пейзаже. Ей захотелось сказать ему, чтобы он убрал эту улыбку, как будто остатки невинности, скрывающиеся за этим выражением, могли внезапно и жестоко испортиться на этой грязной улице. Неужели она вообразила, что токсичный воздух сам по себе ядовит для его привлекательности?

Так вот какое впечатление у тебя сложилось об агенте Эмброузе Марсе? Привлекательный?

Вроде того, но он был совсем не того типа, с которым она была знакома раньше. Возможно, именно эта странность вывела её из равновесия при первой встрече с ним. Эмброуз был отвлекающе красивым мужчиной, который, вероятно, видел больше зла, чем многие, из-за его работы, и всё же в нём было что-то бесхитростное. И это было необычно.

Несколько минут они шли молча. Леннон рассматривала граффити, которыми были разрисованы все доступные поверхности пустых магазинов и старых зданий, служивших фоном для палаток, в которых жили бездомные. Она поднесла руку к носу, вдыхая аромат лосьона для рук в тщетной попытке заглушить сильный запах мочи и фекалий.

— Боже, у меня от этого запаха глаза щиплет, — сказал он, приглушив голос собственной рукой.

— Это неестественный образ жизни.

— Эти люди больны, — сказал он. — Одурманены наркотиками, и кто знает, чем ещё.

Он не ошибался. Это было ужасно. И если честно, хотя её работа заключалась в том, чтобы помогать обществу преодолевать боль и уродство, появляться везде, где есть жертвы, она всё же хотела отвернуться от этого. Ей хотелось уйти, сесть в свою машину и уехать куда угодно, только подальше отсюда. Хотелось притвориться, что этого не существует, потому что даже она чувствовала себя бессильной помочь этим людям. И боже, как же это угнетало.

Леннон перешагивала через мусор, которым был завален тротуар, и заглядывала в сточные канавы, которые были заполнены иглами от шприцов, некоторые с защитными колпачками, но большинство без них.

У неё закружилась голова. Воздух был наполнен не только запахом мочи и рвоты. Было что-то ещё, что-то более глубокое и тягучее, гормональный запах страха, который, казалось, витал под более узнаваемыми запахами человеческих испражнений. Из одной из палаток донёсся шум, и она ускорила шаг, не желая знать, что происходит в этой маленькой нейлоновой капсуле, пропахшей смертью.

Подобные сцены всегда наводили её на странную мысль: «Боже мой. И люди так живут. И как этот город или любой другой, если уж на то пошло, оказался в таком состоянии?».

Они свернули на улицу, где находился «Гилберт-хаус». На углу, размахивая руками, ходила кругами пожилая женщина, что-то бормоча себе под нос. Мимо, не обращая на неё внимания, двигались другие люди, явно под действием наркотиков. У одного мужчины штаны свисали так низко, что удивительно, как они ещё совсем не свалились. У стены здания был мужчина, свернувшийся калачиком на земле, с открытым ртом, трубка, которая привела его в такое состояние, всё ещё торчала из его рта.

Они двинулись дальше, миновав два винных магазина, по одному в каждом конце квартала, стрип-клуб с исполнительницей под псевдонимом «Малышка Лили», магазин вейпов и другие заведения с металлическими рулонными воротами гаражного типа, сигнализирующими о том, что они в данный момент закрыты.

— Эй, малышка, что здесь делает такая штучка, как ты? — сказал какой-то мужчина, выходя из дверного проёма, преграждая им путь, отчего Леннон вздрогнула и сделала быстрый шаг в сторону.

Он подошёл ближе, и она почувствовала запах травки и человеческой вони. Его глаза были налиты кровью, а на щеках виднелись открытые язвы.

— Дружище, — сказал Эмброуз, подняв руку. Он потянулся в карман, достал несколько купюр и протянул их мужчине. — Иди и купи себе что-нибудь поесть, хорошо?

Глаза мужчины загорелись, и он выхватил купюры из рук Эмброуза.

— Благослови тебя Господь. Спасибо, брат.

Затем он повернулся и пошёл прочь, чтобы потратить эти несколько долларов на то, что взывало к его пороку. Пока это была не она, Леннон было всё равно, на что.

Она выдохнула и продолжила идти.

— Лейтенант Берд сказал, что ты умеешь находить общий язык с людьми. Раздача наличных — твой секретный способ?

— Не всегда, но этот самый быстрый.

— Не сомневаюсь. — Она остановилась перед зданием, которое, очевидно, когда-то было домом для одной семьи, а теперь служило приютом для бездомных мужчин.

На вывеске, явно нарисованной вручную, и сообщавшей о том, что они пришли в нужное место, была изображена радуга, знак мира и несколько синих птиц с расправленными крыльями. В этом было что-то грустное, и Леннон отвела взгляд.

Тяжёлые металлические ворота закрывали входную дверь, и девушка нажала на звонок, оглянувшись через плечо, словно мужчина-зомби мог идти по её следу. И хотя она заметила несколько явных наркоманов, шаркающих по тротуару, никто из них не выглядел заинтересованным в Эмброузе или в ней. Никто из них, похоже, не был заинтересован ни в чём, кроме как, делать один шаткий шаг за другим.

— Да? — раздался голос по переговорному устройству рядом с воротами.

Леннон наклонилась ближе.

— Здравствуйте, это инспектор Леннон Грей и агент Эмброуз Марс. Я звонила вчера и разговаривала с Эллен. Она сказала, что вы сможете ответить на несколько вопросов.

Возникла пауза, а затем женщина, которая их приветствовала, сказала:

— Подождите, пожалуйста. Я сейчас выйду.

Не прошло и десяти секунд, как внутренняя дверь распахнулась, и на крыльцо вышла пожилая женщина с короткими чёрными кудрями. Эмброуз и Леннон показали свои значки, и женщина отпёрла ворота, давая разрешение войти.

Они закрыли за собой ворота и последовали в дом. Внутри пахло чудесно. Это буквально было глотком свежего воздуха. Леннон предположила, что, где бы ни находилась кухня, на ней суетились люди, готовя угощение для мужчин, которые здесь жили. Они вошли в большое фойе, перед которым находились ступеньки. Мужчина как раз скрылся за поворотом лестницы, а ещё несколько человек сидели в комнате справа, где стояли столы со старыми компьютерами и книжные полки у дальней стены.

— Эллен оставила записку, — сказала им женщина. — Меня зовут Мирна Уоттс. Я — директор дома. Это требует конфиденциальности? У нас здесь только один кабинет, и сотрудники сейчас пользуются им, но я могу попросить их выйти.

— Нет, не нужно. Всё нормально, — сказала Леннон. — Мы не отнимем у вас много времени.

Мисс Уоттс кивнула. Она не выглядела встревоженной или обеспокоенной их визитом, и Леннон подумала, что, возможно, полиция заходит сюда довольно часто, чтобы поинтересоваться кем-то из их постояльцев.

Девушка открыла телефон и быстро нашла фотографию мужчины, который был одет в джинсы с надписью «Гилберт-хаус» на бирке. Снимок был сделан крупным планом в морге, и покойный, казалось, спал.

Леннон повернула экран телефона к мисс Уоттс.

— Вы узнаёте этого человека?

Мисс Уоттс подняла очки, висевшие на цепочке у неё на шее, и взяла телефон, чтобы лучше рассмотреть фотографию. Пока женщина изучала изображение, взгляд Леннон переместился на доску объявлений возле двери. Там висели листовки, объявления и одно яркое приглашение на ежегодный ужин с вручением премии «Герои борьбы с бездомностью: Лучи надежды» с участием ди-джея Фэйр Плэй. Был ли кто-нибудь, кто не собирал средства для бездомных? Куда уходили эти деньги? И кто именно заслужил награду, если проблема настолько вышла из-под контроля? Где были герои, о которых они говорили?

— О, боже, — выдохнула Мирна, возвращая внимание к себе. — Это Круз. Он жил здесь от случая к случаю последние пару лет. К сожалению, он предпочитал улицы. — Она вздохнула, её плечи поднялись и опустились. — Он мёртв, верно? Я не удивлена. — Женщина переводила взгляд с одного на другого. — Если вы здесь, то его смерть, должно быть, связана с преступлением.

— Да, мисс Уоттс. Мы считаем, что его убили.

Мисс Уоттс покачала головой.

— Я не удивлена. На самом деле, даже немного шокирована, что он продержался так долго. Его столько раз воскрешали из мертвых, что иногда его называли Тони Наркан.

— Тони?

— Это его имя. Извините, большинство из нас звали его Круз. Но, на самом деле, это его фамилия. Энтони Круз. Как вы связали его с нами?

Леннон почувствовала первый проблеск надежды на то, что они потянули за ниточку, которая могла бы привести и к другим зацепкам.

— На нём были джинсы с биркой «Гилберт-хаус».

Мисс Уоттс одарила их грустной улыбкой.

— Понятно. Да, мы выдаём всем мужчинам чистую одежду и пакет с туалетными принадлежностями, когда принимаем их сюда.

— Есть ли условия для проживания здесь? — спросил Эмброуз.

Мисс Уоттс кивнула.

— Они должны взять на себя обязательство оставаться здесь на девяносто дней, в течение которых они будут чисты и трезвы. — Она жестом указала на большую комнату справа от них, где пара мужчин с усталым видом сидели, уставившись в экраны компьютеров, а ещё двое — у книжных полок. Один дремал, а другой читал журнал. — Мы помогаем им составлять резюме, а затем искать работу. У нас наверху есть комната, полная приличной одежды, которую они могут надевать на собеседования.

— Вы сказали, что мистер Круз останавливался здесь несколько раз. Он продержался свои девяносто дней?

— Мистер Круз никогда не задерживался больше девяти дней. — Женщина снова вздохнула. — Нам действительно не следовало продолжать принимать его обратно, но у этого человека была добрая душа. И если честно, казалось, он действительно хотел завязать, но так и не смог найти в себе силы довести дело до конца. — Мисс Уоттс нахмурилась. — Я помню, как он говорил о чудодейственном лечении, когда мы виделись в последний раз. — Она задумчиво улыбнулась. — Я слышала подобные разговоры и раньше, когда речь шла о наркомании. Всегда есть какая-то новая волшебная таблетка, которая их вылечит, понимаете? Избавит от всех их пристрастий. Если бы такое средство существовало, я бы сама добавляла его в воду.

Чудодейственное средство. К сожалению, Леннон тоже слышала подобные разговоры. И фармацевтическая промышленность с радостью поддерживала эту ложную идею. Вещество, устраняющее зависимость от одного вещества, а затем и от другого.

— У вас есть какие-нибудь предположения, где он обычно зависал? — спросил Эмброуз.

Мисс Уоттс поджала губы, задумавшись.

— Точно не знаю. Но если кто и может знать, так это Дариус Финчем. Его отец раньше руководил программой по работе с молодёжью «Золотые ворота», а Дариус возглавил её около пяти лет назад.

Эмброуз поднял глаза.

— Работа с молодёжью?

— Угу. Я знаю, это удивительно, но Крузу было всего двадцать, хотя выглядел он гораздо старше. Наркотики и отсутствие медицинской помощи делают своё дело. В любом случае, возможно, двадцать — это уже не молодежь по определению, и Круз был слишком стар для центра. Но у Дариуса доброе сердце, и он не может никому отказать. Он знает всё, что происходит в Тендерлойне, и почти все, кто живет на улицах, воспользовались одной из их программ. Раньше он раздавал еду, но это прекратилось из-за каких-то проблем с разрешениями.

У Леннон возникло искушение закатить глаза.

— Ясно, — пробормотала она. Конечно, бюрократы посчитали необходимым, чтобы люди платили пошлину и заполняли кучу бумаг, прежде чем накормить голодных людей.

Девушка быстро пролистала фотографии других жертв, которые были у неё в телефоне, и спросила мисс Уоттс, узнает ли она их тоже. Но женщина печально покачала головой.

— Я бы хотела помочь и с этими людьми, но нет.

— Мы ценим то, что вы нам сообщили, — сказала Леннон. Это было больше того, с чем они приехали. — Спасибо.

— Не за что. Передайте Дариусу привет от Мирны, когда увидите его. Очень многие из нас всё ещё живут и работают здесь и ещё не отказались от Тендерлойна.

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Джетт достал из кармана пачку сигарет, попытался вытащить одну, но понял, что пачка пуста.

— Твою мать!

Вчера вечером какой-то чувак, выходя из бара, выронил почти полную пачку, а Джетт был всего в нескольких шагах позади него. Он поднял её, а парень так ничего и не заметил.

Везучий сукин сын.

В груди поднялось что-то, что можно было бы назвать смехом, но в большинстве случаев ему было трудно отличить смех от крика. Он подавил это, не доверяя своему телу, которое не могло понять разницы.

Несколько месяцев назад он видел старую бездомную женщину, которая визжала от смеха на автобусной остановке. Люди вокруг неё выглядели испуганными и обходили её стороной, проходя мимо по тротуару. Через несколько минут её смех перешёл в рыдания, а затем в причитания, хотя улыбка всё ещё играла на её потрескавшихся губах. Джетт наблюдал за ней, не чувствуя ничего, кроме смутного понимания.

В конце концов, женщина заснула — или впала в наркотическое оцепенение — и рухнула на землю. Джетт обыскал её карманы и нашёл три мятых доллара и немного мелочи. Этого было недостаточно, чтобы купить наркоту, поэтому он отправился в «Макдоналдс» в соседнем квартале. За эти деньги он смог купить только хашбраун, который проглотил в два укуса, а затем слизал жир с бумажной упаковки.

Теперь у него в кармане лежали пятьдесят баксов за то, что он, сидя на бархатном диване, ответил на вопросы о своей дерьмовой жизни.

Физическое или сексуальное насилие?

Джетт споткнулся о бордюр, чуть не упал, но удержался на ногах. Что-то горячее и едкое пронзило его тело, заставив почувствовать одновременно и прилив сил, и ожог. Парень вздрогнул и засунул обе руки в карманы, а затем также быстро вынул их. Может быть, он позвонит тому интервьюеру и скажет, что передумал. Он не хотел, чтобы это интервью выходило в эфир, но в любом случае ответил на вопросы парня и получил за это деньги. Ему нужна была доза, а теперь у него есть деньги, чтобы её купить. Совсем немного, чтобы облегчить жжение внутри. Он практически чувствовал вкус запрещённой смеси химикатов, которую употребит, как только она окажется у него в руках.

— Привет, Джетт.

Парень повернулся и увидел проститутку по имени Доун. Она, одетая в блестящее серебристое платье, едва прикрывавшее её промежность, ковыляла к нему на своих смехотворно высоких каблуках.

— Хочешь развлечься?

— Нет. — Его не интересовало то, что предлагала Доун, да и времени на её болтовню у него не было. Они пару раз курили вместе, и она снова и снова рассказывала о том, как у неё остались какие-то деньги от родственника, а потом их у неё украли. Она не переставала говорить об этом. Как заевшая пластинка, которая воспроизводила одну и ту же поганую мелодию снова и снова. Это было чертовски скучно и вызывало у него головную боль.

Он хотел сказать ей, что неважно, что кто-то украл её деньги. Если бы этот кто-то их не украл, она бы всё равно их потеряла. Такие люди, как они, не умели хранить ценные вещи. Не было ни малейшего шанса, что эти деньги могли спасти её, изменить её жизнь или что-то ещё, что, по её мнению, они могли бы сделать. Такие люди теряли всё, что имело хоть какую-то ценность. Осознание этого не помогало ему изменить ситуацию. Он даже не смог бы выразить эти мысли словами. Но Джетт знал, что это правда. Он, блядь, знал. И всё же он всё ещё хотел. Всё ещё жаждал. И, может быть, если бы у него когда-нибудь было бы что-то ценное, и он это потерял, то тоже постоянно говорил бы об этом.

Джетт прибавил скорость, легко обогнав Доун, и свернул за угол, на улицу, где, как он знал, можно было купить наркоту. Мимо неожиданно пронеслась машина, у Джетта от испуга подскочило давление, и он снова чуть не споткнулся. Маленький мальчик в выцветшей красной футболке появился из-за мусорного контейнера у входа в переулок. Джетт затаил дыхание и резко остановился.

О, нет.

Глаза ребёнка были прикованы к нему, выражение лица было мрачным, пока он шёл к дороге, по которой проносились машины. Их взгляды задержались друг на друге, и Джетт замер. Его мышцы свело.

Нет!

— Нет, — прошептал Джетт, но не был уверен, произнёс он это слово вслух или в своей голове.

Нет, нет, нет!

Его нервы завибрировали, а затем вспыхнули огнём. Он вскрикнул, и женщина, проходившая мимо него по улице, отпрыгнула в сторону и поспешила дальше.

Мальчик был уже почти на обочине, собираясь шагнуть в поток машин.

Нет, пожалуйста.

Джетт бросился вперёд и выбежал на дорогу, раскинув руки в стороны. Машина вильнула, взвизгнув тормозами, и едва избежала столкновения с ним.

Вдруг мир стал невыносимо ярким, так что Джетт с трудом мог что-либо разглядеть. Нервы вспыхнули огнём, обжигая кожу, и он поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

Маленький мальчик шёл к нему, и даже на расстоянии и сквозь запредельную яркость Джетт мог разглядеть слезу, скатившуюся по его щеке, и багровые следы на шее.

Впереди пронеслась машина, и Джетт закричал, когда она сбила мальчика, подбросив его вверх, как тряпичную куклу. Он упал на дорогу. Джетт продолжал кричать, когда он опустился рядом с ребёнком, пытаясь поднять его. Неподалёку снова завизжали тормоза, и две машины столкнулись рядом с ним, издавая какофонию сильных ударов и скрежета металла.

— Какого чёрта? Ты что делаешь? Чёрт тебя подери! — истошно кричал мужской голос. — Ты совсем спятил?

Джетт дрожал так сильно, что у него стучали зубы. Он крепко сжимал тельце маленького мальчика. Но тут чья-то рука схватила его за плечо и потянула вверх. Он шатался и спотыкался, отчаянно пытаясь сориентироваться, держа мальчика на руках.

— Мальчик, мальчик… — повторял он хриплым шепотом.

— Какой мальчик? Нет никакого мальчика, чёртов псих.

Джетт задыхался, сжимая тельце ребёнка всё сильнее, но, понимая, что обнимает только воздух. Его руки опустились, лавина льда присоединилась к бушующему внутри огню, но почему-то не погасила его. Он замерзал и горел одновременно. Находился в ледяном пекле. Он нуждался в спасении, но некому было спасти его от самого себя. Мир померк, звуки растворились в пустоте вокруг него.

— Кто-нибудь вызовите полицию, — сказал кто-то. — Он явно под чем-то.

Джетт ахнул, отшатнулся, оглядываясь по сторонам. Столько глаз. Мальчика не было. Он выдумал его, как и сказал ему доктор. Но он не был под кайфом. В этом-то и была проблема.

Принимай лекарства, принимай лекарства, принимай лекарства. Или голоса вернутся. Мальчик вернётся.

Сегодня было воскресенье, бесплатная клиника всё равно была закрыта. Но он не хотел принимать лекарства, из-за которых его лицо, руки и ноги постоянно дёргались и двигались так, что ему хотелось прыгнуть с моста, чтобы это прекратилось. По крайней мере, наркота, которую он приобретал на улице, помогала ему отвлечься. Заглушала боль, не усугубляя её.

Но он пойдёт в клинику, когда кайф пройдёт. Обязательно. Потому что, несмотря на побочные эффекты лекарств, Джетт не хотел видеть мальчика. Это выносило ему мозг, и было чертовски больно.

Люди вокруг уставились на него. Джетт сделал ещё один шаг назад. Он не позволит им посадить его в тюрьму. Он знал, что там происходит, и скорее, умрёт, чем окажется за решёткой. По крайней мере, на улице он мог свернуться калачиком и спрятаться. Мог спать за ржавой, разбитой в хлам машиной рядом с заброшенным торговым центром или под плющом, растущим вдоль ограды возле старого мотеля, который, в основном, использовали проститутки и их клиенты. Тот самый, откуда он иногда слышал крики девушек, на которые никто не отзывался, включая его самого.

— Убери от меня свои руки, — прорычал он мужчине, который схватил его за плечо. Что-то в его голосе заставило мужчину отступить на шаг назад. Позади него другой мужчина помогал женщине выбраться из машины. Она выглядела ошеломлённой после того, как сработали подушки безопасности.

Джетт оглянулся, чтобы убедиться, что маленького мальчика действительно нет, он не лежит в луже крови на улице, и через него не переступают люди. Асфальт был чист, ни единой капли крови, за исключением нескольких разбитых осколков фар.

— Помоги мне, — услышал он молодой и слабый голос. Джетт снова огляделся. Мальчика не было, но он всё же слышал чей-то голос.

Он у тебя в голове, Джетт. Ты должен принять лекарство. Ты должен вспомнить.

Доун стояла на тротуаре, слегка покачиваясь на своих шпильках, засунув большой палец в рот.

Вдалеке завыла сирена, и этот звук подтолкнул Джетта вперёд, с дороги, обратно на тротуар.

— Эй, ты не можешь просто так уйти, — сказал мужчина, схвативший его за руку. — Это из-за тебя. Это твоя вина. Вернись!

Но Джетт уже покидал это место, сжимая в кармане наличные, которые могли дать ему хотя бы несколько минут долгожданного покоя.

Эмброуз добавил пакетик сахара в бумажный стаканчик с кофе и сделал глоток. Его плечи расслабились, когда горячая жидкость скользнула в горло.

В центре стола, перед ним лежали материалы дела о преступлении, которым они занялись два дня назад, а также два аналогичных дела о мёртвых мужчинах и женщинах, которые когда-то жили на улице. Он не хотел показаться слишком нетерпеливым, стремясь быстрее изучить их. Поэтому отложил их в сторону, поставил перед собой стаканчик и сел в кресло.

Выйдя из молодежного центра, они с Леннон поехали на бульвар Гири. Там они нашли только парочку потрёпанных проституток. Они схватили деньги, предложенные Леннон, взглянули на фотографию женщины по имени Чериш, покачали головами и отвернулись. Может быть, он вернётся позже сам, когда начнётся ночная жизнь и выстроиться очередь из машин с мужчинами, ищущими быстрого и грязного секса.

Если ничего не получится разузнать, то он отправится в «Подвал», где женщины позволяли другим использовать их для своих извращённых игр. Тендерлойн был страной извращённых фантазий психов, желающих использовать в своих интересах тех, кто был оторван от своего тела. Такие лёгкие жертвы. То же самое можно было сказать и о многих других районах по всей стране. Да и во всём мире тоже. Он много где побывал, и у извращенцев не было какой-то конкретной национальности и вероисповедания.

Эмброуз пододвинул к себе папки с делами, открыл верхнюю и начал просматривать улики. Двадцать минут спустя у него в голове сложилась подробная картина первых двух мест преступления.

На первом месте преступления, за три месяца до этого, в заброшенном здании были обнаружены галлюциногены, рядом с телами мужчины и женщины, которые почти наверняка были бездомными. Эти двое набросились друг на друга с кулаками, и, на первый взгляд, казалось, что кровавая сцена была просто следствием неудачного приёма наркотиков, из-за которого они располосовали друг другу лица, а затем зарезали друг друга до смерти. И хотя на руках обеих жертв было много крови, никаких орудий убийства найдено не было. Первоначально предполагалось, что, возможно, кто-то другой пришёл и украл орудие убийства. Но было странно, что вместе с орудием убийства не были похищены и наркотики.

Эмброуз подумал, что, с другой стороны, если бы у человека, оказавшегося свидетелем подобной сцены, была хоть капля здравого смысла, он не захотел бы связываться с веществом, которое заставляет тебя вести себя так, как эти двое.

Второй случай, произошедший месяц назад, был похож на первый. Двое бездомных были найдены в парке на земле, рядом с их окровавленными телами была обнаружена странная смесь галлюциногенов. Медицинская экспертиза установила, что они, скорее всего, использовали нож или ножи против друг друга. Но, опять же, никакого оружия на месте найдено не было.

В обоих случаях не были установлены личности. Четверо человек, которые когда-то жили на улицах в том или ином районе, исчезли, и никто этого даже не заметил.

Тяжесть сдавила ему грудь. Преступления, описанные в делах, которые лежали перед ним, и то место убийства, на котором он побывал двумя днями ранее, произошли в трёх разных районах, на расстоянии нескольких миль друг от друга. И, тем не менее, дело всё равно вернулось в Тендерлойн. Если честно, Эмброуз не был удивлён. Что-то внутри него уже знало, не так ли? Именно поэтому он и был здесь. И был ещё более встревожен, чем раньше. Он, вернее, они должны были выяснить, что происходит. И если это было связано с тем, о чём он думал, то им придётся разобраться с этим любым способом.

Теперь у него были материалы дела и несколько зацепок, так что он получил то, ради чего всё это затеял. Эмброуз мог уйти сейчас, а мог остаться и собрать ещё больше информации. Потому что у него было стойкое ощущение, что всё произошедшее — это только начало.

Леннон вернулась в комнату. Их столы стояли рядом, она держала в руках свою чашку кофе и потягивала его, медленно приближаясь к нему. Она остановилась, чтобы поболтать с женщиной-инспектором полиции. Она слегка наклонилась вперёд, когда та засмеялась. Ему не нравилось лгать ей. Он вообще не любил врать, но ей — особенно. Как бы жёстко она себя ни вела, но в ней было что-то уязвимое, что-то, что подсказало ему, что, возможно, ей когда-то причинили боль. Это было видно по тому, как Леннон смотрела на людей, мимо которых они проходили, которые явно страдали на улицах Сан-Франциско. Она сопереживала. Заботилась о других. С другой стороны, возможно, это не имело никакого отношения к чему-то из её прошлого. Возможно, для некоторых людей эмпатия была естественным явлением.

Время от времени он всё же подвергал сомнению свои предположения и задавался вопросом, что является врождённым, а чему, в большинстве случаев, приходится учиться.

«Практикуй знание», — сказал ему однажды один мудрый человек. — «Всё, что тебе нужно знать, уже находится внутри тебя», — сказал он, похлопав Эмброуза по груди, словно все знания о жизни, его путь от начала до конца были записаны на свитках, хранящихся между его рёбрами. Или, по крайней мере, Эмброуз любил так представлять. Всё было там, внутри, под его кожей. Просто долгое время оно было скрыто. Так что потребуется практика. Но это стоящее усилие. Практика познания.

Так он и сделал. И один из этих «свитков» подсказал ему, что совершённые преступления имеют отношение к людям, которых он любит. Эти воображаемые «свитки» ещё до его прибытия сюда указывали ему, что кое-кто знает то, чего знать не должен, и теперь у него были доказательства, подтверждающие это.

— Эй, Марс, — услышал он позади себя и обернулся. Там стоял лейтенант Берд, в куртке и с портфелем в руках, явно собираясь покинуть участок. — Я так и не получил твои документы.

Чёрт. Его время здесь кончалось быстрее, чем он думал.

— Правда? Хорошо, я позвоню и узнаю, в чём дело.

Берд кивнул, затем махнул рукой людям, работающим рядом, и исчез за углом. Эмброуз выдохнул.

Леннон села в кресло, и в комнату вошли два офицера, один из которых остановился перед столом той самой женщины-инспектора, с которой Леннон только что разговаривала. Второй офицер занял место за пустым столом и наклонял шею то в одну, то в другую сторону.

— Что с тобой, Браймер? — спросила Леннон.

— Чертовски болит. Шесть часов регулировал движение. Сегодня утром с моста «Золотые ворота» спрыгнула женщина. — Он потянулся. — Чёрт. Кто с утра пораньше решает сигануть с грёбаного моста? — Мужчина провёл рукой по своей короткой стрижке. — А я скажу тебе, кто. Кто-то долбанутый на всю голову. Согласен, Марс?

Эмброуз медленно перевёл взгляд на Браймера. Парень надеялся разговорить его, или разозлить, или испытать его. Или парню было скучно. А может, он был раздражён тем, что ему пришлось выполнять работу, которую он считал ниже своего достоинства, потому что кто-то решил покончить с жизнью в его присутствии.

— Долбанутый на голову, похоже, самый подходящий диагноз, — сказал Эмброуз.

Браймер разразился смехом, ошибочно полагая, что Эмброуз с ним согласился.

— Это же надо так хотеть внимания! Чтобы пойти таким путём? Нельзя просто убиться в ванной? Нет, лучше на несколько часов перекрыть всё движение и устроить зрелище. Большой, грандиозный выход на глазах у десятка зевак.

Эмброуз взглянул на Леннон и увидел, что та смотрит на Браймера.

— Выпендрёжники — это худшее, что есть, не так ли, Браймер?

— Конечно, худшее, — сказал Браймер, либо проигнорировав её сарказм, либо полностью его пропустив. — Почему все остальные должны страдать из-за твоих проблем?

— Заткнись, чувак, — огрызнулся второй коп, на бейджике которого значилось имя «К. Кеннеди». — Эти люди страдают. Хочешь моё мнение? Дело не во внимании, а в уверенности. Если наглотаешься таблеток или, чёрт возьми, даже перережешь себе вены, это может не сработать. Кто-то может найти тебя, промыть желудок, перевязать. А при прыжке с моста ты гарантированно умрёшь, и причём быстро.

— Неправда. — Несколько человек повернули головы в сторону Эмброуза, в том числе и Леннон. — Тридцать пять человек выжили после такого прыжка, — сказал он, встретившись взглядом с девушкой. — В двухтысячном году девятнадцатилетний парень пытался покончить с собой. — Он откинулся в кресле. — Как только он перевалился через перила, он понял, что совершил ужасную ошибку. — Эмброуз сделал паузу, глядя на каждого присутствующего по очереди. — Через четыре секунды он ударился головой о воду на скорости семьдесят пять миль в час, сломав три позвонка. Он остался жив, но не мог двигать ногами. За те четыре секунды, когда он падал в воду, парень понял, что хочет жить.

Леннон уставилась на него, приоткрыв рот, словно была в шоке. Ему нравилось это выражение её лица. Девушка полностью ослабила бдительность, и всё, что для этого потребовалось, — всего лишь один рассказ. Ей не всё равно. Её сочувствие так очевидно. И ему это нравилось. Это было редкостью.

— И что случилось потом? — тихо спросила она.

— Он почувствовал под собой толчок, — сказал Эмброуз и подпрыгнул на стуле, как будто что-то ударило его по голове. Леннон слегка вздрогнула. — Что-то было в воде.

— Чёрт возьми, акула, — услышал он слова Кеннеди.

Эмброуз покачал головой.

— Нет. Сначала он тоже так подумал, но это была не акула. Это был морской лев, и он толкнул его ещё раз, а потом ещё. И так он удерживал его на плаву и сохранял ему жизнь, постоянно подталкивая его, чтобы парень не ушёл под воду, пока не появилась спасательная лодка.

Леннон склонила голову набок, в её глазах всё ещё читалось удивление.

— Это правдивая история?

— Да.

— Где ты её слышал?

Эмброуз пожал плечами.

— Не помню источник. Но я запомнил её. Эта история напоминает мне, что некоторые вещи невозможно объяснить.

Её взгляд остановился на нём.

— И тебе это откликается? Для человека, чья работа заключается в поиске ответов, это несколько удивительно.

— Я думаю, важно уметь определять, когда ответы необходимы, а когда нет.

Казалось, она на мгновение задумалась над этим.

— В любом случае, это хорошая история.

Он слегка улыбнулся к ней.

— В конце концов, всё, что у нас есть, — это истории.

Девушка прикусила внутреннюю сторону щеки, глядя на него.

— Сегодня на мосту был жёсткий финал, — сказала она через мгновение.

— Да уж, — согласился он, глядя на Браймера, который зевнул и встал. — Так и было.

— Ну что ж, — сказал Браймер, — если время сказок закончилось, я возвращаюсь к работе. Увидимся.

Полицейские вышли из комнаты, а Эмброуз повернулся в кресле и пододвинул к себе папки с делами. Ему нужно было скрытно сделать копии всех материалов дел, чтобы, если придётся спешно уходить, у него было то же, что и у копов. Именно из-за этих файлов он и оказался здесь. Полиция не знала, что нужно искать определённые вещи. А он знал. Подробности о таблетках. Выпученные глаза. Беззвучные крики.

— Ты — хороший рассказчик, — сказала Леннон.

Эмброуз поднял глаза и увидел, что она улыбается ему.

— Спасибо.

Их взгляды встретились и задержались на мгновение дольше, чем он позволил бы взгляду задержаться на ком-то другом, и Эмброуз почувствовал небольшой внутренний укол беспокойства. Его тянуло к ней, к этому инспектору отдела убийств. Он говорил себе, что его не интересуют романтические или даже сексуальные отношения. Так проще и меньше сложностей. Но, видимо, его биология не была с этим согласна. Но не имело значения, находил ли он её привлекательной. Между ними ничего не могло произойти.

Он прервал зрительный контакт и открыл папки на своём столе. Периферийным зрением он увидел, что Леннон тоже начала перебирать свои бумаги. Момент между ними улетучился.

Внезапно он перестал беспокоиться о том, что его время в этом отделе ограничено. Ему вдруг показалось крайне важным, чтобы оно закончилось как можно скорее.

В широкую дверь заглянула женщина, с которой он ещё не был знаком.

— Помощник шефа заедет сюда примерно через полчаса, — сказала она. — Я слышала, что это просто для поднятия морального духа и в знак уважения ко всем вам, беднягам, которым приходится работать в День благодарения.

Она отдала честь и повернулась, когда кто-то спросил:

— А индейку принесут?

— А что? Твоя мамочка не оставит тебе немного мяса? — отозвалась женщина.

— Где-то здесь зарыта тупая шутка, — сказал один из полицейских. — Но я слишком невинен, чтобы понять её.

День благодарения.

Эмброуз и забыл, что сегодня праздник. Не только потому, что утром и днём они работали, но и потому, что заведения, которые они посещали, тоже были открыты. Теперь все упоминания об ужине приобрели смысл. То, что он забыл об этом, вызывало у него чувство жалости. У него не было никаких планов. Ни один из его друзей в городе даже не знал, что он здесь, ведь Эмброуз ещё ни с кем из них не связывался. А его семья? Им было всё равно. Да и какое это имело значение? Это был просто ещё один день. Ему не нужна была конкретная дата, чтобы помнить, за что он благодарен.

Однако, если кто-нибудь из офиса шефа заглянет сюда, это может стать проблемой.

— Пойду-ка я отсюда, — сказал он Леннон, вставая и надевая куртку.

Девушка подняла голову.

— Ох. Да, конечно. Я вообще-то тоже скоро ухожу. Родители ждут. — Она склонила голову набок. — Ты остановился у своей семьи, пока ищешь квартиру?

— Нет, в отеле, — ответил он.

— Ух, поиск квартиры. Удачи в этом, — сказала женщина-инспектор, чьё имя он не запомнил, садясь за свой стол слева от него. — Рынок жилья здесь просто дерьмовый. Лучше ездить на работу из пригорода.

Пока Леннон смотрела в сторону, он убрал папки в портфель.

— Она права, — со вздохом сказала Леннон. — Где ищешь?

— Пока не знаю. — Он натянуто улыбнулся ей. — Счастливого Дня благодарения, Леннон.

Она не улыбнулась в ответ. Вместо этого выражение её лица было слегка обеспокоенным.

— Счастливого Дня благодарения, Эмброуз.

Человек в капюшоне, засунув руки в карманы, проходя мимо палаток, обходил лежащие на земле кучи иголок.

Отвратительные животные.

Нет, хуже, чем животные. Даже животные знали, что лучше не гадить там, где сами же живут и едят. Вместо этого в Сан-Франциско появилась «карта отходов», на которой были отмечены все многочисленные места скопления человеческого мусора. Омерзительно.

Почему кто-то должен с этим мириться?

Почему чистые, порядочные люди вынуждены жить среди этой человеческой грязи?

Они захватывали город, используя его, как общественный туалет. Воняли, распространяли болезни, заставляли магазины закрывать двери и переезжать в места, где не было «отходов». И кто мог их винить? Они опустошали некогда оживлённые кварталы и заменяли туристов крысами, палатками и нечистотами.

И как будто их отвратительного существования было недостаточно, они были ещё и преступниками, которые, если бы им представилась возможность, всадили бы вам нож в шею за двадцатидолларовые туфли на ваших ногах.

Кто знал это лучше, чем он?

Его кровь вскипела от ярости.

Совершенно неисправимы.

Сколько здесь было лечебных центров? Сколько благотворителей? Сколько подачек и халявы? Сколько правительственных программ? Гении, которые управляли городом, даже считали «проявлением доброты» снабжать наркоманов различными шприцами, которые только можно пожелать, чёрт возьми. А когда у наркоманов заканчивались бесплатные шприцы, клиники с радостью давали им новые, чтобы они могли пустить себе по вене наркотик и оставить заражённые иглы валяться на тротуаре, где школьники должны были переступать через них. Или случайно уколоться.

Он бы поддержал предоставление бесплатных шприцов, если бы это обеспечило большее количество передозировок. Но нет. Когда у этих ублюдков случалась передозировка, им давали «Наркан» или «Налоксон», и они приходили в себя только для того, чтобы высосать ещё больше денег из нормальных граждан, будь то за счёт налогов или воровства.

Даже полиция сдалась. Вас могли ограбить прямо перед участком, а копы просто стояли бы и смотрели. Даже если один или двое из них хотели бы что-то сделать, их руки были связаны законами, бездействующими окружными прокурорами и гражданами, жаждущими вытащить мобильник с камерой и застукать их за издевательствами над душевнобольным.

Пиявки.

Но у пиявок хотя бы была цель. У этих людей цели не было. Они не делали ничего стоящего. Приносили только вред и болезни.

Да ещё и трахались, как кролики, рожая одного ребёнка за другим, и все они оказывались, в итоге, наркоманами и ущербными отбросами. Очередная утечка энергии из общества, и этот цикл повторяется с каждым новым никчёмным поколением.

Паразиты.

Да, именно так. Они не делали ничего, кроме как питались другими. Заражали и истощали. С ними нужно было бороться, иначе они поглотят общество. Никто не хотел делать то, что действительно необходимо, — массово истреблять их. Хотя в глубине души большинство понимало, что для всех так будет лучше. Просто они не хотели говорить об этом вслух, потому что тогда на них навесили бы ярлык нетерпимости.

Однако больные извращенцы должны были не просто умереть. Их нужно было наказать за тот вред, который они уже причинили. Их нужно было убрать с лица земли. Они не должны были остаться безнаказанными.

Несколько раз он притворялся наркоманом и «делился» своим товаром с парой явных наркоманов, наблюдая потом за их смертью. На самом деле, он давал им смертельную дозу фентанила. Ингредиенты, необходимые для приготовления убийственного снадобья, достать оказалось гораздо проще, чем он думал. Легко можно было сделать ещё больше. Но это не приносило удовлетворения, потому что наркоманы просто мирно засыпали. Никакой боли, страданий, которых они заслуживали. И всё же он убил несколько человек. Передозировка здесь, передозировка там. Несколько поножовщин, от которых он получал гораздо больше удовольствия. Просто уличные преступления, никто и глазом не моргнул. На полицейских сайтах висели страницы и страницы с безымянными жертвами. При желании их можно было листать часами.

Иногда он оставался и наблюдал, как скорая помощь увозит тела убитых. И никто не догадывался, что их смерть была чем-то большим, чем простая передозировка или месть банды. Полиция, вероятно, была рада, что на улицах стало на одного преступника меньше. Но это не удовлетворяло его. Как только тело убирали, освободившееся место быстро занимал другой отброс.

Но потом ему пришла в голову идея. Он понял, как заставить их страдать, причём страдать самым кошмарным образом, какой только можно себе представить. Ведь ему нужны были именно их кошмары. И теперь он точно знал, как воплотить их в реальность.

Солнце клонилось к закату, скоро все паразиты выползут из своих укрытий, чтобы гадить, трахаться и терроризировать нормальное общество. Но не все и ненадолго. Он об этом позаботился. Один, два, трое, четверо…

Отшвырнув ногой кучу иголок, он наблюдал за тем, как они разлетаются. Затем, насвистывая, он миновал последнюю обшарпанную палатку в квартале и завернул за угол.

Эмброуз глубоко вдохнул, глядя, как Леннон поворачивает ручку и открывает дверь семейного дома.

— Мама? — позвала она. — Дверь снова не заперта.

Выражение её лица было встревоженным, когда они оба вошли в прихожую. Когда девушка начала снимать куртку, Эмброуз последовал её примеру и повесил куртку на вешалку у двери. Пока они ехали сюда, благодаря теплу в машине, их одежда достаточно просохла, чтобы с неё не капало на пол.

— Мама? — снова позвала девушка, закрывая дверь и запирая её на замок.

Как и во многих других домах Сан-Франциско, они поднялись по высоким ступенькам с улицы к парадной двери, и перед ними появились ещё ступени, ведущие из маленького фойе в дом. Он последовал за Леннон, и когда они поднялись на верхнюю площадку, то навстречу к ним торопливо двигалась пожилая женщина в фартуке.

— Привет, милая. О, здравствуйте, Эмброуз. У вас сильное имя, и теперь я вижу, что оно достойно вас, сильного мужчины. Добро пожаловать в наш дом. Счастливого Дня благодарения!

— Здравствуйте, миссис Грей. Спасибо, что приняли меня.

— О, мы очень рады видеть тебя здесь! И, пожалуйста, зови меня Натали.

— Счастливого Дня благодарения! Мама, дверь снова была не заперта, — сказала Леннон. Она всё ещё выглядела, по меньшей мере, немного расстроенной, и Эмброуз почувствовал, что причина её настойчивого требования запереть дверь может быть куда глубже. Похоже, дело не только в незапертой двери.

— Неужели? О, боже. Прости, дорогая. Я просила твоего отца быть осторожнее в этом вопросе, но ты же знаешь, какой он. Его мысли всегда заняты сотней разных вещей. Идите за мной. У меня есть разные напитки.

— Мам, ты должна ему об этом напоминать. Этот район безопасен, но никогда не знаешь, что может случиться.

— Ты права, дорогая, конечно. Поверь, я не могу больше смотреть новости, иначе буду очень волноваться за тебя.

Они вошли в большую кухню открытой планировки с террасой в задней части, откуда открывался вид на крошечный огороженный дворик с рядами ящиков для растений. По всему пространству светились огни, и даже при беглом взгляде Эмброуз разглядел множество вертушек, высоких кормушек для птиц, врытых в землю, и других садовых украшений, расставленных по углам ящиков.

Кухня сама по себе не отличалась изысканностью, но была тёплой и уютной, с высокими дубовыми шкафами и плитой, которая выглядела так, словно была оригиналом из викторианского дома.

— Но то, чем вы оба занимаетесь в жизни, очень важно. Я чувствую себя от этого и хуже, и одновременно лучше, ведь столько людей нуждается в вашей помощи, — сказала миссис Грей. Она сложила руки вместе. — Святой Эмброуз, епископ Миланский пожертвовал все свои земли и раздал деньги бедным. Благодаря этому его очень любили, и он обладал большей политической властью, чем сам император, — заявила она.

— Вы искали моё имя? — спросил Эмброуз, очарованный этим жестом и тем фактом, что она, должно быть, сделала это в последние двадцать минут, поскольку Леннон позвонила из машины и уже в последний момент сообщила, что пригласит коллегу на ужин.

— Пожалуйста, присаживайся, — сказала она. — Да, я посмотрела значение твоего имени.

— Мам, правда, ты — нечто, — сказала Леннон.

Её щеки приобрели лёгкий розоватый оттенок, но взгляд был тёплым. Она выглядела более расслабленной, чем он когда-либо видел её до сих пор. Хотя это и неудивительно, если учесть, что он видел её, в основном, на местах убийств и в кабинетах матёрых полицейских. Мягкость, игривость, казалось, давались ей гораздо легче, чем стоическая отрешённость, которую она несколько неубедительно пыталась демонстрировать на фоне преступлений и смерти. У него возникло ощущение, что Леннон считает это слабостью. Но для Эмброуза это делало её ещё более привлекательной, чем она казалась ему до того, как произнесла хоть слово.

— Спасибо, милая, — сказала мать Леннон. — Имена очень важны. Они — наша первая история.

— Видишь, Эмброуз, у вас есть кое-что общее. Эмброуз тоже любит истории. — Леннон улыбнулась ему, и его в животе сначала всё рухнуло, а затем воспряло.

Он немного смутился и улыбнулся ей в ответ. Девушка слегка наклонила голову, на секунду задержав на нём взгляд, а затем отвела глаза.

— Всеми любимый епископ, который хорошо служил своему народу, — повторил он. Ему самому даже не пришло в голову посмотреть значение своего собственного имени. Если подумать, он понятия не имел, откуда оно взялось. — Весьма достойный предшественник, мне придётся соответствовать.

— Да. — Миссис Грей улыбнулась. — Должно быть, у твоей матери были большие мечты относительно тебя.

Сомнительно. Но он не хотел обсуждать мать, которая отсутствовала большую часть его жизни.

— Откуда взялось имя Леннон? — спросил он.

Миссис Грей повернулась, сложила руки вместе и затаила дыхание, как будто собиралась поделиться своей самой любимой историей.

— Я назвала её в честь Джона Леннона, одного из величайших миротворцев нашего времени. Вот видите, вместе вы — миротворец и император.

— Прости, — одними губами произнесла Леннон, закатив глаза. Но Эмброуз не мог не улыбнуться. Он уже был очарован этой семьей, хотя познакомился пока только с двумя её членами.

— Как бы то ни было, я приготовила сангрию, и, по-моему, она получилась просто замечательной. Я использовала единственный апельсин с моего апельсинового дерева. Делает ли это её особенной? — Она рассмеялась. — Думаю, да. Я назову эту партию «Единственный апельсин». В этом есть своя изюминка.

— «Один оранж» было бы лучше, — предложила Леннон.

— О, ты права. Обожаю тавтограммы. Как насчёт бокала «Один оранж», Эмброуз?

— Спасибо, миссис Грей, но я не пью.

— О! Понятно. Может воды? Я бы сделала свежевыжатый апельсиновый сок, но я уже использовала единственный апельсин.

Эмброуз улыбнулся.

— Я буду воду. Спасибо.

Мужчина сел, а Леннон устроилась напротив него.

— А где папа? — спросила она, жестом указывая на стул по другую сторону большого деревянного стола.

Миссис Грей поставила перед ним стакан воды с тонким ломтиком лимона на ободке. Его взгляд остановился на этой дольке лимона, и сердце по какой-то неизвестной причине учащённо забилось. Нет, он знал причину. Никто в его жизни не клал лимонную дольку в стакан с водой, не считая обслуживающего персонала. И это тронуло его. Глупо? Может быть, но это было так.

— Что-то чинит в телескопе в гараже, — сказала мама Леннон. — Он скоро поднимется.

Снизу послышался звук открывающейся входной двери, затем топот ног и громкий мужской голос:

— Эй? Есть кто дома?

— Мы здесь, — отозвалась Леннон.

В комнату вошёл молодой человек, немного похожий на Леннон, но с более тёмным цветом кожи. Эмброуз решил, что это её брат.

— Привет, выскочка.

Щёки Леннон вспыхнули, и она оттолкнула его, когда он тронул пальцами её волосы.

— Ты что, издеваешься? — зашипела она. — Питер, знакомься. Это Эмброуз Марс, мой коллега из Федерального бюро расследований, — сказала девушка, чётко выговаривая каждое слово. Затем она посмотрела на Эмброуза, натянуто улыбнулась ему и пробормотала себе под нос: — Я с самого начала знала, что это плохая идея.

Питер, который только что вручил матери бутылку вина и теперь доставал пиво из холодильника, выпрямился и протянул бутылку Эмброузу.

— Ни хрена себе! Мужик, хочешь...

— Эмброуз не пьёт, — сказала миссис Грей, отходя от раковины с дуршлагом в руках, который потом поставила на противоположную стойку. — Ещё один лимон, дорогой? У меня их полно. Они выводят токсины.

— С чего ты взяла, что ему нужно выводить токсины? — спросил Питер. — Он даже не пьёт.

— В этом мире всем нужно выводить токсины, — уверила миссис Грей.

— Говори за себя. — Питер опустился на стул во главе стола. — Итак, ФБР в наши дни пользуется дурной славой, да? — Он сделал глоток пива. — На мой взгляд, вполне заслуженно. Ничего личного. Гниль на самом верху.

— Питер! — отчитала его миссис Грей. — Прекрати устраивать споры за обеденным столом.

— Ты любишь споры за обеденным столом, — сказал он. — Тем более, сейчас это не обеденный стол. В любом случае, ты всегда говорила, что спокойные беседы никогда не проникают в суть темы.

Она усмехнулась.

— Это правда. Но, возможно, Эмброуза нужно вводить в курс дела постепенно.

— Всё в порядке, — сказал Эмброуз. — Я не принимаю это на свой счёт. Общественность должна иметь возможность доверять госструктурам. В конце концов, большинство из них оказываются на службе у самих себя. Такова природа зверя.

— Чёрт, а этот парень может мне понравиться, — сказал Питер. — Я согласен с тобой. Так что же с этим делать?

— Система внешних сдержек и противовесов.

— А что, если система сдержек и противовесов будет взята под контроль институтами, за которые они должны отвечать?

Эмброуз сделал глоток воды.

— Тогда придётся разрушить всю систему и начать всё сначала.

Питер рассмеялся.

— Теперь я точно знаю, что этот парень мне нравится.

Эмброуз улыбнулся.

— Чем ты занимаешься, Питер?

— Я оцениваю уровень безопасности компаний. В основном, я отслеживаю уязвимости сети и пробелы в средствах контроля безопасности.

— Что, в основном, это означает, что он — суперботан, — продолжила Леннон, одарив брата ухмылкой, в которой было гораздо больше гордости, чем ей хотелось показать.

— Все смеются над нами, ботаниками, пока мы им не понадобимся, — сказал Питер. — И поверьте мне, если ты делаешь что-то стоящее, этот день обязательно настанет.

Они услышали шаги, а затем в дверь в задней части кухни вошёл мужчина. Эмброуз предположил, эта дверь могла быть от кладовой, но оказалась дверью, ведущей в гараж. Вместе с ним в дом вбежал мопс, устремившийся прямиком к Эмброузу.

— Нам придётся по очереди пользоваться телескопом, — сказал отец Леннон. — Я не могу починить другой. О, Леннон и Питер, вы уже здесь! А это, должно быть, Эмброуз, агент ФБР. Счастливого Дня благодарения. Спасибо, что присоединился к нам.

— Счастливого Дня благодарения, сэр. Спасибо, что пригласили.

Собака с лаем забралась под стол, где вцепилась в Эмброуза, и принялась с остервенением трахать его ногу.

— Привет, папа...

— Господи, Фредди, — сказал Питер, наклонив голову, наблюдая за тем, как Эмброуз пытается оттолкнуть собаку. — Мам, твой похотливый пёс снова трахает ногу гостя.

— О, боже. Фредди! Нет!

Все начали метаться вокруг стола. Ножки стула Леннон заскрипели по полу, когда она вскочила на ноги. Миссис Грей нагнулась, обхватила Фредди и начала тянуть, а мистер Грей поднырнул под неё и стал отцеплять передние лапы собаки. Фредди лаял и брыкался, все кричали на него, а Эмброуз изо всех сил старался сдержать смех. Ведь, казалось, что всего несколько минут назад он ещё стоял под дождем и безуспешно пытался поймать такси, а теперь оказался посреди незнакомой кухни, где вся семья с воплями пыталась оттащить собаку от его ноги. Это было весьма сюрреалистично.

Мистеру Грею, наконец, удалось оттащить похотливого пса, он повернулся вместе с ним и направился к веранде.

— Это просто инстинкт, — сказала миссис Грей. — От тебя, наверное, хорошо пахнет. — Она наклонилась вперёд. — О, действительно хорошо пахнет.

— Мама! О, боже, — сказала Леннон, опускаясь обратно в кресло и закрывая лицо руками. — Мне так жаль.

— Что? — спросила миссис Грей, возвращаясь к плите. — Это комплимент. Ты разве не хочешь хорошо пахнуть?

Мистер Грей вернулся в дом после того, как отнес Фредди на задний двор, чтобы тот сделал своё дело с любым неодушевленным предметом, который сможет там найти.

— Дорогой, — сказала миссис Грей. — Иди, помоги мне достать «Тофурку»⁶ из духовки.

Леннон посмотрела на него.

— Ты же не думал, что может быть хуже, правда?

Но Эмброуз только усмехнулся.

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

— Привет, я — доктор Суитон. Пожалуйста, присаживайся. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

— Водку, — пробормотал Джетт.

Доктор Суитон улыбнулся.

— Боюсь, самое крепкое, что я могу предложить, это диетическая кола.

Джетт коротко фыркнул.

— Тогда воды. — Он провёл руками от бёдер к коленям, а затем изменил направление. Джинсовая ткань показалась ему грубой под его ладонями. Ощущение было болезненным.

Доктор взял бутылку воды из мини-холодильника у окна и передал её Джетту. Парень не хотел пить, но это дало ему возможность чем-то занять руки. А может, он и хотел пить. Порой, чего именно он хочет, было трудно определить. Время от времени все его физические потребности сливались воедино, образуя огромную дыру, которую можно было назвать голодом, и которую он не знал, как насытить. Но иногда это чувство приходило, когда Джетт уже поел, выпил воды, согрелся, поспал несколько часов и даже принял немного наркотиков, и тогда он задумывался, не является ли эта потребность чем-то иным, кроме физической. Хотя это не имело значения. Он едва мог удовлетворить базовые потребности своего тела, не говоря уже о потребностях, куда более неопределённых.

Джетт отвинтил крышку бутылки и сделал большой глоток. Доктор наблюдал за ним, но не так, как большинство врачей: его губы были сжаты, выражение лица нетерпеливое, взгляд постоянно устремлён на часы на стене. Те, с кем раньше встречался Джетт, привыкли иметь дело с наркоманами.

Доктор Суитон открыл его карту и просмотрел записи.

— Ты принимаешь довольно много рецептурных лекарств, — отметил он, затем закрыл папку и отложил её в сторону. — Но также занимаешься самолечением, да?

Джетт колебался, но в голосе доктора не было неодобрительных ноток. К тому же было ясно, что он употребляет наркотики, так какая разница?

— Да.

Доктор наклонился вперёд.

— Расскажи мне о шизофрении. Какие у тебя симптомы?

Парень шумно выдохнул, закрыл бутылку с водой и отставил её в сторону. Ему хотелось курить, но в вестибюле здания и прямо перед дверью кабинета врача висел знак «Курить запрещено». Он посмотрел на мужчину перед собой, затем отвёл взгляд в сторону.

— Галлюцинации.

— Слуховые или зрительные?

Джетт вспомнил маленького мальчика, его голос и странные звуки, которые он слышал каждый раз, когда его видел.

— И то, и другое.

— Видишь что-то конкретное или каждый раз разное?

Джетт снова взял бутылку, сделал глоток, затем отставил открытую бутылку в сторону.

— Я вижу ребёнка. Мальчика. Он мучает меня. Он бросается на проезжую часть или выскакивает из зданий. Или прячется. Но я всё время чувствую его присутствие. Я знаю, что он не существует в реальности, но он как будто настоящий. Когда я вижу его, то сомневаюсь в себе и думаю, что он реален, и я должен спасти его или... — Его дыхание участилось, сердце заколотилось.

— Или что?

Джетт снова провёл рукой по бедрам.

— Я не знаю. Но может случится что-то плохое. Если мне придётся смотреть, как он умирает, то случится что-то плохое.

Доктор откинулся на спинку кресла.

— И на основании этого другие врачи поставили тебе диагноз «шизофрения».

— Да. А что ещё? Я не всегда под кайфом, когда вижу ребенка.

— А лекарства по рецепту помогают?

Джетт пожал плечами.

— Я не очень люблю их принимать. Становлюсь дёрганым и всё такое. — Он почесал затылок. — Как будто я и так недостаточно нервный, понимаете?

— Да, Джетт. Понимаю.

По какой-то причине Джетт доверился этому мужчине, хотя редко верил людям в белых халатах. По его опыту, они были самыми отъявленными лжецами. Самые искусные аферисты. За свою жизнь Джетт повидал чёртову уйму мошенников. И ни один врач никогда не помогал ему, ни намеренно, ни случайно. У него даже не возникало ощущения, что они действительно хотят помочь. Джетт знал наркоторговцев. Он полагался на них. Эти парни были одними из лучших. Даже если, в основном, он не хотел того дерьма, которое они впаривали.

— Спасибо, что пришёл ко мне, Джетт. Было приятно познакомиться с тобой в клинике на прошлой неделе.

Парень снова почесал затылок, потом локоть. Когда деньги, полученные за интервью, закончились, он три дня мучился, прежде чем решил зайти в клинику за лекарствами, которые должен был принимать по рецепту. Там он встретил доктора Суитона, и тот спросил, не хочет ли он подзаработать. Джетт всегда хотел подзаработать.

— Вы сказали, что вам нужно взять какие-то анализы и сделать несколько тестов, и что за это я получу деньги.

Он и раньше зарабатывал деньги подобным образом. Сдавал плазму, по крайней мере, когда был достаточно чист, чтобы её брали. Если они хотели узнать, сколько дырок в его мозгу от наркотиков или что-то в этом роде, то почему бы им это не позволить? Пока они дают деньги, он будет подопытным кроликом для кого угодно. Его тело ничего для него не значило. На самом деле, большую часть времени он ненавидел жить в своём теле и хотел вырваться из него.

— Да, — сказал доктор, — но к тестам прилагаются некоторые условия. И несколько вопросов. Ничего страшного. Я обещаю всегда быть предельно откровенным.

Откровенным.

Джетт никогда не встречал того, кто был полностью откровенен. У всех были свои планы и выгоды, даже если они не всегда об этом знали. Но, в конце концов, это выяснялось, и, как правило, лучше узнать про них раньше, чем позже.

— Что вы за врач?

Доктор Суитон улыбнулся.

— Из тех, кто любит поговорить

— Разговоры ни черта не значат. Раньше мне это никогда не помогало.

— Разговоры бесполезны, когда мозги запутались.

Джетт издал хриплый смешок. Он никогда раньше не слышал подобного описания, но именно так чувствовался его мозг. Как будто он был завязан в узлы, и когда он пытался их распутать, то только ещё больше запутывался и расстраивался. Это было чертовски больно, так что, в конце концов, он сдался.

— Звучит не очень по-врачебному.

Мужчина снова улыбнулся.

— Наверное, я не всегда врач в традиционном смысле этого слова. Но я обнаружил, что некоторые болезни требуют экстремальных средств борьбы с ними.

У него ёкнуло сердце.

— Некоторые болезни?

Что это значит?

— Разве ты не сказал бы, что болен?

— Да, потому что употребляю.

— Это симптом. Это не твоя болезнь.

— Да, у меня психическое расстройство, но от этого нет лекарства.

— Я не верю, что это правда, Джетт.

Он уставился на мужчину, чувствуя, как внутри него что-то оживает. Что-то маленькое и хрупкое, от чего ему инстинктивно захотелось отвернуться, даже не дождавшись, пока оно полностью раскроется.

— О каких экстремальных средствах вы говорите? — спросил он. Здесь должен быть какой-то подвох. Может, этот парень — сумасшедший, который собирается воткнуть иглу в его глазное яблоко и проникнуть в мозг?

А тебе разве не всё равно? Может, это будет желанным выходом.

И вдруг ему так сильно захотелось, чтобы игла проткнула его мозг, что парень ненадолго задумался о том, чтобы сделать это самому, но отложил эту мысль на потом.

— Я не буду делать ничего, на что ты не согласишься, — сказал доктор. — Придётся сделать немало тестов и немного поговорить, так как это испытание препаратов.

— Испытание препаратов? Каких именно?

— В основном, галлюциногены.

Джетт был удивлён этим.

— Типа волшебных грибов и прочего дерьма?

— В некоторых случаях используется псилоцибин⁷, — сказал доктор. — Обо всём этом тебе ещё расскажут. И ты должен будешь дать своё согласие. Но это второстепенно. Сначала мы должны будем убедиться, что ты являешься хорошим кандидатом для этого лечения.

Джетт снова провёл ладонями по джинсам, и это прикосновение вновь принесло ему боль, но боль, которую он каким-то странным образом жаждал.

— Ладно, запишите меня.

Доктор улыбнулся, сначала медленно, а потом всё шире.

— Замечательно, Джетт. Замечательно.

На горизонте забрезжил рассвет. Кроссовки Леннон шлёпали по мокрому песку. По какой-то причине девушка почти не сомкнула глаз. Она всю ночь ворочалась, пока, наконец, не решила просто встать и начать день, хотя на улице было ещё темно. Её телефон завибрировал в заднем кармане леггинсов, и она, остановившись, достала его.

Прежде чем ответить, она взглянула на имя звонившего абонента.

«Лейтенант».

На неё накатили тревожные мысли о том, что она оказалась в своей собственной версии «дня сурка». Только в её случае серийный убийца был на свободе, и ей придётся охотиться за ним до бесконечности.

— Грей, у нас происшествие на Эллис-стрит. Похоже на обычную передозировку, но на месте преступления обнаружены препараты фиолетового цвета. Как скоро ты сможешь приехать?

Её взгляд переместился на стоянку за песчаным пляжем, где была припаркована её машина. Действительно, дежавю. Только в прошлый раз, когда она столкнулась почти с таким же сценарием, Леннон поехала домой, приняла душ и переоделась, но не из-за профессионализма, а потому что надеялась, что кто-то другой приедет раньше неё на место кровавого тройного убийства. Если сейчас она поедет домой, переоденется и примет душ, то на дорогу уйдет больше часа.

— Уже еду. Дайте мне полчаса, — сказала она.

— Отлично. Спасибо, Грей. Держи меня в курсе.

Она трусцой поднялась по короткой лестнице, ведущей к стоянке, достала вещи из багажника, натянула толстовку и села в машину.

Дорога от пляжа до Тендерлойна заняла двадцать семь минут. Лейтенант Берд прислал ей точный адрес, и когда она подъехала, на углу уже стояло несколько патрульных машин с включёнными фарами. Солнце только начало всходить, но утро было туманным, поэтому единственным реальным источником света служили уличные фонари. Она прикрепила значок к леггинсам и пристегнула маленькую кобуру, прикрыв её толстовкой.

Леннон не узнала офицеров, стоявших на углу перед невысокой стеной, отделявшей тротуар от лестницы, ведущей на станцию «Муни»⁸. Двое молодых людей удивлённо посмотрели на неё из-за её наряда, но представились Бодди и Мидсом.

— Что здесь? — спросила она.

— Владелец магазина на углу сообщил о двух трупах в палатке на соседней улице. — Офицер указал на небольшую группу из трёх палаток, расположенных примерно в пятидесяти футах от улицы с односторонним движением, которую они перекрыли своей машиной. — Мы заглянули в жёлтую палатку, ту, что с краю, и в ней оказались трупы. Один мужчина — белый, другой — афроамериканец. Оба мертвы. Вокруг разбросаны таблетки и что-то фиолетовое в пакете. Мы ничего не трогали, просто сообщили об этом.

Чёрт.

— Ладно, спасибо. А что с двумя другими палатками? — Она кивнула в сторону двух палаток, стоящих справа от жёлтой.

— Пока не заняты. В обеих куча всякого хлама. И воняет дерьмом.

Она не смогла сдержать гримасу отвращения.

— Владелец магазина внутри? — спросила она, кивнув в сторону магазина.

— Да. Мистер Аллен Ченг.

Леннон кивнула и повернулась к угловому магазину с вывесками и объявлениями на двух передних окнах. Прошла небольшое расстояние и открыла дверь. За кассой сидел пожилой мужчина, и когда Леннон вошла, он встал и обогнул прилавок.

— Вы из полиции? — спросил он с сильным китайским акцентом.

— Да. Здравствуйте. Мистер Ченг? Я — инспектор Грей. Я собираюсь пойти проверить палатку, но сначала хотела заглянуть сюда и получить больше информации.

— Да, хорошо.

— Вы обнаружили этих двух мужчин сегодня утром?

— Да. Я открываю магазин каждое утро в четыре тридцать утра. Если у бутербродов из моего магазина заканчивается срок годности, я отдаю их тому, кто живёт в этих палатках. Мне кажется неправильным выбрасывать еду, когда прямо за дверью голодные люди. Да, это неправильно. Можете выписать мне штраф.

— Никто не собирается выписывать вам штраф, мистер Ченг. — Таких людей, как он, было мало. Людям, живущим впроголодь в этой общине, повезло иметь его по соседству. — Так вы ходили к палаткам? Чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь поесть?

— Нет. На скамейке возле палатки спал мужчина. Без обуви и пальто. Я положил один из сэндвичей рядом с ним, чтобы он нашёл его, когда проснётся. Тогда я и увидел кровь.

Чёрт возьми. Значит, там кровь. Лейтенант не упоминал о крови. Внизу живота у неё всё сжалось.

— Я подумал, может, кто-то ранен и нуждается в медицинской помощи, — продолжал мистер Ченг. — Я воспользовался фонариком своего телефона и отодвинул заслонку. Она уже была частично открыта. И увидел двух мертвецов. У одного глаза были открыты. — Он слегка вздрогнул. — А на земле были наркотики. Это всегда наркотики.

— Хорошо, мистер Ченг. Спасибо, что позвонили нам. Вы останетесь здесь ненадолго, если у меня возникнут ещё вопросы?

— Да, я буду здесь.

Леннон поблагодарила мужчину и вышла из магазина, достав из кармана перчатки. Она начала идти к концу квартала к палаткам, и тут один из офицеров окликнул ее:

— Хотите, чтобы кто-то из нас пошёл с вами?

Она действительно хотела. На самом деле, ей совсем не хотелось заходить в ту палатку. Не сейчас, не в темноте, и не при свете. Ей хотелось стоять за спиной одного из этих офицеров, пока он всё проверяет. Это заставляло её чувствовать себя жалкой и недостойной значка, который она носила. Ей следовало пойти домой и переодеться после звонка не только для того, чтобы потянуть время, но и потому, что сейчас она чувствовала себя, как Барби-спортсменка, идущая навстречу двойному убийству, и одета она была соответственно.

— Нет, всё в порядке, — сказала она офицеру. — Я всё проверю и скоро вернусь.

Она медленно натягивала перчатки, пока шла. Люди, поставившие свои палатки в том месте, куда она шла, скорее всего, сделали это потому, что рядом не было уличного фонаря. Им не мешал спать яркий свет, а если они занимались деятельностью, которую не хотели бы афишировать, то это тоже было только на руку.

Где-то на улице завёлся автомобиль. В тишине утра это напугало Леннон, и она слегка подпрыгнула. Отлично. Именно то, что ей было нужно, чтобы почувствовать себя ещё более напряжённой.

Она миновала первую и вторую палатки, где на нейлоновой ткани отражались и двигались смутные тени. Утро было ещё тусклым, и уличный фонарь, под которым стояли офицеры, вместе с их мигалками был поглощён туманом, поэтому создавалось впечатление, что колеблющейся свет может исходить от призраков внутри. Ей сказали, что там никого нет, но, несмотря на это, по позвоночнику пробежала дрожь, а волосы на руках встали дыбом.

Скамейка, на которой, по словам мистера Ченга, спал мужчина, была пуста. Она переступила через кучу рвотных масс, смешанных с кровью, прямо рядом с палаткой. Должно быть, именно это имел в виду мистер Ченг, и именно поэтому полицейские не упомянули об этом. Вместо того чтобы навести их на мысль об убийстве, это послужило дополнительным доказательством передозировки.

Полицейские, заглянувшие внутрь жёлтой палатки, задвинули полог, и теперь вход был закрыт. Она достала телефон и включила фонарик, прежде чем подойти к палатке. Леннон слегка повернула голову и, ухватившись большим и указательным пальцами за самый край занавеса, осторожно потянула его в сторону. Стон отвращения зародился в её горле, и так как офицеры были уже достаточно далеко от неё, она позволила ему вырваться наружу. Она задержала дыхание из-за вони от грязных тел, долгое время обитавших в этом маленьком тканевом пространстве, и гнилостных телесных жидкостей, в которых они явно мариновались, по меньшей мере, несколько часов.

Дыши, просто дыши.

Один мужчина лежал на боку, его глаза были открыты, как и говорил мистер Ченг. Рот был приоткрыт, а с губ тянулась кровавая рвотная масса, превращаясь в ещё одно студенистое комковатое месиво на полу палатки. Другой мужчина лежал на противоположной стороне от первого, отвернувшись так, что Леннон не могла разглядеть его лица.

Её взгляд остановился на куче одежды и на том, что выглядело как стопка правительственных бланков, брошюр и других бумаг. Она заметила на одном из листов бумаги, выглядывавшем из глубины палатки, логотип Министерства обороны США и предположила, что один из умерших был военным ветераном, как и многие бездомные. Они были той частью статистики, которую она ненавидела больше всего. Они стольким пожертвовали ради своей страны, а затем были, в буквальном смысле, выброшены на обочину жизни. Здесь были и ботинки, и бутылки из-под спиртного, и наполовину съеденная буханка хлеба, и, как ей и сказали офицеры, разбросанные таблетки. Под ногой мёртвого мужчины, лежавшего к ней спиной, лежал пакет с фиолетовым веществом внутри.

Она наклонилась внутрь палатки, потянулась к нему, ухватилась пальцами за край пакета и начала вытаскивать его из-под обтянутой джинсами ноги мертвеца, как вдруг этот мужчина повернулся. Леннон в ужасе втянула воздух и отшатнулась. От неожиданного движения девушка потеряла равновесие и нырнула внутрь палатки, уворачиваясь от человека, которого считала трупом, но теперь он начал приподниматься и тянуться к ней с дикими глазами.

Она услышала рёв автобуса, проезжавшего по улице, и закричала, но только на мгновение, потому что мужчина схватил её прежде, чем она успела опереться на что-нибудь руками, чтобы не упасть.

Всё произошло слишком быстро.

Его руки сомкнулись на её горле, оборвав её крик, в то время, как она отчаянно пыталась дотянуться до пистолета в кобуре на бедре, одновременно пинаясь и борясь с мужчиной, который смертельной хваткой вцепился ей в шею. Мужчина что-то кричал, его зловонное дыхание било девушке в лицо, глаза были выпучены. Но Леннон не могла разобрать его слов из-за того, что автобус, издав скрип, остановился на улице прямо за тем местом, где она в данный момент боролась за свою жизнь.

Адреналин хлынул в её кровь, внутренний тревожный колокол вовсю звенел. Ей казалось, что глаза вот-вот выскочат из орбит, лёгкие опустели, а зрение стало одновременно ярким и мутным. Нападавший немного ослабил хватку, и она смогла втянуть в себя немного воздуха, прежде чем он ударил её по лицу несколько раз. Её голова дёрнулась назад от его руки, всё ещё сжимавшей её шею.

Вдруг чья-то рука легла ей на спину, и её начали оттаскивать от мужчины. Но он не отпускал её, и они оба вылетели из палатки, причём мужчина приземлился на тротуаре прямо на Леннон. Последняя капля кислорода вырвалась из её рта, и мир на мгновение померк, прежде чем свет и звук снова затопили её.

Девушка втянула в себя воздух и откатилась от мужчины, который, как она поняла, больше не лежал на ней и не сжимал её шею. Услышав чьё-то хрюканье и звук ударов кулаков об плоть, она повернулась и попятилась, а затем вскочила на ноги и потянулась за пистолетом.

Эмброуз сидел верхом на мужчине, который всё ещё пытался сопротивляться, размахивая руками и ногами. Эмброуз несколько раз ударил его по лицу. Леннон выхватила пистолет и направила его на лежавшего на земле мужчину.

— Прекратите драться! Сдавайтесь, вы арестованы. — Её голос дрожал так сильно, что слова были едва различимы.

Боже, что она говорит?

По тротуару застучали шаги, и двое офицеров, стоявших на углу, остановились, направив на мужчину пистолеты, когда тот затих.

Эмброуз откинулся назад, переводя дыхание, его плечи поднимались и опускались. Одним плавным движением он слез с мужчины и поднялся на ноги. Офицеры подошли и надели наручники на бездомного, который снова казался мертвыми, но почти наверняка таковыми не являлся.

— Ты в порядке? — спросил Эмброуз, его взгляд скользнул по её телу, вниз к ногам в кроссовках и обратно. — Леннон, давай присядем. Ты дрожишь, как осиновый лист.

Мужчина положил руку ей на запястье, и её взгляд устремился туда, где пистолет в её руках метался из стороны в сторону. Он был прав. Она дрожала всем телом. И если бы сейчас она попыталась выстрелить в напавшего, то почти наверняка промахнулась бы. Вместо того чтобы попытаться вернуть пистолет в кобуру, она позволила Эмброузу аккуратно забрать его у неё, а затем повернулась, сделала несколько шагов к стоявшему неподалёку бетонному кашпо, в котором росло дерево, состоящее только из ветвей, и опустилась на край.

Офицеры перевернули мужчину, один из них говорил в рацию. Но Леннон не могла разобрать слов. В её голове всё звучало так, словно она оказалась в эпицентре бушующего урагана.

Тёплые руки легли ей на колени, и, опустив взгляд, она увидела, что Эмброуз присел перед ней на корточки.

— С тобой всё в порядке, — сказал он. — Сейчас тебя начнёт сильно трясти. Возможно, закружится голова. Ты в порядке. Это нормально, и это пройдёт.

Леннон отрывисто кивнула. Это было всё, что она могла сделать. Сирены звучали всё ближе. Уже через минуту кавалерия будет здесь.

— Как ты здесь… — спросила она, изо всех сил пытаясь пошевелить стиснутой челюстью, но у неё это едва получалось.

— Лейтенант позвонил мне после того, как набрал тебя. Мне очень жаль, что я приехал сюда позже тебя.

Мужчина посмотрел в сторону, и она увидела, как напряглись мышцы его челюсти. Но это была не его вина. А её. Не только потому, что она примчалась сюда, желая что-то себе доказать, но и потому, что ей следовало дождаться подкрепления или попросить кого-нибудь из офицеров пойти с ней в конец квартала и постоять на страже, пока она осматривает место происшествия. Но она этого не сделала, потому что снова пыталась заставить себя использовать превосходство разума над материей. И вот что из этого получилось.

Этим утром её мог убить бездомный наркоман, которого она считала мёртвым. Он был под таким кайфом, что обладал сверхчеловеческой силой. Ещё три секунды, и она умерла бы в вонючей нейлоновой палатке на улице, пока проезжавший мимо автобус заглушал её крики.

Или, может быть, она бы не умерла. Во всяком случае, не так быстро.

Видения роились в голове, накатывая на неё вспышками ужаса. Полицейские, оглянувшись по сторонам, заметили бы, что её нет, и вероятно решили бы, что она направилась в какой-нибудь магазин, чтобы допросить кого-то ещё. Но вместо этого она оказалась внутри этой маленькой вонючей капсулы с монстром, одурманенным наркотиками. Нечто подобное уже случилось годом ранее. На утреннюю бегунью напали и затащили её в лагерь бездомных. Её изнасиловали и подвергли жестокой расправе. И хотя Леннон не занималась тем делом, иногда ей всё равно снились кошмары на эту тему.

Раздался стон, и девушка поняла, что это она, поэтому крепко сжала губы и закрыла глаза. Кожа была горячей и липкой, а правый глаз пульсировал. Почему глаз так сильно пульсировал?

— Леннон. — Его голос звучал успокаивающе, и она поняла, что её руки, лежащие на коленях, накрывают его.

Это прикосновение рук удерживало её от полного разрушения, поэтому она положила ладони на костяшки его пальцев, чтобы он не убрал их.

— Ну же, тебя нужно осмотреть, — сказал Эмброуз таким нежным голосом, что ей захотелось заплакать.

Девушка подняла глаза, увидела, что приехала скорая помощь, и покачала головой. Ей не нужна была ни скорая, ни больница. Она не хотела, чтобы незнакомые люди смотрели на неё и знали, насколько она слаба.

— Не только из-за глаза. Возможно, в палатке или на том человеке был фентанил⁹. Я тоже хочу провериться, — сказал он, высвобождая свои руки, но затем крепко сжимая их.

Он поднял её, и она с облегчением обнаружила, что может стоять и даже ходить. Так она и сделала, позволив Эмброузу вести её к машине скорой помощи.

«Я иду в лес, чтобы потерять рассудок и найти свою душу».

Джон Мьюр

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Тук, тук, тук. Тук, тук, тук.

Сбивчивые звуки, яркие, сдавленные. Пронзительный крик. Страх нарастал по мере того, как его тело сжималось всё сильнее и сильнее. Затем рывок.

— Я так рада, что ты здесь. Посмотри на себя. Ты такой идеальный. Просто чудесно.

Джетт слышал звуки и голос, но не мог разобрать слов, только тихий, мягкий звук. Страх начал ослабевать.

Тук, тук, тук. Теперь мягче. А потом тепло, но не слишком. Хорошо.

Он спал, и во сне к нему тянулись чьи-то руки, которые хватали и рвали его. Было страшно. Он плакал. Один. Никого вокруг. Холодно и пусто. Его живот скрутило от ужаса.

— Ш-ш-ш, — снова произнёс тот же голос.

Потом вдруг стало приятно и тепло. Ощущение пустоты исчезло, а тепло осталось. Он двигался туда-сюда, туда-сюда.

Тук, тук, тук.

Голос превратился в песню, и он поплыл. На этот раз никаких снов. Никаких слёз, только тепло.

Снова пустота и страх. Потом наполненность теплом и нежностью. Чем-то хорошим.

Жажда. Ужасно хочется пить. Снова песня. Та, что означает: «туда-сюда, туда-сюда». Тепло и хорошо.

Тук, тук, тук.

Я — песня? Или я — стук? Мне холодно или тепло?

Это не имело значения. Ему было всё равно. Он парил, и это было хорошо и приятно.

— Вот это улыбка! Такая красивая улыбка красивого мальчика.

Это я улыбаюсь? Я — тот самый мальчик?

Джетт ощутил что-то ещё помимо пустоты, тепла и холода, но не знал, как это описать. Какое-то мягкое и давящее чувство. Щекочущее и пушистое. Оно касалось и ласкало его.

У него было тело. Он был внутри тела и мог чувствовать его части. Он был счастливым, хорошим и красивым мальчиком.

— Такой хороший и идеальный мальчик. Я так рада, что ты здесь. Ты в безопасности.

Тепло, приятно и безопасно. Он дрейфовал. Он спал.

Вдруг наступил холод, но его быстро сменило тепло. Пустота расширялась.

Туда-сюда, туда-сюда.

Песня то звучала, то замолкала. Тук, тук, тук. Звучали слова тихим шёпотом: «Хорошо. Идеально. Безопасно».

Это он был мальчиком. Красивым мальчиком. Голос был счастливым. Он пел ему песни и успокаивал. Голос был хорошим. Место было хорошим. Ему было хорошо. Он был в безопасности.

Было ещё что-то за пределами этого добра, но Джетт не мог понять, что именно. И это было нормально, потому что поющий голос всегда был рядом. Иногда он чувствовал, что что-то плохое приближается. Но потом голос снова шептал, и плохое уходило, сменяясь глухим стуком. И то, и другое привязывало его к чему-то хорошему и безопасному.

Туда-сюда, туда-сюда.

Тук, тук, тук.

Он чувствовал свою кожу и шевелил пальцами ног. Он чувствовал, что его глаза двигаются, и осознавал, что за закрытыми веками есть свет. Но не хотел выходить из своего тела. Внутри было так безопасно. Так тепло и хорошо.

— Вот и ты, милый, — сказал голос. — Ты собираешься открыть глаза и поздороваться? Я ждала тебя.

Ждала.

Голос ждал. Голос хотел, чтобы он открыл глаза.

Страх. Яркий свет. Огромное пространство. Слишком большое.

— Ладно, всё в порядке. Не торопись. Не надо торопиться. Возьми столько времени, сколько тебе нужно.

Время. Никакой спешки. Безопасно.

Туда-сюда, туда-сюда.

Тук, тук, тук.

Холодно. Тепло. Пусто. Полно.

И снова голос, поющий так сладко. Джетт хотел увидеть этот голос. Голос избавлял от холода и пустоты. Этот голос спасал его.

Джетт медленно поднял веки, и свет просочился внутрь. Он знал свет, потому что знал тьму. Пространство вокруг него осветилось, и голос превратился в улыбающееся лицо.

— Привет. Вот и ты, милый. Я рада тебя видеть. — Голос был женским. Она была рада видеть его. Её улыбка стала шире, а глаза заблестели.

Он почувствовал, что улыбается в ответ. Женщина рассмеялась.

— Боже, какая красивая улыбка.

Ему захотелось увидеть её улыбку ещё раз. И он тоже хотел улыбаться, потому что она считала его улыбку хорошей. Но он так устал. Его веки отяжелели, и Джетт снова закрыл глаза и уснул.

Туда-сюда, туда-сюда.

Тук, тук, тук.

В дверь постучали как раз в тот момент, когда Леннон завязывала пояс халата на талии. Она решила проигнорировать стук, но потом предположила, что это может быть мама, которой было недостаточно услышать голос дочери по телефону, и она отправилась к ней лично, прихватив с собой набор лечебных трав и настоек. Она с радостью проглотила бы всё до капли, чтобы избавиться от синяков и плохих воспоминаний.

Леннон знала, что относилась к числу удачливых полицейских. С тех пор как она поступила на службу, у неё не было ни одного ранения или серьёзной травмы. Похоже, эта полоса закончилась после болезненного удара по лицу.

Подойдя к двери, она посмотрела в глазок, и её сердце замерло, когда она увидела лицо Эмброуза. Она одновременно и удивилась и, кажется, ожидала этого, но не успев обдумать это, распахнула дверь настежь.

Мужчина стоял на пороге. Его волосы были слегка влажными, должно быть, после недавнего душа, потому что после полудня дождя на улице не было.

— Привет, — произнёс он. Его взгляд остановился на её глазе, который сейчас был просто красноватым и слегка припухшим, но в ближайшие несколько дней, скорее всего, станет чёрно-синего цвета. — Как твой глаз?

— Немного расплывается, но, в остальном, всё в порядке. Босс настаивает, чтобы я взяла отпуск на несколько дней.

— Хорошо. — Мужчина держал в руках миску, накрытую сверху фольгой, и она на мгновение вспомнила всех тех соседей и друзей, которые раньше появлялись у дверей её родителей с запеканкой, картофельным салатом или кексом для того, чтобы насытить их сердца и желудки.

Леннон отогнала эти старые воспоминания и отступила назад, чтобы он мог войти.

— Я разговаривал с лейтенантом Бердом. Он сказал, что уже говорил с тобой, и что ты, вроде как, в порядке. Но я решил сам проверить, потому что переживал. Я принёс тебе вот это.

Он протянул миску, и Леннон несколько секунд смотрела на неё, прежде чем взять её.

— Что это?

— Фруктовый салат.

Её взгляд задержался на блестящей фольге. Он принёс ей фруктовый салат. Это вызвало у неё улыбку и, как ни странно, желание расплакаться.

— Смело, — сказала она. — После моей тирады о фруктовом салате.

— Без храбрости — нет славы.

Девушка сжала губы, сдерживая улыбку, и, честно говоря, была удивлена тем, что вообще могла сегодня улыбаться. С момента нападения прошло уже более двенадцати часов, а её всё ещё потряхивало.

— Пойдём, — предложила она. — Я как раз собиралась заварить чай.

Эмброуз последовал за ней на кухню, которая находилась всего в нескольких шагах от маленькой прихожей. Леннон поставила миску на стол, аккуратно сняв фольгу, чтобы оценить блюдо, которое он приготовил.

— Как много ягод, — сказала она. — И есть арбуз. И ты нарезал его звёздочками. — Она встретилась с ним взглядом, и её сердце сжалось.

— Я подумал, что это даст мне несколько дополнительных очков.

Леннон отрывисто кивнула. Так и есть.

Она представила этого загадочного человека, который так хорошо отбивался от нападавших и рассказывал истории, склонившимся над разделочной доской с арбузными ломтиками, где он со сосредоточенным выражением лица орудовал ножом для нарезки звёздочек, вырезая их из арбуза. Или он вообще сделал их вручную. Ведь откуда у него в гостиничном номере нож для нарезки звёздочек? В любом случае, он сделал это для неё, чтобы заставить улыбнуться. И правда, она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то делал для неё что-то более приятное.

— Мята, — сказала она, и даже сама услышала волнение в своём голосе. — Это тоже приятный штрих. — Её горло сжалось, и она сглотнула, не желая, чтобы кусочки арбуза в форме звёздочек и несколько веточек мяты довели её до слёз. — Это очень хорошо. Я бы пригласила тебя ещё раз ко мне на ужин, Эмброуз Марс.

Он прищурил один глаз, как будто пытался придумать что-то смешное.

— Не делай этого, — сказала она. — Я подставилась под какую-то глупую шутку, но знаю, что ты сможешь удержаться. Знай, я верю в тебя.

Эмброуз рассмеялся, и она тоже усмехнулась. Боже, сегодня её чуть не убили, а она смеялась над фруктовым салатом на своей кухне с этим странным, загадочным мужчиной. Она думала, что её мать приедет с целебным эликсиром, который сотрёт ей память. Вместо этого появился Эмброуз, и, смеясь и угощая её фруктами, сделал то, что ей было так нужно. Он отвлек её. Отвлёк от тошнотворного запаха дыхания нападавшего на её лице. От боли, которую причиняли его руки, обхватившие в удушающем захвате её шею. От ужасающего ощущения, что она вот-вот умрет.

— Я не был уверен, как ты относишься к фруктовому соусу, поэтому решил избежать подводных камней, — сказал он. В его глазах заплясали огоньки.

— Мудрое решение. — Она медленно кивнула. — Есть другие варианты.

— Я так и думал. — Он наклонил голову. — Взбитые сливки?

Она притворилась, что вздрогнула.

— Взбитые сливки — самое неподходящее в этой истории.

Мужчина усмехнулся, и она тоже.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, и Леннон почувствовала, что ещё больше отвлеклась от своего тела. Это было благословенное облегчение, учитывая все обстоятельства. Но она также почувствовала тот самый трепет страха, который ощущала с самого начала взаимоотношений с этим мужчиной, и почти поняла, в чём дело, но была в данный момент слишком измотана и эмоционально уязвима, чтобы размышлять об этом. Тем более, он смотрел на неё таким томным взглядом, что ей хотелось забраться с ним под одеяло.

— Как ты, Леннон?

Она вздохнула и опустилась в кресло за столом.

— Болит. В остальном, но всё в порядке.

— А эмоционально?

Она пожала плечами и фыркнула.

— Ну, в любом случае, можно привести доводы в пользу того, что до сегодняшнего дня я, видимо, была не совсем в здравом уме.

Призрак улыбки мелькнул на его полных губах, прежде чем мужчина снова стал серьёзным.

— Офицеры, которые проверяли палатку до тебя, действительно чувствовали себя ужасно. Но сколько бы наркотиков ни принял напавший на тебя, он, возможно, уже был близок к смерти, когда они ранее щупали его пульс. Что-то спровоцировало этот приступ агрессии, а затем он всё-таки умер по дороге в больницу. На этот раз окончательно. Парамедики не смогли его оживить.

Она почувствовала, как внутри у неё всё оборвалось, и, хотя этот преступник наводил на неё дикий ужас, ей стало его жаль. Это был не самый приятный способ умереть.

— Мне следовало дождаться подкрепления. Я обязательно поступлю по-другому в следующий раз, когда окажусь в подобной ситуации.

Эмброуз оценивающе посмотрел на неё с непроницаемым выражением лица.

— Фиолетовый наркотик в пакете был не таким, как в предыдущих случаях. Это было что-то под названием «фиолетовый героин». Слышала о таком?

Она наморщила лоб.

— Возможно.

— До сих пор его находили, в основном, на Восточном побережье. Видимо, его появление тут стоит считать одним из первых случаев на Западном побережье. Он поступает из Китая в виде таблеток, но большинство дилеров измельчают и смешивают его с героином, чтобы можно было продавать меньшие дозы.

Она потёрла лоб.

— А что в нём, кроме героина?

— Брорфин — синтетический опиоид, не имеющий медицинского назначения, и карфентанил, который является транквилизатором для слонов, и являющийся в сто раз более мощным, чем фентанил.

Транквилизатор для слонов. Господь всемогущий.

— Почему фиолетовый? — спросила она.

— Пока никто толком не знает. Может, просто такая маркетинговая фишка.

Девушка вздохнула.

— Боже мой, чего только не пихают люди в свои тела, — пробормотала она. Однако это заставило её немного по-другому взглянуть на то, что с ней произошло.

Мужчина, напавший на неё, был не только практически при смерти, но и буквально лишён рассудка. Кто знает, каким человеком он был, когда его тело не было накачано опиоидами и транквилизаторами для слонов. Не то, чтобы она приняла это нападение на свой счёт. Но, в какой-то мере, это прояснило для неё тот факт, что он с таким же безумием атаковал бы муху, если бы она просто села ему на руку. Это не делало ситуацию менее травматичной, но представило её в более ясном свете.

— Кажется, он был одержим, — пробормотала она.

— Точно сказано, — ответил Эмброуз через мгновение.

Леннон подняла глаза и увидела, что мужчина наблюдает за ней.

— Ты собиралась приготовить чай, — сказал он. — Присядь и позволь мне сделать это за тебя. — Не дожидаясь её согласия, он взял чайник с плиты, поднёс его к раковине и начал наполнять водой из крана.

Девушка потянулась к принесённой миске с фруктами, взяла кусочек арбуза в форме звезды и положила в рот. Он был твёрдым, сладким и идеальным.

— Ты выбрал хороший арбуз, — сказала она ему. — Это не так-то просто сделать.

Эмброуз посмотрел на неё и включил конфорку. Пламя заискрилось, и он поставил чайник на огонь.

— Я купил три штуки, — признался он. — Подумал, что хотя бы один точно будет вкусным. Мягкий арбуз испортил бы моё блюдо.

Мужчина улыбнулся, и она на мгновение уставилась на него. А потом неожиданно заплакала. Горячие слёзы полились из глаз и покатились по щекам.

Эмброуз с тревожным видом подошёл к ней, наклонился и повернул её стул так, чтобы она оказалась лицом к нему. Он не стал спрашивать, почему она плачет, а просто обнял её и прижал к себе, пока она рыдала.

— Не думал, что мысль о мягком арбузе так расстроит тебя, — сказал он.

Леннон рассмеялась. Он был добрым и весёлым, и именно его доброта заставила её расплакаться. Она почувствовала себя достаточно защищённой, чтобы быть уязвимой в его присутствии.

Боже, как давно она не плакала, особенно в присутствии кого-либо. Особенно перед тем, кого едва знала.

— Почему ты не женат, Эмброуз Марс? — пробормотала она, когда слёзы иссякли. — Знаешь, сколько женщин готовы ухватиться за мужчину, который вырезает арбузные звёзды?

Он убрал руки и отступил на шаг, и ей вдруг стало не хватать его близости, его чистого мужского запаха.

«Я хочу узнать тебя», — подумала она, и осознание этого факта вызвало у неё прилив страха, но в то же время, позволило зажечься надежде.

Мужчина улыбнулся в своей загадочной манере и сделал паузу, словно её вопрос мог иметь двойной смысл или быть более сложным, чем казалось на первый взгляд.

— Брак — не для меня.

Она смахнула остатки влаги со щёк. Брак — не для меня. Странные слова.

— Присягнул какому-то братству?

Мужчина снял чайник с конфорки.

— Нет. Просто я не умею строить отношения. Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть.

Леннон встала, подошла к шкафу, где хранились кружки, и протянула ему две, затем открыла второй шкаф, где лежали чайные пакетики и мёд.

— Ладно. Думаю, это нормально. Нет ничего плохого в том, чтобы быть убеждённым холостяком.

— Рад, что ты одобряешь.

Для кого-то другого, эти слова могли бы показаться язвительными. Но Эмброуз дразняще поджал губы, прищурив глаза, и от этого у неё затрепетало в животе.

Мужчина положил по пакетику чая в каждую чашку, налил кипяток, а затем передал одну из кружек ей. Они оба, не спеша, добавили по паре чайных ложек мёда, а затем он последовал за ней в гостиную, где она устроилась в углу дивана.

Зазвонил телефон, и Леннон потянулась к нему, собираясь отключить звук, пока не увидела, что это был номер участка.

— Мне нужно ответить, — сказала она. — Одну секунду.

Леннон приняла вызов и услышала, как голос Аделлы на другом конце произнес её имя.

— Привет, Аделла.

— Как ты? Просто звоню, чтобы узнать, как твои дела.

— Спасибо. Я в порядке. Место удара немного побаливает.

Со стороны Аделлы было очень мило поинтересоваться её здоровьем, особенно если учесть, что они не были слишком близки на работе. Возможно, таким образом, она давала ей понять, что, несмотря ни на что, у неё всегда есть поддержка.

— «Арника-гель» избавит от синяков в два раза быстрее.

Она улыбнулась.

— Завтра же закажу. Спасибо за совет.

— Я могу завезти его тебе по дороге домой. Примерно через полчаса или около того.

— Спасибо, но ко мне уже заехал агент Марс, и как только он уйдёт, я отправлюсь спать.

— Ясно. — Она сделала паузу, словно присутствие агента Марса застало её врасплох. Возможно, так оно и было. Может, Леннон и не следовало бы этого говорить, но в тот момент она была не в себе и просто сказала правду. — Хорошо, без проблем. В любом случае, мы все волновались, когда узнали, что случилось. Быстрее поправляйся, хорошо? Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

— Спасибо, что позвонила, Аделла.

Она завершила разговор и взглянула на Эмброуза, который сидел на другом конце дивана и пил дымящийся чай. Он отставил чашку и посмотрел на неё, прежде чем продолжить разговор.

— А что насчёт тебя, Леннон? Ты когда-нибудь была замужем?

Она тоже отпила глоток чая и поставила чашку на подставку, стоявшую на столике рядом с ней.

— Я? Нет. Я — одинокая и довольная. Но я не против замужества, если появится подходящий мужчина. — И её родители определённо не были против. Даже если открыто не настаивали, она видела огонёк надежды в их глазах каждый раз, когда она упоминала о свидании. Она знала, что это происходит только потому, что у неё отняли счастье, и родители хотели, чтобы она вновь обрела его, потому что любили её. Они не хотели, чтобы её история закончилась разбитым сердцем. — Однажды я была помолвлена, — добавила она и тут же сжала губы, почти шокированная своим неожиданным признанием. Она не хотела этого говорить, и уж точно, не имела привычки раскрывать этот факт кому бы то ни было, тем более такому загадочному агенту ФБР, с которым только недавно познакомилась.

Переведя взгляд на мужчину, она увидела, что он лениво играет с биркой на конце чайного пакетика и изучает её.

— Что случилось?

Их взгляды встретились, и что-то, что она понятия не имела, как описать, произошло между ними.

— Он умер, — наконец сказала она.

— Мне очень жаль.

Леннон слегка покачала головой, и у неё возникло искушение несколько раз сильно ударить себя по щекам, как будто она на время впала в транс, и ей нужно было физически вывести себя из него. Она подняла свою чашку и сделала ещё один глоток чая, просто чтобы потянуть время. Поставив её на место, она ответила:

— Спасибо. Мы были молоды. Это было очень давно.

Тринадцать лет и три месяца, а как будто это было только вчера.

— То, что происходит в молодости, часто оказывает наибольшее влияние на нашу жизнь, — сказал он.

Девушка отвела взгляд. Ей пришлось это сделать. В его глазах было что-то такое, на что она не хотела смотреть. Она уже видела это во взглядах жертв, с которыми встречалась. Боль. И это смутило её, потому что он страдал из-за неё, а в этом не было необходимости. Леннон не хотела этого. Это было слишком. Сегодня она и так чувствовала себя жертвой. И не хотела, чтобы ей напоминали о том другом времени, когда она тоже чувствовала себя жертвой.

— Ты полон мудрости, не так ли?

Мужчина слегка улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзными. В её тоне прозвучал сарказм, и она сказала это, чтобы не поддаваться неприятным чувствам, которые он в ней пробуждал. Это было на неё совсем непохоже, и от этого она чувствовала себя неловко.

— Прости. Нет, ты прав. Это было тяжело. Это изменило меня. Но, как говорится, время лечит. — Леннон едва сдержалась, чтобы не съёжиться. Она ненавидела это высказывание, ведь это не было правдой. На самом деле, это было очень далеко от истины. Время сгладило острые края, но под ними были слои «а-что-если» и «а-что-могло-бы-быть», и они были колючими и грубыми, как наждачная бумага. Если тереться об них слишком часто и сильно, можно нанести себе рану, и пойдёт кровь.

— Как давно он умер? — спросил Эмброуз.

— Тринадцать лет назад. — Леннон вздохнула, всё ещё удивляясь собственной откровенности. — Он был моим школьным парнем и сделал мне предложение летом после окончания школы. Мы собирались пожениться после колледжа. — Перед ними простиралось целое будущее, и когда он умер, это будущее умерло вместе с ним. Она оказалась в подвисшем состоянии, не представляя, куда идти дальше, и путь, который когда-то был таким ясным, вдруг покрылся густым туманом. Настолько плотным, что мог бы поглотить весь город так, что с некоторых точек обзора его вообще не было бы видно. Целые здания, целые жизни были потеряны в этом тумане и растворились в нём. — Я собиралась стать учительницей, — добавила она. — Я просто хотела учить детей. А ещё я хотела преподавать историю искусств или музыку. — Она представляла себе классную комнату, как украсила бы её яркими красками, как маленькие лица детишек смотрели бы на неё с благоговением, пока она наполняла их умы словами, искусством и красотой. Возможно, это не самая захватывающая мечта. Но одна мысль об этом согревала её сердце и делала её цель такой ясной. — Я закончила год обучения, чтобы получить специальность учителя. Таннер специализировался на уголовном правосудии. Учитель и инспектор. Какая прекрасная простая жизнь. А потом всё рухнуло.

— Ты сменила специальность?

Леннон кивнула.

— Тогда это казалось правильным. Я даже не могу вспомнить, почему. — Может быть, это было просто хоть какое-то занятие, когда во всём остальном она чувствовала себя совершенно беспомощной и опустошённой.

— Ты сделала то, что он так и не смог сделать. — Мужчина наклонил голову, выглядя задумчивым и немного грустным.

— Да. Я пыталась заполнить пустоту. — Сейчас это казалось таким глупым, таким непродуманным и нерациональным. Она сама себя подставила под удар. Но в то время она цеплялась за это. Пустое место внутри неё, где он когда-то был, казалось ей глубокой, тёмной ямой, которую она отчаянно пыталась заполнить. И где-то внутри это выглядело, как долг перед обществом, который внезапно лишился его влияния. Лишился, по крайней мере, отчасти из-за неё. Казалось, что это в какой-то мере это исцелит её сердце. Но что она себе представляла? Что она сможет стать им? Нет. Стало очевидно, что никто не сможет заменить Таннера в качестве силы добра в этом мире. И уж точно не она. Вместо того чтобы заполнить пустоту, она превратила в насмешку то, что он собирался сделать.

Леннон перевела взгляд на Эмброуза.

— Чаще всего, я напугана и расстроена. Я слишком сильно переживаю, чтобы быть полезной на этой работе. — Зачем я ему всё это рассказываю?

— Я не уверен, что это так, Леннон.

— Но из-за этого я дерьмово справляюсь со своей работой. Я проживаю всё это. Прокручиваю в голове истории о том, что они чувствовали. Представляю, как они надевают ту одежду, в которой я их нахожу, не подозревая, что это будет последний наряд в их жизни. Я ненавижу кровь и ужасы. Я даже держу в машине рвотные пакеты. Я использовала их чаще, чем хотела бы.

— В твоей эмпатии нет ничего плохого. И, вероятно, это означает, что ты видишь то, чего не видят другие. Это может быть сильной стороной. Но, да, это причиняет боль.

Его голос был таким ровным, в нём не было осуждения, а только понимание. И, боже, Леннон оценила это, но от этого ей снова захотелось плакать. Как будто она и так уже не выглядела достаточно жалкой.

Леннон тяжело вздохнула, собираясь заткнуться. Но слова продолжали литься из неё.

— Я никогда никому этого не говорила, но мне не нравится работать в полиции. Я думала, что если стану инспектором, то буду просто сидеть за столом и перебирать бумажки. И это было бы лучше и легче. Боже, Таннер, должно быть, смеётся там надо мной. Ему точно показалось бы это забавным. Я пыталась жить его жизнью, но у меня это плохо получилось.

Но так ли это? Подумал бы он так? Или она слишком строго судит себя? Ведь Таннер всегда был гораздо снисходительнее к её недостаткам, чем она сама, и это была одна из многих причин, почему Леннон так ценила его.

На губах Эмброуза заиграла лёгкая улыбка.

— Ты не так уж и плоха в своём деле, — сказал он.

— Ладно, я конечно не совсем полный отстой. — Она тяжело вздохнула. — Короче, я устала, у меня был тяжёлый день. Завтра я буду в порядке.

— В департаменте есть и другие должности, более «кабинетные», чем та, которую ты занимаешь, — сказал он. — Ты не думала о том, чтобы подать заявку на одну из них?

— Да, может быть. — Она размышляла над этим, но потом чувствовала себя обманщицей. Как она могла заставлять других выполнять её работу, если сама не могла этого сделать? Нет, лучшим вариантом был бы перевод в отдел, где она бы меньше сталкивалась с ужасами преступлений и историями, которые разрывали ей сердце. Но она всё ещё не набралась храбрости, или чего там ей нужно было набраться, чтобы не чувствовать себя трусихой. Как будто, сделав это, она отпустит последнюю частичку Таннера, которую ей удалось сохранить внутри себя.

Эмброуз придвинулся чуть ближе и осторожно взял её за руку.

— Леннон, ты также должна понимать, что никто, даже самый закалённый коп, справился бы легко и без последствий с тем, что сегодня с тобой произошло.

— Я знаю. Ты прав.

— Возможно, ты слишком строга к себе, — сказал он. — Ты не думала о том, что если тебя не трогают и не пугают кровь и страдания других людей, то это более ненормально?

— Но должна же быть какая-то золотая середина, верно?

Он снова улыбнулся.

— К сожалению, не везде есть золотая середина. Иногда есть только крайности. Твоя работа, то есть наша работа, просто не позволяет с этим так легко справиться.

Девушка кивнула, соглашаясь с его мнением. Он был прав. Возможно, ей не стоит беспечно прогуливаться по комнате, где люди погибли насильственной смертью. И, кажется, ей следует перестать корить себя за естественную реакцию на ненормальные ситуации. Но она также должна была выполнять свою работу. В любом случае, разговор с ним успокаивал её, помогал разобраться в своих эмоциях и избавляться от части накопившегося стресса. Именно этого ей и не хватало в отношениях с напарником. Хотя Леннон и не испытывала к нему тех сестринских чувств, которые испытывала к Томми, с ним она чувствовала себя в безопасности. Она не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала подобные чувства. Эмброуз был таким добрым и понимающим.

Но дело было не только в этом. Она чувствовала влечение к этому мужчине с самого первого взгляда, но отчаянно пыталась не признавать этого. Его слова поддержки, его прикосновения, то, как он смотрел на неё, рушили её сопротивление.

Когда она сжала его руку в ответ, мужчина опустил взгляд на их переплетённые пальцы. Леннон заметила, как слегка раздулись его ноздри, а около уголка глаза дрогнул мускул. Воздух между ними накалился. В животе заискрилось электричество, но это ощущение не было неприятным. Оно было похоже на тревожное жужжание, к которому она уже привыкла. Эмброуз Марс заставил её почувствовать себя живой и наполненной энергией. Она не испытывала этого уже очень давно.

Леннон наклонилась и прижалась губами к его губам. Мужчина замер, явно удивлённый, и она придвинулась ближе к нему, положив его руку на свою грудь под халатом. Она накрыла его ладонь своей рукой, и он застонал, выходя из секундного шока, в котором находился. Затем он положил другую руку ей на затылок, наклонил её голову, чтобы поцеловать по-настоящему.

Не разрывая поцелуя, девушка забралась на него сверху и оседлала. Её кровь закипела, когда она почувствовала твёрдое доказательство его возбуждения между своих бёдер. Боже, он был таким приятным на вкус и на ощупь. Гладкий и твёрдый. Их поцелуй стал глубже, и из горла Эмброуза снова вырвался тот самый сексуальный звук, в котором читалось отчаяние. Это прозвучало так грубо и первобытно, что возбудило её ещё больше. Кровь прилила к её центру. Соски покалывало. Жизнь. Это была жизнь. Не смерть. Противоположность тому, от чего она пыталась сегодня отмахнуться, отрицать, отвернуться.

Эмброуз сбросил её с себя на диван, она слегка подпрыгнула и засмеялась. А потом он оказался над ней, снова завладел её ртом, вжался в неё своим пахом и слегка потёрся.

— Всё нормально? — спросил он, не отрываясь от неё.

Леннон поняла, что он подумал о том, что ставит её в то же положение жертвы, в котором она была уже сегодня. Он не хотел ей об этом напоминать. Но она и не подумала об этом, и осознание этого принесло ей прилив облегчения.

— Лучше, чем просто нормально, — сказала она. Леннон нуждалась в этом и даже не осознавала, насколько сильно.

Девушка снова притянула его к себе, и он оказался там, где ей было нужно. От его прикосновения по коже пробежали мурашки удовольствия, и она, задыхаясь, оторвалась от его рта, откинув голову назад, чтобы он мог поцеловать её горло.

Эмброуз прижался ртом к её коже, двигаясь тёплыми губами вниз по её покрытой синяками шее, скользя по израненной коже, а затем поцеловал впадинку у основания горла. Всё ушло на второй план, и Леннон поняла, какой груз нависал над ней. И не только сегодня, но и в течение уже долгого времени. Она вдруг почувствовала себя наконец-то свободной.

Поцелуи с ним на диване напомнили ей те подростковые поцелуи, но сейчас они были в десять раз лучше. Губы, языки, прижатые друг к другу тела, бешеный выброс гормонов. Её голова закружилась от вожделения. Она и забыла, какое удовольствие можно найти в сексе, как он делает всё ярче и горячее. Она нуждалась в этом. Боже, ей было это необходимо.

Но ей хотелось большего. Они уже не были подростками. Не было никаких рамок и границ. Она была взрослой женщиной и могла заниматься сексом с этим мужчиной на своем диване, сколько бы захотела. Прошли годы с тех пор, как она была с мужчиной. Годы! Ей захотелось рассмеяться.

Она обхватила ногами его бёдра и выгнулась дугой. Халат распахнулся, и Леннон почувствовала прохладный воздух на своей обнажённой груди. Эмброуз поднял голову и встретился с ней взглядом. Ох. Она моргнула, на мгновение ошеломлённая его красотой. Не только чертами его лица, но и тем, как выглядели его глаза, наполненные вожделением. Однако в них было и что-то ещё. Какая-то ранимость и робкая радость, которую она никогда ещё не видела ни на одном мужском лице. Никогда. Она испытывала необъяснимый трепет перед этим, хотя и не могла объяснить, почему. Неужели это она вызвала это выражение в его глазах?

Эмброуз выдохнул и откинулся назад, его взгляд переместился с её лица на грудь. Она с удовольствием позволила ему разглядывать себя, желая дать и себе несколько мгновений, чтобы изучить его, впитать это выражение в его глазах, которое заставляло её чувствовать себя одновременно и польщённой, и смущённой, и слегка ошеломлённой.

— Леннон... — начал он. Его голос звучал хрипло. Она вздрогнула, словно её имя на его губах каким-то образом ожило и скользнуло по её коже. Её соски напряглись, а его глаза вновь вспыхнули. — Ты уверена? — спросил он. — Ты действительно хочешь этого?

Этого. Его. Их.

— Это тоже противоречит клятве братства? — пошутила она, чтобы придать лёгкости этому моменту между ними. Он сделал паузу, и теперь она тоже сомневалась, несмотря на то, что её тело отчаянно жаждало его. Внезапно это показалось ей гораздо более серьёзным, чем она предполагала. Может, она неправильно истолковала его взгляд?

Мужчина тихонько рассмеялся в ответ на её вопрос, подняв на неё глаза.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы ты пожалела об этом. Ну, после сегодняшнего дня.

— Я хочу этого, Эмброуз. Я хочу тебя.

Его взгляд остановился на ней, и, должно быть, он увидел её уверенность и потребность. Он снова приник к её губам, и в следующее мгновение она оказалась в его объятиях. Он нёс её через гостиную и коридор к её спальне.

Мужчина бережно опустил её на кровать, отодвинул халат в сторону и окинул взглядом её обнаженную кожу. Судя по выражению его лица, он был потрясён, и от этого, стеснение, которое она испытывала, оказавшись перед ним обнажённой, исчезло.

— Ты такая красивая, Леннон, — выдохнул он.

Она улыбнулась. Эмброуз снял обувь и быстро разделся, после чего забрался к ней в постель.

Они снова поцеловались, и их поцелуи были одновременно и томными, и настойчивыми. Она наслаждалась его вкусом и запахом, ощущением его твёрдого, точёного тела и бархатистой шероховатостью его кожи. Она позволила себе потеряться в нём. Это было так хорошо и так необходимо. Эмброуз был прекрасен, и то, как он смотрел на неё, заставляло её чувствовать себя прекрасной. Выражение его лица было таким, словно он любовался Большим каньоном или первым снегопадом. Оно было заворожённое, очарованное и благодарное. Его рука слегка дрожала, когда он скользил по её коже, исследуя её. Это заставляло её задыхаться и стонать.

Его рука замерла между её бедер, и Леннон подумала, что может закричать от разочарования. Но он раздвинул её плоть пальцами. Она стонала от удовольствия, откинув голову на подушку, пока он гладил и дразнил её, почти доведя до края.

— Презерватив? — прохрипел он. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть презерватив.

Что? Она едва могла соображать сквозь туман похоти. Презерватив. Нет, не было. Подожди. Да, есть!

— В шкафу, — выпалила она, как будто только что вспомнила о зарытом среди одежды сокровище.

Приподняв бровь, Эмброуз поднялся с кровати, и ей открылся вид на его мускулистую спину.

— Полка слева, — сказала она.

Мужчина потянулся туда, а когда повернулся в её сторону, в руках у него был нелепый козырёк с висящими на нём презервативами, который когда-то передавался в баре от женщины к женщине во время девичника одной из её коллег. Леннон заставила себя пойти на него и вскоре ушла оттуда, захватив этот дурацкий козырёк, который теперь казался ей самым прекрасным и удивительным творением, которое она когда-либо видела.

Эмброуз сорвал один из презервативов, забрался обратно в постель и надел его. Затем он снова поцеловал её, и её гормоны снова пустились в пляс, будто музыка лишь ненадолго умолкла, а желание насладиться ею — нет. Она почти смеялась над своими глупыми мыслями и над этим дурацким козырьком, который спас момент. И над тем, как сильно она нуждалась в этом коротком отдыхе от реальности, а также от самой себя.

Мужчина приблизил свой рот к её груди, провёл языком по соску, а затем долго посасывал его, отчего между её ног вспыхнула молния возбуждения, а бедра подались навстречу его руке.

— Пожалуйста, — выдохнула она. Ей нужно было, чтобы он был в ней, иначе она сойдёт с ума. Её нервные окончания вибрировали от желания разрядки.

Их взгляды встретились, когда он выровнялся у её входа, а затем устремился внутрь. Его веки закрылись, рот приоткрылся, а выражение лица исказилось от блаженства. О, боже мой. А потом Эмброуз начал двигаться.

Она наблюдала за тем, как он входит в неё. Его тёмные ресницы лежали полумесяцем под глазами. Они были густыми и пушистыми. В них было что-то мальчишеское, что так противоречило широте его мускулистых плеч под её ладонями и мужскому запаху его кожи. И, конечно же, то, как его тело двигалось внутри неё, в устойчивом темпе, который заставлял её подниматься всё выше с каждым толчком. С момента их знакомства он был для неё образцом сочетания несочетаемого, но она не могла отрицать ни своего влечения к нему, ни волнующего чувства, которое испытывала, наблюдая за его реакцией на неё. За тем, как он изо всех сил пытается удержать контроль над собой, и ему это почти удавалось, но не совсем.

Она вспомнила, как он смотрел на неё снизу вверх, когда он опустился перед ней на колени после нападения, положив свои тёплые руки ей на бёдра, и, как он выглядел, когда описывал певчую птицу в Южной Америке. Сейчас на его лице мелькали озабоченность, умиротворение, сосредоточенность, но с добавлением неприкрытого желания. Боже, он был таким выразительным, когда хотел этого. А может, когда не мог сдержаться. И эти чарующие, сексуальные глаза, которые вскружили ей голову…

Мужчина резко двинул бёдрами, от чего волна удовольствия прокатилась по её телу. Она ахнула, обхватив его ногами, и приподняла бёдра, чтобы он мог войти ещё глубже.

— Леннон, — прошептал он, умоляя.

Она не хотела, чтобы это заканчивалось, но чувствовала, как иголки удовольствия пляшут между её ног, и как сжимаются мышцы живота.

Потребовалось ещё три толчка, прежде чем она кончила, разрываясь на части, а затем медленно возвращаясь. Она следила за тем, как он увеличил темп, застонал, и, наконец, тоже освободился, задыхаясь и прижимаясь лицом к её шее, медленно раскачиваясь, а затем затихая со вздохом, полным наслаждения.

Долгие минуты они просто дышали друг другом, пока она проводила ногтями по его спине, а он оставлял поцелуи у неё на плече. Когда Эмброуз откинулся назад, чтобы взглянуть на неё, он показался ей немного опьянённым, и она хихикнула. Он поцеловал её в губы, а затем перекатился на бок, заключив её в объятия, и она прижалась щекой к его тёплой коже.

Леннон не помнила, как заснула, но, когда проснулась в следующий раз, сквозь шторы виднелась полоска серого неба. Она высвободилась из объятий Эмброуза и перебралась на другую сторону кровати, прихватив с собой сброшенный халат.

Девушка сходила в ванную, а когда вернулась в спальню, мужчина уже сидел на краю кровати, полностью одетый. Его черты лица были нечёткими в слабом свете рассвета.

— Мне пора идти, — тихо произнёс он.

Эмброуз поднял на неё свой взгляд, и она уловила в его глазах неуверенность, а возможно, и сожаление. Он встал и провёл рукой по взъерошенным волосам, пока она неловко возилась со своим халатом, пытаясь укутаться в него до самой шеи. Разочарование и капелька смущения заставляли её чувствовать себя неуклюжей и неловкой. Она не была уверена, что сказать, и не знала, стоит ли попросить его остаться.

— Хорошо, — сказала она.

Что ещё она могла сказать? Он пришёл сюда только для того, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, и что она не осталась в одиночестве после произошедшего. Леннон чувствовала себя немного отвергнутой, смущённой и слегка измотанной. И чем бы всё это ни закончилось, он помог ей почувствовать себя лучше. Помогли разговоры, прилив похоти и оргазм. Её мышцы расслабились, а эмоции улеглись. Она проспала в его объятиях несколько часов и знала, что без проблем заснёт снова. И, по правде говоря, он был прав, уходя сейчас, а не оставаясь. Произошедшее потрясло её, а у неё было совсем мало времени, чтобы осмыслить случившееся. Ей нужно было поспать столько, сколько требовалось её телу, чтобы обрести душевное равновесие.

Эмброуз помолчал, скользнул тяжёлым взглядом по её лицу, а затем коротко кивнул.

Боже, как неловко. И всё же она не могла заставить себя сожалеть об этом. Она уже почти засыпала, и больше всего на свете ей хотелось снова упасть в постель.

Леннон проводила его до двери, где мужчина быстро обернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем закрыл его, наклонился вперёд и нежно поцеловал её в губы. Казалось, что он ведёт внутренний спор с самим собой. В конце концов, он сказал:

— Поспи ещё немного, Леннон.

Потом Эмброуз повернулся и ушёл. Она закрыла за ним дверь, недоумевая, почему это прозвучало так, будто он прощался с ней навсегда.

Лифт с грохотом остановился на третьем этаже отеля. Эмброуз вышел из кабины с пакетами с продуктами в руках и направился по длинному коридору к своему номеру. Он завернул за угол и прошёл по ещё одному короткому коридору. Он попросил на ресепшене поселить его как можно дальше от лифта, и администраторы, конечно, выполнили его просьбу.

Его мысли были заняты Леннон, тем, как она чувствовалась под ним накануне вечером. Он вспоминал её тихие стоны, отголоски которых до сих пор звучали в его голове. Он понимал, что чувствовал к ней не только физическое влечение. И если он не был уверен в этом раньше, то сейчас он знал точно. В неё очень легко влюбиться. Возможно, он уже сделал это.

Глубина его переживаний, тех, что он ощутил, когда увидел, как на неё напал тот бродяга в палатке, развеяла все его сомнения в том, что он испытывал к ней ровно такие же чувства, как к любому другому человеку, оказавшемуся в беде. То, что Эмброуз ощутил, увидев, как Леннон борется за жизнь, было глубокой, первобытной реакцией, о силе которой он даже и не подозревал.

Мужчина переложил пакеты из одной руки в другую и вспомнил ту ярость, которая охватила его, когда преступник причинил боль Леннон. Но он смог остановить себя, прежде чем зашёл слишком далеко. В каком-то смысле, это было испытанием, с которым он никогда бы не столкнулся, если бы не это конкретное обстоятельство. И он прошёл его. Он был просто в ярости и напуган тем, что девушка, возможно, получила непоправимую травму. И да, он ответил на случившееся с помощью насилия, потому что это был единственный выход в тот момент. Но всё же он сохранил контроль над своим разумом и телом, отступив, когда угроза миновала. И он не колебался с ответом, даже на долю секунды.

Он всё ещё чувствовал облегчение, наряду с беспокойством за Леннон и всеми остальными чувствами, которые она в нём будила. Ему впервые за очень долгое время больше всего на свете хотелось просто остаться в её постели, крепко сжимая её в своих объятиях. Но это было неправильно по многим причинам, и поэтому он ушёл.

Внезапно перед ним промелькнула тень, и Эмброуз замер. Его пульс участился, когда он потянулся за пистолетом. Тень вышла из-за поворота и превратилась в человека. Эмброуз медленно выдохнул, убирая руку с кобуры.

— Ради всего святого, Финч. Я бы мог тебя пристрелить.

Мужчина усмехнулся, приближаясь к нему.

— Ты не сможешь убить меня, Эмброуз. Разве ты не знаешь, что у меня девять жизней?

Он усмехнулся в ответ, а затем обнял Финча, и они оба рассмеялись.

— Да, знаю, но я не хочу забирать у тебя ни одну из оставшихся. Тебе предстоит важная борьба, и мы все рассчитываем на твою победу.

При упоминании о своём нынешнем сражении Финч снял шапку, которую носил, и провёл рукой по тому, что когда-то было короткой африканской стрижкой, а теперь превратилось в блестящую лысину.

— Рак может забрать мои волосы, брат, но меня он не заберёт.

Эмброуз улыбнулся и почувствовал облегчение от оптимизма Финча, который был необходим, если мужчина собирался победить эту проклятую болезнь.

— Заходи, — пригласил он, открывая дверь с помощью карты-ключа.

В комнате стоял затхлый запах. От стен и мебели всё ещё ощущался аромат с того времени, когда здесь ещё было разрешено курить. Это место определённо не было шикарным, но и самым худшим из тех, где ему доводилось останавливаться, его тоже не назовёшь.

Эмброуз положил пакеты с продуктами на стол и задёрнул шторы.

— На днях я познакомился с твоим сыном. Он — хороший парень.

Финч выдвинул стул из-за стола, развернул его и сел.

— Он поделился этим со мной. Сказал, что в центр заходили полицейский и агент ФБР. Я узнал этот адрес от Дока. И, да, Дариус — хороший парень. У него мой огонь, а сердце его матери. Он — произведение искусства, мужик, правда. Человек да Винчи¹⁰. Я могу просто пялиться на него весь день. — Он рассмеялся. — Это странно, да? Когда у тебя появятся свои дети, ты меня поймёшь.

Эмброуз улыбнулся, но покачал головой.

— Ой, нет, никаких детей.

— Возможно, ты передумаешь.

Нет. Только не в этом вопросе.

— В любом случае, имея такого с отца, как ты, я не ожидал бы ничего меньшего, чем получить произведение искусства в человеческом обличии.

Финч снова провёл рукой по голове.

— К счастью, ребенок был ещё совсем маленьким, когда я завязал. Если бы не...

— Эй, послушай, нет причин для сожаления, Финч. Ты очистился и вырастил отличного парня. Та другая жизнь витает где-то в тумане, не связанная с тобой.

Финч улыбнулся.

— Ты всегда умел ловко обращаться со словами. Это всё твоя начитанность. Витает где-то в тумане. Да, ты прав. Иногда легко заблудиться в «а-что-если», понимаешь? Сидя в том кресле каждую неделю, пока они закачивают химию в моё тело, у меня есть достаточно времени подумать о той альтернативной жизни. — Он сделал минутную паузу. — В основном, мне нравится думать об этом. Это заставляет меня гордиться тем, что я сам изменил свой путь. Но иногда меня бросает в дрожь, понимаешь? Этот ребенок был бы совершенно другим человеком, если бы я тогда не взял себя в руки.

— Многие люди были бы совсем другими, если бы не ты.

— Нет. Я помог лишь нескольким людям на последних этапах их пути.

— Чушь.

Финч рассмеялся, а затем прищурил один глаз.

— Всё ещё занимаешься боксом?

— Да, чёрт возьми, занимаюсь. — Эмброуз втянул голову и сделал несколько ударов в воздух. — Хочешь провести пару раундов в память о старых добрых временах? Думаешь, сможешь меня одолеть?

Финч рассмеялся.

— Скорее всего, нет. Ты в отличной форме. Я рад за тебя.

Выражение его лица снова стало серьезным, и можно было сказать, что он всё ещё смотрит на ту затянутую туманом дорогу, по которой тогда не пошёл. Эмброуз понимал его, потому что и сам иногда так делал.

— Эй, Финч, эти «а-что-если», эта другая жизнь, которая тогда оборвалась, — вот в чём смысл всего этого.

— Я знаю, чувак. Знаю. — Он встретился взглядом с Эмброузом. — Этот проект, он должен продолжаться. Нельзя останавливаться. Мы должны защитить его. Вся эта работа, все эти жизни…

— Именно это я и делаю. Я иду на большой риск. Это не может продолжаться долго, если я не хочу оказаться за решёткой. В тюрьме мне будет плохо, Финч.

— Да, я знаю. Что ты уже выяснил?

Эмброуз достал из пакета купленную упаковку из шести бутылок с водой, вытащил одну и протянул Финчу. Мужчина покачал головой, и Эмброуз открыл крышку и сделал глоток, вспоминая информацию, полученную из полицейских файлов о тех двух местах преступления.

— Таблетки почти идентичны препарату Дока. Та же маркировка. Состав тот же, как по ингредиентам, так и по силе воздействия, но ещё добавлена оболочка ЛСД.

— ЛСД?

— Да. Вне терапевтического использования такие вещи, кого угодно сведут с ума.

— Форма такая же?

Эмброуз кивнул.

— Та же форма, тот же цвет, и, как я уже сказал, идентичная маркировка.

— Это не может быть совпадением.

— Да, я тоже так считаю.

— А что означает добавление ЛСД?

— Не знаю. Может, это ошибка. Может быть, это для того, чтобы усилить воздействие или повысить вероятность достижения какого-то конкретного результата.

— А, может быть, это быть посланием?

— Какого рода посланием?

— Что этот человек знает о проекте и добавляет туда свою авторскую изюминку?

Эмброуз на мгновение задумался.

— Кстати, вполне может быть. — Возможно, это было знаком того, что этот человек не просто украл или воссоздал продукт, а каким-то образом, добавил к нему что-то новое. — Есть ещё одна вещь, которая кажется мне посланием, — разбросанные таблетки, оставленные на каждом месте преступления. Даже, если бы ты купил такой наркотик на улице, ты, скорее всего, купил бы по одной таблетке для каждого присоединившегося участника.

— Как экстази или кислота, — сказал Финч.

— Да. Это не тот наркотик, который поддерживает привычку. Это больше подарок для вечеринки.

— Да, для хреновой вечеринки.

— Ну, да. Тот факт, что было обнаружено несколько таблеток, возможно, говорит о том, что человек, оставивший их, очень хотел, чтобы мы обратили внимание на сами таблетки, а не просто на ингредиенты, которые обнаружатся при вскрытии.

— Согласен. — Финч вздохнул. — О чём ещё ты думаешь?

Эмброуз сделал ещё один глоток воды.

— Я думаю, что кто-то делает плохой макет проекта. — Именно это его беспокоило, когда он ввязывался в это дело, и именно поэтому Эмброуз пошёл на такой риск. О существовании таблеток ещё не было известно СМИ, но Док знал кое-кого в полицейском управлении, кто передал ему информацию после того, как узнал про таблетки в комнате для хранения улик. Тогда с Эмброузом связались, и он приехал в Сан-Франциско, чтобы внедриться в полицию. Ему нужно было получить на руки материалы дела и сделать несколько копий. Но не прошло и двенадцати часов после прибытия, как его вызвали на место преступления. Возможность побывать на месте убийства, которое имело сходство с тем, что он искал, была просто удачей. Но то, что это ещё больше укрепило его уверенность в том, что такое сходство было целенаправленным, чертовски его волновало. А симпатия с первого взгляда к женщине-инспектору, работавшей над этим делом, возникла на месте совершенно неожиданно.

Жизнь. Она может быть такой странной.

— Плохой макет проекта, — повторил Финч. — Значит, должны быть и другие сходства.

— Например, жертвы. Бездомные и одуревшие от наркотиков. Полиция опознала только одного и всё ещё собирает информацию о нём. Но готов поспорить на что угодно, что, как только они опознают и других, то обнаружат, что у нескольких из них диагностировано посттравматическое стрессовое расстройство. — Он сделал паузу. А, может, и нет. Вполне вероятно, его не заметили и похоронили под целым рядом других диагнозов, которые были следствием этого. — Есть доказательства того, что произошла целенаправленная регрессия, — сказал он Финчу.

На лбу Финча прорезались морщины.

— Какие доказательства?

— Детские игрушки, а также секс-игрушки.

Финч, казалось, задумался над этим.

— Некоторые люди получают от этого удовольствие. Или думают, что получают. Но, учитывая наличие фиолетовых таблеток с маркировкой «ББ» это то, что нам обязательно нужно выяснить. — Он потрогал себя за нижнюю губу. — Кто, чёрт возьми, мог это сделать, Эмброуз?

— Единственное, что я могу предположить, это то, что это был член клуба. Или участник, который поговорил с кем-то, кто не согласен с проектом.

— За почти двадцать лет такого никогда не случалось. Ты знаешь, как мы все относимся к проекту. Кто бы стал так рисковать?

— Люди — это люди, Финч. Они ошибаются и иногда доверяют не тому человеку.

Финч всё ещё выглядел не до конца убеждённым, и всё ещё был глубоко обеспокоен.

— Они бы нам сказали, — добавил он. — Они бы дали нам знать, что совершили ошибку, чтобы мы были готовы.

— Может, они даже не понимают этого.

— На данный момент мы знаем, что ситуация усложнилась.

— Могу сказать только то, что знаю на данный момент. Док разрабатывает противоядие от наркотика. По-видимому, есть соединение, которое блокирует рецепторы, участвующие в усвоении галлюциногенов. Научные данные мне не известны. Док считает, что он близок к этому, но ему ещё нужно время.

— Какой толк от противоядия, если мы не знаем, кому его давать, ведь всё уже произойдет?

То есть, когда они умрут, и будут жутко кричать.

— Это ещё одна проблема. — Эмброуз потянулся за папкой с фотографиями, которая была приложена к материалам дела. — Отнеси это Доку, возможно, он узнает их. Но на некоторые из этих фотографий довольно трудно смотреть.

Финч взял папку, но не стал её открывать.

— Я завтра отнесу их Доку. — Он вздохнул. — Что-нибудь ещё?

— Человек, которого они опознали, сказал кому-то, что нашёл чудодейственное средство от наркозависимости.

— Это может означать, что угодно. Некоторые люди называют так метадон.

— Да, я знаю.

Финч провёл языком по зубам.

— У полиции есть какие-нибудь версии?

Эмброуз сделал ещё глоток воды, затем закрыл бутылку и поставил её на место.

— Леннон, то есть инспектор Грей, предположила, что на последнем месте преступления была разыграна какая-то ролевая игра.

— Ролевая игра вполне соответствует регрессивной терапии.

— Да, — сказал он. — Она многое замечает. Сначала она относилась ко мне настороженно, но сама не знала почему.

— А теперь?

— Теперь она доверяет мне больше. — И это радовало его, но в то же время, вызывало у него чувство вины. Её инстинкты были верны, а он всё равно проскользнул сквозь её защиту.

Финч сузил глаза и слегка улыбнулся, наблюдая за Эмброузом.

— Вот чёрт. Эмброуз, она тебе нравится. — Он рассмеялся. — Вот дерьмо. Это усложняет и без того непростое дело, не так ли?

— Финч, послушай…

— Не пытайся обмануть обманщика. Разве не этому я тебя учил?

Мужчина усмехнулся, и Эмброуз помедлил, но затем рассмеялся, вздёрнув подбородок, и признавая правоту собеседника. Он никогда не умел лгать Финчу, более того, не хотел этого делать. Финч был его героем, наставником и идеалом благородного человека. Эмброуз хотел быть на него похожим, как в юности, так и сейчас.

Он откинулся на спинку кресла и вздохнул.

— Это самое ужасное. Я теряюсь в ней, — признался он. — Понимаешь, она заставляет меня забыться.

Прошлая ночь не была похожа ни на что, что он испытывал раньше. Даже после того, как Леннон уснула, он часами лежал с ней в обнимку, полностью отдаваясь моменту. Он был так чертовски счастлив, что хотелось петь или даже танцевать, или делать что-то настолько необычное, что могло бы передать то, как он изменился только от одного прикосновения к ней. От её вкуса. От тесной связи с ней. Только с ней.

И всё же он не мог действовать в соответствии со своим желанием увидеть её снова, прикоснуться к ней, потеряться в ней теми способами, которыми себе представлял.

Финч некоторое время наблюдал за ним, пока мысли проносились в его голове.

— Она заставляет тебя забыть прошлое? — спросил он. — Или делает его неважным?

Только Финч мог поразить его в самое сердце. Это был чертовски хороший вопрос, и Эмброуз взял паузу, чтобы поразмыслить над ним. И по мере того, как он делал это, в нём разрасталась надежда. Он никогда не думал, что его прошлое когда-то не будет иметь значения. В его жизни были люди, которые принимали его таким, какой он есть, за то, что он сделал. Чёрт, да у него было целая группа таких людей на быстром наборе, если бы они только ему понадобились. Но, что потрясло его до глубины души, так это то, что любое количество времени, проведённое с этой женщиной, пусть даже на мгновение, заставляет его поверить в то, что кем он был раньше, просто не имеет значения. И в эти короткие промежутки времени он чувствовал, как все его прошлые личности сливаются в одно целое, и он остаётся только нынешним Эмброузом, тем, кем так упорно пытался стать. Это внушало ему благоговейный трепет и заставляло желать того, от чего он давным-давно решил отказаться.

И это она добилась этого. Она, которая так старалась оставаться равнодушной к страданиям других и изводила себя, потому что никогда не могла этого добиться, хотя считала, что обязана.

— Возможно, и то, и другое, — наконец ответил он.

— Она знает о твоей связи с этим делом? — спросил Финч. — Знает о Джетте?

— Нет. Я не сказал ей об этом ни слова.

— Тогда расскажи мне, какая она, — попросил Финч. — Эта Леннон Грей.

Эта Леннон Грей.

Та, которая названа в честь знаменитого миротворца. Её имя даже звучало так, что он мог бы им восхищаться.

Эмброуз вздохнул и позволил себе рассказать о ней Финчу, потому что это было чертовски приятно, хотя и не должен был этого делать.

— Она очень умная, — сказал он. — Но ещё больше у неё развита интуиция. Правда, ей не очень нравится её работа. Она постоянно сомневается в себе.

И она очень красивая.

Но он не сказал этого. Это было личное. Если бы Финч когда-нибудь встретил её, что было маловероятно, он бы сам убедился в этом. Эмброузу нравились её фигура, кожа и волосы. Его привлекали её черты и выражение лица. Но даже в этом случае, все эти вещи казались ему не такими важными из того, что она из себя представляла в общем.

— Ей причиняли боль, но это не сломило её. И она из очень хорошей семьи.

Он вспомнил вечер, проведённый с Греями, и почувствовал, что это было так сюрреалистично, и одновременно было самым настоящим и тёплым переживанием, какое он когда-либо испытывал. Это потрясло его до глубины души. Люди живут так всю жизнь, окружённые искренней любовью и смехом. Эмброуз считал, что теперь у него есть такая же возможность. У него была поддержка, многие люди были готовы отдать ему последнюю рубашку, и он сделал бы то же самое для них. Но они были семьей в силу обстоятельств, которые свели их вместе на каком-то этапе в жизни. Ни у кого из них не было этого в детстве или в юности. Никто из них не был окружён любящими людьми в самое запутанное время их ранней взрослой жизни. Даже близко нет.

— Они такие замечательные, и она тоже, — сказал он.

— Семья… — сказал Финч. — Знаешь, у тебя она тоже есть.

— Да, знаю. — Он стал выше любой жалости к себе. В детстве у него не было поддержки, но теперь она у него была. И, чёрт возьми, он ценил это.

— Так какой у нас план?

— Инспектор Грей будет отсутствовать ещё, как минимум, несколько дней, — сказал Эмброуз. — Я тоже не буду появляться в участке, — добавил он. — Но мой информатор там уверяет, что всё в порядке. Короче, я действую по обстановке. — На самом деле, он импровизировал по ходу событий, добавив к этому ещё один элемент, которого не было, когда он приехал сюда. Ему не хотелось прощаться с Леннон. Ему было интересно, уловила ли она намёк на их прощание, уловила ли его переживание, что это прощание было окончательным. Можно ли каким-то образом устроить всё так, чтобы ему не пришлось навсегда расставаться с Леннон Грей? Ведь это было самым последним, что он хотел сделать.

Финч встал.

— Я, пожалуй, пойду. Я просто не мог удержаться, чтобы не заглянуть к тебе, парень. Держи меня в курсе. И, кстати, у нас встреча через две недели. Сможешь там быть? Хотя бы к концу?

— Да, я постараюсь.

Эмброуз проводил мужчину до двери, где ещё раз обнял его.

— Береги себя. — И с этими словами Финч ушел.

«Лучший путь найти выход — всегда идти напрямик».

Роберт Фрост

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

— Вот так, сделай шаг. У тебя получится. Я не дам тебе упасть.

Джетт моргнул. Он был в лесу, но не знал, как сюда попал. Он не понимал, как оказался здесь, когда и почему. Он сделал большой вдох. Воздух был прохладным, в нос ударило несколько запахов. Кажется, пахло сосной, землей и мокрыми листьями.

Внезапно он испугался и издал горловой звук, отступая назад.

— Всё в порядке. Я здесь. Я не дам тебе упасть, — повторил женский голос. — Здесь безопасно. Эти запахи безопасны. Я здесь, чтобы оберегать тебя. Ты чувствуешь мою руку в своей?

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это успокаивало его и снимало тревогу.

Вдалеке он услышал какой-то тихий глухой стук. Дышать стало легче.

— Сделай шаг вперёд, — приказала она. — Опусти ноги на землю.

Он послушался и сделал шаг. Почва под его ногами была мягкой. Кажется, эта была грязь. Он посмотрел вниз, и в поле его зрения попали голые пальцы ног. Это были его пальцы. Он пошевелил ими в грязи.

— Вот так. Ты — это ты, и твои ноги прочно стоят на земле. — Он почувствовал, как она сжала его руку. Это тоже был его якорь. — Чувствуешь, как твои ноги касаются земли? На что это похоже?

Он не знал. Не был уверен. Но ощущения были приятными, особенно когда она держала его за руку, будто обеспечивая безопасность. Он снова пошевелил пальцами ног и сделал ещё один неуверенный шаг. Он двигался, его тело касалось земли. Он как будто отделился от себя, но в то же время и нет. Он был собой. Он снова пошевелил пальцами и почувствовал, как её губы растянулись в улыбке. Вдруг он почувствовал на своей коже тепло и повернул лицо его к источнику. Солнце. Он чувствовал солнечный свет, ветерок и грязь под ногами. Он был внутри своего тела, но в то же время находился снаружи, ощущая окружающий мир. Он мог прикоснуться к нему, почувствовать его запах и ощутить его на своей коже.

И мог видеть его.

Пространство перед ним расширилось за пределы того места, где он стоял. И он увидел узкий ручеёк и небольшой каменистый берег. Рыба подпрыгнула в воздух, а затем снова погрузилась в воду, и он ощутил её скользкую чешую своей ладонью. Он чувствовал, как она извивается и бьётся. Он не знал, как и почему, но он чувствовал.

Он сделал шаг, потом другой. Женщина шла рядом с ним, не выпуская его руку из своей. Он поставил ногу на гальку, ощущая ступнёй все неровности. Открылись и другие чувства, и в его сознании мелькнул образ цветка, раскрывающего свои лепестки. Он услышал, как бурлит и плещется вода, и почувствовал её запах. Такой свежий, сладковатый, приятный.

Он вытянул ногу и окунул её в воду. Вода была холодной и каскадом стекала по его коже. Ему внезапно стало смешно. Женщина тоже рассмеялась, и он услышал, как камни хрустнули под её ногами рядом с ним. Он повернул голову, чтобы взглянуть на неё и увидеть улыбку на её лице. Её кожа казалась нежной и шелковистой, а лицо обрамлял ореол рыжих кудрей. У неё были крупные, белые зубы, а морщинки вокруг глаз расходились веером, как солнечные лучи. Она была вместе с ним, держала его за руку. Вдали слышался глухой стук. Она была хорошей.

— Замечательно, правда?

Он кивнул. В горле у него что-то заклокотало.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мама Мейзи, — ответила она, и её улыбка стала ярче.

Мама. Это слово пугало его, но он не понимал, почему.

— Можно просто Мейзи, — предложила она.

Глухой стук на заднем плане стал громче. Его лёгкие наполнились воздухом.

Он снова кивнул. Мейзи. Голос, песня, шаги вперёд и назад, — всё это была женщина по имени Мейзи. И она держала его за руку.

— Как мне тебя называть? — спросила она.

В голове у него всё поплыло. У него было имя. Кто-то дал ему имя. Женщина. Она смеялась, произнося это.

— Джетт, — ответил он.

— Джетт, — повторила Мейзи. — Хорошо, Джетт. А теперь, милый, пришло время выбрать проводника, — сказала она, ещё раз сжав его руку, когда он вынул ногу из воды и поставил её на бугристую гальку.

— Проводника? — Он услышал свой голос, который звучал непривычно. Ему приходилось выталкивать его из груди.

— Животное. Может быть, птица. Твой проводник будет с тобой, когда меня здесь не будет. Проводник никогда не покинет тебя, что бы ни случилось.

Страх. Он крепче сжал её руку.

— Но я не хочу, чтобы ты уходила.

— Пока нет. И я никогда не уйду далеко. Но я не могу пойти с тобой туда, куда тебе нужно. Только твой проводник сможет. Каким он должен быть?

Проводник? Джетт не понимал. Куда ему нужно идти? Он хотел остаться здесь, под солнечными лучами, чувствовать свою кожу, пальцы ног и руку Мейзи. Быть в безопасности и тепле. Он хотел использовать свой голос, пробовать разные слова и звуки. Почувствовать, как они двигаются по его языку и срываются с губ.

— Ты сможешь, — сказала Мейзи. — Я знаю, что ты сможешь. Сосредоточься. Закрой глаза и позови своего проводника.

Джетт сделал так, как она сказала, и закрыл глаза. Но он не понимал, на чём сосредоточиться, не знал, кого или что позвать.

— Вот оно! — сказала Мейзи. — Открой глаза. Вот оно. — Её голос звучал восторженно.

Он открыл глаза и увидел то, на что она смотрела. Белая голубка расправила крылья и вспорхнула с ветвей высокого дерева, подлетев поближе. Он удивленно моргнул, поднял руку, и голубка приземлился на его запястье.

— Голубка? — прошептал он. Птица с белоснежными перьями и блестящими чёрными глазами.

— Да, голубка, — подтвердила Мейзи, её голос был мягким и приятным. — Красивая. Голуби означают мир. Ты знал об этом?

Мир. Да. Он желал мира в том времени и пространстве, где-то в другом месте, которое сейчас не мог вспомнить.

— Мир, — тихо повторил он. Затем голубка снова расправила крылья и взмыла в небо, скользя над деревьями.

— Следуй за ней, милый. Иди.

Сообщение о том, что были найдены ещё четыре трупа, поступило на следующий день около пяти часов вечера, когда Эмброуз уже собирался выходить на ринг. Он отбросил в сторону своё снаряжение и надел брюки, рубашку на пуговицах и галстук. Затем задержался на минуту, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Леннон не будет работать ещё несколько дней, и, скорее всего, он будет на месте преступления один, хотя бы несколько минут. Он даже не надеялся, что ему представится такая возможность. Ему важно смотреть на ситуацию шире, ведь речь шла о жизнях, за которые он чувствовал ответственность.

Он взглянул на свой телефон и на мгновение задумался о том, чтобы сдаться и просто позвонить ей. Чёрт, он практически весь день бил себя по рукам, чтобы не схватить телефон и набрать Леннон, только чтобы просто услышать её голос. Но он и так уже усложнил крайне запутанную ситуацию, поэтому потянулся за курткой, бумажником и ключами и направился к двери.

К счастью, такси приехало очень быстро, и он был на месте преступления уже через двадцать минут. Заброшенное здание на Пирсе 70, расположенное в нескольких милях от центра Сан-Франциско, напоминало бывший промышленный объект и, скорее всего, когда-то использовалось для производства кораблей. Однако, очевидно, оно пустовало уже много лет, и было в аварийном состоянии. Территория была огорожена сетчатым забором, и повсюду виднелись таблички с надписью: «Проход запрещен». Очевидно, что кто-то пренебрёг этими предупреждениями.

Офицер, стоявший у двери, поприветствовал его, когда он подошёл, и Эмброуз продемонстрировал молодой женщине свой значок. Он чувствовал себя слегка виноватым. В ранние годы его несколько удивляло, как легко с помощью значка и нужного имени можно было пройти через охраняемую дверь. Но теперь он к этому привык.

— Агент Марс. Меня прислал лейтенант Берд.

Женщина отступила в сторону, и он кивнул ей, ныряя под ленту, ограждающую место преступления. Он почувствовал запах смерти ещё до того, как его мозг полностью переварил информацию. Тела. Окровавленные и искалеченные.

— Мы снова встретились, — сказала девушка-криминалист, которую, как он помнил, звали Тереза. Она стояла на коленях слева от тела.

Проклятье. Он надеялся, что будет здесь один.

— Тереза, верно?

— Да, агент Марс.

— Пожалуйста, называй меня Эмброуз. Ты давно здесь?

— Минут пятнадцать или около того. Короче, уже достаточно времени, чтобы осмотреть место происшествия.

— Предварительная причина смерти? — спросил он.

— Эти люди стали агрессивными. Все они были избиты и изрезаны. Это была рукопашная схватка, агент. На телах есть травмы от удара тупым предметом и глубокие рваные раны, а женщина, та, что у задней двери, практически обезглавлена. — Тереза указала на кровавые следы, ведущие из центра комнаты к тому месту, где сейчас лежала жертва. — Похоже, ей как-то удалось добраться до угла, там она и умерла.

Он поморщился.

— Наркотики?

— Да, те самые «Бенджамин Баттон». Они находятся там, на подоконнике.

Бенджамин Баттон.

На мгновение он растерялся. А, это она говорит про «ББ». Кажется, в полиции им дали такое прозвище, потому что понятия не имели, что означают эти буквы.

Женщина указала на пыльное окно справа от него. Двигаясь к нему, Эмброуз прошёл мимо мёртвого мужчины на полу, лицо которого застыло в том же выражении вечного крика, которое он уже видел на лице женщины по имени Чериш. Господи, на это было тяжело смотреть. Оно буквально кричало о страданиях, которые испытывал человек, делая свой последний вздох. У этого человека, а, возможно, и у других жертв, не было даже мгновения покоя, пока воздух выходил из их лёгких, а сердце останавливалось. Это очень тревожило Эмброуза, потому что это была уже третья жертва, которая выглядела точно также. Две ещё могли быть просто совпадением, но появление уже третьей такой жертвы явно означало, что какой-то дьявол придумал, как повторить ужас, пережитый этими людьми незадолго до смерти. Такое выражение лица не было естественным. Такое лицо можно было увидеть только в зеркале, когда ты просыпаешься от самого страшного кошмара в своей жизни, весь в поту, кричишь и пытаешься освободиться от невидимых рук на своей шее.

У него была идея, как это могло получиться, но она была слишком безумной, чтобы думать о ней прямо сейчас, особенно когда в воздухе витал запах страха и разложения плоти.

На пыльном подоконнике были разбросаны таблетки той же формы, с той же маркировкой, только эти были бледно-голубыми, а не фиолетовыми. Что это означало? Что кое-то изменилось? Или всё же было достигнуто?

Тереза подошла к нему сзади.

— Тот же отпечаток «ББ», но другой цвет таблеток. Возможно, тесты подтвердят, что они из другой партии. Я уже сделала снимки, но будь аккуратен, чтобы не повредить их, потому что больше я пока ничего не делала.

Он рассеянно кивнул ей. Тереза вернулась к телу, над которым работала, собирая пинцетом улики, которые складывала в пакеты. Ему нужны были образцы этих таблеток. Очень жаль, что подоконник был таким пыльным. Не было никакой возможности забрать их оттуда, не сделав это очевидным. Не говоря уже о том, что она сфотографировала их количество. Но Эмброуз оказался здесь не просто так. Ему придётся сделать это. Это не значит, что ему это нравилось. Но у него были свои цели и приоритеты.

Он наклонился, сделав вид, что внимательно разглядывает таблетки, и смахнул несколько себе в ладонь, затем повернулся и пошёл к телу в дальнем углу, на ходу засовывая их в карман.

Он переходил от одного окровавленного трупа к другому, оценивая все раны и особенности, которые мог заметить. Изучил все предметы интерьера в пределах видимости, и пришёл к тому же выводу, что и Тереза, — они использовали все доступные предметы в качестве оружия. Здесь произошла бойня.

На первых двух местах преступления было по два трупа, на третьем — три, а здесь уже четыре. Ситуация усложнялась, количество трупов росло. И в этом всём был заложен какой-то страшный смысл, который, как ему казалось, он начинал понимать.

— Все ли орудия убийства остались на месте преступления? — спросил он Терезу.

Она подняла глаза от лежащей на полу женщины.

— На первый взгляд, кажется, что все орудия на месте, и что они использовали предметы, которые просто валялись вокруг, — сказала она, жестом указывая на кусок искорёженного металла на полу у стены. С этого ракурса Эмброуз мог разглядеть кровь на остром ржавом крае. — Но пока не могу точно подтвердить. Если что, оставайся поблизости.

Эмброуз слегка улыбнулся. Это было невозможно. Он доверял первоначальной оценке этой женщины. Она казалась компетентной и наблюдательной и занималась этой работой уже давно.

Он заметил потревоженную пыль на полу в углу около нескольких опрокинутых ящиков. Следы рядом с ними, похоже, были отпечатками обуви, и выглядели, как если бы человек носил обувь с абсолютно плоской подошвой. Или, например, надел бахилы поверх обуви. Он поднял голову и увидел деревянную балку, тянувшуюся к противоположной стене.

— Тереза, ты это видела? — спросил он, оглядываясь на неё.

Женщина подняла голову и посмотрела на пол, куда он указывал.

— Отпечатки обуви?

— Да, похоже, что они принадлежат кому-то, кто был в бахилах. Детали подошвы полностью отсутствуют.

Она нахмурилась и наклонилась так, чтобы разглядеть подошвы ботинок на ногах жертвы, рядом с которой находилась. Затем окинула взглядом остальные тела.

— Я проверю их обувь, но если пыль была потревожена недавно, то она может принадлежать неизвестному субъекту. Может быть, тому, кто анонимно сообщил о происшествии? Я обязательно возьму образцы.

Эмброуз рассеянно кивнул. Возможно ли, что тот, кто дал убитым таблетки, воспользовался ящиками, чтобы с помощью них забраться наверх и положить что-то на балку? Может, записывающее устройство, за которым он позже вернулся, прежде чем сообщить об этом? Смотрел ли он запись? Воспроизводил ли кровавую бойню? Последствия резни были достаточно ужасающими. Увидеть это вживую и наслаждаться этим? Он даже представить себе не мог, насколько нужно быть больным ублюдком.

— Я пойду осмотрюсь снаружи. Может, что-нибудь замечу, — сказал он Терезе, которая снова погрузилась в работу.

— Хорошо. Увидимся, — пробормотала она.

Его желудок сжался в комок, сожаление обожгло внутренности. Учитывая все эмоции, которые он испытывал, стоя в комнате с четырьмя людьми, умершими ужасной смертью, он чувствовал, что его может стошнить. Эмброуз сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь сдержать рвоту. Хотел бы он, чтобы у него был другой выбор, а не то, что он собирался сделать.

Леннон.

Что она сейчас делала? Он представил её уютно устроившейся на диване после ужина, с пледом на коленях, и от этой картины его сердце сжалось от тоски. В отделе ещё пару часов не поймут, что он натворил. А утром её ошарашат новостями. И тогда она возненавидит его.

Когда Эмброуз переступил порог, к зданию подъехала пара полицейских машин, а двое других криминалистов, как раз, подныривали под ленту. Он поприветствовал их кивком и прошёл мимо, зайдя за угол, а затем, удаляясь, перешёл на бег. Как только он пройдёт несколько миль, он вызовет такси.

Его «работа» в полиции Сан-Франциско подошла к концу.

Солнце едва взошло, когда Леннон въехала в ворота кладбища. Припарковавшись, она медленно пошла к знакомой могиле. Остановившись перед ней, она положила руку на надгробный камень. Под её ладонью ощущался холод, и не только от ночной прохлады, но и потому, что семья Таннера выбрала красивое место для могилы в тени большого дуба.

Расстелив одеяло, которое она хранила в багажнике, Леннон опустилась на траву и провела рукой по его имени на надгробии.

— Привет, Таннер. Прости, что мы так долго не виделись.

Она протянула руку и сорвала лист с осенних цветов, посаженных перед его могилой. В отличие от неё, мать Таннера приходила сюда регулярно и следила за тем, чтобы высаженные цветы не засохли, а на его камне не было грязи и мха. Она продолжала заботиться о нём так, как только могла, и Леннон надеялась, что это хоть немного помогает ей.

— Я и твоих родителей долго не навещала.

Сколько уже прошло? Месяца три или четыре? За тринадцать лет, прошедших с момента смерти Таннера, Леннон никогда так надолго не пропадала. Сейчас ей казалось, что если она решится позвонить им, то ей придётся как-то объясняться перед ними. Поэтому она продолжала откладывать звонок. У неё не было объяснений. Она просто была занята жизнью и работой. Она думала о них, но не связывалась с ними. Даже не позвонила, чтобы поздравить их с Днём благодарения. В груди образовался комок, и Леннон почувствовала, как внутри всё затрепетало. Может быть, её занятость была всего лишь оправданием. Возможно, она хотела отдалиться от них и даже была готова двигаться дальше. И вместо того чтобы разобраться с этим, она оправдывала себя, что просто забыла.

— Я не хочу отпускать их. Это всё равно, что отпустить ещё одну частичку тебя, — сказала она Таннеру, словно он знал её мысли и наблюдал за её внутренней борьбой. — Она судорожно вдохнула. — Но иногда я задаюсь вопросом, не мешает ли это нам всем в каком-то смысле. Не является ли этот телефонный звонок каждый месяц напоминанием о той боли. Возможно, в глубине души они его боятся.

Или может, это не они, а я боюсь.

Возможно, эти звонки стали для неё чем-то вроде якоря, удерживающего боль. А она хотела отдалиться и увеличить дистанцию. Возможно, она желала узнать, как выглядит этот берег с другого ракурса. Может быть, если она будет плыть по течению, то увидит рассвет.

Она сдвинулась, сев на бедро и вытянув ноги.

— Тан, ты бы очень смеялся, если бы увидел, как я хожу по местам преступлений и стою над трупами в кабинете судмедэксперта. Помнишь, как я чуть не потеряла сознание, когда ты порезал ногу об осколок стекла на пляже? — Она рассмеялась. — Знаешь, я сильно изменилась со времён школы. Интересно, как бы изменился ты. Я скучаю по тебе. Ты ведь знаешь это?

Острота переживаний немного поутихла. Но иногда она чувствовала её волну. Например, когда задумывалась о том, кем бы он мог стать сейчас. В такие моменты ей казалось, что она теряла его вновь и вновь. Потому что она и его родители потеряли Таннера не только в девятнадцать лет. Они теряли его в любом возрасте, в котором он никогда больше не будет. И в каком-то смысле эта потеря никогда не прекращалась. Во многих отношениях она становилась всё глубже с течением времени.

Леннон никогда не забудет, как гудело электричество в ту ночь. Она понятия не имела, что было причиной. Была ли это перегорающая лампочка или короткое замыкание. Но она ясно помнила громкое жужжание и мерцание света, которые отразились на его лице, когда она в последний раз видела его живым. И даже сейчас, когда её одолевала печаль, Леннон слышала фоном в своей голове тот нескончаемый электрический гул.

Боже, они были бы женаты уже почти десять лет, если бы те их планы стали реальностью. Возможно, у них были бы дети. Они бы съездили в медовый месяц на Таити. Она бы воспользовалась паспортом, который так и остался лежать в ящике для носков. Та её версия себя вдруг показалась ей такой далёкой, сном внутри сна, фильмом, название которого она не могла вспомнить. Или песней, мелодию которой она всё ещё знала, но уже не могла напеть слова.

При этой мысли Леннон представила себе певчую птицу, о которой говорил Эмброуз, и её туманную песню, вырывающуюся из её клюва, когда она приветствовала рассвет. Она так ярко возникла в её сознании. Образ был таким прекрасным и живым, а ей всего лишь рассказали историю. Каково было бы увидеть это вживую?

Её палец остановился на последней букве имени Таннера, и Леннон поняла, что, сидя перед его могилой, размышляла об Эмброузе, о котором она никак не могла перестать думать. Хотя он даже не позвонил ей с тех пор, как они переспали.

Что ты здесь делаешь, Леннон?

— В любом случае, я работаю в паре с агентом ФБР, — быстро сказала она, будто бы отвлекая себя. — Я не знаю, как его описать. Он как будто одновременно и загадочный и невинный, грубый и мягкий. Он ходит со мной по местам преступлений и сражается с психами, накачанными наркотиками, а ещё рассказывает истории о певчих птицах и краснеет, когда моя мама говорит, что от него хорошо пахнет. Я и не знаю, что о нём думать. Ты же знаешь, какая я. Я люблю прямоту. Мне нравится или чёрное или белое. Я совсем не разбираюсь в полутонах.

По какой-то причине она представила себе, как Эмброуз Марс ест тот фруктовый салат, рассматривая каждый кусочек, словно это было крошечное чудо. А потом увидела, как он рассказывает историю о человеке, которого спас морской лев, как его мягкий голос завораживает целую комнату слушателей. Его чарующий взгляд остановился на ней, и она почувствовала себя в плену.

В конце концов, истории — это всё, что у нас есть.

— Его трудно описать, — пробормотала она. — Но я доверяю ему, во всяком случае, в профессиональном плане. Он доказал, что прикроет мне спину, если что-то пойдёт не так. Но я позабочусь о том, чтобы он больше не был вынужден это делать. Я буду гораздо осторожнее. Обещаю, Тан. — Она поднесла руку к синяку под глазом, который, как ей казалось, удалось замазать косметикой. — Этого больше не повторится.

Девушка замолчала. Как будто ей нужно было заверить Таннера в своей безопасности.

— На самом деле, я пришла сказать, что скучаю по тебе. Не хочу, чтобы ты думал, что я не скучаю. Если я не прихожу сюда часто, то это не потому, что я забыла. Я никогда не забуду тебя. Ты всегда со мной.

Она не знала, что ещё сказать ему, поэтому просто молча сидела у могилы, наблюдая, как солнце поднимается всё выше в небе, и представляя его лицо, вечно молодое и прекрасное.

«Боль — это разбивание скорлупы, в которой скрыто ваше понимание».

Халиль Джебран

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Солнце село, стало холодать, но Джетт всё равно шёл вперёд, следуя за этой изящной птицей, которая то опускалась, то поднималась, то поворачивала голову, чтобы убедиться, что он не заблудился.

«Не бойся», — говорила она ему каким-то способом, который он не знал, как объяснить, передавая сообщения прямо в его голову.

Аромат сосны усилился, а затем в нос ударило что-то ещё, смешанное с запахами земли и воздуха. Животные.

Овцы. Свиньи. Козы.

Джетт застонал и схватился за голову, когда страх обрушился на него, проникая под кожу и расплавляя кости.

Перья. Он почувствовал перья на своей щеке и шее и ахнул, слегка повернувшись, когда увидел птицу, сидящую у него на плече. Голубка издала воркующий звук, наклонила голову и потёрлась о челюсть Джетта.

Назад-вперёд. Назад-вперёд.

Тук, тук, тук.

Стук его сердца замедлился, воздух наполнил его пустые лёгкие.

Почувствуй свои ноги на земле. Почувствуй воздух на своей коже. Почувствуй, как бьётся сердце в груди.

Голубка захлопала крыльями, и он ощутил прикосновение её лапок, когда она оттолкнулась от его плеча и взмыла, паря в воздухе. Такая свободная.

Пойдём со мной.

Я не хочу.

Но ты должен. Если хочешь быть свободным, как я, ты должен. Твоя история здесь, и мы найдем её. Вместе.

Я не хочу её искать. Это не очень хорошая история.

Даже плохие истории должны быть рассказаны. Особенно плохие.

Почему?

Потому что, когда всё закончится, у истории будет начало, середина и конец. Ты увидишь её, как единое целое, и больше не нужно будет её проживать.

Но он и не жил ею, не так ли? Да и как это возможно, если воспоминания об этом приходят только в виде вспышек красного цвета и пронзительной боли? Джетт некоторое время смотрел, как его голубка взмывает ввысь и улетает прочь. Лес вокруг него померк, и он понял, что впереди начало его истории, той, которую он не знал, но и не мог забыть. У него не было желания искать её, но он также не хотел, чтобы его голубка-проводник оставила его.

Вдруг из-за дерева выскочил ребёнок, напугав его так, что Джетт отпрыгнул назад. Маленький мальчик смеялся, и его смех одновременно отдавался резким эхом и был каким-то приглушённым, как будто два разных времени столкнулись прямо перед ним. Мальчик был здесь, а он — там, а может, и наоборот. Джетт не смог разглядеть лица мальчика, прежде чем тот скрылся за другим деревом на противоположной стороне тропинки.

Иди за ним.

Я не хочу.

Иди.

Джетт поднял ногу. Казалось, она застряла в зыбучем песке. Но он поставил её перед собой, а затем поднял другую и двинулся вперёд, в тот тёмный лес, куда убежал маленький мальчик.

Снова появились запахи животных. Но он всё равно шёл вперёд, и его птица-проводник не исчезала из виду, а только опускалась и поднималась, чтобы он мог следить за ней, пока она вела его за собой.

Ферма. Он был родом с фермы, и, хотя поклялся никогда туда не возвращаться, сейчас направлялся именно к ней. Внутри него поднялось колючее чувство с привкусом соли и кислоты. Оно имело вкус его слёз и боли и ощущалось как валун, который может раздавить его внутренние органы, превратив их в кровавое месиво.

Когда Джетт заплакал, то снова почувствовал перья на своей щеке.

Туда-сюда, туда-сюда.

Он ощущал биение своего сердца, и что его ноги стоят на земле. Он продолжил путь, потому что больше идти было некуда.

Сначала показался двухэтажный дом с облупившейся белой краской и обветшалым крыльцом, стоящий перед мрачной горой, вздымающейся к небу. Он увидел старый трактор, стоящий в поле. В кабине было пусто. Небо распахнулось во всю ширь, подул ветер, который пригнул высокую траву так, что она склонилась набок, и так и осталась лежать.

Где он?

Кто?

Мой дед.

Я не знаю.

Где ты?

Где я?

Мальчик выскочил из-за трактора и побежал через поле к маленькому сараю на заднем дворе, от которого веяло темнотой и отчаянием.

Я там. В том сарае.

Покажи мне.

Джетту не хотелось показывать своему проводнику, что находится в том сарае, но он всё равно двинулся вперёд под мягкий шелест крыльев голубки, манившей его за собой.

Ноги у него снова налились свинцом, каждый шаг давался с такой тяжестью, что болели мышцы. Справа от него к забору подбежала коза, просунув свой нос сквозь прутья. Страх. Горе. Печаль. Он узнал её. Эта та самая коза, которую зарезал его дед, потому что Джетт по глупости проявил к ней любовь.

Мне жаль. Мне так жаль.

Коза издала какой-то звук, а потом повернулась и побежала прочь, прыгая и извиваясь, как это делают счастливые животные.

Внезапно поле осталось позади, и он остановился у двери небольшого здания, уставившись на грубую древесину. Несмотря на страх и тошнотворное бурление в кишках, он потянулся к двери и толкнул её. Она заскрипела на своих ржавых петлях, медленно отворяясь. Свет, приникший через дверь, присоединился к тому, что проникал через единственное пыльное окно, затянутое паутиной.

Его взгляд медленно скользнул по содержимому сарая, перемещаясь от места у двери к задней части. Трехколёсная тележка, груда обрезков дерева, четыре разбитых горшка, один из них с увядшими желтыми маргаритками. Он задался вопросом, кто выбрал этот горшок, когда тот был новым и стоял на полке магазина. Моя бабушка? Она считала его красивым? Вызывал ли он у неё улыбку? Знала ли она, что увидит этот горшок, когда он превратится в груду осколков на грязном полу в старом сарае?

Снова появился этот ветер, стонущий, сотрясающий стены сарая от сквозняков так, что Джетт подумал, не снесёт ли его. Так и должно быть. Он не имел права стоять.

На его плече снова сидела голубка, ласкала его щёку своим крылом, ворковала и напевала. Её голос был таким нежным. Он оторвал взгляд от разбитых горшков и посмотрел в тёмный угол в глубине комнаты.

Вот он я. Один.

Снежинки били его по щекам, и он не знал, когда начался снегопад, но его трясло от холода.

Он был там, и он был здесь — и в тёмном углу, свернувшись в клубок, и стоя у двери.

Вот и ты. Но ты не один.

Он задыхался, стуча зубами.

Сейчас я не один, но тогда я был один. Он закрыл меня здесь. Он оставил меня на холоде.

Почему он закрыл тебя здесь одного? — спросила его голубка-проводник.

Чтобы наказать меня.

Он подошёл к ребёнку, свернувшемуся калачиком на мешковине у задней стены, встал перед ним, глядя вниз. Он чувствовал его дрожь и страдание. Его глубокий стыд. Он чувствовал своё полное одиночество.

Чтобы заставить меня страдать.

Что ему нужно?

Одеяло. Немного еды.

Давай дадим ему это, а потом ты расскажешь мне больше.

Где я возьму одеяло или еду? Я беспомощен.

Ты не такой. У тебя есть я. Только попроси, и я всё сделаю.

Голубка исчезла на мгновение, и к тому моменту, как Джетт опустился на колени рядом с маленьким ребёнком, который был им, она вернулась с одеялом и тёплым кусочком тоста с маслом.

Он накрыл мальчика тёплым одеялом, и его глаза открылись. Мальчик уставился на Джетта, который поднёс тост к его рту, уговаривая поесть.

Расскажи мне, от чего он страдает, — сказала голубка. — Расскажи мне, что он чувствует.

И Джетт рассказал своему проводнику о холоде и боли, об одиночестве и голоде. Рассказал о двери, которая с грохотом распахнулась и показала пошатывающегося человека, очерченного лунным светом. Он чувствовал, как по его щекам стекает горячий воск, потому что он таял, растворялся, как свеча, которую бабушка жгла в окне дома, куда его не пускали. И всё же он не растворялся, потому что чувствовал, как ребенок, который был им, обнимает его, а под подбородком трепещут мягкие перья его голубя.

Туда-сюда, туда-сюда.

Он чувствовал запах холода, хвои, грязи и жира, но ещё чувствовал запах поджаренного хлеба, намазанного сливочным маслом, и ощущал его вкус на языке, когда кормил им ребёнка в своих объятиях.

Ты защищаешь его сейчас, понимаешь это? Видишь, как он смотрит на тебя, на своего спасителя? Что ты чувствуешь по отношению к ребёнку в твоих объятиях?

Джетт посмотрел вниз на маленького мальчика. Он увидел следы слёз на его маленьком личике. Он знал его боль и страх. Чувствовал те места в его теле, где ему было больно, даже самые постыдные. Он знал его надежды, которые лелеял так мало, потому что мысли о них вызывали агонию, более глубокую, чем физическая боль. Она поднималась внутри него так внезапно, что он чувствовал, как его душит боль. Джетт не знал, что ещё делать, кроме как укачивать мальчика. И он так и делал.

Туда-сюда, туда-сюда.

Что ещё ему нужно, кроме одеяла и еды? — спросила его голубка.

На тёмных ресницах мальчика блеснули слёзы, и Джетт почувствовал, как в его сердце зажёгся свет, который принадлежал и ему, и мальчику. Это потрясло его. Он никогда не чувствовал этого раньше. Но теперь он ощущал это, и не было никаких сомнений в том, что это было. Любовь. Она ожила. Она сливалась и смешивалась, переливаясь всеми цветами радуги, яркими и искрящимися, создавая другие цвета, которые взрывались и бились в такт.

Тук, тук, тук.

Растущая смесь мерцающих цветов пульсировала в воздухе вокруг него, окутывая его теплом, и Джетт чувствовал её на своей коже и в своей душе.

Любовь. Ему нужна любовь.

Что ж, хорошо, потому что ты его любишь. — Он услышал улыбку в голосе голубки. — Прижми и держи его крепче.

И Джетт так и делал, пока в том холодном, полутёмном сарае не остался только один из них.

Есть ли хоть какая-то причина оставаться здесь?

Он опустил руки. Здесь был только он, и луч солнца, пробивающийся сквозь единственное грязное окно. Джетт повернул к нему лицо и почувствовал его тепло. Пространство осветилось так сильно, что ему пришлось закрыть глаза от слепящего света.

Нет, теперь здесь ничего больше нет. Я готов идти.

Леннон свернула на Гири и целеустремлённо направилась к нескольким девушкам, которые прогуливались по кварталу в ожидании клиентов. Прошло три дня с тех пор, как она узнала, что Эмброуз Марс, или как бы там его ни звали, — лживый мошенник, которому место в тюрьме, а её пистолет и значок забрали сотрудники внутренней службы безопасности, начав расследование. Сначала она сидела в своей квартире в ошеломлённом состоянии, пытаясь осмыслить случившееся. Затем разозлилась и разбила несколько тарелок о кафельный пол. Но когда и это не помогло, она решила, что единственный способ обрести покой или восстановить хоть какую-то справедливость, — это продолжить расследование самой.

Её одурачили и обманули, и теперь она предполагала, что даже те интимные моменты, которые они разделили, были частью какого-то большого плана по проникновению в департамент, краже улик или того, для чего он, в конечном счёте, здесь появился. Это злило её, уязвляло её гордость, и, если уж быть честной, причиняло ей боль.

Эмброуз был первым мужчиной, с которым она по-настоящему сблизилась после Таннера. И хотя она чувствовала себя идиоткой из-за того, что её обманули, она также испытывала чувство вины, потому что в каком-то смысле ей казалось, что она предала Таннера, отдав часть своего сердца, которое она обещала ему, лживому преступнику.

«Просто я не умею строить отношения». Что это было? Способ предупредить её, пока он не использовал её? Намёк, который она, в конечном счёте, не поняла?

Но зачем всё это? Зачем он так рисковал? Если бы его задержали, он бы попал в тюрьму.

Боже, она чувствовала себя глупо. Такой доверчивой и жалкой. Она сводила себя с ума вопросами, на которые не было ответов. У неё вдруг появилось столько свободного времени. Конечно, она могла сидеть, размышлять и корить себя за сложившуюся ситуацию. Или можно было что-то предпринять.

Она решила, что личное расследование никому не повредит. В данный момент у неё не было полицейских полномочий, поэтому ей придётся проявлять изобретательность и смекалку. И если Марс выдавал себя за агента ФБР, чтобы разузнать больше о деле с таблетками «ББ», то, возможно, он знал что-то, чего не знала она. Вероятно, для кого-то это дело было очень важным, и о причинах такой важности полицейские пока не были осведомлены. Она была уверена, что с тех пор, как её отстранили от работы и отправили домой, за дело взялись другие инспекторы. Но это означало, что всё расследование отстает от графика, так как им придётся сначала ознакомляться с делом, заново изучать улики, ещё раз опрашивать тех, кого уже допросили и пытаться войти в курс дела. И это при том, что они расследовали ещё и другие дела.

До того, как на неё напали в палатке, Леннон успела найти кое-какие зацепки и, чёрт возьми, собиралась отбросить осторожность и проверить их. Люди, которых она намеревалась опросить, обычно не хотели иметь ничего общего с полицией, а это означало, что они могут и не заговорить с ней. Но они также вряд ли и донесут на неё, если вдруг у них возникнут какие-то подозрения. Возможно, эти зацепки никуда и не приведут. Но тогда, когда её восстановят в должности, у неё уже будет определённое преимущество. В любом случае, попробовать стоило. Кто знает, может быть, она столкнётся с преступником, известным как Эмброуз Марс, ведь если он заинтересовался делом о таблетках «ББ» настолько, что проник в полицейский департамент, то, скорее всего, он всё ещё ошивается где-то рядом. А это значит, что он тоже будет искать ответы на вопросы, какие бы цели он ни преследовал.

Как только солнце начало клониться к закату, она направилась в Тендерлойн, надеясь, что уже достаточно поздно, чтобы пробок уже не было, но ещё достаточно рано, чтобы у секс-работниц было несколько минут для разговора с ней.

Если, конечно, они вообще захотят говорить.

Но сначала она заглянула в клуб «Подвал», о котором упоминал Дариус Финчем. Это было мрачное подземное заведение, которое наверняка не пройдёт проверку на пожарную безопасность. Внутри было жутковато, но она специально пришла туда ранним вечером, чтобы через вход ещё проникал свет, а клиентов практически не было.

Ну, ты и трусиха. Ну и ладно, ей не очень-то хотелось находиться там, когда вечеринка была бы в самом разгаре, хотя она вернулась бы в клуб, если бы ей не повезло с Гири.

Было неудивительно, что одинокий бармен не дал ей никакой информации о предполагаемых женщинах, которые работали в задних комнатах. Более того, он вообще отрицал, что ему что-то известно об этом. Так что теперь она вернулась на Гири, надеясь на больший успех, чем в «Подвале».

На скамейке сидела женщина в облегающем чёрном платье, ела яблоко и что-то бормотала себе под нос, и, хотя она была одета как проститутка, Леннон решила оставить её наедине с её бормотанием. Вместо этого она подошла к женщине в обтягивающих красных шортах, которая, прислонившись спиной к фонарному столбу, курила сигарету. Но когда она попыталась заговорить с ней, женщина подняла руку, показав Леннон свои длинные острые ногти, и сказала: «Убирайся отсюда, свинья. Я не делаю ничего такого, за что твой парень не был бы рад мне заплатить». По крайней мере, Леннон не пришлось демонстрировать пустой чехол от значка и надеяться, что этого никто не заметит. Люди, живущие здесь, сразу засекли бы её. Отлично. В свете нынешних обстоятельств это упрощало ситуацию.

— У меня всего лишь несколько вопросов, — обратилась к ней Леннон.

Но женщина подняла руку и показала средний палец, а затем выкрикнула: «Пошла ты!», на случай, если Леннон не поняла этот жест.

Она вздохнула. Томми всегда лучше удавалось выудить информацию у секс-работниц. Сначала они делали ему предложение, а, когда он вежливо отказывался в своей очаровательной манере, они, казалось, всё равно стремились угодить ему любым доступным способом. А ей? Не очень.

— Какого чёрта ты смотришь? — спросила другая девушка, к которой Леннон начала подходить.

Леннон одарила её легкой улыбкой и повернула в другую сторону.

После ещё нескольких безуспешных попыток она решила, что это ни к чему не приведёт, и повернулась, чтобы уйти. Погружение в свои страдания дома не вдохновляло её, но, по крайней мере, она знала, как добиться успеха в этом деле.

— Ищешь информацию? — спросила женщина в розовой пачке и серебряных сапогах до бедра.

Леннон остановилась, в ней зародилась надежда.

— Да. У меня есть фотография. Я надеялась, что кто-нибудь на неё посмотрит. — Она начала доставать свой телефон.

— Двести пятьдесят баксов, — сказала женщина.

— Двести пятьдесят? Это...

Женщина повернулась и пошла прочь.

— Эй, у меня только двести. Это все деньги, которые у меня есть с собой.

Женщина повернулась, оглядывая её с ног до головы.

— Двести и этот чехол для телефона.

Леннон посмотрела на свой чехол, который она купила меньше недели назад почти за семьдесят баксов. Это было небольшое расточительство, но он должен был соответствовать военному стандарту, а с её работой...

— Отлично. — Она вынула телефон из чехла и протянула его женщине.

— И это ожерелье.

Леннон изумленно уставился на неё.

— Ни за что. — Это ожерелье подарила ей мать.

Женщина снова пожала плечами и зашагала прочь.

— Хорошо, — крикнула ей Леннон, и женщина снова вернулась.

Леннон отцепила ожерелье и положила его в раскрытую ладонь женщины.

— Деньги?

— Сначала ты должна посмотреть фотографию.

— Сестрёнка, я ничего тебе не должна. Наличные, — потребовала она, сделав ударение на этом слове.

Леннон снова уставилась на раскрытую ладонь женщины и потянулась к своему маленькому кошельку на цепочке с ключами, висевшему у неё на запястье. Что, чёрт возьми, она делала? Неужели она действительно собиралась отдать наличные женщине, которая уже явно её грабит? Но какой ещё у неё был выбор? Она вытащила двести долларов в двадцатках, которые сняла в банкомате по дороге сюда, намереваясь выдать двадцатки за информацию, и протянула женщине всю сумму. Затем открыла телефон и показала ей фотографию жертвы, которую до сих пор идентифицировали только как Чериш.

— Это Чериш, — сказала она, и выражение её лица изменилось, когда она поняла, что это фотография мёртвой женщины.

— Да, — сказала Леннон. — Знаешь её фамилию или где она живет?

— Понятия не имею. — Она начала отворачиваться, но Леннон мягко схватила её за руку, женщина дёрнулась, но потом повернулась к ней.

— Эта женщина была убита, — сказала Леннон. — Жестоко убита. Она была очень молода, ты знаешь это. На вид ей было не более двадцати лет. Ещё недостаточно взрослая, чтобы даже пить. Но она работала здесь, подвергая себя риску с мужчинами, которым было на неё плевать. Один из них мог лишить её жизни. Я пытаюсь восстановить справедливость. Пытаюсь сделать так, чтобы этого не случилось с другой женщиной, которая работает на этих улицах. — Она потрясла телефоном, на котором была фотография Чериш.

Женщина колебалась. Она посмотрела в одну сторону, потом в другую и вернулась взглядом к Леннон.

— Пожалуйста, — сказала Леннон. — Помоги мне заставить заплатить того, кто это сделал.

— Я действительно не знаю её фамилии. — Она снова огляделась по сторонам, словно желая убедиться, что никто не видит, как она разговаривает с очевидным сотрудником правоохранительных органов. — Но она жила на Эллис-стрит в апартаментах «Тиллс». Я не знаю номер квартиры, но знаю, что её соседку зовут Брэнди Вайн. Должно быть, это её рабочее имя, но единственное, под которым я её знаю.

Брэнди Вайн.

— Спасибо, — сказала Леннон, когда женщина повернулась и стала быстро уходить. — Я ценю это, — тихо добавила она.

«Круз»

Эпизод подкаста «Грань»

Ведущий Джамал Уитакер

— Привет. Добро пожаловать на шоу «Грань», Круз. Как дела?

— Бывало и лучше. Бывало и хуже.

Джамал улыбается.

— Приведи примеры и того, и другого.

Парень наклоняется вперёд и опирается локтями на колени. На вид ему около двадцати лет, чёрные волосы коротко подстрижены, из-под манжет рубашки с длинными рукавами выглядывают татуировки. Круз улыбается, и на его щеке появляется ямочка, отчего он выглядит ещё моложе.

— В тот день я взял свою младшую сестру на пирс, и мы часами наблюдали за тюленями. Мы так смеялись, чувак. Это был единственный раз, когда я почувствовал себя свободным. Да, это был отличный день. — Он чешет затылок. — А худший день — это день, когда я убил свою сестру.

Джамал поднимает брови.

— Ты действительно убил свою сестру?

— С тем же успехом мог бы. Я не смог её спасти, и она умерла из-за меня.

— Как она умерла?

— От передозировки.

— Ты считаешь себя виноватым за передозировку сестры?

— А кого ещё? Я был единственным человеком, который присматривал за ней.

— Сколько тебе было лет, когда она умерла?

— Мне было шестнадцать. Я отбывал срок в колонии для несовершеннолетних за какую-то ерунду. Если бы я был на свободе, она осталась бы жива. Я бы позаботился об этом. Я сказал ей, что всегда буду рядом, чтобы защитить её, но у меня ничего не вышло. Вот и всё. Ей было всего четырнадцать лет, чувак. Какой-то ублюдок накачал её. Всего один раз, и этого было достаточно.

— Мне очень жаль.

Он кивает, и на минуту опускает голову, прежде чем снова поднять глаза.

— Какой была твоя жизнь дома, Круз?

— Дома? У меня никогда не было дома. Нас с Марией отправили в приёмную семью в Аризоне, откуда мы родом, когда мне было восемь, а ей всего шесть. Наша мама... В общем, не хочу о ней говорить. Нас поместили в систему, а потом одиннадцать раз перевозили, пока, в итоге, не разделили. — Он на мгновение отводит взгляд, а затем ругается себе под нос. — Я сказал себе, что смогу справиться с чем угодно, с любым дерьмом, которое эти ублюдки творили со мной, пока я был рядом с ней, чтобы защитить её.

— С чем тебе пришлось столкнуться в приёмной семье?

Он выдыхает и откидывается назад, снова глядя вдаль.

— С чем пришлось столкнуться? Некоторые из них морили нас голодом. Мы жили в одном месте, где на холодильниках висели замки. Нас пороли, били по рукам, связывали. Был один чувак с сигаретами... — Он замолкает, потом слегка качает головой. — В общем, я всегда чувствовал, что у меня есть цель, пока Мария не умерла. — Он затихает на минуту. — После смерти сестры я вступил в банду. После её передозировки у меня внутри будто вспыхнула ярость, понимаешь? — Он поднимает кулак и слегка постукивает им в области сердца. — Как будто мне уже было на всё наплевать.

— Ты всё ещё в банде?

— Нет. Именно поэтому я переехал сюда, в Сан-Франциско. Чтобы уйти от всего этого. Но, чувак, от себя не убежишь.

— На чём ты сидишь, Круз?

Он с шипением выплёвывает слова сквозь зубы.

— Героин, в основном.

— Ты бы хотел завязать?

— Конечно. Я хотел бы стать чистым. — Он замолкает на мгновение. — Хотел бы, чтобы Мария мной гордилась. Если она смотрит на меня с небес, я бы хотел, чтобы она сказала: «Эй, это мой сильный брат, и он справился со своим дерьмом. Он — молодец».

Лицо Круза искажается, и он опускает голову на руки.

— Выключи это дерьмо, — говорит он, махнув рукой в сторону камеры. — Я передумал. Я больше не хочу ничего говорить.

Эмброуз сидел в конце бара на том месте, куда не доходил тусклый свет. Он устроился лицом к двери, к которой вела небольшая лестница. Благодаря такому обзору и свету с улицы он мог увидеть любого вошедшего человека раньше, чем он увидит его. Он уже приметил служебный выход в задней части здания, через который можно будет выскользнуть в случае необходимости.

Конечно, ты всегда думаешь о возможных путях отступления.

Во-первых, это уже стало привычкой. Его работа была связана с риском, и он всегда должен быть начеку. Но, кроме того, у него было ощущение, что сейчас инспектор Леннон Грей будет работать над этим делом ещё усерднее, чем раньше. Об этом говорил инстинкт, которому с годами он научился доверять. Но Эмброуз также знал, что расстроил её своим обманом, и она захочет узнать, почему он поступил именно так.

Он чувствовал себя чертовски виноватым из-за этого. Вдобавок, её временно отстранили. Об этом ему рассказал его источник в полиции Сан-Франциско. Она не заслуживала того, чтобы её обманывали, а он завёл их отношения дальше, чем было нужно, пусть и не так далеко, как ему хотелось бы. Он всё усложнил и устроил ей неприятности, но и себе тоже.

Так что да, он был готов поспорить на что угодно, что даже без полицейских полномочий она будет упорно работать над этим делом. Обида и гнев усилят её стремление узнать ответы. Но он должен был найти эти ответы первым, и, чёрт возьми, собирался это сделать.

Что касается этой конкретной зацепки, то ей будет трудно получить здесь информацию. Леннон Грей излучала порядочность, закон и порядок, независимо от того, было ли у неё оружие или нет. И он сомневался, что она знает, как избавиться от этого и сыграть другую роль.

Ему не нравилось, что она находится без охраны в криминальных районах города и в барах, подобных этому. И он сам был в этом виноват, поэтому ему нужно было работать ещё быстрее, чем раньше.

Хорошо, что он уже был на шаг впереди неё. Док узнал Чериш, и у него было её имя. Чериш Олсен. Она прошла несколько испытаний, но в итоге не стала подходящим кандидатом для проекта. Она ушла куда-то ещё? Откликнулась на другое предложение? Имеет ли это место какое-то отношение к делу? Эмброуз не знал, но решил, что стоит заглянуть за занавес.

К нему подошёл бармен, кивнув подбородком к нетронутому виски.

— Полагаю, раз ты здесь не для того, чтобы пить, значит, ты пришёл за чем-то другим?

— Возможно. Что ещё вы здесь предлагаете?

— Я просто разношу напитки. Об этом тебе придётся спросить у Карло. Он в задней комнате. Красная дверь. Я позвоню ему и предупрежу, что ты придёшь. Тебе понадобится вот это. — Бармен положил на стойку ключ, и Эмброуз посмотрел на него, затем взял и сжал в кулаке.

— Спасибо.

Эмброуз встал, когда бармен достал из кармана телефон и начал набирать номер. Вместо того чтобы направиться по коридору, в конце которого находилась большая дверь и, вероятно, туалеты, он прошёл небольшое расстояние до двери в углу. Эмброуз подёргал ручку, и, обнаружив, что дверь заперта, воспользовался ключом, который ему только что дали. Коридор, в который он попал, был тусклым, над ним мерцала единственная лампочка, придавая пространству жутковатый вид. В конце коридора находилась красная дверь, и Эмброуз направился к ней, по пути заглядывая в другие комнаты, откуда доносились приглушённые звуки секса и рыданий. От этих звуков Эмброуз поморщился и сжал кулаки.

После того, как он постучал в красную дверь, её открыла женщина в белом бикини и туфлях на платформе. Выражение её лица оставалось скучающим, когда она отступила в сторону, пропуская его внутрь. За большим письменным столом лицом к нему сидел мужчина.

— Карло?

— Да, присаживайся, — сказал Карло.

Женщина в бикини опустилась на кушетку у стены справа от него, а Эмброуз сел в кресло перед его столом, на которое указал Карло.

— Чем могу быть полезен?

— Я здесь, потому что у меня особый аппетит, — сказал он.

Карло откинулся на спинку кресла, не выглядя впечатлённым.

— Разве не у всех нас? — Он подался вперёд, переплетая пальцы. — Мы не поставляем сюда детей. Только насилие. Если нужны несовершеннолетние, то на Полк-стрит есть детская площадка

Детская площадка.

Он сглотнул ярость, поднявшуюся в его груди от этих двух слов.

— Нет, никаких детей.

— Хорошо. Нашим девушкам и нескольким парням, если тебе так больше нравится, больше восемнадцати лет, и они охотно принимают участие в происходящем.

Он скривил губы, надеясь, что ему удалось изобразить подобие улыбки.

— Это всё, что я ищу. Однако, я предпочитаю немного «тёмные» вещи.

Мужчина наклонил голову.

— Если зайдёшь слишком далеко, то наши дела закончатся.

— Что значит слишком далеко?

— Всё, что усложнит мою жизнь или приведёт сюда власти, ясно?

Эмброуз кивнул.

— У нас есть врач, готовый приехать на дом, но он может починить только то, что возможно, так что не переусердствуй. Если одна из моих девочек попадёт в больницу, то нам конец.

— Я понимаю.

Карло пододвинул к нему папку. Эмброуз посмотрел на него, затем указательным пальцем открыл её и стал листать. Гнев закипал в его жилах, когда его глаза натыкались на одну женщину за другой. «Мясо». Этих женщин считали «мясом». Их характеристики были размещены рядом с их фотографиями, на которых один чувственный взгляд сменялся другим. Улыбки выглядели настолько натянутыми, что он удивился, как на их губах ещё не появились трещины.

Под снимками были перечислены действия, в которых они согласны были участвовать, и стоимость каждого из них. Связывание, удушение, порка, укусы, зажимы… Следующая категория называлась «Игра на грани» и включала в себя очень дорогие варианты, такие как электричество, огонь, подвешивание и ножи.

Эмброуз пролистал оставшиеся страницы, а затем пододвинул книгу обратно к Карло.

— Один из ваших клиентов, мой хороший друг, упоминал девушку. Её зовут Чериш. Я не вижу её здесь, но её очень рекомендовали.

Карло посмотрел на него с подозрением.

— Чериш здесь больше не работает. Она уволилась. Сучка решила, что она слишком хороша для этого места. — Его губы растянулись в улыбке, показав ряд крупных зубов.

— Могу я как-нибудь связаться с ней?

— Думаешь, я помогу тебе вывести свои дела за пределы моего клуба? Иди в жопу. Ты сам по себе.

— Если я...

— Проваливай. Я не даю вторых шансов.

Эмброуз вздохнул, поднимаясь на ноги. Он предположил, что мужчина попытается избить его из-за зря потраченного времени. Но он весил около сотни фунтов, а единственным его «помощником» в офисе была миниатюрная женщина в бикини.

Этот мужик сидел в подсобке и наживался на продаже женских тел. Полиция перестала разбираться с проституцией, большинство окружных прокуроров всё равно не возбуждали дел. Эмброуз не мог помочь женщинам из этой папки, и, скорее всего, большинство из них сказали бы, что им не нужна никакая помощь. Лучшее, что он мог сделать, — это помочь тем, кто хотел помощи, чтобы ещё одно поколение жертв не оказалось в этой папке, выставленными на продажу.

По крайней мере, тут он узнал, что Чериш решила, что ей нужно что-то другое, чем то, что предлагали эти задние комнаты. И, к сожалению, она столкнулась с чем-то гораздо более худшим.

Эмброуз повернулся и вышел из этого проклятого офиса, пройдя через бар, где никто даже не поднял на него глаз.

«Мужайся, дорогое сердце».

К.C. Льюис

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Голубка летела над грунтовой дорогой, ведущей от фермы. Она периодически взмывала ввысь, но никогда не исчезала из виду. Джетт следовал за своим проводником. Когда он чувствовал себя испуганным или растерянным, она тут же присаживалась к нему на плечо, и её пёрышки прижимались к щеке, успокаивая его.

Туда-сюда, туда-сюда.

Благодаря птице, он оказался в маленьком городке, где когда-то учился в школе. Джетт прошёл через игровую площадку, и перед ним возникли туманные образы детей, которые бегали, качались на качелях и карабкались по металлическим конструкциям. В его ушах звенел их смех. Он видел переплетающиеся световые нити, соединяющие каждого ребёнка с другим, и светящиеся в воздухе цифры со странными наклонами и двойными линиями, значения которых он не понимал. Но каким-то образом Джетт догадывался, что, на самом деле, это не числа, а какой-то незнакомый ему язык, который его мозг преобразовал в узнаваемый образ цифр.

Одна из теней была его детским «я», одиноко сидящим на скамейке и пытающимся стать невидимым. Джетт присел рядом с ним и взял его за руку. Ему было больно, и от него неприятно пахло.

Другие дети сторонились его, потому что он был странным и вонючим. Иногда мальчик толкал других детей и кричал, когда они подходили к нему сзади. Они не понимали, почему он кричит в этот момент. Но причина определённо была, хотя Джетт не мог её назвать. Это была тайна, под тяжестью которой похоронил его дед. Он не хотел её хранить, но не было способа выбраться из-под неё, и чем дольше он молчал, тем тяжелее она становилась.

Она питалась им, и всё больше росла. Давила и сжимала его. Была такой удушающей, что слова застревали в горле. Иногда Джетт представлял себе эту тайну, как гигантское чудовище, обвивающееся вокруг него. Его щупальца проникали в его тело точно так же, как это делал его дед. Вот только чудовище было невидимым. Оно скользило по его костям и мышцам, сдавливало органы и проникало в мозг. И он не мог избавиться от него, потому что, в каком-то смысле, сам стал им. Монстр был плохим, и он был плохим, и Джетт не мог отличить одно от другого. Чудовище заставляло его тело делать то, о чём он его не просил. Он вскрикивал и сопротивлялся, когда его пугала самая незначительная вещь. Часто он вообще ничего не чувствовал и царапал кожу, чтобы понять, жив ли он ещё. И даже тогда, он не понимал, жив ли он в действительности, так что, возможно, они уже был мёртв. Может, бесконечная и вечная боль — это и есть наступившая смерть? Это и было самым страшным.

«Ш-ш-ш. Пошевели пальцами ног. Почувствуй землю под ногами», — утешала его голубка, проводя перьями по его щеке и успокаивая его разум.

Туда-сюда, туда-сюда. Тук, тук, тук.

Джетт так и сделал, и земля будто приковала его к себе. Он был в своём теле, стоял на земле, у него были пальцы, которые могли двигаться, и сердце, которое стучало в том же ритме, что и далёкие удары, слышавшиеся где-то в воздухе.

Тук, тук, тук.

Мы закончили здесь?

Странные цифры сливались друг с другом в воздухе, превращаясь в другие цифры, а затем стекали вниз, как капли дождя. У него мелькнуло смутное понимание, что эти числа объясняют всё. Но он не мог понять их, так что это не имело значения. Туманные образы детей, которые не понимали его боли, растаяли, растворились в воздухе и были унесены ветром. Джетт сжал руку мальчика, который был им, и тот повернулся, а затем положил голову ему на грудь и слился с ним.

Закончили.

Он последовал за своей голубкой-проводником к средней школе и кегельбану, где когда-то работал. Он видел себя одновременно здесь, там и везде. Наблюдал за своими счастливыми и грустными моментами. Он причинял боль людям, но они не знали, почему. Наблюдал за тем, как пьёт своё первое пиво, вспоминал, как притупилась боль и наступило благословенное забытье. Видел, как осыпает ужасными оскорблениями свою подружку, которая дразняще схватила его за задницу, когда они целовались, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь прикасался к нему там, а особенно в минуту слабости, когда он терял бдительность. Он любил секс по той же причине, что и пиво, — за то забвение, которое он приносил. Но у него было слишком много триггеров, и она перешла один из них. Девушка плакала, и он извинялся, но после этого больше с ней не разговаривал. Он не смог, стыд был слишком велик. Джетт положил руку ему на плечо и сказал, что всё в порядке, и тот парнишка, который был им, слился с ним.

Джетт последовал к старой мельнице, где он каждый день ловил кайф, потом к автобусной станции, где на последние деньги, которые не потратил на наркотики, купил билет, который увёз бы его куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Например, в Сан-Франциско, в город на берегу пролива с «Золотым мостом», который, на деле, оказался вовсе не золотым.

Джетт зашёл в автобус, направляясь к самому себе, к молодому человеку, который съежился на заднем сиденье, пытаясь стать, как можно меньше.

Но тут его внимание привлекла красная вспышка, и он повернулся. Сердце заколотилось о рёбра, когда он увидел маленького мальчика, вышедшего из-за колонны.

«Ш-ш-ш», — сказала его проводник, проведя перьями по щеке.

Туда-сюда, туда-сюда.

Тук, тук, тук.

Его сердце замедлилось. Он чувствовал прикосновение перьев и землю под ногами. Он моргнул, но мальчик остался на месте, не сводя с него взгляда.

— Помоги, — прохрипел мальчик. — Помоги мне.

Дверь, ведущая внутрь одноэтажного чёрного здания, стоящего между двумя автостоянками, была распахнута настежь.

— Эй? — крикнула Леннон, просунув голову внутрь и оглядываясь по сторонам.

Прямо перед ней была стена, а справа — ещё одна. Даже при распахнутой двери, коридор, находящийся слева, был погружен во тьму. Девушка помедлила, но затем шагнула внутрь и направилась в сторону небольшого свечения.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Предварительно Леннон нашла в интернете тот подкаст, о котором упоминала Брэнди, и прочитала, что его ведущим был мужчина по имени Джамал Уитакер. Оказалось, что он берёт интервью у людей, которые живут или работают на улицах, включая проституток, сутенёров и наркоманов.

Она поискала подкаст с Чериш на сайте, но не нашла никого с таким именем, хотя несколько молодых женщин были похожи на неё. Однако, благодаря Брэнди, у неё было ощущение, что она на верном пути, и ей не терпелось поговорить с ведущим.

Девушка услышала встречные шаги и резко остановилась, когда из-за угла показался мужчина, и слегка отступила назад.

— Ой, привет! Извините, я монтировал видео. Мне показалось, что я кого-то услышал, а потом... — Он покачал головой и протянул руку. — Привет, я — Джамал Уитакер. Чем могу вам помочь?

— Здравствуйте, мистер Уитакер. Я — инспектор Леннон Грей из полицейского департамента Сан-Франциско. Могу я задать вам несколько вопросов?

Пожалуйста, только не просите показать мои документы.

— Инспектор? Какие-то проблемы?

— Нет. Ваше имя просто всплыло в ходе расследования.

— О, да, конечно. Как я уже сказал, я сидел и монтировал видео. Пойдёмте. Я включу здесь освещение.

Джамал щёлкнул выключателем, и свет залил небольшое помещение. Прямо перед ней стоял единственный обитый бархатом диван и журнальный столик, а сбоку от него — камера. Вся студия была компактной, даже с мини-кухней справа. Лишь один предмет в комнате был массивным — компьютер, стоящий на столе неподалёку, на экране которого застыло изображение старика, сидящего на бархатном диване. Леннон на мгновение задержала взгляд на неподвижном снимке. Старик выглядел совершенно неуместно на несколько вычурном предмете классической мебели, и что-то в этом несоответствии её зацепило.

— Могу я предложить вам кофе? Или бутылку воды?

— Нет, спасибо.

— Не хотите присесть? — спросил Джамал, махнув рукой в сторону пластикового стула возле рабочего стола. На столе были разбросаны бумаги, и она узнала красочное приглашение на ужин по случаю вручения премии, которое также висело на доске объявлений «Гилберт-хаус».

— Нет, всё в порядке, — сказала она. — Я не отниму у вас много времени. — Леннон оглянулась на диван. — Не знала, что в подкастах используется видео.

Джамал опёрся на край стола и скрестил руки на груди.

— Да. Популярность подкастов растёт. В некоторых случаях визуальный контент гораздо интереснее. Я беру интервью у самых разных людей, и аудитория лучше воспринимает, когда видит человека, который рассказывает свою историю.

В этом был смысл. Можно получить ещё больше информации о человеке, просто наблюдая за его мимикой, движениями тела и прочими невербальными знаками. Лично её всегда больше привлекал визуальный материал, чем только голос героя. К тому же, если Джамал брал интервью у людей, живущих на улице, то слушатели, знакомясь с их историей, естественно, захотели бы узнать, как такой образ жизни повлиял на их внешность.

— Один из ваших недавних гостей мог быть жертвой убийства.

— Чёрт, — выдохнул Джамал. — Не могу сказать, что я сильно удивлён. Люди, у которых я беру интервью, обычно ведут довольно рискованный образ жизни.

— Знаю. Смерть этой женщины почти наверняка не связана с вами, но я не нашла её историю на вашем сайте. Надеюсь, вы сможете дать мне какую-то информацию о ней.

— Конечно. Как её звали? Её имя? Я не спрашиваю фамилий у героев. И часто имя, которое они мне называют, это прозвище, псевдоним или кличка в банде.

— Чериш.

Он прикусил губу.

— Чериш... — Он встретил взгляд Леннон. — Молодая проститутка?

— Да, она.

— Я брал у неё интервью, вроде три или четыре месяца назад.

— Да, так сказала её соседка.

Он оттолкнулся от стола, подошёл к своему креслу, сел и начал печатать на клавиатуре.

— Да, я помню её. На той неделе у меня было довольно много интервью, и когда такое случается, я обычно откладываю публикации. Какая у вас электронная почта? У меня все интервью лежат в облачном хранилище, и я могу отправить вам ссылку.

— Спасибо, мистер Уитакер.

— Джамал.

По крайней мере, в отделе не конфисковали её визитки. Она протянула ему одну из них, чтобы он мог посмотреть адрес её электронной почты. Через несколько минут мужчина поднял глаза от своего компьютера.

— Отправлено.

— Спасибо. Есть ли ещё какие-нибудь видеоматериалы, которые вы записывали в то же время, когда снимали Чериш, и которые вы ещё не выложили?

— Нет. Я выложил все, кроме видео с ней, поэтому и вспомнил её. Остальные, самые актуальные, есть на сайте. Последние шесть недель я был в Лос-Анджелесе на съёмках, но в ближайшие пару дней я возобновлю съёмки интервью здесь.

— О, значит, это не единственная ваша работа? — Она обвела рукой студию.

— Хотелось бы. Я нахожу в этой работе большое удовлетворение, но, учитывая арендную плату, она не покрывает все мои счета. Я беру достаточно проектов, чтобы зарабатывать себе на жизнь. И, конечно, доходы от рекламы тоже помогают. Может быть, когда-нибудь я смогу заниматься только этим.

Когда она кивнула, мужчина снова взглянул на её карточку.

— Леннон, — сказал он. — «Представь, что все люди живут в мире»¹¹.

Она рассмеялась.

— Точно. Вы бы понравились моей маме.

Он улыбнулся.

— Отличное имя. И надеюсь, что рассказ Чериш о себе как-то поможет вам. Я помню, что она была очень потерянной, с запутанным прошлым. Не то, чтобы это было необычно. Я занимаюсь этим уже почти два десятка лет, но всё ещё не привык. — Он жестом указал на её телефон. — В любом случае, вы услышите подробности.

— Пока я здесь, можно показать вам несколько других фотографий? Может, вы узнаете кого-то на них?

— Да, конечно.

Леннон открыла на телефоне фотографии других жертв и показала их Джамалу.

— Эта выглядит знакомой, — сказал он, когда она дошла до пожилой женщины, которая была обнаружена на месте преступления вместе с Чериш. — Но не могу сказать наверняка. Я опросил тысячи людей и провожу много времени в Тендерлойне, так что лица могут примелькаться. Извините.

— Ничего страшного. Я изучу ваш сайт ещё раз. — Ей не хотелось этого делать. Просто даже пролистать один раз было тяжело. — Могу я спросить, зачем вы это делаете? Должно быть, это довольно угнетающе — слушать целыми днями душераздирающие истории людей, у которых действительно ужасная жизнь.

— И да, и нет. Через мою дверь проходят настоящие выжившие, независимо от того, живут они на улице или нет. Независимо от того, называют ли их другие сумасшедшими или нет. И думаю, что могу с уверенностью сказать, что многие из них были бы названы серьёзно травмированными. Но некоторые из них сумели выработать невероятную тактику выживания. Эти люди прошли через такие битвы, которые большинство из нас даже не могут себе представить, инспектор. В домах по всей Америке прямо сейчас идёт тихая война. Дети получают травмы, с которыми потом взрослые не знают, как справиться. Эти люди ранены душевно, и в этой студии я узнаю, почему. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь разберётся, что делать дальше.

Действительно, что делать дальше? Этот был вопрос на миллион долларов. Не только потому, что страдали дети и взрослые, в которых они вырастали. Но и потому, что травмированные люди порождали ещё более травмированных людей, и цикл продолжался, значительно увеличиваясь со временем. Она видела бесконечные списки видеозаписей людей, живших на улицах на сайте Джамала.

— Куда они обращаются за помощью? — спросила она. Леннон знала, куда их отправляет полиция. В психушку или приют. Или иногда в такое место, как «Гилберт-хаус», если там была свободная койка. Но она также знала, что чаще всего через несколько дней всё возвращалось на круги своя, она видела этих самых людей на прежнем месте.

— Это не мой путь, — сказал Джамал. — Я лишь делюсь их историями, а потом могу только надеяться, что они сами найдут помощь, которая им нужна, или примут её, если им будет предложена правильная помощь.

Она лишь кивнула. Правильная помощь. Но что это такое? Ей казалось, что никто не знает.

Эмброуз сел на край кровати и провёл руками по волосам, а затем помассировал плечи, пытаясь ослабить напряжение в шее. Он всё ещё был потрясён тем, что увидел, когда вошёл в квартиру, где Брэнди умерла от передозировки. И дело было даже не в самой передозировке. Он видел несколько таких случаев на своем веку. Дело в том, как маленькая девочка плакала над трупом своей матери. Как долго она была там одна? И сколько раз будет возвращаться к тем травмирующим дням в своих ночных кошмарах?

С годами он научился расставлять акценты. Это был необходимый навык, когда речь шла о работе, которой он занимался. Если бы он взвалил на свои плечи весь мир, то оказался бы бесполезным. А это не пойдёт на пользу никому, и, в первую очередь, ему самому.

Мужчина встал, подошёл к мини-холодильнику в своей комнате и взял бутылку воды. Затем достал из портфеля папки с делами и разложил на кровати фотографии жертв с мест преступлений.

Он окинул взглядом груду файлов, фотографий и отчётов, лежащих слишком близко друг к другу, чтобы их можно было, как следует, разглядеть. Разочарованно вздохнув, он снова потянулся к портфелю и достал рулон скотча, который бросил туда на случай, если понадобится визуализировать украденные бумаги.

Эмброуз отодвинул стол и одну за другой приклеил к стене все улики, включая статьи из интернета, которые распечатал ещё до приезда в Сан-Франциско. Он слышал, что подобные стены называли «конспирологическими досками» или «картами убийств». Следователи давали им самые разные названия, а некоторые даже использовали нитки, соединяющие одно дело с другим. Но как бы их ни называли, они работали. Иногда можно было обнаружить то, что никогда бы не заметили ранее, что самое важное находилось прямо перед носом.

Это необязательно произойдет сразу после того, как человек разместит улики на стене. Смысл был в том, чтобы запечатлеть всю информацию в памяти и дать мозгу возможность разложить всё по полочкам и постепенно установить связи. Иногда какая-то догадка просто мучила его по причинам, которые он сам не мог сформулировать. Мужчина пришёл к выводу, что в девяносто девяти процентах случаев гипотезы сбывались независимо от того, мог ли он объяснить, как его мозг установил связь или нет. Разум был довольно удивительной штукой.

Он подался вперёд, читая отчёт о светло-голубой таблетке, найденной на месте последнего убийства. Эмброуз отнес её в лабораторию, где работал человек, которому он доверял, и сделал анализ. Ингредиенты были те же, что и в бледно-фиолетовой таблетке, только в другой дозировке. И так же, как и фиолетовая, эта таблетка имела уникальную оболочку из ЛСД.

Наркотик, найденный на месте преступления, превратился из оригинальной формулы Дока в нечто иное. Первый вопрос, который он обсуждал с Финчем, но на который он так и не получил ответа, заключался в том, откуда человек, который этот наркотик изготовил, знал точную формулу. Препараты Дока строго контролировались. Изготавливалось лишь очень небольшое количество препарата про запас на случай, если один из них будет испорчен каким-то образом. А если этого не происходило, они немедленно уничтожались. Второй вопрос — почему поменялась формула?

Эмброуз переводил взгляд с одной жертвы на другую. Этот леденящий душу безмолвный крик снова холодил его кровь, ему хотелось отвести взгляд. Но эти люди всю жизнь «кричали» о своей боли, так или иначе, и все вокруг отворачивались. И он принял решение не следовать их примеру.

Мужчина составил список предметов, найденных на каждом месте преступления, и теперь просматривал их. Ремень. Бейсбольная перчатка. Несколько бутылок «Клубничного дайкири» в охладителях для вина, которые были найдены на первом месте преступления. Алкогольные напитки на вечеринке с наркотиками не были неожиданностью. Но неужели люди до сих пор пьют охлаждённое вино? Он не мог этого знать, поскольку отказался от алкоголя много лет назад. Впервые увидев пустые бутылки на фотографиях с уликами, он предположил, что это потому, что этот алкогольный напиток был дешёвым и продавался в любом магазине в городе. Он вспомнил, как в его юности девушки пили розовое вино за пять долларов, и не потому, что оно было хорошим, а потому, что это вино было дешёвым и по вкусу напоминало фруктовый пунш.

Имена жертв не были известны, и он не мог спросить у тех, кто с ними веселился, был ли это обычный выбор коктейля или нет. Но что-то в этом выборе ему показалось не так.

— В чём же дело? — спросил он вслух, вспомнив, как Леннон спросила его, не против ли он, чтобы они могли подкидывать друг другу идеи. Вообще ему нравилось это предложение. А может, ему просто нравилась она. Сейчас ему этого не хватало. Он скучал по ней, хотя было непонятно, как можно скучать по человеку, которого он едва знал. Но факт оставался фактом. Возможно, это ещё одна из тех связей, которые установил его мозг или, возможно, какая-то другая часть его психики, Эмброуз не мог этого объяснить, но не сбрасывал со счетов. Эта девушка влияла на него так, как мало кто влиял.

Он вздохнул. Ему придётся научиться жить с этим, как он научился жить со многими другими вещами. Скорее всего, она не только ненавидит его до глубины души, но и наденет на него наручники и бросит в тюрьму, если ей представится такая возможность.

Странно, но эта мысль заставила его улыбнуться. Не образ его за решеткой, а пыл и одержимость Леннон. Но ей, вероятно, сейчас было больно, и ему это не нравилось. Это, вероятно, было то единственное, о чём он сожалел. Ему пришлось обмануть Леннон, заставить её довериться ему, хотя он не был достоин её доверия.

— Думай только о деле, — пробормотал он себе под нос.

Сосредоточься.

Эмброуз снова посмотрел на свою доску, просматривая другие найденные предметы. Бейсбольная перчатка была немного странной находкой, но её обнаружили вместе с жертвами в парке, так что вполне возможно, что она и не была частью преступления, а просто в какой-то момент её обронил ребенок.

Его взгляд переместился вправо, где были наклеены фотографии предметов с предпоследнего места преступления. Там были и детские игрушки, и секс-игрушки, а ещё на тумбочке лежали сигареты. Поначалу они казались вполне безобидными, даже ожидаемыми на фоне подобной сцены. Но сейчас его внимание привлекла марка сигарет. Это был «Парламент Лайт 100». Он никогда не слышал об этой марке, поэтому достал телефон и поискал их в интернете. Они всё ещё были в продаже, но относились к наименее популярным маркам. И что ещё было странным, они стоили дороже, чем обычные «Мальборо» или «Кэмел».

Мужчина слегка постучал телефоном по ладони.

И охладитель для вина, и марка сигарет, хотя и были найдены в двух разных местах, оба этих предмета показались ему странными. Они казались специфическими и не обязательными для жертв. Какой молодой бездомный выберет сигареты более дорогой и труднодоступной марки? Вероятно, не многие. И даже если они их украли, то откуда? У большинства из них не было средств, чтобы перемещаться далеко от своего места обитания.

У него не было материалов дела по четвёртому эпизоду, но он лично находился там и запомнил, что там было. Верёвка лежала на полу рядом с жертвой-мужчиной, как и пара свечей зажигания. Опять же, в пустующем промышленном здании, где на соседней стоянке были брошены старые развалюхи, подобные вещи не были чем-то необычным. Но у него было стойкое ощущение, что их не просто использовали в качестве оружия, когда наркотики начали действовать. Эмброуз всё больше убеждался, что эти предметы были выбраны вовсе не случайно.

Эта была передача сообщения. Обстановка была знакомой. Результаты были далеки от этого.

Но почему? И как? Если реквизит принадлежал конкретным жертвам, откуда убийца знал такую личную информацию? Был ли убийца кем-то вроде психотерапевта? Кого-то, кто собирал секреты из их прошлого, а затем жестоко использовал их против них? Или же жертвы сами помогали убийце подстроить каждый сценарий под свой конец? Извращённая версия чего-то хорошего?

Кто мог захотеть совершить нечто столь ужасное по отношению к другим людям?

Мужчина сел на кровать, продолжая изучать доску. Но больше ничего не обнаружил. Однако он не прекращал попыток, чувствуя себя ответственным за людей, которые жили и умирали, взывая о помощи.

Леннон поспешила в спальню, где звонил её телефон. На ходу она обернула вокруг себя полотенце, и мокрые волосы легли на спину. Участок. Её сердце пустилось в галоп.

— Алло.

— Леннон, это Аделла.

Она была последней, кого Леннон ожидала услышать. И одной из последних, с кем ей хотелось бы говорить. Когда она замолчала, Аделла прочистила горло.

— Я подумала, что ты должна знать, что женщина по имени Брэнди Лопес была обнаружена мёртвой в своей квартире. Я позвонила, потому что слышала разговор инспекторов, работающих над твоим делом, и, судя по всему, она была соседкой одной из жертв по имени Чериш Олсен.

Леннон опустилась на край кровати, прижимая полотенце к груди. Брэнди мертва? А как же её маленькая девочка? Мысли Леннон кружились в голове.

— Как это произошло? — наконец спросила она.

— Похоже на передозировку. У неё была полуторагодовалая дочка, с ней всё в порядке. В любом случае, я подумала, что ты захочешь быть в курсе дела, чтобы, вернувшись, сразу приступить к работе. — Видимо, Аделла чувствовала себя виноватой за то, что выложила всё лейтенанту. И это был её способ загладить вину.

Леннон вздохнула. По правде говоря, в сложившихся обстоятельствах никто не был виноват, кроме неё самой. Она сама решила завязать отношения с агентом Марсом или кем он там был, и поэтому заслуживала отстранения.

Это какой-то новый эвфемизм для потрясающего секса? «Завязать отношения»?

Она внутренне поморщилась. Конечно, почему бы и нет. Это сработало.

— Спасибо, Аделла. Я это очень ценю. Что-нибудь ещё?

— Да, и ты определённо захочешь это услышать. По-видимому, какой-то мужчина услышал плач дочери Брэнди, доносившийся изнутри, и выбил дверь. По описанию он был подозрительно похож на некоего «агента», который не является агентом в реальности.

Её сердце снова пустилось вскачь. Эмброуз. Он всё ещё работал над этим делом. Она знала это.

— Это он вызвал полицию?

— Нет. Соседка. Мужчина, который выбил дверь, скрылся до приезда полиции.

Конечно. Он выбил дверь, чтобы спасти ребёнка. Чёрт возьми, она действительно хотела продолжать ненавидеть его, но он продолжал всё усложнять.

— Ясно. Аделла, серьёзно, я ценю, что ты позвонила. — Конечно, Леннон не нравилось, что она сдала её, но она была благодарна за информацию.

— Не за что. Береги себя, Леннон.

— Обязательно. Ещё раз спасибо.

Повесив трубку, она несколько минут вышагивала перед кроватью, с новыми силами возвращаясь к делу, и чувствуя себя взвинченной и наполненной энергией. Эмброуз подобрался к ней очень близко и украл файлы, собрал всю официальную информацию, какую только мог. А теперь работал над делом самостоятельно, используя те зацепки, которые она помогла ему собрать.

Эта энергия разгоралась, превращаясь в гнев. Она ни за что не позволит ему прятаться за спиной города. Кто знает, может быть, он даже работал на убийцу! Разве она не обязана ради жителей Сан-Франциско убедиться, что он не мешает расследовать дело о серийном убийце и смертоносном наркотике?

Сбросив полотенце, девушка натянула нижнее белье, джинсы и свитер. Затем собрала мокрые волосы в пучок и закрепила на макушке.

Леннон прошла в гостиную, включила ноутбук, перенесла его на кухонный стол и села. Новости о Брэнди заставили её вспомнить о докторе, которого, как она упоминала, посещала Чериш. Кэндимен. Она отодвинула это на задворки своего сознания как что-то, о чём можно было бы позже расспросить Брэнди, когда она придёт в себя после травмирующей новости о своей соседке. Но теперь такая возможность отпала.

Девушка открыла интернет и стала искать врачебные кабинеты в Тендерлойне, просматривая их один за другим.

Боже, их было очень много, причём не только в медицинских клиниках, но и в пунктах выдачи шприцев, и в службах психического здоровья. Для района, предлагающего такой широкий спектр медицинской помощи, больных, безусловно, было много, и их число увеличивалось с каждой неделей.

Леннон просмотрела сайты каждой из клиник, но ничего не бросилось ей в глаза касательно персонала. На Голден-Гейт-авеню была большая бесплатная клиника, где под одной крышей предоставлялись как медицинские, так и психиатрические услуги. Но опять же ничего не привлекло её внимания. Разочарованно вздохнув, она вернулась в поисковую строку браузера и сделала более широкий поиск врачей в городе Сан-Франциско. Когда появилось двадцать страниц списка, она изменила поиск на психиатров. Она бы попробовала поискать и психологов, и психотерапевтов, но поскольку Леннон, скорее всего, имеет дело с человеком, который может выписать лекарства, психиатр казался для начала более разумным выбором. Она начала листать, при этом зевая, чувствуя безнадежность этого направления поисков.

И вдруг её взгляд зацепился за имя. Она моргнула и нажала на имя «доктор Александр Суитон».

Суитон. Кэндимен.

То есть прозвище основано на его настоящем имени¹³? Похоже, людям в Тендерлойне такое нравилось. Притянуто за уши? Возможно. Но ещё меньше шансов на то, что доктор Александр Суитон действительно есть тот самый Кэндимен, давал тот факт, что он вёл официальный бизнес, занимая целый этаж небоскрёба на Юнион-сквер, в двух шагах от Финансового района¹⁴ и Ноб-Хилла¹⁵.

Леннон просмотрела фотографии самого здания и остановила свой взгляд на потрясающем вестибюле в стиле арт-деко. Вау. Она не могла даже предположить, сколько может стоить офисное помещение в таком здании, не говоря уже о целом этаже. Впрочем, ей и не нужно было пытаться выяснить это, чтобы понять, что лечение наркозависимых проституток, которые жили и работали в Тендерлойне, не помогло бы его оплатить.

Девушка переходила от одной ссылки к другой, пытаясь найти фотографию доктора Суитона, хотя уже практически отбросила эту идею. Это был шестидесятивосьмилетний сертифицированный врач, получивший докторскую степень по психиатрии в Калифорнийском университете в Сан-Франциско. Судя по всему, он обслуживал элиту района залива, у которой, несмотря на высокий финансовый статус, было достаточно проблем, чтобы содержать практикующего психиатра в дорогом роскошном офисе в самом центре города.

Перестань осуждать, Леннон. Проблемы есть проблемы. Боль есть боль.

Да, ей приходилось постоянно напоминать себе, что то, что ты не бездомный секс-работник, вовсе не означает, что твои душевные и эмоциональные сложности не имеют под собой оснований. На самом деле, если просмотр «Граней» и был чем-то полезным, то это было напоминанием о том, что люди остаются людьми, несмотря на огромные различия в обстоятельствах и статусах.

Леннон нашла информацию о предстоящем торжественном мероприятии в пользу частной больницы, на котором он собирался выступить. До мероприятия оставалось два месяца. Но она не могла себе позволить входной билет по цене пять тысяч долларов, даже если бы захотела.

Она нашла фотографию доктора с предыдущего мероприятия и остановилась, чтобы изучить её. Его редкие волосы были совершенно седыми и зачесаны назад, на лице была лёгкая улыбка. А рядом с ним, держась за руку, стояла статная брюнетка, которая на вид была вдвое моложе его. В заголовке ниже она была названа женой доктора, Бриттани Суитон.

Леннон продолжала прокручивать страницу. Она приостановилась, когда что-то привлекло её внимание, и кликнула на ссылку. Это была статья доктора Александра Суитона, опубликованная в журнале под названием «Нейробиология травмы».

Травма. Она попыталась прочитать её, но для этого пришлось бы оформить подписку на журнал. Вместо того чтобы тратить на это время, она взяла телефон и набрала номер его офиса.

На звонок ответил приятный голос пожилой женщины.

— Здравствуйте. Меня зовут инспектор Леннон Грей из полицейского управления Сан-Франциско, и я хотела бы поговорить с доктором Суитоном. На месте ли он?

— Инспектор, извините, доктора сегодня нет.

— Можете сказать мне, когда он вернётся? Это очень срочно. Это касается пациента.

— Понятно. Я могу позвонить ему на мобильный и оставить сообщение, но не уверена, когда он точно мне перезвонит. Сегодня днём он проводит презентацию для студентов медицинской школы Калифорнийского университета, и она должна начаться примерно через полчаса.

Полчаса.

— Если вы оставите свой номер, я могу попросить его позвонить вам сегодня или завтра.

— Нет, всё в порядке. Я перезвоню вам ещё раз. Не могли бы вы мне подсказать, доктор, случайно, не оказывает психиатрических услуг где-то ещё?

— Он работает волонтёром в бесплатной клинике по четвергам во второй половине дня. В частности, он помогает ветеранам, живущим на улице. Но это благотворительная деятельность.

— Ветеранам?

— Да. Именно поэтому он с самого начала занялся практикой, чтобы помогать тем, у кого посттравматическое стрессовое расстройство. Его практика расширилась, но он по-прежнему находит удовлетворение в том, чтобы помогать тем, кто страдает больше всего. Он — хороший человек.

Он и казался хорошим человеком, и Леннон почти чувствовала себя виноватой за то, что даже подумала о том, чтобы присмотреться к нему. Но её работа заключалась не в том, чтобы чувствовать себя виноватой, а в расследовании всех возможных версий.

— Бесплатная клиника, о которой вы говорите, это та, что на Голден Гейт?

— Да, это она. Вам нужен адрес?

— Нет, он у меня есть. Ещё раз спасибо за помощь.

Леннон повесила трубку и, вскочив со стула, схватила куртку, сумочку и вышла за дверь.

Ровно через тридцать минут она заехала на парковку медицинского колледжа, зашла в здание, а затем остановила женщину в коридоре.

— Здравствуйте. Я должна присутствовать на презентации доктора Суитона. Вы не знаете, где она будет проходить?

— Я не уверена. Наверное, в аудитории за углом.

— Отлично, спасибо, — сказала она через плечо и помчалась в том направлении, куда указала женщина.

Пара мужчин как раз входила в аудиторию через двойную дверь, и Леннон, увидев за ними переполненную людьми аудиторию, последовала за ними по пятам.

«Тринити»

Эпизод подкаста «Грань»

Ведущий Джамал Уитакер

— Привет, добро пожаловать на «Грань», Тринити. Какое у тебя красивое имя.

— Спасибо. Меня назвали в честь Святой Троицы. Отец, Сын и Святой Дух. И всё же я здесь, всего лишь тень.

Джамал улыбается.

— Как дела?

Привлекательная женщина с длинными тёмно-русыми локонами скрещивает ноги. На вид ей около двадцати с небольшим лет, она одета в джинсы и яркий топ.

— В основном, всё в порядке, — говорит она. — Спасибо, что пригласил меня.

— Спасибо, что пришла. Итак, Тринити, ты работаешь в порноиндустрии. Снимаешься в фильмах для взрослых?

— Да, с семнадцати лет.

— Значит, ты начала, когда была несовершеннолетней?

— Ой, перепутала. Я начала сниматься с восемнадцати лет.

Джамал снова улыбается.

— Как ты попала в этот бизнес?

— Я встретила парня. — Она поправляет серьгу-обруч, застрявшую в волосах. — Неприятности у каждой девушки начинаются именно так, верно? — Девушка смеётся. — Я встретила парня. — Она поднимает руки и шевелит пальцами, насмешливо изображая жутковатое движение. — Ту-ду-ду-дум.

— Твой бойфренд втянул тебя в это?

Она опускает руки и пожимает плечами.

— Я бы не назвала его бойфрендом. Это парень, с которым я раньше путалась. Он был другом моего дилера. В общем, он познакомил меня кое с кем, и я начала сниматься в фильмах. Вот так просто.

— Каким было твоё детство?

— Ну, я — дочь проповедника, если можешь в это поверить.

— Значит, дома всё было хорошо?

— Нет, дома было не очень хорошо. Мой отец проповедовал в воскресенье утром, а вечером забирался ко мне в постель. И в понедельник, если ему хотелось. И в четверг, если удавалось застать меня одну. Ты, наверное, понимаешь, почему я много пряталась. В каком-то смысле, отец научил меня быть супергероем, обладающим плащом-невидимкой. Именно благодаря нему я научилась быть «невидимой».

— Мне очень жаль.

— Я верю тебе, Джамал, и ценю это. То, что ты делаешь, слушая эти истории, — это хорошее занятие.

— Что ты думаешь о съёмках фильмов для взрослых?

— Мне это нравится.

Тринити закидывает ногу на край дивана и обнимает ногу.

— В детстве меня трогали насильно, я не хотела этого и не давала на это разрешения. Когда снимаюсь в порно, всё в моих руках, я всё контролирую. Я там, потому что решила быть именно там. Я говорю «да» или «нет», а потом мне за это платят. Я возвращаю себе свою власть, понимаешь?

Джамал кивает.

— К тому же, это безопасно. Намного безопаснее, чем девушки, которых я вижу на улицах.

— Это правда. Тебя когда-нибудь просили делать то, что тебе не нравится?

Тринити колеблется.

— Да, конечно. Это тоже часть бизнеса. Всегда найдётся другая девушка, которая сделает то, на что другие не соглашаются, и именно она получит работу и гонорар, так что часто приходится «забивать» на свои первоначальные условия. Но, опять же, Джамал, я знаю, как стать «невидимой».

— Какой у тебя наркотик, Тринити?

— Героин, в основном. Он притупляет боль, понимаешь? Успокаивает. По крайней мере, на какое-то время.

— Ты видишь себя занимающейся чем-то ещё, кроме порнографии?

Тринити пожимает плечами.

— Я неплохо училась в школе. Мне нравилось читать. — Девушка снова поправляет серёжку. — И я всегда хорошо разбиралась в одежде. Я сама сшила вот это. — Она показывает на свой топ. — Когда я была маленькой, то мечтала стать модельером, поехать в Париж, представить свои модели на подиумах. — Уголки её губ приподнимаются, хотя выражение лица немного грустное. — Может быть, получится в следующей жизни. Вероятно, эта жизнь — просто тренировка, черновик, и в следующий раз у меня получится прожить её лучше. Как говорила моя бабушка: «Жизнь — как изящный танец».

— Отлично сказано.

— Да, наводит на мысли о прекрасной эйфории. Но не такой, которую испытываешь, когда ловишь кайф от наркоты. Это больше про радость, которую получаешь от жизни, понимаешь? Радость, которую излучают невинные дети перед тем, как кто-то их сломает.

Джамал кивает.

— Ты сказала, что у тебя были мечты, когда ты была ребенком, а как насчёт сегодняшнего момента? Какие у тебя сейчас мечты?

Тринити смотрит в сторону и молчит несколько мгновений. В студии тихо, только негромко жужжит операторское оборудование.

— У меня была подруга в порнобизнесе. Она говорила: «Трин, мечты — это то, ради чего люди выживают в таком месте, как это». — Девушка издаёт короткий, грустный смешок. — В общем, эта подруга покончила с собой год назад. Она была красивой девушкой с шикарными ногами и идеальной кожей. — Она снова замолкает, прежде чем её взгляд встречается с камерой. — Я жалею, что не сказала ей, что она ошибалась. Мечты опасны. Они разбивают последние осколки твоего сердца, когда думаешь, что разбивать уже нечего.

В аудитории Леннон села на стул, стоящий у задней стены, и сосредоточила свой взгляд на пожилом мужчине в передней части комнаты. Доктор Суитон стоял перед доской, на которой уже было написано его имя. Мужчина с росчерком дописал последнюю букву и повернулся к аудитории. Взгляд Леннон остановился на слове за его спиной: «Травма».

— Итак, что такое травма? — спросил он. — И какую часть личности она затрагивает?

Молодая женщина в первом ряду подняла руку, и он указал на неё.

— Травма — это эмоциональная реакция на ужасное событие, которое человек воспринимает как неизбежное.

— В основном, это верно, — сказал доктор Суитон. — Однако травма — это не просто эмоциональная реакция. Травма оказывает глубокое и длительное воздействие на тело, психику и мозг. — Он сложил руки перед собой. — Посттравматическое стрессовое расстройство — это продолжение борьбы организма с угрозой, которая уже миновала. Мы видим это у ветеранов войны и других людей, переживших тяжёлые и болезненные события, например, ограбление, изнасилование или автомобильная авария. — Он сделал паузу и прошёлся взглядом по аудитории. — Что происходит в нашем теле, когда мы сталкиваемся с травмой?

Другая молодая женщина подняла руку.

— Активизируется симпатическая нервная система, подготавливая сердце, лёгкие и мышцы к борьбе или бегству.

— А если оба варианта невозможны? Если нет возможности избежать угрозы? Нет надежды, что сможешь справиться с ней? Что будет делать тело, если мозг решит, что человек должен смириться с неизбежностью надвигающегося ужаса? — спросил доктор Суитон.

Никто не ответил, и тогда он продолжил:

— Тело испытывает дорсальное вагальное отключение. Метаболизм замедляется, поэтому частота сердечных сокращений резко падает, кровяное давление снижается, функции кишечника, почек и иммунный ответ уменьшаются. Тело «спасает» нас через диссоциацию, разрушение или «замораживание». — Он поднял руки и изобразил в воздухе кавычки.

Доктор наклонил голову и огляделся по сторонам.

— Но как быть с ребёнком, выросшим в семье, где он постоянно подвергался насилию, где есть постоянный приток кортизола и адреналина? Что происходит с нашей естественной системой тревоги, когда она постоянно активизируется против угрозы, которой человек не имеет надежды противостоять? Что делает человеческий разум, когда ярость и ужас не прекращаются? Как справляется с этим ребёнок? Что делает тело, чтобы спасти психику?

Леннон смотрела на море голов перед ней. Наконец одинокая рука поднялась, и доктор Суитон кивнул молодому человеку.

— Вы имеете в виду ребёнка, который с раннего возраста подвергается сексуальному насилию со стороны члена семьи?

— Да. Такой сценарий встречается чаще, чем нам хотелось бы. По данным Центра по контролю и профилактике заболеваний, каждый пятый ребёнок в этой стране подвергается сексуальным домогательствам. А реальное число случаев, скорее всего, ещё выше, учитывая, что о многих подобных происшествиях не сообщается и, следовательно, они никак не лечатся.

— Чёрт, — пробормотала девушка, сидящая перед Леннон.

Действительно, чёрт. Леннон скрестила руки на груди и передёрнула плечами. Трудно было даже на мгновение задуматься о том, что прямо в эту минуту страдает огромное количество детей. Их мозг перекручивается, пока их маленькие нервные системы изо всех сил пытаются защитить их. Эта та самая мысль, над которой она плакала после просмотра всех тех видео. Ещё одно напоминание. Как будто она в нём нуждалась. Неужели всем этим детям суждено однажды скитаться в страданиях по грязным улицам и продавать своё тело? То, которое, как им внушали, ничего не стоит и им не принадлежит?

— А что, если кто-то вмешается и им помогут на самом раннем этапе? — спросил кто-то.

— Если вмешаться на ранней стадии и обратиться к специалисту по психическому здоровью, который понимает, что такое «травма», и как она влияет на мозг, то всегда есть надежда, что человек сможет исцелиться. Есть периоды, когда мозг переживает бурное развитие, например, в подростковом возрасте, и тогда лечение ещё более эффективно. Однако часто травмированные люди слишком насторожены, чтобы довериться врачу, открыться ему. Ведь для этого, надо стать уязвимым. Тело не позволяет этого. Даже матери, пережившие длительное воздействие травмы, не могут ослабить своё недоверие и напряжение настолько, чтобы нормально заботиться о своих детях. Их разум и тело находятся в состоянии постоянного возбуждения. Часто они слишком «заморожены», чтобы общаться с другими людьми. Они застряли в состоянии борьбы или бегства. Или у них просто снижена чувствительность вообще ко всем чувствам. Их схемы реагирования нуждаются в перепрошивке. Их внутренняя система сигнализации просто-напросто сломана.

— Вы хотите сказать, что у людей, переживших хроническую травму, повреждён мозг? — спросил мужчина в центре аудитории.

— Да, можно сказать и так. У людей, переживших хроническую травму, особенно в детстве, повреждён мозг. Поэтому первый шаг к исцелению должен быть направлен на сам мозг.

В аудитории раздался негромкий ропот. Леннон согласилась с тем, что это смелое заявление. Но была ли она не согласна? Пожалуй, нет.

— То, что я говорю, не так уж противоречиво, как может показаться, — продолжил доктор. — У нас есть снимки, которые фиксируют, что происходит в разных отделах мозга, когда человек получает травму. Это совершенно ясно. Более того, травмированные люди прекрасно понимают, что с ними что-то не так, и страдают из-за этого. Они колеблются между возбуждением и оцепенением. Они часто склонны к суициду и имеют крайне низкую самооценку. Они испытывают хроническую эмоциональную боль.

Женщина подняла руку.

— Доктор, существуют ли лекарства, которые могут помочь этим людям?

— В основном, нет, если не докопаться до сути проблемы. Тем, кто страдает от посттравматического стрессового расстройства, зачастую ставят разные диагнозы. Это могут быть синдром дефицита внимания, девиантное расстройство, пограничное расстройство личности, периодическое эксплозивное расстройство или реактивное расстройство привязанности. Или расстройство, вызванное с употреблением психоактивных веществ. И ни один из этих диагнозов не является ошибочным. Но ни один из них не затрагивает суть проблемы. Вы можете выписать такому пациенту все фармацевтические препараты в мире, но это не повлияет на суть проблемы. Максимум, на что способны эти лекарства, — это временный контроль. В некоторых случаях может быть собран анамнез и поставлено посттравматическое стрессовое расстройство. Но, опять же, пока у нас нет способов лечения таких людей, которые бы не вынуждали их бороться с побочными эффектами. Порой побочные эффекты хуже, чем сам диагноз.

Леннон медленно выдохнула. Ей был знаком список диагнозов, которые только что перечислил доктор. Сколько раз она приезжала на вызов, связанный с семейными проблемами и встречала ребёнка, у которого было диагностировано всё это и даже больше? В большинстве случаев она считала, что с ребёнком, который так себя ведёт, происходит что-то гораздо более глубокое. И даже сейчас она иногда видела, как один из них бродит по улицам Сан-Франциско, всё ещё под кайфом, только теперь от нелегального наркотика.

— Значит, вы считаете, что некоторые диагнозы — полная чушь? — спросил мужчина, сидевший сзади.

— Откровенно говоря, да.

Молодой человек издал короткий смешок, выглядя слегка смущённым.

— Многие специалисты с вами не согласятся, доктор Суитон.

— Верно. Но покажите мне того, кто помог бездомному наркоману с десятью психическими диагнозами жить полной, насыщенной жизнью. Или того, кто помог человеку, пережившему инцест, обрести нормальные сексуальные отношения без страха и ужаса. Если сможете, я от всего сердца приму во внимание профессиональное мнение этого специалиста и с энтузиазмом поинтересуюсь его методами лечения.

Вокруг все заёрзали и зашумели. Неужели доктор хотел сказать, что полное психическое исцеление для людей, которых он описывал, невозможно? Если это так, то почему он занимается этим бизнесом?

Какая-то женщина подняла руку, и доктор кивнул в её сторону.

— Вы упомянули о психических проблемах, связанных с травмами в прошлом. Но если тело само стремится защитить человека, есть ли последствия этого в жизни?

— Безусловно. Жертвы травм испытывают множество схожих физических явлений. Я видел пациентов, у которых немели многие участки тела, именно там, где произошла травма. Некоторые не могут видеть себя в зеркале. Они гораздо уязвимее к возникновению долгосрочных проблем со здоровьем. Хроническое мышечное напряжение вызывает мигрени, сильные боли в спине, фибромиалгию, ревматоидный артрит и другие неприятные состояния. Они не могут сконцентрироваться и часто выходят из себя при самых незначительных ситуациях. Поговорите с любой жертвой хронической травмы, и они перечислят свои физические недомогания. Но эти недуги — лишь симптомы их глубинных мучений. Я ещё раз повторю о том, что лекарства, которые им назначают, могут помочь лишь на время, но, в конечном итоге, такие попытки лечения обречены на провал, что приводит к ещё большему отчаянию.

Казалось, вся аудитория была так же восхищена страстью доктора, как и Леннон. Сам же мужчина выглядел расстроенным, как будто мучения этих травмированных пациентов и отсутствие эффективного лечения, были для него самого глубокой личной раной. Возможно, так оно и было. Может, он тоже когда-то был жертвой. Или любил кого-то, кто ей был.

— Для большинства специалистов эти люди — статистика. Они переполняют нашу систему социального обеспечения, заполняют наши тюрьмы, наводняют наши медицинские клиники. Что мы можем сделать? Мы должны что-то сделать. Не только для них, но и для детей, которых они произведут на свет — тех, кто почти наверняка тоже получит травму, будучи воспитанными, эмоционально незрелыми родителями, которые чаще всего подвергают своих детей тем же видам травм.

— Что можно сделать для таких людей, кроме традиционных протоколов лечения? — спросила девушка, подняв руку. — Тем людям, которым в буквальном смысле нужно перепрошить мозг?

— На данный момент у нас есть несколько многообещающих методов лечения, — ответил доктор Суитон. — Один из них — ДПДГ, хотя в этой области применения он вызывает споры. Он расшифровывается как: «десенсибилизация и переработка движением глаз». Однако, я считаю, что это достойный метод, и я применяю его в своей практике.

Вокруг Леннон студенты делали пометки в своих блокнотах.

— Это психотерапевтическое лечение, которое включает в себя активное движение глаз определённым образом во время обработки травматических воспоминаний. Также используется холотропное дыхание, и, как следует из названия, оно включает в себя дыхательные техники для воздействия на ваше ментальное и эмоциональное состояние.

— И это помогает?

Доктор Суитон сделал небольшую паузу.

— Может помогать, в зависимости от глубины травмы. — Он снова оглядел аудиторию. — Я понимаю, что представил проблему, у которой, похоже, нет решения. Я бы посоветовал вам, будущие врачи, мыслить нестандартно. Беспрецедентная проблема требует беспрецедентного решения не только для учреждений, о которых я говорил, но и для людей, пострадавших от травмы. Продвигайте новые достижения по мере их появления, и, если выберете психиатрическую специальность, будьте упорны в своём стремлении найти методы лечения, которые принесут реальную пользу. Не попадайте в ловушку медицинского самодовольства. И пока проблема не будет решена значимым терапевтическим способом, никогда не переставайте спрашивать: «Что мы ещё можем сделать?». Мы должны что-то предпринять. — Он обвёл комнату почти умоляющим взглядом. — На этом я вас покину.

Аудитория зааплодировала, а доктор Суитон скромно помахал рукой, прежде чем покинуть зал. Студенты начали собирать свои вещи, и разговоры стали громче. Леннон поднялась со своего места и направилась к центральному выходу, куда ушёл доктор.

Она догнала его в холле возле двери.

— Доктор Суитон?

Мужчина повернулся и слабо улыбнулся ей.

— Да?

— Здравствуйте, меня зовут Леннон Грей, я — инспектор полицейского департамента Сан-Франциско. У вас есть минутка?

— О, да, конечно.

Он отошёл в сторону, и она последовала за ним. Поток студентов, присутствовавших на презентации, начал иссякать.

— Спасибо. — Она достала телефон, выудила из него фотографию таблеток с места преступления с логотипом «ББ» и протянула ему. — Вы когда-нибудь видели такие таблетки?

Доктор наклонился ближе, изучая фотографию.

— «ББ»? Нет. Больше похоже на кустарное изделие, чем на фармацевтический препарат.

— Так и есть. Они связаны с преступлением, и мы пытаемся отследить их происхождение.

— О, мне жаль это слышать. И я сожалею, что не могу помочь.

Она кивнула.

— Я слушала ваш доклад. Конец был удручающим.

Доктор мимолетно улыбнулся ей, когда последние студенты прошли мимо. Дверь перед ними закрылась, и в двухэтажном холле, где они стояли, воцарилась тишина.

— Да, может быть. Но в области изучения психического здоровья каждый день происходят прорывы. И люди могут быть чрезвычайно стойкими, если им дать правильные инструменты.

— Как бывший патрульный полицейский, я разделяю многое из того, что вы сказали. Я отвезла в психиатрическое отделение множество детей, в анкетах которых были указаны все упомянутые вами диагнозы.

Доктор вздохнул.

— Дети. Да, это самое сложное, не так ли? Травма — это одно, но лечение становится намного сложнее, если у ребёнка не сформировалась привязанность к матери или другому значимому взрослому, осуществляющему уход. Понимание себя формируется через такие отношения.

— Вы говорите про зеркальное отображение?

— Да. Без отражения для себя они не существуют.

— Это ужасно.

— Да, к сожалению, ужасно.

— Значит, вы считаете, что все, кому ставят диагноз расстройства, на самом деле страдают от травмы?

— Не будьте наивной, инспектор. Не существует понятия «все». Если бы это было так, нам было бы гораздо легче работать.

Он был прав, но она всё ещё не была уверена в своих чувствах к этому человеку. Теперь, когда она смотрела ему прямо в глаза, ей казалось, что он что-то скрывает. Но что именно и почему, Леннон не понимала.

— Вы говорили об отсутствии выбора и неправильной диагностики людей, а также упомянули движение глаз и дыхательные практики. А как насчёт галлюциногенов?

Доктор сделал паузу, выражение его лица было загадочным.

— Вы спрашиваете про кетаминовую терапию?

— Не знаю. Я не знакома ни с одним из этих методов лечения. Знаю только, что кетамин вызывает сильную зависимость и продаётся на улицах под названиями: «Спец К» или «Витамин К».

— Кетамин — это диссоциативный анестетик, который иногда используется для лечения депрессии и тревожных расстройств. В настоящее время он не одобрен «Управлением по контролю за лекарствами». Но, что ещё более важно, результаты лечения пациентов часто бывают нестабильными, особенно без проведения регулярных сеансов, что становится сложной задачей при работе с определёнными группами населения.

— Понятно. А как насчёт других галлюциногенов?

Он снова сделал паузу.

— Как они относятся к терапии? Есть данные, что галлюциногены могут стимулировать регенерацию нервных клеток в тех участках мозга, которые отвечают за эмоции и память. Пока есть только исследования на животных, но сторонники лечения психоделиками посттравматического стрессового расстройства считают, что их можно и нужно использовать для снижения тревоги и страха. Под воздействием этих препаратов пациенты становятся очень внушаемыми, что можно использовать во благо.

— Или во вред.

— Потенциально, в чужих руках, да. Но это относится к любому наркотику. Инспектор Грей, полагаю, это вам хорошо известно.

Да, действительно известно.

— Вы упомянули исследования, но есть ли у вас своё профессиональное мнение по поводу использования галлюциногенов?

— Я думаю, что у галлюциногенов есть потенциал для лечения посттравматического стрессового расстройства в медицинских условиях под наблюдением врача. Они могут вызывать чрезвычайно интенсивные переживания, субъективно мистические и сопровождающиеся позитивными изменениями в мотивации и поведении. Я надеюсь на будущие исследования. Но пока терапевтическое использование психоделических веществ легализовано только в Орегоне и Колорадо.

— Как известный прогрессивный штат, как Калифорния может быть так далеко позади?

Доктор пожал плечами.

— Не я принимаю законы.

— И вы их не нарушаете.

— Нет, не нарушаю. Проверьте меня. Вы не найдёте в моём послужном списке ни одного штрафа за превышение скорости. — Он наклонил голову, изучая её. — Вы пережили травму, инспектор? У вас есть личный опыт?

— Большинство людей в той или иной степени переживают травмы. Жизнь часто бывает жестокой.

Он улыбнулся.

— О, да. Жизнь часто бывает жестокой. — Он замолчал, оценивающе глядя на неё. Зазвонил его телефон, но доктор не разрывал зрительного контакта. — Но бремя жестокости жизни ещё можно вынести. А вот, когда жестоки именно те, кому поручено заботиться о вас, — это самая невыносимая жестокость из всех.

«Честность — самое дорогое наследие».

Уильям Шекспир

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Мир посветлел ещё больше, и Джетт огляделся. Автобусная станция мерцала, как мираж в пустыне, которого на самом деле не было.

Этот мальчик — это ты?

Джетт сглотнул. Он почувствовал, как комок подкатывает к горлу, как сбивается дыхание. Но перья ласкали его щеку.

Туда-сюда, туда-сюда.

Он был им, а мальчик был другим мальчиком, и ему было страшно, грустно и мучительно стыдно. Джетт хотел убежать, но и хотел остаться. Он знал мальчика, но не хотел произносить его имя.

Нет, это не я. Это кто-то другой. Он — мой друг. Мы останемся? Или сядем в автобус?

— Решать тебе. Это всегда зависит от тебя, — сказала его птица-проводник, но теперь её голос доносился откуда-то близко. Она была рядом с ним, её дыхание было мятным, а успокаивавшие крылья пахли цветами и кокосами.

Мир стал ещё ярче, и он почувствовал, как что-то прижалось к его спине. Кресло или диван. Оно было мягким. Его ноздри наполнились новыми запахами. Чем-то сладким и горьковатым. Снаружи тоже раздавались звуки, но он не был уверен, что это за звуки. Движение, шёпот, жужжание машины.

— Если я останусь, будет плохо, — сказал он и услышал свой собственный голос. Он почувствовал его, когда вытолкнул слова изо рта. Никакое чудовище не раздавит его. Он мог свободно говорить, если хотел. Джетт набрал полный рот воздуха, и его лёгкие расширились и наполнились.

В историях есть и плохие стороны, — сказала его птица. — Плохие вещи тоже создают истории.

Да, но это была его история, и он мог её рассказать. Но он также прожил её, было больно осознавать это. Джетт почувствовал влагу на своих щеках и ощутил перья, пахнущие цветами и кокосом.

Туда-сюда, туда-сюда.

— Мне придётся вернуться туда, чтобы рассказать об этом, — сказал он ей.

— Ничего страшного. Я буду рядом с тобой. Я буду там, чтобы услышать твою историю.

— Буду ли я по-прежнему нравиться тебе, когда ты всё узнаешь?

Понравится ли он кому-нибудь? Как такое возможно?

Он почувствовал, как от неё повеяло мятным ароматом, и это лёгкое прикосновение к его щеке не прекращалось ни на мгновение.

Туда-сюда, туда-сюда.

— Я буду любить тебя. Несмотря ни на что.

Веки дрогнули, но он не хотел открывать глаза. Они были такими тяжёлыми. Он устал и мог путешествовать, не открывая глаз. Так он и сделал и вернулся через город к дороге, которая ведёт на ферму, где началась его история. Назад, чтобы найти того мальчика. И хотя ему было страшно и не хотелось возвращаться, Джетт знал, что должен это сделать.

У его истории было начало, середина, но ещё не было конца.

По мере того, как он шёл, небо становилось всё темнее, и в туманном воздухе раздавались раскаты грома. Дождь начал лить ровными струями. Он был солёным, горьким и жалил кожу, как кислота. Маленький мальчик выглянул из-за дерева. Его красная рубашка была единственным ярким цветом на фоне унылого пейзажа. Он смеялся и радовался, и был единственным другом Джетта. Мальчик махнул ему рукой.

— Пойдём.

Джетт последовал за мальчиком, не отставая от него ни на шаг, наблюдая, как тот шныряет туда-сюда, прячется и смеётся. Он играл в игру, давнюю игру с тем мальчиком, которым был Джетт, но который теперь был укрыт в безопасности своего взрослого тела.

Он наклонился из-за дерева и похлопал мальчика по плечу, тот вздрогнул и засмеялся.

— Прости, что не запомнил тебя, — сказал Джетт. Боже, ему было так грустно. Ливень промочил его насквозь.

— Ты помнил, — сказал ему мальчик. — Ты никогда не забывал. И ты вернулся за мной.

— Да, но...

Заливаясь смехом, мальчик убежал под дождь. Мальчик, который пришёл с фермы в нескольких милях отсюда, чтобы поиграть с ним. Майло. Это имя ранило Джетта в самое сердце. Он увидел, куда бежит Майло, и его охватила тревога.

— Нет!

Джетт побежал сквозь дождь туда, где Майло скрылся в тумане, к сараю, который был его тюрьмой и камерой пыток. Нет! О, боже, нет! Рядом с ним послышался трепет белых перьев, его птица-проводник без труда поспевала за ним.

Задыхаясь, Джетт остановился перед сараем и, рыдая, опустился на колени. Нет!

— Открой дверь. Я здесь, с тобой.

Его плечи затряслись, всё тело задрожало, когда он протянул пальцы сквозь дождь, который теперь казался густым и липким, взялся за ручку двери и медленно, дюйм за дюймом, потянул её на себя, открывая. И когда она открылась, от зрелища внутри у него замерло сердце, горло сильно болело, словно его исполосовали бритвы, а мышцы свело судорогой. Его дед делал с ним то же самое, что и с Джеттом. Его штаны были спущены до щиколоток, а Майло съежившись, склонился над скамейкой, отвернувшись лицом в сторону.

Агония.

Агония Майло пронзила его насквозь. Рот Джетта широко раскрылся, и он заорал. Тысяча роящихся мух слетела с его губ. Он бросился к деду, чтобы заставить его остановиться.

О, боже, пожалуйста, нет, остановись.

Дед поднял руку и ударил его. Тело Джетта ударилось о деревянную стену сарая, в ушах звенело, а мухи продолжали жужжать. Майло кричал, но теперь перестал. Единственным звуком в голове Джетта был непрекращающийся гул. Мир закружился, и когда жужжание чёрных насекомых стихло, Джетт увидел, что руки деда обхватили шею Майло и сжимают её.

— Думаешь, что можешь пустить кого-то на мою территорию без моего разрешения, мальчик? — кричал дед, тряся Майло, как тряпичную куклу. Ребёнок обмяк, его лицо стало багровым.

Джетт застыл от страха и ужаса, в голове у него всё плыло, кружилось и гудело. Он с трудом поднялся на ноги, упёрся рукой в стену и потянулся к Майло, хотя знал, что тот уже мёртв. Из глаз Джетта в рот потекла смола, язык пересох и затвердел.

— Посмотри, что ты заставил меня сделать! — кричал его дед. — Убирайся!

Джетт споткнулся о порог, захлопнув дверь и закрывшись от всего этого зрелища. Ещё одна туча мух облепила его тело, царапая и кусая нижнюю часть тела.

Налетевший порыв ветра заставил Джетта обернуться и увидеть, как маленький мальчик, который был им, убегает прочь. Он не мог помочь Майло, ни сейчас, ни тогда. Он не сделал этого тогда. О, боже, он не сделал этого тогда. И Джетт побежал за тем маленьким мальчиком, которым был он сам, за тем, кто был укрыт в безопасности его тела, но убежал при виде того давнего зрелища, спрятанного в тайниках его извращённого разума.

Он бежал, бежал и бежал, а дождь шёл всё сильнее и сильнее. Пропитывая его насквозь.

Тук, тук, тук.

Его пальцы зацепились за рубашку маленького мальчика. Он потянул его, обхватил руками, и они оба упали в грязь, рыдая и цепляясь друг за друга, и наконец растворились друг в друге. Джетт приземлился на мягкую землю, обхватив руками пустоту, сжался в комочек, и мягкое прикосновение перьев осушило его слёзы.

Туда-сюда, туда-сюда.

— Вот так. Теперь ты в порядке. Я здесь. И ты тоже.

Да, он был здесь, а не там. Под ним была ткань, вокруг шептались голоса, жужжала машина, пахло цветами, кокосом, мятой и кофе. Это было сейчас. О, боже, а это было тогда. Джетт почувствовал, как слёзы скатываются по щекам, и вспомнил то время.

Он вспомнил Майло.

Он поднял отяжелевшие веки. Лица вокруг приобрели очертания. Озабоченные. Улыбающиеся.

— Привет, милый, — сказала женщина. Её звали Мейзи. Он уже встречал её раньше.

Подошёл мужчина. Доктор Суитон. Джетт знал доктора Суитона. Он был тем человеком, который проверял его, оценивал и задавал ему вопрос за вопросом. Доктор улыбнулся и взял его за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

Как я себя чувствую? Он вдохнул и медленно выдохнул.

— Устал, — сказал он. Его голос дрогнул. Мышцы были слабыми, как будто он только что пробежал марафон.

— Думаю, так и есть. — Доктор достал маленький фонарик и посветил ему в глаза. Свет был ярким и заставил его прищуриться и отвести взгляд. — Знаешь, какое сегодня число?

Джетт задумался.

Ранее он подписал бланки, сел в кресло с откидной спинкой, где ему на кожу прикрепили наклейку с проводом, который вёл к аппарату, контролирующему работу его сердца. Он сказал, что готов, хотя и не знал наверняка, правда это или нет. Он не мог вспомнить, о чём думал тогда. Всё казалось размытым и неясным, как в другой жизни. Но это было не так. Что сказал ему доктор? Лечение займёт семь дней. Значит, сегодня семнадцатое апреля.

— Семнадцатое апреля, — ответил он.

Доктор улыбнулся.

— Верно. А как тебя зовут?

Джетт.

Но это было неправильно. Так его назвала проститутка по имени Мария, когда он в десятый раз отверг её предложение.

«Всегда в движении. Всегда сбегаешь. Не можешь устоять на месте даже ради десятидолларового трехминутного отсоса. Я буду звать тебя Джетт¹⁶!», — говорила она с заливистым смехом.

В общем-то, она была права. Он не мог устоять на месте. А хотелось бы. Но это не заставило бы его согласиться на десятидолларовый минет. Он повернулся к ней спиной и бросил ей остатки сигарет в пачке по какой-то причине, которую не мог объяснить, потому что обычно не отдавал свои вещи. Её глаза загорелись, как будто женщина выиграла в лотерею, она подняла пачку сигарет в воздух и издала радостный вопль. А когда он выскочил из отеля, она открыла дверь и крикнула всем наркоманам, сутенерам и проституткам, толпившимся на улице: «Это Джетт, вон там. Я зову его Джетт, потому что он постоянно куда-то сбегает. Но с ним всё в порядке! С этим чуваком всё в порядке!»

И кто-то запомнил это и потом назвал его Джеттом. Реже называли Джей Ди. Но Джетт — это не его имя, во всяком случае, не настоящее.

— Эмброуз, — сказал он. — Меня зовут Эмброуз ДеМарс.

Леннон приоткрыла дверцу шкафа и выглянула через небольшую щель. В комнате было темно и пусто, поэтому она вылезла из своего импровизированного укрытия, с трудом разгибая ноющие ноги. Как долго она там просидела? Больше часа? Она не решалась взглянуть на телефон, сидя в шкафу, опасаясь, что свет от экрана выдаст её. Сейчас она достала его из кармана и быстро взглянула на экран. Да, почти час. Было начало девятого вечера, и она надеялась, что все задержавшиеся уже покинули здание.

Вот до чего она докатилась. Пробираться мимо администраторов, чтобы спрятаться в шкафу, пока все не уйдут. Но она слышала звуки, указывающие на то, что какие-то люди приходили в клинику уже после ухода персонала. Это означало, что то, что она слышала ранее во время разговора доктора Суитона, происходит на самом деле.

Девушка открыла дверь и сглотнула, когда в коридоре послышался скрип. Она подождала, но, когда больше не раздалось ни звука, выскользнула наружу, оставив дверь слегка приоткрытой. Затем она поспешила по коридору, на ходу оглядываясь через плечо. В нерабочее время в медицинском центре было жутковато, а она уже и так была напугана тем, что находилась в совершенно незнакомом месте.

А теперь ей предстояло обыскивать это место в кромешной темноте. Свет от телефона мог быть заметен из-за угла, поэтому она положила его в карман, а рукой провела по личному оружию в кобуре, которое взяла из домашнего сейфа.

За следующим поворотом было также темно и тихо, и Леннон была вынуждена идти, держась за стену. Волоски на её руках встали дыбом, ей ужасно захотелось вернуться назад. Но, чёрт возьми, она была здесь не просто так. Темно вокруг или нет, отступать было нельзя.

Она должна была всё выяснить.

Её туфли практически бесшумно ступали по ковру. Когда она дошла до следующего крыла, внизу стены были видны огоньки, указывающие ей путь.

Дойдя до очередного поворота, Леннон осторожно заглянула за него и увидела, что людей поблизости нет, а впереди виднеется более яркий свет. Она расправила плечи, собираясь с духом, шагнула в следующий коридор и, прижавшись спиной к стене, прислушалась.

Её сердце бешено колотилось, но помимо шума собственной крови в ушах она слышала приглушённые голоса. И кажется, журчание воды? И барабанный стук? Все эти звуки были очень слабыми, но она могла сказать, что они доносились из-за угла, откуда был виден свет.

Оттолкнувшись от стены, Леннон на негнущихся ногах дошла до конца этого коридора и снова заглянула за угол. Двойные двери были открыты, изнутри лился яркий свет. Звук льющейся воды здесь был громче, и теперь она могла различить несколько голосов, по крайней мере, три или четыре.

Слева от неё была закрытая дверь с маленьким окошком, из которого лился свет. Она осторожно заглянула туда и увидела большой резервуар. Похоже, это была камера сенсорной депривации. Что это было за место? Какой-то терапевтический центр, которым руководил доктор Суитон? Если это так, то почему она не видела никакой рекламы этого центра, когда искала сведения о докторе в интернете?

Другие двери в этом коридоре тоже были с окнами, но внутри комнат было темно, и Леннон не стала пытаться открыть одну из них. Вместо этого, она направилась в ярко освещённую комнату в конце коридора, где явно что-то происходило.

За открытыми двойными дверями было что-то вроде тамбура, а в стене напротив была ещё одна дверь, слегка приоткрытая. Именно оттуда доносились тихие звуки. Леннон перевела дыхание, её сердце колотилось в груди. Она тихо подошла к двери и очень осторожно заглянула внутрь. Её разум издал тревожный сигнал при виде того, что предстало перед ней.

Женщину, одетую только в трусы и лифчик, окружали люди. К её коже были прикреплены провода, тянущиеся к различным аппаратам, которые находились около неё. Тревожный сигнал в её голове превратился в громкий звон, пока Леннон отчаянно пыталась понять, на что смотрит. Женщина стояла на траве в центре комнаты, справа от неё находился фонтан, мирное журчание которого смешивалось с тихим барабанным боем, доносившимся из динамика над головой. Слева от неё стоял доктор Суитон, а справа — ещё одна женщина, которая что-то тихо говорила ей на ухо. Ещё трое человек стояли позади неё, словно она могла в любой момент упасть, а они были готовы подхватить её, если это произойдёт. Одним из них был Эмброуз.

Какого чёрта?

Её желудок сначала рухнул вниз, а затем подскочил к горлу. Она понятия не имела, что они делают с полуобнажённой женщиной, и это приводило её в замешательство и панику. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, когда Леннон вынула пистолет из кобуры и открыла дверь.

Дверь тихо скрипнула, что заставило людей, окружавших женщину, поднять головы. Рот доктора Суитона приоткрылся, а женщина, шептавшая пациентке на ухо, слегка отпрянула и тихо ахнула. Обнажённая женщина с отходящими от неё проводами вздрогнула.

— Отойдите от неё, — приказала им Леннон, переводя пистолет с одного на другого человека, чтобы показать, что обращается ко всем. — Сейчас же!

Женщина издала пронзительный визг. Эмброуз одним плавным движением обошёл пациентку и встал перед ней, загораживая её и протягивая руку, как бы отгоняя Леннон.

— Леннон, пожалуйста, отойди, — сказал Эмброуз, и, хотя его голос был мягким, в нём звучала решительность.

Она услышала мольбу, и ей стало ясно, что он очень расстроен. Её взгляд скользнул по людям за его спиной, по их широко раскрытым глазам и выражению ужаса на лицах.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Женщина в лифчике и трусах с приклеенными к коже проводами застонала за спиной Эмброуза, и Леннон увидела, как её голова двигается туда-сюда за его плечами.

— Пожалуйста, Леннон, — тихо сказал Эмброуз. — Её разум сейчас очень уязвим. Ты можешь сломать её неожиданным шумом. — Его голос стал ещё тише, он практически шептал.

Сломать её?

Леннон резко выдохнула, пистолет в её руках задрожал, когда она направила его прямо на Эмброуза. Громкость барабанного боя над головой усилилась, и она поняла, что, по крайней мере, один человек, а возможно, и больше, находится за пределами этой комнаты, реагируя на разворачивающуюся ситуацию. Движения женщины замедлились, затем затихли. Она поняла, что если выстрелит в Эмброуза, то застрелит и женщину, которая, очевидно, находилась под действием наркотиков, анестезии или чего-то ещё, что делало её неспособной управлять своим телом.

— Пожалуйста, — одними губами произнёс Эмброуз, наклонив голову в знак того, что Леннон должна покинуть комнату.

Сжав губы, она мотнула головой, требуя, чтобы он пошёл с ней. Женщина в бледно-голубом лабораторном халате, стоявшая позади него, что-то тихо сказала ему вдогонку, и Эмброуз отвёл глаза в сторону, прислушиваясь к её словам, слегка кивнул и сделал шаг вперёд.

Он подошёл к Леннон, их взгляды встретились, и даже в гневе и смятении она почувствовала связь между ними. Что-то в ней вспыхнуло, когда он приблизился. Она отступила в сторону, показывая пистолетом, чтобы он прошёл мимо неё и первым покинул комнату. Мужчина так и сделал, и она последовала за ним, тихо закрыв дверь. Эмброуз уже прошёл через тамбур, и она последовала за ним, выйдя в коридор, где он повернулся к ней лицом.

— Я знаю, это должно быть выглядит...

— Кажется, мне следует позвонить кому-нибудь, чтобы помочь этой женщине, — сказала Леннон, её челюсть сжалась, а сердце учащённо забилось. Почему она колебалась, прежде чем позвонить в полицию и добиться их ареста? Что они с ней делают?

— Ей уже помогают. О ней заботятся. Даже любят. Она проснётся новым человеком, у которого впереди будет вся жизнь.

— Кто она?

Эмброуз сделал паузу, сжав губы в тонкую линию.

— Её имя конфиденциально. Я не могу тебе этого сказать, Леннон.

— Кто она? Проститутка? Наркоманка? Жертва насилия?

— Да, была.

— А доктор Суитон? Он промывает ей мозги?

— Он не делает ничего подобного. Он восстанавливает её нервную систему и помогает пережить травму в контролируемой обстановке. За ней наблюдают и проводят через весь процесс, шаг за шагом.

Леннон потёрла лоб, даже не зная, с чего начать.

— Боже мой. Это не может быть законным. — Она повернулась и зашагала сначала в одну сторону, потом в другую. — Конечно же, это не законно. Вы проводите эту процедуру в нерабочее время в дальнем крыле медицинского учреждения. Ты сказал, что я могу сломать её. А что, если вы её сломаете? Вы используете этих людей, как подопытных кроликов. Это неправильно!

Шум из комнаты, где проходило лечение, заставил Эмброуза повернуть голову, прежде чем снова посмотреть на неё.

— Мне нужно идти. Пожалуйста, Леннон. Я всё объясню. Возвращайся в свою квартиру, встретимся там. Пожалуйста. Прислушайся к своему сердцу и просто подожди, пока я всё объясню.

— Почему я должна тебе доверять? Ты лгал мне обо всём с того момента, как мы познакомились.

— Не обо всём. Ты это знаешь. Прислушайся к своей интуиции, Леннон. Я знаю, что лгал тебе, но только потому, что защищал других людей.

Она была так расстроена и растеряна, и всё же никто не пытался помешать ей уйти. Они доверяли ей. Или, по крайней мере, доверяли Эмброузу.

— Пожалуйста, Леннон, — повторил он. — Не верь только моим словам. Доверься своей интуиции.

Она посмотрела на него, и по какой-то причине в её сознании всплыла история, которую он рассказал о той певчей птице. Девушка отвела взгляд.

— Я не даю никаких обещаний, кроме того, что выслушаю тебя, — сказала она.

— Это всё, о чём я прошу.

— Хорошо. Но Эмброуз, если через час тебя не будет в моей квартире, я пришлю сюда полицию.

— Я напишу тебе, чтобы у тебя был мой новый номер. И я буду там. Обещаю.

«Надежда — это крылатое создание, обитающее в сердце, поющее без слов и никогда не умолкающее».

Эмили Дикинсон

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

— Эмброуз, — поприветствовал доктор Суитон, взяв его руку в обе свои и сжав её. — Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя неплохо. Но всё болит.

Доктор улыбнулся.

— Хорошая боль?

Эмброуз усмехнулся. Он знал, что имел в виду доктор. Есть боль, которая появляется из-за того, что вы не ели, не спали и пичкали своё тело химикатами. А есть боль, которая означает, что вы двигаете своими мышцами так, как они должны двигаться.

— Да, — ответил он. — Хорошая.

— Тебе нравится бокс?

Он улыбнулся.

— Очень. — Ему действительно нравился бокс. Нравились удары кулака по мешку, этот равномерный стук, который почти напоминал ему барабанный бой, который был частью его терапии. Но ему также нравилось, что это заземляло его и позволяло чувствовать себя сильным и контролирующим своё тело, ведь раньше он никогда этого не испытывал. Раньше его телом злоупотребляли другие, а потом им управляли наркотики и алкоголь. А теперь оно принадлежало ему. Терапия дала ему это ощущение, а теперь бокс дополнил этот эффект и вывел на другой уровень.

После того, как он довёл своё тело до предела физических возможностей и плотно поел, Эмброуз заснул, а проснулся свежим, с такой ясностью ума, о которой даже и не подозревал. Он словно заново родился. И хотя он прожил в этом мире двадцать один год, всё вокруг было новым, потому что он сам изменился и воспринимал себя совершенно по-другому.

— А мне нравятся твои волосы, — сказал доктор Суитон. — Так намного лучше.

Эмброуз усмехнулся, проведя рукой по своей стрижке. Она была короче, чем ему нравилось, но он хотел избавиться от обесцвеченных участков, которые напоминали ему о прежней жизни. Он позволил той проститутке по имени Мария, которая впервые назвала его Джеттом, обесцветить его волосы, потому что она сказала, что ей нужно попрактиковаться, если она собирается сдать экзамен на парикмахера. Он не заботился о своих волосах, но в тот момент ему нечем было заняться, поэтому он позволил ей сделать со своими волосами то, о чём она просила. Выглядело это ужасно и диковато, но его это не волновало, потому что это было отражением его самого.

— Завтра у тебя назначена встреча с Финчем для последующей реабилитации.

— Финч? — Он знал это имя. — Он работает в молодёжном центре? Я встречал его раньше.

— Да, Финч помнит тебя, хотя тогда ты был совсем другим человеком. Он ждёт нового Эмброуза.

Новый Эмброуз. Тот, с кем он сам ещё знакомился, хотя прошло всего несколько недель с тех пор, как он прошёл курс терапии.

Терапия.

Это слово даже не отражало того, что он пережил. Пробуждение? Полная перезагрузка? Столько раз в течение дня он ожидал того молниеносного удара электричества, который обычно проносился по телу в ответ на любую неожиданную эмоцию. А когда этого не происходило, когда оставались только приятные телесные ощущения, ему хотелось плакать от облегчения. Несколько раз он так и делал.

— О какой именно реабилитации мы говорим?

— Бокс — часть этого. Финч предложил. Не только бокс, но и всё, что связано с физической нагрузкой. Другие выбирают йогу, которая тоже может быть очень полезной.

Другие. Эмброуз совсем забыл, что есть и другие, прошедшие через это. Их было двадцать один человек. Он был пациентом номер двадцать два. Конечно, он встречался с некоторыми из них, но у него вдруг возникло сильное желание узнать их всех, каждого. Узнать об их опыте, пообщаться, особенно с теми, кто прошёл через эту терапию на несколько лет раньше, чем он. Он хотел получить подтверждение того, что это надолго, а не просто временный сон. Что, проснувшись однажды утром, он обнаружит себя бьющимся и кричащим в каком-нибудь подъезде на заваленной мусором улице.

— Физические нагрузки помогут тебе ещё больше наладить контакт со своим телом, чтобы ты мог доверять ему. Финч — эксперт в этом вопросе, и я оставляю твою реабилитацию на его усмотрение. Скорее всего, он отвезёт тебя в Мьюирский лес.

Эмброуз нахмурил брови.

— Мьюирский лес?

Доктор улыбнулся и пожал плечами.

— Финч клянётся, что секвойи исцеляют. В любом случае, он даст тебе жильё и поможет найти работу. И найти жизнь.

Жизнь. Это одновременно и напугало его, но заставило закрутиться спираль радости в его организме. Это была первая «спираль», вызвавшая приятные ощущения, которая была от чего-то физического, а не химического. Это вселило в него воодушевление и надежду. Он был способен жить жизнью, настоящей жизнью. Он впервые почувствовал себя человеком, а не пустым местом.

— Эмброуз, — сказал доктор Суитон, откинувшись назад и скрестив руки. — Мне нужно поговорить с тобой ещё кое о чём. Мы проверили информацию о маленьком мальчике, которого ты описал, и выяснили о пропаже четырнадцать лет назад девятилетнего ребёнка по имени Майло Тафт.

Сердце Эмброуза сильно забилось, и он втянул в себя воздух. С тех пор как он сам был восьмилетним ребёнком, он изо всех сил отгонял от себя эти воспоминания, заставляя себя поверить, что мальчик по имени Майло, который приходил поиграть с ним, был всего лишь плодом его воображения. Но внутри он всегда знал и хранил это ужасное воспоминание, завёрнутое во все травматичные воспоминания из своего детства. Травма, заключённая в ещё более глубокую травму, в сочетании с чувством вины, ужасом и страхом. И ненавистью. Всеобъемлющей ненавистью, которой некуда было деваться, потому что он был слишком мал, чтобы хоть что-то с ней сделать. Поэтому Эмброуз обратил её на себя.

И правда заключалась в том, что он заслужил часть этого, потому что молчал. Он хранил секреты своего деда, не только те, которые касались его самого, но и те, которые скрывали насилие, и убили Майло Тафта.

— Я должен сообщить властям, — сказал Эмброуз.

— Да, — согласился доктор Суитон. — Ты должен рассказать властям о том, чему стал свидетелем. Я знаю, что твой дед уже умер, но тело Майло, скорее всего, похоронено где-то на той ферме, где до сих пор живёт твоя бабушка.

Эмброуз кивнул. Он всё ещё чувствовал отголоски страха при мысли о той ферме и том сарае. Но страх больше не отправлял его в неведомые дали, где хотелось либо разрушить весь мир, либо свернуться калачиком и исчезнуть. На этой территории он отчаянно искал вещества, которые помогли бы отрегулировать его повреждённую нервную систему. Раньше он не знал этого. И даже если бы знал, это не принесло бы ему никакой пользы, если бы не было способа начать исправлять ситуацию. Доктор Суитон спас ему жизнь, а возможно, и душу.

— Я уже купил билет на автобус, — сказал он доктору. — Поэтому я на шаг впереди вас.

Доктор Суитон улыбнулся и взял Эмброуза за плечо.

— Ты готов? Это путешествие ты должен пройти в одиночку.

— Я не уверен, — честно ответил он. — Но думаю, что да. И я знаю, что никогда не обрету покоя, если не сделаю то, чего не сделал тогда, — позову на помощь.

Эмброуз поднял руку, чтобы постучать в дверь квартиры Леннон, но дверь внезапно распахнулась, и на пороге появилась она. Он опустил руку, и девушка, отступив назад, жестом пригласила его войти.

— Ты опоздал.

— На семь минут.

— Повезло, что я дала тебе свободу действий, — проворчала она.

Леннон остановилась в холле, не зная, куда его вести. В её маленькой квартире было не так много вариантов. Но Эмброуз понимал её нерешительность. В последний раз, когда он был здесь, они создавали общие воспоминания в каждой комнате. А теперь она хотела остаться на нейтральной территории, но таковой здесь не было, если только не беседовать друг с другом рядом с раковиной в ванной.

Через мгновение она повернулась, очевидно, решив, что гостиная — лучший выбор. Она осталась стоять, вместо того чтобы присесть на диван, и, скрестив руки, повернулась к нему лицом.

— Это такая форма терапии, которую вы используете для лечения людей с травмами? — уточнила она.

Он кивнул. Боже, как же он устал. День был долгим. Эмброуз несколько часов помогал с лечением Ксиомары, что требовало невероятной сосредоточенности. Да и как иначе, когда ты, по сути, на цыпочках пробираешься сквозь чужие воспоминания? Он не играл ключевой роли, но участвовал в пересмотре истории её жизни.

— Да, — сказал он. — Доктор Суитон начала работать над проектом «Синяя птица» двадцать два года назад.

— Почему «Синяя птица»?

— Его дочь, которая была его первой пациенткой, выбрала синюю птицу в качестве своего проводника.

— Проводника?

Он выдохнул и провёл пальцами по волосам.

— Леннон, когда я расскажу тебе об этом, ты должна быть непредвзятой. Это трудно понять, пока не пройдёшь через это. Кое-что покажется тебе невероятным и даже странным.

— Продолжай.

Эмброуз жестом указал на диван.

— Пожалуйста, можно присесть? Я уже несколько часов на ногах.

Она посмотрела на диван, потом на него и разрешила присесть едва заметным кивком. Мужчина подошёл к дивану и сел, собираясь с мыслями.

— Нэнси, дочь доктора Суитона, в юности стала жертвой преступления. Она начала вести себя неадекватно, пить алкоголь и принимать наркотики. В конце концов, она оказалась на улице, получив ещё большую травму. Травма усугубила травму.

Леннон подошла к дивану и села на то же место, где сидела, когда они были здесь раньше, но отодвинулась от него, как можно дальше, а затем повернулся к нему. Он решил пока не встречаться с ней взглядом. Так было легче начать рассказ.

— Нэнси кочевала из одного учреждения в другое. Если вы не травмированы до того, как попали туда, то, скорее всего, будете травмированы к тому времени, когда выйдете оттуда. Врачи и медсестры, в большинстве своём, желают добра, но у них мало вариантов лечения, кроме бесконечных лекарств. Людей, которые сильно не здоровы, запирают вместе и оставляют взаимодействовать друг с другом, чего не посоветовал бы ни один психотерапевт.

— Да, я была на презентации доктора.

Он посмотрел на неё.

— Я слышал. Но ты знаешь это на собственном опыте. Ты встречала этих людей. Смотрела им в глаза.

Девушка отвела взгляд, но не стала отрицать его слов.

— Нэнси несколько раз пыталась покончить с собой, — продолжил он. — Она посещала реабилитационные центры, на время завязывала, но потом снова случались рецидивы. Доктор Суитон успешно работал с ветеранами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. Он использовал некоторые галлюциногены, чтобы вернуть их на место травмы безопасным способом. Но травма Нэнси случилась, когда она была совсем маленькой, и её разум ещё не созрел для того, чтобы полностью осмыслить произошедшее. Поэтому такие методы лечения на неё просто не действовали. Ему нужно было копать глубже. На протяжении многих лет он разрабатывал смесь химических веществ и протокол лечения для проекта, который сейчас известен как: «Синяя птица».

— Что случилось с Нэнси?

Он сделал паузу. Ему не хотелось говорить об этом, но это было начало истории, поэтому она должна была знать.

— Нэнси умерла.

— Как?

— Если рассказать в двух словах, то её мозг не выдержал объёма и натиска травм, и у неё случился сердечный приступ.

Эмброуз смотрел видеозапись её лечения, потому что все они должны были понять, что случилось с Нэнси, и понять, как сделать так, чтобы этого никогда больше не повторилось. Её глаза вылезли из орбит, а на лице застыло выражение «вечного крика». Аппараты, фиксирующие показатели её жизнедеятельности, взбесились, тело начало биться в конвульсиях, а затем обширный сердечный приступ убил её прямо на месте. Длительное употребление наркотиков ослабило её сердце, но, безусловно, именно регрессия к моменту травмы оборвала её жизнь.

— Из-за того, что случилось с Нэнси, доктор Суитон потратил год, совершенствуя процедуру лечения. А затем, когда её провели снова, она значительно растянулась во времени. Вместо одного сеанса, процедура теперь длится в течение семи дней. В промежутках между введением галлюциногенов пациента держат в коме, а в некоторых случаях помещают в резервуары сенсорной депривации. Всё зависит от результатов проведённых тестов и наличия у человека привязанности, а также от целого ряда других факторов.

Леннон невесело усмехнулась и помассировала виски.

— Это звучит слишком безумно, чтобы быть реальным. Боже мой! — Она встала, скрестила руки на груди и принялась расхаживать перед журнальным столиком. — Нельзя так влиять на сознание людей! Это крайне неэтично. Из-за этого умерла его собственная дочь!

Эмброуз тоже встал, повернувшись к ней лицом.

— Эти люди уже мертвы. Ты знаешь это. А если ещё физически живы, то умирают медленной, жалкой смертью. Леннон, есть законы о праве пробовать экспериментальные лекарства и методы, когда все другие варианты не помогают. Эти люди безнадёжно больны, их мозг нарушен таким образом, что его невозможно вылечить с помощью традиционных психологических методов. Они страдают сильнее, чем я могу выразить словами. Я бы сказал, что они страдают не меньше, чем кто-либо с неоперабельной опухолью или другим тяжёлым заболеванием. Ты скорбела, Леннон. Ты чувствовала этот мрак и ужас, который продолжается и продолжается.

— Не надо. Ты не имеешь права использовать то, чем я поделилась с тобой, когда думала, что тебе можно доверять.

Эмброуз резко выдохнул. Ладно, он заслужил это. Но всё равно это было больно.

— Представь себе эту боль, только ещё более сильную. Представь, что эта боль никогда не закончится. Что бы ты сделала? Правильно, ты бы сделала всё, что угодно. Разве другие не заслуживают такой возможности?

Она поджала губы, отвернувшись от него.

— Я не знаю. Это слишком рискованно.

— Эти люди, Леннон, они умирают на улицах прямо у нас на глазах. Они бьются и кричат о помощи, а мы проходим мимо. Они молят о пощаде, хотя не имеют ни малейшего представления о том, что такое милосердие.

Она встретила его взгляд.

— Не все из них ищут милосердия. Некоторые из них убивают, насилуют и охотятся.

— Да, и в этих случаях уже слишком поздно. Я уважаю то, что ты делаешь. Ты останавливаешь таких людей. Изолируешь их от общества. Но не для всех ещё слишком поздно, Леннон. Доктор Суитон помогает тем, кому ещё может. Мы обеспечиваем их безопасность во время лечения и относимся к ним с уважением.

— Я видела это, Эмброуз, когда вошла.

— Знаю. И это шокировало тебя. Но ты не смотрела на это другим взглядом.

Она покачала головой, как бы отрицая его слова. И он понимал её. Потому что, если бы сам вошёл во время процедуры на любой её стадии, не зная, что происходит, ему бы показалось, что одурманенного, раздетого человека используют в своих интересах. Это выглядело странно и не поддавалось первоначальному осмыслению. Но это потому, что ничего подобного никогда раньше не делалось. Доктор придумал протокол и план, и это было то, чего никто другой никогда раньше не делал.

— Ты увидишь, что это самая сострадательная и прекрасная вещь, которую ты когда-либо видела. Именно так выглядит возвращение кому-то его собственного разума.

— Боже, ты говоришь как грёбаный сектант, — сказал Леннон. — Это нездорово.

— Так же нездорово, как и то, что мать становится сутенёром своей четырехлетней дочери. Её маленькое тельце разрывают на части, а человек, который должен её защищать, наблюдает за происходящим. Ты не можешь не знать, что такая длительная травма, начавшаяся в столь юном возрасте, делает с разумом и телом человека. Как она повреждает его, контролирует и влияет на дальнейшую жизнь.

Казалось, она немного успокоилась, хотя её поза говорила о том, что девушка всё ещё не доверяет ему.

— Не все, кто пережил травму, становятся извращенцами, — заявила она.

— Да, все люди, конечно, разные. Но все люди, пережившие подобное, страдают и борются. Может быть, не все они становятся наркоманами или проститутками, но все они, так или иначе, несут в себе эту травму. И для этих людей, возможно, есть другие пути. Может быть, некоторые могут проговорить это и выдохнуть. Но для многих это просто невозможно. Если бы они могли так сделать, то наши улицы не выглядели бы так, как они выглядят сейчас.

Леннон на мгновение прикусила губу, а затем тихо усмехнулась.

— Как в психушке?

Эмброуз выдохнул с облегчением. Она сопротивлялась, но в то же время, соглашалась. Он не ожидал, что она согласится с этичностью проекта, как только узнает о нём. Он был уверен, что она захочет получить ответы. Женщина, которую он узнал, даже за столь короткое время, не захотела бы ничего меньшего. И всё же, этого может оказаться недостаточно.

— Да, будто психушка без присмотра. От этого никто не выигрывает. Они травмированы, и, в основном, не по своей вине.

Леннон отошла к дивану и опустилась на него. Он последовал за ней, сев рядом, но не слишком близко.

Когда девушка встретилась с ним взглядом, Эмброуз был ошеломлён огнём в её глазах. Боже, как же он уважал её ум и сострадание. Он хотел, чтобы она поняла этот проект. Не только потому, что он сам верил в него до глубины души, но и потому, что это было глубоко личное. А теперь и Леннон была такой для него.

— Ты не можешь брать на себя такую ответственность, — сказала она. — Это неправильно, Эмброуз. Эти люди не могут дать законного согласия.

В её словах была доля правды. Многие из тех, кто прошёл через лечение, были так глубоко ранены, что могли согласиться на что угодно. Поэтому люди, руководившие проектом, в некотором роде, были их защитниками. Но пациенты не выбирали метод лечения, его назначал доктор Суитоном, и Эмброуз принимал этические несостыковки. Он просто верил, что хорошее перевешивает плохое. Нет, дело было не только в этом. Он знал, каково это — освободиться из тюрьмы самоповреждения и ненависти к себе. Наконец-то жить жизнью, которая имеет смысл. Он знал это не понаслышке.

— Нет ни одного человека, который не был бы глубоко благодарен потом. Я познакомлю тебя со всеми ими.

— Нет. Есть одна. — Только через секунду он понял, что она говорит про Нэнси.

Эмброуз провёл языком по зубам, размышляя об этом.

— Не думаю, что она бы так сказала. Это её наследие, Леннон, и оно чертовски лучше того, что досталось ей.

— Ты не можешь говорить за неё.

— Не могу, ты права. Но могу говорить за себя.

Девушка ахнула, её полные сочувствия глаза изучали его лицо. Он задался вопросом, осознает ли она, сколько заботы было написано на её лице, и попыталась бы она скрыть это, если бы знала, что она — как на ладони перед ним.

— Ты сам прошёл через это лечение.

— Да. Ты не знала меня тогда, но, если бы знала, то я бы стал примером того, кто нуждается именно в таком лечении. — Он издал смешок, больше похожий на кашель. — Я каждый день благодарен доктору Суитону за то, что он сделал для меня. Те, у кого травма менее тяжёлая, проходят через двухдневный протокол лечения, но мне потребовался максимум, то есть все семь дней. И я вышел после него свободным. Это лучший способ, которым я могу описать случившееся со мной. Я взял то, что он мне дал, развил это и обрёл контроль над своей жизнью. Я вылепил что-то из себя.

Леннон некоторое время изучала свои руки, сжатые в кулаки на коленях, прежде чем поднять взгляд.

— Ты жил на улице?

— Иногда, да. Ночевал везде, где мог. Я существовал изо дня в день, час за часом. У меня не было планов на жизнь, потому что я не умел строить планы. Я не мог ни за что ухватиться. — Он поднял руку и сделал в воздухе движение, как будто хватаясь за что-то. — Не мог продержаться дольше нескольких часов. Потом начиналась тяга, которая была сильнее любых идей, которые я мог придумать, чтобы начать двигаться по лучшему пути. — Он провёл рукой по волосам. — Это трудно описать, если ты этого не пережил, если не испытывал одновременно дезорганизованности и ясности ума. И я не имею в виду чистоту от веществ, а имею в виду освобождение от оков, образовавшихся в результате пережитой травмы. Доктор Суитон объяснил бы это более клиническими терминами, если бы ты с ним поговорила, но это лучший способ, которым я могу это описать.

Леннон снова прикусила губу, явно обеспокоенная. Но он также заметил проблеск любопытства или, может быть, понимания на её лице, и это дало зародиться ростку надежды.

— Ты красноречив и страстен, когда говоришь об этом, — пробормотала она.

Эмброуз придвинулся чуть ближе, и девушка встретила его взгляд, но не отстранилась.

— Леннон, пожалуйста. Не ставь этот проект под угрозу. Я умоляю тебя. Он делает мир лучше. Он спасает жизни и освобождает людей. И эти свобода и доброта удваиваются, утраиваются и так далее, потому что люди, которых лечит доктор Суитон, в дальнейшем, помогают другим во многих отношениях. Растят детей эмоционально здоровыми, а не сломленными, какими были они сами.

Девушка вздохнула. Она вдруг показалась ему какой-то опустошённой, и он не знал, хорошо это для его дела или нет.

— Ты не бог, Эмброуз. Как и доктор Суитон.

— Никто не пытается быть богом. Разве хирург, делающий операцию на открытом сердце, пытается быть богом? Он или она просто пытаются спасти жизнь и восстановить больной организм.

Леннон покачала головой и подняла руку, помассировала лоб, как будто разговор причинял ей головную боль.

— Это совсем другое, и ты это знаешь.

— Я знаю, что законы об этике не поспевают за состоянием психических заболеваний и посттравматического стрессового расстройства в этом мире.

— Врачи, делавшие лоботомию с помощью ножа для колки льда, тоже говорили себе об этом.

— Результаты проекта говорят сами за себя. Мы — не монстры, Леннон. Существуют более пятисот человек, которые с радостью подтвердят, что доктор Суитон подарил им новую жизнь. И рисковал своей собственной, чтобы сделать это.

— Может, он просто вживляет вам в сознание приятные воспоминания. Откуда ты вообще знаешь, что то, что он с вами сделал, было на самом деле?

Эмброуз тихонько вздохнул.

— Я знаю. Прошло семнадцать лет, и я наблюдал за этим процессом сотни раз. Цель не в том, чтобы исказить или стереть воспоминания. Он использует то, что может помочь пациенту вспомнить и обработать свою собственную историю. Затем он позволяет им самим направлять своё путешествие. То, что я пережил, было далеко не самым приятным. При любых других обстоятельствах повторное переживание сломило бы меня. Но даже, если бы он «вживил» мне в голову приятные воспоминания, я был бы ему благодарен. Мой разум был зоной боевых действий. И доктор Суитон прошёл через поле боя и вытащил меня оттуда.

Леннон встретилась с ним взглядом, и он снова увидел в нём сочувствие. Но также он видел там борьбу. И по выражению её лица он понял, что она не станет их разоблачать, по крайней мере, пока. Но она также не была готова позволить этому продолжаться.

— Доктор Суитон не молод. Он не будет жить вечно. Что будет, когда он умрёт?

— У нас есть планы на этот случай. Он обучает других людей, которые сейчас работают над этим проектом. Когда-нибудь они займут его место.

Доктор Клейтон Контисс, который сам прошёл через лечение всего за год до Эмброуза, уже самостоятельно руководил некоторыми сеансами, а Док был там только в качестве запасного варианта.

— Может, вы даже выйдете на международный уровень. — сказала она. — Подпольная терапия, меняющая по одному наркоману за раз. — Когда он ничего не сказал, она на мгновение уставилась на него, а затем пробормотала: — О, боже!

Леннон сжала губы, но потом вздохнула и сжала переносицу двумя пальцами.

— Скажи мне, почему ты проник в отдел. Кто ты на самом деле, Эмброуз? — спросила она секунду спустя.

Он пожал плечами.

— Я — охотник за головами. Выслеживаю беглецов, а также нахожу пропавших людей и возвращаю их домой или привлекаю к ответственности. Иногда я сотрудничаю с правительством, но предпочитаю работать на себя.

— Дай-ка угадаю. Ты провернул достаточно «тёмных» дел для федералов, чтобы рассчитывать на то, что они не станут возбуждать против тебя дело за проникновение в наш отдел.

Она отвернулась. Ей явно не нужно было, чтобы он подтвердил её слова. Но он всё равно подтвердил.

— Ну, если в двух словах, то да. Но все так называемые «тёмные» дела я вёл ради благородной цели.

— Похоже, тебе нравится устанавливать собственные правила.

— Иногда я считаю это необходимым и оправданным, да.

— А что, если бы все считали нарушение правил необходимым и оправданным? Что, если бы каждый считал свою цель благородной?

— Тогда общество рухнуло бы.

— Именно. — Она снова помассировала виски. — Как ты узнал о преступлении, которое я расследовала?

— Как я уже сказал, за двадцать лет через проект «Синяя птица» успешно прошли более пятисот человек.

Её рот сложился в маленькую букву «О».

— У нас в отделе есть «крот».

— Я бы не назвал этого человека «кротом». Он пришёл в отдел не по каким-то подлым причинам, проект тут ни при чём. Он там, потому что хотел работать в правоохранительных органах. Но, когда стало известно об этом деле, он увидел связь с проектом и позвонил доктору Суитону, который затем связался со мной. Я узнал всё, что мог, но мне нужно было подойти ещё ближе. В частности, я хотел увидеть эти таблетки.

— И?

— Изначально они были такими же, только с добавлением ЛСД-покрытия. С тех пор они были переработаны в изменённую комбинацию оригинала, но по какой причине, я не знаю.

— Боже мой, — выдохнула Леннон. — Значит, кто-то завладел рецептом этого препарата, который доктор Суитон незаконно производит.

— У него очень строгий контроль. Он не производит больше, чем нужно, и ни одна таблетка никогда раньше не пропадала. Доктор Суитон проверил все этапы процесса и не может даже предположить, как такое возможно. К тому же, он доверяет людям, которые на него работают.

— Тогда как наш убийца раздобыл состав этого лекарства, и в чём смысл? Почему он использует их для убийства людей?

— Мы все пытаемся это выяснить.

— Если бы я получила эту информацию раньше, расследование продвинулось бы дальше.

Он понимал это, и то и дело, возвращался к этому вопросу.

— Ты должна понять, почему я не мог тебе всё рассказать.

— Мы потеряли время, Эмброуз. Из-за твоего промедления могло погибнуть ещё больше людей.

— Я не мог подвергать опасности проект.

Леннон разочарованно выдохнула.

— Всё это так хреново, — пробормотала она, покачав головой. — Мне нужно подумать. А я не могу думать прямо сейчас, потому что слишком потрясена. — Несколько мгновений она молчала. — Я не буду ничего предпринимать, не предупредив тебя заранее.

— Спасибо. — Это было всё, о чём он мог просить, и Эмброуз поверил её слову. — Леннон, я хочу сказать, что сожалею, что солгал тебе, но не жалею о том, что произошло между нами. Это не имеет никакого отношения к делу. Это было совершенно отдельно от него. Для меня...

— Как это может быть совершенно отдельным? Это буквально висит между нами.

Эмброуз чувствовал досаду и сожаление по этому поводу, ему было трудно объясниться. Потому что, хотя Леннон и была права, она также была и не права. Но прежде, чем он успел сказать ещё хоть слово, девушка встала.

— Пожалуйста, уходи.

Он тоже встал.

— Спасибо, что выслушала меня. Спасибо, что обдумаешь всё это. Тебе необязательно сдавать нас, Леннон. Ты можешь помочь. — Он оставил её там, где она стояла, скрестив руки, с таким видом, словно на её хрупких плечах лежала вся тяжесть этого мира.

«Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».

Эрнест Хемингуэй

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Он вышел из машины и закрыл за собой дверь. Такси развернулось, водитель отдал ему честь, а затем автомобиль скрылся из виду. Эмброуз сделал глубокий вдох и направился к ферме, мимо покосившегося почтового ящика, пустого пастбища и развалившегося забора из штакетника.

Место, где началась его история.

В горле будто застрял ком, и он почувствовал лёгкую дрожь. Эмброуз классифицировал все ощущения своего тела, пока двигался к месту своих кошмаров. Оно выглядело ещё более запущенным, чем в воспоминаниях, которые его мозг создавал во время терапии у доктора Суитона. Но, конечно, его разум не мог видеть дальше того, как это выглядело в последний раз, когда он был здесь. Тогда пастбище ещё не заросло сорняками выше его роста.

Тогда его дед был жив. Тогда он ещё обрабатывал эту землю, ухаживал за животными, делал ремонт и проводил техническое обслуживание. Судя по всему, его бабушка ничего этого не делала и никого для этого не нанимала.

В каком-то смысле эта медленная прогулка была кульминацией пройденной им терапии, а может, и последним испытанием. Он был здесь, на месте своих мучений и в месте, которое преследовало его в кошмарах, и он был здесь в порядке. Да, он был в порядке. С ощущением тошноты в животе. Грустный, нервный и злой. Но в порядке. Эмброуз ДеМарс не помнил ни одного дня за двадцать один год, когда бы чувствовал себя нормально, особенно находясь здесь.

Он ступил на крыльцо, стараясь избегать участков гниющей древесины. Под дырой в досках что-то прошмыгнуло, и Эмброуз, скривившись, перешагнул через отверстие. Он поднёс кулак к двери и стукнул.

Послышался звук, будто кто-то спускается по скрипучей внутренней лестнице, и мгновение спустя, дверь распахнулась. Перед ним стояла его бабушка и смотрела на него безучастным взглядом.

— Привет, бабушка. — Чёрт, она выглядела старой и маленькой. Сколько ей было сейчас? Семьдесят пять? А выглядела она на все сто двадцать. Тот блеск жизни, который когда-то светился в её глазах, полностью угас.

Сломленная старая женщина оглядела его с ног до головы, оценивая, а затем отступила назад и мотнула головой, приглашая его войти.

Честно, ему не хотелось переступать порог этого дома. Но он всё равно сделал это, потому что ему нужно было проверить себя, и он не был бы уверен, что полностью прошёл испытание, пока не перешагнул бы этот порог.

Внутри царил беспорядок. Пыльно и грязно, повсюду разбросаны вещи. При жизни деда здесь всегда была чистота и порядок. Что это было? Последний бунт бабушки? Послание тирану, который избивал её, а потом заставлял мыть полы до блеска?

И если это так, то он не мог её винить.

Даже, если так жить было нельзя.

Но Эмброуз был хорошо знаком с тем, как не следует жить.

И в глубине души он знал, что его бабушка — не бунтарка. Она была слишком слаба для этого. Её тело было ещё живо, но дух давно умер. Он практически чувствовал запах гнили, исходящий от её сухой, морщинистой кожи.

— Удивлена видеть тебя, — сказала его бабушка, страдальчески вздохнув и опускаясь на деревянный стул за столом в центре комнаты.

— Не сомневаюсь, — сказал он. Была ли она ещё больше удивлена, что он всё ещё был жив?

Крест всё ещё висел между окнами над раковиной, и пыльная палка из тростника, которую он хорошо помнил, всё ещё была на нём. Он где-то читал, что терновый венец и тростник были даны Иисусу, чтобы поиздеваться над ним перед тем, как распять на кресте. Эмброуз перевёл взгляд на окно рядом с этим символом возвышения над человеческой жестокостью, где виднелся край сарая, в котором его истязали.

— Я здесь не для того, чтобы навестить тебя, — сказал он старухе. — Я здесь, чтобы сообщить, что примерно через час на этой ферме будет много людей. Шериф, несколько собак и коронер.

Она не выказала удивления, а просто уставилась на старинный стол, проводя пальцем по глубокой царапине на дереве.

— Сомневаюсь, что тебя удивит то, что они найдут, — сказал он. Тело ребенка. Он задался вопросом, найдут ли они только одно мёртвое тело.

Бабушка по-прежнему никак не реагировала, и Эмброуз вышел из дома на улицу, вдохнул полной грудью воздух и прислонился к перилам крыльца.

Внутри он услышал, как бабушка поднимается обратно по лестнице, её шаги были тяжёлыми и медленными.

Эмброуз уставился на пейзаж, и, как ни странно, первое воспоминание, которое всплыло в его голове, было о том, как он собирал ревень, а потом макал его в миску с белым сахаром. Даже сейчас у него во рту свело при воспоминании о сочетании сладкого и кислого.

Внизу в долине виднелся шпиль церкви, и Эмброуз вспомнил, как ходил туда на экскурсию со своим классом. Вспомнил, как витражи сверкали в лучах солнца, отражаясь радугой на его коже. Он ожидал, что здесь его захлестнут ужасные воспоминания, и был потрясён тем, что теперь, когда он вспомнил всю свою историю, он смог увидеть все детали, из которых она была сплетена.

Откинув лицо назад, он ощутил тепло апрельского солнца, хотя прохладный ветерок ерошил его волосы.

— Я здесь, старый ублюдок, — сказал он. — Я здесь, и я жив, и все узнают твой грязный секрет. Твой секрет станет твоим наследием, а не моим.

Шериф прибыл через сорок пять минут, кинологи — через несколько минут после этого. Он познакомился с шерифом накануне, когда сидел в его кабинете и рассказывал ему воспоминания о Майло, которые всплыли во время сеансов терапии, о том времени, когда он был маленьким мальчиком. Мужчина оказался добрым и понимающим. Он позвонил семье Майло, и они приехали в участок. И, как ни странно, они поблагодарили Эмброуза за то, что он рассказал о случившемся.

И вот теперь Эмброуз сидел и ждал, пока они работали, расхаживая по участку с собаками, останавливаясь то тут, то там, и, наконец, начали копать возле осиновой рощи на краю участка. Эмброуз предложил помочь, но шериф любезно отказал ему. Это было потенциальное место преступления, и они должны были быть уверены, что ничего не упустят и не нарушат протокол.

Как оказалось, могила была всего одна. Через несколько часов копатели обнаружили деревянный ящик с телом Майло и осторожно переложили его в мешок для трупов. Эмброуз опустил голову и закрыл глаза, когда они погрузили маленькие кости Майло в машину скорой помощи и скрылись из виду.

— Прости меня, — прошептал он. — Мне очень жаль, Майло.

Он договорился встретиться с шерифом на следующее утро, а затем наблюдал, как все машины выстроились в ряд по грунтовой дороге, направляясь обратно в город, где они сообщат родителям Майло новость о том, что найдено тело их сына. Он не думал, что от этого им станет легче, но, по крайней мере, теперь у них будет место, где они смогут навестить его.

В его горле собрался комок из чувств, которые он ещё не успел выразить по отношению к маленькому мальчику, который был его другом. Его единственным другом. Эмброуз резко распахнул сетчатую дверь, и она с громким стуком ударилась о стену дома. Снова толкнул её, когда она отскочила к нему, и в последний раз вошёл в дом.

Бабушка была там, снова сидела за старым столом, водя пальцем по глубокой царапине на деревянной поверхности. Перед ней стояла чашка кофе. Он невольно задумался о том, чем был сделан этот скол. Вероятно, чем-то острым и тяжёлым, что вонзилось в мягкое дерево и оставило зияющий шрам. Его бабушка, казалось, была одержима этим, но не обращала внимания на открытые раны окружающих её людей. И даже на свои собственные. А он тоже был маленьким, как Майло. Совершенно беззащитным.

И вдруг ярость, словно приливная волна, захлестнула его, и он ухватился за дверную раму, чтобы не налететь на неё, не взять её тощую шею в свои ладони и не раздавить. С его губ сорвался стон, а пальцы крепко вцепились в косяк.

Я не такой, как он. Я не такой, как он.

Нет, он не был похож на своего деда, ни в коем случае. И никогда не будет.

— Ты ни черта не сделала, чтобы помочь мне, никчёмный кусок дерьма, — выплюнул он, и в его словах прозвучали весь гнев, горе и безнадежность, которые он носил в себе с самого детства. — Ты могла сообщить кому-нибудь. Могла бы взять меня и уйти отсюда.

— Ты прав, — прошептала она. Её голос звучал как наждачная бумага, одновременно шероховатый и тонкий. Но её глаза оставались прикованными к столу, когда она начала что-то бормотать себе под нос. Молитвы. Она шептала молитвы.

И тогда он вспомнил.

— Ты сидела за дверью в сарай и читала молитвы, — сказал он, и в его глазах заблестели слезы. — Я слышал тебя. Иногда я даже звал тебя. Но ты никогда не приходила и не спасала меня. — Она молилась за дверью, когда у неё был ключ. Возможно, Эмброузу не нужно было знать больше, чтобы понять женщину, сидящую перед ним.

Но всё равно ему было больно. Боль внутри была агонией. Это была боль маленького мальчика, которым он когда-то был, но этот мальчик был частью Эмброуза. И поэтому он тоже страдал. Он снова почувствовал себя маленьким и нелюбимым, хотя и понимал, что его бабушка — всего лишь треснувшая оболочка человека.

Бабушка начала раскачиваться в своем кресле. Туда-сюда, туда-сюда. Гнев Эмброуза иссяк, а вместе с ним ушло и горе, оставив его с чувством опустошенности и печали. Но теперь он знал, что может заполнить это пространство вещами по своему выбору. Не алкоголем, не наркотиками и не другими видами отравы. Так что, это была хорошая печаль. Грусть, за которую стоит держаться. Пока, во всяком случае.

Да, его бабушка была лишь пустой оболочкой. Он наблюдал за ней, раскачивающейся туда-сюда, с отрешённым взглядом. Её мать или отец сделали с ней что-то ужасное, а потом она нашла такого же мужа. Она давно вписалась. Теперь же она стала старухой, и он мог только посочувствовать ей. У неё не было доктора Суитона, который мог бы помочь ей. Но у неё была эта ферма, и теперь её обидчик ушёл. Может быть, она сможет хотя бы немного избавиться от страха.

— Прощай, бабушка. Я больше не вернусь. — А потом он повернулся и в последний раз вышел из дома, в котором ему никогда не были рады.

Он поклялся, что этот цикл прекратится вместе с ним. Собирался сделать всё возможное, чтобы вылечиться и сделать что-то хорошее в своей жизни. Ведь он многим был обязан доктору Суитону, да и Майло Тафту тоже. Эмброуз сбежал, когда мог... Напасть? Закричать? Попытаться сильнее? Даже, если Майло был уже мёртв, это не убило бы последнюю частичку души Эмброуза, если бы он старался бы больше каким-то образом. Даже, сейчас он не знал, как именно. Но как он мог простить себя, когда Майло был мёртв, а память о его убийстве он засунул так далеко в подсознание, что его семья страдала столько лет?

И, возможно, если бы он придумал способ бороться за Майло, дед убил бы и его. Но он никогда не узнает об этом, потому что ничего не сделал тогда. И ему придётся жить с этим всегда. Но жить с этим лучше, чем пытаться спрятать это в себе и приглушить наркотиками. Так что он проживёт вдвойне хорошую жизнь, проживёт и за Майло Тафта тоже.

Эмброуз пошёл обратно по дороге, достал телефон и вызвал такси, как только дошёл до покосившегося почтового ящика, на котором была написана его фамилия.

Больше не будет никаких ДеМарсов. Они вымрут вместе с ним, и это казалось правильным и самым верным правосудием, которое он мог обрушить на свой извращённый род. У него никогда не будет детей, которые вполне могли бы быть похожими на его деда. С этим было бы трудно смириться. Эмброуз даже представить себе не мог, насколько это ужасно. Маленькое лицо деда, глядящее на него до конца его дней. Возможно, это было иррационально, и в какой-то степени он знал, что это так. Но всё же это было правильно. Забудь о генетике. Каким бы он был отцом? Единственный мужчина в его жизни жестоко издевался над ним и мучил его. Он понятия не имел бы, что делать с ребёнком. И не хотел, чтобы в этот и без того ужасный мир попал ещё один испорченный человек.

Эмброуз засунул руки в карманы и стал ждать такси. Он прошёл полный круг. Это было началом его истории, и в каком-то смысле, это было и концом, хотя он и собирался жить дальше полноценной жизнью. Здесь он был уничтожен и вернулся, чтобы предстать перед этим фактом и заявить о своей победе. Но это был не единичный момент победы. Эту победу нужно было заслуживать, день за днём.

И именно это Эмброуз и намеревался сделать.

Звонок раздался рано утром. Но на этот раз Леннон уже вернулась домой после пробежки, приняла душ и пила кофе, уставившись в стену, пытаясь разобраться в своих смешанных чувствах и эмоциях последних дней. Накануне вечером она рухнула в постель и провалилась в тяжёлый сон. Пробежка помогла прояснить мысли настолько, что она почувствовала в себе силы разобраться с информацией, которую сообщил ей Эмброуз, и с выбором, который стоял перед ней.

Но, судя по всему, с выбором придётся подождать, поскольку накануне вечером произошло ещё одно массовое убийство, связанное с таблетками «ББ», похожее на предыдущие преступления. Все предметы, использованные для убийства, были найдены на месте преступления. Но был один выживший.

Лейтенант Берд позвонил, чтобы сообщить ей об этом. Она не стала расспрашивать о подробностях, а сказала, что направляется в больницу, чтобы выяснить состояние выжившей жертвы и, если возможно, попытаться её допросить.

— Для этого мне не нужен пистолет, — сказала она. — А если они попросят мой значок, скажу, что оставила его дома, и позвоню вам.

Лейтенант Берд сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли ей отказывать. Но, в конце концов, просто произнёс:

— Только не настаивай, Леннон. Они перевели её из реанимации в психиатрическое отделение. Физически она в порядке, но их беспокоит её психическое состояние. Если её врач скажет, что она не в состоянии с тобой общаться, то прислушайся. И тебе всё ещё нельзя приходить в участок до пятницы.

— Хорошо. Я не буду настаивать. Обещаю.

Накануне вечером она обвинила Эмброуза в том, что ему нравится нарушать правила. Но она и сама не раз их нарушала. Ей нужно было обратить внимание на себя, прежде чем осуждать кого-то ещё.

В час пик ей потребовалось пятьдесят минут, чтобы добраться до больницы Цукерберга в Сан-Франциско. Она припарковалась и поднялась на лифте в психиатрическое отделение. За годы службы Леннон бывала здесь много раз, и, казалось, отделение становилось всё более и более переполненным. В коридорах слонялись пациенты с пустотой в глазах, у большинства из них текли слюни, некоторые плакали или причитали. Она прошла мимо молодого человека, сидевшего на скамейке, его заметно трясло, а лицо исказилось от боли. Её шаги замедлились, инстинкт подсказывал ей, что нужно остановиться и помочь. Спросить, что случилось, и чем она может помочь. Но, конечно, она ничего не могла сделать. Он был там, где должен быть, — в лечебном учреждении. Так почему же он не чувствует облегчения? И если он был в правильном месте, то почему сидел один, очевидно, всё ещё страдая? Это было похоже на то, как если бы вы зашли в отделение неотложной помощи и увидели на полу в холле человека, умирающего от сердечного приступа.

«Эти люди, Леннон, они умирают на улицах прямо у нас на глазах. Они мучаются и кричат о помощи, а мы проходим мимо. Они молят о пощаде, хотя не имеют ни малейшего представления о том, что такое милосердие».

Она не могла сейчас слышать голос Эмброуза в своей голове. Нет. И поэтому отстранилась от страдающего парня, натянув на лицо вежливую улыбку, и остановилась у поста медсестёр. Она представилась и попросила позвать лечащего врача пациентки, которую недавно доставила полиция Сан-Франциско.

Леннон стояла в приёмной, всё больше и больше раздражаясь от крика, плача и беспорядочной возни, доносившихся из палат пациентов. Здесь неприятно пахло, почти как на улицах, только не так сильно. Основную вонь скрывали отбеливатель и антисептик. Но от этого становилось ещё хуже. Боже правый, от этого места ей хотелось выпрыгнуть из тела. Здесь не было места для травмированного человека. Сердце защемило от мысли, что её саму бросили сюда в самые тёмные дни, когда она была убита горем. И это было немыслимо.

Девушка отвернулась и, не отрываясь, смотрела в окно, вспоминая те первые несколько дней в отдельной больничной палате после смерти Таннера, когда её вытащили из того круглосуточного магазина. Её мать забралась вместе с ней на больничную койку и не желала отпускать. Леннон знала, что целая армия не смогла бы оттащить эту женщину от неё. Ей нужна была эта сила. Ей нужен был кто-то, за кого можно было бы держаться. Ей нужны были эти тепло и любовь, буквально прижатые прямо к ней.

Позже, дома, мама читала ей отрывки и цитаты, которые давали надежду на то, что у неё ещё есть впереди целая жизнь. Хотя ей казалось, что агония и муки, в которых она пребывала, будут длиться вечно. Мать обнимала её, когда она плакала, и слушала, когда Леннон была готова говорить. Она даже пару раз свернулась калачиком на коленях у матери — девятнадцатилетняя девушка, которая всё ещё не могла обойтись без нежности материнской любви.

Её отец тоже был надёжным помощником, он смотрел на неё обеспокоенными глазами. Горе было впечатано в его стоические черты. Он тоже обнимал её, и Леннон знала, что он обнимал и её мать, вытирая слёзы жены, чтобы она могла быть сильной рядом с их дочерью. Непривычно молчаливый брат сидел на её кровати и держал её за руку, переплетя их пальцы. Позже он стоял рядом с ней на похоронах, сцепив руки. Они заботились о ней, даже горюя о своей собственной утрате.

Что, если бы у неё не было всего этого? Что, если бы её оставили справляться с горем в одиночку? Что, если бы её заставили скрывать это? Это было бы невыносимо. Леннон не думала, что смогла бы пережить такое, не сойдя с ума.

— Инспектор Грей?

Она вздрогнула, настолько погрузившись в свои мысли, что на несколько минут отключилась от реальности. Когда она повернулась от окна к двери, то там стояла женщина средних лет в белом халате.

— Я — доктор Синг, — сказала она, одарив её усталой улыбкой. — Вы пришли по поводу женщины, которую привезли сегодня утром?

— Да. Каково её состояние?

Доктор вздохнула.

— Нам пришлось дать ей успокоительный препарат. Она кричала, не переставая. Медики, которые её привезли, применили спецсредства, так как она, похоже, пыталась выцарапать себе глаза. — Выражение её лица было встревоженным, что, вероятно, о чём-то, да, говорит, учитывая, где работала эта женщина и что она, скорее всего, видела изо дня в день. — У неё также были судороги, речь была невнятной, что указывает на повреждение мозга. В общем, инспектор Грей, она в тяжёлом психическом состоянии. Физически у неё есть несколько рваных ран, но ничего смертельного. Основное беспокойство вызывает её психическое состояние. К сожалению, сейчас у нас нет для неё кровати, поэтому мы держим её в коридоре, пока пытаемся перетасовать других пациентов. Обычно это означает перевод нескольких человек в тюрьму. Но такова система на данный момент.

— Тюрьма? Для людей, госпитализированных из-за психического расстройства?

— Я бы хотела, чтобы у нас был другой выбор. Но либо так, либо выпроваживать их обратно на улицы. Часто у них возникают суицидальные мысли, так что это не вариант.

— Доктор, у вас есть предположения, что с ней случилось?

— Не зная больше о том, через что она прошла, и не получив результатов анализов, я не могу поставить официальный диагноз.

— А неофициальный?

Из динамика раздался голос, вызывающий доктора Синг, и женщина оглянулась себе за спину, а затем посмотрела на Леннон.

— У жертвы был психический срыв. Мне нужно идти. Дайте мне вашу визитку, и я позвоню вам, если она очнётся и будет в сознании.

Леннон спустилась на парковку и, как в тумане, двинулась к своей машине, отчаянно пытаясь избавиться от тяжести, навалившейся на неё в больнице.

«У жертвы был психический срыв».

Девушка посмотрела на здание позади себя, и по позвоночнику пробежала мелкая дрожь, когда она представила себе отделение, полное отбросов общества. За гранью.

Она поняла, почему Джамал Уитакер назвал свой подкаст именно так. Их было так много, что не хватало коек. Они заполняли коридоры и улицы. От этого ей было чертовски грустно. По-другому и не скажешь.

Леннон открыла дверь с помощью брелока, села в машину и минуту сидела, размышляя и разглаживая пальцем уголок скотча, который начал отклеиваться на окне. Её пострадавшая от вандализма машина казалась таким пустяком, когда столько людей сталкивались с настоящими катастрофическими проблемами.

Она поднесла руку ко лбу и попыталась помассировать голову, так как начинала накатывать головная боль. Ей нужно было пойти в участок, прочитать дело и вернуться к работе. Но всё это вдруг показалось ей таким бесполезным. Леннон видела, как измождённые врачи суетятся по коридорам психиатрического отделения. Каждый день на своей работе она видела разочарованных сотрудников службы быстрого реагирования, которые начинали с того, что хотели изменить жизнь к лучшему, но бюрократия и реальность быстро лишали их этой мечты. Видела измученных инспекторов, которые были так напряжены, что у них не оставалось времени на реальные расследования. Да и общественность часто работала против них. Тогда зачем всё это, зачем беспокоиться?

Женщина в офисе доктора Суитона, подключённая к проводам, с группой людей вокруг неё, встревожила Леннон. Вся эта сцена её шокировала. Ничего подобного она в жизни не видела. Потому что лечение, которое там проводилось, было совершенно нестандартным, незаконным и неэтичным. Разве это не так? Должны же существовать какие-то протоколы, иначе люди могут пострадать. Они могут пожалеть о том, что согласились на это, находясь в уязвимом состоянии.

А что ещё остается?

Не так уж много. Но это не значит, что всё правильно.

Она вспомнила беседу доктора Суитона и человека, который спросил, повреждается ли мозг у тех, кто пережил хроническую травму.

«Да, первый шаг к исцелению должен быть направлен на сам мозг», — ответил тогда доктор.

Но даже если бы такое лечение было легальным, кто бы за него заплатил? Она предположила, что сейчас его финансирует элита Сан-Франциско, которая обращается к доктору Суитону за психиатрической помощью. Но в массовом масштабе? Возможно ли это вообще?

«Тебе необязательно сдавать нас, Леннон. Ты можешь помочь».

Удивительно, но её пальцы зашевелились на рулевом колесе, будто выстукивая на невидимых клавишах мелодию, которую она уже давно забыла. Её разум хранил её, и по какой-то причине в момент глубокого смятения и расстройства она всплыла из глубин её памяти.

Леннон вспомнила, что как только она начала учиться играть, и даже позже, когда уроки усложнились, ей снилось, как она водит пальцами по клавишам, как её мозг повторяет движения без её разрешения. Возможно, мозг учился путём интенсивного умственного повторения. Но что, если то, чему он учился, — это ужас, впечатанный глубоко внутри? Впечатанный так глубоко, что это невозможно забыть. Разве такая вещь не свела бы вас с ума? А как иначе?

Как могло быть иначе?

Решение не сообщать о проекте «Синяя птица» могло иметь серьёзные последствия для её жизни и карьеры. Это означало бы, что она сделала сознательный выбор не сообщать о незаконной деятельности, в которую вовлечены жертвы.

Но жертвы ли это на самом деле? Или их спасают? Вот к чему всё сводилось. И если этих травмированных людей спасали, как сказал Эмброуз, то это было гораздо важнее, чем она сама, несмотря на то, будет ли это иметь личные последствия для неё или нет.

Ей нужно было прийти в себя. И, боже, Леннон отчаянно хотела снова быть хоть в чём-то уверенной. Весь её привычный мир снова рухнул, и у неё было смутное ощущение, что, хотя она и хотела порядка, не следует возвращаться к тому, что было раньше.

Леннон достала телефон и поискала в интернете Эмброуза ДеМарса. Единственное совпадение было семнадцатилетней давности. Она открыла статью из интернет-газеты маленького городка в Кентукки.

— Кентукки? — пробормотала она. Он говорил ей, что родился и вырос в Сан-Франциско. Впрочем, он лгал почти обо всех деталях личной жизни, так почему бы не солгать и об этом?

Она быстро прочла статью, а затем откинулась на спинку кресла, снова настукивая эту мелодию. Эмброуз ДеМарс участвовал в расследовании в Кентукки, где помогал раскрыть преступление, совершённое его дедом. Его дед, Уэйлон ДеМарс, изнасиловал и убил девятилетнего Майло Тафта и закопал его тело на своём участке. Её пальцы дрогнули. Эмброуз тоже был ребёнком, когда стал свидетелем убийства. Это травмирующее событие всплыло в памяти во время сеанса психотерапии, и он вернулся в Кентукки, чтобы рассказать властям всё, что помнит, и дать семье Майло покой, которого они были лишены уже более десяти лет. К сожалению, они не увидели, как свершилось правосудие над убийцей Майло, поскольку Уэйлон ДеМарс умер много лет назад. Эмброузу ДеМарсу было двадцать один год, когда тело Майло было эксгумировано.

Это стало причиной твоего желания выслеживать преступников, которым сошло с рук их убийства?

Леннон представила себе напряжённое выражение лица Эмброуза. Он провёл последние семнадцать лет, выслеживая убийц, но для чего? В качестве компенсации за травму, которую он запечатал в своём мозгу? За секреты, которые раскрыл доктор Суитон?

Кому, в конечном итоге, было выгодно лечение? Доктору Суитону или пациентам?

Только ли те, у кого «поврежден мозг», могли пройти курс лечения? Она так не думала. Эмброуз упоминал о том, что пациенты с менее тяжёлыми травмами проходят через более короткий протокол. Так что, даже если доктор Суитон специализировался на людях с тяжёлым посттравматическим стрессовым расстройством, он, очевидно, лечил и гораздо менее тяжелые случаи. Леннон, конечно, не считала себя травмированной, но ей довелось пережить травмирующее событие. Если она действительно хочет понять проект «Синяя птица» и решить для себя, этично ли это, не следует ли ей пройти курс такого лечения? Может ли он действительно быть полезным для общества? Может ли он помочь преодолеть разрыв между теми, кого выбрасывают обратно на улицу, и теми, кого сажают в тюрьму?

Чтобы понять это, ей нужно было полностью разобраться в деталях лечения.

Бросив ещё один взгляд на тонированные окна психиатрического отделения, она открыла сообщение от Эмброуза и позвонила ему по номеру, с которого он его отправил.

— Леннон.

Она сделала глубокий вдох, а затем выдохнула.

— Я хочу испытать это на себе.

Он замолчал на мгновение.

— Нет, — наконец сказал он.

— Почему? Если это безопасно, то почему нет? Я не могу согласиться не раскрывать то, что, как мне известно, является частью продолжающегося расследования серии убийств, в которых замешан серийный убийца, пока не пойму, что я защищаю.

— Потому что, Леннон, при таком лечении нужно взвешивать риски и выгоды. Твой разум не искажён. Ты не живешь с тяжёлой травмой.

— Отчасти, да. — Она не претендовала на то, что её психика была повреждена в такой степени, как у других, но она страдала. Скорбела.

Как она могла позволить другим пройти через такое лечение, если сама не понимала его до конца? Эмброуз прошёл через это. Более пятисот человек прошли через это, и только дочь доктора Суитона умерла, по их словам. Но если доверять этим цифрам, то шансы были очень высоки.

— Ты сказал, что у доктора Суитона есть двухдневный протокол для тех, кому не нужны полные семь дней, как, например, тебе.

— Доктор Суитон редко работает с подобными пациентами. У него слишком много тех, кто отчаянно нуждается в помощи, в отличие от тех, кто испытывает лёгкие трудности, но живёт полноценной жизнью. К тому же, с точки зрения логистики, это невозможно. Ему нужны недели на подготовку. Нужно полное обследование, как физическое, так и психическое, сканирование мозга.

— У него может не быть выбора. И я точно знаю, что содержится в таблетках. Это галлюциногены. И я соглашусь их принять. Люди постоянно проводят «дикие» выходные в колледже и выходят из них в полном порядке. Тем более, я буду под постоянным наблюдением.

— Леннон...

— Таковы мои условия, ДеМарс. Я должна знать, что я защищаю.

Он замолчал на несколько мгновений, и она почувствовала его напряжение через телефон.

— Это может завести тебя туда, куда ты не захочешь заходить.

Туда, куда она не хотела бы идти. Вернуться туда. В тот круглосуточный магазин посреди ночи.

— Я справлюсь, — настаивала она. — Передай доктору Суитону мои условия. И, Эмброуз, это должно произойти в ближайшее время, возможно, даже сегодня. Я не работаю до пятницы, а прошлой ночью произошло ещё одно массовое убийство, связанное с таблетками «ББ». Мы имеем дело с серийным убийцей, который нацелился на эту терапию. И, возможно, это поможет мне понять, почему.

10 декабря

Пациент номер 0548

Жужжание, треск, мерцающий свет. Страх.

Он был впереди. Она ощущала его так же сильно, как и видела.

Эта пульсация света и тьмы, светлого и тёмного, как будто в этом чёрном пейзаже не существовало ничего другого, кроме пульсирующей бензоколонки, которая каким-то образом притягивала её к себе.

О, нет, не заставляйте меня идти туда. Только не туда.

В этот момент Леннон почувствовала, как что-то прикоснулось к её ноге, и тепло разлилось по телу, когда она протянула руку и погладила его по голове. Сенбернар. Его шерсть была тёплая и мягкая. Она продолжала гладить его по голове.

Туда-сюда, туда-сюда.

И когда животное начало идти к пульсирующему свету, она не стала медлить, а двинулась вместе с ним.

На собаке был толстый ошейник, и Леннон ухватилась за него, находя силу в уверенных движениях животного, и в том, что она была не одна. Она чувствовала, как любовь собаки течёт через её руку вниз по конечностям, и знала, что пёс не оставит её, что бы ни случилось.

Заправочная станция была пустынной, за исключением одной-единственной машины — красной «Мазды», которую Таннер водил со школьных времён. Ох. Она услышала хрупкий звук, как будто её сердце было сделано из стекла, и по нему только что прошла трещина. Леннон совсем забыла об этой машине. Куда она делась?

Пёс толкнул её в бедро, и она продолжила движение к двери того магазина, где когда-то её мир раскололся надвое. Сейчас она находилась в «до», но стоило ей войти внутрь, как она окажется в «после». Она хотела остаться здесь, в том месте, где не умирали молодые люди, у которых всё ещё впереди, где жизнь складывалась так, как ты её планировал. Ох, это очень больно.

Больно, больно, больно, больно…

Она не могла этого вынести. Не могла вынести ощущения, что стоит на месте той девушки, которой она была, с надеждой в сердце. Внутри поднялась такая сильная боль, что она грозила унести её с собой.

Туда-сюда, туда-сюда.

Она вцепилась в ошейник, и сенбернар, который любил её, потёрся головой о её ногу, как бы успокаивая и утешая.

Ты сможешь это сделать. Я здесь.

Но я не хочу. Почему я должна?

Ты должна иметь возможность рассказать свою историю. Всю историю. У неё есть начало, середина и конец. Ты забыла о середине, не так ли? Середина — это самая важная часть.

Пёс подтолкнул её, и она двинулась вместе с ним, открывая дверь и входя в магазин. Свет здесь был мягким, не было слышно никакого гула. Просто тихий магазин в тихую ночь. Продавец сидел за прилавком, читал учебник и подпевал музыке, играющей в динамиках над головой. Музыка стала громче, на мгновение в её голове зазвучали песни о пино-коладе и прогулках под дождём. Затем, так же быстро, как и зазвучала, мелодия стихла, и тогда Леннон увидела его.

— Таннер, — прошептала она, её глаза наполнились слезами. Её сердце сжалось, упало и снова расширилось. — Таннер.

Он смеялся, и его волосы, как обычно, упали на лоб. Она не помнила многих вещей о нём, и ей было ужасно стыдно за это. Но теперь Леннон могла их запомнить, потому что он был здесь, прямо перед ней. Живой.

От неё к нему и обратно двигались едва заметные лучики света, какая-то энергия, которую она не знала, как описать, потому что никогда не ощущала её раньше. Цифры странной формы светились повсюду тем же неуловимым светом, отражаясь друг от друга и превращаясь в другие цифры.

Она потянулась к Таннеру, но внезапно её отбросило назад, и она закричала, пролетев по воздуху. Выстрел дробовика был таким громким, что ей показалось, будто взорвалась бомба.

Кто-то пробежал мимо неё. Это был мужчина, ограбивший магазин, и тот, что зашёл следом за ними, пока они смеялись и пели о пино-коладе в отделе закусок. Тот самый, с налитыми кровью глазами, который стрелял в Таннера. Таннер уронил бутылку чая со льдом, которую держал в руках, и она с грохотом разбилась об пол. Девушка в джинсах и белом свитере опустилась на колени рядом с ним.

Это я.

Леннон увидела ужас в своих собственных глазах, а затем увидела, как этот ужас усилился, когда её прошлое «я» посмотрело в сторону стеклянной входной двери.

Леннон знала, что видит девушка, которая была на её месте. Она видела, как остальные мужчины, которые были в машине с грабителем, вышли из неё и двинулись обратно к магазину.

Почему? Зачем? О, нет, боже. Чего они хотели?

Она задавала этот вопрос тогда, но теперь знала ответ. Они были частью банды и участвовали в посвящении, которое прошло неудачно. Они должны были ограбить продавца, но случайно застрелили клиента. И был один свидетель. Она. Остальные участники решили, что должны убить её и кассира, чтобы убийство сошло им с рук. И вот они вернулись в магазин, чтобы замести следы. Все эти знания заключались в одной короткой строчке цифр, промелькнувшей в воздухе перед её глазами.

Девушка, которая была ею, вскочила на ноги, и потащила Таннера к задней двери. Он застонал. Парень был ещё жив. Дыхание вырывалось с трудом, она едва чувствовала свои конечности, но этот звук дал ей надежду и смелость оттащить его за угол в сторону подсобки. Леннон ощущала тогдашние чувства, смешанные с нынешней печалью.

Хотя всё это было ужасно, трагично и безнадёжно, в основе всего этого лежал яркий импульс. Числа и свет сталкивались и танцевали так красиво, что у неё открылся рот. Это была любовь, любовь настолько яркая и глубокая, что она заставила её задохнуться от удивления. Она действовала из любви к Таннеру, и по цвету и цифрам знала, что он это чувствует. Её любовь вливалась в него, несмотря на страх, холод и панику. Она была ярче, чем все вещи, и сильнее, чем всё, что она когда-либо чувствовала.

Свет убаюкал её, и на мгновение Леннон словно задремала, но потом что-то острое ткнулось ей в ребра, и она застонала, отодвигаясь от него и открывая глаза.

Возвращайся. Середина ждёт тебя. Я с тобой. Пойдём.

Холодно. Боже, ей вдруг стало так холодно.

Она подняла голову и огляделась. Холодильная камера. Они были в холодильнике. Она затащила Таннера внутрь, и его голова лежала у неё на коленях. Она дрожала, сгорбив плечи от холода. Рядом с ней было тепло сенбернара. Его толстая шерсть давала ей комфорт и защищала от сильного холода. Он потёрся головой о её плечо.

Туда-сюда, туда-сюда.

Леннон опустила глаза и подавила всхлип. Губы Таннера изогнулись в улыбке, а глаза начали закрываться. Он больше не откроет их. Нынешняя Леннон знала это. Впрочем, как и тогдашняя.

— Нет, — сказала она. — Нет, нет, нет!

Она услышала, как грабители в магазине кричат на продавца. Потом она прикусила язык, чтобы не вскрикнуть, когда услышала выстрел из дробовика. Его убили, но только после того, как он сказал им, что не вызвал полицию. Позже она узнала, что его мобильный телефон разрядился. Он направлялся в офис, чтобы позвать на помощь, когда они вернулись и убили его. Сигнализации не было. Никто не ехал на помощь. А Леннон была в холодильнике с умирающим парнем, которого любила.

— Привет, Пикассо.

Леннон ахнула и, подняв глаза, увидела, что Таннер уже не лежит у неё на коленях, а стоит, прислонившись к стене. Такой непринуждённый красавец, полный жизни.

— Пикассо? Почему ты называешь меня Пикассо? Я ведь играю на пианино.

Он ухмыльнулся, совершенно не обращая внимания на звуки, доносившиеся из-за двери, и на то, как по ней ударили чем-то тяжёлым. Что, как она теперь знала, было ручкой от метлы, засунутой под рычаг. Зачем усугублять кровопролитие, если два человека сами решали свою судьбу, запершись в холодильной камере? А может, они были психопатами? Может, их возбуждало осознание того, что их жертвы будут страдать дольше.

— Ты уверена? — спросил Таннер, приподняв бровь. — Я почти уверен, что он — музыкант.

— Он — художник. — Она даже сейчас могла представить себе его картины. Абстрактные и тревожные, как ей казалось, и совсем не в её стиле.

— Нет, я почти уверен, что он играл на пианино.

Девушка закатила глаза. Ему нравилось притворяться, что он в чём-то прав, и выводить её, девятнадцатилетнюю, из себя. Нынешняя Леннон вздохнула.

— Твоё чувство юмора должно было стать лучше, — сказала она. — Я на это рассчитывала.

Он рассмеялся.

— Нет, не стало бы. И нет, ты не рассчитывала. Но, между прочим, у меня всё ещё есть чувство юмора.

— Ты мёртв, Тан.

— Как скажешь, Пикассо. — Он снова улыбнулся. — Но ты многого не знаешь.

— Например? — Она повернулась на звук ещё одного предмета, который пододвигали к двери. Позже она узнала, что именно они использовали, но сейчас не могла вспомнить. Да это было и неважно.

Леннон наконец-то нашла в себе мужество встать и наблюдала, как её охваченная паникой, испуганная, заплаканная версия «я» осторожно отодвинулась от Таннера, а затем встала, безрезультатно толкая дверь. Она подошла к ней и взяла её за руку. Девушка испуганно подняла глаза, моргая, когда Леннон оттащила её от двери. Они снова сели на пол, и Леннон обняла девушку и притянула к себе, а сенбернар пристроился с другой стороны, согревая её озябшую кожу. Было так холодно. Так безнадёжно и безутешно. Так наполнено неописуемым горем. После этого Леннон больше не выносила холод. Это была температура ужаса и отчаяния. От самого лёгкого холодка её охватывала паника. Она повсюду носила с собой плед и свитер, не желая больше никогда мёрзнуть. Она будто отчаянно пыталась защититься от морозного ветра скорби.

Туманные числа разделялись, расходились и кружились в воздухе, исчезая в её коже, отмечая её, хотя она и не знала, как именно.

Перед глазами всплыла вторая сцена. Тот момент, когда она проезжала мимо Эмброуза, стоявшего под дождём. Он выглядел озябшим, и она не могла этого вынести. Не могла проехать мимо и оставить его на холоде. Не после того, как он рассказал историю о морском льве и человеке, который понял ценность своей жизни за четыре секунды падения.

В каком-то смысле тот холодильник был её четырехсекундным падением. Но она испытывала чувство вины за то, что так сильно хотела выжить, а Таннер не смог. Линии света и числа раздваивались, прыгали, поднимались и опускались, и на мгновение она поняла всё это. Вселенная состоит из математики и вибраций, всё влияет на всё сущее в каждый момент каждого дня. И как только это обширное знание расцвело в ней, оно улетучилось. Исчезло.

Леннон притянула девушку к себе, давая понять, что с ней всё будет хорошо. Она будет жить, исцелится, и её вытащат из этого холодильника, почти мёртвую, но не совсем, с яростной волей к жизни. Ради себя и ради Таннера, которого она держала в объятиях той долгой холодной ночью, поглаживая его замерзшую щёку даже после того, как он умер.

Минуту назад она задала ему вопрос: «Чего я не знаю?». Леннон подняла на него глаза, а он наблюдал за ней с мягкой улыбкой на лице.

— Ты, наверное, не знаешь, что классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо. И тебе стоит снова начать играть.

Она покачала головой.

— Я не могу, Тан. Это слишком больно. Это была прежняя «я», и я не могу снова стать ею.

— Но ты также не можешь быть и мной. Так что же остаётся?

Леннон вздохнула. Он был прав, и у неё не было ответа на его вопрос. Когда она снова посмотрела на Таннера, на его лице всё ещё играла мягкая улыбка, и на этот раз в руках у него был свёрток. Он кивнул в сторону того, что, как она теперь могла видеть, было ребёнком. Он подошёл и присел на корточки рядом с ней, бережно держа ребёнка. Её сердце сжалось о т боли.

— Это наш ребенок? — спросила она. Тот, который должен был у них родиться, но теперь уже никогда не родится.

— Нет, глупышка, — ответил он. — Это твой ребёнок. И он прекрасен. Он будет целителем. — Таннер наклонил малыша, и Леннон ахнула, когда он покатился вперёд, а потом исчез в ней. Таннер улыбнулся, встал и подошёл к двери. — Открой её, Леннон.

— Я не могу. Она заперта снаружи.

— Нет, не заперта. Уже нет. Уже давно нет. Открой её.

Она медленно поднялась на ноги, потянув за собой девушку, которая была её спутницей. Собака шла следом. Положив руку на рычаг, она надавила на дверь и легко открыла её. Таннер стоял снаружи и протягивал ей руку.

— Я ждал, когда ты выйдешь из холодильника, — сказал он. — Выходи. Там было хреново. Пора уходить отсюда навсегда.

Она схватила его за руку, по её щекам потекли горячие слёзы.

— Я не хочу прощаться с тобой снова, — сказала она.

— Я ухожу не навсегда. Но тебе ещё многое предстоит здесь сделать. Используй свои таланты. Живи, Пикассо.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

Она шагнула вперёд, сквозь туман, ставя одну ногу перед другой, держась рукой за ошейник сенбернара. Туман становился всё гуще, клубился, свет и цифры растворялись в нём, по мере того, как он тоже исчезал. Появились очертания, и она услышала тихие звуки. Шепчущие голоса приближались. Леннон почувствовала что-то под собой. Мягкое кресло. Она чувствовала себя такой сонной, но в то же время бодрствующей. Её охватило глубокое чувство радости. Её сердце было так полно. Она сжала кулак. Ошейника больше не было. Но она была не одна.

Леннон почувствовала мягкость на своей щеке, смахнула слёзы и подняла тяжёлые веки. Эмброуз. Он стоял рядом и смотрел на неё. Выражение его лица было обеспокоенным, но в то же время обнадёживающим. Его взгляд остановился на её губах, а затем он улыбнулся, отражая то, что, должно быть, было её собственным выражением.

Девушка сглотнула, пытаясь найти свой голос.

— Привет, — сказал он. Его голос был таким нежным.

Эти проникновенные глаза. Она потерялась в этих глазах, как только встретила его. Какая-то часть её души узнала их. Возможно, она увидела не только его душу, но и свою собственную, отражённую в них. Леннон подняла руку и поднесла её к животу, где, как она уже знала, под кожей билось крошечное сердечко. Сын, которого она увидела на мгновение. Маленький мальчик с глазами, так похожими на глаза его отца.

Леннон потягивала кофе, глядя в окно гостиничного номера Эмброуза. Это была обычная комната по стандартам эконом-отеля, но для Леннон даже она выглядела привлекательной. Да, это был всего лишь номер, но он был удобным и безопасным. Она почувствовала благодарность за то, что Эмброуз пригласил её сюда, чтобы она смогла оправиться от пережитого, и всё «переварить». И хотя время, проведённое, так сказать, во чреве травмы, всё ещё давало о себе знать, Леннон уже чувствовала себя глубоко изменившейся. Это действительно изменило её жизнь и придало сил. И она ушла с миром и с пониманием, которые чувствовала, но всё ещё не могла объяснить. Возможно, никогда и не сможет. А может, на это потребуется время.

Самым шокирующим было то, что Леннон просидела в кресле доктора Суитона всего пять часов. Пять часов, которые показались ей целой жизнью. Другие проводили по два дня, а то и по семь. Но доктор решил, что ей нужно гораздо меньше. Не было необходимости приводить её на место событий, которые длились месяцами или годами, как это бывает с детьми, подвергшимися насилию, или с солдатами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. И уж точно не было необходимости везти Леннон на базу и заново перепрошивать центры привязанности и центральную нервную систему.

«У тебя уже образовались связи. Ты научилась любить и доверять. Нам не нужно перестраивать тебя», — сказал он. Он сказал это с улыбкой, но это заставило сердце Леннон ускориться, о чём свидетельствовал учащённый писк кардиомонитора, подключенного к её груди.

Эмброуз взглянул на него, сжал её руку, и сердце замедлилось. Страх сменился уверенностью. Это многое говорило о её доверии к Эмброузу, который согласился быть рядом с ней, как и две женщины, с которыми она познакомилась чуть ранее, и которые тоже прошли через этот процесс. Несмотря на это, Леннон хотела, чтобы видеозапись её лечения велась на её телефон, и, как только это было одобрено, она подписала формы согласия, а затем с готовностью приняла коктейль из галлюциногенов и седативных препаратов.

Она сделала глубокий вдох, а затем отпила немного горячего кофе, согревая ладони и посылая по телу очередную волну благодарности.

Дождь снаружи барабанил по тротуару, стекая струйками по стеклу, и всё вокруг было таким ясным и понятным. Она чувствовала себя самой собой, как никогда раньше. И эта чудесная, мерцающая надежда делала всё вокруг ярче. Она могла сравнить это состояние только с её детством, когда она наблюдала, как на палочке, которую держала её мать, рос мыльный пузырь. Её переполняло удивление, когда в меняющейся полупрозрачности появлялись маленькие радуги, а мама смеялась, когда пузырь отделялся от палочки и взмывал в небо.

Теперь Леннон мыслила, как взрослый человек, а не как ребёнок. Но лечение вернуло ей то чувство благоговения перед миром, которое было подавлено годами, страхами и прочими событиями, что преподносит жизнь. Она приняла себя. Она не знала, надолго ли это, или это остаточные эффекты тех наркотиков, которые всё ещё воздействуют на центры удовольствия в её сознании, но она держалась за это, пока могла. Это было напоминание о том, к чему она должна стремиться, даже если это продолжиться лишь мгновения.

Каково это — жить с безнадёжностью и болью каждый день своей жизни, а потом вдруг почувствовать такое?

То, что, должно быть, чувствовал Эмброуз.

От этой мысли ей захотелось заплакать.

Леннон вдруг вспомнила историю о человеке, прыгнувшем с моста, и морском льве, который его спас. Она просмотрела эту историю в те дни, когда он её рассказывал. Сначала она подумала, не могла ли это быть история самого Эмброуза. Но это было не так. Однако это была правдивая история, и после пережитого тот человек ездил по стране и выступал с мотивационными лекциями. Это вдохновляло, и теперь она понимала, почему Эмброуз запомнил все подробности. Ведь какой-то степени это было волшебно. Это было подтверждением того, насколько, на самом деле, загадочен мир. Сколько в нём слоёв, которые люди не видят.

«Я думаю, важно уметь определять, когда ответы необходимы, а когда нет», — сказал ей Эмброуз через несколько дней после их знакомства.

Тогда она не знала, как это понимать. Но теперь поняла. Она точно знала, что он имел в виду. Видела, что находится под поверхностью. Она провела там пять часов.

Её взгляд переместился на улицу, где мужчина и женщина громко смеялись, бегая под дождём. Она улыбнулась, наклонив голову, когда они скрылись из виду, и представила себе квартал, куда они свернули. Боже, как она любила этот город. Она знала каждый его уголок, от широких улиц проспектов, где она выросла, до узких неоновых кварталов Чайнатауна. Этот город её сердца был наполнен художниками и предпринимателями, бунтарями и мечтателями, в нём были представлены все культуры, и когда-то он восстал из пепла, в буквальном смысле слова. В Сан-Франциско можно было быть кем угодно, и тебя принимали не вопреки твоим различиям, а благодаря им. Он был эклектичным, красивым, стильным и модным. Это был дом, и он будет частью её сердца и души до самого последнего вздоха.

Леннон очень заботилась о людях, населявших этот город, не только как о согражданах, но и как о своей дальней семье. Она хотела, чтобы они были здоровы. Желала им процветания.

Дверь открылась, и вошёл Эмброуз, держа в руках несколько пакетов с едой. На его лице расплылась улыбка, когда он увидел, что она встала с кровати и стоит у окна. Он привёз её сюда после лечения, и она проспала три часа, пока он присматривал за ней. Когда она проснулась, на прикроватной тумбочке лежала записка, что он пошёл за ужином и скоро вернётся.

Мужчина протянул пакет.

— Итальянская кухня.

— О, боже, я люблю тебя.

Эмброуз усмехнулся, и их глаза встретились. Она подумала, что, возможно, действительно любит его, хотя ещё слишком рано, она его совсем не знает. Но, может быть, она действительно его любила, и жизнь была полна возможностей.

— На вкус это будет как самая вкусная еда, которую ты когда-либо ела, — сказал он. — Отчасти потому, что ты не ела почти двадцать четыре часа, но, возможно, в твоём организме ещё остались наркотические вещества.

Она издала хриплый смешок.

— Я удивлена, что у тебя нет соблазна принимать этот коктейль регулярно.

Он поджал губы.

— Они имеют своё место в лечении, но галлюциногены не очень полезны для мозга и тела на регулярной основе. А я ценю свой мозг и тело. Я был наркоманом, и у меня нет желания жить такой жизнью снова.

— Ясно.

Эмброуз поставил пакеты на стол, начал открывать их и доставать коробки с ароматной едой. У неё буквально потекли слюнки, когда до неё донеслись ароматы базилика и сыра.

— Угощайся, — сказал он.

Леннон так и сделала, и всякая застенчивость, которую она могла испытывать, уступила место зверскому аппетиту. Взяв контейнер со спагетти и пластиковую вилку, она начала есть и застонала, когда еда попала ей в рот. Несколько минут она сосредоточенно ела, а когда подняла глаза, то увидела, что мужчина наблюдал за ней с улыбкой на губах.

— Ты не голоден? — спросила она, откусывая кусочек чесночного хлеба.

— Я съем то, что ты не хочешь.

Она рассмеялась.

— Я не смогу съесть всё это. — Она кивнула на шесть контейнеров, четыре из которых всё ещё были заполнены едой.

— Поверь, ты можешь удивиться. — Он подмигнул ей, затем повернулся, достал из мини-холодильника две бутылки с водой и поставил их на стол.

Она смотрела на все вырезки и заметки, которые он приклеил к стене, и жевала, рассматривая каждую улику из дела.

— Вот она — реальная жизнь, — сказала она, впервые почувствовав неприятные ощущения с момента пробуждения. — Мы должны выяснить, кто использует формулу доктора Суитона против невинных людей. — Она повернулась к нему. — Расскажи мне, что ты узнал или придумал за то время, пока мы были в разлуке.

Его выражение лица смягчилось, когда он посмотрел на неё.

— Ты не собираешься раскрывать проект.

Она откусила ещё кусочек, медленно пережевывая, прежде чем проглотить.

— Я всё ещё, наверное, немного под кайфом, поэтому сейчас не принимаю никаких окончательных решений.

— Мудро, — сказал он, кивнув головой.

Леннон улыбнулась, но её улыбка быстро сошла на «нет».

— Но я думаю, что мы должны защитить проект. Это самое невероятное, что я когда-либо испытывала, а я не считала себя травмированной. — Она на мгновение задумалась о тех историях, которые слушала на «Грани», о том, что страдает огромное количество людей. Она не знала, как сделать что-то подобное доступным для большего числа людей, но тот факт, что это было дано кому-то, казался ей маленьким чудом, от которого она не хотела отказываться. — Проблема, Эмброуз, в том, что на проект бросили тень. Мы должны выяснить, кто и почему, иначе не от нас будет зависеть, закончится ли он.

— Согласен.

Леннон открыла контейнер с лазаньей и отнесла его на кровать, где села, откинувшись на подушки, ела и снова стала рассматривать стену. Эмброуз явно был опытен в расследованиях.

— Как ты вообще стал «охотником за головами»? — спросила она. — Я читала о преступлении, которое ты помог раскрыть в Кентукки, — призналась Леннон, на мгновение, почувствовав опасение, что он рассердится из-за того, что она навела о нём справки.

Но мужчина лишь кивнул, как будто уже догадался, что она заглянула в его прошлое. Конечно, так и было. Он с самого начала обладал сверхъестественной способностью разгадывать её. Вместо того чтобы раздражаться, как это было вначале, теперь ей захотелось улыбнуться, хотя сейчас рот был слишком набит едой, чтобы сделать это.

— Как я уже говорил, я начинал, как офицер исправительного учреждения. После лечения у доктора Суитона и того, что случилось в Кентукки, я понял, что хочу работать в правоохранительных органах. Когда я вернулся в Сан-Франциско, самым быстрым способом было устроиться на работу в «Сан-Квентин».

— Ого, ты начинал в высшей тюремной лиге.

На его губах мелькнула улыбка.

— Можно и так сказать. Короче говоря, я завёл несколько прочных связей в правоохранительных органах, а потом занялся собственным бизнесом. Через год произошёл побег из тюрьмы, меня вызвали, и, в итоге, я задержал обоих заключённых в течение нескольких дней. После этого несколько агентств обратились ко мне за помощью в их делах, и я оказался полезен и для них. Дальше всё пошло как по накатанной. За эти годы мне пришлось отказаться от большего количества работы, чем я мог взять. — Он на секунду посмотрел на занавешенное окно. — Похоже, у меня есть шестое чувство, чтобы находить людей, особенно, когда у меня есть их профиль. А, может, я просто от природы хорош в этой работе, но думаю, что лечение, через которое я прошел, как бы...

— Обострило твои инстинкты?

— Да. Другие говорили то же самое. Думаю, ты потом поймешь, что это относится и к тебе, — сказал он.

Она откусила ещё кусочек, и он некоторое время наблюдал за ней.

— Кстати говоря, не хочешь рассказать о своём опыте? — спросил он несколько неуверенно.

Леннон задумалась.

— Пока нет, но я обязательно расскажу. Я бы хотела, чтобы это немного улеглось в моём сознании. Я хочу рассказать тебе об этом, и мне хотелось бы услышать о твоём опыте тоже, если ты готов им поделиться.

— С удовольствием, — сказал он, подошёл к кровати и сел на край.

Она снова сосредоточилась на стене, просматривая информацию о жертвах и местах преступлений. Её сознание было одновременно слегка затуманенным и более ясным, чем когда-либо за долгое время. Леннон вспомнила все эти светящиеся и одновременно полупрозрачные линии, которые соединяли одно с другим, пока она находилась под воздействием лекарственного коктейля доктора Суитона, и что-то подсказало ей, что она должна воспользоваться всеми связями, которые остаточные эффекты препарата могут позволить ей создать.

— Я думаю, наш убийца каким-то образом узнал о проекте и использует его в своих целях, — сказала она.

— Его цели — террор и смерть.

— Да. Террор и смерть. — Полная противоположность тому, что задумал доктор Суитон.

— Кто настолько ненавидит людей, которым нужна такая терапия, что обращает её против них? Но не для того, чтобы вылечить, а для того, чтобы заставить их страдать дальше, и страдать ужасно?

Она покачала головой, ставя пустой контейнер на прикроватную тумбочку, наконец-то насытившись.

— Кто-то очень больной. Он их ненавидит. Винит их в чём-то.

— Да. Но в чём?

— Хороший вопрос, — пробормотала она. Один из многих.

Она взглянула на Эмброуза и увидела, что он тоже смотрит на стену, и выражение его лица было глубоко озабоченным.

— Судя по уликам, и по тому, что я испытал во время лечения, похоже, что он или она использовали коктейль доктора Суитона, но изменили его состав, пока не получили «нужный» им. Давай для простоты просто назовём его «он». Он получает доступ к их травматическому центру, а затем запускает его. Он заставляет их думать, что они снова там, и что это происходит опять. Но на этот раз он убеждается, что у них есть инструменты, чтобы дать отпор. И они это делают. Всё сразу. Именно поэтому он отказывается от седативных препаратов, которые использует доктор Суитон. Он хочет, чтобы их тело было активным, а разум погружён в прошлое.

Она передёрнула плечами, когда её пробрала холодная дрожь. Кто мог бы так поступить с человеком? Кто испытывает такую глубокую ненависть?

— Если это цель, — сказала она, — то, похоже, он достиг её в двух последних убийствах. У меня нет подробностей о последнем преступлении, но лейтенант Берд говорит, что все орудия убийства были на месте, а это, как я полагаю, означает, что наш убийца или кто бы ни подставлял этих бедняг, необязательно должен был участвовать в этом.

Эмброуз рассеянно кивнул.

— Я думаю, он использует предметы, которые вызывают у них травму, — сказал он, указывая на список безобидных, на первый взгляд, предметов на каждом месте преступления. Он упомянул охладители вина и марку сигарет, а также то, почему они показались ему неподходящими.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — пробормотала она. Она почесала голову, вспомнив, что у неё было такое же предчувствие насчёт ремня, но она не могла объяснить, почему. — Он получает доступ к их травматическому центру с помощью наркотиков, а затем запускает их с помощью физического предмета, который связан с этой травмой. Это служит для того, чтобы придать переживаниям текстуру и вес, а иногда и визуальный эффект, как доктор Суитон использует грязь под ногами и барабанный бой, чтобы успокоить вас.

— Да. Но эти люди — полная противоположность спокойствию. Их оставляют на произвол судьбы, кажется, на неопределённый срок, в самый худший момент их жизни.

— Ад, — пробормотала она. — Это похоже на ад. Боже, неудивительно, что у них такие посмертные выражения лиц. — Она вдохнула и медленно выдохнула. Это было ужасно.

— Да уж. Мы должны остановить его.

— Но как? Теперь он знает рецепт, а доступ к жертвам, пережившим травму такой глубины, практически безграничен. — Мало того, о таких людях, как те, кого они нашли убитыми, часто не сообщалось. Тех, кто жил опасной, быстротечной жизнью, не всегда хватались. Он мог убить уже сотни таких людей, а полиция даже не знала об том. Возможно, он «экспериментировал» так годами.

Эмброуз замолчал на несколько мгновений, и, когда она наблюдала за ним, её охватило чувство привязанности. В конце концов, они были хорошей командой. Он посмотрел на неё так, словно ему что-то пришло в голову.

— Однако он знает их триггеры. Откуда он знает триггеры именно этих людей? Если мы правы, и перечисленные предметы не случайны, то он точно знает, что нужно положить туда, чтобы использовать в качестве триггеров, но таких, которые полиция пропустит. Ремень. Тип напитка, сигареты определённой марки.

— Подкаст, — выдохнула она. — Возможно, из него. — По крайней мере, в одном случае точно.

— Какой подкаст?

Леннон повернулась к нему лицом.

— Я разговаривала с соседкой Чериш Олсен. Я знаю, что ты нашёл её после передозировки. Я разговаривала с ней за несколько дней до этого, и она сказала мне, что Чериш была на подкасте под названием «Грань». Я посмотрела её интервью. Это было ужасно. — Она положила свою руку на его руку. — Боже мой, игрушки на месте преступления. — На мгновение она уставилась в пространство, чувствуя дурноту, когда поняла, что произошло. — Убийца использовал эти игрушки, чтобы запереть её в гостиничном номере её сознания. — В том самом, где её шестилетняя версия расставила свои игрушки на краю ванны, прежде чем монстр из другой комнаты пришёл за ней.

О, боже, ей хотелось плакать. Ей хотелось разнести эту комнату на части при одной мысли об этой сцене, а ведь она была всего лишь сценой в её воображении.

— Непонятно только то, что другие жертвы… Эмброуз, почему у тебя такой вид? — Мужчина выглядел ошеломлённым.

Он слегка покачал головой.

— Я был на том подкасте. «Грань». Много-много лет назад. До того, как прошёл курс лечения.

— Был? Но я не видела тебя. Я пролистала их все.

— Боже мой, совсем забыл об этом, — пробормотал он.

— Ты, должно быть, выглядел совсем по-другому...

— Да, но не поэтому ты меня не видела. Я позвонил позже и попросил ведущего не публиковать это. Он выполнил мою просьбу, как и обещал.

— Ого.

Леннон задумалась об этом. Могли ли у Джамала Уитакера быть другие такие люди? Люди, которые попросили его не публиковать их интервью, потому что передумали после? Если так, то ей, безусловно, пришлось бы более серьёзно рассматривать его как подозреваемого. Даже, несмотря на то, что у него было алиби, по крайней мере, на одно из убийств. Но его сочувствие к людям, которых он опрашивал, казалось таким искренним. Леннон посмотрела десятки его интервью, и по тому, как Джамал к ним относился, было видно, что его глубоко волнуют и задевают их истории. Тем не менее, люди могут быть обманчивы. И у неё не было причин проверять алиби, о котором он случайно обмолвился.

— К сожалению, сейчас уже слишком поздно связываться с Джамалом, — сказал Эмброуз. — Я отвезу тебя домой, а завтра встретимся рано утром.

У неё возникло искушение попросить остаться с ним здесь. Дело было не в том, что Леннон не хотела оставаться одна, а в том, что ей хотелось его присутствия. Она хотела, чтобы он был рядом с ней. Но девушка кивнула и встала. Она всё ещё была не в себе от пережитого, и немного времени на себя и полноценный ночной сон в собственной постели были, пожалуй, хорошей идеей. А завтра они возобновят своё партнерство, которое сначала закончилось, а потом началось вновь при самых необычных обстоятельствах.

Эмброуз не узнал здание, к которому они с Леннон подъехали на следующий день. Он почти не помнил, как участвовал в том подкасте. Это было в другом месте и даже будто совершенно в другой жизни. Тогда всё это было ради наличных, как и множество других вещей, которые он делал за деньги.

Они вышли из машины и постучали в дверь. Шаги внутри стали ближе, а затем дверь открыл высокий темнокожий мужчина в кепке. Эмброуз словно перенёсся в прошлое, когда его звали Джетт, и оказался на той бархатной кушетке, где он изо всех сил старался усидеть на одном месте во время тридцатиминутного интервью. Эмброуз готов был поклясться, что прямо сейчас чувствует во рту вкус никотина, хотя не курил уже семнадцать лет.

— Инспектор Грей, — поприветствовал Джамал. — Не ожидал увидеть вас снова. Вы что-то нашли в одном из интервью?

— Джамал Уитакер, — пробормотал Эмброуз прежде, чем Леннон успела ответить на вопрос. Он чувствовал себя будто в параллельной реальности, одной ногой в этой жизни, которую построил, а другой — в той, которая была разрушена.

Мужчина склонил голову и с любопытством посмотрел на него.

— Привет. Мы знакомы?

— Да. Когда-то давно я участвовал в вашем подкасте. У меня были обесцвеченные волосы, и тогда я называл себя Джеттом.

Джамал наморщил лоб и прикусил губу, пытаясь вспомнить Эмброуза.

— Мне очень жаль. Я снял так много интервью, что трудно запомнить все лица. Да, и вы совсем не похожи на людей, которые обычно сидят на моём диване. — Джамал открыл дверь шире. — Проходите.

Они последовали за ним в пространство, где находилась студия, и, хотя здание уже было другим, мебель, которую Джамал использовал в своём шоу, была той же или, по крайней мере, очень похожей. Либо он сохранил её в очень хорошем состоянии, либо заменил на аналогичную по мере того, как вещи старели с годами.

— Узнаёте? — спросил Джамал.

Эмброуз подошёл к дивану и провёл рукой по плюшевой обивке.

— Да. Я помню его.

Джамал наблюдал за ним, скрестив руки.

— В мою дверь нечасто входят живые «истории успеха». Вы, очевидно, прошли долгий путь с тех самых пор, как были тем человеком, у которого мне было бы интересно взять интервью.

Эмброуз улыбнулся, наклонив подбородок в знак признания похвалы, которой это и было.

— Спасибо. Я удивлён, что вы всё ещё этим занимаетесь.

— Да. Я уже пару раз подумывал о том, чтобы завязать с этим подкастом, но что-то меня останавливает. Как только я начинаю об этом думать, мне приходит сообщение о том, что наблюдение за чужой непростой судьбой изменило жизнь этого человека к лучшему, или как он увидел свою собственную историю в чужой. Так что пока я буду чувствовать, что это приносит пользу, я буду продолжать это делать.

Эмброуз улыбнулся.

— Рад это слышать. — Он подошёл к Леннон.

— В любом случае, вы здесь явно не просто так. Что вы нашли?

— Мне удалось найти одну из женщин, которую мы пыталась опознать, — сказала Леннон и взглянула на своего напарника. — Но Эмброуз рассказал мне про себя, что его интервью не было выложено, потому что он позвонил и попросил не показывать его. Мне интересно, есть ли другой какой-нибудь участник, который мог бы обратиться с такой же просьбой?

— Да, конечно, за эти годы их было несколько. Они говорили мне в конце интервью, что не хотели бы, чтобы его показывали, или звонили позже и говорили, что передумали. Я изымал материл без каких-либо вопросов.

— Кто-нибудь кроме вас ещё имеет доступ к видеозаписям?

— Нет. Я храню их на защищённом паролем облаке уже много лет. Больше ни у кого нет доступа. Поэтому я даже не упоминал о них.

— Хорошо. Мне нужно их увидеть.

Джамал, прищурившись, посмотрел на неё.

— У вас есть ордер?

— Нет, — честно призналась она. — Но я могу его получить. Просто не хочу терять время, когда на свободе убийца, который нацелен на убийство этих людей.

Мужчина долго смотрел на неё, и Эмброуз почувствовал, как девушка рядом с ним застыла в ожидании.

— Я скопирую их на флешку, но мне бы хотелось получить их обратно, — наконец сказал Джамал.

Леннон выдохнула.

— Я верну их. Обещаю.

Леннон досмотрела интервью с молодым Эмброузом до конца, и её сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он выглядел совсем по-другому, но этот томный взгляд невозможно было перепутать. Видеть его сломленным, отчаянно нуждающимся в помощи вызывало у неё глубокую печаль. Мужчина рядом с ней, этот добрый, любящий человек, был глубоко внутри этой своей нервной тени на экране ноутбука. Он был где-то там, в ловушке тела, и доктор Суитон освободил его. В голове закрутилась целая череда вариантов развития событий «а что, если…».

Леннон закрыла глаза и представила себе те постоянно меняющиеся цифры из своей терапии у доктора Суитона, которые, на самом деле, не были цифрами, хотя они складывались и вычитались, увеличивались и уменьшались. Так что же это было? Может быть, выборы в жизни человека? Это казалось почти подходящим вариантом, но в то же время, не совсем. Что она точно знала, так это то, что они были реальны, даже если сейчас она не могла их увидеть. Они существовали, и были здесь, вокруг неё. Если бы Эмброуз не прошёл курс терапии, эти «числа» или что бы они собой ни представляли, были бы сейчас совсем другими. Его жизнь была бы иной, как и жизнь многих других сломленных людей. Включая её саму и ребёнка, которого они зачали, но о котором она ему пока не сказала. Леннон знала, что их ребенок растёт внутри неё, хотя ещё не делала тест. Хотя доктор Суитон сделал ей тест на беременность в рамках протокола перед введением галлюциногенов, и тогда результат оказался отрицательным. Но было ещё слишком рано, и всё же она знала, что была беременна.

Леннон повернулась и посмотрела на него. Слёзы жгли ей глаза, когда она поднесла руку к его щеке и провела большим пальцем по его скуле. Он выглядел таким неуверенным, таким ранимым, и она поняла, что любит его. Возможно, для этого тоже было ещё слишком рано. Но как это могло быть неправдой, когда она чувствовала это каждой клеточкой своего тела? Она знала. И, возможно, знала уже давно.

Эмброуз закрыл глаза, прижавшись к её ладони и уткнувшись в неё носом. Она вспомнила, как ходила на кладбище через несколько дней после того, как они переспали. Она знала об этом уже тогда, и поэтому пошла к Таннеру, чтобы извиниться за то, что уже чувствовала внутри, за душу, которая говорила с её собственной. Признать, пусть даже в глубине души, что она уже нашла человека, с которым готова жить дальше. Но Таннер не нуждалась в извинениях. Она сама искала прощения.

Леннон наклонилась и нежно поцеловала Эмброуза, а он вздохнул и ответил на её поцелуй.

На этот раз они вместе направились в спальню, и когда он вошёл в её тело, их взгляды встретились. И они соединились всеми способами, которыми только могут соединиться два человека.

Она приняла его не только в своё тело, но и в своё сердце, полностью, без чувства вины или отговорок. Ей был дан второй шанс, и ей хотелось плакать от благодарности и от осознания того, что в мире существуют все виды любви. Любовь юная и любовь более зрелая. Любовь до боли и любовь, преодолевающая душевную боль.

Мужчина склонился над ней, его прекрасные глаза, обращённые вниз, наполнились страстью и любовью. И если она не была уверена в этом раньше, то теперь уверилась, что не откажет миру в новых людях, подобных Эмброузу, людях, запертых в человеческих оболочках и молящих о том, чтобы их освободили.

После он притянул её к себе, медленно проведя ладонью по её руке, и они лежали так несколько мгновений. Леннон отодвинулась и стала изучать его, поражённая его выражением лица. Он выглядел таким уязвимым, и она всё ещё была сбита с толку тем фактом, что человек с таким прошлым мог позволить этим эмоциям так ярко проявиться на своём лице. Как будто он не знал, что люди проявляют такую нежность. И, конечно, у него это получалось, что ещё больше внушало благоговение.

Эмброуз счастливо вздохнул, и взгляд его прекрасных, пронзающих душу глаз, скользнул по её лицу.

— Ты чувствуешься как белая голубка и вафли, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Белая голубка и вафли? Хм. — Она задумалась. — Мирно и сладко?

Эмброуз повернулся, сцепив пальцы за головой на подушке.

— Однажды мой дед уехал на неделю. Это была лучшая неделя моего детства. Я даже не помню, куда он уехал. Но бабушка отвезла меня в город, и мы позавтракали в «Денни». Я заказал вафли. Я никогда раньше не пробовал вафли и сироп. Я облизал свою тарелку, а бабушка засмеялась. Я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась. — Даже со стороны Леннон видела, как его глаза слегка затуманились, когда он перевёл взгляд со стены на потолок, явно представляя себе те вафли и тот момент счастья. — Я подумал, что если деда вообще бы не было, то жизнь всегда могла бы быть такой. Я понял, как живут другие люди. И это было больно, но тогда я впервые почувствовал надежду. — Он повернулся к ней, и она снова увидела искренность в его глазах. — Ты чувствуешься также. Как покой, сладость и надежда.

О, боже.

Леннон была тронута и польщена, и у неё перехватило горло от переполнявших её эмоций, которые нахлынули, когда он описывал единственное хорошее воспоминание из своего детства, наполненного тьмой и отчаянием.

Эмброуз снова повернулся к ней и наклонился.

— И мне хочется вылизать «свою тарелку дочиста», — сказал он с ухмылкой.

Она рассмеялась.

Они целовались и обнимались, находя радость в близости и утешение в тёплой безопасности её постели. А потом часами разговаривали, рассказывая друг другу о путешествиях, которые они совершили, проходя терапию у доктора Суитона.

Леннон пока не стала говорить о ребёнке, поскольку чувствовала, что для этого ещё не пришло время. Они говорили о неоспоримом чувстве любви, которое пронизывало всё вокруг, когда у них открылись глаза, чтобы увидеть это, и это казалось ингредиентом, за неимением лучшего слова, из которого состоит вся вселенная. Это звучало очень по-хипповски. Её матери бы точно понравилось. Но, как бы там ни было, она испытала это на себе и знала, что это правда. А может быть, это было частью их натуры, и к этому можно было получить доступ с помощью наркотиков. Это было трудно объяснить, и она была благодарна за то, что сама прошла через это, чтобы иметь возможность понять. Потому что, в противном случае, не было бы другого способа понять, каково это. Словами было не описать, хотя она понимала, о чём он говорит. И теперь она ещё больше понимала «белую голубку» и то ужасное чувство вины, стыда и боли, с которым Эмброуз прожил первые двадцать один год своей жизни. И ещё она поняла, что, хотя он солгал о том, что родился и вырос в Сан-Франциско, он вроде бы и сказал правду. Или, возможно, лучше сказать, что он «переродился» там. Возродился и обновился.

Они делили друг с другом свои тела и души до глубокой ночи и, наконец, погрузились в мирный сон. Когда они проснулись, лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь жалюзи в её спальне. Леннон была рада, что ей удалось выспаться, и могла бы пролежать в постели весь день, лениво нежась и наслаждаясь вновь обретённой связью с Эмброузом. Но теперь у них была очень чёткая миссия, которую они выполняли вместе.

Человек в капюшоне шёл по проходу церкви. Дневной свет отражался от витражей, переливаясь яркими красками. Кровавые сражения и лязг мечей, освежёванные трупы и плачущие матери. Кому нужно было придумывать триггеры, если они были выгравированы на каждом окне? И самый главный триггер из всех — Иисус Христос, чьи ладони пробиты гвоздями, когда он бездыханно висел на деревянном кресте.

Да уж, такая вот библейская история.

Его смешок эхом отозвался в тихом помещении.

Собор Милосердия был построен в 1898 году и чудом уцелел во время землетрясения в 1906 году. К сожалению, со временем эта церковь растеряла всех прихожан — что неудивительно в городе, где прославляется грех. Пустующее здание было приобретено некоммерческой группой, которая сдавала его в аренду для проведения общественных мероприятий, но полгода года назад его выкупил город и перепрофилировал под жилье для ста семнадцати пожилых людей, которые пережили опыт бездомности и теперь имеют проблемы со здоровьем. По крайней мере, так говорилось на веб-сайте.

Нормальный человек так не говорит: «пережили опыт бездомности». Как будто если ты что-то «пережил», то не несешь за это ответственность. Тогда можно было сказать, что мерзкие, бесполезные разгильдяи, убившие его мать, «пережили опыт убийства».

В таком случае, он тоже «переживал опыт убийства» и получал от этого огромное удовольствие. И это помещение, некогда бывшее местом поклонения и почитания, а теперь превратившееся в вонючий притон для престарелых оборванцев, зависящих от налогоплательщиков, казалось идеальным местом, чтобы продолжить начатое.

Диджейский пульт уже был установлен, но столов ещё не было. Это произойдет сегодня, но позже. Он усовершенствовал препарат. Для этого потребовалось всего пять экспериментов и тетрадь с формулами. Разве его профессора не гордились бы им? Он выяснил, как получить доступ к травматическим центрам в мозге, где уже обитали все их кошмары. И с помощью маленького триггера рождался маньяк-убийца. Бум!

Прелесть усовершенствованного препарата заключалась в том, что теперь не нужны были какие-то конкретные триггеры. Только общие. Например, крики, страшные образы, один или два удара. А потом они сражались насмерть. Он лично наблюдал, как это происходило всего несколько дней назад. И будет наблюдать это сегодня. А потом будет пересматривать это снова и снова.

Он поднял взгляд на небольшой балкон справа, находящийся ещё выше, чем тот, который когда-то использовался для хора или, возможно, органиста. Хотя нет, место, где он будет наблюдать за происходящим сегодня вечером, когда-то было ложей, предназначенной для высших слоёв общества. Его губы растянулись в улыбке. Да, это самое подходящее место, чтобы наблюдать за тем, как разворачивается задуманное им. На этот раз не только на видео, но и лично. Он заслужил не только видеть происходящее своими глазами, но и слышать крики снизу. Чувствовать запах пота и крови. Не только видеть последствия, но и присутствовать при самой бойне.

Это был его последний эксперимент. Массовый. Не все примут препарат должным образом, но достаточное количество людей, чтобы доказать его правоту. Что эти люди способны на всё, и что, в конце концов, они нанесут удар. Они всегда так делали. Оставалось надеяться, что они прихватят с собой на тот свет ещё и нескольких активистов, особенно тех, кто использовал социальные программы, как способ набить собственные карманы, гарантируя, тем самым, что проблема никогда не будет решена. Бесконечные сборы средств и, как следствие, бесконечные отбросы общества.

Если вечер пройдёт удачно, он будет раздавать свой усовершенствованный препарат целым кварталам в этом городе. Они будут лопать его, как конфеты, думая, что он принесёт им кайф. Эти паразиты продавали собственных детей, чтобы заработать на дозу. Он бы очистил палаточные городки и наркорынки под открытым небом. И смог бы увидеть груды тел.

Великолепно.

Люди бы притворялись, что ужасаются произошедшему, но потом шли бы по очищенным от отбросов улицам, и уже дома, закрывая на ночь шторы, шептали друг другу: «Может, это и к лучшему».

Мужчина стоял у алтаря, глядя на статую Марии.

Мать.

Он задался вопросом, что подумала бы его собственная мать о том, что он делает, и решил, что она наверняка бы попыталась отговорить его от этого. Она была слишком мягкосердечной. Думала, что этим тупым ублюдкам можно помочь. Но она ошибалась. И именно поэтому теперь была всего лишь прахом, похороненным в земле.

Эмброуз сидел на краю кровати, мысленно возвращаясь в ту студию, где он когда-то давно, ёрзая и страдая, отвечал на вопросы.

Какая-то мысль пронеслась у него в голове, пока они ели сэндвичи и обсуждали дело на залитой солнцем кухне Леннон, и он попытался ухватиться за эту мысль.

Леннон вышла из ванной, обёрнутая полотенцем, с волосами, собранными в пучок на макушке. Девушка улыбнулась, и время будто замедлилось, и он понял, что хотел бы видеть это видение перед собой до конца своих дней. Это было так сюрреалистично, и, в каком-то смысле, он ощутил, будто «круг замкнулся». Он не планировал этого, более того, поклялся в этом в том, что любовь и отношения — не для него. И он так долго жил с верой в то, что у него никогда не будет этих вещей, и что он их не хочет, что изменение видения собственного будущего казалось ему одновременно чудом и самым рискованным делом в его жизни.

Девушка подошла к нему, обвила руками его шею и прижалась к нему. Эмброуз вздохнул, обнимая её стройное тело и вдыхая свежий аромат, исходящий от неё после душа. Он почувствовал, как кровь сначала быстрее побежала по его венам, потом будто замедлилась, его мышцы расслабились, хотя ещё несколько минут назад ему казалось, что он и так полностью расслаблен.

Человеческие прикосновения. Это было лекарством. Его плечи опустились, мысли блуждали, пока Леннон гладила его по волосам.

— Оператор… — пробормотал он.

Она отстранилась.

— Что?

— О, боже, оператор! Там был оператор, который снимал подкаст. Джамал сидел со мной и задавал вопросы. Но за камерой стоял мужчина.

Леннон моргнула и отступила назад.

— Срочно позвони Джамалу, — сказала она, протягивая ему свой телефон и находя нужный номер.

Эмброуз встал и набрал номер Джамала. Леннон сбросила полотенце и начала одеваться, пока лучи вечернего солнца ласкали её кожу и придавали ей сияние. Джамал ответил на втором гудке, его голос звучал рассеянно.

— Это Эмброуз ДеМарс. Надеюсь, я вас не отвлекаю, но у нас возникло несколько вопросов на основе видеозаписей, которые вы нам вчера предоставили.

— Люди, которые не хотели, чтобы их интервью были опубликованы? В чём дело?

— Вы сказали, что ни у кого больше нет или не было доступа к тем видео, которые вы не выложили, верно?

— Да. Я не могу представить, что кто-то мог получить доступ, если только облачное хранилище не взломали. Но нет никаких свидетельств этого.

— Даже ваш оператор?

— Франко? Нет. В этом нет необходимости.

— Можете рассказать мне немного о Франко?

— Конечно. Он — хороший парень. Тихий, но очень надёжный и серьёзный, и хорошо выполняет свою работу. Он обычно приходит и потом тут же уходит, не любит светских бесед. Я нанял его лет пять или шесть назад, после того как мой прежний оператор уехал из города.

Эмброуз почувствовал, как по нервным окончаниям пробежала лёгкая дрожь. Такую дрожь он ощущал, когда выходил на след преступника, которого ему поручали выследить. Он знал, что близок к цели. Он чувствовал это.

— Как фамилия Франко?

— Джироун. — Джамал произнес её по буквам, и Эмброуз кивнул Леннон, которая побежала в гостиную за ноутбуком.

— Можете рассказать о нём что-нибудь ещё?

Джамал сделал небольшую паузу.

— Дайте-ка подумать. Мама Франко была активным сторонником помощи бездомным. Она руководила программой помощи. Сейчас я не могу вспомнить её название. К несчастью, её убили. Я не знаю всех подробностей. Кажется, я узнал об этом от кого-то, у кого брал интервью, но я уже слышала её имя раньше. И по сей день её часто вспоминают и чествуют на мероприятиях. Когда Франко попросился ко мне в операторы, он сказал, что хочет продолжить её дело, но у него не такой общительный характер, как у его матери. Он предпочитает оставаться в тени и помогать рассказывать истории улиц Тендерлойна, находясь по ту сторону объектива.

Эмброуз поблагодарил Джамала и повесил трубку, а затем подошёл к Леннон, которая склонилась над экраном своего ноутбука.

— Взгляни на это, — сказала она, указывая на новостную статью. — Зета Джироун была убита в своём доме. — Она подняла ноутбук с комода, повернулась и забралась в постель, и, откинувшись на подушки, положила ноутбук на колени.

Эмброуз сел на край кровати и повернулся к ней лицом. Она потратила минуту, чтобы просмотреть статью, очевидно, быстро читая.

— Зета Джироун была приёмной матерью четырёх подростков, которых взяла к себе, когда они были переданы в систему клиентами её фонда «Лучи надежды», расположенного в районе Тендерлойн в Сан-Франциско.

«Лучи надежды».

Где-то он уже видел это название. Может, проходил мимо него, когда был в Тендерлойне? Должно быть, да. Он подождал несколько минут, пока Леннон щёлкала мышкой.

— Цель команды «Лучей надежды» — это полная ликвидация семейной бездомности в Сан-Франциско. А до тех пор мы предлагаем помощь с жильём, а также финансовую и наркологическую помощь, — сказала она, очевидно, читая текст с сайта, который, должно быть, открыла в браузере.

— Значит, он всё ещё открыт?

Леннон кивнул, сканируя экран.

— Итак, Зета Джироун приютила четырёх подростков, которые затем убили её в своём же доме. Однако, прежде чем убить, они почти год держали её в заточении в собственном подвале. И, судя по всему, забирали деньги, которые она получала за проживание и уход за ними. — Леннон покачала головой. — Вот дерьмо, — пробормотала она, прокручивая страницу вниз. — Она взяла перерыв в работе, чтобы направить все свои усилия на помощь этим подросткам в адаптации и получении образования, поскольку они сильно отставали и всё ещё испытывали последствия диагностированного у них посттравматического стрессового расстройства. — Она взглянула на Эмброуза, а затем вернулась к экрану, на несколько мгновений приостановив чтение, а затем продолжила резюмировать: — Со слов тех, кто был знаком с делом, подростки связали её, пытали и издевались над ней в течение одиннадцати с половиной месяцев. В конце концов, они зарезали её, когда перестали приходить деньги из-за неоформленных вовремя официальных бумаг и пропущенных визитов на дом. Её тело нашёл сын, Франко, который учился в колледже на Восточном побережье во время её плена и убийства. — Она подняла глаза на Эмброуза. — Химия. Франко изучал химию.

— О, боже. — Он провёл пальцем по губам. — Сейчас я напишу Доку и узнаю, не говорит ли ему о чём-нибудь имя «Франко».

Он схватил свой телефон и отправил Доку сообщение, а затем оглянулся на Леннон, которая всё ещё читала с экрана.

— С деньгами в семье было туго, поэтому Франко работал на летних и рождественских каникулах, чтобы оплатить своё обучение, — сказала она. — Переписка с матерью стала редкой, на сообщения он отвечал всего несколькими словами. Он думал, что она сердится на него за то, что он так далеко уехал. Видимо, они поссорились из-за этого. Когда парень вернулся домой, то обнаружил её изуродованное тело.

Эмброуз почувствовал тошноту. Боже, на какие отвратительные вещи способны люди.

Леннон развернула экран, и Эмброуз посмотрел на фотографию. На ней были темноволосый мальчик и женщина с яркими рыжими волосами. Мать обнимала сына, и они оба счастливо улыбались в камеру. Позади них было окно с логотипом «Лучей надежды», вокруг которого расходились солнечные лучи. Его взгляд переместился на Франко. Симпатичный паренёк, его улыбка была искренней. Был ли он тем человеком, который собирал наркоманов и бездомных и провоцировал их травмы самыми ужасными способами, побуждая избивать и закалывать друг друга?

— Как думаешь, он мстит за свою мать, чтобы поквитаться с теми, кого считает неисправимыми? — спросила Леннон, затем сделала паузу. — Боже, она приняла их в своём доме, а они пытали и убили её из-за нескольких тысяч долларов. Это отвратительно.

— Если мы правы, это и то, что он делает, тоже ужасно.

— Да. Я знаю. Это всё ужасно. — Её плечи поднялись и опустились, когда девушка сделала глубокий вдох. — Мне нужно сообщить обо всём лейтенанту Берду.

Эмброуз забрал у неё ноутбук и наблюдал, как она звонит своему боссу и объясняет ему, что ей удалось узнать о подкасте и Франко Джироуне. К его чести, тот не стал тратить время на расспросы о том, как и когда она провела все эти исследования. Вместо этого он выслушал информацию и сказал, что немедленно объявит его в розыск.

Леннон положила трубку и посмотрел на Эмброуза.

— Если Франко разбирается в химии и является человеком, ответственным за эти преступления, то у него наверняка есть импровизированная лаборатория в доме. Это первое место, куда направится полиция. — Она на мгновение отвела взгляд в сторону, явно размышляя. — Итак, если это он, то мы знаем, как он выбирает своих жертв и как находит информацию об их триггерах. Но я не понимаю, как он мог узнать о таблетках. На первом месте убийства таблетки были по тому же рецепту, что и у доктора Суитона. Очевидно, с тех пор наш убийца экспериментировал. Но изначально он начинал с них. Но как? Как он получил одну из этих таблеток, чтобы использовать её для производства других, если все лишние препараты немедленно уничтожаются?

Эмброуз провёл рукой по подбородку, задумавшись.

— Но ему не нужна таблетка. Только формула.

— Верно, — сказала Леннон, отведя взгляд и прикусив губу. — На самом деле, так даже проще. Где доктор Суитон может хранить такую информацию?

— Все файлы, относящиеся к проекту «Синяя птица», хранятся у него в домашнем кабинете, — сказал он. — Я уверен, что это включает и формулу препарата, который он использует. Но его кабинет находится под замком. Он даже свою домработницу туда не пускает. Я доверяю ему, Леннон.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже доверяю. А как на счёт его жены?

— Нет. У неё тоже нет ключа. Мы обсуждали с ним всё это, когда таблетки только появились.

— Но даже, если он не дал ей ключ, его жена могла бы найти способ попасть в его кабинет, верно? Если бы действительно захотела?

— Почему ты спрашиваешь о Бриттани Суитон?

— Просто накидываю идеи, — сказала она с улыбкой.

Мужчина улыбнулся в ответ. Однако предположение Леннон обеспокоило его. Внутри зародилась мелкая дрожь, которую он уже привык называть инстинктом. За последнюю неделю он стал свидетелем нескольких телефонных разговоров между доктором и его женой. Он почувствовал какие-то проблемы в супружеской жизни, но счёл их временными и, скорее всего, связанными с текущим стрессом, в котором находился доктор. Но убийство? Или участие в убийстве? Это не похоже на ту Бриттани, которую он знал много лет. Конечно, она была материалисткой и несколько поверхностной. За эти годы она сделала несколько непристойных замечаний Эмброузу, которые были неуместны, учитывая, что она была замужем. Но он отмахнулся от неё, и она оставила его в покое. Так что да, лично он не был её большим поклонником. Но у Леннон были хорошие инстинкты, и они не были затуманены предвзятым отношением из-за личного знакомства.

Что, если супружеские проблемы, свидетелем которых он стал, длились гораздо дольше, чем он мог предположить? Что, если Бриттани сделала что-то, осознанно или нет, что положило начало всему этому каскаду убийств и мести?

Он снова посмотрел на ноутбук, прокручивая страницу с фотографиями, выложенными «Лучами надежды», и рассеянно переводил взгляд с одного снимка на другой. В основном, это были кадры с мероприятий, проводимых либо в фонде, либо в других местах, а наряды и прически людей на фотографиях указывали на то, что годы менялись. Эмброуз застыл, глядя на самый низ страницы. Его сердце забилось в груди.

— Вот чёрт!

— Что? — спросила она, наклоняясь вперёд, чтобы лучше видеть экран.

Он повернул его к ней и поднёс указательный палец к фотографии. На ней были молодой Франко, Док, сидевший рядом и кто-то, кого он узнал по старой фотографии, которую видел в кабинете Дока.

— Это Док и его бывшая жена Гвендолин.

— Док и Франко знают друг друга?

— Либо так, либо они просто посещали одно и то же мероприятие.

Леннон некоторое время изучала фотографию, прежде чем её глаза встретились с его.

— Это может быть просто совпадением, этой фотографии явно много лет. Было бы неудивительно, если бы все в Тендерлойне были как-то связаны между собой. Эмброуз, ты думаешь... — Она отвела взгляд, прикусив губу, явно не понимая, что именно это значит.

Он отложил ноутбук в сторону и снова взял телефон, на этот раз набрав номер Дока, а не просто написав сообщение. Звонок сразу перешёл на голосовую почту, и Эмброуз с досадой повесил трубку.

— Думаю, нам нужно поговорить с Доком лично, — сказал Эмброуз.

Леннон кивнула, вставая с кровати и надевая обувь.

У него было такое чувство, что то, что Франко и доктор Суитон когда-то были знакомы, не было случайным совпадением. Но пока он не представлял, что их связывает.

Доктор Александр Суитон держал фотографию в руке, глядя на свою дочь Нэнси и свою первую жену Гвендолин. На снимке была запечатлена их поездка в Диснейленд в Лос-Анджелесе. Они провели там четыре дня, катаясь на аттракционах, поедая мороженое и покупая сувениры.

Это было чудесно.

И это был последний отпуск в его жизни.

Его первый брак распался после нападения на Нэнси. Они не смогли пережить горе, травму и чувство вины за то, что случилось с их единственным ребёнком. Гвен снова вышла замуж и жила недалеко от Диснейленда во Флориде. Он задался вопросом, вспоминает ли она те четыре наполненных мечтами дня, проведённых совсем в другой жизни, когда проезжает мимо Диснейленда или, возможно, проводит там день.

После смерти Нэнси и отъезда Гвен мужчина долгое время был один, полностью посвящая себя проекту. Но потом на коктейльной вечеринке он встретил Бриттани. Она была намного моложе его, и у них было мало общего. Но она снова заставила его смеяться. Благодаря ей Александр снова почувствовал себя мужчиной. Она помогла ему вспомнить, что такое полноценная жизнь, и почему он всегда стремился помогать другим жить той жизнью, которой они были лишены.

Он ведь тоже заслуживал счастья, не так ли? И разве не сделало бы его не только счастливым человеком, но и лучшим врачом для своих пациентов, если бы он жил более наполненной жизнью? Однако всё это были лишь оправдания. Теперь он это понял. Его эго взяло верх, и, возможно, это было его роковой ошибкой.

Их брак не работал. Они оба это понимали. То, что должно было быть скоротечным и приятным романом, превратилось в бесчувственный, полный обид союз. Их отношения были несчастливыми с самого начала, но он, конечно, ускорил их гибель, сделав жену своим последним приоритетом.

Вот уже несколько месяцев Бриттани одевалась по-другому. Более сексуально. Это были наряды, похожие на те, что она носила, когда они только начали встречаться, до того, как она стала женой врача и, казалось, изменила свой стиль, чтобы соответствовать этой роли. И он видел, как она входила в отель неподалеку от его офиса с мужчиной, в котором узнал высокооплачиваемого адвоката по налогам. Александр ждал, что придёт ревность, гнев или хотя бы разочарование. Но единственным чувством, которое охватило его, когда он сидел в пробке и смотрел, как они смеются и исчезают через парадные двери, было облегчение. Он сам был виноват в том, что у неё, очевидно, был роман с другим мужчиной. Он был рассеян, отвлечён и женился на ней по совершенно неправильным причинам, убеждая себя в том, что её привязанность — это любовь.

Он настоял на брачном контракте, возможно, потому что в глубине души понимал, что их отношения вряд ли продлятся долго, но, в основном для того, чтобы защитить деньги, которые он получал от своей весьма прибыльной практики и многочисленных выступлений, и которые использовал для финансирования проекта «Синяя птица». Проект, которому он посвятил свою жизнь, был очень дорогим: это и оборудование, и тестирование, и оплата лаборатории, и последующий уход. Ему нужно было обучать сотрудников и нести сотни других расходов. Именно благодаря тому, что он оберегал своё состояние, проект продолжал развиваться. Он не мог рисковать наследием Нэнси.

И теперь он знал, что несмотря на то, что Бриттани уйдёт из их брака, не получив ничего, кроме того, с чем пришла, у неё всё будет хорошо.

Вздохнув, он поставил фотографию Нэнси и своей первой жены обратно на книжную полку, отвернулся от неё и уткнулся лбом в ладони. Он так старался искупить свою вину, оставить после себя наследие, которым Нэнси могла бы гордиться. Пытался искупить свою ошибку с дочерью, помогая другим, страдающим так же, как она. И он реально помог. Было так много спасённых душ. Доктор Суитон гордился этим. Он жертвовал собой ради этого. Но потом всё пошло наперекосяк, и он не мог понять, как или почему.

Сегодня он пошёл навестить женщину в психиатрическом отделении, пережившую покушение на убийство — ведь именно так оно и было, не просто покушение на тело, а на разум и душу. И это почти поставило его на колени. Сломало его. Мало того, что её бросили в эпицентр травмы, так она, похоже, там и застряла. Смерть была бы добрее. Поэтому лучшее, что могли сделать в больнице, — это держать её без сознания. Тот факт, что изменённый преступником препарат был разработан таким образом, что даже когда действие наркотика заканчивалось, результат оставался прежним, был ужасом, которого Док не ожидал. Он круглосуточно работал над созданием противоядия на основе таблетки, которую ему предоставил Эмброуз. Но пока противоядие было слабым и, вероятно, подействовало бы только на тех, кто принял небольшое количество токсина. Не в таких дозах, как та, которую приняла женщина в больнице, которая уже провалилась в чёрную дыру в своём сознании. И он сам не мог принять таблетку, которая была разработана, чтобы вызвать насилие только для того, чтобы испытать своё противоядие. Если бы он это сделал, то превратился бы в человека, который извратил его проект.

Возможно, он был не лучше него, а только думал, что это так. Но всё это произошло из-за него. Работа его жизни была испорчена. Возможно, со всем хорошим, в конечном итоге, в его жизни так и было.

А, может быть, если его детище можно испортить, то оно и вовсе не было хорошим. Док убедил себя в том, что это хорошо, потому что ему это было нужно. Он снова вернулся к собственному эго.

Боже, как же он устал. Он пришёл домой пораньше, чтобы поспать несколько часов, ведь он не спал уже несколько дней, и силы были на исходе. Всего несколько часов отдыха, и ему станет лучше, а потом он продолжит работу.

Мужчина поднялся из-за стола, взял в руки телефон и заметил, что пропустил звонок и сообщение от Эмброуза. В нём говорилось о неком Франко Джироуне.

Франко Джироун.

Откуда ему знакомо это имя?

Пришло ещё одно сообщение от Эмброуза:

«Еду к вам».

Под текстом была ссылка, по которой можно было увидеть фотографию. Он уставился на неё, и его кожу внезапно начало покалывать, а в голове зашумело. Мужчина на фотографии, которого он узнал, как Франко, был немного старше, чем на этом снимке, когда они в последний раз виделись лично. И Франко тогда не улыбался, как на этой фотографии. Всё это доносилось до него туманными обрывками воспоминаний. Мать Франко, женщина, которая управляла «Лучами надежды» в Тендерлойне, была убита. Он познакомился с ним на каком-то мероприятии, а затем увидел в бесплатной клинике. Сколько тогда было Франко? Двадцать или двадцать один год? Он был глубоко травмирован убийством матери. Доктор Суитон проверял его для проекта «Синяя птица», но, в итоге, решил, что парень не подходит. В нём были черты, не способствующие успешной регрессивной терапии. Были психопатические черты, но доктор не смог определить, связано ли это с его нынешней травмой или с чем-то другим, уже имевшимся ранее.

Мужчина медленно опустил телефон, вспоминая то событие с фотографии. Это было так давно, но он задавался вопросом...

Он встал, подошёл к своей картотеке и открыл нижний ящик, где хранились листовки и фотографии с выступлений, а иногда и личные снимки, которые ему присылали с мероприятий. Там были те вещи, которые ему были не нужны, но и выбрасывать их рука не поднималась. Он годами складывал их сюда.

Доктор Суитон поднял коробку, отнёс её к своему столу и вывалил содержимое. Прошло всего несколько минут, прежде чем он нашёл то, что искал. У него была печатная копия фотографии, ссылку на которую ему прислал Эмброуз. Человек, организовавший мероприятие «Лучи надежды», вложил их в благодарственную открытку, которую отправил позже.

Док отбросил открытку в сторону и просмотрел несколько фотографий, от последней из которых у него перехватило дыхание. Слова, которые он прошептал, уронив фотографии, царапнули кожу его горла:

— О, боже…

Его сейчас стошнит. Он бросился в туалет в своём кабинете и едва успел добежать до унитаза, где выблевал свой обед. Или завтрак, или то, что он ел в последний раз. Он не мог вспомнить.

Его бросало то в жар, то в холод. Он испытывал ужас и панику, почти терял сознание.

Нет, этого не может быть. Это ошибка….

Доктор Суитон опустился на кафельный пол, привалился к стене и заплакал.

Что, чёрт возьми, происходит? Это не может быть правдой. Я просто устал.

Его разум был шокирован и затуманен. Мир рушился вокруг него.

Он медленно поднялся на ноги, спустил воду в унитазе и прополоскал рот, прежде чем выйти из ванной.

Несколько минут он стоял у стола, делая несколько глубоких вдохов, а затем воспользовался поисковой системой на своем телефоне, чтобы найти номер «Лучей надежды». Он позвонил по нему, и ему ответил молодой человек.

— Здравствуйте. Меня зовут доктор Александр Суитон, и я пытаюсь связаться с Франко Джироуном. Его мать была...

— Зета Джироун. — Он услышал улыбку в голосе мужчины. — Да, Франко бывает здесь несколько раз в неделю, но сегодня он на торжественном ужине по случаю вручения наград.

— Торжественный ужин?

— Да, вы меня случайно застали. Мы все как раз направляемся туда. Франко принимает награду в честь своей матери.

— За «Лучи надежды»? Посмертно?

— Да. Она была замечательным защитником тех, кто страдает от наркозависимости и бездомности в Тендерлойне. То, что с ней случилось, было настоящей трагедией.

— А где проходит этот ужин?

— В соборе Милосердия. Вы...

Доктор Суитон повесил трубку. До собора Милосердия было меньше десяти минут езды. Ему нужно было поговорить с Франко. Он должен был убедиться, что это именно он, и должен был остановить то, что сам неосознанно начал.

Доктор вышел из кабинета, остановился в коридоре, затем повернулся и направился к шкафу возле двери, где стоял небольшой бар с мини-холодильником. Он схватил синюю сумку-холодильник, перекинул ремень через плечо и поспешил выйти из дома, даже не потрудившись включить сигнализацию.

Доктор Суитон не отвечал на телефонные звонки и не открывал входную дверь. Его машина, если и была дома, то находилась в гараже. Леннон наблюдала, как Эмброуз наклонился вперёд и заглянул в окно через стекло, после чего снова позвонил в звонок.

— Дверь его кабинета распахнута настежь, — сказал он. — Он бы никогда не оставил её открытой.

Она прижалась лбом к стеклу, заслонив руками свет заходящего солнца.

— Может, он один дома и просто забыл её закрыть. Ты сказал, что он устал. Может, он просто принял снотворное и сейчас в отключке.

— Может быть, — пробормотал Эмброуз. — Но у нас нет времени ждать, пока он проснётся. На карту могут быть поставлены жизни людей.

Их взгляды пересеклись, и Эмброуз сжал губы, прежде чем поднять цементный горшок и швырнуть его в стекло, когда они оба отошли в сторону. Леннон вздрогнула, когда стекло разлетелось вдребезги. Мужчина потянулся внутрь и щёлкнул замком. Сигнал тревоги не прозвучал. Эмброуз распахнул дверь, и они вошли внутрь, осколки стекла хрустели под ногами.

— Док? — громко позвал Эмброуз, когда они подходили к открытой двери его кабинета.

В доме было тихо. Кабинет выглядел вполне нормально, если не считать груды бумаг, фотографий и брошюр, захламлявших стол и пол вокруг него.

— Что, чёрт возьми, он тут делал? — спросила Леннон, когда они подошли к беспорядку. Она взяла в руки приглашение на лекцию, которую проводил доктор. — Это было десять лет назад, — сказала она и посмотрела на открытый ящик картотеки и на коробку, которая была опрокинута на пол, как будто мужчина высыпал её содержимое в поисках чего-то.

Эмброуз что-то поднял.

— Вот дерьмо.

— Что?

Он показал ей ту самую фотографию Франко Джироуна, которую они видели на сайте, а затем протянул ей другую, очевидно, сделанную во время того же события. Она изучила её, осознание приходило медленно, кусочки головоломки ещё не встали на свои места.

— Это тот, о ком я думаю? — спросила она, указывая на молодую женщину, стоявшую слева от Франко.

— Да, — ответил Эмброуз. — Это Нэнси.

Нэнси Суитон.

Покойная дочь Дока. Та, которой он посвятил свой проект. Единственная из его пациентов, кто умер во время лечения.

— Что это значит? — спросила она.

— Точно не знаю. — Эмброуз достал телефон и набрал номер, а затем испустил ещё один разочарованный вздох, услышав, как на том конце провода включилась голосовая почта доктора Суитона.

Они оба вышли из дома и остановились на подъездной дорожке. Леннон смотрела на темнеющую воду залива далеко внизу, под особняком в Пасифик-Хайтс и пыталась упорядочить информацию, которую они собрали за последний час, пока Эмброуз отправлял доктору очередное сообщение.

Вдруг зазвонил её телефон, и она ответила, включив громкую связь и протянув его Эмброузу, когда тот подошёл ближе.

— Франко Джироуна здесь нет, — сказал лейтенант Берд. — Но он всё ещё живет в том же доме, что и его мать. В подвале есть лаборатория. Должно быть, он потратил годы, чтобы оборудовать её. Всё по последнему слову техники. Он определенно «наш парень», и явно намеревался совершить «большие» дела. Здесь также есть видеозаписи каждого убийства и множество таблеток, все со штампом «ББ». Бригада химзащиты уже в пути.

Её глаза встретились с глазами Эмброуза.

— Есть ли что-нибудь, что могло бы подсказать нам, куда он отправился или что сделает дальше? — спросила она лейтенанта.

— Никакой конкретики, но на его кухонном столе разбросаны эскизы. Он заранее планировал каждое место убийства. Есть заметки, которые, должно быть, были сделаны позже, о способах улучшения. Какая-то хрень, которую я даже не могу прочитать. Вероятно, формулы наркотиков. Он был очень предусмотрителен. — На заднем плане послышался шелест бумаги. — Есть и то, что выглядит, как планы на более крупное преступление, но неясно, какое именно.

— Можете прислать мне фото? — спросила Леннон.

— Да. Взгляни на снимок. Потом сможем обсудить, куда двигаться дальше. Конечно, мы будем держать это место под наблюдением на случай, если парень вернётся. Отличная работа, Грей. Мы поймали его с поличным.

— Не благодарите меня раньше времени, — сказала она. — Мы всё ещё должны задержать его, пока он не причинил вреда кому-нибудь ещё.

Она закончила разговор, и через мгновение телефон издал звук, указывая, что пришло сообщение. Леннон открыла его и нахмурилась, рассматривая грубый набросок, а затем повернула экран так, чтобы Эмброуз мог его видеть.

— Похоже на ужин или мероприятие, — сказала она. — Внутри есть столы. — Она придвинула телефон ближе к Эмброузу. — Что это?

Он мгновение изучал снимок.

— Может, диджейский пульт?

— Диджейский пульт, — пробормотала она. — Да, это определённо какое-то мероприятие. Он нацелился на мероприятие? — Она повернула телефон обратно к себе и посчитала столики. Ровно двенадцать. — Эмброуз, похоже, здесь будет не меньше сотни человек. Это то, над чем он работал?

Убийство ни одного, ни двух, ни четырех, а больше сотни человек за раз?

А может, это было не то, над чем он работал. Может, это был всего лишь очередной эксперимент на пути к большему. Всего лишь остановка на пути к полному геноциду. Масштабы зла ошеломили её, она и не думала, что зло может ещё больше ошеломить её. Испытывала ли она отвращение? Была ли ошарашена? Да.

— Когда и где? — спросил Эмброуз. — Если мы не узнаем ответов на эти вопросы, то ничего не сможем предпринять.

Леннон снова опустил взгляд на эскиз.

— Эмброуз, как думаешь, что это?

Его взгляд задержался на том месте, куда она указывала.

— Картины в рамах, висящие на стене?

Нет, не совсем. Она прикусила губу, отвернувшись, и её взгляд зацепился за осколки разбитого стекла у входной двери.

Стекло.

— Витраж, — выдохнула она. — Может, это витражи?

— Возможно, ты права, — сказал Эмброуз, придвигаясь ближе, чтобы ещё раз взглянуть на фото.

— Если так, то это церковь. Он нацелился на церковную службу.

— Церковная служба с диджейским пультом и столиками?

— Ладно, нет, ты прав. Скорее, мероприятие в церкви. — Что-то мелькнуло на краю её сознания.

Витражи. Яркие цвета. Мероприятие.

Она отвернулась, а затем внезапно повернулась обратно.

— Боже мой, Эмброуз. Та листовка… Мероприятие «Герои борьбы с бездомностью», там был заявлен диджей. — Её глаза вспыхнули от осознания. — «Лучи надежды». Организация его матери. О, боже, он собирается сделать там что-то ужасное, отомстив за неё.

Леннон нашла в интернете номер телефона фонда. Её сердце колотилось в ожидании ответа на том конце провода, но звонок, в итоге, ушёл на голосовую почту. Она повесила трубку как раз в тот момент, когда Эмброуз поднял голову от своего телефона, где он, очевидно, искал в интернете информацию о самом мероприятии.

— Оно проходит в соборе Милосердия. Сегодня вечером. И оно уже началось.

Леннон набрала лейтенанта Берда, когда они мчались к собору, и рассказала, куда и зачем она направляется. Лейтенант сказал Леннон, что отправит туда несколько резервных машин в надежде, что Франко Джироун присутствует там, и что они смогут помешать любому потенциальному плану, реализуемому на мероприятии этим вечером.

Сидя за рулем, Эмброуз взял её за руку и переплёл их пальцы. Их взгляды встретились, и Леннон молилась внутри себя о том, чтобы они не опоздали.

Доктор Суитон протиснулся сквозь толпу людей, входящих в церковь, и повертел головой в поисках Франко Джироуна, но не увидел его. Все присутствующие выглядели счастливыми от того, что оказались здесь, а помещение было наполнено звуками разговоров и смеха. Он заметил молодую женщину, с которой познакомился в клинике много месяцев назад и которую попросил прийти на тестирование. Она согласилась, и они сочли ее подходящей кандидатурой для проекта. Тринити. Ее звали Тринити, и ее отец был проповедником, который растлевал ее на протяжении большей части ее юной жизни. В голове у него все перевернулось, и на какую-то долю секунды Док подумал, не тяжело ли ей от того, что это мероприятие проводится в церкви. Девушка поймала его взгляд, и в выражении ее лица промелькнуло удивление, прежде чем он отвел глаза.

Боже, его мысли витали повсюду, паника накрыла с головой. Мужчина вытер пот со лба. Его сердце все еще билось слишком быстро, шок и печаль от увиденной фотографии Нэнси, а также то, что он узнал о Франко, привели к тому, что его тело наводнили гормоны стресса.

— Сэр, могу я взять ваше пальто?

— Что? О. Да, спасибо. — Он стянул с себя куртку и молодая женщина, стоявшая перед вешалкой с верхней одеждой, взяла её, и он отвернулся.

Сбоку работал диджей, а во главе дюжины столов, накрытых к ужину, была установлена небольшая сцена. Посередине стояли плакаты, указывающие, какие группы где сидят. На одной было написано «Гилберт-хаус», на другой — «Трезвая жизнь в Оушенкрест». У каждой тарелки столовое серебро было обвязано яркой лентой, а под ним лежала мятная конфета. А перед каждой тарелкой на карточке была напечатана цитата. Доктор был слишком рассеян, чтобы сосредоточиться на ближайшей к нему, но предположил, что это что-то вдохновляющее. «Не останавливайся!» или «У тебя получится!». Ему хотелось смеяться и плакать. Нелепые банальности для людей с тяжелыми психическими заболеваниями, например тех, кто всю жизнь страдает от травм и зависимости. И именно с этим он собирался оставить этих людей, когда отправится в тюрьму. Еще одна капля пота скатилась по щеке доктора, и он постарался успокоить дыхание.

Что сделано, то сделано. Он должен был смириться с этим и постараться не допустить дальнейшего развития событий, если это возможно.

И тут он поднял глаза и увидел его. Франко Джироуна, стоящего на балконе, где когда-то, вероятно, хор пел оды спасителю. Молодой человек осматривал пространство, на его губах играла довольная улыбка, как будто он оглядывал свое королевство и был доволен результатами.

Доктор Суитон пробирался сквозь толпу людей перед ним, врезался в кого-то, но не остановился, чтобы извиниться. Он помчался в заднюю часть церкви и поднялся по узким ступенькам на верхний этаж.

— Франко, — сказал он с порога, его грудь вздымалась и опадала от учащенного дыхания, а со лба капал пот.

Парень повернулся к нему, и на его лице отразилось удивление, отчего он внезапно стал выглядеть неожиданно моложе, тем самым мальчиком, которого доктор Суитон когда-то знал, тем, кто обнаружил изувеченный труп своей матери.

— Ух ты, прибыл добрый доктор, — сказал Франко. — Вот это поворот сюжета. Вот уж не ожидал, что вы здесь окажетесь.

Доктор Суитон почувствовал, как внутри что-то сдувается: то, чего он больше всего боялся, подтвердилось, хотя он еще не знал подробностей.

— Это ты, — выдохнул он.

— Что меня выдало?

Его плечи опустились. Эмброуз вышел на Франко Джироуна как на подозреваемого, но Док не знал, каким образом. У него были только воспоминания о мальчике и фотография, которую он нашел в ящике. Фотография, которая заставила его заподозрить ужасную возможность того, что именно человек, которого он любил больше всего на свете, предал его.

— Нэнси. У меня есть ваша с Нэнси фотография с мероприятия «Лучей надежды», — сказал он.

Они стояли вдвоем, склонив головы друг к другу, и разговаривали. Было очевидно, что они хорошо знают друг друга. Это событие произошло прямо перед ее смертью. Он узнал розово-белый свитер в полоску, в который она была одета на фотографии. Точно такой же она надела на процедуру, которая оборвала ее жизнь.

Мужчина зажмурил глаза. Ему казалось, что он попал в кошмарный сон и не может проснуться. Он заставил себя посмотреть на Франко.

Тот улыбнулся.

— Ах, Нэнси. Одуревшая от наркоты Нэнси. Она и вправду была не в себе, не так ли? — Парень снова улыбнулся. — Франко, — сказал он, повысив голос на октаву, словно пародируя ее, — ты ведь собираешься учиться на химика, верно? Я продам тебе формулу лекарства, и ты сможешь его изготовить и разбогатеть. — Франко рассмеялся. — Все эти ваши наркотики, видимо были прямо у нее перед носом. Она безуспешно пыталась заполучить ваш продукт, но ей удалось украсть рецепт, а затем она попыталась продать его за наличные. Когда я не согласился, она все равно бросила его мне и отправилась придумывать другую схему, чтобы купить себе дозу. Ну, знаете ли, наркоманы не перестают быть наркоманами.

О, боже, Нэнси. Это было уже слишком. В конце концов, это его дочь, та, что вдохновляла его на проект, предала его.

— Почему ты это сделал? — Он должен был знать. Его работа. Работа всей его жизни была испорчена, и то, для чего Франко использовал ее, станет наследием и доктора Суитона тоже. И Нэнси, особенно если учесть, что именно она способствовала всему этому, дав Франко формулу препарата. Это знание было лезвием прямо в его сердце. Он еще стоял на ногах, но уже был мертв.

— Это? Вы имеете в виду доработку вашего замечательного наркотического препарата, чтобы он лучше соответствовало моим потребностям? Потому что результаты приносят мне радость. А зачем еще?

Но как? Как ему удалось добраться до стольких людей, нуждающихся в...

Воздух порывом вырвался из его легких. Франко давал им ложную надежду на исцеление.

— Ты сказал, что можешь им помочь, — догадался он. — Обещал, что положишь конец их мучениям, а потом заманил их в их личный ад.

Франко улыбнулся, взгляд стал отсутствующим.

— В Тендерлойне ходят легенды о вашем волшебном лечении, — сказал Франко. — Все они говорили об этом или слышали от кого-то, кто знает кого-то, кто знает кого-то… Это небылица. Недоработанная теория. Они рассуждают о тех, кто прошел ваши тесты и был признан плохим кандидатом и отвергнут. Отвергнут от чего? Чуда, для получения которого они не были достаточно хороши. Никто, конечно, не слушает. И чаще всего, посреди их постоянного опьянения, все эти разговоры забываются или игнорируются. Наркоманы в любом случае хороши только для одного. Хранить секреты.

Сердце Суитона колотилось в ушах, зрение затуманивалось.

— Ты сказал им, что работаешь на меня?

— Нет. Я сказал им, что являюсь конкурентом, предлагающим те же услуги. Только я никому не отказывал. Не требовал тестов и анкет. Я сказал им, где появиться, и они шли прямо к своей смерти.

Доктор зажмурил глаза, охваченный отчаянием. То, что Франко сделал с людьми, доведенными до отчаяния и готовыми поверить во что угодно, было ужасно. Полная противоположность тому, ради чего Док потратил всю свою карьеру. Внезапно вся его жизнь стала казаться туманной, а мотивы сомнительными, хотя он всегда был так уверен.

— Почему ты решил использовать отпечаток «ББ»? — сумел спросить он. Синяя птица¹⁷. Он так запечатлел свои таблетки, чтобы напомнить, что каждый сеанс лечения проводится в честь его Нэнси.

— Потому что я хотел, чтобы вы меня увидели, — сказал он. — Хотел, чтобы вы знали, что натворили. И хотел, чтобы вы видели, как я смываю вашу работу прямо в канализацию, где живут все ваши пациенты.

— Но почему именно сейчас, если формула была у тебя столько лет? — Нэнси была мертва уже два десятилетия.

Франко пристально посмотрел на него.

— Найти деньги на создание лаборатории, достойной масштаба моего проекта, не самая простая задача. Вы должны это знать, Док. А еще нужно было собрать ингредиенты. Псилоцибин из Эквадора? Серьезно? Этого не было указано в рецепте. Мне потребовалось много попыток, чтобы понять, что к чему. Вы хоть представляете, сколько видов грибов мне пришлось собрать и протестировать? Но если вы спрашиваете, что на самом деле подтолкнуло меня к этому? Восемь лет назад я увидел одну из тех паразитов, убивших мою мать. Она явно не отбыла свой срок. Она отрубилась у входа в заброшенное здание, и я сделал ей инъекцию и смотрел, как она умирает. Но это не принесло мне удовлетворения. Я мог бы сделать больше. А потом, позже, я вспомнил, что дала мне Нэнси. Все эти годы я хранил его. Я положил его в книгу, чтобы использовать как закладку, и он все еще лежал там, на моей полке. И я начал мыслить масштабнее. Намного масштабнее.

Позади Франко Суитон увидел Эмброуза и Леннон, которые вошли в парадную дверь, явно запыхавшись, поворачивая головы во все стороны. Франко начал поворачиваться, и доктор быстро сказал:

— Я понимаю желание отомстить. Понимаю. — Франко остановился и снова повернулся к нему лицом. — Не знаю, известно ли тебе, что случилось с Нэнси... почему она... стала такой, какой стала. Но она была жертвой. Я привел ее в клинику, где она стала работать волонтером, когда была еще совсем маленькой девочкой. Однажды она вышла на улицу, чтобы купить кусок пиццы, и члены уличной банды затащили ее в переулок. Она провела четыре дня, привязанная к грязному матрасу на полу гаража, где ее насиловали. — Он вздохнул. Нэнси. Даже спустя столько лет и даже зная о ее предательстве, мысль о том гараже, где у нее украли душу, все равно вызывала внутренний крик страдания. Он должен был защищать ее, но не справился. — Но то, что ты сделал, Франко, невозможно оправдать твоей матерью. Это никогда не вернет ее. — Он не осмелился снова перевести взгляд с Франко, чтобы тот не проследил за ним и не увидел, что помощь уже на подходе. Но доктор видел, как Эмброуз и Леннон двинулись вперед мимо столов.

Они знают. Они ищут Франко.

Франко наклонил голову. В его выражении не было ни капли сострадания, только насмешка.

— Думаете, у меня есть иллюзии, что это вернет мою мать? Нет. Однако это сделает гораздо менее вероятным то, что еще одна невинная жертва пострадает так же, как мама. В любом случае, это для меня, доктор. Это было очень весело. И несмотря на то, что вы говорите в прошедшем времени, веселье только начинается.

Только начинается. Что это значит? Правильно ли он поступил, что взял с собой сумку? Но если так, то как Франко мог заставить всех этих людей проглотить таблетку или пилюлю, находясь на благотворительном мероприятии?

Франко приложил палец к губам.

— Вы решили не помогать мне. Протестировали меня, а потом отвергли. А я заслуживал помощи. А они нет, ублюдок. Может, все это твоя вина?

Может, и так.

Франко оглянулся, и его взгляд упал на Леннон и Эмброуза, разговаривающих с женщиной возле диджейского пульта. Мужчина за столиком рядом засунул что-то в рот, затем повернулся к женщине рядом с ним, что-то сказал и пожал ей руку.

Мятные конфеты.

У доктора свело живот, и кровь прилила к голове.

— Мятные конфеты, — выдохнул он.

О, боже, мятные конфеты.

Франко снова повернулся к нему, его улыбка стала шире.

— Чистая одежда, — сказал Франко. — Новый дезодорант. Им это вдалбливали. Хорошая гигиена — это важно. Сегодня вечером вы должны выглядеть хорошо. От этого зависит наше финансирование. — Франко рассмеялся, когда доктор в ужасе уставился на него. — Как будто они малыши. Они съедят мятные конфеты, Док. Или, по крайней мере, большинство из них. Пока я тут с вами разговаривал, многие уже их съели. Вы же не хотите их расстраивать? Малейшая провокация для их нервной системы — прилив крови, учащенное сердцебиение — и препарат начнет действовать гораздо быстрее. Конкретные триггеры не обязательны. Подойдет все, что угодно. В конце концов, они будут атаковать и активировать друг друга.

Доктор наклонился вперед, застонал и схватился за поручень, наблюдая за тем, что через несколько минут почти наверняка превратиться в жестокую бойню. Он не мог кричать. Если они будут паниковать, токсин начнет действовать гораздо быстрее. Мужчина затаил дыхание, почувствовав жар тела Франко, когда тот приблизился, а затем что-то острое вонзилось ему в поясницу.

— Я не могу допустить, чтобы вы донесли на меня, Док, — сказал Франко близко к его уху. — Но я хочу, чтобы вы продержались достаточно долго, чтобы посмотреть.

Доктор с трудом вдохнул, когда Франко вытащил лезвие из его тела, и от мучительной боли в том месте, куда его вонзили, комната вокруг закружилась. Он почувствовал тепло своей крови, пропитавшей заднюю часть его рубашки. Позади себя он услышал, как тихо закрылась дверь и защелкнулся замок. Он был заперт на балконе, быстро теряя кровь. Док не мог позвать на помощь, и через несколько мгновений ему придется наблюдать за жестоким массовым убийством. Если предупредить полицию, то, ворвавшись в здание с оружием наперевес, они только усугубят ситуацию и все станет гораздо кровавее. Надежды остановить это было мало. Франко был прав: все только начинается. Доктор перегнулся через перила балкона и замахал рукой, отчаянно пытаясь привлечь внимание Эмброуза.

Эмброуз заметил доктора сверху как раз в тот момент, когда Леннон подошла к диджею, чтобы спросить, можно ли ей воспользоваться его микрофоном для обращения к толпе. Лицо доктора было ярко-красным, и даже с расстояния было заметно, что он обильно потеет. Встретившись взглядом с Эмброузом, он одними губами произнес: «Нет» и указал на Леннон.

Эмброуз не понимал, что происходит, но все равно взял Леннон за руку, оттащил ее назад и направил ее взгляд на доктора. Их внимание на мгновение отвлек мужчина, появившийся на возвышении справа от них и смотревший с края. Франко Джироун. Он стоял, глядя вниз, словно ожидая начала представления.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила Леннон.

Доктор жестом показал на свой карман, а затем на вешалку.

— У него что-то в кармане куртки, — пробормотал Эмброуз.

Диджей поднял микрофон и улыбнулся стоящей рядом с ним женщине, которая, похоже, собиралась произнести несколько приветственных слов. Микрофон издал высокий визг, и несколько человек за соседним столиком вскрикнули в ответ, прикрыв головы, как будто их атаковали. Глаза расширились, и раздался негромкий ропот. Женщина, сидевшая рядом с одним из съежившихся людей, положила руку на спину другой, чтобы успокоить. Сгорбленная женщина подняла голову и ударила свою потенциальную утешительницу по лицу. По комнате пронеслось несколько шокированных вздохов.

— Что происходит? — спросила Леннон, двигая головой вправо-влево.

— Я не знаю, — сказал он. — С ними что-то не так.

Другой мужчина издал рев, схватившись за живот, его лицо сморщилось, как от боли. Они были больны?

— Боже мой, Эмброуз. Как думаешь, Джироун подмешал им что-то в напитки? Или подсыпал в еду? Такое возможно? — спросила Леннон.

— Возможно.

Взгляд Эмброуза остановился на другой женщине, которая хныкала и раскачивалась взад-вперед. Они выглядели одновременно и страдающими, и... одурманенными. И не одна или две, а многие. Но как? И так внезапно? Но тут он заметил несколько несъеденных мятных конфет, лежавших на столиках перед людьми, которые, судя по всему, были сотрудниками «Лучей надежды».

Мятные конфеты.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на другой стол, на котором красовалась табличка с надписью «Трезвая жизнь в Оушенкрест». Его сердце упало, когда он увидел только пустые обертки. В мятные конфеты была добавлена смесь галлюциногенов, он был в этом уверен.

Его взгляд вернулся к доктору, который приложил палец к губам.

— Думаю, он подмешал свой наркотик в мятные конфеты. Мы должны их успокоить, — прошептал он. Его сердце бешено колотилось, а по спине струился холодный пот. — Иди, — сказал он Леннон. — Выключи микрофон.

Леннон бросился вперед, а Эмброуз повернулся, направился к вешалке и начал перебирать пальто. Раздались стоны, голоса стали громче, они пытались успокоить растерянных людей и задавать вопросы. «Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь», — повторял он про себя, срывая с вешалки куртку, в которую, как ему казалось, мог быть одет доктор. Он обыскал карманы, но они были пусты. Мужчина отбросил ее в сторону и продолжил поиски.

Ноги Тринити были окутаны туманом, который медленно клубился, пока она отчаянно пыталась понять, где находится. Она сделала один неуверенный шаг вперед, затем другой, и тут позади нее раздался треск: внешний мир, в котором она только что находилась, рассыпался в прах. Девушка вскрикнула, прыгнула вперед и упала на живот на пол в церкви своего отца. Она знала это, о, боже, она знала это. Запах. Ощущение. Нет. О, боже, нет. Как?

Дыхание перехватило, голова моталась туда-сюда, пальцы вцепились в кафельный пол под ней, когда ее тело скользнуло вперед. Ее перевернуло на бок, а затем снова на живот, крик застрял у нее в горле, и ее потянули, рубашка задралась, когда холодный камень коснулся ее ребер.

«Ты шлюха, не так ли? Маленькая шлюшка, которой это нравится».

Какая-то неведомая сила тянула ее, как магнит. Оторвав одну руку от пола, она ухватилась за ножку одной из скамей и приподнялась, ее волосы взметнулись в сторону неизвестной силы, и девушка повернулась, чтобы посмотреть, что это такое.

Зияющая дыра. Черная и какая-то волнообразная. Она кружилась и пульсировала, и Тринити отвернулась, по щекам потекли слезы. Это был ужас. Горе, боль, стыд, одиночество, и все то, что заставлял ее чувствовать отец. У этого было название, и она слышала, как его шептали, но не понимала языка. Но она знала, что оно означает: «нелюбимая».

Тринити наклонилась, и ее вырвало на пол. Лужица рвоты двигалась, копошилась, вылуплялась, а затем превратилась в насекомых, которые бросились ей в лицо с криком «Шлюха!». Она уворачивалась, и магнитный ужас снова перевернул ее на живот и потащил к себе. Тварь, противоположная всему доброму, ожила и пыталась засосать ее внутрь.

Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Мягкий звук каким-то образом возвышался над остальными. Успокаивающий. Спасательный круг в тумане. Он давал ей силы сопротивляться этому непрекращающемуся притяжению, отвести взгляд от черной дыры, из которой доносились крики. Она хрипела от усилий, ее тело тащили... тащили все дальше и дальше. От этих криков кровь стыла в жилах, а медленные слезы превращались в судорожные всхлипывания.

Внезапно появился ее отец, стоявший перед бессолнечной пропастью, ведущей в самые глубины отчаяния. Его рука была поднята к небу, пока он разглагольствовал, говоря о суде, который, по его словам, исходит от Господа, но его голос тонул в засасывающей, клубящейся пустоте. Крики и вопли, доносящиеся из черноты, становились все громче, безжалостный вой манил Тринити все ближе. И хотя она пыталась, но была бессильна сопротивляться.

Леннон выхватила микрофон у ди-джея как раз в тот момент, когда тот подносил его ко рту. Не прошло и тридцати секунд с тех пор, как женщина ударила свою соседку по столу, а Эмброуз понял, что мятные конфеты были с наркотиком.

— Эй! — вскрикнул диджей и за его спиной раздался еще один хор страдальческих воплей.

Леннон резко покачала головой, широко раскрыв глаза, и приложила палец к губам. Затем повернулась ко всем ошеломленным людям, которые в тревоге оглядывались по сторонам, некоторые начали вставать. Она вытянула руку в сторону, а другую прижала к губам, чтобы попросить всех молчать и сохранять спокойствие.

Эмброуз медленно подошел и, раскрыв ладонь, показал три назальных ингалятора.

— Док работал над противоядием, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — Но его последняя партия была слабой. Оно не подействует, если они спустились слишком далеко.

Парень огляделся. Стоны нарастали, и было очевидно, что те, кто поначалу подумал, что речь идет о пищевом отравлении или чем-то подобном, осознали, что это гораздо тревожнее, и отодвинули свои стулья от столов, создавая расстояние между собой и стонущими, корчащимися людьми вокруг них.

— Паника ускоряет всасывание токсинов, — быстро заговорил он. — Успокой их. По моим подсчетам, у нас меньше десяти минут.

Ее конечности начали дрожать. Леннон вспомнила женщину из психиатрического отделения, которая «выжила» на месте преступления, и поняла, что, как только препарат полностью подействует, люди вокруг нее превратятся в дикарей, которых придется держать в постоянной коме. Но перед этим... перед этим... Ножи. Вилки. Стаканы. Стулья. Так много потенциального оружия. И Франко был уверен, что они будут использовать все, что только можно, даже если это будут руки и зубы.

— Полиция уже едет, — сказала она тихо, с придыханием и паникой. — Я должна предупредить их, чтобы они не врывались сюда. — Эти люди нападут, причем яростно, и полицейским придется открыть огонь, что приведет к еще большей панике и огромному количеству смертей.

— Иди, — сказал он, указывая на переднюю часть церкви, где был тихий уголок.

Затем Эмброуз повернулся к женщине, пытавшейся успокоить одного из рыдающих и воющих мужчин, заговорил с ней и протянул ей один из ингаляторов. Мирна Уоттс. Леннон узнала в ней Мирну Уоттс из «Гилберт-хауса».

Леннон как можно тише добежала до угла церкви и набрала номер лейтенанта.

— Отзовите офицеров, направленных сюда. Немедленно, — сказала она. — Или вы убьете их всех. Мы должны успокоить этих людей, чтобы раздать противоядие тем, кого еще можем спасти. Доверьтесь мне, пожалуйста. — Она повесила трубку еще до того, как лейтенант успел ответить, молясь, чтобы он выполнил ее просьбу и доверился ей без объяснений.

Она подошла к Эмброузу, прижимавшему к себе женщину, у которой по лицу текли слезы. Он поднес ингалятор к ее носу и распылил его, черты лица женщины разгладились, и она снова опустилась в кресло.

— Дай мне один, — сказала Леннон, и после того, как он это сделал, перешла к другому столу.

Всхлипывающие стоны и прерывистые крики становились все громче. Через несколько минут будет уже неважно, сохраняют они спокойствие или нет. Те, кто еще не успокоился, будут быстро брошены в яму собственного разума.

Леннон распылила назальный спрей в нос старику, затем перешла к другому. Она, Эмброуз и Мирна разделились и стали обходить столы. Теперь было ясно, кто находится под воздействием.

— Успокойте их, — шепнула она остальным, на лицах которых читалась паника. — Никаких резких движений. Помогите им. Пожалуйста, не убегайте. Это вызовет давку.

Но когда один из мужчин издал громкий рев, вскочил на ноги, схватил вилку и, кружась, стал колоть ею воздух, люди вокруг него повскакивали со стульев, задыхаясь от ужаса и хватаясь за оружие, чтобы защитить себя.

Звуки паники заставили других вскочить со своих мест, изворачиваться, наносить удары руками и ногами, сражаясь с невидимыми монстрами, которые скрывались глубоко в их разуме.

Леннон попятилась назад, уворачиваясь от мужчины, который бросился на нее с осколком стекла от бутылки, которую разбил о стол. Он бросился за ней, и она споткнулась, но удержалась на ногах, ее сердце билось так сильно, что девушка едва могла дышать.

У них было так мало времени, звуки становились все громче, и тех, кто уже спустился, становилось все больше — четыре, пять, теперь уже шесть. Сбоку от нее пожилой мужчина с широко раскрытыми глазами зажимал руками уши молодому человеку, который сотрясался от рыданий, зажмурив глаза, запертый в ловушке своей травмы. Но пока не слишком поздно, еще нет.

Вдруг сверху раздался чудовищный, оглушительный вой, и, подняв глаза, она увидела Франко на маленьком балконе, откинувшего голову назад и испускающего демонический вопль. Он видел, что людям, принявшим его яд, помогают, и пытался нивелировать эту помощь. Адреналин в крови Леннон резко повысился, от страха и паники у нее закружилась голова.

Что мне делать? Что мне делать?

«Классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо».

Слова пронеслись у нее в голове, словно Таннер наклонился и повторил их, и она судорожно вздохнула, поднося ингалятор к носу юноши и выпуская струю. Он хныкнул, уронил голову на стол, открыл глаза и огляделся. Леннон передала ингалятор пожилому мужчине, который помогал ему держаться.

— Помогите им, — сказала она. — По одной струе в ноздрю. Быстро.

— Помогу. — Он немедленно встал и направился к соседнему столику.

Драка у входа стала громче, и Леннон дернула головой, чтобы окаменевший диджей отошел в сторону. Она убавила громкость до предела.

— Медленный барабанный бой, — прошептала она диджею, умоляюще глядя на него. Быстрее. Поторопись.

Не теряя времени, парень нажал на кнопку, и послышалось медленное постукивание, а затем Леннон положила пальцы на клавиатуру и начала играть один из ноктюрнов Шопена. На краткий миг она была почти шокирована тем, что произведение вспомнилось так легко, особенно в сложившихся обстоятельствах. Но это произошло, и ноты будто сочились сквозь ее пальцы, словно все это время ждали в ловушке, но теперь обрадовались, что наконец-то вырвались на свободу.

Франко завывал, колотил и кричал сверху, а пальцы Леннон двигались по клавишам внизу, медленный барабанный бой не отставал.

Драка продолжалась, какая-то женщина перелетела через стол, а те, кто убегал, стали вываливать через боковую дверь. Сколько у них есть? Три минуты? Может быть, меньше, прежде чем многие из этих душ окажутся в ловушке вечного кошмара.

По лицу Леннон текли слезы. Она знала, что люди перед ней, извивающиеся, корчащиеся и рыдающие, сражаются в немыслимых битвах. В одиночку.

Но физическая борьба распространялась, и вскоре даже тем, кто оставался неподвижным и спокойным, защищая безмолвно страдающих людей, не останется ничего другого, как бросить их, чтобы спастись самим. И тогда они тоже погрузятся в свою внутреннюю смерть, и все это будет распространяться как лесной пожар, пока у полиции не останется выбора, кроме как прийти и убить их всех.

Все еще оставалось несколько столов с жертвами, цепляющимися за столешницу, и Эмброуз, Мирна и пожилой мужчина, которому Леннон дала ингалятор, пробирались к ним. Однако прямо перед ними завязалась драка. Мужчина, подчинившийся наркотику, размахивал сломанной ножкой стула, и его вопли боли заставили двух женщин, лежавших на полу, подняться и присоединиться к драке.

О, боже. Эмброуз. Поторопись. Поторопись.

Они должны были спасти как можно больше людей. Но не за счет еще большего количества невинных жизней. Как только закончится противоядие, ей придется стрелять в тех, кто намерен драться до смерти. Но они тоже были жертвами, если она это сделает, это убьет ее саму.

Краем глаза Леннон заметила, как внизу лестницы появился доктор Суитон. Он спустился с балкона хора, покинув свое сводчатое место убежище и решив вступить в схватку.

Выбивать дверь, ведущую с балкона хора на лестницу, было нельзя — он не хотел рисковать даже одной нежной психикой, издавая громкий звук раскалывающегося дерева, — поэтому в конце концов доктор Суитон спрыгнул на этаж ниже. Скорее всего, его нога была сломана, в любом случае, она была бесполезна. И он истекал кровью. Комната накренилась, но ему удалось подняться на ноги. Эмброуз и двое других людей спешили между столами, вводя противоядие. Но времени уже почти не оставалось, и мужчина повернулся, протягивая Эмброузу крошечную бутылочку, жестом показывая, что его ингалятор пуст.

Оставалось еще два стола, и люди, сидевшие за ними, казалось, были на грани полного душевного краха, когда Эмброуз и женщина бросились к ним, в ту сторону, где сейчас стоял доктор. Рядом с каждым из них находился храбрый, добрый человек, который шел на большой личный риск, чтобы успокоить и умиротворить.

Держитесь. Держитесь.

Слезы навернулись ему на глаза, и он почувствовал, как внутри нарастает рыдание. Люди могут быть ужасными и одновременно прекрасными. Это была единственная уверенность, которая у него осталась.

Еще два столика, и Эмброуз и остальные доберутся до всех, кому можно помочь.

Сверху доносился маниакальный смех, а в воздухе плыла музыка Леннон. Док заметил, как выражение лиц некоторых людей смягчилось, плечи расслабились. Они были захвачены этой прекрасной мелодией, и их мысли были так полны надежды. Леннон компенсировала ужас, и он не знал, как девушка догадалась, но она это сделала. Музыка, прекрасная музыка, прервала их кошмар.

Отличная идея, Леннон.

Она играла легко, ни одной резкой ноты. Ни одной забытой мелодии. И этот непрекращающийся барабанный бой, имитирующий биение сердца, был первым, что успокаивало всех людей, еще до того, как у них появлялось зрение и осязание. Леннон, казалось, точно знала, когда нужно увеличить темп сопровождающей музыки, а когда замедлить, реагируя на адские звуки, которые Франко издавал сверху. Он рассчитывал на жестокое побоище поскольку это единственное, что могло бы позволить ему сейчас сбежать.

Мужчина, державший ножку стула, замахнулся ею на Эмброуза, и тот пригнулся, когда другие бросились вперед, ища угрозу, сражаясь с монстрами в своих головах.

Эмброуз и остальные не смогли бы добраться сюда, а противоядие, должно быть, уже почти закончилось. У этих людей и так было мало времени, и музыка, вероятно, была единственным, что удерживало их от погружения в свои личные мучения.

Он знал, что Леннон не сможет играть так долго. Ей придется начать стрелять в них, если до этого дойдет. А если они не умрут... то будут жить, погруженные в эти муки, вечно. Или, если нагрянет полиция, что, должно быть, вот-вот произойдет, они схватят и будут удерживать их, и неосознанно приговорят к вечному аду.

Этого Док допустить не мог.

К драке присоединился еще один мужчина, а затем и женщина. Бой ширился, разрастался, и теперь Эмброузу и женщине, помогавшей ему раздавать противоядие, пришлось бы отступить и бросить жертв, которые еще держались. Всего несколько минут назад, может быть, полчаса, эти люди считали себя коллегами, если не друзьями. Но уж точно не врагами. А теперь? Они решили уничтожить друг друга. Все было почти кончено, но еще оставались жизни, которые можно и нужно было спасти. И он еще мог чем-то помочь.

Из последних сил Док подхватил стул и поднял его над головой, угрожая тем, кто был ближе всего к нему, ненавидя каждый миг того, что способствует их страданиям. Их страху. Их ужасу. И, как и ожидалось, несколько человек повернулись к нему, набросились на него, и повалили на спину. Его сердце разбилось. Разрушилось. Но он использовал свои быстро иссякающие силы, чтобы наносить удары руками и ногами и вступать в бой. Кулаки сталкивались, что-то острое пронзило шею, кровь хлынула, и мужчина бросился на другого. Доктор Суитон лежал и позволял им жестоко расправляться с собой. Было слишком поздно спасать их разум, но по крайней мере он мог спасти их души.

Мог гарантировать, что они умрут, сражаясь. Как воины.

Тринити смотрела, как кричит и беснуется ее отец, его лицо багровеет от ярости, руки подняты, бездна у его ног все быстрее закручивается, маслянистые пузырьки поднимаются, и в черной пустоте отражается лицо маленькой девочки, которой она когда-то была. Поднявшиеся крики, стенания и стоны принадлежали ей. Она уже была там — по крайней мере, часть ее, — и там был каждый ужас, который она забыла. Страшное ноющее одиночество. Страх. Почему, Господи? Почему ты послал меня к нему?

Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Она ухватилась за ножку последней скамьи и снова села, деревянная ножка гнулась, стонала и начинала трескаться.

Тук, тук, тук, тук.

Перед ней возникло туманное сияние, свет мерцал и обретал форму. Ангел. И он... пел. Музыка заставила ее отвернуться от ревущего отца, от этой магнитной преисподней, завороженно следя за нотами, которые вылетали изо рта ангела и покачивались в воздухе, медленно проплывая мимо. Деревянная ножка скамьи заскрипела, и девушка, задыхаясь, рванулась вверх, схватившись за одну из этих нот и держась за нее изо всех сил.

«Ты маленькая мерзкая шлюха. Ты заслужила это».

Тяга усилилась, вакуум поднял ее с пола и закружил, ноги повисли над черной бездной. Но она все еще держалась за эту ноту, мягко покачивающуюся над ней, на ощупь теплую и мягкую, но в то же время увесистую. Налетел резкий ветер, и крики усилились, но ангельская песня продолжалась. Небесное существо оставалось рядом с ней, взгляд ангела был тверд, оранжево-красные волосы ярко контрастировали с пульсирующей тьмой вокруг. Так красиво. Как может существовать такая красота в такое время? Черное, адское уродство корчилось и стонало. Оно ненавидело красоту.

Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Пальцы скользили, рыдания рвались из горла, когда девушка использовала все остатки сил, которых, как ей говорили, у нее не было, чтобы крепко ухватиться за красоту и отвернуться от боли. Рука ангела легла на ее руку, помогая удержаться. Держаться.

Тук, тук, тук, тук.

В нос Тринити ударило облачко пара, и она вдохнула, с силой втягивая воздух, когда ее отец упал в пропасть, и она сомкнулась вокруг него, засасывая в себя.

Ангел улыбнулся, и последняя нота растворилась под пальцами Тринити. Девушка упала на пол, воздух выбило из легких.

Открыв глаза, она в замешательстве уставилась на пространство вокруг. Красивый мужчина смотрел на нее с глубоким беспокойством, затем взял ее за руку и сжал ее.

— С тобой все в порядке, — сказал он. — Все хорошо.

Рядом с ней музыка оборвалась, последнюю ноту заглушила толпа полицейских, врывающихся в дверь.

Эмброуз протискивался сквозь толпу на улице вертя головой и осматривая людей вокруг, и вздохнул с облегчением, когда его взгляд наткнулся на единственное лицо, которое он отчаянно искал. Леннон заметила его через мгновение, и ее лицо отразило эмоции, которые, как он знал, должны были быть на его лице.

— Эмброуз. — Он увидел, как шевельнулись ее губы, когда она произнесла его имя, но не смог расслышать его из-за какофонии сирен и выкрикиваемых команд.

Полиция контролировала ситуацию, и он видел, как Франко Джироуна схватили, надели на него наручники и вытащили из здания, все еще бессвязно кричащего. Но раненых и мертвых только-только начали вывозить, и он потерял Леннон в этом хаосе.

— Извините, — сказал он, протискиваясь мимо кого-то.

Мириады красных стробоскопов от десятков полицейских машин, перегородивших улицу, придавали вечеру потустороннее, пульсирующее сияние. На мгновение ему показалось, что он проснулся посреди сеанса лечения и ничего из того, чему он стал свидетелем, не произошло на самом деле. Ничто из того, что его окружало, не было реальным.

Но потом он подошел к ней, притянул ее тело к своему, и она оказалась теплой и твердой. И девушка прижалась к нему, повторяя его имя снова и снова, произнося его как молитву.

— Ты все правильно сделала, Леннон. Ты спасла стольких людей. — Он знал, что есть и те, кого спасти не удалось, и они будут оплакивать этих несчастных позже. Но сейчас, сейчас ему нужно было дать ей понять, как он гордится ею. Как восхищается ее мужеством.

— Ты тоже, Эмброуз. Мы сделали все, что могли.

Мужчина кивнул, провел руками по ее волосам и прижался губами к ее виску.

— Я должна найти лейтенанта, — сказала Леннон через мгновение. — Мне нужно работать.

— Я знаю, — сказал он, чувствуя, как она дрожит. — Эй, все будет хорошо. — Он не знал, как и когда, но был уверен, что все так и будет, что они оба встанут на ноги. Отчаянно верил, что что-то хорошее — каким-то образом — произойдет после этого ужасного дня, когда погибли невинные люди и доктор, которого он любил и почитал, пожертвовавший собой. Но прямо сейчас Эмброуз даже не мог начать формулировать всю сложность происходящего, поэтому надеялся, что она услышит это в его голосе и почувствует в его объятиях.

Девушка подняла на него глаза, в которых было столько доверия, и он поклялся, что сделает все, что в его силах, — до конца своей жизни, — чтобы доказать, что достоин этого доверия.

Леннон снова притянула его к себе, словно ей нужен был этот контакт еще на одно мгновение, и он почувствовал, как ее сердце бьется рядом с его — тук, тук, тук, тук, — и спокойствие снизошло даже среди шума, неверия и душевной боли. Мой якорь. Мое мягкое место для приземления. Мой миротворец.

Через мгновение Леннон отпустила его и быстро поцеловала в губы, после чего отвернулась и направилась к множеству машин без опознавательных знаков, прибывших на место происшествия. Эмброуз тоже повернулся, его взгляд перешёл на тихий город вдали от окружающего его хаоса, не ведающий об ужасе, произошедшем совсем рядом. На темном небе сияла луна, мерцали звезды, и все вокруг выглядело таким мирным. Парень вспомнил, как они с Леннон однажды говорили о маленьких очагах тьмы. Они существовали, Эмброуз это хорошо знал. Но даже сейчас — особенно сейчас — он никогда не забудет о том, что маленькие очаги света тоже существуют, и их стоит искать.

Двадцать семь лет спустя

Легкие занавески развевались на ветру, дувшем из открытого окна в конце коридора, ароматы розмарина и базилика, растущих в саду за окном, щекотали нос Кайсона ДеМарса. Он оглянулся на пианино, единственный предмет мебели, оставшийся в комнате. Его должны были перенести утром. Парень улыбнулся, снова повернувшись к окну, и готов был поклялся, что слышит, как в воздухе эхом разносятся ноты любимых мелодий его матери.

Кайсон повернулся и начал медленный обход комнат пустующего особняка на Пасифик-Хайтс, который когда-то принадлежал доктору Александру Суитону, но после его смерти перешел к отцу Кайсона и Джермейну Финчему, первопроходцам проекта терапии «Синяя птица».

Кайсон провел здесь большую часть своего детства, после того как его родители и остальные члены команды превратили величественный дом в приют для тех, кто недавно прошел курс лечения, и он хотел в последний раз пройтись по его коридорам. Своего рода завершение, заставляющее его сердце сжиматься от ностальгии, а также преисполниться гордости.

Он вошел в комнату, которую можно было бы назвать кабинетом отца, если бы тот когда-нибудь сидел за столом достаточно долго, чтобы назвать его таковым. Стол из красного дерева все еще стоял на своем месте, но утром его перевезут, как и несколько коробок с вещами, которые отец хранил в его ящиках.

Указательным пальцем Кайсон приподнял одну из створок картонной коробки, стоявшей на двух других. Внутри оказалась папка с документами, которую он узнал, и парень достал ее, положил на стол, открыл и стал листать газетные статьи и распечатки. После ареста Франко Джироуна его отец собрал всю общедоступную информацию и хранил ее здесь. Кайсон уже давно все это прочитал, но у него также была внутренняя информация.

Через шесть месяцев после ужасного преступления, совершенного Франко Джироуном в соборе — о котором Кайсону только рассказывали, но он мог поклясться, что представлял себе все это, — его мать уволилась из полиции. Он мог только догадываться, насколько тяжелым был стресс от сокрытия масштабов проекта доктора Суитона, особенно после того, как Франко Джироун охотно рассказал о том, как придумал свой злодейский план.

Однако все улики указывали на то, что слова Франко — бред сумасшедшего, который присутствовал на одном из выступлений доктора Суитона и вынашивал дикие идеи, основанные на собственных больных фантазиях.

Да, доктор Суитон использовал галлюциногены для лечения своих пациентов, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством, и, возможно, если бы он выжил, медицинская комиссия пересмотрела бы его лицензию. Но доктора уже не было, а его пациенты только хвалили его, и поэтому эта дверь была закрыта. Если бы доктор Суитон на протяжении почти двух десятилетий проводил экспериментальную — не говоря уже о незаконной и неэтичной — терапию над уязвимыми жертвами насилия, кто-нибудь из них непременно пришел бы подтвердить столь неправдоподобное утверждение. Но никто не пришел, ни одна душа.

Кайсон перевернул одну страницу, затем другую, пробежался взглядом по датированным статьям, размышляя о том, как много в этой истории было упущено. Но он знал все.

Его мать начала руководить собственной художественной программой в этих самых стенах, когда была беременна им. И когда Леннон рассказала бабушке, дедушке и дяде Питеру о проекте «Синяя птица», они настояли на своем участии.

Тот факт, что им хватило смелости продолжить проект «Синяя птица», даже после того, как Франко Джироун использовал во зло то, что доктор Суитон задумал во благо, свидетельствовал о том, что команда верила в эту работу. И они оказались правы. С тех пор было спасено столько тысяч жизней и разорвано столько циклов.

Он слышал, что Франко Джироун умер в тюрьме несколько лет назад. Кайсон не испытывал особой радости по этому поводу, но... когда представлял себе, как Джироун пытался призвать зло, но не смог спровоцировать массовое насилие и столпотворение, на которые рассчитывал, его все равно охватывал озноб. Так что нет, он не радовался, но и не сочувствовал этому человеку. Из-за него погибли восемнадцать невинных людей. Доктор Суитон позаботился о том, чтобы двенадцать из них погибли в бою, а остальные шесть были застрелены полицией, когда те пошли в атаку.

Остальные тридцать два человека, съевшие мятные конфеты, были спасены миниатюрными бутылочками с противоядием и тремя людьми, вводившими его, а еще десятками душ, оставшимися рядом с теми, кто страдал, хотя бежать было бы гораздо проще и менее страшно. И прекрасной музыкой, которая нашла их в кошмаре и помогла выстоять.

Кайсон был хорошо знаком со всеми аспектами преступления, как с его подготовкой, так и с последствиями. Им всем было необходимо понять, что произошло и как сделать так, чтобы это никогда не повторилось.

После смерти доктора Суитона, когда команда возобновила проект под руководством доктора Клэйтона Контисса, им пришлось проявлять особую осторожность. Никто лучше них не знал, что проект уязвим и что малейшая ошибка или недосмотр могут поставить под угрозу не только проводимое лечение, но и реальные человеческие жизни. Дядя Кайсона, Питер, помог им создать защищенную систему, где могли храниться необходимые данные, проанализировал пробелы в системе безопасности, как технические, так и иные, и разработал план действий на случай инцидента, который позволял немедленно отреагировать на внешнюю или внутреннюю угрозу. Простая реальность заключалась в том, что они принимали самые строгие меры предосторожности, хотя их деятельность оставалась вне рамок закона. Если и было что-то положительное в том, чего удалось добиться Джироуну, так это то, что они определили зоны, подверженные взлому.

Но это также помогло им осознать, что, несмотря на очень серьезные риски, они все еще преданы своему делу.

Кайсон закрыл папку и положил ее обратно в коробку. Все это теперь было историей.

С тех пор многое изменилось. Были приняты законы. Были сделаны открытия. Их протокол был обновлен в соответствии с требованиями времени и теперь они могли действовать в рамках закона.

В основном.

[←1]

The Mission — это район в Сан-Франциско, Калифорния. Район известен этническим разнообразием, в частности, большой латиноамериканской общиной. Хотя он считается одним из самых дорогих районов для недвижимости в городе, многие городские ремесленники и иммигранты всё ещё живут здесь.

[←2]

Тендерлойн — район Сан-Франциско имеет криминальную репутацию и один из самых высоких уровней бездомности и преступности в городе. Местные называют его героиновым гетто.

[←3]

Джентрификация предполагает реконструкцию отдельных кварталов городов, интересных с исторической точки зрения, или обладающих преимуществами с точки зрения экологии, с последующим поселением здесь состоятельных людей

[←4]

Narcan — препарат, который используют для борьбы с симптомами передозировок опиатами.

[←5]

Выражение возникло как синоним слова «хиппи», особенно среди идеалистически настроенной молодежи, собиравшейся в Сан-Франциско и окрестностях во время Лета любви в 1967 году. У «детей цветов» был обычай носить и раздавать цветы или украшения в цветочной тематике, символизирующие идеалы всеобщей принадлежности, мира и любви.

[←6]

Заменитель мяса на растительной основе по образцу индейки в виде буханки из вегетарианского белка, обычно приготовленный из тофу или сейтана с начинкой из зерен или хлеба, приправленный бульоном и зеленью и специями. Его часто подают на вегетарианском или веганском ужине в честь Дня благодарения.

[←7]

Псилоцибин — опасный и токсичный алкалоид с психотропным действием, который содержится в некоторых видах грибов.

[←8]

Название современной трамвайной системы города Сан-Франциско. Она представляет собой подземный трамвай и напоминает метро на маршрутах, проходящих под землёй под улицей Маркет-стрит в деловом центре Сан-Франциско и одновременно является традиционной трамвайной сетью в остальных частях города.

[←9]

Синтетический опиат, который вызывает наркотический эффект, многократно превышающий по силе действие морфина и героина. Вызывает быстрое привыкание и сильную зависимость.

[←10]

Имеется в виду «Витрувианский человек» — одно из самых известных произведений Леонардо да Винчи, созданное около 1490 года. Рисунок представляет собой изображение мужской фигуры в двух наложенных друг на друга позициях с растянутыми руками и ногами, вписанными в круг и квадрат. Работа основана на идеалах пропорций человеческого тела, как описано римским архитектором Витрувием, что и отразилось в названии рисунка.

[←11]

Строчка из песни Джона Леннона «Imagine» из одноимённого альбома 1971 года, в которой автор изложил свои взгляды на то, каким должен быть мир: без материализма, границ, деления на нации и без религии.

[←12]

Cherish — перевод имени «лелеять», «нежно любить».

[←13]

Sweeton — Sweet — леденец, конфета; Candyman — Candy — леденец, конфета.

[←14]

Финансовый район (Financial District) — район в Сан-Франциско, Калифорния, США, который служит главным центральным деловым районом.

[←15]

Ноб-Хилл — роскошное место в Сан-Франциско благодаря своим многочисленным ресторанам, отмеченным звездами Мишлен, бутикам, культурным учреждениям, художественным галереям и историческим достопримечательностям.

[←16]

«Jettin» — это сленговый термин, означающий уход или побег из ситуации, часто без предупреждения или объяснений.

[←17]

Blue bird — синяя птица.