Классная дама, стоящая передо мной, возмущена до глубины души, но это читается лишь в глазах да в речи. Она цедит слова, будто выплёвывая их, и бьют меня её речи наотмашь, как плетью. Взгляд наставницы полон брезгливости, руки нервно подёргиваются, кажется, дай ей волю, и она в кровь изобьёт меня, но воли у неё на это нет. Бить воспитанниц в Смольном институте не принято, разве что… Бывают исключения, я слышала о них, но со мной такого случиться не может!

— Ваше поведение отвратительно, вы, будто дитя подворотен, распространяете ересь! — продолжает свою речь классная дама, заставляя меня похолодеть. — Вам запрещены выходы в сад и на гуляния на три месяца! А я немедленно свяжусь с вашим батюшкой!

Что? Нет! Нет-нет-нет! Что угодно, только не с батюшкой! Они абсолютно точно рылись в моих вещах, раз она так говорит. Или прислуга увидела листовки, но теперь я даже и не могу представить себе, что будет. Батюшку я откровенно боюсь, такого тирана ещё поискать… Если его известят, мне будет солоно. Что же делать?

— Есть ли какой-нибудь шанс оставить найденное втайне? — спокойно, стараясь не выдать своих чувств, интересуюсь я.

— Нет, княжна, вы зашли слишком далеко! — с мерзкой улыбкой заявляет мне наставница, и я понимаю — выхода действительно нет.

Я княжна с редким, но очень коротким именем, за что мне в детстве ещё приходилось сносить насмешки. Княжна Лада Александровна Вяземская, шестнадцати лет. Будь я младше, ещё до срока первой крови, всё разрешилось бы иначе, но вот теперь… Не ведаю, к чему придёт батюшка, услышав о революционной литературе, найденной в моих вещах. Жаль, что лгать я совсем не умею, теперь придётся за это пострадать. Что ж, раз так, я пострадаю за революцию! Пусть лишают сладкого и запирают в спальне, я готова, ведь это же для мировой справедливости!

Боязно мне, на самом деле. А ну как батюшка из Смольного института изволит меня забрать да запереть в четырёх стенах? Как тогда смогу я помогать революции? А помогать очень хочется, потому что это так романтично! Нести свободу бедным забитым крестьянам! Вот оно — истинное предназначение дворянки!

Где-то идёт война уже который год. Это, наверное, тоже очень романтично: рыцари сражаются, солдаты наступают, должно быть, очень красиво. Я представляю себе эту самую войну: стоят шатры, маршируют солдатики, а полководцы и наш царь-батюшка… Хотя революционеры говорят, что Его Императорское Величество — сатрап и тиран. Я не знаю, так ли это, ведь нас воспитывают иначе. А ещё говорят, что религия — опиум для народа. Мне объяснял один дяденька, это значит, что батюшки наши не несут истину Божию в народ, а напротив, пьют из него соки, аки черти какие.

Вот революционеры — они хотят, чтобы всем было хорошо и не было бедных, а другие революционеры желают, чтобы не было богатых, но в чём между ними разница, я не очень хорошо понимаю. Наверное, надо ещё походить на собрания, но… Но меня два месяца не выпустят, а там уже и март настанет. Так обидно, на самом деле. Вот что стоило этим мерзким соглядатаям закрыть глаза? А теперь я не могу никуда пойти, да ещё и неведомо мне, что батюшка скажет. А вдруг… Нет, я в сие не верю, но всё же…

А может, сбежать? Оглядываюсь по сторонам, но понимаю: из Смольного института не сбежишь, да и страшно мне отчего-то. Опустив голову, медленно иду я в свою спальню, дабы подумать о том, что дальше-то мне делать.

— Дура она… Просто дура… — слышу шепотки за спиной.

Сквернословие подобное у нас не поощряется, но я не побегу доносить, ибо невместно мне. Хотя с листовками пытаться убедить наших куриц в чём-то тоже мысль была плохая. Как я сразу не поняла? Ведь нас воспитывают так, чтобы мы могли стать примерными жёнами, фрейлинами Двора, но ни слова о нуждах народа. А народ, он же такой важный! Он нас и кормит, и поит, и везде, куда ни кинь взгляд, в народ упрёшься. Нас же учат любить Бога и Царя, но ничуть не народ. Это несправедливо! Нужно, чтобы всё по справедливости было — вот мне булку с маслом, и народу булку с маслом. Ну, как-то так я агитатора понимаю.

Литературу у меня точно всю отобрали, поэтому стоит просто подумать, потому что я не то самое слово. Я не глупая, у меня отметки по всем предметам хорошие, кроме немецкого! Надо глаголы повторить, а то будет мне завтра от наставницы. Она теперь меня примется каждодневно спрашивать, змеюка подколодная… Она б хотела меня, как младших, но не может — я княжна, потому будет мстить так.

Я усаживаюсь на свою кровать, вздыхая. Вот уж… Сейчас, наверное, придут нотации читать о моём поведении. А там и батюшка прибудет, ему только дай волю… Не хочу! Но меня никто не спрашивает. Поскорей бы революция, чтобы всех их… Так думать плохо, я знаю, но боязно мне, ибо батюшка может быть весьма страшным, я помню.

Мы здесь практически безвылазно живём, поэтому все воспоминания о батюшке у меня шестилетней давности, а тогда он мог и розгой приласкать, поэтому запомнился очень страшным. Что будет, если меня исключат, я и не представляю, а ведь могут… Стук в дверь.

— Княжна Вяземская! — заходит служанка, возможно, именно та, что меня предала. Ведь она сама из народа, зачем ей? — Вас ожидают в красной гостиной!

Красная гостиная — это не к добру, потому что там обычно бывают гости Смольного института. Неужто меня исключить задумали? Или же что-то другое готовится? Я совершенно не понимаю происходящего, а служанка смотрит с усмешкой — нравится ей моё замешательство, предательнице.

Я киваю, поднимаясь с кровати, привожу себя в порядок, бросаю взгляд в зеркало и покорно иду, куда позвали. Шаг мой спокоен, спина пряма, голова горделиво вздёрнута. Я княжна, и ничто не способно меня сломить или задеть, потому что это я. Передо мной расступаются те, кто титулом пониже да происхождением пожиже, ибо идёт княжна и все это видеть обязаны. Не зря же меня шесть лет дрессировали, как собачку в зоосаде?

Вот и красная гостиная, а там… Полицейский чин? Что это значит? Неужели меня даже не исключить задумали, а сразу на каторгу, как товарища Искру? Но разве можно без суда?

Я едва справляюсь с собой, чтобы не сделать малодушного шага назад. Идя вперёд, я знаю: ничто не способно поколебать мою веру в свою правоту. Я борюсь за правое дело!

— Можете забирать, — кивает этому полицейскому чину классная дама, на что тот улыбается.

— Пройдёмте, сударыня, — чуть поклонившись, показывает он мне на дверь.

— Куда? — коротко интересуюсь я, чувствуя, что мне становится холодно.

— В тюрьму, барышня, — любезно информирует меня этот чин, у которого я вижу только мундир — ни лица, ни фигуры, всё внимание застит надетая на нём одежда.

Я чувствую холод, пробирающийся в самую душу, а в следующее мгновение свет будто выключается, и затем чувствую я отвратительный смрад нюхательной соли. Открыв глаза, я осознаю себя лежащей всё в той же гостиной, при том полицейский чин спокойно ждёт. Возможно, он жандарм, а не полицейский, я в них не разбираюсь. В мундирах ничего совершенно не понимаю.

Он ждёт, и я понимаю: спасения нет. Меня сейчас увезут в тюрьму, где… Что делают с такими, как я, в тюрьме, я себе и не представляю, но унижаться не буду. Именно этого и ждёт классная дама — моего унижения. Я протягиваю руку, а полицейский услужливо подскакивает, помогая мне подняться. Несмотря на слабость во всех членах, я не доставлю удовольствия этой гадкой женщине, а потому выпрямляюсь и иду на выход.

Вместе с молчаливым чином мы спускаемся по лестнице, хотя мне хочется рыдать и бежать куда глаза глядят, но я не могу уронить своё достоинство. Я очень хорошо понимаю, что моя прежняя жизнь закончена, впереди не ждёт ничего хорошего, а смогу ли я выжить в тюрьме — сие мне неведомо. Но я иду вперёд, потому что иного выбора мне не оставили не стоившего моего доверия люди. Что же, когда меня казнят, кто-нибудь да вспомнит обо мне, хотя бы для того, чтобы плюнуть на могилу. А есть ли могилы у казнённых?

За воротами ожидает карета с решётками — это точно для меня. Действительно, меня усаживают внутрь, дверь захлопывается с могильным скрежетом, и карета отправляется в путь. Глазами, полными слёз, я провожаю ставшее родным здание Смольного института. Я почти в панике, ведь и сама не осознаю, что происходит и что со мной сейчас будет.

Карета движется, насколько я вижу, к самой большой тюрьме. Наверное, там держат «политических», таких, как я. Я теперь политическая заключённая. Скажут теперь, что злоумышляла на Царя, и всё, закончится моя жизнь. А сказать могут, потому как листовки призывают его свергать. А трон, как нам об этом говорит история, можно оставить только вместе с головой.

Карета катится, меняя мою судьбу, а я стараюсь не дрожать слишком откровенно. Говорят, в тюрьме плетьми бьют и калёным железом прижигают, а ещё могут язык оторвать и пальцы раздробить. Плетьми-то, вестимо, намного больнее, чем розгами, может быть, и умру сразу, не дожидаясь калёного железа.

Вот спустя бесконечно долгое время меня выводят из кареты. Глаза мои полны непролитых слёз, в сердце ужас, а в мыслях только бесконечный страх. Я шепчу молитву, но понимаю: не защитит, совсем не защитит Господь, ведь он на их стороне. Значит, нужно готовиться к обнажению и боли. Мне страшно! Я не хочу! Пусть лучше сразу убьют, чем проходить через такое!

— Для начала, княжна, вы поговорите с вашими товарищами по борьбе, — хмыкает сопровождающий меня полицейский чин. — Ну а затем прикоснётесь к «делу революции», — в голосе его мне слышится издёвка.

Я не понимаю, о чём говорит этот не представившийся мужчина, но ему и не нужно моё понимание — он ведёт меня тёмным коридором, каким-то очень страшным, на мой взгляд. Серые стены, какие-то скрипы, решётки, открывающиеся перед нами, но я чувствую себя так, как будто сейчас умру, потому что происходящее просто жутко, на мой взгляд. Наконец он останавливается перед железной дверью, заглядывает в глазок, а затем отпирает её.

— Пожалуйте, сударыня, — хмыкает этот чин, титулуя меня неправильно, будто желая унизить. — Вот вам ваш коллега, господин Мартов.

Я поднимаю глаза, встречая полный ненависти взгляд. Мужчина, сидящий на нарах, готов броситься на меня, вцепиться в горло, но держит себя в руках. Я же пугаюсь ещё сильнее и совсем тихо произношу то самое слово, по которому революционеры друг друга узнают, но в ответ…

— Товарищ⁈ Да таких «товарищей» в проруби топить надо! Дай только выйти, на коленях ползать будешь! — орёт он и выплёвывает целый ворох совершенных непристойностей и грязной брани, отчего я чуть не лишаюсь чувств.

— Ну что, княжна, понравился вам видный «ре-во-лю-цио-нер»? — с насмешкой в голосе по слогам произносит полицейский, выводя меня из камеры. — Пойдёмте дальше.

— Может, он не настоящий? — жалобно спрашиваю я, но по усмешке сопровождающего всё понимаю.

Я не ровня им, будучи княжной, и за титулом моим не увидят настоящие революционеры меня саму. Сие значит, что агитатор прошлый лгал мне прямо в лицо, но почему? Зачем это было ему надо? Неведомо мне… А чин, то ли жандармский, то ли полицейский, проводит меня почти через весь коридор, чтобы потом, повторив ритуал открывания двери, просто втолкнуть внутрь. Дверь за мной с лязгом захлопывается, а я вижу перед собой двух женщин, глядящих на меня с немалым любопытством, как на редкое, неведомое доселе насекомое, сущую букашку перед ними.

— И кто это у нас такой красивый? — интересуется у меня женщина, сидящая на грубой кровати справа.

— Княжна Вяземская, — вежливо склоняюсь я. — Лада Александровна.

— И что целая княжна забыла в тюрьме? — интересуется вторая.

Не знаю, что со мной происходит, но почему-то в этот момент силы оставляют меня. По лицу бегут слёзы, а я пытаюсь рассказать. Объяснить хочу, что я своя, правильная, что у меня идеи же! Я не враг и вообще…

— На воспитание посадили, Надя, — кивает одна женщина другой. — В общем, правильно сделали, дитя ж совсем.

И тут она начинает мне объяснять, на что должен быть готов настоящий революционер. Она говорит о лишениях, голоде, избиении, а потом командует мне раздеться догола. Я смотрю на неё в совершеннейшей панике, а эта революционерка, названная Надеждой, рассказывает мне, что отныне, чтобы показать свою решимость, я должна быть без одежды. А они вдвоём проверят мою решимость, но… Я не могу, это же тюрьма, не купальня, чтобы полностью обнажаться. Я не понимаю, зачем им это…

— Как «зачем»? — совершенно зверски ухмыляется вторая женщина. — Возьмём у сатрапов плеть и воспитаем из тебя настоящую революционерку!

Я смотрю ей в глаза и понимаю: она меня действительно станет бить. Я очень хорошо вижу это в её глазах: и звериную радость, и предвкушение, и еще что-то, чему названия не знаю, — но при этом у меня даже мысли не возникает не поверить им. Дрожащая рука касается лифа платья, я в красках представляю себе всё ею сказанное и лишаюсь чувств, судя по тому, как гаснет свет.

Мне чудятся голоса, я даже слышу что-то вроде «подставные» и «запомнит», но никак не возьму в толк, о чём это говорят, зато очень хорошо понимаю: революционеры злые и страшные. Просто жуткие, наверное, правильно, что их в тюрьме держат. И меня надо, полагаю, раз я себя назвала такой же. Но я же не знала! Я не ведала даже, что они настолько жуткие, совершенные нелюди!

— Очнулась, слава Богу, — слышу я хорошо знакомый мне голос Михаила Потапыча, он наш доктор. — Ну-ка открываем глазки, княжна, не бойтесь.

Раз он здесь, значит, я больше не в тюрьме? Меня пощадили? За это я согласна на что угодно! Лишь бы не очнуться снова среди желающих покуражиться надо мной «революционеров», которых раздражает одно то, что я княжна. Я очень хорошо понимаю это теперь, как и сколь глупой была прежде, поверив проходимцам, что так сладко говорили.

Я открываю глаза, вокруг обстановка… Это моя спальня, в Смольном институте. Или я сплю, или же меня перевезли сюда, пока я без памяти была. Надеюсь, что я всё-таки не сплю и не проснусь в страшной тюрьме, среди желающих меня опозорить и избить страшных… очень страшных… При одном воспоминании я, кажется, начинаю дрожать.

— Ну-ну, — Михаил Потапыч мягко улыбается, погладив меня по голове, как маленькую. — Не стоит пугаться, с вами уже всё хорошо, княжна. Сегодняшний день ещё полежите, а с утреца будете готовы к новым свершениям.

— Что со мной будет? — я заглядываю ему в глаза, потому что страшно. — Меня… Опять?

— Это с вами решат наставницы, — качает он головой. — Но могу вам сказать, что если проявите благоразумие…

Он замолкает, но продолжать и не требуется. Я всё понимаю, так и не в силах сдержать слёзы. Доктор вздыхает, но быстро пишет что-то на листке бумаги, протягивая его затем женщине в костюме сестры милосердия. Наверное, это назначения для меня, потому что лишаться памяти по три раза на дню не совсем правильно. Надеюсь, за это не положено отдельного наказания. А доктор поглаживает меня по голове, и глаза мои смыкаются, я засыпаю.

Мне снится чёрное подземелье, куда меня хотят бросить злые революционеры, а оттуда уже тянутся полные грязи руки черни, желающей меня измазать, сделать такой же, как они, а потом заставить рожать от всех них. Я чувствую, как с меня сдирают одежду, бросая в это подземелье, уже почти ощущая, что ещё немного — и будет поздно, и вот в этот самый момент спину будто кипятком обжигает сильной болью, отчего я задыхаюсь на мгновение, но затем кричу и… просыпаюсь.

— Тише, Ваша Светлость, тише, — чувствую я гладящую меня руку.

Учитывая, как она меня назвала, это сестра милосердия. Я всхлипываю, пытаясь справиться с объявшим меня ужасом. Наверное, это бесы хотят меня запутать и поработить, значит, надо взять в руки молитвослов и ещё Евангелие от Иоанна, мне от него всегда на душе полегче становится.

Сиделка спаивает мне какую-то горькую жидкость, а потом подаёт мне запрошенное, поднимая на подушках. Я же стараюсь справиться со страхом, читая Евангелие. Наверное, меня спасла классная дама, просто пожалев. Вероятно, тогда она чем-то заменит тюрьму, чтобы я запомнила это надолго, но чем?

Думаю, вскорости я об этом узнаю. Даже карцер, испытанный мною в самом начале, не так страшен, как тюрьма. При одном воспоминании хочется плакать — что я сделала тому «революционеру», что? Неужели он меня ненавидит только за то, что я княжна? Не хочу такой быть! Они казались мне такими романтичными, мечтая о равноправии и свободе, а оказались сущими зверями. Просто дикими и невозможными!

В таких раздумьях пролетает время до вечера. Вставать мне запрещено, а кормить меня будет сиделка очень невкусной кашей, я хорошо знаю это. Но время к вечеру, и перед ужином приходит ко мне классная дама. Она внимательно смотрит мне в глаза, и я, как могу твёрдо, встречаю её взгляд. Я понимаю: она пришла, чтобы озвучить мое ближайшее будущее. Что ж, я готова, ведь вряд ли будущее окажется страшнее тюрьмы.

— Вы, надеюсь, поняли, что такое эти ваши «революционеры»? — с отвращением в голосе спрашивает меня она.

— Да, наставница, — отвечаю я, как положено.

— В таком случае вместо тюрьмы вы будете наказаны иначе, — она намеренно делает паузу, наслаждаясь моим замешательством.

Задать вопрос я, впрочем, не смею. Хорошо осознавая, что она в своём праве и может меня хоть на казнь отдать, я почти дрожу в ожидании приговора. Наконец, не дождавшись вопроса, дама удовлетворённо кивает, собираясь продолжить свою речь. Я же покорно жду, потому что всё равно выбора никакого не имею.

— Вам запрещены все выходы на два месяца, как и участие в светских мероприятиях, — произносит она. Я уже готовлюсь облегчённо выдохнуть, но не думала же я, что так легко отделаюсь? — Кроме того, как вы знаете, в очень редких случаях нам позволены и иные наказания, потому в день воскресный, после посещения церкви, вы будете наказаны в своей спальне для лучшего запоминания.

Не дожидаясь моей реакции, дама встаёт и выходит из спальни, а я пытаюсь осознать мне сказанное. В Смольном институте наказания бывают очень разными, но именно то, о чём заговорила наставница… очень редко у нас могут применить розги. Это значит, что в воскресенье меня будут бить. Хорошо, что не публично, а в спальне, потому что такого позора я бы не вынесла.

Вот каким наказанием решила классная дама, она же дама-воспитательница, заменить тюрьму. Что же, до смерти не забьют, значит, приму боль, как должно княжне, хотя такое наказание ко мне не применялось уже шесть лет. Именно поэтому оно вдвойне страшно, но у наставницы нет цели меня убить. Она хочет сделать мне больно, заставить визжать и плакать, но я не доставлю ей такого удовольствия. Я вытерплю всё, ведь, говорят, роды намного-намного болезненней, от них даже умирают. Значит, надо представить, что это роды, и держаться, как подобает истинной княжне.

Я смогу вытерпеть. Вот то, что меня запирают в институте аж до середины марта, это обидно, но всё же институт не тюрьма, здесь нет страшных, напугавших меня до дрожи «революционеров», значит, выдержу. Это очень неприятно, а ожидание воскресного дня ещё и тяжкое, но главное — не тюрьма. Я же была согласна на что угодно? Вот мне…

Напрасно я думала, что легко перенесу наказание. Во-первых, наставница пожелала моего полного обнажения, а затем показала, что не просто так зовётся воспитателем. Я рыдала под розгами так, как не делала этого, кажется, в детстве. Чуть ли не до крови посеча кожу, наставница оставила меня рыдать на кровати, чем я сейчас и занимаюсь.

Мыслей в голове нет никаких, только боль. Но это же только розги, а получи я плетей в тюрьме, окончила бы дни свои до срока. Теперь же мне надо суметь взять себя в руки, привести мысли в порядок и придумать, как сидеть за ужином так, чтобы не все вокруг поняли, что княжну только что высекли, как маленькую. Пожалуй, этот урок я действительно запомню надолго, если не навсегда.

Быть революционеркой очень страшно и, как оказалось, очень больно. Я такого больше не хочу, потому даже хорошо, что нашли… Кто знает, что было бы со мной, попади я в лапы настоящим «революционерам». Значит, получается, Господь уберёг. Очень больно уберёг, потому как я чуть было не лишилась чувств во время наказания, но вот наставница… Или я ошибаюсь, или ей понравилось меня бить. Насколько это правильно?

Впрочем, не мне говорить о том, что правильно, а что нет. Мне нужно найти в себе силы встать, хотя тело сотрясается в безудержных рыданиях, а ноги будто отнялись, да ещё и любое движение приносит боль. Я и не предполагала, что бывает настолько больно! Тюрьма меня точно убила бы. Но несмотря на наказание, после которого мне должно было стать легче на душе, как сказал батюшка в церкви, это совсем не так. Мне очень тяжело на душе, внутри живёт страх повторения, а ещё… Не так страшна боль, сколько это унижение. Ни за что на свете я не допущу повторения, лучше смерть!

Как мне сейчас не хватает материнских рук… Но матушки тут нет и не будет ещё долгих два года, а может, и год всего. Всё зависит от того, за кого меня замуж выдадут. Тут у меня своего слова нет, а «по любви» — это, как нас наставляют, удел черни. Ромео и Джульетта, конечно, очень романтично, но невозможно. Ведь я княжна, а значит, должна идти замуж тогда и за того, кого назовёт батюшка.

С огромным трудом поднявшись, я со слезами на глазах надеваю панталоны, но это просто больно. Прикосновение нежной ткани к наказанному месту болезненно до слёз, и сил сдержаться у меня почти что нет. Обмыв лицо водой из кувшина, я продолжаю процесс одевания, ведь платье у меня белое, как положено старшекласснице. Поскорей бы ужин пролетел, чтобы я могла тихонько поплакать в кровати. Надеюсь, мои рыдания не были слышны повсюду, потому что такого позора я не переживу.

Поправив и подтянув, где положено, останавливаюсь перед зеркалом, старательно репетируя высокомерный взгляд и пряча страх, появляющийся в глазах. Мне нельзя никому показать, что именно со мной сделали, ведь наставница испугала меня болью. Страшной болью, унижением и беспомощностью. А княжна сама должна быть силой, мощью, ибо как иначе я буду дом вести?

Я спокойно выхожу из спальни, держась от того, чтобы вскрикивать при каждом шаге. Насколько я прощена, мне предстоит ещё узнать; надеюсь только, что у наставницы не возникнет желания закрепить своё вразумление повторением, второй раз подобное пережить будет очень сложно. Поэтому я иду к трапезной, чтобы принять участие в ужине, на который не явиться позволяется лишь в случае болезни, а моя боль болезнью не является.

Вот и зал со столиками, за которыми уже сидят готовые к ужину воспитанницы. Я также мягко опускаюсь на стул и вдруг чувствую, что мне в то самое место будто впиваются сотни маленьких острых иголок. Едва удержавшись от того, чтобы вскочить, издавая звуки, что здесь категорически запрещено, я застываю, держа себя в руках. Что со мной сделала наставница? Почему мне так больно?

Поморгав, прогнав этим возникшие перед глазами чёрные мушки, я принимаюсь за ужин. Самое главное — не ошибиться с приборами, а то будет мне… Ведь кто помешает наставнице повторить? Вот и я мыслю так, что никто. Посему нужно быть идеальной. Пройдёт время, всё забудется, и жизнь снова станет яркой и радостной, а затем замужество…

Нас к тому готовят — домоводство, музыка, языки, танцы… Всё это для того, чтобы мужчине было комфортно, чтобы дом был полной чашей, чтобы все завидовали тому, какая культурная у него жена. Меня, правда, могут замуж на чужбину отдать, чего бы мне не хотелось, потому как дома-то всё привычно, а как там, в загранице, кто знает… Вот, например, Германия — ведь центр наук разных, культурная страна, а, по слухам, солдатиков наших газом травили. Разве же это по-рыцарски? Вот и я мыслю так, что не очень, а сие значит, что не всё нам рассказанное таковым является, но говорить о том не след, а не то… В моём случае — точно добавка.

Господи, больно-то как! Поскорей бы ужин прошёл, но спешить нельзя. Заметят наставницы, что поспешаешь, выставят некультурщиной торопливой, а ещё и посмешищем становиться мне вовсе не по нраву. Хватит уж и того, что уже получила. Господи, будь милостив, ускорь же время! Пусть уже закончится эта пытка на твёрдом стуле…

Подруг у меня нет, ибо нет никого равного по положению. Помню, в детстве пыталась подружиться хоть с кем-нибудь, но между нами всегда стоял мой титул, хотя официально это и не так. Но я же не та глупышка, рыдавшая в страшном карцере от несправедливости жизни… Была бы у меня подруга какая, глядишь, полегче стало бы, но чего нет, того нет. Мне нужно переживать свою боль в одиночестве, ибо я княжна.

Будь моя воля, стала бы мещанкой какой или дворянкой титулом поплоше, но нет на то моей воли, зато есть батюшка, радостный оттого, что из дому меня в Смольный институт выкинул. Нельзя о таком думать, но кто это проверит? Слава Богу, наставница мысли пока не читает, хотя ей бы хотелось. Вон смотрит пристально, с улыбкой какой-то странной. Точно понравилось ей, значит, будет повод искать, раз уж меня вне обычных правил поставили.

Я отлично понимаю, что означает наказание розгами — я стою вне обычных правил, вот что это. Значит, наставнице моей дали карт-бланш. Она теперь вольна делать всё, что ей угодно, для того чтобы и мысли о вольнодумстве у меня не возникало. А это означает, что повода ей давать нельзя…

Новости этого февральского утра бьют будто молотом по голове. У нас отменены все уроки, но не это самое главное, ведь вокруг нас рушится основа всего! Даже наставницы выглядят немного растерянными, а сквозь открытые окна доносятся то радостные, то яростные крики, свистки, даже громкие бахи и бухи, пугающие нас всех. Даже те девушки, что сторонились меня ранее, подходят ближе, да мы все сбиваемся в кучу в бальном зале, ожидая официального объявления.

— Воспитанницы, — к нам выходит начальница Смольного института. Вот кто непоколебим, как скала. — С сегодняшнего дня уроки отменены, ваши родители и опекуны получат официальное извещение.

— Но что произошло? — восклицает совсем юная воспитанница младшего, судя по цвету формы, класса.

— Его Императорское Величество Николай Второй, — объявляет главная над всеми, — вчера отрёкся от престола в пользу царевича Алексея, повторившего отречение.

— И что теперь будет? — эту девушку я не знаю, но её вопрос понимаю.

Пожалуй, на этот вопрос ни у кого нет ответа, а отмена уроков означает совсем иное — вовсе не желание дать нам успокоиться, такой заботы в Смольном институте быть не может. Получается, дело совсем в другом — похоже, в России наступает эпоха Робеспьера, что значит, в первую очередь, казни. Историю в нас всех вбивали очень хорошо, отчего становится ясно: мы все в опасности. Особенно я это понимаю, вспоминая произошедшее в тюрьме. Описание того, что бы со мной сделал тот самый революционер, будто вновь звучит в моих ушах, отчего я лишаюсь чувств.

Видимо, не только я, потому что открываю глаза я на этот раз вовсе не в своей спальне, а в лазарете. На кроватях лежит множество девушек, отчего я осознаю: новостей не выдержали многие. Что теперь будет, мне интересно, но, наверное, не мне одной. Впрочем, нам всем здесь лежащим уже повезло, потому что в лазарете тепло и сегодня хоть разок вдоволь покормят.

Как княжна, я имею собственную спальню, но на том различия и заканчиваются. Питание у меня, как у всех. Помню, плакала в детстве оттого, что не могла уснуть от голода, теперь-то пообвыклась, конечно, за столько лет. И к холоду постоянному, и к тому, что лучшей наградой для нас всех является не пирожное, а кусок хлеба, и к регулярным унижениям, хотя наказывать так, как меня совсем недавно, в Смольном институте запрещено. По крайней мере, я доселе думала, что это так.

Сейчас я и не вспомню, откуда у меня появились листовки, но даже испытывая те же муки голода, о коих говорили на собрании, я всё равно никогда не стану им ровней. А как я на собрание пробралась — сие великая тайна есть, мне целых три рубля стоившая.

— За болезными прибудут родители, — слышу я голос наставницы. — Особенно хорошо бы от княжны избавиться, другие-то не пикнут…

Это вполне логично, что она избавиться именно от меня хочет, ибо моё присутствие для неё очень опасно — коли открою я рот о порядках здешних, то её живо на кол посадят. Я бы посадила… за всё, что она сотворила. За пинки и затрещины, за грубые слова, за унижение… Но тот факт, что от меня избавятся, мне по душе, несмотря на страх батюшки, дома-то голодом морить не будут. Дома разносолы всякие, а не вечная боль во чреве от голода ненавистного. И я закрываю глаза, вспоминая…

Утром у нас бег по снегу голыми ступнями, а лишь затем завтрак. В столовой уже стоят обмотанные мокрыми простынями младшие девочки. Это те, кто кровать замочили ночью. Так и стоят в мокрых простынях под насмешками других, желая смерти. Помню… Все там были, ибо холод страшный в спальнях. У большинства-то спальни общие…

Давно уже я булку только во сне вижу, ибо подают на завтрак нам лишь маленький, тоненький ломтик черного хлеба, чуть-чуть смазанный маслом и посыпанный зеленым сыром, затем следует каша-размазня и… и всё. Голод сопровождает нас днём и ночью, выдержать эту пытку сложно, а я слышала, и умирали от него уже. Так что я рада тому, что меня заберут, даже если и… Не буду думать.

Именно поэтому я жду развития событий, краем уха прислушиваясь к разговорам, но вот тут внезапно происходит странное — в лазарет вводят и вносят младших девочек. Девять-десять лет, в изорванных платьях, они хором ревут, а слёзы, строго говоря, запрещены. Интересно, что случилось?

— И как это понимать? — интересуется доктор, совсем не жаждущий прогонять старших, то есть нас, из лазарета, потому что всё отлично понимает.

— С чего-то «кофульки»[1] сцепились не на жизнь, а насмерть, — отзывается кто-то из наставниц, а я спокойно закрываю глаза.

Все дерутся, это обычное дело, а младшие от голода чуть ли не с ума сходят. Так что ничего необычного. Вот что мне интересно… Точнее, мне это становится интересно как-то вдруг, на фоне слухов об отречении. Вот та моя история с листовками — не слишком ли много в ней странного? И дело даже не в наказании, ко мне применённому, что и по статусу, и по статуту запрещено, но иногда бывает, конечно. Дело в том, как они ко мне попали… Чем больше я задумываюсь, тем больше вижу какой-то театр — и в листовках, и в посещении тюрьмы, и в том, как быстро оказалась в Институте. Не могло ли всё это быть лишь театром? Спектаклем, чтобы меня зачем-то запугать или же добиться чего-то? Или я сама себя запутываю?

— Как-то они споро прекратили финансирование… — доносится до меня чей-то голос.

Теперь я понимаю, в чём дело! Прекращено финансирование Смольного института, что значит — все, кто останется, обречены на голодную смерть. Я так не желаю! Не хочу этого! Значит, надо молиться о том, чтобы батюшка забрал меня из этих опостылевших стен. Надо изо всех сил молить Господа, дабы поесть по-людски хоть раз в жизни!

— Княжна, — к моей кровати подходит наставница, в глазах которой я вижу затаённый страх. — За вами прибудут к вечеру, вам надлежит собраться. Вставайте!

— Да, — киваю я, с большим трудом поднимаясь на дрожащие ноги. Эх, не достанется мне вкусный обильный обед, а будет лишь прозрачный бульон с мертвечиной[2]. Обидно-то как, не смогла не укусить напоследок, змея подколодная.

Но делать нечего — надо собираться, а то за косу ухватит, чтобы подогнать. Любит именно эта наставница ногами пинать — дёрнет за косу, с ног сбросит и ножищами своими лежащую затем истопчет да накажет затем за неаккуратность. Гадина…

Отчего мнилось мне, что матушка али батюшка за мной заявятся? Ничего подобного… Вещи мои институтские со мной отправляются, а встречает меня в выходной комнате старик Мефодий — слуга наш старый. Именно он чаще всего приходит на свидания, гостинцы от родителей передаёт, а как матушка выглядит, я уже и не упомню. Узнав слугу, приветливо с ним здороваюсь и замолкаю, ожидая указаний, что дальше будет.

— Батюшка ваш, — произносит Мефодий с каким-то странным выражением лица, — повелел следовать вам напрямик в вотчину. Сами оне прибудут погодя.

Мне становится всё ясно. В то, что князь дочь свою видеть вовсе не жаждет, я уже готова поверить, но вот от матушки подобного не ожидала. Что же, мне указали моё место, и я это вполне понимаю, но могу только лишь подчиниться, потому как иначе ждёт меня голодная смерть. Может быть, хотя бы кормить станут.

Мефодий показывает мне на карету, а я читаю в глазах старого слуги жалость. Ему жалко меня? Вот причину этого испытываемого им чувства я вполне понимаю — мои родители побрезговали со мной увидеться. Не нашли времени или же сердиты за что-то — это неважно. Сама суть-то не меняется… Вот и я всё понимаю.

Устраиваюсь в посланной за мной карете, с удовольствием распрощавшись с наставницами. Внутри довольно мягкий диван, на котором можно и возлежать, но пока я не смею — нужно выехать из города, потому что страх невместного поведения всё ещё довлеет надо мной. Получить нотацию или же просто презрительный взгляд мне совершенно не хочется, и я держу себя в руках, не решившись даже поесть попросить. Голод мне за столько лет стал привычным, как и холод, потому я могу только терпеть и ждать, пока Мефодий догадается сам.

Карета медленно трогается с места; за исключением меня, она совершенно пуста — даже девки какой не предусмотрено, посему мне всё отлично понятно: это ссылка. Меня видеть совсем не желают, и причину этого мне не понять. По-видимому, меня решили удалить от светской жизни и всевозможных тревог, дабы сохранить в наивности своей до замужества, вот только наивность мы все скорей изображаем, ибо такого желают наши наставницы.

Я гляжу в окошко, ведь улиц города я и не видела почти никогда. Когда нас выводили в Таврический, он был пуст, людей я почти и не знаю потому. Всегда молча, строем по две — до церкви и обратно, а вот теперь я вижу через окошко жизнь, которой и не знаю вовсе.

Люди какие-то весёлые все… А нет, не все — вон кто-то плачет. Но я смотрю на это всё, вбирая глазами незнакомые улицы, разных людей — от лоточника до какого-то мужика с красным на груди. Он потрясает кулаком, явно что-то крича, но карета катится мимо. Тут моим вниманием полностью завладевает лоток с пирогами. Румяные, они будто манят, а голод внутри грызёт всё сильнее. Я стараюсь удержаться от слёз, ведь пообедать мне не позволили, отправив собираться, хотя что там у меня собирать…

Вот, наконец, и застава. Теперь можно вздремнуть, хоть есть не так сильно хотеться будет. Карета набирает ход, а я думаю о том, что меня ждёт.

Вот царя больше нет. И, насколько я понимаю, вообще нет, потому что царевич Алексей не решился примерить корону, точнее даже не корону, а регентство. Какое-то Временное правительство отменило финансирование Смольного института. Но это самая верхушка, что же делается у корней? Нас совершенно не учили ничему, кроме французского, музыки, танцев и домоводства. Немецкий я понимаю, но смогу ли говорить — сие неведомо, ибо с началом войны немка куда-то пропала. Притом каким-то образом у меня появилась революционная литература и толстенный том Маркса. Я не могу никак вспомнить, откуда всё взялось, ведь за нами следят постоянно. Но именно эти революционные книги заставили меня думать, хоть учение и оказалось… на деле произошедшее в тюрьме показало мне, что убить, унизить, насмехаться революционеры желают только потому, что я княжна, но это же не говорит о ереси всего учения. Спросить мне некого, вот и приходится пытаться делать выводы самой.

Господи, как есть-то хочется… Перед глазами стоят те самые пироги, а все мысли — дожить до ужина. Ведь не будут же меня морить голодом? Я просто надеюсь, что не будут. Хотя, учитывая, что меня выслали, кто знает… Может, от меня отреклись давно, а я просто того не ведаю? Вот привезут в вотчину, поселят в амбаре со свиньями да скажут, что там мне самое место?

От этих мыслей да от голода ещё я плачу. Просто не могу сдержаться, потому как дурно уже становится, но я должна вынести всё. Всё, что мне уготовано, повинна я вынести, ведь я пока что княжна, и уронить достоинство своё невместно мне. Я уговариваю себя потерпеть, несмотря на то что руки дрожат мелкой дрожью от мыслей о еде. Сейчас я бы согласилась на что угодно, даже на суп с мертвечиной. Да и просто на глоток воды, но нет у меня ни воды, ни мертвечины, ничего нет. Нужно терпеть, ведь и Господь многое вытерпел.

Карета движется по тракту, будто обезлюдевшему, но откуда мне знать, может, так и правильно? Слуга с кучером на передке устроился, и дела до меня нет никому. Именно это больнее всего — осознавать, что никому не надобна, будто заноза, торчащая из-под платья… Чтобы не думать об этом, я принимаюсь молиться. Да и то сказать, если мне суждено от голода погибнуть, так хоть с молитвой уйду, всё проще на Страшном Суде будет.

Между салоном и местом кучера есть маленькое окошечко, позволяющее взглянуть на то, чем они там заняты, и я, конечно же, любопытствую, тут же горько о том пожалев, ибо кучер с Мефодием трапезничают прямо на ходу. Они жуют что-то зажатое в руке у каждого, а я…

От увиденного слёзы текут сами. Первым моим желанием… С первым своим желанием постучать и попросить кусочек всё равно чего, я справляюсь. Хотели бы — сами предложили бы, а раз не предложили, значит, ждут моего унижения, моих слёз, моей боли, что очень хорошо показывает мне моё место. Неведомо мне, отреклись ли от меня, но дум по поводу юной княжны я совершенно точно ни у кого не вижу. Как будто и нет меня здесь.

Достав платок, я стираю слёзы с лица, стараясь удержать себя в руках, но выходит у меня не очень, ведь есть хочется, кажется, с каждым мгновением всё сильнее. Ни кучер, ни слуга не должны увидеть моего унижения. Хватит, наунижали меня в Смольном институте.

Господи, дай мне сил!

За окном давно стемнело, и мне надо бы спать, но карета всё едет и едет, как заведённая. Еды мне так и не предложили, потому от рождаемой голодом боли я не могу уснуть, как кофулька какая. От этой же боли хочется плакать, но мне уже, кажется, совершенно нечем. За что меня мучают? Что я им сделала?

Вопросы эти безответны, но в тот самый миг, когда я уже почти совсем обессилеваю, раздаются выстрелы. Я знаю, что это выстрелы, потому что слышала их уже сегодня, и наставница тогда сообщила, что это стреляют. Выстрелы в этот раз, кажется, совсем близко. Карета резко останавливается, дверь её распахивается, и чья-то грубая рука хватает меня за платье, выдёргивая в темень непроглядную.

— Девка! — кричит кто-то очень страшный, а затем наклоняется надо мной косматой тушей. — Ну-ка, опробуем господского мясца, — утробно рычит мой кошмар, берясь своими лапами куда-то за лиф.

Я понимаю: это революционер, как тот, из тюрьмы. И сейчас он будет делать со мной всё, что обещал тот, кто приходит в мои сны, заставляя кричать. Платье трещит под его лапами, оно готово уже поддаться, а я чувствую — ещё немного, и случится нечто совершенно ужасное, но тут снова трещат выстрелы, отчего эта туша падает на меня, лишая дыхания. Я уже готова умереть от душного смрада, исходящего от революционера, когда какая-то сила сдёргивает его с меня.

— Девица, Ваше Благородие, — сообщает спокойный голос из тьмы. — Целая!

— Вот и хорошо, — вторит ему другой, в этот миг рядом появляется свет. — Карета, судя по короне, княжеская… Сударыня, — обращаются явно ко мне, — разрешите вам помочь?

Меня хватает лишь на кивок. В следующее мгновение я оказываюсь в чьих-то уверенных руках. Затем — как-то совсем без перехода — меня кладут на что-то мягкое, и в неверном свете фонарей я вижу спасшего меня рыцаря. Лицо его с тонкими усиками озабочено, но взгляд твёрд и уверен, в нём совсем нет похоти, на мой взгляд.

— Поручик Галицкий, — представляется он. — Не извольте беспокоиться, бандитам ныне не до вас.

— Княжна Вяземская, — представляюсь я, — Лада Александровна.

— Какое исконно русское красивое имя, — восторгается он и тем подкупает меня.

Оказывается, поручик возвращается домой с войны, потому услышал происходящее и поспешил, как настоящий рыцарь, на помощь. Он предлагает меня сопроводить, на что я, всё ещё дрожа от страха, немедленно соглашаюсь. Затем, задумавшись на мгновение, решаюсь всё же задать вопрос, ведь ему меня не любить пока не за что.

— Простите, поручик, а у вас не будет кусочка… хлеба? — запнувшись, спрашиваю я, сразу же зажмурившись, чтобы не видеть презрения на его лице.

— Бог ты мой, — слышу я голос ординарца. — Да она ж не кормлена совсем, в чём только душа держится…

— Так, давай покормим княжну Ладу… — я слышу улыбку в голосе офицера, но какую-то добрую, в ней совсем нет насмешки, и открываю глаза, чтобы в этом убедиться.

— Мне вас Господь послал, — шепчу я ему, на что он улыбается и как-то очень осторожно гладит меня по голове.

От этой ласки, сочтённой в другое время недопустимой фамильярностью, я замираю. Ведь меня впервые за очень долгое время кто-то гладит. Да вообще кто-то с ласкою относится впервые. Я едва сдерживаю слёзы. Поручик отчего-то тяжело вздыхает, а в это время откуда-то со стороны слышны странные, но совсем не страшные звуки. Спохватываясь, благодарю офицера за спасение от страшного революционера, отчего он начинает расспрашивать меня, почему я так решила, пока его человек накрывает импровизированный стол. Я сейчас чувств лишусь просто от запаха!

Я уже вполне доверяю моему спасителю, потому охотно рассказываю и о взявшихся не пойми откуда листовках, и о собрании, и о том, что последовало затем. О тюрьме и что именно там было. Меня слушают очень внимательно, кивая, после чего предлагают присоединиться к трапезе.

Вот тут мне очень нужно держать себя, чтобы не есть неподобающе, но душистый свежий хлеб совершенно лишает меня соображения. Я ем, улыбаясь, ведь мне совсем неважно, что мы в лесу, стол накрыт прямо на очищенной от снега поляне, у самого костра, а мужчина сидит совсем близко от меня. Он меня только что спас от страшной участи, поделился хлебом, так что я доверяю ему.

— Необычная история, — резюмирует офицер, оказавшийся Сашей. Он сам просит называть его по имени, на что я сразу же соглашаюсь, ответив подобной же любезностью. — Очень уж на театр смахивает.

— Я думала о том, — негромко признаюсь я, впервые увидев такой огромный кусок мяса, который денщик, он так называется, поручика пластает каким-то очень хищно выглядящим ножом. — Но зачем?

— Возможно, чтобы шантажировать вашего батюшку, — замечает Саша. — При этом вы путешествуете одна, очень голодны и испуганы. Странно… Василий, ну-ка глянь, может, дышит кто? — просит он своего человека.

Причём офицер денщика именно просит, а не приказывает. Это, наверное, необычно, но совершенно мне непонятно. Тот кивает и уходит куда-то в ночь, а я чувствую подступающий страх, не понимая, откуда он возникает и почему овладевает мной. Но затем денщик зовёт Сашу, и я ненадолго остаюсь одна, а затем приводит… Мефодия. Значит, он жив? Но почему тогда позволил…

— Говори, если жить хочешь, — каким-то равнодушным голосом произносит поручик, и слуга нашей семьи открывает рот.

Услышанное меня уничтожает. Кажется, нет пределу человеческой подлости, но мои матушка и батюшка, как вдруг оказывается, не хотят меня видеть, при том не желая брать грех на душу. Везут меня, как оказывается, совсем не в вотчину — меня в монастырь везут, чтобы запереть в нём на веки вечные. В этот самый миг мне кажется, что на меня обрушивается небо, а сосны будто подступают ближе, чтобы задушить меня. Я чувствую себя настолько раздавленной от открывшейся истины, что просто не могу ничего сказать, ибо, получается, бандиты меня спасли от участи монахини.

— Но за что? — восклицаю я.

— Видать, лишняя ты им, — пожимает плечами Мефодий, заставляя меня совершенно потеряться.

«Лишняя! Лишняя!» — набатом звучит в моей голове. Мне становится вдруг очень холодно. Вовсе не лёгкий морозец виноват в том, что я чувствую, мои ощущения совсем другие — будто сердце стремится остановиться навеки, ведь, получается, я совсем одна. Ненужная. Брошенная. Выкинутая, как старая кукла.

Мой рыцарь не обманывает моих ожиданий. Правда, я опять лишаюсь чувств, на этот раз от эмоций, поэтому не знаю, куда девается Мефодий. Я обнаруживаю себя в какой-то другой карете, лежащей на диване, а напротив сидит поручик. В груди моей пусто и холодно, что будет дальше, я просто не понимаю. Ведь мои близкие меня, получается, просто выкинули, как ненужную вещь.

— Я предлагаю поехать со мной, — произносит Саша. — Хочешь — невестой, хочешь — сестрой.

— Сестрой? — удивляюсь я, привставая с необычно мягкого сидения. — Но…

— Матушка тебя примет, а батюшка преставился давно, — объясняет мне поручик. — Ну ещё могу тебя доставить, куда скажешь.

Как будто он не понимает, что идти мне просто некуда. Впрочем, его предложение бесчестья не значит, ибо поступает он совершенно по-рыцарски. Оттого, наверное, я и соглашаюсь. Ещё, возможно, от страха, ибо у меня, выходит, и нет никого. Страх того, что офицер может со мной что-то сделать, притупляется пониманием: не для кого себя блюсти. Не будет у будущей монахини ни мужа, ни детей, а так хоть поживу напоследок. Ну а монастырь никуда от меня не убежит.

— Я согласна, — шепчу я в ответ, на что явно не сомневавшийся в моём решении Саша кивает.

— Тогда вещи из кареты перенесём сюда, — сообщает он, куда-то исчезая.

Я же раздумываю о происходящем, но мыслей у меня совсем никаких нет. Мне кажется странным происходящее, я будто сплю, потому что не бывает же таких совпадений в жизни. Но мой рыцарь ведёт себя совсем необыкновенно. Я таких и не встречала вовсе, потому опыта у меня нет, да и спросить, как выяснилось, совершенно некого. Получается, классная дама знала, недаром она так улыбалась.

Вот, кажется, живёт человек, дышит, что-то говорит, делает, а на деле мёртв он. Так и я сейчас, ведь подобной нелюбви я от матушки и батюшки совсем не ожидала. Была готова и к розгам, но не к тому, что последовало. Разве же можно так с невинным человеком? За что? За что? За что так со мной желают поступить?

Не выдержав, я плачу, плачу, уже не сдерживаясь. Мне уже не важно моё княжеское достоинство, моя честь становится лишь словом, сотрясающим воздух, потому как я сейчас всё равно что сирота. Никому не нужная, лишняя… Интересно, зачем я Саше? Мои мысли переключаются на него. Вот чьего мотива я не понимаю. Зачем ему идти на подобное? Ведь если батюшка узнает…

Но я уже согласна, поэтому карета отправляется в путь, а я успокоенно засыпаю, зажав в руке кусочек хлеба. Пока в моей ладони хлеб, я не буду совсем уж голодной, а к холоду я давно привыкла. Очень холодно у нас в спальнях, просто жуть как, особенно зимой. Сон накрывает меня с головой, а в нём косматое чудовище всё рвёт моё платье и никак не может его разорвать, отчего я от ужаса даже дышать не могу.

Просыпаюсь из-за сна, вмиг ощутив, что карета стоит. С трудом справившись со своим страхом, выглядываю на улицу. Мы находимся возле какого-то большого дома, вокруг пусто и нет никого. Я замираю, прислушиваясь к доносящимся откуда-то голосам, а в самой страх оживает — страх быть опять брошенной. Но я лишь слегка дверцу приоткрыла, чтобы услышать, ибо любопытно мне, о чём говорят медленно приближающиеся голоса.

— Наивная до дурости, — доносится до меня сказанное Сашиным голосом. Подозрение медленно крадётся в мою душу. — Потому у князя выбора нет.

— Нехорошее ты дело задумал, сынок, — слышится мне старческий голос. — А ну как заартачится, раз, говоришь, в монастырь её.

— Нет, матушка, — хмыкает офицер, представляющийся мне сущим рыцарем. — Её не в монастырь везли — запереть хотели, то правда, но не в монастырь, ну а «синенькая»[3] всем по нраву, ты же знаешь. Оттого и получилось, как в романе.

— Всё же неправильно так… — вздыхает старуха, которую я почти вижу.

Но мне уже неважно, что именно я вижу, лишь то значение имеет, что услышали мои уши. Получается, рыцарь мой театр организовал, спектакль для одной зрительницы, на деле революционеры были подсадными, а Мефодий… за деньги? В груди моей разгорается жгучий огонь, не дающий ни вдохнуть, ни выдохнуть. Батюшка, выходит, не в монастырь меня хотел, а в вотчине запереть? Что же, разница невелика, но теперь представлявшийся мне героем офицер предстаёт совсем в другом свете.

Получается, он… он заплатил за мой испуг и теперь собирается и дальше лгать мне в глаза, ради чего? Я прислушиваюсь к тому, о чём говорится, чтобы понять — ради денег. Вся ласка, никогда доселе мною не испытанная, его доброта, все выглядящие чистосердечными приглашения — это ложь во имя денег. Огонь в груди становится всё сильнее, голова нестерпимо кружится, но я встаю с дивана кареты, чтобы выйти из неё прочь.

Я хочу посмотреть в глаза тем, для кого я не человек, а лишь мешок денег. Я хочу увидеть эти глаза, прочитать в них то, что слышат мои уши. Я видеть подлеца хочу! И вот я делаю шаг, привычно ступая голыми ступнями по снегу, отчего, должно быть, моя поступь и не слышна совсем. Наверное, поэтому Саша сильно удивляется, увидев меня и прервавшись на полуслове. Он смотрит мне в глаза, как и я в его, но не вижу там ничего — лишь холодный расчёт.

От этого холода огонь в моей груди разгорается ярче, сжигая меня, и я проваливаюсь в какую-то тёмную яму, на отхожее место похожую. Мне становится так мерзко и холодно на душе, что я будто исчезаю в ледяных водах невидимой реки, для того чтобы упасть в траву лесной поляны. Вокруг тепло, но не жарко, а я не понимаю, что происходит, — ведь февраль вокруг, откуда же летняя трава? От этого удивления даже не сразу осознаю, что на поляне я совсем не одна. Дама в чёрном, будто на посох, опирается на чёрную же косу, и осознание пронимает меня до печёнок. Это Смерть.

— Рановато ты, — замечает мне она, пока я тщусь подняться на ноги. — На пяток лет раньше прискакала, ну да не исправишь ныне ничего.

— Пять лет… — шепчу я. — Значит, всё равно убили бы…

— Вилами закололи бы, — любезно информирует меня Смерть. — Так что мучилась ты меньше, чем отмерено тебе, за то и будешь наказана.

— За что? За что? — выкрикиваю я. — Родители отослали! Рыцарь оказался подлецом! За что?

— За то, что ты есть, — страшновато ухмыляется она. — Ну да отмерен тебе путь в школу Ведовства, однако для начала выжить тебе надобно.

— В какую школу? — удивляюсь я, но ответа нет.

— Ступай, княжна, — напутствует меня усмехающаяся Смерть. — И помни: тебе выжить надобно, для того чтобы ведуньей стать. А пока…

Она бьёт своей косой оземь, отчего всё вокруг темнеет, мне становится вновь страшно и как-то голодно, но не так, как в пост, а как перед обедом, то есть терпеть можно. Я осознаю себя лежащей на чём-то мягком…

Я осознаю себя лежащей на чём-то мягком. Открыв глаза, понимаю, что лежу на краю села. Кажется, это называется «околица», хотя я не уверена. Медленно поднявшись, понимаю: я изменилась, как и наряд мой. Теперь на мне простое платье серого цвета, хлопковое или даже ситцевое, вокруг слегка прохладно, но не так, как в спальне, а сама я, по-моему, младше стала.

Кто я и где нахожусь, совсем не понимаю, нет у меня понимания происходящего, поэтому я медленно бреду в сторону села или деревни, ведь разницы я не знаю. На улицах ни человека, то там, то тут валяются мёртвые собаки, отчего становится всё страшнее. Я уже почти дрожу, но ноги меня сами несут в сторону чёрного дымящегося строения. В воздухе запах дыма и чего-то ещё, сладковатого такого.

Я подхожу к строению, когда одна из стен падает внутрь, подняв клуб пепла. Заглянув внутрь, вижу много пепла, а ещё что-то белеющее из-под него. Не в силах сопротивляться своему желанию, я тянусь к этому белому, сбрасывая с него пепел, и в следующее мгновение, осознав, что вижу, начинаю громко визжать. Изо всех сил я визжу, но никто не отвечает мне. А передо мной в недогоревших обрывках ткани лежат кости в пепле. Белёсые кости буквально светятся сквозь усыпавший их пепел. Тут бы мне и проклясть биологиню, но сути это не изменит — здесь сожгли людей. Кости на людские похожи, прямо как на том самом скелете, что нам во втором классе показывали.

Довизжав, я понимаю: надо найти еды и идти по дороге, чтобы найти других людей. Наверняка здесь побывали революционеры, ведь никого страшнее я не знаю. А ещё понять, почему у меня изменился голос, руки и платье. И как именно они изменились. Я поворачиваюсь, собираясь пойти по домам, при этом моим ногам явно дорога знакома, поэтому я просто потерянно бреду. Осознать увиденное у меня просто нет сил.

Войдя в какой-то дом, я застываю прямо напротив входа, ибо вижу на стене отрывной календарь. Обнаруженные на нём цифры просто не могут быть правдой, потому что отстоят от известных мне на двадцать пять лет. На календаре — двадцать четвертое сентября сорок второго года. Я смотрю, не отрывая взгляда, а затем опускаюсь на пол, чтобы не лишиться чувств.

Как такое может быть? Я сейчас должна быть глубокой старухой, а не маленькой девочкой! И что произошло? Почему? Ответов на эти вопросы у меня нет, зато, поднявшись, я обнаруживаю зеркало. Из зеркала на меня смотрит кофулька лет восьми, наверное, в простом платье, с испуганными глазами и явно недавно плакавшая. Светлые волосы выбились из косы, что заставляет сердце ёкнуть, ибо было бы мне за такое… Голубые глаза наполнены страхом.

В первую очередь я переплетаю волосы, чтобы не быть выставленной на посмешище, хотя я уже явно не институтка. Я, похоже, сирота. Опять никому не нужная и никому не важная. Но я в доме, и мне нужно решить: я остаюсь тут, или же иду к людям? Оставаться боязно, вдруг опять злые революционеры нагрянут. А у людей тоже, я же ничего кругом не знаю…

Наверное, раз я изменилась, то как княжна уже не выгляжу, надо ещё не вести себя так же, и тогда революционеры не будут меня есть? А может быть, это не революционеры, а кто-то более страшный? Но кто может быть страшней революционера? Почему-то мне не хочется знать, но, скорее всего, придется. Тогда мне нужно найти съестного, поесть самой и взять с собою, ибо кто знает, где найду я людей и насколько это будут люди. Не приведи Господь революционеры. Хотя сюда они скорей придут, значит, надо спрятаться.

Как-то необычно я рассуждаю, но спрятаться надо, а то появится ещё такой «рыцарь», чтобы попользовать невинную девицу и неведомо что со мной сделать ещё. Если календарь не обманывает, то я вокруг не знаю ничего, что люди сразу увидят. Значит, вспомню, каково мне было в институте первые месяцы и буду вести себя так же. Глядишь, и не будут мучить сиротку.

В доме, выглядящем так, будто тут толпа злыдней топталась, я нахожу платье, вполне мне по росту, затем суму и немного хлеба. Ещё нужно водицы набрать, но с колодцем я не справлюсь, потому решаю идти, как есть. Обуви у меня нет, но то дело привычное, потому как по снегу мы голыми ступнями бегать повинны были, справлюсь как-нибудь.

Вот только по дороге я не хочу идти, а то вдруг революционеры… Пойду-ка я сквозь лес, по тропинке приметной, а раз есть тропинка, то и люди найдутся наверняка, ведь кто-то её протоптал? Так думаю я, желая уже покинуть страшное жилище. Идти по другим домам не решаюсь, пуста деревня, совсем пуста, отчего боязно мне до дрожи. Проверяю ещё припасы, обнаружив луковичку и пару клубней картошки. Готовить их я не умею, но и так сгрызу, наверное.

И вот выхожу я из дома, чтобы направиться по виднеющейся средь деревьев тропке. Оставляя позади совершенно мёртвую деревню, я иду вперёд. В лесу пенье птиц, отчего я часто замираю, потому как не бывала я никогда в таких местах. Наверное, потому и устаю довольно скоро, решив присесть, передохнуть. Вокруг так тихо, хотя слышится похрустывание веток, а ещё пичуги разные поют, но нет никаких следов страшных революционеров, да и людей в целом.

Несмотря на то, что я к людям собралась, но пугают меня они… Вот доверила я себя поручику, а он подлецом оказался. Откуда мне знать, может, они все такие и любая встреча грозит мне бесчестьем. Как это узнать? Нет ответа на сей вопрос.

Посидев немного, я поднимаюсь, чтобы двинуться дальше по тропинке. Отчего-то устаю я быстро, да и страх больно кусает изнутри. Я совсем одна в непонятном месте, за моей спиной деревня, увиденное в которой я ещё не осознала даже. Я действую, куда-то иду, что-то ищу, но не понимаю совсем ничего, будто кто-то ведёт меня. А может, сам Господь хочет мне помочь спастись?

Подумав так, опускаюсь на колени, чтобы поблагодарить Господа за заботу обо мне грешной. Возможно ли так, что жизнь девочкой из черни… то есть народа, окажется лучше жизни княжны? Ведь, если я правильно помню, у них не было таких правил. Или я что-то не так поняла? В любом случае пока нужно идти впере́д и надеяться на то, что меня защитит если и не пол, то хотя бы возраст. Очень уж напугал меня тот косматый, в который раз меня уже пугают… Может быть, лучше было бы в монастырь, но сейчас уже поздно о том говорить.

На третий день мои силы заканчиваются. Вчера не стало хлеба, который я растягивала, как могла, уже и картошку сгрызла, а ягоды трогать боюсь — не знаю, насколько они съедобные. А ещё — ничего не меняется, я будто на месте стою. И вот у меня просто заканчиваются силы. Сначала я плачу, а потом ложусь среди корней дерева какого-то и просто засыпаю.

Просыпаюсь оттого, что меня кто-то гладит. Очень ласково гладит по щеке, а я вдруг пугаюсь — вдруг это очередной «рыцарь». Вскинувшись, впрочем, вижу даму… Ну, девушку в необычной одежде. Она старше той меня, что была в институте, значит, выпускница уже, и я обязана подчиниться её указанию. Но она ничего не указывает, только ласково гладит.

— Тихо, тихо, — увидев, что я страшусь её, говорит незнакомка. — Я своя, Лидой меня звать, а тебя?

— Лада, — тихо отвечаю я, проглотив в последний момент «княжну», потому что вдруг она революционерка, откуда мне знать?

— Какое красивое имя, — ласково улыбается она мне. — Пойдёшь со мной?

— Ты меня есть не будешь? — так же тихо спрашиваю я, а она, посмотрев на меня, лезет в карман на груди и достаёт оттуда… хлеб.

— Вот, поешь, — протягивает она мне эту драгоценность. — Я не буду тебя есть, маленькая. Пойдём?

Встаю я с огромным трудом, держась за ствол. Сжав зубы, пытаюсь сделать шаг, но чуть не падаю, а в следующее мгновение оказываюсь у Лиды на руках. Она уговаривает меня не бояться и потерпеть, потому что там, куда она меня несёт, мне точно помогут. И мне почему-то хочется ей верить. Возможно, я просто устала, или же мне уже всё равно, но отчего-то мне хочется довериться этой необыкновенно ласковой старшей девушке.

— Ва-а-ань! — зовёт оно кого-то, и, кажется, кусочек леса придвигается ко мне. — Винтовку возьми-ка!

— Дитя… — удивлённо говорит кто-то, кого я боюсь. — Откуда она?

— Да понятно откуда, — тяжело вздыхает Лида. — Вишь-ка, всё платье в пепле… Как бы не на её глазах.

— Звери сущие, — вторит ей лес, и я согласна с ним.

Меня несут, но я не вижу куда. Вцепившись в одежду старшей девушки, просто зажмуриваюсь, чтобы не видеть того, что ждёт меня, ибо в спасение своё мне верится с трудом. Но несёт Лида меня аккуратно и всё уговаривает немного потерпеть. За то, чтобы она не выпускала меня из своих таких ласковых рук, я на всё согласна. Хлеб, данный мне, я съедать не спешу, а только сосу его, засунув в рот, отчего мнится мне, что голод отступает.

Нас к подобному никто не готовил и не учил, отчего чувствую я себя совершенно растерянной, решив довериться той, кто по-доброму со мной обходится, хоть это и необычно. Но меня несут куда-то, скрипят сучья, а потом вдруг становится слышен гул множества голосов, отчего я сжимаю кулаки, сильнее вцепляясь в незнакомую одежду Лиды.

— Здравствуй, Лида, — слышу я улыбку в новом голосе, звучащем совсем рядом. — Кто это у нас тут такой испуганный?

— Это Лада, тётя Зина, — откликается Лида. — В лесу нашли, только помыть бы её, но…

— Ох, маленькая, — я слышу ласку в этом голосе и распахиваю глаза, чтобы обнаружить себя в какой-то маленькой комнате.

Здесь земляной пол, да и стены, кажется, тоже. На двух лежанках, застеленных грубым покрывалом, как в институте, пусто. Лида держит меня в руках, сидя на стуле, а напротив неё сидит пожилая женщина. Вот она смотрит на меня так добро, даже не пытаясь забрать у девушки, что я всхлипываю. На меня никто так никогда не смотрел, совсем никто. Не обнимал, не гладил, не…

— А вот мы Ладушку сейчас помоем, переоденем, — улыбается мне тётя Зина. — Затем покормим, и поспит наша маленькая, пока Лида по делам походит. Доверишь мне?

— Доверимся тёте Зине? — спрашивает меня Лида. — Она хорошая, не будет тебя обижать, честно-честно.

Как-то совсем это по-детски звучит, но и я понимаю: взрослые всё равно сделают так, как посчитают нужным, и права голоса у меня нет. Я слышу, что говорят они совсем иначе, чем нас учили, значит, надо больше перенимать их манеру речи. А женщины говорят промеж собой, что от испытанного я могла и память потерять, что кажется мне выходом. Ведь происходящего вокруг я совсем не знаю, а такое объяснение намного лучше, чем любое другое.

Попрощавшись со мной и обещавшись вскорости быть, Лида уходит, а я остаюсь лежать в руках никуда не спешащей тёти Зины. Это женщина в возрасте, почти старуха, волосы её седы, глаза зелены, одета она в просторное простое платье серого цвета. Она очень улыбчива и сейчас просто даёт мне возможность к ней привыкнуть.

— А куда пошла Лида? — спрашиваю я, сразу же узнавая кучу непонятных слов.

Увидев, что я ничего не понимаю, тётя Зина начинает рассказ о том, что происходит вокруг, и получается у меня, что война не заканчивалась. Почему-то, говоря о столице, тётя Зина говорит совсем не о Петрограде, а о Москве. И вот эту Москву немец взять не смог, взамен принявшись убивать русских и всех других на тех землях, что захватил. Но те не стали, подобно баранам, ждать, а, подобно Денису Давыдову, принялись действовать. Лида, тётя Зина и другие — они партизаны, а вокруг немцы, желающие их убить.

Я не понимаю, как культурный, рыцарский народ смог опуститься до такого, но теперь именно немцы убивают таких, как Лида, тётя Зина и я, просто за то, что мы существуем. Мы для них животные. И вот этого понять я не в силах совершенно. Выходит, что за четверть века без Императора люди озверели, а враги оскотинились. И теперь, если попадусь, меня убьют. Могут просто убить, а могут собакам скормить.

И хотелось бы не верить, но тётя Зина говорит обо всём таким обыкновенным голосом, как будто для неё это положение вещей вполне обыденно. Слышать это невозможно, совершенно невозможно для институтки. Но я уже не совсем институтка, ведь я познала отказ от меня матушки и батюшки да подлость того, кто повинен был рыцарем быть. Русский офицер показал себя подлецом.

Увидев, что я успокоилась, тётя Зина велит кому-то бадью подать, а затем, аккуратно раздев меня, принимается купать. Несмотря на то, что в моих силах проделать всё самостоятельно, она не позволяет мне этого, обращаясь со мной, как с малышкой. И оттого как-то очень тепло и хорошо мне делается. Спокойно на душе становится от тёплых ласковых рук, к которым я буквально льну. Так приятно, оказывается, когда обнимают…

Меня называют Ладушкой и обнимают. Это так приятно и как-то очень тепло, что я даже расслабляюсь внутренне. Убедившись, что я не знаю ничего из происходящего, надо мной почему-то совсем не смеются, хотя я и готова к тому, ведь в институте я точно стала бы объектом насмешек, — вовсе нет! Мне рассказывают, со мной занимаются. А ещё оказывается, что у партизан дети есть, и вот они «берут шефство» надо мной. Что это такое, я с ходу не понимаю, но мне объясняют.

— Ты многое забыла, — сообщает мне строгая девочка двенадцати лет по имени Вера. На шее у неё повязан красный галстук, явно с каким-то смыслом, но я просто не ведаю, с каким. — Мы тебе всё расскажем, что-то даже покажем и вспомнить поможем.

— Колотить будете? — обречённо спрашиваю я, но Вера так явственно удивляется, а потом другие дети обступают нас, принявшись рассказывать.

И вот тут я понимаю, что нам лгали. Всю нашу жизнь в институте нам просто лгали, или же Смольный институт был в какой-то другой России. Они совсем не выглядят бедными или забитыми, а рассказывают такие вещи, которых я себе доселе и не представляла. А ещё… Внезапно выясняется, что в Смольном институте нас наукам не учили вовсе, но вот узнав, что я умею шить, меня приставляют к делу. Не заставляют, а просят о помощи, отчего я много плачу.

Я очень много плачу здесь первые дни, потому что не представляю такого тепла к совершенно чужому человеку, а для этих людей я будто родная, особенно для Лиды. Мне иногда так хочется, чтобы она была родной на самом деле. Возникшее странное желание назвать её мамой я подавляю с трудом, а Лида заботится обо мне, как никто и никогда! И тётя Зина ещё — она столько сказок знает! Я последнюю сказку слышала очень давно, а она сажает нас, младших детей, подле себя и рассказывает сказки. И Лида ещё…

Моё сердце каждый раз замирает, когда Лида «на задание» уходит. Ни учиться, ни есть, ни спать не могу, просто сажусь и жду её. Могу и весь день прождать, чтобы затем кинуться навстречу ставшей такой родной девушке. И она принимает моё… обожание? Нет, это совсем не то обожание, что было в Смольном институте, я просто чувствую Лиду родной.

А ещё песни… Господи, какие у них песни! И народные, и не только, яростные, зовущие на бой, отчего я постепенно забываю то, чему меня в Смольном институте учили, уже с удовольствием запевая с другими ребятами эти необыкновенные песни. Потому что я здесь получаюсь не одна — рядом друзья и подруги. Тётя Зина и Лида, которую мне всё чаще хочется назвать даже не матушкой, а мамой.

Я и не знала, что такое настоящая мама. Мне это здесь показали. Женщины отряда, ласковые со своими детьми, но и строгие, когда нужно, они показывают мне, какой должна быть мать, и я вижу всё это в Лиде, начав её про себя называть мамой, — ведь, получается, у меня никогда такого не было. Никогда не было той, что готова на многое ради меня. Чтобы я жила, улыбалась и задавала глупые вопросы. Как объяснить сие, как рассказать? Нет у меня подобных слов, не научили меня этому.

Я обживаюсь в отряде. Партизаны борются против зверей, которым надо, чтобы не было славян. Мы сейчас в Белоруссии, её называют по-разному, да и язык разный у партизан, но я стараюсь запомнить побольше. А ещё меня расспрашивают о «родной» деревне, но я почти ничего не могу рассказать, потому что даже названия её не знаю. Да и где бы я увидела его? Но на меня не сердятся, не ругают, не наказывают, только гладят и обнимают, отчего хочется плакать.

— Вишь-ка, Вера, сиротинушка наша Ладушка потеряла всех, значит, — слышу я объяснения тёти Зины. — А детям очень нужно, чтобы их любили.

Это объяснение заставляет меня задуматься. Я вспоминаю Смольный институт и не понимаю, за что нас лишили родительской любви. Получается, права тётя Зина — мы сиротами все там были даже при живых родных. Отдать своё дитя… И тут я начинаю расспрашивать о том, насколько нормальной была моя прошлая жизнь. Я спрашиваю и Веру, и тётю Зину, не выдавая впрочем, что жизнь была моей, но им объяснения не нужны.

— Дяденька комиссар, — обращаюсь я ко второму человеку в отряде, никогда не отказывающему в разговоре. — А правда ли, что бывают подсадные революционеры?

Мне совестно, конечно, обманывать, но он объясняет себе сам, поэтому рассказывает мне историю Революции. Вот прямо так, с большой буквы, и уж как хорошо говорит, я всё с первого раза понимаю. Вот просто всё-всё понимаю, отчего мне становится спокойно на душе, но при этом я осознаю, что вся история с литературой очень дурно выглядит.

Смольный институт — закрытое ото всех заведение, как я смогла попасть на собрание, когда нас не выпускают никуда? Откуда взялась литература, если сторожа не спят? А комиссар рассказывает историю одной революционерки, которой сначала подбросили литературу, а потом заперли в тюрьме с мужчинами, заплатив тем за надругательство. Нехорошим людям нужны были деньги от родителей девушки, не наложившей после себя руки, а ставшей какой-то «бомбисткой». Она убила всех обидчиков своими руками. Эта история так созвучна моей… Ведь батюшка очень богат, а всё случилось в январе, значит, могло и со мной быть подобное…

Здесь, в отряде, необыкновенные люди, и у меня появляется настоящая мама. Лида меня принимает, как собственное дитя, как другие женщины своих. Но и меня не отделяют от других детей, заботясь так же. И это просто необыкновенно, потому как такой жизни я и не знала никогда, желая здесь навсегда остаться. Но вот один случай…

— Ладушка, не плачь, — останавливает меня тётя Зина, когда я бросаюсь навстречу носилкам, в которых лежит бледная Лида.

— Мама! — кричу я, не помня себя. — Мамочка, не умирай!

— Тише, маленькая, тише, — успокаивают меня, а я даже не плачу, я реву просто от страха потерять Лиду.

— Я не умру, малышка… — сквозь силу произносит мама Лида.

Я сижу с ней день и ночь, потому что увести меня просто невозможно, ухаживаю за своей… мамой. Я теперь понимаю: Лида — мама! И я не дозволю, чтобы она умерла. Когда она спит, я тихо молюсь, прося Господа об исцелении. Тётя Зина гладит меня, а я всё молюсь и плачу, а потом, когда та просыпается, вытираю слёзы, помогаю с повязками и кормлю самого близкого своего человека. Мою обретённую маму.

Поправившись, мама Лида меня гладит, берёт с собой, рассказывая о ягодах и грибах окрест. Она полностью принимает тот факт, что она моя мама. Моя речь меняется, я уже не стремлюсь говорить исключительно правильно, потому что все вокруг иначе же разговаривают, а отличаться прямо настолько мне не хочется. Желания у меня совсем другие — быть рядом с мамой, помочь ей, да и остальным. Хотя в этом отношении всё в порядке — я штопаю и шью одежду для своих товарищей из отряда, даже и не задумываясь, что делаю. Вышивать тут не нужно, а вязать не из чего, так что хоть в чём-то я в помощь.

— Какая молодец, Ладушка! — тётя Ира искренне меня хвалит. — Так аккуратно подшила! Просто умница!

Попробовала бы я в институте неаккуратно заштопать чулок. Стояла бы за чёрным столом под насмешливыми взглядами, пытаясь не сгореть от стыда. А тут меня совсем не ругают, а только хвалят. За что угодно хвалят! И от этого я себя совсем не ощущаю неправильной, а вовсе наоборот, мне очень тепло и хорошо, и работать хочется больше, только чтобы похвалили, потому что это так волшебно!

Время пролетает как-то очень быстро, вот уже и зима наступает. Откуда-то появляются тёплые вещи даже для меня, и в них действительно тепло! В землянках тоже тепло и как-то очень уютно, а к нам приближается сорок третий год двадцатого столетия. Все мечтают о том, как однажды придёт Победа, а я, став ощутимо младше, вижу её уже высокой статной дамой, что войдёт в нашу с мамой землянку, возьмёт нас обеих за руки и отведёт в волшебную страну, где нет ни врагов, ни палачей, ни карателей.

Я уже очень хорошо представляю себе, что это такое — каратели, палачи, фашисты. Мне мама, ребята и дяденька комиссар уже всё рассказали. Да, я стала младше, но пока меня тут не было, на землю звери пришли. Я теперь знаю, какие они, эти звери, чего хотят и почему им попадаться нельзя. Какой же дурочкой я была, когда думала, что революционеры страшные…

Немцы перестали быть культурными людьми, принявшись убивать всех, кто на них не похож. Они хотят убить и нас, и маму Лиду, и тётю Зину, но не за что-то, а просто так. Вот хочется им, и они мучают, жгут, убивают… У Веры, которая пионерка, это такая организация, маму насмерть забили на её глазах, она сама едва убежать сумела. Когда Вера мне рассказывает о палачах, у неё глаза очень страшные становятся. Для неё немец только мёртвым может быть. Только мёртвым. От этих рассказов ужасом пробирает меня всю.

Но время идёт, я втягиваюсь в размеренную жизнь отряда, уже зная, что рождества и дня ангела здесь боле не празднуют, зато Новый год стал уже основным праздником. А ещё с Господом у партизан непросто всё. Молиться умеют, но… я понимаю их. Как же Господь Бог допустил такое? Как? В своих молитвах я молю Его защитить мамочку, хоть и понимаю, что от зверей наш добрый бог не спасает почему-то. Батюшки тут нет, спросить некого.

Новый год наступает очень для меня неожиданно. Мы, дети, все вместе украшаем ёлочку. Шаров красивых у нас почти что и нет, зато есть бумага, можно фонариков наделать, а ещё патроны, гильзы. Из них тоже украшения получаются красивые. Я замираю в предвкушении, потому что этот праздник для меня становится таким впервые. Мы идём вокруг ёлочки в хороводе, а потом выходит Дед Мороз! Он совсем такой, каким я представляла его себе. Расспрашивает каждого, дарит подарки и сладость ещё протягивает, а я просто плачу, потому что волшебство же настоящее. Так подумать, вокруг война, бродят страшные, дикие звери, а у нас тут самое настоящее волшебство.

Я получаю пуховый платок от мамочки. Господи! Мне мамочка дарит платок для того, чтобы я не мёрзла! Она меня от холода защитить хочет, а я не могу сдержать слёз, вспоминая холодные спальни института или бег голыми ногами по снегу. Но мама, настоящая, волшебная мамочка желает, чтобы я не замёрзла. Господи…

А дядя комиссар дарит мне… куклу. Кажется, это моя первая в жизни кукла, совсем как настоящая девочка. Она смотрит на меня, а я на неё, понимая, что холоду больше нет места в моём сердце. Волшебный, просто необыкновенный праздник будто вытесняет кошмары из моего сердца, а я прижата к мамочке, потому что раньше такого не знала.

— Садитесь за стол, — улыбается тётя Зина.

Стол ломится от угощения, но именно в этот день я узнаю волшебную сладость, коей никогда не пробовала раньше. Кажется, обычный хлеб, на нем масло и сахар, но он будто волшебный, гораздо сказочнее любого эклера либо торта, коих в нашем меню и не было — только в мечтах. А тут хлеб, масло, сахар — и мамочка рядом, гладящая меня, улыбчивая. Мама…

Наутро, когда праздник закончился, я была вся под впечатлением, не в силах прийти в себя. Во сне рядом лежала и кукла, как воплощение праздника, а совсем рядышком мама. Это навсегда стало символом счастья для меня.

На следующий день мамочка вновь уходит на задание, а я сижу, молясь о ней. Все уже знают, что, пока она не вернется, меня лучше не трогать, потому как все мои мысли — там, с ней. Я просто не могу иначе.

— Лиду больше не посылать, — слышу я строгий голос за собой и, ойкнув, поворачиваюсь.

За мной стоит дяденька командир и комиссару что-то говорит. Я прислушиваюсь, начиная улыбаться, — они обо мне заботятся! Я им никто, а они тревожатся, потому как, если что с ней, я погибнуть могу же! Я уже хочу возразить, сказать, что всё понимаю и смогу ждать маму, сколько нужно, но командир просто качает головой, заставляя меня всхлипнуть. Они здесь волшебные все.

Мамочку действительно больше не посылают на задания, отчего она совсем не сердится, потому что всегда найдётся, что делать, как же иначе-то? Взамен она меня время от времени за ягодами в лес отправляет, зная, я не заблужусь. Вот она направляет, я выполняю все-все наказы и возвращаюсь, чтобы обнять её, рассказывая, как я её люблю.

— Ладушка, малышка, принеси ягодок, пожалуйста, — просит меня мамочка. Она знает, что я найду под снегом и траву правильную, и ягодки, с осени оставшиеся. У нас раненые, им нужно.

— Да, мамочка! — соглашаюсь я, обнимаю её на прощанье и иду в лес.

Вот так настаёт самый чёрный день моей жизни, хотя в тот миг я о том ещё не ведаю. На дворе опять зима, как и тогда, в далёкой уже жизни, я выискиваю травки да ягодки, когда слышу взрыв. Это громкий такой «бух», а потом лес наполняется стрельбой, отчего я падаю в снег, как мамочка учила. Сначала я мечусь, конечно, а потом падаю, моля Боженьку, чтобы мама выжила. Я молю его изо всех сил, а когда стрельба утихает, вскакиваю, чтобы изо всех сил мчаться к лагерю. Ужас и паника накрывают меня с головой, ведь я боюсь самого страшного. А в лесу неожиданно становится тихо. Он будто вымирает весь, отчего я чуть не падаю, но выскакиваю на поляну и замираю в оцепенении.

С припорошенного снегом лица прямо на меня смотрят мёртвые мамины глаза.

Наверное, я умерла с мамой. Дальше я вижу тела и тёти Зины, и дяди комиссара, и даже девочки Веры. Пионерка выглядит так, как будто… как будто над ней надругались. Других детей я не вижу, но это не значит, что их нет. Я понимаю: моя жизнь закончилась.

Дальнейшее отражается во мне отдельными картинами. Вот я бреду сквозь лес куда-то. Вот выхожу на дорогу. Но мне всё равно, меня просто нет, только маленькая девочка Ладушка скулит от невыносимой боли где-то внутри меня. Я не могу этого выдержать, ведь теперь у меня нет совсем никого, а жить совершенно бессмысленно. У меня нет сил бороться с палачами, отчего я просто хочу туда, куда ушла мама.

В себя меня приводит боль. Кто-то очень страшный в чёрной форме хватает меня за волосы, резко дёргая за них. Он хочет истоптать меня сапогами, я знаю это, но мне всё равно. Взамен что-то свистит, и приходит дикая, жуткая боль, от которой я визжу изо всех сил. Я визжу, потому что со страшным свистом ко мне приходит желание спрятаться, исчезнуть, но это невозможно, а боль намного сильнее той, что я испытала в институте. От происходящего я лишаюсь чувств, но затем вдруг оказываюсь в какой-то стучащей коробке. Тут много людей, меня держит на руках какая-то женщина, но я не понимаю, что происходит, будучи не в силах, кажется, и пошевелиться.

— Очнулась, маленькая, — говорит мне эта женщина. — Правильно я тебя отбила.

Я не понимаю, о чём она говорит и где я нахожусь, но незнакомка гладит меня совсем как тётя Зина, отчего я догадываюсь — я у своих. Но на заданный вопрос я получаю другой ответ.

— Нас везут в лагерь, — отвечает мне она.

— Чтобы убить, — заканчиваю я за неё, на что она кивает.

Я слышала рассказы об этих лагерях и знаю теперь, что совсем скоро окажусь с мамочкой, и эта мысль наполняет меня радостью. Я даже робко улыбаюсь, но двигаться почти не могу, очень мне больно от попытки даже. Я, впрочем, не пугаюсь, страх, кажется, умер, потому что впереди ничего хорошего меня ждать уже не может.

— Я не могу двигаться? — спрашиваю я эту женщину.

— Избили тебя сильно, малышка, — вздыхает она. — Уж не знаю, отчего так озверел фашист проклятый…

Это не ответ, но меня он удовлетворяет. Мне просто всё равно, остаётся только надеяться на то, что смерть будет быстрой. Я вспоминаю слова Смерти о том, что мне нужно выжить, чтобы в какую-то школу попасть, но при том понимаю: я уже не выжила и мне всё равно, что будет.

Поезд идёт день, затем ночь, потом он останавливается. Всех выгоняют из вагонов, и, почти упав вниз, я вижу полосатых мужчин, рванувшихся к нам, но страшные чёрные, кажется, не имеющие даже лица существа, громко крича по-немецки, отгоняют тех длинными плётками, от ударов кто-то даже падает. Но затем нас куда-то гонят, гонят, а сзади раздаётся собачий рык, лай и дикие чьи-то крики. Лай приближается, я понимаю, что это значит, потому от животного ужаса бегу, не чуя ног — откуда только силы взялись — такой смерти точно не хочу.

Я не понимаю, что происходит, но свой конец осознаю — страшное место, где, как рассказывали, заставляют раздеться, а потом начинают бить, пока не убьют. А кто выживет, тех всё равно сожгут. Или газом задушат. Поэтому совсем скоро будет очень больно, а потом я встречусь с мамочкой там, где нет карателей и палачей. Я совершенно точно с ней встречусь, а ради этого можно всё-всё вытерпеть.

Нас заводят в какой-то дом, сразу же по-немецки скомандовав раздеться. Я не желаю раздеваться, но, видимо, моё желание никого не интересует, потому что сразу же приходит дикая, раздирающая боль, сквозь которую я уже вижу очертания той самой полянки, где была Смерть. Значит, осталось потерпеть совсем недолго.

Но тут меня хватают за волосы и куда-то волокут, а потом бросают на пол. Я пытаюсь отдышаться, хотя от боли даже думать не способна. Зачем они меня сюда кинули? Меня решили убить как-то иначе? Я пытаюсь дышать, даже пошевелиться, но едва не лишаюсь чувств от этой страшной, будто рассекающей меня пополам боли. Что со мной сделали?

Я слышу хлопок ладоней, и боль моментально пропадает, будто и не было её. Не веря самой себе, поднимаю голову, только лишь затем, чтобы увидеть женщину в старинном русском одеянии, смотрящую на меня с лёгкой брезгливостью в глазах. Наверное, она присматривает себе игрушку, а ведь меня же должны сейчас убить, поэтому, наверное, и решили показать. Интересно, что будет, если я плюну ей в лицо? Меня убьют?

Но для того, чтобы плюнуть, нужно подняться на ноги, что я и пытаюсь сделать. В это время незнакомка даже не делает попытки мне помочь, что вполне логично — она же из карателей, а я очень медленно собираюсь воедино, потому что трудно мне бесконечно просто. Почему мне не дали уйти к маме, ну вот за что? Что этим гадам ещё нужно?

— Имя мне Марья, — информирует меня фашистка. — Ты пойдёшь со мной.

Я знаю — меня не спрашивают. Это значит, ей игрушка нужна, и она будет со мной играть, а потом убьёт, и дай Бог, чтобы это было быстро, потому что ни сил, ни желания жить у меня нет. Я, наконец, выпрямляюсь, напоминая себе, что я всё же княжна и должна встретить свою судьбу с поднятой головой. Поэтому, с трудом распрямившись, делаю шаг.

— Ждёт тебя школа Ведовства, — сообщает мне она, играя в свою игру.

— Хорошо, — склонив голову, отвечаю я, сделав вид, что верю ей, ведь выхода у меня всё равно никакого нет. Как-то же она уняла боль? Значит, и вернуть её легко может.

— Да откроется Путь! — громко произносит фашистка, трижды хлопнув в ладоши.

И тут прямо на голой стене возникает дверь, сразу же открываясь куда-то в ночь. За дверью я вижу что-то вроде дороги, уходящей в темень, но стоит мне только сделать шаг, как справа и слева, сверху и даже, кажется, снизу загораются звёзды. Холодно глядящие на меня звёзды чуть мерцают в непроглядной тьме, а я иду рядом с той, что забрала меня у палачей, чтобы убить каким-то другим способом.

Я иду, прощаясь со всеми, кого знала, губы мои шепчут заупокойную. Среди имён в ней есть и моё имя, ибо умерла я в тот же миг, когда увидела мёртвую маму. Именно оттого мне уже всё равно, что будет впереди. Я знаю, меня ждёт боль, а потом или огонь, или петля, или ещё что-нибудь, что придумают убийцы мамочки. А придумать они могут многое, потому что суть дикие, кровожадные звери.

Пройдя сквозь деревянную дверь, обитую железом, я внезапно вижу сгорбленного старика, одетого несуразно — на нём полотняные штаны, лапти, но кафтан при этом отнюдь не крестьянский. Он смотрит на меня, вздыхает и показывает в тёмный проём передо мной.

— Проходи, девица юная, пусть будет комната милостива к тебе, — произносит он неожиданно звучным голосом. Тональность его я не определяю, ибо не до того мне.

Внутри темно, как и должно быть. Сейчас меня тут начнут убивать или же мучить. Я снова напоминаю себе о титуле и сути. Я княжна! Я не склонюсь даже перед врагом. Потому вперёд уже идёт не сломленное дитя, а дворянка. И тут зажигается свет. Он не освещает комнату, светя, кажется, только на меня, а дверь за моей спиной с лязгом захлопывается.

В следующее мгновение одежда на мне ожидаемо исчезает, но я лишь выпрямляюсь, готовая встретить смерть так, как полагается княжне Вяземской. Но вместо ожидаемой боли, да и смерти, по коже будто пробегает табун мурашек, а я вновь ощущаю на себе платье, только вот оно совсем другое, а у ног моих на пол падает небольшой звякнувший чем-то мешок.

Оглядев платье, осознаю, что оно вполне княжеского достоинства — вышивка, вплетённые драгоценные камни указывают на девятнадцатый век, может, восемнадцатый, не вижу я отсюда мелкие детали вышивки. Присев и подняв с пола мешок, я делаю затем шаг в сторону открывшегося прямо передо мной проёма, из которого бьёт свет, будто за ним солнечный день.

Прямо перед собой я вижу город. Выглядит он будто нарисованный, просто необыкновенно выглядит, отчего я тихо вздыхаю. Сейчас, при свете дня, я ещё раз осматриваю себя, остановившись на восемнадцатом веке всё же. Значит… Ничего хорошего это не значит, ведь, выходит, палачи осведомлены о моём статусе, и просто не будет.

— Княжна, — слышу я за спиной голос Марьи, но оборачиваться не спешу. — Давно такого не было.

— И что теперь? — негромко интересуюсь я, хотя интересует меня только то, как меня убьют.

— Теперь заселяться пойдём, — предвкушающе улыбается фашистка. — Деньги твои в банк определить надо, ну и затем будет три дня на обустройство. Всё понятно?

— Да, — медленно и величаво киваю я.

— Так как ты одна, — сообщает мне Марья, — то поселим в спальне с другими.

Совершенно непонятно, о чём она говорит, но при этом одновременно и вполне понятно: я сирота, у меня нет никого. Это и означает «одна», заступиться некому, а титул у меня бумажный. Селить меня будут в общей спальне, что значит — я равна с прочими, никаких привилегий нет, не понравлюсь если кому, ещё и эти затравят. Кто знает, что и как у них в этой «школе».

Ведёт меня Марья коридором длинным, поднимается по лестнице, а затем к какой-то двери подходит, открывая её без стука. Она распахивает дверь шире, чуть ли не заталкивая меня внутрь, и затем, не говоря ни слова, уходит. А я остаюсь стоять посреди, насколько я вижу, небольшой гостиной, в которой сейчас чаёвничают две девочки, на пару лет меня, по-моему, старше. Они с любопытством смотрят на меня, но не враждебно, а я… Я чувствую, будто силы вдруг заканчиваются, и в следующее мгновение лишаюсь чувств.

Открываю глаза явно на кровати, и довольно неожиданно мягкой. Обе девочки сидят рядом, определённо пытаясь меня пробудить. Платья на мне нет, и я оказываюсь обнажена перед ними. А они выглядят почти одинаковыми: светлые волосы, синие глаза — только левая отчего-то плачет.

— Лежи спокойно, — говорит мне та, что сидит ближе. — Не держи зла, что платье сняли. За платье в постели Особая Комната положена, а туда лучше не попадать. Меня Дарьей кличут, а тебя?

— Лада, — представляюсь я, пытаясь пошевелиться, но это у меня совсем не выходит. Слабость настолько сильна, что я и руки поднять не в силах. — А отчего плачет она?

— Маруся спину твою увидала, — вздыхает Дарья. — Не всё зажило у тебя, а что не зажило…

Она запинается, и я понимаю: били же меня сильно, вот девочки следы и увидали. Оттого и плачет, что испугалась. Но странно это мне — здесь же должны хотеть убить или же каратели в игру какую играют? Вроде бы девочки не желают мне зла, и я решаюсь расспросить их о порядках в этом лагере, как бы он ни назывался.

— Уроки с утра до ночи, — рассказывает всхлипывающая Маруся. — Не успеешь чего — вмиг в Особой окажешься, а там… — она заливается слезами, и мне хочется обнять её.

— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дарья. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.

— Царевну Милалику? — удивляюсь я. — А кто это?

Оказывается, здесь есть царь-батюшка да царица-матушка, только она мачеха скорее, даже собственное дитя — Несмеяну — смертным боем бьёт, а случись бал какой, да не придись ей по вкусу… Так вот, была и царевна Милалика, да только исчезла, а затем и царица озверела. Но мало того, в самой школе науки именно вколачивают, и часто девицы юные даже ходить не могут после…

— Ну, так и должно быть, — киваю я в ответ, начиная свой рассказ.

Я говорю о том же, что дяденька комиссар, смешивая виденное мною с рассказанным. Девочки слушают о карателях, палачах, о том, что им нужно только одно — чтобы нас не было. Дарья и Маруся внимают мне, глаза у них становятся всё больше, но я вижу: они понимают меня.

— Вот что… — задумываюсь я на минутку. — Если что, говорите, что я виновна, хорошо?

— Тебя же забьют! — восклицает Дарья, а я только улыбаюсь.

— Вот и хорошо, — ответствую, — побыстрее к маме попаду.

Тут начинаются расспросы о маме, и я вспоминаю о партизанах, о маме, о празднике. И ещё говорю, что с тех пор, как убили маму, я больше и не живу. Нет у меня желания жить, нет в этом и смысла никакого. И от сказанного мною девочки горько плачут, совсем не согласные отдавать мне свои наказания. Интересно, это настолько страшно?

— Тебе нужно на рынок и в банк, — сообщает мне Маруся. — Мы с тобой пойдём, хорошо?

— Будь по-твоему, — киваю я в ответ, чувствуя, что слабость отступать начала.

Наверное, Марья только боль сняла, ничего не заживив почти, оттого девочки и напугались. Видать, больше страхом добиваются послушания, а не болью. Но у меня будет возможность испытать и то, и другое, очень уж предвкушающе смотрела на меня Марья…

Нас никто не останавливает, потому выходим мы со двора спокойно. Идётся мне не слишком хорошо, слабость даёт о себе знать, но я шагаю с прямой спиной, как учили в институте, потому что я княжна. Стоит мне только выйти в сопровождении девочек за ворота, как передо мной предстаёт… печь. Обычная такая русская печь — стоит на обочине, попыхивает дымом. Как тут не вспомнить сказки тёти Зины? И от воспоминаний слёзы наворачиваются на глаза, но я держусь.

Маруся показывает мне на печь, оказывается, там приступочка есть, если встать на неё, то вмиг наверху окажешься. Я так и делаю, и усаживаюсь на опять же мягкое покрытие. Дом, в котором школа, похож на большой терем из книги, которую нам показывали в институте, а вокруг терема поменьше расположены. Что в них? Кто знает…

— Это Емелькина придумка — маршрутная печь, — объясняет мне Дарья, а вот Маруся просто обнимает меня, как будто я ей родная.

Плакать хочется не сказать как… Но нельзя, я должна встречать свою судьбу с прямой спиной. Что-то подсказывает мне, что я ещё наплачусь, поэтому надо держаться. Мамочку убили… Господи, да как ты допустил такое⁈ Чем прогневила я тебя? Или, может, правду говорила замученная палачами Вера — нет никакого Бога? После всего, что случилось со мной, я уже готова поверить, что нет его… придумали люди себе веру, а звери отняли её… Нельзя так думать, грех, но… мне всё равно уже.

Печка едет, а я даже по сторонам не смотрю — перед моими глазами мама Лида стоит как живая, гладит меня, что-то объясняет, отчего в груди моей пожар разгорается. Вот печка останавливается, Маруся показывает мне на избу, вполне обычную, кстати, на которой слово «Банк» начертано.

Внутри обнаруживается писарь и доска какая-то деревянная. Дарья молча берёт мою руку, кладя её ладонью на эту самую доску. Раздаётся звон, от которого писарь аж подпрыгивает на своем стуле, неверяще вглядываясь во что-то лишь ему известное. Я же просто стою из последних, кажется, сил.

— Прошу садиться, — вспоминает писарь о правилах приличия, при этом будто из пола появляются три стула, что приносит мне ни с чем не сравнимое облегчение.

— У тебя титул, что ли? — удивляется Дарья, на что мне только и остаётся кивнуть. — Бледненькая ты очень.

— Мёртвенькая потому что, — отвечаю я грустной шуткой.

— Княжна Лада, — записывает сидящий за конторкой. — Состояние тысяча золотых. Получите расчётные средства.

Много это или мало, я не знаю, понимая, впрочем, что могу и не встать с места. Но я должна, просто обязана подняться, потому что я княжна. Мне бы доктора, конечно, но мы в лагере, какой здесь доктор? Нечего и думать, что мне помощь окажут, потому постараюсь справиться сама. Дяденька комиссар говорил, что тех, кто двигаться уже неспособен, могут заживо сжечь, а это очень страшно, вот и не хочу.

Мы выходим из банка, но я вижу рядом трактир, предложив девочкам отметить и уточнив при этом, что плачу я. Они удивляются. Здесь что же, так не принято? А было ли принято у нас, я и не знаю. Поэтому заходим в заведение, при этом Дарья шепчет пару слов мужчине с галстуком-бабочкой, и нас проводят в отдельное помещение, навроде кабинета, где я могу, наконец, расслабиться и пусть не поплакать, но просто осесть в удобном кресле.

— Вот смотри, — начинает мне объяснять Маруся, видя, что я с непониманием смотрю на выданное мне в банке. — Палочка — она расчётная, красным отмечено, сколько денег осталось. А кошель для мелких покупок. Лучше их вместе не держать.

Я благодарно киваю, думая о том, что мне на обустройство три дня дадено, а потом начнут мучить. Я отлично понимаю: будут именно мучить, унижать по-всякому, бить, пока не умру. Нынче же у меня всего-то три дня передышки, которые тоже пережить непросто. Задумываться не хочу, и хотя всё вокруг выглядит вроде бы сказкой, но я просто не верю. Невозможно поверить в сказку просто после взгляда Марьи.

Я всё понимаю, давно уже не та наивная институтка сидит сейчас за столом. Открыли мне глаза и мама, и тётя Зина, и дяденька комиссар. От воспоминаний меня едва ли не скручивает болью, но я держусь. Интересно, кстати, никто не спросил, что именно принести, поклонились и ушли. Спрашивается, чего я жду? Но Дарья и Маруся сидят спокойно, значит, и я посижу, тем паче что не гонят никуда, а мне желательно всё же посидеть.

Что со мной происходит, вопроса я не задам. Пусть даже боль сняла фашистка, но всё остальное-то осталось, вот и слабость у меня, и сил нет никаких, и… да мне жить незачем!

Приносят обед, опять же ничего не спрашивая, расставляют миски, блюда, всё молча. После чего мне вежливо улыбаются и уходят, а я просто не понимаю, что это было, при этом осознаю, что не ела очень уж давно. Я приступаю к трапезе, девочек уговаривать тоже не надо, поэтому некоторое время царит тишина; едим мы все трое очень тихо, что наводит на определённые мысли. Ни Дарья, ни Марья непохожи на воспитанниц института, но чего-то всё же очень боятся.

Хотя понятно, чего именно они боятся: бьют здесь, в этой «школе», и, скорее всего, запугивают до трясучки, но убивают, насколько я понимаю, не в школе, а в другом месте. Вопрос только почему? Чтобы не портить игру? Непонятно. То, что в школе все взрослые — враги, это понятно. Дяденька комиссар рассказывал о лагерях, где мучают только детей. Я тогда даже спросила, почему не напасть и не отбить, но ответа не поняла. Теперь уже понимаю — карателей просто больше, если напасть на лагерь, то умрут вообще все, как мамочка.

Закончив с трапезой, интересуюсь у девочек, как расплатиться, но оказывается, что этого не нужно — уже уплачено прямо с моей палочки. Значит, можно идти дальше. Надо на рынок, бельё купить, платье ещё, ибо у меня нет ничего, ну и всё, что полагается. Хорошо, что девочки со мной пошли, одна я бы не справилась. Марья, конечно, это знала и хотела получить сразу же повод меня избить. Она фашистка, они иначе не умеют, хотя зачем ей тогда повод? Чтобы интереснее игралось?

Надо встать. Я должна встать, но сил всё ещё нет, поэтому сижу, пытаясь уговорить себя встать. Наверное, нужно девочек попросить помочь, потому что сама я не справлюсь. Как буду ходить, даже думать не хочется, но сейчас я должна встать и идти, просто должна, и всё. Я смогу! Я…

— Отпей-ка, княжна, — воровато оглянувшись вокруг, мастер в кожаном переднике протягивает мне ковшик, наполненный тёмной жидкостью. — Это укрепит тебя.

Я задумываюсь об отраве, но всё же отпиваю терпкую густую жидкость. Я вовсе не доверяю мастеру-обережнику, что бы это название ни значило, мне всё равно. Я уже едва стою, голова кружится немилосердно, а на груди будто строгий корсет — не вдохнуть. Мне кажется, что я временами уже вижу ту самую полянку, на которой встретила Смерть. Именно поэтому мне всё равно.

Внезапно я будто оказываюсь под прохладным душем. С меня смывает всю усталость, слабость и уже проклюнувшуюся боль. Становится легче дышать, отчего я несмело улыбаюсь, потому что так умирать просто страшно. А мастер удовлетворённо кивает, протянув мне затем маленькую бутылочку.

— По три капли с утра, — велит мне. — Но прячь хорошо, потому как снадобье сильное и твоим мучителям не понравится.

Он мне помог, но почему? Обереги он мне продаёт по какому-то списку. При этом я вижу, что действительно хочет помочь. Этого я понять с ходу не могу, поэтому спрашиваю одними глазами, а мастер тяжело вздыхает. Смотрит некоторое время куда-то поверх моей головы и отвечает, но совсем не то, что я спросила.

— Великое зло пришло в Тридевятое, — говорит он мне, — раз уж мучить детей считают обычным. Но я так не могу, княжна, я просто не умею быть жестоким к детям.

Это заставляет меня задуматься. Получается, среди карателей спрятаны правильные, хорошие люди, возможно даже, как мама была, разведчики. Я сердечно благодарю доброго человека, выходя затем из лавки. Бельё доставят в школу, обереги уже на мне… Платья я купила. Здесь всегда лето, потому нужна только летняя одежда да ночные рубашки, и всё. Ночи здесь, девочки говорят, бывают и холодными, но что мне холод после Смольного института?

Теперь можно и возвращаться, потому что долгое отсутствие могут заметить. Кто знает, как Марья отреагирует на него. Ради интереса захожу в аптеку. Я подозреваю, что ничего от боли мне не продадут, потому что слишком много хороших людей быть не может, игра-то фашистская, а вовсе не людская.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — информирую я аптекаря. — Что вы можете предложить?

— Снадобье имеется, — отвечает он мне. — Ясенец[4] в него входит целебный. Или же отвар красавы[5] обыкновенной.

— Как интересно, — тщательно держа лицо, улыбаюсь я. — Только не ведаю я, что позволено мне, схожу поначалу к лекарю.

Дёрнулся аптекарь, всё правильно. Я прощаюсь с ним и выхожу на улицу. Очень хочется мне плакать, потому что каратели опять показали своё зверское лицо. Может, обычная девочка и взяла доверчиво, что аптекарь предложил, но нас в Смольном институте очень пугать любили, именно оттого я узнаю названия. Нужно держать лицо, при этом остановить девочек, уже направившихся было обратно.

— Но почему? — удивляется Дарья.

— Красава — ядовита, — объясняю я ей, тяжело вздохнув. — А ясенец вовсе не целебный, больно от него коже будет…

— Значит, аптекарь хотел тебя убить? — удивляется Маруся, хотя причины её удивления я не ведаю.

— Сделать больнее скорей, — качаю я головой. — Каратели есть каратели.

Мне всё понятно, отчего я направляюсь туда, где видела печь самоходную, здесь мне делать больше нечего. Мы в полной власти подлых зверей, и выхода нет. Рано или поздно всё равно убьют, впрочем, с этим я смирилась. Девочек жалко, но тут ничего не поделаешь — мы все уже мертвы, хоть и не понимаем сего. Палачи найдут, как заморить.

Дарья тихо плачет, как и Маруся, кстати, а я уже нет. Хочется расплакаться, но такого удовольствия я врагам не доставлю. Пусть добиваются наших слёз иначе. Раз уж целую царевну уморили, то у княжны совершенно точно шанса выжить нет. Значит, нечего и метаться: совсем скоро я увижу мамочку, хотя путь к ней будет полон боли, я знаю это.

Оглядываясь по сторонам, я вижу улыбающихся, куда-то спешащих людей, весело играющих детей, да только знаю уже — обман всё это. Вокруг меня сплошная ложь, нацеленная на то, чтобы ударить побольней. Вот я доверюсь, расслаблюсь, и в самый неожиданный момент меня ударят посильнее, как уже били, лишив мамы. Именно поэтому я не верю никому и ничему. Пусть меня провели какой-то дорогой среди звёзд, но я всё равно в лагере, только выглядит он иначе.

Мы едем обратно в «школу», я же расспрашиваю девочек о том, чему там учат. Они послушно рассказывают, но что-то мне в услышанном не нравится, потому что я слышу страх в каждом слове, при этом, например, Дарья и сама не понимает, почему вдруг начинает дрожать. Наверное, скоро и я так буду, ведь меня совершенно точно убьют хотя бы из-за статуса. Причём постараются убить так, чтобы душа рвалась, наверное… Колдуны же проклятые… Каратели чёрные.

Вот и терем школьный, кажущийся чёрным. Вижу я дымку какую-то чёрную над самим теремом, только что значит это, не ведаю. Вряд ли что-то хорошее, посему только вздыхаю, направляясь в компании молчаливых девочек в наши покои. При этом мне почти никто не встречается, да и не спрашивает ни о чём. Я будто в коконе непроглядном, отчего чувствую себя, будто в институте.

— Ужин через час, — негромко замечает Дарья. — А после…

— После? — переспрашиваю я, и тут она начинает дрожать всем телом, а в глазах девочки появляется обречённость.

Мне всё становится понятно: после ужина будет больно. Возможно, не мне, хотя, учитывая улыбку Марьи, кто знает… Но вот девочки в опасности, и как им помочь, я просто не ведаю. Одно дело — взять вину на себя, совсем другое — когда просто не знаешь, в чём вина. Но я попробую что-то сделать всё же, возможно, и на ужине. Хотя нет, нельзя. Если показать карателям, что девочки стали мне важны, их же насмерть забьют, дабы доставить мне поболе мучений. Что же делать?

Я сажусь на свою постель, но Дарья сгоняет меня, позволяя мне вспомнить, — разоблачаться полностью надо, чтобы на кровати находиться. Странные правила, но, учитывая, где я нахожусь, вовсе не удивительные. Думаю, что и за ужином может быть что-то не вполне обычное, но на вкус я просто это не определю. Проще всего же ядом за ужином накормить, по крайней мере, мне думается исключительно об этом.

Отчего-то не хочется умирать именно так…

Ужин довольно скудный, если сравнивать с партизанами, и обильный — если с институтом. При этом я чувствую, будто стул жёстче становится. Наверное, закончилось время действия отвара, и следует ожидать слабости. Это, конечно, угнетает, но я осознаю, что с этим ничего не поделаешь. Но стоит только ужину завершиться, а завершается он резкой трелью звонка, как в тот же миг из-за стола исчезает Маруся. Я вздрагиваю, а глаза Дарьи моментально наполняются слезами, она порывисто встаёт, я следую за ней, при этом мы молча идём до нашей комнаты.

Не нужно быть сверхумным, чтобы понять, в чём дело, — Марусю мучить будут. Покажут мне, а затем и моя очередь наступит. Жаль, что начали с неё, но тут точно ничего не поделать — представлю, что я в институте, и постараюсь избежать наказания, хотя, если наставнице желается, она найдёт, к чему придраться, — это я хорошо изучила.

В спальне Дарья падает на кровать, начиная отчаянно рыдать, отчего я понимаю: Марусю мы можем более не увидеть. Я подскакиваю к ней, помогая снять платье, потому что это правило запомнила. Желать девочке наказания не в моих правилах, тем более оно может быть очень страшным, судя по плачу Даши. Несмотря на то, что коротко называть себя она не разрешила пока, но про себя, наверное, можно.

Я обнимаю её так, как меня обнимала… мама. Обнимаю, глажу по голове и даю выплакаться. Наверное, остались мы вдвоём, раз каратели Марусю замучить решили. Я и знаю её всего ничего, но вот такого не принимаю. Она никому ничего плохого не сделала, но карателям это, видно, и не нужно, только желанием помучить произошедшее и объясняется.

— Маруся… — шепчет Даша в моих объятиях. — Только бы не немцы…

Тут меня обдаёт холодом — с такой тоской звучат её слова. Я же вспоминаю карателей в чёрном с бешеными псами на тонких поводках, в ушах моих звучит последний крик не успевшего добежать мальчика, и мнится мне, что сейчас погонят нас голыми куда-то. Разденут и будут гнать плетьми. От этой картины мне дурно становится.

— Главное, чтобы выжила, — шепчу я ей, стоя на коленях около кровати, так мне её обнимать удобнее. — Хоть бы не в огонь…

Видимо, я угадываю правильно, потому что Даша обнимает меня изо всех сил, отчего даже больно делает, и плачет даже сильнее, чем до этого. Я плачу вместе с ней, потому что страшно это — вот только недавно Маруся улыбалась, шла с нами вместе, и вдруг раз — и всё. И больше не будет этой девочки, замученной страшными палачами.

Но, видимо, её жалеют, не желая убивать сегодня. Я понимаю это, услышав вдруг тяжёлый, полный муки стон с кровати Маруси. Я резко вскакиваю, оборачиваясь к ней, и вижу… Я вижу покрытое странными полосами тело, замирая от этого страшного зрелища; Даша бросается к Марусе, а я даже не знаю, что мне делать. Но девочки понимают, как им помочь друг другу, значит, не в первый раз подобное происходит, и они пока живы…

— Лада, подай воды, пожалуйста, — просит меня Даша, что-то делая с Марусей.

— Пожалуйста, — протягиваю я нашедшийся на столе стакан.

Смотреть мне на девочку просто страшно. Дело совсем не в следах изуверского наказания, а в выражении её лица, на котором застыл ужас. Настолько запредельного ужаса я не видела ещё нигде и никогда, и именно он пугает меня настолько, что я будто засыпаю — всё вокруг становится чёрным, а я падаю куда-то, падаю и всё никак не могу упасть. Мне кажется, это длится вечно, отчего я просто расслабляюсь, понимая, что пришёл мой час, но нахожу себя на кровати.

— Ты не умирай, — жалобно просит меня Дашин голос. — Маруся ходить не может и говорить тоже…

— Такое… уже… бывало? — в три приёма спрашиваю я, но ответ не слышу.

Преодолевая слабость, я встаю, припоминая то, что рассказывала тётя Ира. Бывало так, что от страха ноги отнимались, тогда нужно было массировать, и спрашивать ещё. Я же видела, как партизаны за ранеными своими ухаживали, потому что шила же в той землянке. Поэтому я поднимаюсь на ноги и, покачиваясь, подхожу к кровати Маруси. Она вся мелко дрожит, я понимаю почему. Боится, что убьют, хотя, казалось бы, чего бояться? Мы все тут приговорены.

Прикасаюсь к её ногам, начиная массировать и чуть щекотать. Поначалу она никак не реагирует, но я делаю в точности, как мне тётя Ира показывала, поэтому, наверное, что-то начинает получаться — ноги дёргаются и двигаются понемногу, отчего Даша ахает, но молчит.

— Что молчит — то понятно, — негромко говорю я, копируя тётю Иру. — То голос сорван, а ножки сейчас починятся, это от страха они так.

— Меня не убьют… — шепчет Маруся, показывая, что я права.

— Тебя не убьют, — как могу, мягко говорю я ей, хотя и знаю, что нас здесь всех убьют, но ей сейчас нужно хоть немного прийти в себя. — Ты будешь жить.

Она успокоенно засыпает, рядом с ней в кровать ложится Даша. Я понимаю, отчего она так делает — испугалась сильно, а я ложусь в свою кровать. Первый лагерный день заканчивается, принеся лишь тревогу и твёрдую уверенность в том, что я не переживу эту «школу». Впрочем, Смерть и не обещала, что я выживу… Наверное, это всё мне наказание за то, что я княжна. Ведь не зря же революционеры меня так ненавидели? Вероятно, быть княжной — это грех, а в церкви нам лгали? Могли же лгать в церкви? Теперь я уже во всё поверю…

Я забываюсь тяжёлым сном, в котором передо мной вновь и вновь возникает мамино лицо с мёртвыми глазами. Я вижу его и кричу, кричу со всей мочи, будя девочек. Так что под утро обнаруживаю Дашу в своей постели. Видимо, именно это и позволяет мне хоть немного выспаться. Но утром встаю я с тяжёлым чувством, будто в последний раз.

— Вставайте, девочки, опоздаем! — увидев тормошащую меня, будто не помнящую о вчерашнем Марусю, я замираю. Мне и хочется спросить, и боязно — такой неестественной выглядит её улыбка.

— Ты ходишь? — удивляюсь я тем не менее.

— Так всегда бывает, — улыбается она мне. — Если ночь пережила, то утром никакого следа, но ночь ещё пережить надо…

— Лада забрала себе твой страх, — почти шёпотом произносит Даша. — Не знаю, как она это сделала, но она смогла и тоже пережила ночь, хоть и кричала страшно.

— Ты… Спасибо! — от души благодарит меня Маруся, а я совершенно не понимаю, за что. Наверное, я что-то сделала, отчего этой девочке стало легче, ну тогда всё правильно же…

После завтрака ко мне подходит Марья. Лицо её лучится довольством, что значит для меня — задумала она подлость какую. Палачи иначе не могут: день и ночь сидят они в раздумьях, гадости и подлости всякие выдумывая. Ну а раз на меня в предвкушении глядит, значит, на мою тему подлость. Видимо, невтерпёж ей стало, захотелось юную княжну измучить.

— Княжна, ты быстро справилась, — вроде бы даже хвалит, хотя обращение на «ты» не вполне привычно. — Потому сегодня пойдёшь на уроки.

— Хорошо, — даже и не думаю я возражать ей, хотя о трёх днях помню, но она, видимо, ждёт именно возражений и сейчас несколько разочарована.

— Твой класс — первый, — сообщает она мне, уходя.

Завтрак, кстати, очень институтский напоминает и по содержимому, и по количеству оного. Значит, будут и танцы, чтобы нас поскорее утомить, а утомлённый человек начинает ошибаться. Вон как улыбается, змея подколодная, ждёт ошибки, ну да я привычная, так просто ей не поддамся. Кстати, назначение в самый старший класс тоже не удивителен — ей нужен повод, и она его находит.

— Первый класс — это наш, — сообщает мне Даша, отчего я замираю.

— Самый старший? — решаюсь я переспросить.

— Нет, — качает она головой, — первый — самый младший.

— Вот как… — удивляюсь я, но не сильно. — И что там проходят?

В первом классе проходят, судя по рассказу, арифметику и самые начала наук, потому наказаний мало, ну тех, которые прямо в классе. Вот тут я узнаю, что бьют не только в специальной комнате, но и в классах. Могут и по рукам, и по шее розгой бить, что совсем уже странно. Я не слышала о таких наказаниях… Ну по рукам до института, по-моему, было от гувернантки, хотя я это время почти не помню, но по шее?

Очень странная школа, всё подтверждает мои выводы о том, что это вовсе не школа. Странно, что одежду оставили, — мне непонятно, на самом деле. Наверное, хотят продлить себе удовольствие, ну или им неприятно наши телеса разглядывать. Или… Впрочем, гадать можно бесконечно. Суть-то в том, что сегодня учителя будут искать повод, для того чтобы сделать мне максимально больно, а может быть, и замучить сразу. Это мне понятно, да что там понятно, я уверена в этом совершенно.

Почему я думаю, что эта демонстрация направлена на меня? Всё очень просто: Марья хочет испытать свою новую игрушку, только, забирая меня из лагеря, змеюка не ждала, что я княжною окажусь, вот и ищет именно повод. Видимо, мой титул не просто слова, колышущие воздух, а может, и её накажут за обычную игру. Кто знает, какие правила у палачей?

— Пойдём, времени мало, а за опоздание… — Маруся вздрагивает, её глаза полны слёз.

— Я поняла, — вздыхаю я, выпрямляюсь и величаво иду вперёд.

Если мне суждено быть избитой, замученной, убитой, я встречу свою судьбу с поднятой головой. Каратели и палачи не дождутся от меня мольбы, пусть делают, что угодно. Я могу кричать от боли, но мольбы они не дождутся, потому что я княжна и полностью уже уверена в том, что нынешний день не переживу. Значит, если повезёт, сегодня я отправлюсь к мамочке. Всё закончится, не будет больше карателей, а только мама. Мамочка, я иду к тебе!

Вот мы входим в класс. Тут человек десять, насколько я вижу, и, как один, смотрят с ужасом в глазах. Не всё так просто, значит, но мне уже не страшно. Я сажусь за первую парту, а Даша с Марусей отходят подальше, в самый конец класса. Не проходит и минуты, как появляется «учитель». Одетый в чёрное, что говорит мне обо всём, он мерзко ухмыляется, глядя на нас, я же голову перед этим карателем склонять не спешу. Я знаю, что сейчас будет больно, но оно будет, даже если я склонюсь, тогда зачем ронять мне свою честь?

— Для тех, кто забыл, — скорей шипит, чем говорит вошедший, — зовут меня Аспид Егорович, но вы слишком глупы, чтобы это запомнить.

Он вызывает к доске сжавшуюся от страха девочку тех же лет, что и Дарья, видимо, желая показать мне, что будет. Напрасно он это творит, ибо запугать готовую к смерти просто очень трудно. Нечем этому Аспиду княжну запугивать. А тем временем у доски шелестит чёрная плеть, и шелест этот оканчивается жутким совершенно криком запнувшейся ученицы. Я сразу вспоминаю, как били меня, потому, борясь со слабостью, вскакиваю со своего места.

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикиваю я, копируя наставницу. И кажется мне в этот момент, что сила какая-то рвётся из меня, отчего Аспида отбрасывает от свернувшейся на полу девочки. — Будь ты проклят, и всё семя твоё! — продолжаю я. — И все те, кто поднимут руку на ре…

Свет внезапно резко гаснет, меня как будто что-то выключает, а в следующий момент я вдруг оказываюсь совсем в другом классе. И вот тут меня накрывает волна ужаса. Это чувство будто идёт откуда-то со стороны, оно не моё, но я уже и дышать не могу от объявшего меня ужаса. В груди разгорается пожар, а мне становится всё страшнее, хотя кажется, дальше некуда.

— Прокляла учителя… — слышу я спокойный голос Марьи. — Силой княжеской своей воспользовалась, маленькая дрянь. Ты сейчас об этом пожалеешь… Генрих, — переходит она на немецкий, что я отлично слышу, — можете начинать!

— Вы уверены? — я не вижу, кто это говорит, потому что от затопившей меня паники не могу даже пошевелиться. — Хорошо, — говорит кто-то, и передо мной предстает нелюдь в чёрном.

Спустя мгновение я взлетаю в воздух — и приходит боль. Сразу очень сильная, по сравнению с которой розги наставницы в институте ничто, она заставляет меня хрипло кричать, но я себя не сдерживаю, ведь пожар в груди всё сильнее. Я не слышу и не вижу, что со мной делают, да и даже дёргаться не могу, а боль становится всё сильнее, заполоняя всё моё сознание.

Мне слышатся слова, коих я не понимаю, крики, которые я не разбираю, мой рассудок, всё понимание заполняет страшная, просто жуткая боль. Я вижу уже ту самую полянку, куда стремлюсь сейчас изо всех своих сил, вкладывая в это стремление даже испытываемую боль, уже захлёстывающую меня с головой. Я жалею лишь о том, что не попрощалась с Дашей и Марусей… пусть они проживут чуть подольше…

Пусть они проживут подольше, а я рвусь к той самой полянке, когда внезапно ощущаю себя в огне. Он лижет моё тело, стремится испепелить, как в том амбаре, и как раз в этот миг происходит столь желанное. Громко вопя, я падаю на мягкую зелёную траву знакомой полянки, где впервые встретила Смерть.

— Ты смогла совсем чуть, но изменить мир, — слышу я сквозь шум в ушах.

Видимо, говорит она уже некоторое время, просто я не слышала доселе. А Смерть в ответ на мою просьбу просто молча качает головой, стукнув затем посохом о землю, отчего всё вокруг меркнет, а я кричу от нестерпимой душевной боли.

Мне лет семь было, когда в наш детский дом пришла мама. Она сразу же подошла ко мне и забрала домой. То время я помню плохо, привыкнув к тому, что у меня есть мама, хоть и разные у нас фамилии. Мы жили лучше всех, мама работала в энкаведе, я ею очень гордилась, а потом вдруг мама исчезла. Просто однажды не вернулась домой, а меня на следующий день отправили обратно в детский дом.

Такое предательство пережить было очень сложно, потому что мне изначально ничего не объяснили, лишь потом, намного позже, я узнала, что случилось и почему мамы больше нет. Год тогда был тридцать седьмой. Кто-то написал на маму донос, и её репрессировали. Я знаю это слово, потому что мамин приговор отменили в тридцать девятом, расстреляв затем доносчика, но маму это не вернуло.

Оказалось, что я не была членом семьи, потому что мама защитила меня, взяв под «временную опеку». Когда её арестовали, меня просто выкинули и забыли, а могли и в колонию отправить, тогда я бы… Не знаю, что было бы. Но энкаведе отняло у меня маму, и этого я не забуду никогда. Что мешало разобраться до расстрела? Почему только товарищ Берия смог понять, что мама не была виновной в том, что ей приписали?

Ко мне в детдом приходит дядя Виталий. Он единственный пытался помочь маме, но не смог. Его самого чуть не арестовали, но как-то пронесло. Пожалуй, он один меня у меня на этом свете. Подруги в школе, конечно, есть, ведь я комсомолка и на очень хорошем счету. Это тоже он сделал, как-то оформив мне отличную характеристику. Поэтому, наверное, ко мне претензий нет, а враги советской власти могут быть даже в энкаведе, так дядя Виталий говорит.

Тем не менее, больше никто моей мамой становиться не захотел, да я бы и не приняла, думаю, никого. Поэтому я часто прихожу на кладбище, куда её перезахоронили, когда отменили приговор. Сижу рядом с могильной плитой и разговариваю с ней. Мне так легче на душе становится, потому что очень одиноко без неё.

Эти сны начали сниться мне совсем недавно. В них я вижу сначала девочку, потом девушку, живущую своей сиротской жизнью. Сначала я думала, что она в тюрьме, потому что холодно и голодно ей было, а вот потом я узнаю, где она находится, и понимаю, что цари всякие не жалели даже «своих», дворян. Правда, увидев, что с ней сделали за литературу, я не выдерживаю.

— Дядя Виталий, скажи, а если бы ученице при царе подбросили литературу революционную, что было бы? — интересуюсь я.

— Ей было бы очень больно, Влада, — отвечает он мне. — А её родителям… Тут зависит от положения и денег.

Влада — это моё имя. Я названа в честь Великого Ленина, но женского имени такого нет, поэтому мне дали сокращённое, но я всё равно очень горжусь тем, что меня назвали в честь Вождя! Хотя сейчас у нас Вождь — это товарищ Сталин, но товарища Ленина никто не затмит, ведь благодаря ему мы все живём в социалистической стране.

— Она училась, — припоминаю я, — в Смольном институте, и ещё была княжной, кажется.

— Тогда её отцу пришлось бы раскошелиться, — улыбается мне дядя Виталий. — А она пожалела бы, что на свет родилась, потому что запугали бы девочку.

— Значит, ради денег, — задумчиво произношу я, но вопрос о том, как барышню пугали революционерами, не задаю — мне там всё понятно и так. — Дядя Виталий, а можно мне на пилота учиться?

— Отчего ж нельзя? — улыбается он. — Можно, конечно.

Вот так я попадаю в школу лётную. Правда, мне говорят сразу, что для истребителя я слишком хрупкая, что меня ввергает в уныние поначалу, но я держусь, конечно, ведь мне не сказали совсем «нет», мне только показали, что есть и другие специальности, поэтому лётчицей я буду, а там посмотрим. На дворе уже сорок первый год, я заканчиваю школу, раздумывая о том, куда дальше идти. Я бы военной стала, чтобы не бояться ничего, но девочек в училище, по-моему, не берут.

Выпускные экзамены у меня в мае, а вступительные — в июле, поэтому я совершенно точно всё успею. Мне нужно подумать, где именно я смогу стать самой нужной. Надо быть очень нужной, но такой, чтобы никто донос написать не смог. И вот тут мне начинает сниться совсем другая девочка, ей лет восемь, по-моему, может, меньше, но там, во сне, год уже будущий.

Вот об этих снах я боюсь рассказывать, потому что это очень опасно. Но одновременно с тем очень хочу рассказать дяде Виталию, потому что там ужасный ужас, в тех снах, невозможный для меня, ведь Красная Армия может легко справиться с любым врагом! Я это точно знаю! Что мне делать? Даже спросить некого!

— Что тебя гложет? — интересуется дядя Виталий, встретив после школы. — Садись в машину и рассказывай.

— Мне сны снятся… страшные, — признаюсь я.

— Про Лиду? — интересуется он, и я вздрагиваю, но затем понимаю — мою маму Лидой звали. А у малышки во сне тоже есть мама Лида, почти в точности, как моя, только гораздо моложе.

— Мне снится девочка восьми лет, — негромко произношу я. — Она сирота, но там, где она… Там сорок второй год.

— Стоп! — командует он мне. — Ничего не говори, пока не разрешу!

Я покорно замолкаю, а дядя Виталий поворачивает и быстро куда-то едет. Тут я припоминаю, что о княгине ему всё рассказывала, даже имя её называла. Неужели он меня в тюрьму сейчас отвезёт, но за что? Мне становится страшно, но я стараюсь держать себя в руках. Дядя Виталий, помолчав, произносит, внимательно следя за дорогой:

— Была такая княжна, — его слова негромки, но я всё слышу. — И провокация имела место, и пропала она без вести в точности, когда ты сказала, потому молчи, пока мы не приедем на место.

— Хорошо, — киваю я, сильно удивившись.

Получается, мои сны — это не просто сны? Они действительно случались? Но тогда с девочкой Ладой тоже может быть правдой… Ой, мамочки, страшно-то как!

Тем временем автомобиль выезжает куда-то за город и некоторое время едет без остановок, а затем резко поворачивает, кажется, прямо в лес. Я вижу выкрашенные зелёной краской ворота, у которых мы останавливается. К машине подбегает военный, потому что в форме, и о чём-то некоторое время разговаривает с дядей Виталием.

Махнув рукой, он явно даёт приказ открыть ворота, так как в следующее мгновение мы оказываемся на территории какой-то части, ну, мне так кажется. Я вижу нескольких командиров, а ещё куда-то идут строем бойцы, значит, это точно воинская часть. Интересно, зачем меня сюда привезли?

— Вот такие сны, Илья Григорич, — погладив испуганную меня по голове, произносит дядя Виталий. — По княжне подтвердилось всё, вплоть до деталей.

— Интересное кино, — задумчиво произносит статный командир, сидящий за столом. — Ты говоришь, вот это всё детям рассказывал комиссар отряда?

— Да, товарищ командир, — киваю я. — И про июнь, и про то…

— В это не поверит никто, — качает он головой. — Но что-то сделать можно.

Они начинают обсуждение, мне с ходу непонятное, но я осознаю, что мне почему-то верят, хотя это только сны. Обсуждают очень серьёзно, какие-то цифры сыплются, что-то на карте рассматривают, затем вдруг замолкают. Названный Ильей Григорьевичем командир внимательно смотрит на меня.

— Влада, завтра ты в школу не пойдёшь, мы тебя отпросим, — наконец, произносит он. — Полетаешь на самолете.

— А на курсах? — сразу же спрашиваю я.

— Полётные или связистские? — интересуется он у дяди Виталия, а затем снимает трубку телефона, куда-то названивает и отпрашивает меня просто с ходу.

Я сижу в некотором удивлении, запомнив, тем не менее его фамилию. Это товарищ Старинов, не забыть бы. Прервав звонок, но не кладя трубку, он начинает спокойным голосом объяснять мне, что сейчас будет. Мы полетим в Белоруссию, прямо на самолёте! Меня эта новость очень радует, ещё и потому, что я надеюсь в кабину пробраться…

— Семёнова ко мне! — коротко командует товарищ командир в трубку, после чего, не слушая ответа, кладёт её. — Сейчас форму тебе подберём, — объясняет он мне.

Хочется завизжать от радости, но я, хоть и с трудом, сдерживаю себя. Полетим мы, как выясняется, прямо сейчас, а не завтра, отпрашивали меня на день, чтобы успеть вернуться. Ну а не успею, так бумагу дадут, и не будет никаких последствий, на эту тему я как раз спокойна.

В кабинет входит какой-то военный, которому товарищ Старинов показывает на меня, тот молча кивает и делает приглашающий жест. Я с удивлением смотрю на вздохнувшего товарища командира.

— Иди, Влада, — мягко говорит он мне. — Товарищи подберут тебе форму и покормят, потому что Виталий Николаевич об этом совершенно точно не подумал.

— Спасибо, — произношу я в ответ и выхожу вслед за товарищем, насколько я поняла, Семёновым.

— Не бойся, девонька, — говорит он мне. — Мы не кусаемся, просто порядок во всём должен быть.

— Я не боюсь, — улыбаюсь я, — вы же наши.

— Вот как… — он явно удивлён именно такой формулировке, нежданно-негаданно для меня самой выскочившей.

Ведёт он меня по коридору, потом заводит в какое-то место, напоминающее склад, и зовёт «бабу Нюру». Из глубины выходит удивительно похожая на тётю Зину из моего сна пожилая женщина, по-доброму улыбнувшись мне. И улыбка у неё такая же, как у тёти Зины, и движения похожи, отчего я немного теряюсь.

— Что случилось, дочка? — мягко спрашивает она меня, а я вдруг чувствую, что сейчас расплачусь.

— Я… я… — пытаюсь что-то сказать и прогнать сразу слёзы, потому что там, во сне, я немного завидую этой Ладе, ведь её есть там кому обнимать, а мне… а я…

— Ото оно как… — негромко говорит баба Нюра и вдруг обнимает меня.

Вот это её тепло, такое желанное, но невозможное, буквально разрушает мой самоконтроль, отчего я плачу. Я просто плачу, выплакивая своё одиночество и острое, до зубного скрежета, желание — чтобы обняли, погладили, согрели. Мне так холодно, оказывается, где-то там, в душе.

— Совсем уж люди понимание потеряли, — вздыхает баба Нюра, успокаивая меня. — Одна же совсем…

Я только киваю в ответ, потому что в ней столько от тёти Зины из сна, что успокоиться совершенно невозможно. Но тут происходит что-то ещё более необычное. Баба Нюра усаживает меня на скамейку, стоящую у стены, и негромко зовёт:

— Зина! Подь-ка сюда! — я даже замираю, услышав это, и тут откуда-то из темноты выходит… тётя Зина.

Я ничего не могу с собой поделать, будто всем телом потянувшись к ней. Ведь это она гладила меня во сне, она успокаивала, выхаживала, она была рядом, когда мама уходила на задание, потому я просто тянусь к ней всей собой, в надежде на то, что, может быть, и мама где-то тут…

— Где-то так я и думал, — слышу я за спиной удовлетворённый голос товарища Старинова. — Значит, всё правильно. Давайте, женщины, обмундируйте и покормите девочку, у неё путь неблизкий.

— Сейчас всё сделаем, товарищ командир, — таким знакомым голосом говорит тётя Зина, поглаживая меня знакомым жестом.

— А ведь она знает тебя, доченька, — заключает баба Нюра. — Не просто знает, она же тянется к тебе…

— Должно быть, секретно это, — вздыхает та. — Так что давай одевать нашу Владу, да и кормить заодно, а то она сейчас всю воду выплачет.

Вот так, с шутками, улыбками, мне подбирают форму, а я себя чувствую, как во сне в отряде — мне тепло и спокойно. Вот бы мамочку ещё, но та Лида, что во сне, вряд ли сильно старше меня теперешней, поэтому тут я вряд ли на что-то могу рассчитывать.

Меня провожают в столовую, где кормят наваристым борщом, а я просто радуюсь своей новой форме, потому что баба Нюра говорит, что она у меня насовсем. Это так здорово, просто счастье какое-то! И борщ очень вкусный, и их улыбки, и обнимают меня ещё… Просто необыкновенно на душе. Поэтому я улыбаюсь в ответ. Я понимаю — это очень ненадолго, может, только пока ем, но наслаждаюсь каждой секундой объятий, которых, как оказалось, мне очень не хватало эти четыре года.

— Зинаида, — я и не замечаю, как в столовую входит Илья Григорьевич. — Полетите с нами, раз так получилось.

— Хорошо, — кивает она, а затем гладит меня по голове. — Вот видишь, а ты боялась.

Я не понимаю себя: ведь я большая, взрослая уже, как так вышло, что я тянусь к этой ласковой руке, будто я совсем маленькая ещё? Но для тёти Зины кажется всё правильным — она меня просто не выпускает из рук, отчего я чувствую, как внутри меня что-то расслабляется, как будто душа моя, которой нет, была завязана в крепкий узел с того самого дня, и только теперь расслабляется в тепле этой волшебной женщины. Что во сне она казалась волшебной, что сейчас, наяву.

Может ли так быть, что я вижу во сне будущее? Почему тогда мне видится это именно так? Почему не бои, не победы, а гады в чёрном и жизнь маленькой по сути девочки. Почему? И кто допустил, чтобы случилось именно так⁈

Это самый настоящий «Ли-2», даже с закрытой кабиной, куда меня сразу же пускают, очень интересно внутри на самом деле. Я некоторое время смотрю на то, как работают пилоты, но затем возвращаюсь к тёте Зине. Я возвращаюсь к ней, потому что это важнее, и никто в салоне совсем не удивлён этому факту.

— Одна она совсем, — объясняет тётя Зина дяде Виталию. — Хоть друзья есть, да ты ещё, но ей мать нужна, понимаешь?

— Понимаю, — кивает он. — Мы пробовали, но не принимает она никого, вот только тебя…

— А меня оттого, что знает, — заключает она. — А откуда знает, мы спрашивать не будем, потому что за лишние вопросы может быть очень грустно, а этого нам не надо.

— Правильно, — кивает товарищ Старинов. — Мы скоро прилетим, — сообщает он мне. — Попробуем найти ту самую деревню.

— А как? — удивляюсь я.

Он объясняет мне, что восьмилетка шла по лесу, скорость её примерно известна, сколько времени шла, я рассказала. Раз тётя Зина была на базе, значит, отряд специальный, и выбор места для базы такой, как их учат. Из этих объяснений я понимаю немного, но они меня успокаивают. Взрослым виднее, даже несмотря на то, что я сама почти взрослая. Поэтому я задрёмываю, проснувшись лишь тогда, когда самолёт на посадку идёт.

Нас встречают военные. Они обмениваются приветствиями с товарищем Стариновым, с интересом поглядывая на меня, но молчат по моему поводу, потому что в энкаведе лишних вопросов не задают. Меня сажают в автомобиль, куда-то сразу же отправившийся.

— Так, Майданек, говоришь… — от этого названия я вздрагиваю, потому что даже во сне было жутко страшно, и вспоминать о том мне совсем не хочется.

Но товарищ Старинов что-то рисует на карте, затем поворачивает её, задумывается и очерчивает круг, показав его встречавшим его военным. Один из них кивает, и больше ничего не случается. Так мы едем, час едем, другой, проезжаем какие-то сёла, деревни, меня совсем не интересующие. Уже потихоньку смеркаться начинает, когда мы въезжаем в следующую деревню, и тут меня будто кипятком обжигает — я узнаю её.

— Стоп! — командует товарищ командир, сразу наклоняясь ко мне. — Узнала?

— К-кажется, да, — слегка заикаюсь я в ответ, после чего открываю дверцу и выхожу наружу.

Я стою на том самом месте, где очнулась та самая Лада, которой я была во сне. Оглядываясь по сторонам, я узнаю деревья, дома, даже тропинку в лес. Из двух — оказывается, их две было — машин выходят военные, но ко мне только товарищ Старинов подходит, остальные в отдалении держатся.

— Рассказывай, — негромко просит он меня.

И я послушно рассказываю, иду по дороге и повествую о том, что увидела во сне: об амбаре, который, оказывается, белёный, а был чёрным, о стоящих тут домах, валяющихся собаках, сейчас задорно нас облаивающих. Затем я останавливаюсь у невысокого забора, показывая рукой на дом и рассказывая о том, что видела внутри. Где что лежало — ведь я помню всё — какой был календарь…

— А было что-то на листке нарисовано? — спрашивает меня товарищ командир, а я всё стараюсь припомнить тот совсем недавний сон и рассказываю.

— Всё, кажется, — немного жалобно произношу я.

— Ты большая умница, — говорит он мне, кивнув кому-то.

Меня обнимают руки тёти Зины, а энкаведешники уходят в сторону дома. Я же с опаской кошусь на амбар, вполголоса рассказывая тёте Зине, что именно там было и как выглядело. Она меня прижимает к себе, потому что понимает намного больше, чем я. Поэтому, наверное, кладёт мою голову себе на плечо так, чтобы я не видела ничего вокруг, и возвращения товарища Старинова я не замечаю.

— Поехали обратно, — слышу я его голос, звучащий сейчас очень устало. — Всё точно, — продолжает он. — Значит, и остальное точно.

Я понимаю: он проверял мою информацию, поэтому и прилетели мы сюда. Интересно, а теперь куда, в Ленинград? Но та первая девушка, она ничего не видела, только жила в своей тюрьме под названием Смольный институт.

— Виталий, — зовёт дядю Виталия тётя Зина. — Она где живёт?

— В детдоме, — отвечает он.

— Нет, Виталий, Влада у меня теперь живёт, — уверенно произносит она. — Пусть хоть пару месяцев детства ухватит. Товарищ Старинов?

— Очень хорошая мысль, — кивает тот, — просто великолепная. Так и сделаем, потому что у девочки кошмары могут быть.

Он, кажется, мне теперь полностью верит, вот только про «Тридевятое» я пока не рассказывала. Но расскажу, наверное, потому что там же девочек мучили. Интересно, я видела в той столовой буквально несколько мальчиков, державшихся особняком, а все остальные были девочками, и мучили же девочек. Это что-то должно значить, но вот что? Надо будет тётю Зину спросить чуть погодя, вдруг она знает, зачем нужно мучить именно девочек?

А ещё мне интересно, почему мне сразу же поверили… Дядя Виталий начал проверять мой рассказ, но ведь сначала он не отмахнулся от меня, а серьёзно очень отнёсся к нему. Вот только почему, мне непонятно, а спрашивать я опасаюсь пока. Мало ли какой ответ будет, не хочу я рисковать.

До той даты времени остается немного совсем, поэтому мне учиться надо интенсивнее, намного интенсивнее, и я думаю об этом всё время, пока мы едем в сторону аэродрома. Насколько я понимаю, в ночь никто не полетит, потому мы все где-то заночуем.

— Товарищ Старинов, — зову я товарища командира, — мне учиться нужно быстрее, значит, раз такое дело?

— Раз такое дело, то экзамены у тебя раньше начнутся, — хмыкает он, а потом советует пока ни о чём не думать.

Мне очень хочется ни о чём не думать, но не получается, потому что мысли думаются сами. Мне немного страшно, конечно, но я изо всех сил стараюсь не бояться, попытавшись ради озорства скопировать позу, в которой ходила Лада, которая институткой была. Получается у меня не сразу, но выходит в конце концов, я так чувствую, сидя в машине, а потом выхожу, сразу же постаравшись встать в ту самую позу.

— Убедительно, — произносит кто-то из военных. — Даже очень. Что скажешь, Илья?

— Да, такое не изобразишь, — кивает товарищ Старинов. — Это нужно именно что уметь. Влада, — обращается он ко мне, — вот так перед товарищем Сталиным стоять будешь, а сейчас не надо.

Я послушно расслабляюсь, пропустив мимо ушей его фразу, потому что «стоять перед товарищем Сталиным» — это, в моём понимании, что-то вроде «попрыгать на Луне», то есть теоретически, когда-нибудь… но точно невозможно именно для меня. Поэтому я и считаю сказанное просто шуткой.

Экзамены свои, хоть они и выпускные, я почти не замечаю. За меня берутся так плотно, что остаётся только повизгивать. Я живу на территории части, потому что тётя Зина там же обретается. Утро у меня начинается с зарядки, затем занятия в классе — минное дело, разведка, диверсионная, лётное дело. Очень много теории, которую в меня просто впихивают, но, в отличие от снов, не ругают, не пинают и не унижают. Несмотря на то, что я самая юная здесь, все очень уважительно относятся.

А вот после обеда у меня полёты. Сейчас пока на У-2, но не сказать, что это очень просто, хотя из меня, кажется, истребителя делают. Впрочем, я этому только рада, потому что… Я смогу убивать этих гадов, о которых рассказывал комиссар в отряде, да и мне уже есть, кого защищать и за кого мстить.

До той самой даты остаётся не так много времени, и экзамены в школе, куда меня привозят и увозят, воспринимаются отдыхом. Я постоянно в форме, платья отходят в прошлое, потому что мы уже на войне. Моя война пока здесь — в небе, в учебных классах, на физподготовке… Кормят, правда, очень обильно, но я не толстею, просто падаю в койку вечером, чтобы утром всё началось по новой.

— Ручка влево, левая педаль… — проговариваю я уже, даже когда иду в столовую или на занятия.

— Отлично, товарищ курсант! — одобрительно отзывается услышавший меня инструктор. — Завтра начинаете работу с Яком.

Я, ожидавшая «ишачок» или «чайку» аж замираю, позабыв, что тренировала до этого момента. Як — это очень капризная машина, я помню, что говорили промеж собой другие пилоты, поэтому волнуюсь, конечно.

А ещё меня обнимает тётя Зина, которую уже хочется назвать мамой. Она гладит меня, успокаивает, когда что-то не выходит, даёт даже поплакать. У неё своя подготовка, потому что товарищи командиры учли мой рассказ об уничтожении отряда и сделали какие-то свои выводы. Большую часть подготовки я не вижу, но она идёт полным ходом: постоянно на территории грузовики, бойцы бегают туда-сюда, да и командиры все взмыленные. Так что готовятся, хоть многого и не успеть, но готовятся. А в воскресенье приходит товарищ Старинов с другими товарищами к нам в гости. Мы пьём чай с пирожными, хотя я тянусь к хлебу. Не было у партизан пирожных, и именно тот факт, что я их не узнаю, заставляет товарищей командиров переглядываться.

— Влада, — обращается ко мне товарищ Старинов. — В отряде песни пели только народные?

— Ой, что вы, нет, конечно, — не чувствуя подоплеки, улыбаюсь я. — И «Вставай, страна», и «Иди, родной», а от песни об Одессе плакала Маня, она оттуда родом, кажется…

— А ты можешь спеть? — интересуется он. Товарищи же улыбаются и подсаживаются поближе, с улыбкой глядя на меня.

— Конечно! — уверенно киваю я, ведь многое же помню, да и меня охотно петь брали пионерки.

Я оглядываю их всех, потому что песню, которую я выбираю первой, нужно кому-то петь. Тётя Ира пела её Васе… Во снах очень много тёти Иры — она меня ту учит делать перевязки, ухаживать за ранеными, рассказывает, что бывает от страха, а что от боли, хотя самые тёплые сны у меня с мамой Лидой да тётей Зиной. Я оглядываю товарищей и вижу среди них молодого парня чуть ли не моих лет. Кажется, Сашей его зовут. Вот ему я спою эту песню.

Я встаю, глядя ему в глаза, и он тоже поднимается со своего места, а я вспоминаю партизанский отряд, нас всех у костра и тётю Иру, убитую затем вместе со всеми. Я вспоминаю чёрную плеть карателя и крик загрызенного мальчишки, я чувствую желание рвать зубами фашистскую нечисть и только тогда начинаю:

— Иди, любимый мой, родной![6] — и все вздрагивают от ярости в моём голосе.

А я пою, будто действительно провожаю Сашу в бой, защитить детей, всех закрыть от чёрной нечисти! И вокруг меня встают командиры. Не нечисть — люди, они встают рядом, смыкаясь в круг. А я смотрю только на Сашу, на его сведённые брови, на обещание в глазах его — защитить. И сразу же, без перехода, пою я следующую песню, от которой глаза товарищей командиров становятся круглее. В них появляется жёсткость и желание убить гнилую фашистскую нечисть[7], о которой поётся в песне.

— Да… — негромко, откашлявшись, произносит товарищ Старинов. — Это нужно будет дать прямо в тот же самый день. Наум, озаботься.

— Понял, — кивает сидящий рядом с ним командир.

Тётя Зина сидит бледная, да все вокруг бледные, но с какой-то решимостью в глазах, будто пытаются в себя прийти, и тут мне вспоминаются стихи, которые читал товарищ комиссар. Я понимаю, что и их тоже надо, но вот автора не помню, он-то, наверное, получше написал бы…

— Я ещё стихи помню, — говорю я в полной тишине, а Саша в это время пересаживается ко мне поближе. — Только, наверное, не полностью, потому что только раз слышала, их товарищ комиссар читал у костра.

— Расскажи, что помнишь, — просит меня товарищ Старинов. — Думаю, обычные стихи комиссар читать бы не стал.

— Они очень хорошие стихи, товарищ командир, — убеждённо говорю я ему. — Очень! Но я не знаю, кто их написал, только сами стихи…

И тут Саша вдруг робко приобнимает меня, будто желая поддержать, показать мне, что я справлюсь, что я смогу. А я снова вижу перед внутренним взором мёртвые глаза мамы Лиды, замученную пионерку Веру, теперь-то я понимаю, что с ней сделали, людей в полосатой одежде.

— Если дорог тебе твой дом…[8] — негромко начинаю я, но ненависть оживает во мне, требуя убивать чёрных тварей, ведь я не забитый ребёнок, которому незачем жить.

Я комсомолка, а вокруг сейчас мои товарищи, защитники. Они слушают мои слова, полные ненависти, которые вспоминаются будто сами по себе. Я действительно сейчас на той самой поляне, а дяденька комиссар читает именно мне, прося — нет, приказывая уничтожить эту гниду.

— Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! — требую я от Саши, от товарищей командиров. И чувствую я: это Лада во мне требует, замученная фашистами девочка взывает к защитникам сквозь время. — Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!

— Охренеть! — реагирует тот командир, которого товарищ Старинов назвал Наумом. — Но я, кажется, знаю автора, так что тоже сможем дать.

— Тогда сразу после объявления, — предлагает самый главный тут. — Объявление, а сразу за ним сначала стихи, а потом и песню, тогда, думаю, будет проще.

Они начинают что-то обсуждать между собой, а я чувствую руку Саши, и мне становится как-то легче на душе, как будто он действительно готов меня защитить. Но как же так, ведь я ему никто?

— Я защищу тебя, Влада, — слышу я негромкий голос и понимаю: это Саша говорит, вторя моим мыслям.

Я оглядываю вдруг замолчавших товарищей, предчувствуя, впереди тяжёлый бой, но мы выстоим, потому что иначе не может быть.

Я знаю, что должно произойти в этот воскресный день, да все знают, но тем не менее мы с тётей Зиной и Сашей в этот день в Сокольниках. На границе, я знаю, уже вовсю кипят бои, но здесь сейчас мирно. Последнее мирное для Москвы утро… Ещё никто не знает, что к нам пришли страшные звери, ещё не плачут матери по убитым детям, ещё не горят печи и не сливают кровь из детей проклятые выродки…

Саша как-то очень незаметно становится близким. Он всегда рядом — на подготовке, даже в небе, потому что оказывается пилотом. Нас с ним прикрепляют к полку противовоздушной обороны столицы, он мой ведущий, именно поэтому оставшееся время мы слётываемся. Начальство пыталось возражать, но с энкаведе не спорят, поэтому я уже щеголяю сержантскими треугольниками, а Сашу неожиданно производят в младшие лейтенанты.

Мы в своей форме, отчего привлекаем внимание милиционеров, но, видя рядом с нами тётю Зину в своём, интерес они сразу же теряют. Шесть часов уже гремит страшная война, целых шесть, и на границе очень тяжело, я слышала, когда нас почти в приказном порядке отправляют. При этом после объявления нам нужно уже в полк, так что это чуть ли не последний шанс побыть с тётей Зиной, ставшей мне почти мамой за это время.

Вот и полдень. Парк полон гуляющих. Пионеры, не знающие, что многие из них встанут рядом со взрослыми, комсомольцы. Шары летают над площадью, из репродукторов льётся песня. Пока ещё мирная песня, но я-то знаю… Я знаю, что скоро прозвучит объявление, давая нам право уничтожать поганую нечисть. Любой ценой и всеми силами защищать то, что нам дорого. Я отомщу за тебя, мама Лида, клянусь!

— Граждане и гражданки Советского Союза, — звучит знакомый всем и каждому голос товарища Сталина[9]. — Братья и сёстры, — продолжает он.

Странно, товарищ комиссар говорил, что объявление читал товарищ Молотов, а сейчас из репродукторов звучит голос вождя. Он рассказывает о том, что проклятый враг, для которого важно, чтобы нас не было, напал на мирные города и сёла. Он не говорит о скорой победе, но вселяет уверенность в сердце каждого — мы победим, потому что иначе не может быть.

И сразу же после его речи волнующийся молодой голос читает те самые стихи, а люди слушают в полной тишине. Они слушают и наливаются ненавистью, потому что написавший эти стихи действительно находит тропку к каждому сердцу. И звенит над площадью в парке Сокольники: «Убей его!» А затем музыка… Я-то никогда не слышала с музыкой эту песню, а тут…

— Вот и всё, ребятки, — тётя Зина обнимает нас с Сашей. — Постарайтесь остаться в живых.

— Береги себя, — прошу я её. — Ты одна у меня на свете.

— И ты береги себя, — обнимает она меня на прощанье, потому что автомобиль уже нетерпеливо гудит. — Прощай, милая…

Эти объятия я запоминаю, кажется, навсегда, но время действительно… Поэтому, поцеловав почти ставшую мне мамой женщину, мы с Сашкой устремляемся к вездеходу, приписанному к нашему полку. Спустя мгновение уже быстро едем в сторону части, чтобы готовиться к вылету. Нам нужно закрыть небо столицы, если надо, и собой. Поэтому я настраиваю себя на бой.

Оказавшись почти на лётном поле, бежим в штаб, укрытый уже маскировочной сеткой, за заданием, хотя оно нам и так ясно. Впрочем, Сашка останавливает меня, кивнув в сторону самолётов, которые как раз расчехляют. Он прав, мне же комбинезон ещё натянуть надо, потому он в штаб, а я к самолёту.

— Здравствуйте! — улыбаюсь я механику, обслуживающему наши самолёты. — Всё хорошо?

— Всё отлично, Влада, — немного грустно отвечает он мне. — Совсем же дети…

— Фашистам это всё равно, — усмехаюсь я. — Детей они убивают даже с большим удовольствием.

— Вот как… — Михал Палыч, так техника зовут, не знает, что ответить, а я быстро осматриваю оба самолёта, лезу в комбинезон, устраиваюсь в кабине.

Все движения отработанные, хорошо знакомые, потому я двигаюсь почти автоматически, уже видя бегущего Сашку. Значит, нам вылет, судя по всему, на дежурство. Тоже хорошо, на самом деле…

Я, конечно, не думаю, что до нас долетят, поэтому, скорее всего, будет грустненько. Ну хотя бы полетаем по квадрату, тоже удовольствие. Ловлю взглядом Сашкин жест, киваю и подаю сигнал технику. «От винта», значит, чтобы не задело… Хоть и почти тренировочный, но всё же это мой первый боевой вылет, потому и выруливаю вслед за Сашкой.

Спустя несколько мгновений под крылом тянутся поля, реки, озёра, а справа встаёт наша Москва, которую и нужно защитить любой ценой. Саша идёт впереди, как по ниточке, а я цепляюсь за его хвост, поглядывая по сторонам и назад, конечно. Летим мы спокойно, но с высоты видны передвижения и бойцов, и отрядов, и даже отдельные машины. Мы сохраняем молчание, потому что радио нужно в бою, а пока можно просто в тишине посмотреть в разные стороны. На душе спокойно, как на прогулке.

Спустя час нас сменяет следующая пара, потому что в этом полку парами летают, а не звеньями, как везде. Почему именно так — не моего ума дело, а мне и Сашке сейчас нужно хорошо поесть и топать в штаб, где нам расскажут то, что и так обоим известно. Всё-таки желание говорить, когда надо действовать, в войсках неистребимо.

Вот и началась моя война. Она совсем не такая, как у забитой девочки, бредшей по лесу без понимания, куда и зачем идёт, вовсе нет. Я теперь хоть и младший, но командир, несмотря на едва исполнившиеся восемнадцать. Я знаю, за что воюю, кого защищаю, я видела их всех, именно поэтому в этот раз тварям не уйти. Аккуратно заехав, куда показали, вылезаю на крыло, отстёгивая парашют. Он меня тут подождёт, а я уже бегу к Сашке, чтобы обняться с ним. Мне этот жест кажется совершенно естественным, отчего я и улыбаюсь.

Я больше не одна и никогда одна не буду — вокруг меня страна, мои товарищи, Сашка и тётя Зина. Мы топаем в столовую, где-то в вышине кружит дежурная пара, а я думаю о том, что будет после войны. После обеда у нас политинформация, ведь первый день войны… Они ещё не знают, какой она будет, но я надеюсь, что хотя бы в этот раз маленькой девочке Ладе не придётся плакать, глядя в мёртвые глаза своей мамы. И я всё сделаю для этого. И Сашка сделает, потому что мы отступать просто не умеем. Нет смысла бежать, если врагу всё равно нужно нас просто убить. Не спрячешься. Хорошо бы, чтобы это поняли все.

Нас направляют в район Смоленска. Там уже вполне возможна работа, кстати, потому что фашисты, случается, долетают. Не только нас, а вообще всю третью эскадрилью с батальоном аэродромного обслуживания, но самое странное — не переводят, а направляют как независимую единицу. Вот такого я не то что не видела, не слышала даже о таком. Это что же вдруг столь интересное произошло, что местному начальству, получается, не доверяют?

Летим парами, но в интересном построении, как будто лесенкой[10]. Это, наверное, всем придумкам дали зелёный свет, потому что раньше такого я и не видела. Мы летали, как всегда, а тут вдруг такие изменения. Есть у меня ощущение, что не только я сны о будущем видела — изменения видны, пока летим. Ну, по сравнению с мирным временем изменения, конечно: и маскировка присутствует, и поезда в маскировке двигаются, и нет красных крестов, то есть вообще.

Вряд ли это только из-за того, что рассказал маленькой девочке дяденька Комиссар, значит, есть и что-то ещё, о чём мы точно не узнаем. Впрочем, наше дело лететь. Мы садимся на дозаправку, но из машин не выходим — времени нет, а потом взлетаем обратно в синее-синее небо, беря курс туда, где нас очень ждут. Истребительное прикрытие очень важно, поэтому я уверена: нас там ждут.

— Четвёртый, седьмой, занять позицию на тройке, — слышу я сквозь треск помех, когда мы подлетаем к Смоленску, но я уже и сама вижу.

Резко развернувшись, я вслед за Сашей бросаюсь в наш первый воздушный бой, и всё утопает в какой-то невозможной чехарде. Я даже стрелять не всегда успеваю, прикрывая его хвост. Потом-то мы уже будем разбираться, кто куда летел и что делал, но вот в своём первом настоящем бою я ничего почти сделать не могу. Саша стреляет, время от времени давая и мне пострелять, чем я, конечно же, пользуюсь немедленно, однако никого сбить мне в первый раз не удаётся.

Мы садимся на почти уже сухих баках, но, несмотря на незнакомую местность, ничего не происходит — отлично садимся, а потом наш БАО[11] уже и маскируют машины, как привыкли. Нам нужно сначала к комэску, а потом уже можно есть и поспать хоть чуть, потому что время обещает быть горячим. На аэродроме заметны остовы техники, причём, учитывая, как они стоят…

— Саш, ты посмотри только! — показываю я ему почти что наваленную кучу железа.

— Ну, может, их просто собрали? — неуверенно предполагает он, но мы с ним в сказки не верим, потому всё более-менее понятно уже. И почему мы здесь, и зачем под своим командованием…

Я уже после этих месяцев понимаю, в чём дело. Кто-то оставил самолёты незамаскированными, несмотря на то что приказ ещё месяц назад озвучили. Значит, скорее всего, всё, что осталось, раскидали по другим полкам, а начальство расстреляли. Ну и правильно, по-моему. Поэтому подчинение у нас прежнее, здесь просто никого нет, вот и всё.

— Ты у меня молодец, — замечает мне Сашка. — Отлично справилась!

— Но я… — начинаю было объяснять, при этом меня обнимают, поэтому все возражения исчезают.

Уже заходя в штабную палатку, замечаю бойцов, растаскивающих по полю макеты. Это тоже правильно — один раз убедятся, что стоят макеты, и сможем работать спокойно. Ну а пока нужно выяснить, что нам скажет командир. Хотя понятно, что именно он скажет…

— Молодцы, ребята, — кивает нам комэск. — Идите сюда…

Мы подходим поближе к карте, а он показывает нам обоим нашу зону ответственности — железная дорога. Ключевой участок, между прочим, основная артерия, можно сказать, поэтому есть чем гордиться. Тут внезапно выясняется ещё, что нам позывной нужен — не по номеру самолета, а личный, чтобы враг не мог сразу понять, кто говорит.

— Лада, — сразу же сообщаю я, потому что уже сроднилась с девочкой из снов.

— Витязь, — в тон мне отвечает Сашка, заставляя командира улыбнуться, но позывные он записывает.

Привычное имя обретает вторую жизнь, заставляя меня уже этому факту радоваться. Во мне сейчас и дрожащая институтка, и сломленная малышка, они все во мне и будут мстить гадам за всё. За боль, за страх, за маму Лиду… Они будут мстить, но чуть попозже, потому как надо поесть. Пока едим, кстати, повариха Елена Викторовна рассказывает нам последние новости.

— Комполка, — говорит она. — Захотел смотр провести какой-то. Пригласил партийных, выстроил самолёты, построил всех, а тут эти как раз и налетели.

— То есть навели их? — интересуется Сашка, пережёвывая вкуснейший шницель.

— Всё может быть, ребятки, — вздыхает наша кормилица. — Так что вы поаккуратнее там.

— Сашка… — наблюдая за тем, как садится пара, зову я ведущего своего, — на посадке или взлёте подловить просто, что делать будем?

— Подумаем, — отвечает он мне. — Вот поспим и подумаем.

Это он правильно говорит, надо отдохнуть, мы ж весь день, с раннего утра в воздухе, а учитывая, что истребителей несколько дней никаких не было, фрицы, скорее всего, обнаглели. Поэтому работы будет — непочатый край.

— Есть у меня чувство, — негромко говорю я Сашке, когда мы заканчиваем с едой, — что не только мне сны снились.

— Правильное чувство, — хмыкает он, улыбнувшись. — Но ты этого не говорила, да и я молчал.

— Ага! — широко улыбаюсь я.

Значит, получается, кому-то ещё они снятся, а у того опыта и знаний побольше, отсюда и изменения такие. Это здорово, потому что комиссар ведь тоже рассказывал, что только слышал, но не видел, мог и ошибиться. Но тут уже есть кто-то, кто очень активно работает…

По слухам, фашисты давят, отчего нашим приходится отступать, вот только делают они это очень медленно и совершенно никуда не торопясь, потому ситуация не такая уже, как рассказывал товарищ комиссар. Ну а досюда они долетают, конечно, правда, радости у черномундирников от этого теперь будет поменьше. Так я думаю, отправляясь в сторону «девичьей» палатки, когда в небо взлетает красная ракета. Не судьба отдохнуть, значит.

Молча разворачиваюсь и бегу в сторону самолётов, этим же заняты и все остальные пилоты эскадрильи. Говорить не о чем, нужно успеть всё сделать быстро, потому что просто так общую тревогу не объявляют. Пристегнув парашют, прыгаю на своё место.

— … Задача — сорвать бомбардировку города, — ловлю я самый конец сообщения.

Что же, вот и начинается просто работа. Так и дядя Виталий говорит, кстати, не «бой», а просто — «работа». Это действительно наша работа — убивать пришедшую в наше небо мразь. И мы убьём их всех.

Подумать только, целый год прошёл… Уже год мы летаем, стреляем, даже сбиваем, о чём говорят награды на Сашкиной и моей груди. Мы с ним всегда вместе, я и не представляю себе уже, что было бы, не будь его… И спасал он меня множество раз, и обнимал, и ругал… А ещё мы целовались. Он очень вкусно целуется, так ласково, что мне кажется, земля уходит из-под ног.

— Влада! — вот и Сашка, лёгок на помине. — Там артисты приехали, пойдём?

— С тобой я куда угодно пойду, — слегка смутившись, признаюсь ему.

— Я тебя тоже люблю, милая, — негромко произносит он, обнимая.

И кажется мне в этот миг, что всё вокруг исчезает: аэродром, война, лето жаркое — всё. Есть только мы с ним на целом белом свете. Наверное, это и есть настоящая любовь, но задумываться не хочется, только чтобы он был всегда. И вот так, улыбаясь друг другу, мы идём туда, откуда уже слышны звуки настраиваемых инструментов.

Сегодня у нас один из спокойных дней, нас отводят в тыл для переучивания на новую технику. Говорят, по итогам боёв Яковлева чуть не посадили, а кого-то выпустили, но я за слухами почти не слежу — некогда мне. А вот тётя Лена, которая с нами так и ездит, она внимательно следит и даже информирует нас, да только я почти ничего не понимаю, вот неинтересно мне это. Ну помер кто-то, ну и что… Меня это не касается. Иногда ловлю себя на мысли, что энкаведе так и не простила за маму, потому, наверное, и сижу тише воды, ниже травы.

Мы выходим на небольшую поляну, укрытую сверху маскировочными сетями, усаживаемся рядом с товарищами. Вот так подумать — просто сеть с листочками и травой, а сколько жизней она уже спасла! Кто-то очень головастый у нас наверху появился, точно. Головотяпства, по слухам, меньше стало, да и не дошли фрицы до Москвы, как в рассказе товарища комиссара во сне моём.

От тёти Зины письмо вчера получила. Как его только сумели передать из партизанского отряда — неведомо мне. Также поговаривают, что все детские дома вывезти успели, да и большинство детей уехало, кто с родителями, а кого и принудительно почти. И кажется, на первый взгляд, что жестоко это, но я-то знаю… Вот и не будет у фрицев поганых детских лагерей. Не дождутся твари детской кровушки, ведь хорошо это!

Я сижу и слушаю песни — хорошие, добрые, а ещё злые, на бой зовущие, когда вдруг мелодия сменяется, звучит вальс… Он звучит и звучит, когда Сашка, вдруг решившись, протягивает мне руку. Наверное, жутко глупо выгляжу я сейчас в лётном комбинезоне, но мой любимый ведёт меня в вальсе, и будто весь мир исчезает вокруг. А слова-то какие хорошие! Но я почти и не воспринимаю их — меня Сашка ведёт, отчего я только, кажется, млею.

Лишь когда заканчивается мелодия, я неожиданно для себя подаюсь ему навстречу, и мы замираем в поцелуе под аплодисменты наших боевых товарищей. Этот вальс мне теперь уже никогда не забыть, потому что, лишь разомкнув губы, я слышу предложение. Ну, то самое предложение! И, конечно же, отвечаю…

— Пойдём к комиссару, — предлагает Сашка, а я киваю.

Комиссаров нет уже, совсем нет, но мы по привычке так называем замполитов. Они настоящие комиссары: в одном строю с нами, случается, и гибнут, но рядом, отчего им уважение и почёт от ребят. Вот сейчас Сашка меня к комиссару ведёт, и я знаю зачем. Действительно, чего тянуть — война же вокруг! А так хоть на миг почувствую себя…

— Решились, наконец? — улыбается нам заместитель по политической работе, так сейчас официально называют комиссаров. Он это спрашивает, едва мы входим, даже рта раскрыть не даёт. — Молодцы какие! Итак… — достаёт большой журнал и начинает его листать.

Да, не будет у меня белого платья, танца и множества гостей, но разве это важно? Важен мне только мой Сашка, ставший за год кем-то очень-очень важным для девочки Влады. Поэтому мы становимся рядом друг с другом, а комиссар начинает процедуру заключения брака.

— Влада Иванова и Александр Евстигнеев… — начинает он.

Здесь всё не так, как во сне институтки. Нас о согласии не спрашивают — и так понятно — только объявляют мне, что я теперь Евстигнеева, ну и что мы муж с женой отныне. Одна семья… При этом я немного страшусь того, что должно последовать, но Сашка всё-всё понимает, я вижу это.

А затем начинается праздник в наших небольших домиках, где лётный состав обитает. Они будто заглублены в землю, отчего сверху и не видны вовсе. Тоже кто-то умный подумал. Очень приятно чувствовать заботу начальства, просто ух! Ну вот, приходят ребята, девчата подтягиваются, появляется нехитрое угощение, даже вино.

— Горько! — звучит в домике, потому что на улице празднества запрещены.

Но нам не страшно, потому что под этот крик мы целуем друг друга долго-долго, а вся эскадрилья радуется тому, что мы решились. На самом деле это же Сашка решился, потому что ведь парень девушке предлагает, а не наоборот. А я давно была готова, это же Сашка! Когда он сумел стать для меня всем на свете, я и не знаю… Но мне вручают ещё один подарок. Раскрыв треугольник письма, я понимаю: тётя Зина всё знала, потому что пишет она о том, что очень рада произошедшему. Но так как всё только сегодня случилось, значит, написала она очень заранее.

Праздник стихает, и я чувствую, что приходит тот самый момент, который «брачная ночь». Мне немного страшно, но Сашка гладит меня успокаивающе. Я действительно успокаиваюсь в его руках, стараясь не думать о том, что меня ждёт. Почему у меня именно такая реакция, я не особо и понимаю, зато Сашка, кажется…

— Мы не будем спешить, — негромко произносит самый лучший мужчина на свете. — Это от нас никуда не убежит, а ты пока не готова.

— А вдруг готова, только боюсь? — улыбаюсь я в ответ.

— Если боишься, то пока не надо, просто полежим, — отвечает он мне.

И вот лежим мы рядом в одной постели, обнимая друг друга, а я понимаю, что совершенно счастлива. Мне очень радостно оттого, что со мной рядом Сашка, так нежно меня сейчас гладящий. Он объясняет мне, что меня нужно много гладить, чтобы я не так боялась, и я киваю ему, потому что я послушная. Сегодня у нас самая середина лета сорок второго года, и сегодня я стала очень счастливой. Наверное, самой счастливой на свете, потому что ни в жизни, ни во сне никогда такого не испытывала. Я действительно очень счастлива — именно с такой мыслью и засыпаю в его руках.

У нас всё, конечно, получается в конце концов, и я вновь испытываю ярко-звёздное счастье. Мне кажется, нет никого счастливее меня на всём белом свете, ведь у меня есть Сашка! Пусть вокруг война, но мы счастливы сейчас, мы вместе и, кажется, навсегда. Но война…

Мы летаем, летаем днём и ночью, потому что Красная Армия идёт вперёд. Медленно-медленно, но идёт. И вот однажды после вылета нас с Сашкой зовут в штаб. Предчувствие у меня не самое хорошее при этом, я даже задумываюсь о том, не решили ли нас… как маму? Но, думаю, нет, тут что-то другое. Встречает нас комиссар, глаза у него грустные, отчего сердце моё ёкает.

— Влада, присядь, — мягко произносит он, и я понимаю. Трудно было бы не понять, на самом деле.

— Тётя Зина? — тихо спрашиваю я.

Он протягивает мне серый конверт и треугольник. Я сначала открываю треугольник… Я знаю эти письма, сама такое же писала для тёти Зины и для Сашки тоже. Это так называемое «последнее письмо», возможность попрощаться с родными. Вот я открываю его, вчитываясь, и не замечаю текущих по лицу слёз. Не будь Сашки, я теперь осталась бы опять одна, но обнявший меня муж…

Пронизанные тёплой лаской слова той, что подарила мне немножко тепла. Она так и не стала мамой, но была очень близкой, поэтому её гибель заставляет меня плакать. Вокруг война, и все мы смертны, я знаю это, но так тяжело на душе, когда смерть забирает именно близкого. Да и друга тоже, сколько мы уже их похоронили…

Мы сидим с Сашкой в нашей комнате. Он обнимает меня, а я рассказываю ему о тёте Зине — и той, что согревала меня здесь, и той, что жила во сне. Во сне, кстати, девочка Лада, да и я с ней, прошли довольно объёмный курс полевой медицины, спасибо тёте Ире за это, теперь я многое знаю. Но сны продолжаются в каком-то другом месте под названием «Тридевятое», будто в сказке какой, а я просто живу и воюю. Так страшно мне сейчас за Сашку…

Когда-то давно, во сне, институтка Лада составляла список, за кого молиться, а у меня теперь совсем другой — за кого мстить. И никто из них ещё не отомщён, никто! Пока по земле ходит хоть один Фриц или Ганс, они не отмщены! Поэтому я буду убивать этих проклятых гадов, пока дышу, пока бьётся моё сердце, пока держу ручку управления.

Но всё проходит, и мы снова летим убивать «фрицев», просто уничтожать их. Срываемся в атаки, не давая бомбардировщикам подобраться к бойцам, ловим истребители, прикрываем своих. Иногда Сашка ругает меня за безрассудство, но чаще молча обнимает. Вылет за вылетом добавляет нам маленьких побед, и растёт череда звёздочек на капоте моего ястребка.

Кажется, совсем недавно юная Влада проводила в первый раз рукой по обшивке самолёта, и вот я уже яростно вгрызаюсь в несметные полчища воздушного флота нелюдей. Состарила меня война… Я перестала бояться чего бы то ни было, только вот за Сашку беспокоюсь до паники, но держу себя в руках, да и он… Мой взгляд приобрёл стальную твёрдость, а глаза научились выискивать чёрточки самолётов врага. Состарила нас обоих война, ничего не поделаешь тут, хоть и улыбаюсь я по-прежнему, но чувствую себя более мудрой и опытной. И сны, в которых мне уже всё ясно, не беспокоят меня.

Восьмилетней девочке, смотрящей на мир сквозь призму Майданека и Смольного института, конечно, было трудно понять, но я-то вижу. Из девочек готовили рабынь. Бессловесных, всего боящихся рабынь. И делали это опять же немцы, неведомо как пробравшиеся в то самое царство. Если бы я сейчас на её месте там была, я бы им партизанскую войну устроила. Твари какие — над детьми издеваться. И вот за ту самую Ладу я бью их здесь. Может быть, если побольше набью, там их не будет?

— Право десять — «худой», — оживает радио, передавая мне информацию бесконечно любимым голосом.

— Поняла, работаю, — спокойно отвечаю я, входя в боевой разворот.

А он меня уже видит, да и его сопровождение тоже. Сашка запрашивает аэродром о помощи и срывается вслед за мной. Горячка боя захватывает нас обоих, но действуем мы, как единый организм, отчего «фрицам» солоно становится. И вот когда на оставшуюся девятку падают из неба мои товарищи, я, наконец, срезаю гада, к тому же, похоже, насмерть. Очень уж характерно падает самолёт — совершенно неуправляемо. И вот после этого фрицы будто с ума сходят, желая убить именно меня, но кишка у них тонка.

Из этого боя мы выходим потрёпанными, но живы все, что радует. Правда, больше половине самолётов требуется капитальный ремонт, но и кучку мы проредили знатно. Интересно, отчего они так озверели?

Едва посадив машину, я выползаю на крыло, чтобы съехать вниз, попадая в объятия мужа. Некоторое время мы увлечённо целуемся, не замечая никого вокруг. Просто не видя и не слыша, что понимает, кажется, даже немного ошарашенный командир. Судя по его лицу, мы кого-то важного убили. Вот и хорошо, мне это очень нравится.

— Если вы закончили, — начинает он, и нам приходится оторваться друг от друга. — То не хотите узнать, кого вы приземлили?

— Не-а, — кручу я головой. — Он же не последний гад, вот когда последний останется…

Но выслушать всё-таки приходится. Важную птицу мы ухлопали, даже очень важную, поэтому ближайшие дни будут сильно динамичными. Но вот когда мы уже расходиться хотим, к командиру подбегает бледнющий радист, протягивая листок телеграммы. Комполка читает и меняется в лице.

— Боевая тревога! — выкрикивает он. — Фрицы несут химию!

Хочется выругаться очень нехорошими словами, потому как гады решили залить наши города тем, что убьёт население. Видимо, что-то очень важное на убитом фрице держалось, раз у них такая истерика. Но самолёты у нас частично к вылету не готовы, что делать? Комполка приказывает выкатить машины из резерва — они только вчера прибыли и предназначались для пополнения, но оно пока, по-видимому, перетопчется.

Я получаю новую, только с завода, машину, Сашка мой тоже, но рассусоливать некогда — пока их заливают под крышку, пока заряжают, я быстро бегу в нужник и обратно. Откуда-то появляется страх, который я быстро давлю, но он всё не хочет давиться, непонятно почему.

Наскоро обнявшись и поцеловавшись с Сашкой, залезаю в свою новую машину, узнавая, что враг только взлетел. Это значит — нас разведка проинформировала заранее. Теперь важно не пустить этих выродков к людям. Полк взлетает один за другим, направляясь в сторону совершенно обезумевших фрицев.

Встречаем мы их километров через полсотни, над вражьей территорией, моментально вступая в бой. Наши с Сашкой цели — бомбардировщики, ребята из второй занимаются истребителями, а наша, первая, несущими смерть. Огонь плотный донельзя, заметно, что фрицы поставили на карту всё, да и знаем мы, что сейчас за штурвалами эсэсовцы, довели нам это. Жалеть некого, да и не будем мы жалеть.

Я лишь на мгновение теряю мужа из вида, но затем вижу его объятую пламенем машину. Сердце останавливается, в груди всё сжимается. Нет! Нет! Только не он!

— Сашка! Прыгай! — кричу я, не надеясь, что он услышит. — Прыгай!

— Поздно, — слышу я в ответ. — Поздно, родная, — звучит в грозовом небе. — Будь счастлива, Ладушка!

И в тот же миг он берёт на таран оставшийся бомбардировщик. Гремит сильный взрыв, и тут я теряю всякое соображение. Я рвусь к врагу, желая уничтожить и погибнуть, я хочу к Сашке! Ну пустите меня к нему! Я рычу яростно, не слыша никаких команд и приказов, ведь жить мне совсем незачем. Яростное рычание распарывает, кажется, само небо, являя звёзды, и…

Я смотрю в белый потолок, пытаясь прийти в себя, что мне не удаётся. Мне это не удаётся который день, потому что я, кажется, и не живу вовсе. Погибший на моих глазах Сашка, наверное, унёс и меня вслед за собой. Что я творила? Как умудрилась приземлиться потом? Почему я в госпитале? Не понимаю…

Я лежу тут уже месяц, говорят, разбилась сильно на посадке. Зачем я вообще садилась? Почему не ушла вслед за Сашей? Неведомо мне это… Днём мозг фиксирует только факты: врач пришёл, врач ушёл, медсестра пришла, судно дала, поесть заставила, ушла… Живу я во сне. Там во сне есть Сашка. Он теперь ко мне во сне приходит. Там я живая, а тут мёртвая, мертвее не бывает. И я закрываю глаза, проваливаясь в сон.

— Ну что ты, маленькая, гробишь себя? — укоризненно спрашивает Сашка.

Мы с ним сидим на скамейке в каком-то парке, вокруг бушует лето… Сашка именно такой, каким я его запомнила в тот последний раз. Он обнимает меня и старается уговорить, а я прижимаюсь к нему и плачу. Просто плачу, и всё.

— У тебя вся жизнь впереди, — продолжает он меня уговаривать.

— Нет меня без тебя, — отвечаю я ему. — Совсем нет, понимаешь?

— Ох, малышка… — вздыхает он. — Давай тогда договоримся так: ты быстро выздоравливаешь, бьёшь гадин, сколько можешь, а потом мы встретимся.

— А как мы встретимся? — спрашиваю я его, не веря своим ушам.

— А вот будет тебе сюрприз, — улыбается он мне нежно-нежно и целует ещё, как только мой Сашка умеет. — Но только ты заканчивай умирать, хорошо? Ты ещё не за всех отомстила.

Вот тут он прав — я отомстила пока не за всех. И за Сашку ещё надо, а так как жить мне незачем, то ни одна гнида не уйдет. Этот разговор, пожалуй, возвращает мне не смысл жизни, нет. Он возвращает мне ненависть. По земле ходит много нелюдей, которых я не вбила ещё в землю. Значит, надо выздоравливать и вбивать! Так что, проснувшись, я, ещё чувствуя Сашкины руки, долго прихожу в себя, потому что размышляю, а мозг привычно фиксирует.

Доктор пришёл, чему-то удивился, покачал головой, ушёл. Медсестра покормила, подложила судно, ушла. Берия пришел… Что⁈ Я ошарашенно раскрываю глаза, думая, что у меня уже галлюцинации начались от горя, но у дверей я вижу товарищей Старинова, дядю Виталия и того, кем кого-то пугают ещё — у дверей сам Берия стоит и на меня смотрит, чему-то грустно улыбаясь.

Поправив наброшенный на плечи халат, всесильный нарком берёт стул и присаживается рядом с кроватью. У меня по-прежнему ощущение полной нереальности происходящего, потому что так не может быть. Ну кто я такая, чтобы сам Берия до меня снизошёл.

— Опять близкого потеряла, Ладушка наша, — вздыхает нарком, отчего я вздрагиваю. — А я пришёл сказать тебе «спасибо». Ты мало того, что убила матёрого зверя, но ещё и напугала гитлеровцев до мокрых штанов своим пилотированием, а в результате у нас есть доказательства и нет тысяч погибших.

— Это Сашка всё… — тихо отвечаю я, и это первые мои слова в госпитале. — Без него я бы…

— Всё знаю, всё, — опять вздыхает он. — И о снах твоих, и о том, что было, да и что будет. Тебе нужно летать, и ты будешь, хоть в истребители тебя больше не пустят. Но летать ты будешь, помяни моё слово.

Он выкладывает мне на одеяло две коробочки, папку какую-то, потом спрашивает, не нужно ли мне чего. А я прошу его сказать, почему всё так быстро поменялось. Лаврентий Палыч только улыбается, а потом подмигивает мне. Мы ещё немного разговариваем, потом меня с чем-то поздравляют и уходят, а я пытаюсь понять, что это было.

Спохватившись, открываю папку и плачу. Сашка бы порадовался, конечно, а я… Я просто плачу, потому что там две грамоты — на Сашку и на меня. Оценила Родина сотворённое нами высшими наградами, вот только зачем мне «звёздочка», если Сашки нет? Я просто не понимаю этого, пытаясь взять себя в руки. Мне очень надо взять себя в руки и начинать выздоравливать, ведь с мужем я встречусь, только когда добью последнюю гадину, он сам сказал! А чтобы бить гадин, я должна летать!

Интересно, почему ко мне пришёл Берия? Ну на мой вопрос он ответил, конечно, — он и был тем, кому сны снились, а энкаведе — единственная организация, которая могла именно что напугать, так что тут всё сходится, вот только награждение не очень соответствует. Впрочем, какое моё дело? Мне нужно выздороветь, потому что так Саша сказал. А то там фрицы по земле ходят да в небе летают, а это совсем уже непорядок.

Мне кажется, что врачи считают — меня из апатии награждение вывело. Я не буду их разочаровывать, пусть думают так, как им того хочется, у меня совсем другая задача. А ещё у Сашки во сне его звёздочка появляется на форме, что его удивляет, конечно, а меня радует. Только во сне я теперь могу побыть собой, только там улыбаюсь и живу всей душой, а вот проснувшись, встаю, занимаюсь гимнастикой и стремлюсь выздороветь любой ценой. Сашка прав: много гнид ещё по земле ходит.

Доктора удивляются моим успехам — не ожидали, что я так споро за дело возьмусь. Им меня даже притормаживать приходится, потому что я не реагирую на свою усталость, а это тоже не слишком хорошо. Ну а во сне…

— А когда мы встретимся, то обязательно на море поедем, — мечтаю я. — Мама меня в тридцать пятом в Крым возила… Я почти ничего и не помню уже, только запах.

— Будем купаться, — улыбается мне Сашка, — лежать на воде и смотреть в мирное небо.

— И ещё танцевать, — я вспоминаю тот самый вальс, прижимаясь к самому близкому моему человеку.

— И ещё танцевать, — соглашается он. — У тебя впереди непростой путь, Ладушка, но ты всегда помни, что в конце тебя жду я, хорошо?

— Договорились, — отвечаю я ему. — Поскорей бы восстановиться…

Я просыпаюсь и снова принимаюсь разрабатывать руки, ноги, ходить до обморока. Мне нужно поскорее восстановиться. О том, куда меня пошлют, я уже знаю — мне Сашка рассказал. Я сначала попробовала, конечно, поплакать, потому что после истребителя-то, но он говорит, что других вариантов вообще никаких нет, а летать я хочу. Да и товарищ Берия сказал, что буду, значит, вариант только один, поэтому я плакать и не стала. Какая разница, где бить фрицев, главное же бить?

Поэтому я соглашаюсь с Сашкой, что главное их бить, а У-2 я хорошо знаю, переучиваться на него не надо — хоть что-то… Теперь я просто обязана поскорее встать на ноги. Потому что в конце пути меня ждёт Сашка, он мне обещал. А я ему верю и всегда верила.

Сашка, конечно же, оказался прав. А вот военно-медицинская комиссия явно удивилась в полном составе. Они ожидали от меня возмущения, возможно, истерики, а я только кивнула, и всё. Хотя удивлённые лица определённо позабавили.

— Вы не будете возмущаться? — интересуется профессор с цепким взглядом.

— Приказы не обсуждают, — коротко отвечаю я, глядя прямо перед собой.

— Всё понятно, — кивает он. — Что же, тогда в добрый путь.

Автомобиль меня уже ждёт, это товарищи из энкаведе позаботились в качестве прощального подарка, так сказать. Меня назначили в полк «ночников», в котором мне и предстоит летать до самого конца, каким бы он ни был. Гнуть через колено меня не смогут вовсе не потому, что я лейтенант — накинули мне звание за «звёздочку», а именно из-за награды. Не принято у нас Героев СССР через колено гнуть, но и я наглеть не буду. Мне к Сашке надо, а между мной и им стоят нелюди, которых следует убить. Всех. Вот такая у меня нынче арифметика.

Автомобиль проезжает мимо старательно замаскированных самолётов, затормозив возле небольшого строения. Видимо, здесь у нас штаб. Я собираюсь с силами, вынимаю из машины чемодан со своими вещами и благодарю водителя.

— Удачи вам, товарищ лейтенант, — улыбается он мне на прощанье.

— К чёрту, — шучу я, возвращая улыбку.

Я держу себя в спокойном состоянии, хотя, конечно, обидно — из истребителей сюда. Но с медициной не поспоришь — переломало меня знатно, и в кабине истребителя я просто не выдержу перегрузок. Они-то хотели совсем списать, да не вышло у них, заступник у меня серьёзный сыскался, потому сюда и сослали. Ну это мне так санитарка одна хорошая очень объяснила. Мне-то и так всё понятно… Смертность в «ночниках», как у всех штурмовиков, потому нечего расстраиваться. Эх, Сашка, как же мне плохо без тебя.

Я вхожу в штаб, сразу поприветствовав сидящую прямо у входа девушку лет девятнадцати, то есть моих лет. Но она на внешние раздражители не реагирует — иконостас мой изучает. Я же понятливо улыбаюсь и иду туда, где и располагается везде и всегда командир. В каких я только штабах ни бывала, но путь к нему всегда был один и тот же. Ну вот, что я говорила?

— Лейтенант Евстигнеева! — представляюсь я, ну и дальше по уставу что положено.

— Здравствуй, Лада, — улыбается мне женщина с острым взглядом серых глаз. — Звонили о тебе с самого верха, да и слухами земля полнится. Добро пожаловать.

Разговаривает она со мной спокойно и как-то немного ласково, отчего слёзы даже просятся, но я, разумеется, их не пускаю, выясняя, какая машина моя, кто техник, ну и расписание. Хотя тут как раз понятно, потому что задач у нас может быть три — связь, разведка и работы непосредственно с гнидами. Но за линию фронта в одиночку меня никто не пустит, использовать как связистку не позволит совесть, потому остаётся только работа.

— Стрелком к тебе Машенька пойдёт, — в задумчивости говорит товарищ полковник. — Она тоже всех потеряла, но переносит тяжелее… Может…

— Я поняла, — киваю ей. — Где её найти?

Командир зовёт кого-то, просит привести Машеньку, причём именно так, отчего у меня в голове буквально сигнал тревоги загорается: если девушку все так зовут, то ситуация может быть не самой весёлой. Пока товарищ полковник выходит, я оглядываюсь. Ничего необычного — стол буквой Т, видимо, чтобы вместительнее быть, портрет вождя, несколько стульев, штора светомаскировки, и всё. Ничего больше, кроме серых стен.

— Вот это наша Машенька, — слышу я голос командира, отчего сразу же разворачиваюсь.

Действительно Машенька. Тоненькая девчушка лет шестнадцати на вид выглядит такой потерянной, что я не выдерживаю — делаю шаг к ней и обнимаю. Она замирает на мгновение в моих руках, а затем прижимается ко мне, сразу же начав плакать. Я же поступаю так же, как тётя Зина со мной себя вела, — глажу и не выпускаю из рук.

— Вот и хорошо, — вздыхает товарищ полковник. — Идите, девочки, вечером работа.

Мы «ночники», так что вечером действительно работа будет. Но пока я увожу Машеньку прочь из кабинета. Где можно разместиться, я уже знаю, но сначала мне нужно успокоить этого потерянного воробышка. Интересно, как она в своём возрасте сюда-то попала? Ведь восемнадцать же вроде должно быть? Ладно, это подождёт.

В коридоре девушка по-прежнему в себя прийти не может, но я уже вижу скамейку, на которую усаживаю Машеньку. Как её такую в бой тащить? Её нужно гладить, обнимать… Маму бы ей, да, видать, нет здесь мам, значит, я согрею. Я знаю, как это должно быть, ведь на себе уже испытала.

— Ну что, полегче маленькой? — как когда-то мама Лида, спрашиваю я её, обращаясь словно к совершенной малышке.

— Спасибо… — шепчет она мне. — А ты меня не прогонишь?

— Конечно нет, Машенька, — ласково говорю ей я, как когда-то отвечали на этот вопрос и маленькой девочке Ладе. — Мы теперь всегда вместе. Хочешь, сестрёнкой будешь?

— Сестрёнкой? — она заглядывает мне в глаза, будто ищет там подтверждение, и наконец кивает. — Очень…

— Ну вот сейчас к комиссару пойдём… — я понимаю, что где замполит тут обретается, как раз и не знаю. — Товарищ старшина! — зову я ту, что сидит уже неподалёку. — Замполит у вас где?

— А вам зачем? — удивляется девушка со старшинскими петлицами.

— Ну как зачем, — хмыкаю я. — Сестрёнку вот оформить правильно надо.

На меня смотрят две пары очень удивлённых глаз. Ну Машенька ладно, с ней понятно всё, а вторая-то чего? Не знала, что ли, что так можно? Странные они такие. Можно в нашей стране всё, что не запрещено, а что запрещено — написано в уставе да в наших советских законах. Так вот девочку усестрить вполне можно, потому что запретов нет. А раз нет запретов…

Ошарашенная старшина проводит меня к замполиту, оказавшемуся мужчиной. Мне его сразу становится очень жалко — один в таком цветнике, вот ему сложно, наверное. Правда, он вряд ли выбирал… Эх, навесит на меня сейчас общественную работу, учитывая, как он на ордена мои смотрит. Ладно, мне девчатам о работе рассказать несложно совсем, да и о том, почему мы работаем именно так. Я знаю, что нужно им рассказать так, чтобы они проклятых фрицев после того зубами рвали. Я же комсомолка!

Услышав суть моей просьбы, комиссар улыбаться начинает — понял, значит, поэтому очень быстро всё оформляет, и выходит Машенька от него уже Евстигнеевой, потому что фамилию сменить тоже захотела, на мою, значит. Видел бы Сашка… Считай, ребёночком обзавелись. Очень уж она потерянная, будто…

Конечно же, в первые полёты нас никто не выпускает — у истребителей и штурмовиков очень разные задачи, подходы, рефлексы… Ну и район работы нужно знать, ведь летаем мы ночью. Пока мне показывают, рассказывают, вывозят, я учу Машеньку управлять самолётом.

Она тянется ко мне так, как будто у неё никогда никого не было, а я просто вспоминаю тётю Зину и как она меня отогревала перед войной, стараясь сделать то же самое. Знакомлюсь с другими девушками — их множество, и они все разные. И хотя с большим интересом косятся и на «звёздочку», и на ордена, дружить соглашаются. Командование здесь с головой дружит, поэтому меня на комэска не двигают, за что им спасибо. Не разбираюсь я пока в специфике, и сейчас моя задача — держаться в строю и дать возможность скинуть «подарки». Самолёт нам достаётся с двойным управлением… Ну как «достаётся», я его почти выдавливаю своим авторитетом. Если со мной что, Машенька точно сможет его довести и посадить, тому и учу её.

Этой ночью у нас первый для меня вылет. Я сплю днём, как и Машенька, кстати, у меня под боком. Она обнимает меня, словно игрушку, которой у меня никогда не было, и спит сладко-сладко. А я проваливаюсь в сон, где встречаю Сашку. С каждым сном мы становимся всё младше, вот сейчас нам там лет по пятнадцать, наверное.

— Саш, а почему мы молодеем? — интересуюсь я.

— Чтобы привыкли, наверное, — пожимает он плечами. — В далёком далеке тебя ждёт мама, и я там же буду. Вот когда, сказать тебе не могу.

— Значит, меня не сразу к тебе отпустят? — интересуюсь я. — Ну, когда я…

— От тебя зависит, — вздыхает он. — Правила какие-то странные тут…

Он показывает мне знакомую уже полянку и висящие над ней шары, рассказывая о каждом из них. Оказывается, это отдельные «миры», но не настоящие планеты, а кем-то придуманные. Что-то взято из кошмаров, что-то из реальности. Сашка говорит, ему Смерть рассказать разрешила, а я понимаю, что это всё сказка, потому что такого, конечно же, быть не может. Но муж кивает и продолжает свой рассказ.

— Вот смотри, — один из шаров приближается к нам. — Здесь у нас партизаны, но они какие-то очень сильные, видишь? А немцы тупые почему-то…

— Фрицы какие угодно, но не тупые, — качаю я головой. — Они нелюди просто.

— Но тот, кто написал этот мир, никогда не видел, как вешают, как расстреливают, как убивают, зато очень хотел показать партизан героями, — объясняет мне Сашка. — Люди читали его истории, удивлялись и верили им. Из их веры и возник этот мир.

— Значит, они ненастоящие… — задумываюсь я, вспоминая сны о Ладе. — А зачем они?

— Думаю, нам в школе расскажут, — улыбается мой любимый. — Просыпайся, тебе пора.

Мне действительно пора, хоть и совершенно необыкновенный сон приносит очень много информации, но она странная. О ней можно будет подумать и потом, а сейчас я открываю глаза за минуту до будильника и мягко бужу мою Машеньку, гладя её по лицу, отчего она совсем не пугается.

— Сейчас мы Машеньку умоем, — информируя я её. — Оденем мою хорошую да покормим, чтобы кушать не хотелось в полёте, да?

— Да-а-а! — совсем по-детски реагирует она. — Ты как мама…

Я прижимаю к себе эту лапочку, а потом мы идём делать всё то, о чём я рассказала. Оказывается, для внутреннего тепла можно не только быть любимой, но и любить, быть кому-то близкой, согревая своим сердцем. Вот я сейчас согреваю Машеньку, и от этого теплее становится мне самой, по крайней мере, застрелиться не тянет. Правда, и раньше не тянуло, потому что для институтки Лады это было бы большим грехом, а она живёт во мне так же, как и та маленькая девочка.

На завтрак, который у всех нормальных людей ужин, у нас нынче картошка с мясом и сладкий компот из сухофруктов — недавнее, кстати, изобретение, раньше я его не пробовала — ну и хлеба кусочек с собой. Мне очень нужен этот кусочек, когда страшно становится, отчего так, я и не знаю.

— Влада, привет! — вылезает в столовую Танька, она наша комэска. — Готова?

— Всегда готова! — шутливо отдаю ей пионерский салют. — Как погода?

— Новолуние, — коротко отвечает она, отчего я улыбаюсь.

Отсутствие луны и хорошо, и не очень. С одной стороны, летать на ощупь — то ещё удовольствие, а с другой, и нас не увидят, так что есть варианты остаться в живых. Это отлично, а в темноте разберёмся — не в первый раз, были у нас с Сашкой и ночные вылеты. Воспоминание о муже отдаёт тоской и болью, несмотря на то что во сне я и обнять его могу, и поговорить с ним.

Мы выдвигаемся к самолётам. Девчата и улыбаются, и перешучиваются, совсем не думая о том, что могут не вернуться. Я также о том не думаю, потому что меня Сашка ждёт. Мы забираемся в машины, готовясь на старт. Бомбы привешены уже и в держатели, и на бортах, так что сюрпризы несём хоть и небольшие, зато много.

Взлетая, думаю о Машеньке. Я размышляю о том, что ей нужно бы маму, папу, нормальную семью и подальше от авиации. Боится она сильно, и это мне заметно. Ну ещё нет у неё никого, и если со мной что, сломается просто, умрёт внутри себя, как я без Сашки. Жалко её… Просто до слёз иногда… Её семью убили прямо на её глазах, она только чуть не успела, потому и не может прийти в себя, только во мне ощутив близкого человека.

Идём широкой дугой, чтобы вовремя обнаружить опасные для нас зенитки. Концы дуг должны эти зенитки бомбами засыпать, ну а мы по блиндажам работаем, где видят свой последний сон поганые нелюди. И мы должны постараться, чтобы сон стал именно последним.

Вот мы и над целью. На треск наших двигателей ненадолго загораются прожекторы, но тут же гаснут под бомбами, а я, хоть и не вижу почти ничего, прикидываю, где могут быть блиндажи. Но тут с нашей стороны раздаётся выстрел, и внизу вспухает взрыв, подсветив нам линию траншей. Поблагодарив про себя артиллеристов, захожу вдоль и начинаю работу.

То ли девчатам удалось убить все зенитки, то ли нелюди измотаны, но в нас почти никто не стреляет, только мечутся под бомбами, кто успевает. И тут я вижу в отсвете взрывов что-то крупное, стоящее на земле.

— Маша! — зову я в переговорную трубку. — Бомбы ещё есть?

— Ещё одна, — слышу я ответ.

— Не трогай её, — прошу я, заходя на то большое, что увидела.

И вот тут по нам начинают стрелять — как будто весь лес стрельбой взрывается, но бомба уже летит вниз, а я улепётываю изо всех сил моего слабоватого мотора. За спиной что-то очень мощно взрывается, да так, что ударная волна едва не бросает самолёт наземь, но я справляюсь, летя «домой» по прямой. И бензина мало остаётся, и «Утёнок» мой неуверенно в воздухе держится.

Машеньку увозят в госпиталь — задело её всё-таки, очень уж активно в нас стреляли, а мне ничего, хотя самолёт дуршлаг напоминает. Я глажу её на прощанье, а потом иду звонить дяде Виталию. Я точно знаю, что должна обеспечить Машеньке семью, а он единственный, к кому я могу обратиться.

По телефону соединяют меня быстро, потому что есть у меня такое право, а затем дядя Виталий говорит, что приедет через два часа и мы поговорим предметно. Получается, он довольно недалеко от меня находится, хотя я, например, где мы именно по отношению к Москве, и не знаю точно. Да и не особо это мне интересно — я нацелена на Сашку, а где бить нелюдей, мне, в принципе, всё равно.

Я действительно хочу дать возможность Машеньке дожить до конца войны, потому что сама-то, как я понимаю, сильно вряд ли. Ну и ещё интересно мне, что там так весело сдетонировало от маленькой бомбочки. То есть понятно, я попала, но во что?

Есть у меня ощущение: скоро всё закончится, потому что накал боёв растёт, да и учитывая то попытку с химией, то сейчас что-то непонятное… В общем, вполне следует ожидать не самых приятных сюрпризов. И вот для этого мне надо подумать, что сделать можно. Но сначала — поговорить с дядей Виталием, а потом найти и продавить решение. Потому что мало ли что придумали нелюди?

Приезжает он ровно через два часа, хоть часы сверяй, на чёрной машине, но не один, с ним ещё этот дядька по имени Наум, а фамилию его я запомнить почему-то не могу. Обменявшись приветствиями, дядя Виталий ведёт меня в одну из комнат штаба, который он, кажется, знает гораздо лучше меня.

Комната выглядит вполне обычно — сейф, стол на учительский похожий, с графином воды на нём, несколько стульев и портрет товарища Сталина. Всё. Рассевшись, мы некоторое время молчим.

— Ну, здравствуй, Лада, — улыбается мне дядя Виталий. — Сначала мы поговорим о том, что можем сделать для тебя, а потом — о нашем.

— Хорошо, — киваю я, принимая план.

Откинувшись на стуле, я рассказываю о Машеньке, потерянной девочке, которой очень нужна семья и совсем не нужна война. Я рассказываю о том, как она смотрит, как ест и как ей страшно летать, несмотря на то даже, что показывать это она не спешит. Как она приняла меня, и…

— Я тебя понял, — кивает мне дядя Виталий. — Обещаю, что будет у твоей Машеньки и мама, и папа. Это всё?

— Мне бы придумать, как одной летать, — объясняю я ему. — Чувство у меня такое странное, что скоро… Скоро уйду я к Саше моему…

— Значит, вовремя мы приехали, — грустно улыбается он мне. — Наум, показывай, — обращается он к разведчику. А кем тот ещё может быть?

Оказывается, бомбочкой я попала в заряд для какой-то очень большой пушки, за что наш экипаж ещё наградят. Ну вот там всё детонировало, но это ещё не всё. Приезжает комиссия из Берлина, с собой везя что-то очень секретное, что-то такое, что выяснить не удалось, но зато есть мнение, чем это может быть. Задача — всех убить, но это, скорей всего, путь в один конец.

До моего признания они собирались поднимать весь полк, безо всяких шансов, но теперь… Я понимаю — вот оно, то главное, после чего я смогу уйти к Сашке. Приказывать такие вещи не может никто, но… А я будто вижу наших девчат, как они улыбаются, как шутят и как плачут после боя по невернувшимся. Что дороже — сотня девчонок или одна, которой незачем жить? Ответ очевиден.

— А можно спросить, — интересуюсь я. — У кого ещё были сны? Ну… понятно какие.

Науму действительно понятно. Он начинает свой рассказ, в течение которого мои глаза становятся всё больше. Эпизодические сны были и у Ворошилова, и у Кузнецова, и у Рычагова, и даже у товарища Сталина, именно поэтому успели изменить многое. Очень многое успели, и наш мир уже совсем не похож на тот, где убили маму Лиду. Это меня радует, но…

— «Утёнок» много не возьмёт, — объясняю я. — Тут нужен «Илюшин», или что-то подобное.

— У тебя будет «что-то подобное», — отвечает мне дядя Виталий. — Если собьют, то изучение их в тупик заведёт, что тоже хорошо.

Я согласна — это действительно хорошо, просто великолепно, потому как нелюди потеряют темп, отрабатывая тупиковые ветви. Меня интересует, что это за самолёт и разрешат ли мне опробовать, а Наум показывает на карте, где и что, куда можно сбросить бомбы, если что-то останется после основной цели.

— Бомб у тебя четыре сотни кило, — инструктирует меня дядя Виталий. — Это перегруз, конечно, но лучше больше, чем меньше.

Тут он прав. У меня есть часа четыре до того момента, когда надо будет лететь. Скорее всего, моя жизнь здесь закончится, поэтому нужно попрощаться с Машенькой, то есть в госпиталь съездить, переписать аттестат на неё, чтобы после… Чтобы у неё было больше еды, ну и семье тоже какая-никакая помощь. И попробовать самолёт ещё надо.

Дядя Виталий отвозит меня в госпиталь, а самолёт — новый, с закрытой кабиной — для меня уже начинают готовить. Бумагами обещает заняться он сам, а я иду к Машеньке. Я иду к своей сестрёнке, которой предстоит потерять меня, зато обрести семью. Ей нужно дожить до конца войны и обязательно быть счастливой.

— Чтобы обязательно была счастливой! — строго говорю я ей. — Проверю!

Маленькая моя плачет, горько плачет, всё-всё понимая, но я успокаиваю её, потому что верю дяде Виталию: у моей Машеньки будет мама. И для того, чтобы выжило как можно больше таких девчат, я и лечу сегодня в ночь. Это точно мой последний вылет, потому что вариантов нет — фрицы зениток натаскали видимо-невидимо. Есть, конечно, шанс уцелеть, но он маленький, очень.

Нужно ли прощаться с девчатами? Сильно подружиться я ни с кем не успела, именно потому что живу только во сне. Нет у меня жизни там, где нет моего Сашки… Странное что-то со мной происходит — я двигаюсь, ем, улыбаюсь, воюю, но нет меня в этом мире уже. После Сашкиных последних слов умерла и я, я знаю это, потому ничего не боюсь. Спокойно лезу в кабину необычно выглядящего самолёта — он какой-то округлый, что ли… Спокойно изучаю органы управления, делаю контрольные взлёт-посадку и возвращаюсь, чтобы попрощаться.

В последний раз глядя в лица дяди Виталия, Наума, Тани, провожающих меня девчонок, я улыбаюсь. Эта моя жизнь была намного более счастливой, чем та, что оказалась у институтки, да и у маленькой девочки Лады. Поэтому товарищ лейтенант залезает в машину, чтобы прыгнуть в ночное небо, туда, где меня ждёт Сашка. Но сначала фрицы ждут-не дождутся…

Глядя на цель, уже подсвеченную первыми бомбами, я всё понимаю: девчонки бы просто погибли зря, а мой самолёт имеет шанс. Прыгать я не буду — попаду или в огонь, или в лапы нелюдям, а так хоть быстро получится. Ну что же, Сашка, я иду к тебе! Я скоро!

Самолёт вздрагивает от попаданий, почти теряя управление, но, направляемый моей твёрдой рукой, летит на цель. Огромное полусферическое нечто увеличивается в стекле, а я улыбаюсь, улыбаюсь и пою ту самую песню, с которой идут в бой мои товарищи. Радио включено, и я знаю: эти гниды слышат меня, слышат мою песню!

— Сдохните, твари! — кричу я в конце, и…

Падаю на знакомую зелёную полянку. Сашки здесь нет, зато есть несколько ошарашенная Смерть. Она смотрит на мой китель, на котором горит моя «звёздочка», хотя я оставила её Машеньке. Но сейчас я не в комбинезоне, а в форме своей лейтенантской, на которой среди россыпи орденов светится и Звезда Героя. Я медленно поднимаюсь с травы, твёрдо глядя в глаза Смерти.

— Да, — говорит, наконец, она, — уже не запуганная институтка…

— Где мой Саша? — сходу спрашиваю я. — Где мама Лида?

— И истинную любовь обрела, — качает та головой. — Надо же… Саша твой ждёт там, где обещал, а мама Лида…

То, что маленькая Лада побывала в мире кошмара, кем-то описанном, я уже знаю, а вот то, что мамы Лиды просто нет — это новость. Я с трудом её принимаю, но меня интересует сейчас другое: что будет дальше? Я хочу к Сашке, очень хочу, потому что просто не умею без него жить! Потому готова драться и с самой смертью, только чтобы меня к нему вернули.

— Что дальше? — интересуюсь я.

— Дальше у тебя переходный мир, — вздыхает Смерть, — а из него тебя пригласят в школу.

— Ту самую? — хмыкаю я. — Да я ж им там такую партизанскую войну устрою…

— Многое изменилось в Тридевятом, — улыбается она. — Да и Саша твой там, так что…

— Понятно, — киваю я.

Если Сашка там, то вдвоём мы им революцию устроим, ибо я уже не забитая институтка и не маленькая потерянная девочка. Я убивала нелюдей и ещё буду, пока все гады не закончатся. Но что значит «переходный мир»? Это именно то, о чём говорит Сашка во сне? Надо выяснить.

— Что такое переходный мир? — интересуюсь я.

— Это мир, откуда ты войдёшь в Тридевятое, — не очень понятно объясняет мне Смерть. — Он выдуман и описан, поэтому нереален, но для тебя…

— Понятно, что для меня будет, — киваю я в ответ. — Где именно я окажусь? Опять партизанский отряд?

— Нет, на этот раз ты будешь не на Земле… — ещё более непонятно сообщает мне она. — Есть одно интересное место, хоть это и не принято… Но мне интересно, как ты выкрутишься…

— То есть странные игры, — заключаю я, с трудом подавляя желание вызвать особиста. — Что мне нужно знать?

Смерть ещё раз повторяет мне, что мир описанный, затем говорит о том, что нет в нём реальной опасности, но мне что-то не верится. Крутит она что-то, так и хочется кого из «СМЕРШа» позвать, да, видимо, нет их тут. Странно она себя ведёт, умалчивает о многом, по крайней мере, мне так кажется. После всего обучения есть у меня такое ощущение, но и выхода нет, потому я киваю.

— Ладно, пихайте уже… — решив, что перед смертью не надышишься, я готовлюсь к «новой жизни».

— Какая изысканная терминология, — хмыкает Смерть, стукнув косой о землю.

В тот же миг я ощущаю себя лежащей на чём-то железном. Вокруг меня разносится потрескивание, прерывистое гудение, напоминающее сирену, да ещё и мотыляет помещение из стороны в сторону. Я открываю глаза, оглядываясь по сторонам. Вокруг серый коридор, расцвеченный красными огнями, всё подёргивается. Или это меня подёргивает, но непонятно всё, где я, что со мной…

— Спасатель «Янус» покинул притяжение чёрной дыры, — слышу я громкий, но какой-то совершенно нечеловеческий голос, отражающийся от стен. — На борту два потенциально опасных существа.

И что это значит? Я поднимаюсь на ноги, они дрожат и подгибаются. Во всём теле ощущается тянущая боль, как после… после лагеря. Меня что, избили? Кто эта гадина? И о каком борте идёт речь?

— Ты кто? — спрашиваю я. — Фашист?

— Я спасатель «Янус», — отвечает мне тот же голос.

— Смешно, — комментирую я, понимая, что стала ребёнком, пока не знаю, скольки лет. — А я кто?

— Вы неразумная человеческая особь, — информирует меня спасатель. — Задача спасателя — сохранение вашей жизни.

— А «потенциально опасные» — это кто? — интересуюсь я.

— Разумность вида не установлена, — информируют меня. — Всё, что неизвестно, опасно.

По-моему, он с ума сошёл, или же тут у нас тоже фашисты, но другие. Но раз задача именно сохранение моей жизни, то тут у нас есть возможность поиграть. Что-то мне подсказывает, что с «потенциально опасными» тоже сюрпризы возможны. Учитывая мой предыдущий опыт, здесь могут стремиться запугать меня, но ведь не только меня? Значит, нужно поискать, где бы я ни находилась, поискать опасных для него, а там посмотрим.

Помню, до войны я видела фильм о полёте то ли на Луну, то ли ещё куда. Вот этот коридор чем-то напоминает то, что я тогда видела. Что такое «чёрная дыра», я не знаю, да и не интересно мне, я к Сашке хочу, просто очень хочу.

— Как ты оцениваешь опасность и безопасность? — интересуюсь я.

— По обратной связи, — совершенно непонятно отвечает он мне.

Ладно, потом разберусь, что это такое. Говорит неизвестно кто непонятно для меня, но пока не стремится ни избить, ни убить, рассказывая какие-то небылицы странные. Я твёрдо уверена, что незаметно ко мне не подберёшься, а за свою жизнь я ещё поборюсь. Всё-таки не институтка бессловесная да запуганная.

Передо мной открывается дверь в полукруглое помещение, в котором нет никого. Я внимательно его оглядываю, не заходя, впрочем, внутрь, но там действительно никого нет, только полукруглое нечто, на диван похожее, да подушки по полу разбросаны. Не буду я сюда заходить, лучше дальше двинусь, поищу, кто там «потенциально опасен» у этого фашиста.

— За этой дверью потенциально опасные существа, — информирует меня нелюдь, когда я останавливаюсь перед следующей дверью.

— Закрытая дверь может быть опасна для моей жизни, — отвечаю ему, проверяя свою догадку о безусловности озвученной задачи.

Спасибо товарищу Старинову за то, что в его школе меня научили тому, как правильно вести разговоры с возможными коллаборационистами. Вот и сейчас я, похоже, очень правильно строю фразу, потому что дверь медленно раскрывается.

Господи! Маленькие какие!

За дверью обнаруживаются малыши. Двое совсем маленьких, года по три им, не больше, они тихо плачут, крепко зажмурившись. Я сама не понимаю как, но вдруг оказываюсь рядом, обнимая малышей. Они замирают, переставая плакать, глазки раскрываются, и тут я вижу ещё кое-что, что отличает их от меня — маленькие треугольные ушки, доселе прижатые к голове. Вот оно в чём дело!

Голос этот «спасателя» — настоящий нелюдь, фашист! Называть малышей опасными только потому, что они непохожи на людей, может только совершенная гнида, я точно знаю это. Я обнимаю двоих маленьких, целую их совершенно ошарашенные лица и вижу, что между нами появляется доверие.

— Не надо больше плакать, вы в безопасности, — шепчу я малышам, пытаясь определить, мальчики это или девочки. Похоже, девочки. — Я рядом, всё будет хорошо.

— Ты… мама? — интересуется одна из них, заглядывая мне в глаза с такой мольбой, что я снова прижимаю их к себе.

— Я теперь ваша мама, — соглашаюсь я, вспоминая маму Лиду.

И они прижимаются со всей силы ко мне, тихо повизгивая. Я глажу каждую, усаживаясь на пол. Надо выяснить их имена и покормить ещё. Вот только как это сделать при фашисте? Видимо, сначала надо убить эту гниду, а потом уже разбираться. Но детей одних не оставишь, они же такие же, как маленькая Лада из того далёкого сна…

— Эй ты, спасатель! — зову я, стараясь не обругать фашиста, чтобы он не догадался. — Где тебя можно найти?

— Вам необходимо прибыть в рубку, — отвечает он мне. — Идите по красной дорожке.

Странно, никак не откомментировал тот факт, что я деток обнимаю. Ну и что, что у них ушки, это дети. В самую первую очередь. Так меня учили мама Лида, и тётя Зина, и тётя Ира. Так меня учили партизаны, да и в школе товарища Старинова тоже. Это дети, а те, кто их убивает, фашисты, как бы они себя ни называли.

— Пойдёмте, мои хорошие, — улыбаюсь я маленьким.

С одной стороны, это безрассудство — вести малышек туда, где нелюдь сидит, а с другой, они без меня просто не смогут, как я не могла без мамы Лиды, так что всё правильно, по-моему. Не думаю, что гнида что-то сделать успеет, не ожидает он от дитяти неразумной, скорее всего, опасности… Так что я иду по красной полосе, размышляя о том, что буду делать дальше. Коридор всё такой же — серый, металлом отдающий, на мне, да и на малышках, комбинезоны серебристые, необычные такие, а обувь мягкая, не чувствую её совсем. Странно, на самом деле, всё это. Но вот если вспомнить… Первые сны от вторых на четверть века отстояли, может, и сейчас столько же прошло? Тогда корабль может быть даже и… и космическим? Тогда откуда фашист взялся?

Я упираюсь в полукруглую дверь, отъезжающую куда-то в стену. За ней небольшой зал, полный не очень понятных приспособлений, чем-то похожих на иллюминаторы, затем я вижу нечто, очень на пилотское место похожее, но вот никого живого мои глаза не фиксируют. Обманул, что ли, фашист проклятый? Где же тогда искать эту гниду, чтобы просто убить, и всё. Нелюди живыми быть не должны, они мне дышать мешают.

— Ма-ма… — тихо зовёт меня малышка слева. — Ку-шать…

— Сейчас найдём покушать, доченька, — пусть я копирую маму Лиду, но просто не умею иначе.

— Разумность подтверждена, — раздаётся с потолка уже набивший оскомину голос. — Приказывайте, капитан.

— Я лейтенант, — возражаю я ему. — Ты где спрятался, фашист?

Я слышу лишь тишину в ответ, но затем в это место въезжает самоходная тележка на шести колесах. Странная конструкция чем-то напоминает детские поделки, но сверху я обнаруживаю поднос с тремя тарелками, закрытыми полукруглыми крышками, как в ресторане. Видала я такое однажды.

— Яд прислал? — хмыкаю я, поглаживая спрятавшихся за мной малышек.

— Я не фашист, — слышится мне в ответ. — Их уже нет. Это обед, после которого вам надо будет прослушать запись.

Мне кажется, что все незнакомые слова мой мозг просто пропускает. Я поднимаю крышку, обнаруживая под ней нечто густое, на кашу похожее, и узнаваемые кусочки белого хлеба. Теперь мне нужно подумать, верить ли этому фашисту или нет? С одной стороны, показал он себя гнидой, а с другой, ему явно важно моё выживание.

— Мне очень важна жизнь моих детей, — громко заявляю я. — Гораздо важнее моей.

— Принято, — отвечает мне с потолка недобиток.

Ну что, попробуем поверить… Я раскрываю остальные тарелки, обнаружив там ровно такое же белёсое, на манную кашу похожее варево. Оглядевшись, вижу неширокий диван, к которому и направляюсь, а тележка с тихим жужжанием двигается за мной. Считаю ли я котяток своими? Безусловно. Тут не может быть другого восприятия, ведь этим детям очень нужна мама, а кроме меня тут никого нет. Значит, я буду для них.

— Мама сейчас будет кормить своих котят, — сообщаю я усаженным рядышком малышкам. — Как вас зовут?

— Зо-вут? — удивляются котята, что заставляет меня задуматься. У них, получается, нет имён? Теперь будут!

— У каждого человека есть имя, — объясняю я малышкам. — Поэтому ты у меня будешь Маришей, а твоя сестрёнка Марусей, согласны?

— Мр-риша… — промурлыкивает названная мной и широко, счастливо улыбается. — Да-а-а-а!

Ну вот и хорошо, теперь покормлю моих новопоименованных доченек и подумаю, что делать дальше. Фрица надо допросить, хотя, может, это и не фриц, а просто проверял меня. Помню, дядя Виталий рассказывал, в Гражданскую ради проверки иногда притворялись, выдавая себя за врага. Вдруг и этот недобиток меня проверял? Может ли такое быть? Вполне, по-моему.

— Сорока-ворона кашу варила… — да, я помню, как меня мама Лида кормила, вот и кормлю так же.

Тот факт, что институтка и маленькая девочка были мною, я осознала уже. Поэтому мне и сны снились, поэтому я и пользуюсь опытом, почерпнутым из них. А девушка Лида, что вряд ли была старше меня перед смертью, очень хорошо показала маленькой Ладе, что такое «мама». И вот сейчас я показываю это же самое двум волшебным малышкам, что доверчиво открывают рот, увидев, что их новая мама порции попробовала.

— Сейчас мои маленькие покушают, — сообщаю я им. — Потом мы отдохнём, ну а затем и послушаем то, что послушать надо. Оно от нас не убежит.

— Да, ма-ма, — характерно очень, нечётко, по-детски отвечают мне мои солнышки.

И я кормлю своих обретённых дочек, у которых пока есть только я, и хочется, чтобы так было всегда. Я даже представляю себе, как порадуется Сашка… Он обязательно порадуется, потому что обе настоящие солнышки волшебные!

Мариша и Маруся сейчас проснутся. В этом странном месте, названном «рубка», нашёлся и диван для моих малышек. Девочки выглядят совершенно обыкновенно, только носики больше похожи на кошачьи, но они их не облизывают, значит, смачивать, как кошкам, не надо, ну и ушки у них очень подвижные, когда не страшно. А так обычные дети трёх примерно лет, может, меньше, но вряд ли больше. Волосы на голове у них до плеч, что удобно, пока маленькие, шерсть на лице и на руках отсутствует, когтей я не нашла, считаем, что нет.

Они не людской породы, но меня это не беспокоит совершенно, потому что они мои доченьки. Как они выглядят — это не так важно. Улыбаются во сне, мои хорошие. Откуда они взялись, да и откуда я взялась, мы попозже узнаем, сейчас же мне важно другое — всё ли они едят из того, что мы едим, с остальным разберёмся. Вот памяти этой девочки, которой я стала, у меня нет совершенно, да и разглядеть себя я пока не смогла, поэтому, как выгляжу, не знаю. Ладно, будет ещё время…

Дочкам я мурлыкательные имена дала, и они им, я вижу, очень нравятся. Мариша чуть темнее волосами, чем Маруся, так и различаю, а глазки у обеих какие-то искрящиеся, необыкновенные, голубого цвета. Возможно, потом у них, как и у котят, цвет глаз изменится, но пока он такой небесно-голубой. Красивые они у меня и очень послушные, да и меня приняли моментально. Интересно, почему? А я почему? Хотя я-то понятно…

Пошевелились одновременно, проснулись и подглядывают за мной. А я чувствую это, сразу обнимая пискнувших малышек. Прижимаю к себе этих солнышек, что жмурятся от удовольствия и чуть не урчат. Некоторое время мы тратим на то, чтобы пообниматься. Они маленькие совсем, им это очень нужно, да и мне, признаться, тоже. Вот я и стала мамой двоим малышкам, но какое-то глубинное чувство говорит, что это правильно. Перед глазами моими мама Лида, вот прямо мнится мне: стоит она на фоне этих серых стен и кивает, поддерживая меня.

— Проснулись, мои хорошие? — интересуюсь я, гладя льнущих ко мне девочек.

— Да-а-а, ма-ма, — тянут они хором, демонстрируя, как им приятна моя ласка.

— Сейчас послушаем, что нам этот недобиток сказать хочет, — объясняю я детям. — А потом посмотрим, что дальше делать будем.

— Почему «недобиток»? — явственно удивляется голос «спасателя».

— Считать опасными, желать убить, замучить тех, кто не похож на тебя, — начинаю я говорить, с трудом сдерживая себя, — может только фашист. Видать, не всех гадин мы в сорок третьем раздавили. Ну да ничего… — в моём голосе угроза, я знаю это. Но пусть знает, фашист проклятый.

— Согласно протоколу два-семь-четыре, любая фауна, не относящаяся к экипажу корабля, является потенциально опасной, — отвечает мне фашист.

— Я тебе покажу фауну, — мрачно обещаю я. — Дай только тебя найти, фашист проклятый! Голыми руками задушу!

Доченьки нашу перепалку слушают, но не реагируют почти никак, только, услышав злость в моём голосе, прижимают ушки. Но я глажу малышек, отчего они успокаиваются. А недобиток этот молчит, просто молчит, никак не реагируя на меня. Но я глажу доченек, продолжая свою речь. Сейчас во мне говорит маленькая девочка Лада, родных которой такие вот нелюди сожгли, потом убили маму, а её саму отправили в лагерь, хорошенько помучив при этом. Я говорю ему, что ни одна поганая лапа не коснётся моих детей, пока я дышу. Вот что я говорю этому недобитку!

— Противоречие основных протоколов, — отвечает он мне. — Основной разум отключён, приказывайте.

— Что это значит? — не понимаю я.

— Мозг спасательного корабля «Янус», по утверждению разумного, нарушил основные принципы безопасности, поэтому отключён, — объясняет мне ставший механическим голос. Даже тембр его меняется. — Приказы человека приоритетны.

Я всё равно не понимаю, что он имеет в виду, поэтому, усадив моих маленьких поудобнее, начинаю расспрашивать так, как учили, считая, что даже самые необычные факты фактами быть не перестают. Вот что мне удаётся выяснить: я нахожусь в спасательном корабле, неизвестно где, потому что даже море неизвестный мне назвать не может. Или не понимает меня, или это здесь как-то иначе называется. Далее. Тот голос, который всем тут управлял, отключён, что бы это ни значило, и теперь никто ничего без команды делать не будет. Ни плохое, ни хорошее. Врёт, поди, но пока и так сойдёт.

— Включи запись, которая для нас оставлена, — прошу я этого непонятного.

— Выполняю, — произносит голос, которого я пока решаю звать «Фрицем», о чём ему и сообщаю. — Принято, — отвечает он мне.

Вот сейчас и узнаем, что здесь за игры непонятные — то ли мы все в лагере каком странном, то ли моих малышек обидеть хотят, то ли ещё что… Не очень я понимаю, что здесь происходит, а вот с правильными вопросами у меня не очень, я пилот всё-таки, а не разведчица. Хотя если надо будет… В этот момент раздаётся щелчок, появляется звук — что-то трещит, что-то визжит, что-то хрустит, и вот на этом фоне ко мне обращается взволнованный женский голос:

— Воспитанница Евстигнеева! — женщина замолкает, затем продолжая. — Ладочка! Мы надеемся, что «Янус» сможет выйти из блуждающей чёрной дыры! С тобой будут двое котят расы Уррх! Они ещё слепые, но, когда откроют глаза, первого, кого увидят, воспримут мамой. Не подходи к ним близко, а то пожалеешь!

В этот момент что-то хрустит и запись прерывается, а я грустно улыбаюсь. Почему малышки меня так быстро приняли, теперь понятно. Почему они с ходу разговаривают — не очень, но не это важно. Учитывая явно прозвучавшую угрозу в конце этого сообщения, более похожего на бессвязные выкрики, всё ясно. Мне становится всё понятно: там были совершенно точно фашисты, доверять которым нельзя. Интересно, а управлять этой штукой я могу?

— Ты можешь двигаться на восток? — интересуюсь я у Фрица.

— Движение в направлении станции «Восток», — подтверждает мне недобиток, а я, даже и не думая тянуться к управлению, беру малышек за руки, чтобы отправиться в то место, где они были до встречи со мной.

Насколько я помню, на кораблях это называется «каюта». А каюта, где были котята, или предназначена для них, или их камера, но я буду с ними, поэтому ничего случиться не может. Похоже, я действительно попала в будущее. А здесь — фашисты, несмотря на то что говорят по-русски. Как так вышло-то?

Если мы на фрицевской территории, то на востоке должны быть наши. Поэтому я приказала недобитку везти нас на восток. А пока я усаживаюсь с моими малышками в каюте, где удобная полукруглая кровать и много подушек. Если у них только-только глаза открылись, значит, они маленькие ещё совсем, но выглядят трёхлетними, что меня удивляет.

Вот и зеркало. Из вытянутой зеркальной поверхности на меня смотрит княжна такой, какой она была в десять лет, только глаза выдают. Взгляд у меня жёсткий, ищущий опасность для моих детей. Одета я в такой же примерно комбинезон, что и у них, при этом у ворота видна красная полоса. Что это значит, я не очень понимаю, точнее, совсем не понимаю — нет у меня памяти этой девочки, кем я стала. Итак, мне десять лет, я ребёнок, и любой взрослый — враг, пока не доказал обратного.

Котята мои утомились уже, а ведь всего часа два бодрствовали. Значит, действительно, очень маленькие малышки мои. Они зевают, трут глазки кулачками, но не засыпают, смотрят только жалобно. Я всё понимаю, потому что сама такой была. Так же боялась спать без мамы Лиды, вот и им не очень комфортно.

— А сейчас мои маленькие немножко поспят вместе с мамой, — предлагаю я им и понимаю, что делаю правильно, — заулыбались мои хорошие.

Переодеть бы их во что-нибудь, да не во что, или же я не знаю, во что можно, поэтому первый наш сон будет в комбинезонах, а как проснёмся, поищу сменную одежду какую-никакую. Почему-то мне немного грустится, хотя, учитывая, что назвали именно воспитанницей, родителей можно не искать. Я же не институтка уже, всё понимаю, у меня за спиной и детдом, и фрицы, и чего только не было. Найти бы Сашку и жить с ним да с малышками… Эх.

Я укладываюсь с Марусей и Маришей, припомнив ту колыбельную, которую за год до смерти мамы в кино видела. Какими мы были счастливыми, даже не ведая, что случится вскорости. Эта рана ещё болит, потому, наверное, я тётю Зину и не приняла… Интересно ещё то, что мы по-русски говорим и котята всё отлично понимают, выходит, слышали этот язык изначально. А это значит… нехорошее что-то значит, но я уже чувствую себя очень усталой, потому засыпаю.

— У нас прибавление? — удивляется Сашка.

Выглядит он так же, как и я — десятилетним, только на груди его ордена да «звёздочка». А смотрит он сейчас на удивлённо оглядывающихся малышек, сразу же ко мне прижавшихся. Вот оно как, значит, мы все друг другу снимся?

— Познакомься, Саша, это Мариша, а это Маруся, — показываю я ему малышек, во сне выглядящих максимум на год. — Они наши доченьки.

— Доченьки… — шепчет мой муж и принимается обнимать совершенно растерянных котят. — Рассказывай, — просит он меня.

— Это наш папа, — объясняю я малышкам с сияющими глазками. — Ох, Сашка… мы на фрицевском корабле, который почему-то помогает нам.

Сашка очень внимательно слушает всё, что я ему рассказываю. Он не перебивает, при этом не забывая гладить малышек. Сашка просто самый лучший папа, я вижу это, начиная улыбаться, хотя рассказываю о не самых простых вещах. Ему не очень нравится, что он слышит, что-то явно мужа беспокоит, но вот что именно, я не понимаю.

— Возможно, корабль космический, а за прошедшие годы люди изменились, — задумчиво говорит он мне. — Но ты привыкла к войне и поверить никому не сможешь.

— Вот на что Смерть намекала! — понимаю я. — Но я всё равно не поверю никому, ты же знаешь.

— Знаю, — кивает он. — И то, что малышки здесь, показывает, что не всё так просто… Попробуй приказать кораблю защищать вас любой ценой. Если он согласится, то будет хоть какой-то шанс…

— А откуда ты это всё знаешь? — интересуюсь я.

— У меня свои сны были, маленькая, — гладит он меня по голове, а затем мы обнимаемся все вчетвером.

Стоит мне только проснуться, я сразу обращаюсь к Фрицу, надеюсь на то, что он меня услышит. Что это за сны, почему они нам снятся, я не знаю, но уверена: не будь их, я точно не выжила бы вообще. Потому что без Сашки не представляю себе никакой жизни. Но вот то, что дети появились во сне — это что-то значит? Чему муж так загадочно улыбался? И что у него за «свои» сны?

— Фриц! Слышишь меня? — громко спрашиваю я.

— Ответ положительный, — доносится от него.

— Ты можешь защитить нас ото всех, даже от других людей? — интересуюсь я. — Они способны нанести нам вред, особенно моим малышкам!

— Я буду защищать экипаж, — звучит через мгновение. — Пока экипаж не сочтёт внешние условия безопасными.

Ну вот, какая-то безопасность у нас, похоже, есть. Ну если Фриц не предаст. Надо его об оружии спросить, да только серьёзное оружие я вряд ли удержу сейчас — худосочной выглядит княжна, которая теперь я. Не кормили ребёнка фашисты поганые, чего ещё от них ждать…

— Как я могу быть уверенной, что ты не предашь? — интересуюсь я у духа бесплотного.

— Я не способен предать, — звучит в ответ. — Это просто невозможно.

Ладно, попробуем поверить. А пока надо погладить малышек, озаботиться едой для них, потом поиграть, помассировать, наверное, если нужно… Нужно книжку какую найти по тому, как ухаживать за моими волшебными доченьками. Искупать ещё хорошо будет, причём всех троих, потому что есть у меня нехорошее подозрение. А учитывая, что волосы у меня довольно короткие, то это почти уверенность — меня зачем-то стремились унизить, но при этом спасли. В общем, ничего не понятно, что здесь происходит. А если непонятно, то будем действовать так, как привыкли.

— Фриц, малышек надо покормить и напоить, — сообщаю я прячущемуся недобитку. — Меня тоже неплохо бы, тощая же, как из Смольного!

— Принято, — слышу я в ответ.

Вот и хорошо, что он немногословный, не надо думать о том, что мне сказать хотят и как обмануть. Не верю я ему ни на грош, вот что. Да и с чего мне ему верить-то? Вот то-то и оно. Пока что я просто уверена в том, что травить нас не в интересах этого недобитка, а что будет после — узнаем. Пока я раздумываю, в открывшуюся дверь въезжает уже знакомая тележка с блюдами.

Подняв крышку, понимаю: еда у нас однообразная, но хоть такая лучше, чем совсем никакой. Котята, кажется, со мной согласны, хотя точно не голодали, но едят с аппетитом, хотя есть у меня ощущение, что из моих рук они и битое стекло ели бы с таким же удовольствием. Доченьки мои золотые, два родных ангелочка, и неважно, как они выглядят. Они мои доченьки. Точка.

Малышек надо искупать, но осторожно, как котят. Помню, у школьной подруги была кошка, она рассказывала, как купают кошек, что-то я помню. А так как шерсти у них нет, то нужно искупать обязательно. Не знаю, как с ними правильно обращаться, и спросить… Спросить!

— Фриц, можно ли узнать, как ухаживать за моими дочками? — интересуюсь я у недобитка.

Тут мне вспоминается «Рот фронт» — они же не были фашистами? А вдруг этот фриц не недобиток, а наш, но помогающий тайно, как разведчик или партизан? Решено, пока не буду его недобитком называть, а там посмотрим. Но вопрос того, как отличаются доченьки от людей физиологически, мне очень важен, я же не хочу им вред нанести. И вот пока они отдыхают, я интересуюсь у Фрица.

— Правила ухода за маленькими представителями этой расы неизвестны, — сообщает мне этот непонятный. — Люди встретились с ними сравнительно недавно и изучить не успели.

— Изучить… — я вздыхаю. — Повезло малышкам, что нелюди их изучить не успели. Живы остались.

Информации нет, значит, буду купать, потому что детям это нужно. Сейчас проснутся — и искупаю. Интересно вот что: та женщина на записи точно что-то о них знала, а Фриц говорит, что нет. Таким образом, он может не обладать информацией, а это означает, что использовали его как раба. Может ли такое быть? У фашистов я ничему не удивлюсь. Но тогда получается, что доверять ему можно.

Первой просыпается Маришка. Она улыбается солнечно и радостно, голубые глазки смотрят так, как только и могут дети — маму увидела, руки протянула, обнимаемся. И Маруся уже тут как тут. Маленькие мои, солнышки родные, никому вас не отдам! Ни одна фашистская гадина не коснётся моих девочек.

— Сейчас мы с вами умоемся, покушаем, — информирую я малышек, — а потом посмотрим, с чем тут поиграть можно.

— Да-а-а-а! — хором тянут мои хорошие.

Словарный запас у них небольшой, но это и понятно — маленькие же совсем. Нам хватает пока, и ладно. Я готова защищать их, несмотря ни на что, потому что они мои дети. Как мама Лида защищала меня, как тётя Зина, как моя убитая по доносу мама. У княжны мамы почитай что не было, она в тюрьме росла, хоть и называлась та тюрьма Смольным институтом. Но вот у Лады были мамы, показавшие и ей, и мне, что это такое — мама. Так что я умею.

— Ма-ма, — Маруся тыкает пальчиком в мой комбинезон, и Маришка тоже что-то рассматривает.

Любопытно становится и мне, поэтому я подхожу к зеркалу, не теряя контакта с доченьками, потому что им очень нужно ко мне прикасаться. Видала я такое, потому и не расцепляюсь с ними. Подхожу к зеркалу, оглядывая комбинезон. Серебристая ткань не изменилась, но на груди… На груди, как фотография, моя «звёздочка».

— Фриц, — зову я. — А Звезда откуда?

— Прошу уточнить вопрос, — отвечает мне дух бесплотный.

— У меня на груди моя Звезда Героя появилась, — объясняю я, погладив пальцами изображение. — Она как фотокарточка. Её, конечно, с любой одеждой носить положено, но я её сестрёнке же оставляла на память…

— Знаки отличия проявляются самостоятельно, — эта фраза мне совершенно непонятна, но, по-видимому, она и есть ответ. Что же, тем лучше, пусть фрицы знают, что перед ними не зашуганная девчонка, а красный командир!

Сейчас я покормлю моих хороших… Не знаю, могут ли они поесть самостоятельно, да и что у нас с туалетом. Фриц говорит, что туалетом занимается наш комбинезон, что я уже и сама почувствовала, только ходить под себя мне просто физически некомфортно. Хотя сходила, чего уж делать-то… Но это значит, что неплохо бы помыться самой, да и котят помыть надо обязательно. Кто знает, как эти комбинезоны гигиену поддерживают, поэтому я, конечно, постараюсь помыть малышек, болеть нам нельзя.

Вот и наша каша прибыла, хорошо как. Малышек я кормлю, вспоминая потешки, с которыми кормили маленькую Ладу. И малышки мои реагируют похоже — улыбаются, открывают рот, но и не пытаются ложку перехватить, а это, по-моему, необычно. Хотя что я о детях знаю?

Вот мы покушали и, конечно, обнимаемся. Очень доченькам это нужно, вот и обнимаемся. В общем-то, это всем нужно, а план на день у меня уже готов. Мы обследуем то место, где оказались, разберёмся, что и как работает, а потом… Потом я проверю, могу ли управлять этой штукой, потому что, если нас догонят фашисты, хоть бой принять смогу. Или я не истребитель? Кстати…

— Фриц, у тебя ручное управление есть? — интересуюсь я, закончив обниматься. — Сейчас мы гулять пойдём, — информирую я малышек.

— Ручное управление есть, — подтверждает мои мысли дух бесплотный. — Вы можете придать управлению привычную форму.

Если я всё правильно понимаю, то сейчас буду прыгать от счастья. А если нет… Сначала гуляем, а потом я буду смотреть и пробовать управление. Если что, хотя бы убежать успею. Или попытаюсь. В любом случае живой не дамся. Что делают фрицы с детьми, я достаточно узнала уже, потому буду драться за малышек до конца. Лучше быстрая смерть, чем бесконечные муки… Всё равно убьют, только очень медленно, фашисты иначе не умеют.

Мы идём по коридорам, их тут с десяток — легко заблудиться, но я привычно замечаю ориентиры, поэтому не заблудимся, думаю. Камбуз нахожу, полный сверкающей техники, мне непонятной. Причём, по-моему, она в нерабочем состоянии. Дальше у нас обнаруживается комната отдыха, как её называет Фриц. В ней тёмный очень большой иллюминатор.

— А почему он тёмный? — интересуюсь я.

— Это экран, — сообщает мне дух, но я не знаю, что это такое. — Он может показывать игровые фильмы.

— А! Кино! — понимаю я, улыбнувшись. — А ты можешь показать нам фильм?

— Какая тематика интересует? — спрашивает меня Фриц, и я задумываюсь.

Я понимаю, что нахожусь, скорее всего, в будущем, поэтому прошу показать фильм про Великую Отечественную войну. Он не понимает меня, тогда я называю год, и… Фриц отказывает мне.

— Возрастное ограничение не позволяет вам смотреть эти картины, — информирует меня дух.

Я же всё понимаю — нашёл повод не показывать мне то, что вызовет слёзы. Неужели фрицы победили? Нет! Я не верю! Я никогда не поверю в то, что мы могли проиграть. Наверное, Фриц всё-таки недобиток… Значит, пока ему не буду доверять, потому что слова о том, что мы важны, могут оказаться только словами, и больше ничем. Например, малышек планируют… Даже думать не хочу!

Я сижу, изучаю органы управления, при этом Фриц действительно делает их похожими на мой Як. Некоторые кнопки мне непонятны, и этот непонятный дух, то ли друг, а то ли нет, объясняет мне, для чего они нужны. Я интересуюсь вооружением, но мне не отвечают. Ла-а-адно! Если что, на таран пойду, хоть одного гада с собой заберу. И вот прямо в этот момент загорается «экран», на центральном иллюминаторе появляется изображение. Моё сердце в первый момент убегает в пятки, а потом я уже беру себя в руки, испытывая ярость. Фашисты. Всё-таки эсэсовцы, ненавижу!

— Спасатель «Янус», доложите статус, — не глядя на меня, произносит мужчина в чёрной форме. Она не совсем чёрная, скорее тёмно-синяя, но мне хватает и того, что я вижу.

— Мозг «Янус» отключён и изолирован, — отвечает ему Фриц. — Спасатель в режиме защиты экипажа.

— Какая еще защита экипажа! — возмущается фашист. — У тебя на борту трое детей, ты обязан передать их нам!

— Вы не получите малышей! — выкрикиваю я, вставая из кресла и пряча детей за собой. — Мы будем драться!

— Девочка сошла с ума? — интересуется кто-то другой, я слышу только голос. — Лада! Ведь тебя Ладой зовут? — на экране появляется фальшиво улыбающаяся эсэсовка. — Ты должна передать нам малышей.

— Ма-ма, к-то э-то? — интересуется Маришка, а эсэсовка замирает.

— Это фашисты, малышка, — объясняю я ей. — Они хотят забрать вас у меня, но я не отдам!

Малышки явно сейчас плакать будут, а я понимаю: приходит мой последний час. Твари проклятые хотят забрать малышек, чтобы их мучить. Что же, приходит час для битвы, пусть и последней. А в экране слышатся непонятные слова: «принятие», «высокий индекс агрессии», «неадекватная»… Мне не важно, что говорят фашисты, я пристёгиваю доченек к креслу — они обе хорошо в него помещаются — и почти падаю на сиденье.

— Фриц! Ручное управление! — командую я и запеваю. — Наверх вы, товарищи, все по местам!

Почему у меня вырывается именно песня о «Варяге»[12], я не знаю, но поётся именно она. Фриц подтверждает переход управления, я чувствую усилие на ручке и вдруг вижу, где мы находимся. Это действительно космос, а там, внизу, планета… Прямо под нами наша Земля, к которой я и устремляюсь почти по прямой. Меня пытаются перехватить, наверное, сбить даже, но я боевой пилот, а не девчонка, потому кручусь, как уж на сковородке, и странные белые лучи пролетают мимо.

— На связи адмирал Евсеев, — слышу я вдруг спокойный голос. — Ваш курс ведёт к опасности, представьтесь.

— Лейтенант Евстигнеева, — хмыкаю я. — Первая гвардейская! Понял, фриц недобитый?

— Фриц? — удивляется этот самый адмирал, но тут до него, видимо, доходит. — Вы нам не поверите.

— Фашистам верить себе дороже, — отвечаю ему я. — Вы нелюди! И пусть это мой последний бой, но малышки вам не достанутся!

— Внимание всем! — слышу я какой-то механический голос. — Немедленно очистить квадраты пять, семь и десять. Воздушное движение запрещено в связи с нештатной ситуацией. Агрессивная детская особь вышла из-под контроля. Внимание всем!

— Вот все вы в этом, гады… — вздыхаю я, следя за обстановкой. — «Особь»… А чего ж не сразу «недочеловек», а, гнида фашистская?

Я узнаю вдруг знакомую местность даже с такой высоты и устремляюсь туда, где нас всегда ждал товарищ Старинов и тётя Зина. Их обоих, скорее всего, нет на свете, но мне всё равно, куда лететь, так почему бы и не туда? Я устремляюсь на максимальной доступной скорости, отчего уже ничего не слышу — всё заглушает какой-то странный гул. Не забывая о противозенитных манёврах, аккуратно захожу на посадку, но…

Некуда садиться — там, где была часть товарища Старинова, качается зелёный лес. Что делать? В этот момент я вижу поляну в лесу, на которую, судя по объяснениям Фрица, мы можем сесть вертикально. В космосе и в воздухе нас точно собьют, а на земле мы ещё поборемся, меня партизаны не зря учили.

— Спасатель! Посадку в заповеднике запрещаю! — этот голос новый какой-то, но я просто посылаю его в дальние дали, отчего он захлёбывается возмущением.

— Фриц, — зову я, чтобы проверить свои мысли, — сбежать же мы не сможем?

— Ответ положительный, — подтверждает он мои мысли, поэтому я и решаюсь.

Всё-таки меня хорошо учили, поэтому я ещё подерусь. Если даже Фриц предаст, я поборюсь с проклятыми палачами, которым совсем не место на Земле. Хоть нескольких с собой заберу.

— Фриц, если не будет выхода, ты сможешь взорвать здесь всё? — интересуюсь я. — Мы не должны попасть живыми в руки фашистов, они малышек замучают.

— Ответ положительный, — слышу я, грустно улыбаясь.

Я отстёгиваю доченек, чтобы отправиться в нашу каюту. Их нужно успокоить, поиграть с ними, покормить, а попозже и искупать. Я ухожу из рубки, а за моей спиной слышны переговоры о карантинной зоне, недоумевающие возгласы да голос Фрица о том, что по указанию экипажа он находится на вражеской территории. Он так и говорит: любая попытка проникновения будет сочтена актом агрессии.

Так жалко, что мы попали не к своим, а к фашистам, просто слов нет, но тут ничего не поделаешь. Если сильно давить будут, уйду в лес с малышками, будем жить в землянке, и никто нас никогда не найдёт. А как подрастут, начну учить их фрицев на ноль множить, чтобы не было такой пакости на Земле.

— Лейтенант! — зовёт меня Фриц. — С вами поговорить хотят.

— Хорошо, сейчас буду, — отвечаю я, хотя мы уже почти у каюты.

— Связь возможна из временного обиталища, — информирует меня дух. — Подключить?

— Давай, — хмыкаю я, усаживаясь на диван и обнимая моих доченек, вцепившихся сейчас в меня.

Странно, они совсем не боятся. Или это просто абсолютное доверие, или они просто не понимают. И то и другое может быть, кстати. Но тут зажигается экран, который я считала куском стены. С него на меня внимательно смотрит кот, ну, то есть мужчина, одетый в белые одежды, с ушами на голове. Я отвечаю ему твёрдым взглядом. Доченьки смотрят с любопытством, но и только.

— Наш народ благодарит тебя за заботу, — произносит этот кот. — Тебе никто не причинит вреда.

— Я не отдам вам Маришу и Марусю! — твёрдо заявляю я.

— Ты дала им имена, — улыбается он. — Не бойся, никто не посягает на твоих детей.

Экран гаснет без предупреждения, а я задумываюсь. Кот понял, что для меня значат малышки, он не стал меня уговаривать или угрожать, а просто улыбнулся. Это что-то да значит… Интересно, что?

Мы играем с малышками в ладушки, когда экран загорается снова. Оттуда на меня смотрит женщина. Платье на ней цветастое, не чёрное, но это не значит ничего, просто маскируются, гады. Выглядит она вполне русской — тёмные волосы, зелёные глаза, округлость лица, но это тоже ничего не значит, потому что улыбка у неё всё равно фальшивая.

— Лада, — мягко говорит она, но совсем не так, как обращалась ко мне тётя Зина. — Ты должна допустить на борт врачей, нужно осмотреть детей. Клянусь, мы не сделаем им ничего плохого!

— Вашим клятвам верить себе дороже, — отвечаю я ей. — А что для вас плохо, я не знаю. Зато знаю, что, пока вы живы, ничего хорошего вы сделать не сможете.

— Почему ты нам не веришь? — удивляется эта гадина.

— Потому что вы фашисты! — выплёвываю я в ответ. — Фриц, отключи эту гадину!

Экран со старательно делающей удивлённый вид фашисткой гаснет, а я задумываюсь: неужели они думали, что я поверю в такую примитивную игру? Но потом вспоминаю: мне здесь десять лет, и я для них существо низшее, так что могли. Они же совсем не знают, что я боевой пилот, о школе товарища Старинова не знают, вот и удивляются. Видимо, действительно не могут войти силой… Интересно, конечно, получается: пока я не поддамся на их сладкие речи, я в безопасности. И доченьки мои тоже.

— С вами хотят связаться, — сообщает мне Фриц. — Не соединять?

— Соединяй, чего там, — хмыкаю я, поглаживая притихших детей, — посмотрим, что ещё придумали, фашисты проклятые.

— Лада, доченька, — обращается ко мне незнакомая женщина с экрана. — Что с тобой случилось?

— Доченька? — ухмыляюсь я. — Или «особь»? Учитывая, что была я одна, ты меня предала. Настоящая мать не оставит своё дитя!

— Но так всегда делается! — восклицает она. — Если ребёнок слишком агрессивный, то нуждается в перевоспитании! Ты не понимаешь, взрослые лучше знают!

— Твари фашистские, — выплёвываю я. — Нет, ты даже хуже фашистов, — выкать я ей не собираюсь. — Ты предала своё дитя! Пошла вон, тварь, будь ты проклята!

Малышки начинают всхлипывать, но я их быстро успокаиваю, попросив Фрица всех желающих направлять на Луну, или ещё куда, но подальше от меня. Он подтверждает включение перенаправления вызовов, а я чувствую, что с трудом со слезами справляюсь. Тело моё к этой женщине даже не потянулось, значит, она, как матушка княжны, только формально была, но не было её рядом с ребёнком.

— Перенаправлено двадцать восемь вызовов, — отчитывается Фриц.

— Можешь не докладывать, — разрешаю я ему, вздыхая. — Убежать бы к Сашке… Мы можем поспать, чтобы нас никто не тревожил и не повязали спящими?

— Экипаж отдыхает, контакты запрещены, — отзывается дух бестелесный.

Ну, раз я его не нашла, значит, или он дух какой, или просто хорошо спрятался. Доченьки мои устали уже, да и я к Сашке хочу. Просто отчаянно хочу к мужу, потому что здесь фашисты сплошные. Лучше знающие взрослые… Тьфу. Я закрываю глаза, рядом засыпают поразительно быстро успокоившиеся котята.

— Здравствуй, любимый! — обнимаю я своего Сашку, уже готовая заплакать.

— Па-па, па-па! — радостно прыгают малышки, попадая в его объятия.

— Очень тяжело? — спрашивает он меня, отчего я всхлипываю и начинаю рассказывать.

— Не знаю, насколько они фрицы, — объясняю я ему, прижимаясь посильнее. — Но очень похоже на то, что над малышками хотят опыты ставить, а меня просто актировать. Ещё…

Я рассказываю о той, кто назвала меня «доченькой», кто поганым своим языком посмела называть себя матерью или просто подразумевать это. Ведь твари же просто не умеют по-человечески себя вести, им нужно обязательно унижать, а я для фрицев существо низшее, не зря же они об «особи» говорили, гады проклятые.

Сашка пытается найти для меня слова, но он понимает, что в таких условиях и сам бы не доверился. Была бы я одна — попробовала бы наверняка, но у меня дети.

— К тебе придёт из Тридевятого сопровождающая, — вздыхает муж, гладя меня по голове. — Можешь ей не верить, но дойди досюда, здесь я смогу защитить вас.

— Ты в Тридевятом, — вдруг понимаю я. — Но мы сейчас вроде бы не в школе, а где?

— В школе уже не живут, — гладит меня Сашка. — Сама увидишь, только дойди, хорошо?

— Хорошо, — киваю я и резко просыпаюсь.

Малышки ещё спят, а я припоминаю Тридевятое, понимая, что Сашка там совсем один, а вдвоём мы много наворотить сможем, так что не страшно мне то Тридевятое. Думаю, нужно дождаться. На душе моей так вдруг тоскливо становится… Хочется почувствовать руки мамы, настоящей мамы, но нет её у меня… Поскорее бы к Сашке уйти.

— С вами хотят поговорить, — слышу я голос Фрица.

— Что ж фашистам этим неймётся? — вздыхаю я. — Включай давай.

Я помню все свои жизни: и институтки, и малышки, и меня самой. Так вот, институтка из Смольного Императора, разумеется, видела, да и не раз, даже вживую, поэтому представшая передо мной на экране несуразица сначала заставляет прыснуть, а потом расхохотаться. Я просто даже ничего сказать не могу — меня смех душит чуть ли не до истерики.

Передо мной на этом самом экране стоит Император Всероссийский с бессмысленными глазами, на голове у него фуражка с красной звездой, а во рту трубка. Я от такого зрелища даже вздохнуть не могу — меня всю скручивает от смеха. Проснувшиеся доченьки звонко смеются вместе с мамой, экран при этом медленно гаснет. Интересно, что фрицы хотели этим изображением продемонстрировать.

— Почему вы смеётесь? — раздаётся голос, но совсем не Фрица, а чей-то другой.

— Император Всероссийский… Ха-ха-ха! В красноармейской фуражке! Ой, не могу! — отвечаю я ему. — Фриц, отключи их, пока я от смеха не умерла!

Я с трудом, прихихикивая, прихожу в себя. Это же надо, эдакую несуразность сотворить! Фрицы есть фрицы, что с них взять? Нелюди же…

На самом деле, ситуация напоминает пат в шахматах — я никогда не поверю фрицам, но запасы еды рано или поздно закончатся. И что тогда? Тогда придётся идти на прорыв, потому что взять нас измором у подлого врага не получится. Может быть, до тех пор из школы придут, а с Сашкой мы много чего сделать сможем. Надо просто надеяться на то, что местные фрицы не смогут нас как-то отравить, кстати.

— Фриц, а газом нас отравить не могут? Усыпить или убить? — интересуюсь я у бестелесного духа, и в этот момент что-то начинает жужжать.

— Атмосфера изолирована, — докладывает он.

Это же значит, что не могут, правильно?

Девочки мои гоняются друг за другом по разбросанным подушкам, играют и веселятся, постоянно оглядываясь на меня. Но видя, что мама никуда не делась, продолжают играть. Они у меня вымытые уже, да и я тоже, поэтому и резвятся, наверное. Воду они очень любят, что Мариша, что Маруся, а ушки во время мытья сами прижимают к голове так, что и не разглядишь. В это время с экрана меня то пытаются убедить, то напугать, как они считают, вот только нет в этих речах настоящей ласки.

— Почему ты нам не веришь? — очередной фриц мужского пола с интересом смотрит на меня. Как на редкое насекомое, по-моему.

— Вы лжёте, — объясняю я ему спокойным тоном. — Вы хотите меня обмануть и сделать плохо малышкам. Как всегда делали.

— Но как тебя убедить, что это не так⁈ — вопрошает он, а я вижу злость в его глазах.

— Ты думаешь, гнида фашистская, ребёнка легко обмануть? — негромко спрашиваю я. — Ребёнка, видевшего Майданек? Смотревшего в глаза мёртвой мамы? Ты, тварь, считаешь, что я всё забыла⁈

И я рассказываю этому нелюдю, какой бывает мама. На что она готова ради своего ребёнка, как закрывает и защищает. И какими бывают они — фашисты поганые. И с каждым моим словом эта тварь становится всё белее, он понимает: я всё помню, всё-всё! И пока бьётся моё сердце, буду их ненавидеть всей душой. Экран гаснет на середине моей фразы и больше не загорается, а я давлю в себе желание его разбить. Я злюсь, конечно, не в силах сдержаться, а ещё мне очень хочется плакать. Обнять кого-нибудь и плакать, потому что сил моих нет! Совсем нет сил, как будто выматывают меня эти поганые фашисты.

И тут прямо посреди комнаты вдруг возникают двое. Мужчина и женщина появляются прямо из воздуха, они одеты в старорусские наряды. Малышки мои, взвизгнув, прячутся за мамой, а я… Я не чувствую в них врага. Всей душой, всем телом ощущаю я близкого мне человека, родного, и от этого просто теряюсь, потому что нужно же маленьких защитить. Одно ясно — это не фрицы, но вот кто они?

— Здравствуй, Лада, — очень ласково, совсем как мама Лида, здоровается со мной женщина. Я даже интонации узнаю, но борюсь с собой, чтобы не сделать шага к ней.

— Кто вы? — спрашиваю я, не понимая своих реакций, но сразу же предупреждаю. — Я не отдам вам малышек!

Они какие-то очень добрые, по моему внутреннему ощущению, но верить я не тороплюсь, хотя почему-то очень хочется. Всей душой хочется поверить, и причину этого желания я не понимаю. Но женщина так ласково смотрит, как фрицы просто не умеют!

— Меня зовут Велеславой, Ладушка, — мягко произносит она, улыбаясь мне так же, как умела только мама. — Это муж мой, Станислав. Мы пришли пригласить тебя в школу Ведовства.

— Знаю я эту вашу школу, — отвечаю я ей, не успев даже ничего сообразить, изнутри просто бешенство поднимается, потому что школу я помню. — Чуть что не по-вашему — и спать на животе! Не пойду! Не заставите! Вы сделаете плохо детям!

Я готова драться, будто и забыв всё то, что Сашка во сне говорил, но бить моих малышек я не дам, никому и никогда! На меня смотрят с сочувствием, и есть что-то очень знакомое в этом взгляде. Я уже почти готова к бою, но тут удивляется Станислав.

— Ты уже однажды проходила Путь? — интересуется он, кивнув Велеславе. — С тех пор многое изменилось, Лада. Детей бить нельзя, да и никто не отнимет детей у мамы.

Он что? Он понимает, что малышки мои? Я испытующе смотрю ему в глаза, боясь поверить и так желая этого. А в его взгляде ласка, сочувствие какое-то, доброта. Фрицы так смотреть просто не умеют, особенно на таких, как я. И я… Я не могу удержаться…

— Ты понял… — тихо говорю я ему, но мне всё равно нужны гарантии. — Как я могу быть уверена, что ты правду говоришь?

Он задумывается, а Велеслава делает шаг ко мне. Она присаживается на колено, заглядывая мне в глаза, и я вдруг чувствую себя так, как будто мама Лида рядом. Она хорошая, добрая, я всей душой чувствую это, едва справляясь со слезами. И тут Велеслава обнимает меня, буквально заворачивая в своё тепло. Этого я уже выдержать не могу, сразу же заплакав. Мамин плач подхватывают и Маруся с Маришей, но я просто не могу остановиться, потому что… Это мама… Я просто чувствую всей собой — за мной мама пришла! Мама!

Она шепчет мне на ушко, что больше никто и никогда меня не ударит, не сделает плохо малышкам, не бросит, и я… Я верю ей! Я не знаю, почему, но верю всей душой, она не обманет!

— Я не знаю, отчего верю тебе… — признаюсь я ей. — Но я верю! Если ты предашь…

— Я никогда не предам доченьку, — отвечает мне… мама?

Это невозможно, просто невыразимо, необъяснимо, но я понимаю, что меня держит в руках мама. Настоящая мама! Как мама Лида! И я вцепляюсь в неё изо всех сил в страхе, что она исчезнет, а малышки цепляются за меня, но уже не плачут, поняв, мама не от боли плачет.

Мы на подушках сидим, я зацеловываю моих уже начавших улыбаться доченек, а мамочка и… папочка? Господи, у меня есть мама и папа, я чувствую это. Я ощущаю Велеславу родной, и Станислава тоже, а мои маленькие льнут ко мне, ничуть не опасаясь их. Значит, всё правильно? Всё так и должно быть?

— Пойдём домой, доченька, — мягко говорит мне мамочка, на что я киваю.

Я объясняю малышкам, что мы идём домой, прочь из этого места, полного фрицев, и папа поднимает брови, а потом вглядывается в мой комбинезон и кивает, он всё-всё понимает, я уверена в этом. Только как же мы пойдём, ведь доченьки маленькие ещё, а по дороге далеко идти.

— Малышки на дедушке поедут, — хихикает мама, всё поняв даже без моего вопроса. Она действительно мама, потому что очень понимающая, ласковая, правильная. Не такая, как эти фашисты.

Маруся и Мариша совсем против рук Станислава не возражают, удобно на них устроившись, а мама становится напротив стены. Господи, мама! Как долго я мечтала о ней, представляя её именно такой — необыкновенной, любящей, всё понимающей. А то, что она меня любит, просто чувствуется всей моей душой. Мама мне чуть улыбается и…

— Да откроется Путь! — она троекратно хлопает в ладоши, и на стене открывается неведомо откуда взявшаяся там дверь.

Я прижимаюсь к маме, взявшей меня за руку, и вместе с ней делаю первый шаг на упругую чёрную дорогу среди звёзд. Я делаю шаг в новую жизнь, в которой у меня есть мама. И папа тоже есть. И двое моих бесконечно любимых малышек. Дорога чуть пружинит под ногами, а я улыбаюсь. Мама…

За дверью обнаруживается уже знакомый мне старичок. С прошлого раза знакомый, поэтому я от него сначала шарахаюсь, но потом беру себя в руки и величаво киваю. Мама выглядит обеспокоенной, но не слишком, а малышки смотрят вокруг во все глаза.

— С возвращением, княжна, — улыбается мне этот одетый в несуразный камзол старичок.

— Княжна… — хмыкает папа. — И Герой Советского Союза одновременно. Да, непростая у нас доченька, только она уже не княжна.

— Я вижу, — улыбается знакомый мне привратник. — Добро пожаловать домой, царевна.

— С чего это я царевна? — удивляюсь я этому именованию.

— Тебе мама попозже расскажет, — папина улыбка какая-то очень загадочная. — Поехали домой, малыши.

Ну позже, так позже, я не против. Помня, что было в прошлый раз, я уже делаю шаг в сторону комнаты, приветливо распахнувшей дверь навстречу, но мама качает головой, и мы вдруг оказываемся… На лестнице, кажется. Меня так же за руку ведут вниз, а мимо пробегают весёлые — я вижу же, что весёлые — девочки и мальчики. Нет флёра боли, нет страха, не чувствую я его.

— Детей бить Милалика запретила, — объясняет мне мама.

— Та самая Милалика, которую нелюди убили? — интересуюсь я.

— Да, маленькая, — кивает она мне. — Вот как вернулась, так сразу и запретила, так что ни тебе, ни малышкам ничего не угрожает.

— Счастье какое, — улыбаюсь я, помня, что тут было в прошлый раз. — Ой, а Марья, она…

— Какая Марья? — удивляется она, но тут папа что-то показывает рукой, на что мамочка хихикает. — Ах, та Марья! Та Марья, доченька, на колу упокоилась давно.

Чудо какое. И Марью казнили, и детей не бьют. Поверить в это трудно, но я постараюсь. Главное, чтобы никто не тронул моих малышек, а остальное всё неважно. С остальным я справлюсь, и не с таким справлялись. Я спускаюсь по лестнице, посматривая по сторонам, потому что Сашка же, как я Сашку узнаю? Но это оказывается совсем не нужно, потому что его первыми видят мои малышки.

— Па-па! Па-па! — кричат они, протягивая руки куда-то налево.

Я поворачиваю голову — и мир исчезает, потому что там мой Сашка. Я выпускаю руку мамы и иду туда, где стоит хорошо знакомый мне мальчик с такой Сашкиной улыбкой. Я визжу от счастья, влетая в его объятия.

— Сашка! Сашка! Живой! — целую его лицо, а малышки тянутся к нам.

Мама и папа подходят поближе, но не мешают нам обниматься, как будто понимая нас сейчас. Нет, они точно нас понимают, ведь иначе быть не может! Я целую лицо такого родного человека, однажды, казалось бы, уже потерянного навсегда и приходившего только во снах.

— Вот ты кого ждал, — слышу я голос, идущий откуда-то сбоку, но не реагирую на него.

— Здравствуй, Яга! — реагирует мамочка. — Видишь, доченька у меня есть, и, видимо, сыночек?

— Абсолютно точно есть, — я слышу улыбку и наконец поворачиваюсь, чтобы увидеть женщину лет сорока, тепло смотрящую на нас. — Он не принимал никого, ждал, — продолжает она свою речь, — и дождался.

— Мамочка, папочка, — поворачиваюсь я к родителям. — Познакомьтесь, это Сашка, он мой муж!

— Па-па! — подтверждают малышки, заставляя всех улыбаться.

— Муж, значит, — хмыкает Яга. — Тогда запираю я тебя до осьмнадцати лет, дабы не женихались раньше времени.

— Благодарим тебя, Яга, — улыбается мамочка, хоть я и не понимаю, что сделала названная Ягой, но тоже благодарю — от меня не убудет.

Нас ждёт вовсе не знакомая печь, а целая карета, без лошадей, правда, но карета, в которую мы все и умещаемся. Сашка и я, сцепившись руками, доченьки мои, родителей оккупировавшие, мама с папой по обе стороны. И такой я себя чувствую счастливой, что и не рассказать, просто слов у меня таких нет.

— Сашка, как ты посмел погибнуть? Я же чуть не умерла! — пеняю я мужу, на что он просто улыбается мне в ответ.

— Вы были… — папа будто задумывается, но потом спрашивает: — Кем?

— Мы истребители, — спокойно отвечает муж. — Ну, любимая моя ещё и «ночной ведьмой» побывала, да?

— Да, — улыбаюсь я ему в ответ. — Но сейчас же всё позади?

И мамочка говорит, что всё действительно позади. А ещё я вижу, что Сашка принимает наших родителей. Теперь уже ничего не страшно, потому что я верю: если что — мама защитит. И папа защитит, потому что так правильно. Несмотря на то, что прошлый опыт был у меня так себе, но сейчас-то совершенно точно всё в порядке будет. Почему-то я абсолютно верю маминым словам, да и сама уже уверена, что всё позади, хотя…

Карета подъезжает к большому дому, недалеко от которого марширует дерево. Вот уж чудо чудное и диво дивное. Мамочка выходит из кареты, за ней поспеваем и все мы, при этом Маруся и Мариша залезают на… на дедушку, получается. Мне немного боязно, просто от неизвестности, но я держу себя в руках.

— С прибавлением вы, я вижу, — встречает нас статная женщина, но не страшная совсем, на мой взгляд.

— Ой, мама! — хихикает мамочка. — Вот познакомься, это у нас младшая Ладушка, и муж её, Саша. И котята её, а как зовут их, нам сейчас доченька расскажет.

— Мариша, — я глажу доченек по головам, что им очень нравится, — и Маруся. Они маленькие совсем, недавно только глазки открыли. Очень любимые мои девочки.

— А меня можешь звать бабушкой, — улыбается мне мама Велеславы, которая мама. — Дед скоро вернётся, тоже порадуется. Старшая наша Ладушка обещала к вечеру быть.

— Так что Ладушек у нас теперь двое будет, — возвращает ей улыбку мамочка. — Деток надо покормить, расспросить, а там и помыть, наверное.

— Малышек ещё к горшку приучать надо будет, — комментирую я, — потому что не учили их ничему фрицы поганые.

— Расскажешь попозже, — просит меня папа, — всю свою историю, потому что она может оказаться очень непростой.

— Хорошо, папочка, — киваю я, вздохнув.

Нас усаживают за стол, на котором блюд столько, сколько я в жизни своей не видела, и частично они незнакомые, что меня пугает. Поднимаются откуда-то из подсознания старые страхи, но Сашка это как-то сразу видит и успокаивает меня, объясняя при этом мамочке, что мы вот эти блюда вообще никогда в жизни не видели и как их есть, даже не представляем себе. Я понимаю, что бабушка расстаралась, но просто страшно вдруг становится что-то не так сделать.

— Ладушка побывала в Тридевятом, когда сестрёнки ещё не было, — не очень понятно объясняет бабушке мама, на что та просто кивает с улыбкой.

Мамочка очень ласково начинает рассказывать мне, как называются разложенные перед нами яства, как их правильно едят, при этом Маруся и Мариша ложку совсем не хватают, только оглядывают любопытными глазками убранство. А тут действительно есть, на что посмотреть, столовая выглядит очень празднично… Это ведь столовая? Надо мамочку спросить…

Какая семья у нас огромная, получается.

Мои выкупанные доченьки, переодетые в трусики и маечки, спят уже. Бельё у них специальное, мамочка говорит, оно типа подгузников, потому само справится со всеми проблемами, а с утра мы их будем учить на горшок проситься. День у нас был очень динамичным, получается, несмотря даже на то, что мы поспали пару раз, но там часов не было, освещение не менялось, так что и не знаю даже. Маленькие мои спят с радостью, улыбаясь солнечно, а мы с Сашкой за столом сидим.

И рядом с нами мамочка, папочка, тётя Мира, а вот тёзка моя, получается, сестра, бабушка, дедушка, я просто теряюсь в них всех. Они внимательно слушают меня, потому что я начинаю с самого начала — от жизни институтки Смольного. Я рассказываю о голоде, холоде, унижениях и издевательствах. О страхе постоянном и о том, что со мной сделали. А ещё — зачем сделали именно так. Теперь-то я всё знаю, потому что дядя Виталий все подробности раскопал.

Затем следует история восьмилетней Лады. Я рассказываю о сожжённых людях, партизанском отряде, маме Лиде, тёте Зине, тёте Ире, товарище комиссаре. О каждом из них — как они жили, как боролись и как погибли. И о Майданеке, конечно, тоже.

— Для неё та мама, из партизан, — эталон, — замечает бабушка, на что мама кивает.

— Страшная война была тогда, мамочка, — вздыхает она и обращается ко мне. — Марья тебя прямо из лагеря забрала?

— Да, мама, — киваю я.

Я рассказываю о первых днях в школе, о том, как было… никак. После смерти мамы, после лагеря я… И она понимает меня, прижимая к себе. Я рассказываю, как меня убили, тут плачут все женщины семьи, желая обнять и утешить. Ну а потом — новая жизнь. И война.

— Когда Сашка… Когда его не стало, я будто умерла, — признаюсь я, на что кивает уже папа, посматривая на маму.

— Она княжной была, — медленно говорит мама. — Значит, в случае чего имела права на престол, понимаешь?

— Потому её и убили, — кивает папочка. — Чтобы не смела претендовать… Понятно всё. Этого уже нет, доченька, — объясняет он мне.

А затем бабушка рассказывает мне, почему я царевна. Оказывается, мамочка после смерти здесь выдала себя за Милалику. Царевна смогла вернуться, а мамочку убивали изо всех сил, много-много раз, пока, наконец, она не смогла вернуться. Ну и старшая моя сестра к ней сквозь миры пробилась. А я… получается, меня убивали потому, что я была княжной. Но Милалика правит железной рукой, поэтому ничего плохого уже произойти не может.

— Но как же, а аптекарь, что отравить хотел? А обережник? А трактир? — не понимаю я, и тут папа становится очень серьёзным. Да и дедушка очень внимательно слушает, а потом они кивают друг другу, потянувшись за какой-то тарелкой.

Папа кладёт яблоко на край тарелки, толкая его пальцем затем. Яблоко начинает катиться по ободу, я же заворожённо слежу за ним, потому что, получается, как в сказках тёти Зины. При этом папа начинает что-то в тарелку прямо говорить, что меня удивляет запредельно.

— Завтра во дворец съездим, — сообщает мне он, когда яблоко останавливается. — Сегодня вы уже слишком усталые.

— Стас! — зовёт папу мамочка. — Надо будет посмотреть тот мир, откуда мы доченьку привели, Кощей же обещал, что нет кошмаров уже, а у неё там враги вокруг…

— Посмотрим, — кивает он. — Тот мир фиксирован и от нас не убежит, поэтому детей сейчас спать, а завтра будем разбираться.

Спать, особенно с Сашкой, я согласна, но сначала надо принять душ хотя бы. Мне десять лет, но помыться вечером, если есть такая возможность, надо. Я так привыкла, так что просто жалобно смотрю на улыбнувшуюся маму.

— Пойдём, — предлагает она мне, на что я киваю и прошу Сашку подождать.

Вот в душе я обнаруживаю необычность. Строение у меня изменилось, мягко говоря, так что дети теперь под вопросом. Этого факта я пугаюсь, отчего зову маму, коей сразу же демонстрирую, что меня пугает.

— А, — улыбается она, — это тебя Яга заперла, — объясняет она мне. — До восемнадцати ничего не будет, а потом уже появится, когда рожать безопасно, понимаешь?

Я ошарашена просто, потому что подобного вообще не ожидала. Но это значит, что держаться изо всех сил не надо будет, потому что Яга защитила меня даже от самой себя, что, честно говоря, меня радует. Значит, можно не опасаться, что у меня, как девчонки говорили, «крышу снесёт». Вот и хорошо.

Я укладываюсь спать, обнимая Сашку, доченьки в кроватке рядом в обнимку спят, на душе так спокойно, радостно, как никогда, почитай, и не было. Кажется, война осталась за спиной, фашисты — в другом уже мире. Чего они хотели от меня? При этом они явно поняли, что я из их прошлого, но изобразить такую пародию на Императора — это я не знаю, кем надо быть.

Я закрываю глаза, проваливаясь в сон. Мне кажется, теперь уже ничего сниться не будет, потому что мы же уже вместе, но не тут-то было. Увидев плотную группу детей и даже взрослых, я моментально прячу малышек за спину. При этом взрослая женщина явно удивляется, делая большие глаза. Она явно что-то понимает, оглядывая нас с Сашкой с совершенно ошарашенным видом.

— Серёжа, — произносит она. — Ты это тоже видишь?

— Двое оф… а нет, командиров той войны, — задумчиво отвечает ей мужчина. — Герои, между прочим, и двое детей. Что не так?

Я оглядываю нас с Сашкой. Всё правильно — на нас наша лётная форма, петлицы правильные, ордена. Что их так удивило? Обернувшись к детям, присаживаюсь, чтобы успокоить не ожидавших такого столпотворения котят. Пока взрослые не нападают, они не важны, а важны только мои маленькие.

— Алёнка! — зовёт названный Серёжей. — Глянь-ка!

Я оборачиваюсь и вижу женщину с кошачьими ушами на голове, удивлённо разглядывающую малышей, цепляющихся за меня. Наверное, её Алёной назвали, я не уверена, но в любом случае, никому не позволю подойти к детям, выглядящим здесь годовалыми.

— Котята маленькие совсем, — сообщает женщина с кошачьими ушами. — Но девочка — их мама. Это совершенно точно. Кто ты, девочка?

— Княжна Лада, — отвечаю я, а потом задумываюсь, не понимая, почему я не по званию представилась. — Ой, мама же сказала, что царевна уже! — спохватываюсь я.

— Мама? — удивляется та, первая женщина. — Интересное кино…

Мы знакомимся, оказывается, она царица Милалика, Алёна — её дочь, а Сергей — муж. Они очень удивлены нашему появлению, но и рады, поэтому мы разговариваем всю ночь, а других детей забирает кто-то, назвавшийся Ригером, не знаю, что это такое.

Тот факт, что сестрёнка не одна вернулась, до меня довели. История дочки её новой требует, по мнению Станислава, нашего внимания, да и Серёжа заинтересовался, потому мы её ждём, конечно. Но вот произошедшего во сне я никак не ожидаю, потому что в обычном классе вдруг появляются четверо: двое подростков в очень специфической униформе с орденами и два маленьких котёнка.

Вот эта форма меня с ходу смущает. Несмотря на прошедшее время, историю той страны я помню, потому форму узнаю — до сорок третьего года. И вот такой иконостас вызывает сомнение, хотя это точно их ордена, иначе быть не может просто по самой сути наших снов. Через некоторое время я понимаю — это и есть моя племянница новообретённая, но при этом она ещё и княжна, что само по себе интересно.

— Котята её мамой принимают, — сообщает мне Алёнка, — это очень многое значит, мама. Мы видели такие расы…

Мы действительно многие расы в наших снах видели, поэтому дочка знает, что говорит. Надо будет поутру всё семейство к нам забрать — посмотреть вживую, хотя я бы и сама приехала, но я во дворце нужна чуть ли не постоянно. Именно поэтому я прошу мастера забрать класс, а сама с семейством усаживаюсь, чтобы выслушать детей.

История институтки из Смольного не самая весёлая. Да и не знала я раньше, как им жилось, не интересовала меня эта тема. Избиение в стенах института — это было, кстати, возможно, просто не афишировалось, так что тут я верю. Вот она погибает и попадает на двадцать пять лет вперёд. Вот тут мне кажется непонятной точка — девочка ведь не осознаёт ничего, да и Кощей обещал же.

Услышав о Марье, я всё понимаю — эту гадину я помню. На всю жизнь запомнилась… Скольких она сломала, даже сосчитать сложно. Как мы все намучились с пугающимися всего девочками, кроме, пожалуй, одной — Дианой её, кажется, звали — вот там был кремень. Девочка почти ходить не могла, дрожала вся, но держалась. Да, тяжёлое время было…

— Стоп, — командует Серёжа, останавливая Ладу, — так племяшку зовут. — Что тебе аптекарь насоветовал? — негромко интересуется он.

Услышав названия, я в первый момент не понимаю, почему муж злиться начинает. Но он объясняет мне, что будет, если отвар с белладонной пить, а снадобьем свежие синяки мазать. Тут я понимаю — мы аптекарей упустили! Не только же лекари лечат, аптекари со своим бесконечно важным мнением лезут куда ни попадя.

— Муж мой, а аптекари какой тест проходят? — интересуюсь я у Серёжи, ведь он точно всё помнит.

— Стандартный, — хмуро сообщает мне он. — Нужно будет контрольную закупку по аптекам провести.

Отмечаю себе этот факт, подавая знак племяннице говорить дальше. А дальше её забили до смерти, сердце-то слабое было после смерти мамы да концлагеря, навсегда в душе оставшегося. И вот оказывается она в Изначальном, по идее, мире, только не совсем он мне кажется Изначальным.

— Сны были не только у тебя? — интересуюсь я у Лады, гладящей своих котят.

— Товарищ Берия в сорок третьем, кажется, сказал, что у всего руководства, — всхлипывает племянница.

— Такие тяжёлые воспоминания? — интересуюсь я.

— Сашка погиб… — шепчет она, попадая в объятия своего истинного.

— Надо демиургов подёргать, — замечает Серёжа. — Так, чтобы сны совсем у всех, это необычно.

Ну, сказано — сделано, потому как мы сейчас в Академии Сна и Грёз и ничего невозможного для нас просто не существует. Именно поэтому я приглашаю новообретённых родственников за мной, чтобы отправиться в переговорную комнату. С демиургами не всё просто, но канал связи есть, ибо не первый раз общаемся. Вот кажется мне, что из истории о тотальных снах торчат чьи-то ушки, надо и демиургов спросить, может, и действительно пошалил кто.

Удивлённая Лада тем не менее движется за нами вместе с мужем и детьми. Второй «изначальный» очень уж странным кажется, такого просто не бывает, да и некоторые ордена по годам не соответствуют. Я точно знаю, что в сорок третьем таких не было, значит, получается, смешение времен, а это очень опасно, насколько я помню. Значит, разбираться надо прямо сейчас.

— Тут у нас переговорная комната, — объясняю я детям. — Так как мы во сне, то выглядеть она может как угодно, именно поэтому описать вы её не можете.

— Интересно как! — признаётся Лада. Совсем ребёнок ещё…

Я посылаю вызов, визуализируя зеркало — мне так комфортнее. Получается висящее посреди едва заметной белой дымки зеркало, а нас самих окружает ночь. А всё потому, что кто-то ленится переговорку нормально оформить! Ладно, сейчас речь о другом…

— Здравствуй, Света! — улыбаюсь я женщине по ту сторону миров. — Как у вас дела?

— Милалика и её вежливость, — констатирует светловолосая всесильная женщина. — Ректор у нас к себе воззвал и завис в рекурсии, поэтому я пока за него. Что случилось?

Я рассказываю о жизни племянницы, выдвигая осторожную версию о чьей-то шалости и прося выяснить, был ли мир изначальным. Потому что если был, то нас вскорости ожидает в Академии явление большой толпы людей, к которым я сложно отношусь, всё-таки обучение в таком случае необходимо. А представить, как я буду обучать снохождению товарища Берию, я не могу — воображение пасует.

Светлана кивает мне, она и сама всё отлично понимает. Хождение во снах — штука не самая простая и является редким даром, а при такой массовости…

— Лада, — обращается к моей племяшке демиург, — вспомни подробно свой мир, в котором ты с Сашей познакомилась, пожалуйста.

Лада кивает и сосредотачивается, её котята прыгают вокруг мамы, при этом создавая своей силой что-то похожее на детский городок. Яге со временем весело будет — сильные малышки у племянницы, сильные. Светлана благодарно кивает, после чего начинает что-то делать руками, затем лишь хмыкнув.

Я уже вижу и сама, ведь она отматывает историю мира. Девочку принесло именно в этот мир из-за Александра — истинная пара, так что само собой разумеется.

— А вот и наши хулиганки, — замечает Светлана, показывая пальцем на двух девушек, что-то увлечённо делавших с шаром мира.

— Мию я узнала, — сообщаю ей. — А вторая кто?

— А вторая у нас Лия, — задумчиво говорит мне демиург.

Она рассказывает мне то, что видно уже и так: девушки нашалили, поэтому мир Лады стал так называемым «альтернативным», то есть существовал на границе нереальности. Это, в свою очередь, значит, что товарищу Сталину лекции читать не надо. Хоть что-то хорошо.

Утро моё начинается в этот раз вовсе не с обычных дел. В первую очередь я хочу выяснить, что именно случилось у племяшки в переходном мире, благо возможность просмотреть историю нам Кощей сделал. Понадобилось это однажды… В общем, очень сильно понадобилось — очень уж ребёнок всего боялся. Так вот, так как Ладу привели буквально вчера, то развеяться мир не успел, а только замер.

— Серёжа, давай историю отмотаем? — предлагаю я мужу, едва лишь поднявшись — свербит у меня что-то. — Что-то не так в переходном было у неё.

— Ну, давай посмотрим, — соглашается он, потягиваясь. — Сестра твоя с новообретёнными к обеду приедут только, так что вполне можно и посмотреть. И подумать, что делать, потому что детям-то в школу, как малышки без них?

— Алёнку надо спросить, — пожимаю я плечами. — Доченька точно знает, смогут ли малыши пару часов без мамы обойтись.

— Отличная идея, — кивает Сергей, двигаясь в сторону «белой» гостиной, где находится нужный нам оберег.

— Понимаешь, — пытаюсь объяснить я ему, — получается, что либо люди что-то неправильно оценили, либо ещё чего, но не будь корабля, детей бы сломали. Поэтому я хочу знать, кто это у нас такой изобретательный.

Муж мой кивает, потому как думает ровно о том же. Время, когда проходящих эти выдуманные миры именно целенаправленно ломали, прошло, и, если вдруг всё повторяется, нужно быстро найти того, кто сумел такое сотворить, дабы другие дети не пострадали. Тут ещё нужно учитывать, что Лада смотрит на мир сквозь призму той войны. В ней жива ещё память малышки, чей мир обрушился при виде мёртвой мамы, так что варианты возможны разные.

— Интересно как… — заявляет Серёжа, вызывая историю мира, через который племянница моя прошла. — Мир не развеялся и не остановился, представляешь?

— Так себе новость, — реагирую я, на что он кивает, потому что, получается, нарушен основной принцип переходных миров. — Так, сначала смотрим историю, а потом выясняем, чего это он. И тогда уже Кощея позовём.

Кощей необходим, если происходит непонятное и для переходных миров необъяснимое. Они все созданные, описанные, часто вкривь и вкось, людьми изначального мира, именно поэтому самостоятельно развиваться не могут. Как мультфильм — выключили экран, и всё, замерло действие. А тут получается загадка какая-то, и она мне не нравится.

Я вижу летящий почти по прямой небольшой космический корабль. Вижу корабли побольше, окружающие его, при этом всё происходит где-то между Землёй и Луной, что необычно. Если цивилизация космическая, то должны были перехватить раньше. А судя по котятам, цивилизация именно космическая. То есть что-то у меня не сходится. Ладно, послушаем, о чём говорят.

— Обнаружен спасательный корабль, — звучит механический голос. — На борту две инопланетные формы фауны и агрессивная особь.

— Дай связь, — просит мужской голос, а я хватаюсь за голову.

— Серёжа, у него форма тёмно-синяя, почти чёрная, — выдыхаю я, понимая, что произошло.

— То есть он априори враг, — кивает мне муж, всё отлично понимающий. — Поэтому любое выражение лица, любые интонации…

— Вот именно, — киваю я.

А люди, совершенно не умеющие работать с детьми, в это время пытаются наладить контакт с ребёнком, считающим их врагами. Они сначала приказывают, потом давят, затем уже начинают уговаривать, но всё тщетно. Девочка в любом жесте, в любой фразе видит агрессию. Это просто тупик.

— Им бы психолога позвать, но твердолобые, как все военные, — хмыкает Серёжа. — Ой, не-е-ет!

Это он видит попытку показать что-то несуразное. Девочка-то, конечно, расхохоталась, но при этом исчезли последние нотки уважения. Потому что Император Всероссийский был важен институтке, а за такое издевательство над красной звездой, да ещё и узнаваемая трубка… В общем, переговорщиков пора менять. Это мы с Серёжей понимаем оба.

— То есть специально не ломали, — замечает он. — Просто обычное головотяпство.

— Это хорошая новость, — киваю я, задумавшись. — Но почему мир не развеялся?

— Возможно, мы не всё заметили, — Серёжа начинает работать со слоями и проверяет до тех пор, пока не находит что-то необычное. — Смотри-ка, — показывает он мне.

Я рассматриваю картины, которые видит и Серёжа, отмечая счастливую жизнь наподобие советских фантастических книг, которые читала в детстве. Полный коммунизм, работают люди, улыбаются дети, школьники запускают что-то в космос. Полная идиллия, на первый взгляд, да и на второй, если честно. Но тут Серёжа что-то переключает, и…

— Индекс потенциальной агрессивности, — читает лекцию какой-то мужчина, одетый в комбинезон тёмно-синего цвета, — позволяет вовремя отделить потенциально дестабилизирующих членов общества с целью их дальнейшей изоляции и перевоспитания.

— Это он о чём? — не понимаю я, но муж с какой-то брезгливостью на лице кивает на оберег.

Я вижу маленькую ещё — года три — капризничающую девочку. Оттого, что всё происходит не по её желанию, она кидает игрушки, рычит и вообще ведёт себя… Нормально, на самом деле. Её мама, явно устав от этой истерики, куда-то звонит. Я не понимаю — зачем? Ребёнок пробует границы, это обычное дело же! Но приезжают уже знакомые нам люди в тёмно-синей форме, что-то делают с девочкой, и я замираю из-за того, что вижу. А вижу я такой же, как был у Лады, красный огонёк у самой шеи.

— То есть они пометили ребёнка как потенциально агрессивного, — сообщает мне Серёжа, — при этом забрав у спокойно реагирующей на этот факт матери.

— Знаешь… Лада права — нелюди они, — вздыхаю я, понимая, тем не менее, что, очнись малышка в теле неагрессивного ребёнка, была бы счастлива. — Что-то мне это напоминает…

— Ещё бы тебе это не напоминало… — вздыхает Серёжа, показывая мне девочку, чьё сердце от предательства мамы просто остановилось, и пошло снова, но в этом теле теперь уже совсем другая малышка.

— Понятно, почему не развеялся мир, — киваю я мужу. — Надо срочно с сестрой связаться, пусть заберёт малышку, пока её ещё раз не угробили.

С этим муж согласен, а я смотрю на такой счастливый для многих мир, становящийся сущим кошмаром для других. Нет, их не бьют, не унижают, но и не любят, отчего они, помнящие, что от них отказались собственные родители, просто не верят никому, да и жить особо не хотят. Значит, вроде бы построившие «счастливое будущее» люди ежедневно убивают детей. Вот такая, получается, обратная сторона коммунизма…

Тяжело вздохнув, я тянусь за блюдом, желая вызвать Велеславу, пока ещё не поздно.

Проснувшись, я некоторое время прихожу в себя. Ко снам с Сашкой я привыкла уже, а тут, получается, совсем новый опыт. Особенно учитывая то, что и малышки с нами путешествуют. Надо будет узнать, отчего так, потому что необычно же, наверное…

— Милая, вставай, — зовёт меня любимый муж. — Нам во дворец ещё сегодня, помнишь?

— Ой… — сообщаю я, пытаясь подняться.

Не тут-то было! Малышки мои за ночь, видимо, к маме переползли и теперь шалят изо всех своих детских сил. Девочки мои просто лапочки, я их так люблю! Поэтому некоторое время мы занимаемся тем, что шалим все вместе, поглядывая на нашего улыбающегося папку. Господи, Сашка живой… Живой! Живой! Родной мой, любимый! Я сейчас плакать буду!

— Не надо плакать, — говорит муж. Ну и что, что мы маленькие, он навсегда мой муж! — Малышки испугаются.

— Ладно, не буду, — тихо всхлипнув, отвечаю я. — Я такая счастливая, Сашка, просто не описать!

— И я, милая, — он обнимает нас всех, заставляя замереть в его руках. Чудо просто…

Затем мы поднимаемся, я иду умывать доченек, Сашка к нам присоединяется. Малышки сегодня молчаливые, но улыбаются так ярко, так светло, как только и могут счастливые дети. А ещё у меня странное предчувствие чего-то радостного, но необыкновенного. Наверное, это потому, что нас во дворец зовут. Всё-таки ещё со времён Смольного дворец — что-то необыкновенное.

Я одеваю малышек в платья, с вечера приготовленные, ну и сама, конечно. Как мне форма, на самом деле, надоела… И форма, и комбинезон этот, с нами сюда пришедший, поэтому платью я радуюсь от души. А Сашка в штаны свободные одет и рубашку. Здесь всегда лето, я помню это по прошлому разу, а в зимний сектор мы пока не поедем. Попозже, наверное… Ну, или как родители скажут.

— Доброе утро, — здороваемся мы хором, выходя к завтраку.

— Доброе утро, — улыбается мамочка так, что я чувствую, как меня буквально укутывают в тепло. — Хорошо ли спали?

— Ой, мамочка! — радуюсь я возможности рассказать. — Нам царица Милалика снилась! И царь ещё, и тётя Алёна! Она совсем как малышки, только большая уже!

— Прямо приснились? — удивляется мамочка, но в этот самый момент с тихим жужжанием начинает вибрировать давешняя тарелка, которая с яблоком.

Мама удивляется ещё сильнее, но яблоко по каёмочке запускает, чтобы потом негромко с кем-то переговорить. Она нахмуривается, о чём-то задумавшись, в этот момент входит и папа, сразу же принявшись нас четверых обнимать. Я вижу: он замечает, с кем мамочка разговаривает, но решает, скорее всего, что мы важнее. И это приятно просто до визга, честно говоря.

— Стас, — зовёт мама, закончив разговор, — нам нужно в тот же мир смотаться.

— Ну это логично, — кивает папочка. — Хотя мотив интересен, конечно, учитывая, что связалась аж Милалика…

— Дети у нас сноходцы, — сообщает мама, — все четверо. Поэтому вдвойне интересно.

— Корми наших особенных деток и пошли, — улыбается он, никак это заявление не прокомментировав. — Не просто так Милалика связалась.

Перед нами появляются оладьи. Я их помню, в партизанском отряде тётя Зина… В общем, помню я их, поэтому сразу же принимаюсь кормить моих очень удивлённых доченек. Никогда они такого блюда не видели, вот и удивились. А я объясняю Марусе и Марише, что это такое и почему оно вкусное. Доченьки с удовольствием просто слушают маму, ну и берут из моих рук еду, а Сашка решает похулиганить, кормя меня точно так же, как я маленьких. От этого мы все четверо улыбаемся.

— Дети, — обращается к нам мама, — мы с папой вас покинем на часок. Не плакать, договорились?

— Мы плакать уже не будем, — отвечаю я ей. — Мы счастливы, мамочка, очень-очень!

Я вижу, что её радуют мои слова, продолжая кормить малышек. Родители же очень быстро куда-то уходят, но я не расстраиваюсь — не зря же Её Величество с нами связалась? Значит, есть что-то важное. А раз есть важное, то нужно потерпеть без мамы. Ничего страшного в этом нет, так что я и не беспокоюсь.

Стоит закончиться завтраку, и я вывожу Маришку с Марусей на солнышко поиграть. Платья им при этом уже не нужны, зато важно голову прикрыть. Надеваю на них такие знакомые панамки — как до войны, и дальше мои малышки возятся с песком. Точнее, сначала мама показывает, затем заинтересованные малышки пытаются сами. Рядом садится и Сашка, начиная расспрашивать меня о том мире, из которого я и попала сюда.

— Ты понимаешь, — вздыхаю я, задумавшись, — вот сейчас, когда мы в безопасности, могу сказать, что странностей много.

— Каких, например? — интересуется муж.

— Ну, во-первых, со мной разговаривали жестковато, но ощущение такое, своеобразное… — я некоторое время пытаюсь сформулировать, но ассоциация приходит из первой ещё жизни. — Как с прокажённой, с некоторой брезгливой опаской.

— И это с ребёнком, находящимся в стрессовой ситуации, — хмыкает мой любимый. — А ещё?

— Во-вторых… Либо они привыкли говорить со мной именно так, — я задумываюсь, отвечая, — либо они фрицы. Я себя чувствовала… ну как тогда, когда меня… — я прерываюсь, пережидая слёзы. — При этом они были растеряны, по-моему.

— Возможно, у той, которой ты стала, был какой-то особый статус, — медленно произносит Сашка. — Служанка, рабыня или…

— … Заключённая, — заканчиваю я его мысль. — Тогда и поведение понятно.

Да, тогда совершенно ясно, почему они повели себя именно так, только мне от того не легче. А ещё я вдруг вспоминаю Машеньку, как она плакала, когда я с ней попрощалась. Сумел ли дядя Виталий согреть её? Или же нет? Тогда-то я была нацелена чётко на Сашку и не думала ни о ком, а должна была бы, ведь для Машеньки Лада была единственной. Жаль, что не воротишь ничего…

Я раздумываю, наблюдая за приближающейся к дому каретой. Как-то очень быстро родители обернулись, но, возможно, не слишком далеко ездили? Или же хитрость какую использовали, не более же двух часов прошло. И вот когда карета въезжает во двор, я встаю, чувствуя — прямо сейчас случится что-то очень важное. Котята мои тоже смотрят в ту сторону, Сашка напрягается, но из кареты в первый момент никто не показывается. И тогда я делаю шаг…

— Мама! Мама! — с этим громким криком из транспорта буквально вылетает кто-то, прыгнув на меня, отчего я чуть не падаю. — Я нашла тебя… — шепчет ребёнок, заливаясь слезами.

Я быстро осматриваю прыгнувшего на меня — это оказывается девочка, однако же мною никогда ранее не виданная, насколько я могу судить. Кто же ты, малышка?

Конечно же, я понимаю, кто меня мог назвать мамой. Ставшая трёхлетней Машенька смотрит на меня так, что ком в горле встаёт. Не смогла она без меня, вот и пошла вослед, чтобы стать дочкой, а не сестрой. Я всё понимаю, обнимая плачущих навзрыд девочек. Сестрёнки, конечно же, поддержали Машеньку, теперь у нас трое плачущих девочек, которых мы все и пытаемся успокоить. А я рассказываю о Машеньке, о том, какой она была, как ластилась ко мне, как боялась.

— Только что случилось с ней, я не знаю, — вздыхаю я.

— Понятно, что, — отвечает мне Сашка, — просто не выжила без тебя.

— Мир тот, в который вас занесло, — сообщает нам мама, пока муж вытирает носы и глазки наплакавшимся малышкам, — очень странно устроен. Детей могут пометить агрессивными, но не абы как — специальную службу вызывают родители. Так вот, когда родители готовы от ребёнка отказаться…

Мамочка не продолжает свою фразу, а я вдруг понимаю: за предательство родителей наказывают детей. Как будто им мало самого факта такого предательства — их просто выкидывают прочь из общества. А вот родителей никто не выкидывает, хотя за такое нужно на кол без разговоров!

— Такой мир должен быть уничтожен, — зло говорю я, прижимая к себе моих детей. Что-то мне говорит, что и с котятами не всё просто… На корабле места точно было достаточно.

— Уже, — коротко отвечает мне папочка. — Развеялся, как только забрали Младшенькую. Девочка не перенесла предательства мамы, вот на её место Машенька наша и пришла.

— Бр-р-р, — передёргиваюсь я, — не дай бог в такой «рай» ещё раз попасть.

— Это точно, — кивает мамочка. — А вам пора собираться, если малышки доплакали. Нас во дворце ждут.

— А где бабушка с дедушкой? — интересуюсь я, потому что с утра их не видела.

— Туда прямо подъедут, — улыбается папа. — Дела у них.

Ну дела так дела, у нас другие заботы — детей надо собрать, у нас их трое, хотя, положа руку на сердце, это у мамочки шестеро в результате получается. Хорошо, что старшая сестра моя уже большая. А мне десять, вроде бы, малышкам моим, для которых весь мир во мне сконцентрировался, по три. Их надо красиво одеть, расчесать, но сначала умыть, потому что наревелись же. Так что дел невпроворот.

Мамочка с ходу включается в эту кутерьму. Котята держатся единым фронтом, мгновенно приняв Машеньку, которая ещё проверяет, здесь ли мама. При этом глазки у неё жалобные, а мамочка мне вполголоса объясняет, что означает этот красный огонёк у самой шеи. Вроде бы «счастливое сообщество» вдруг предстаёт передо мной совсем с другой стороны — сущими зверьми. Хорошо, что родители успели забрать малышку до того, как ей сделали очень плохо.

Семья у нас вмиг становится очень большой, такой большой, что я даже не могу зачастую сообразить, кто где находится, но привыкну, наверное. Просто не было у меня такого никогда, а сейчас и бабушка с дедушкой, и мама, и сестрёнка, и тётя, и трое детей, и Сашка, и ещё же тётя Милалика, а у неё семья, по слухам, вообще огромная! А я раньше всё одна да одна, только вот Сашка и был, поэтому мне трудно сейчас очень, но я привыкну обязательно — это же такое счастье, когда семья большая!

— А мы в одну карету поместимся? — интересуюсь я у мамы.

— Поместимся, — улыбается она мне в ответ. — Нравится платье?

Платье у меня очень красивое — цвета морской волны, удобное, на меня прямо сшитое, хотя когда успели, я и не знаю. Кажется мне, что я не вчера обрела мамочку, а годы назад, настолько мне сейчас комфортно, а Сашка только улыбается. Я теряюсь в мамином тепле, а малышки льнут ко мне, и кажется мне, мы становимся единым целым.

В карету мы каким-то сказочным образом действительно все помещаемся. Мариша, Машенька и Маруся держатся за меня, не желая терять тактильный контакт, но так правильно, наверное, потому что старые страхи вылезают неожиданно совсем. В основном у Машеньки, конечно, ведь для котят я была изначально. А вот Машеньке непросто, она всё пытается рассказать, что случилось, но у неё просто слов не хватает, поэтому я её глажу, отчего она успокаивается.

— Ну, поехали, — сообщает папа, который малышкам дедушка, получается.

Карета начинает движение, а я смотрю в окно. Здесь мне всё кажется знакомым, ведь я видела город. При этом он какой-то неуловимо другой — больше улыбчивых лиц, дети гуляют по улицам, в глазах нет страха. Интересно, в школе тоже не наказывают? Верится с трудом, потому что я же помню Аспида… Вот отчество его уже подзабылось, но такую змеиную личность вряд ли перевоспитать можно. Ничего, если что, Сашка мой обещал всем устроить весёлую жизнь, поэтому я не волнуюсь уже.

Вот и дворец показался. В прошлый раз над ним будто чёрная дымка была, отчего я и приблизиться, по-моему, не рискнула, а вот сейчас, кажется, радостно сверкает он своими башнями, отчего даже улыбаться тянет. Я такая счастливая, на самом деле, просто слов нет. И кажется мне, ничего плохого случиться не может.

Карета останавливается, позволяя нам выскочить наружу, а там нас встречают… Множество взрослых, детей всех возрастов, они улыбаются нам, а мы им, конечно же. Двоих, стоящих рука об руку, я замечаю только чуть погодя. Они за руки держатся, и такое сияние от них исходит, что хочется даже зажмуриться. Надо будет потом спросить, кто это такие.

Нас ведут в большой зал, чем-то похожий на бальный, отчего внутри меня ёкает, и я снова становлюсь княжной. Старый страх поднимается из глубины души, именно не боли страх, а унижения какого-нибудь пообиднее. Но мамочка это как-то чувствует и сразу же обнимает меня, ну а затем малышки присоединяются и Сашка мой совершенно волшебный.

— Надо решить, как твоим детям в школу ходить, — обращается к маме царица. — Дети смогут без мамы и папы полдня посидеть?

— Как полдня? — удивляюсь я.

— Школа давно не тюрьма, — сообщает мне Милалика. — Дети приходят утром, уходят после обеда, и у каждого обязательно есть мама, ну и папа тоже.

— Ты волшебная… — шепчу я, чувствуя, что сейчас расплачусь. — Просто необыкновенная.

— Не надо плакать, — качает она головой. — Всё плохое уже закончилось. Плохие люди исчезли, и остались только хорошие.

— Дураков всё равно хватает, — мрачно говорит царь, который её муж, на что царица улыбается, обнимая его.

Нас всех рассаживают за столом, чтобы поговорить, ну и что-то важное рассказать. Моё внимание забирают малышки, поэтому я слушаю невнимательно, мне потом Сашка всё равно расскажет, что нужно будет. Вот!

Бал… Как давно совсем юная институтка мечтала о балах и том времени, когда можно будет поесть досыта! И вот теперь я снова юна, но уже не институтка, а любимая дочка и жена, как бы это странно ни звучало. Несмотря на то, что мы с Сашкой маленькие ещё, но то, что случилось в прошлом, останется с нами навсегда.

Тётя Милалика — она сама сказала так её называть — рассказала о том мире, где я Сашку встретила. Это не совсем реальный мир оказался, а какой-то «альтернативный», потому что там демиурги нашалили, но я всё равно благодарна им за Сашку. Не будь того мира, кто знает, встретились бы мы? Всё-таки «вторая» жизнь была у меня намного комфортнее первой.

Так вот, бал. В начале «учебного цикла» (что это такое, я пока не знаю), дают бал, где ученики и ученицы могут познакомиться, потанцевать, что-то обсудить. Такова традиция царства, поэтому у нас впереди бал. Вспоминая, как учили танцевать смолянок, я вздрагиваю, что замечает тётя Милалика, тут же улыбнувшись. Я получаю от неё книгу с описанием бальных традиций, и всё исчезает в вихре подготовки, большинства местных танцев я не знаю, а Сашка только вальс и умеет. А ещё платье надо же, и… и ему костюм, и малышек одеть, потому что мы все вместе едем. В общем, две недели очень насыщенные получаются. Зато танцевать нас мама учит! Очень по-доброму, без окриков, без палки, без злости… Это чудо просто для того, кто понимает.

— А теперь ножку вперёд — и величаво, как лебёдушка… — командует мамочка, и я слушаюсь ее, конечно.

Сашке намного тяжелее, ведь он-то школу Смольного не проходил, но я не хихикаю, потому что любимый же. Ну и малышки мои стараются за мамой повторять, и выглядит это одновременно забавно и мило. Мамочка им тоже помогает, отчего доченьки мои улыбаются очень радостно. И вот тут меня накрывает волной воспоминаний. Нет, вовсе не о Смольном институте вспоминается мне сейчас.

— А помнишь, как в сорок втором… — начинаю я. Сашка кивает, а мамочка включает вальс.

— Всё помню, родная, — отвечает мне любимый, подхватывая меня, и…

Звенит вальс, а мы кружимся в бальном зале нашего дома, позабыв обо всём. Мы кружимся, а мамочка улыбается, и только затем я понимаю — музыка та же. Точно та же, что звучала тогда в летнем лесочке у самого аэродрома. Волшебный, необыкновенный вальс, фронтовой… Мне кажется, вот сейчас взметнётся красная ракета и мы пойдём на взлёт, но это, конечно же, в прошлом. Всё уже в прошлом, кроме нас.

Это просто какое-то волшебство, но и оно рано или поздно заканчивается вместе с последними тактами музыки. Мы застываем в объятиях друг друга, совершенно не думая ни о чём. Счастье волной заполняет меня, заставляя жмуриться и улыбаться. Мне кажется, нет никого счастливее меня, но… Приходится расцепиться, чтобы продолжить уроки.

— Очень красивое зрелище, — сообщает мне мамочка. — А теперь собрались и на примерку поскакали!

Ой, платье же! И Сашкин костюм! Я почти опрометью спешу в гостиную, где уже ждут мастерицы, чтобы сделать из меня самую красивую девочку. Господи, я же так мечтала об этом всём! Какими же глупыми были мои детские мечты… Императора, как потом оказалось, убили, да и меня бы убили наверняка просто за то, что я княжна… Я знаю это — историю, спасибо дяде Виталию, очень хорошо знаю теперь. Именно поэтому ни о чём и не жалею. Всё было правильным.

Примерки, уроки танцев — всё пролетает, как один миг, и вот уже я, вспомнив всё то, чему когда-то учили, сижу в карете, отправляющейся на бал. Правда, сидеть так, как будто лом проглотила, я не могу — дети же. Машенька, Маруся, Мариша спокойно сидеть способны только на маме и папе, поэтому я их сейчас глажу, стараясь не зацепить украшения. Это обереги, на самом деле, но выглядят очень нарядно, и малышкам нравятся. Главное же, чтобы дети были в безопасности, накормленные и довольные.

Карета катится знакомым маршрутом, я прижимаюсь к Сашке и размышляю о том, сколько же испытаний было пройдено. Но на самом деле хоть немножечко тепла было в каждом эпизоде моей жизни. Пусть ненадолго, но бывало — значит, не всё так и плохо. И сны руководителей страны объяснились — демиурги нашалили. С моими же, Сашкиными и обеих малышек не всё так просто — это дар, оказывается. А вот Машенька в наших снах не участвует, и почему так — не знает никто. Но она не обижается, потому что доченьке нравится видеть просто красивые детские сны, постепенно забывая свою прошлую жизнь.

Скоро нам в школу, как там-то будет? Ведь испугаться я на самом деле могу, это от меня не зависит, а не дай бог я испугаюсь, так Сашка там всем головы посворачивает. Он у меня очень спокойный, но до поры до времени. Если его разозлить, то не остановить будет, так что и нечего злить нашего папку, он хороший. Всё, думаю, будет хорошо, потому что «плохо» не любит тётя Милалика, а злить царицу — себе дороже будет.

— О чём задумалась, доченька? — интересуется мамочка. — Нам пора!

Ой, я и не заметила… Карета стоит перед школой, а мне страшно. Поднимается откуда-то изнутри страх переступить этот порог. Кажется, шагну, и там опять Аспид, Марья, а всё, что было, просто сон. Но Сашка меня понимает, потому осторожно снимает с подножки кареты, помогая и малышкам вылезти.

— Ну что ты, родная? — тихо спрашивает он. — Я же рядом.

Да, он рядом, и мне уже ничего не страшно. Я выпрямляюсь, принимаю независимый вид и, как учили меня когда-то давно, вплываю в бальный зал. Зеркальные стены делают его будто больше, вокруг много детей всех возрастов, улыбающихся взрослых, звучит негромкая музыка, вдоль стен стоят столы, полные еды… Сразу же создаётся ощущение чего-то близкого.

А затем прибывают тётя и дядя вместе со всем семейством, и начинается бал. Тётя Милалика сначала, конечно, речь говорит о том, как здорово, что мы все здесь, как будто какой-то выбор есть, ведь бал — мероприятие обязательное. А вот потом начинаются танцы: первый тур, второй, я уже из сил выбиваюсь с непривычки, поэтому любимый отводит меня к столу — попить и перекусить.

И вот в тот самый момент, когда я проверяю, как дела у моих малышей, звучат первые звуки того самого вальса, фронтового. В круг выходят две или три даже пары, только очень взрослые они, а Сашка улыбается мне как-то очень весело, и… И мы кружимся в вальсе, как когда-то очень давно. Только нет сейчас уже войны, не сидят вокруг боевые друзья, но… Я счастлива! Я просто очень-очень счастлива, и это чувство останется со мной здесь навсегда!

Малышки соглашаются отпустить родителей. Машенька первая поддаётся на уговоры, Мариша и Маруся чуть погодя, но за это вытребывают себе петушка, чтобы не так грустно было ждать нас с Сашкой. На эту тему мамочка даже шутит, но с детьми играет с удовольствием. Мы пробуем для начала исчезнуть на час-другой; при этом малышки не беспокоятся, значит, можно попробовать и со школой. Тревожный оберег я, впрочем, с собой беру.

Сделанный по образу и подобию лекарских, он просто посылает сигнал, если что-то нехорошо. В таком случае мы сразу же узнаем и прибежим домой, потому что дети намного важнее всех школ, вместе взятых. И Сашка с этим согласен, и мамочка, и даже тётя Милалика! Хотя почему «даже»… Я вспоминаю — на балу она рассказывала об одной пожилой тёте, которую Марья в личные жертвы выбрала. Если меня она хотела поскорее убить — очень уж сильно я ей мешала, то Варвару просто мучила. При этом я не очень понимаю, что значит «мучила», но надеюсь никогда не узнать. Хотя смотрела та тётя на Милалику, как на святую…

Карета движется к школе, Сашка держит меня за руку, а перед глазами у меня встают картины прошлого: запуганные девочки, злые учителя, страх, витающий в столовой и на этажах… Опять поднимается ужас, хотя бал я пережила нормально, но то был бал, а теперь школа, и я её боюсь! Я забываю в этот момент, что бывало и страшнее, забываю атаки и ночные вылеты, забываю даже фашистов проклятых — мне страшно так, что и не рассказать, как именно.

Когда мы выходим из кареты, я едва держу себя в руках. С каждым шагом становится всё страшнее, отчего я, кажется, даже дрожать начинаю!

— Стоп! — командует Сашка, и я замираю прямо перед школьной дверью, не в силах заставить себя сделать шаг. — Что случилось, милая? — с тревогой спрашивает он меня.

— Не могу… страшно, — признаюсь я, едва сдерживая слёзы. — Я знаю, что всё изменилось и больно не будет, но мне просто очень страшно, понимаешь?

— Понимаю… — задумчиво отвечает любимый муж, обнимая меня. — Так дело не пойдёт, — заключает он.

Сашка задумывается, а я, пока не вижу страшную дверь, расслабляюсь в его руках. Мимо нас проходят другие ученики и ученицы, но стоит мне только посмотреть в сторону двери, и меня снова охватывает ужас. Эта дверь страшнее Майданека! Я совершенно не понимаю своих реакций, но при этом просто не могу туда войти, мне даже кажется, произойдёт что-то очень страшное, если я там окажусь.

— Поехали домой, — предлагает мне Сашка, мягко разворачивая в сторону кареты. — Дома разберёмся…

— А школа? — интересуюсь я, но в ответ муж коротко объясняет, куда может пойти школа, пока я так реагирую.

Я послушно иду в сторону кареты и спокойно залезаю внутрь, чтобы затем закрыть глаза и дать волю слезам. Это странно, потому что меня, конечно, забили, но я так не боялась тогда. Почему же сейчас у меня такой страх? Карета движется в обратный путь, а я не могу унять слёз, испугавшись теперь уже своего такого состояния.

— Успокаиваемся, — просит меня Сашка. — Малышки увидят — рёву будет…

Малышки действительно за маму очень испугаться могут. А мама их не может ходить в школу, потому что порог её переступить страшно. Совершенно необъяснимая у меня реакция, не понимаю я отчего. Ведь на балу я спокойно порог переступила, что же случилось теперь? Почему так реагирую?

Карета подъезжает к дому, я ещё дрожу, но слёзы унимаю. Встречает нас на пороге мамочка. Детей я не вижу, наверное, они внутри. Поэтому я сразу же попадаю в её объятия и снова не удерживаю слёз. Мама гладит меня, уговаривает, но не расспрашивает, как будто и так всё знает. Ну конечно, она знает! Ведь это же мама! Саша же коротко докладывает о произошедшем.

— Где-то так я и думала, — кивает ему она. — Не мог так просто пройти обряд, которым её убили.

— Но меня же забили просто? — удивляюсь я.

— Нет, доченька, — качает мамочка головой. — Тебя в жертву принесли чёрным обрядом, а то, что ты запомнила, было самым его началом.

— Самым началом… — шепчу я, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. — И что теперь?

— Теперь вы отдыхаете и возитесь с малышками, — объясняет она мне. — А потом посмотрим, что и как будет. Может, во сне вам чего подскажут.

Ой, точно, во сне же целая Академия есть, не может быть, чтобы у меня одной такое было. Значит, могут подсказать? Надо будет обязательно спросить, потому что совсем не учиться нельзя, а если я пока не могу в школу попасть, то это сразу же большая проблема. Я не боюсь учиться, но вот саму школу… Кто знает, что на самом деле со мной делали, раз я так внутренне боюсь?

Я вхожу в дом, моментально забывая о своих бедах и печалях, потому что на меня запрыгивают три успевших соскучиться чертёнка. Доченьки мои любимые, самые милые и хорошие моментально заставляют забыть о том, что я только что чего-то боялась и плакала. Я просто погружаюсь в весёлую игру с ними, а потом кормление, переодевание, гуляние… Забыв обо всём, я живу в этот момент, растворившись в тепле семьи.

— Значит, боится… — задумчиво произносит папа у меня за спиной, но я не отвлекаюсь, ведь мы в ладушки играем! — Что-то это мне напоминает…

Правда, что он имеет в виду, я только к вечеру узнаю, когда к нам в гости и царь с царицей приезжают, и Яга, и много ещё кого, отчего дома становится тесно и очень шумно, но нам шум нравится. И мне, и доченькам очень нравится, когда вокруг много людей, особенно когда эти люди добрые. Именно поэтому мы на них и не реагируем, а взрослые что-то обсуждают, о чём-то спорят, потом ещё кого-то зовут…

Мне не очень нравится, что приходится отвлечься от игры с малышками — на меня желают посмотреть сквозь какой-то странный оберег. Я, конечно, не возмущаюсь, но смотрю укоризненно, однако им это, по-моему, всё равно, они что-то интересное видят.

— Память можно пригасить, — заявляет Яга. — Не в памяти тут дело, тут что-то другое.

И опять горячий спор не утихает часами. А мы с Сашкой с доченьками возимся, потому что они самые лучшие на свете. Тут дядя Серёжа, который царь, поднимает палец и глубокомысленно заявляет:

— Резонанс!

— Можно попробовать, — кивает тётя Милалика. — Яга, тебе какое дерево не жалко?

— Мне все жалко, — отвечает ей Яга, и они опять спорить начинают.

А я пожимаю плечами, рассудив, что если будет нужно, то мне скажут. А если не скажут, значит, не нужно было. Вот такая простая философия.

Зачем нас всей толпой в лес везут, мне непонятно — не объяснили же ничего по-людски, но говорят, поможет. Учитывая, что это тётя Милалика говорит, да и сама Яга тоже, получается, надо пробовать. Хотя что именно пробовать, я так и не поняла, но взрослые расскажут. Везут нас, кстати, в ступе, в самой настоящей, между прочим. Она кажется небольшой, но стоит подойти поближе, и выясняется, что транспорт огромный, как «ТБ-3»[13], поэтому мы все там отлично помещаемся.

— Совместим, — непонятно говорит Яга. — Лётчики же они у тебя? — интересуется она у мамы.

— Лётчики, да, — кивает мамочка.

— Вот и посмотрим на выражения лиц, — хихикает наша легендарная. — Нечисть я или нет?

— Да я уже и не уверена, — хмыкает бабушка, с хитрецой поглядывая на нас.

Интересно, что это за тайна великая такая? Я переглядываюсь с Сашкой, но мыслей у нас нет никаких, поэтому только пожимаю плечами. Поживём — увидим, как говорится. Любопытно, конечно, аж жуть, но я потерплю. Яга, кстати, говорит, что страх этот мой — он наведённый. Злые люди меня не просто убить задумали, они меня в рабство хотели, но не вышло почему-то, даже она не знает, почему. А к Смерти у них уже вопросы накопились, но она на зов не приходит. А Кощей улыбается только, ну так тётя Милалика говорит, а ей виднее, конечно.

— Ну-ка, голуби, — говорит вдруг Яга, — поднимайтесь по лесенке по одному, да смотрите — голову не ушибите.

Почему она так говорит, я понимаю через несколько долгих мгновений подъёма по приставной лесенке: надо мной небо глубокого синего цвета. Но только вот в чём закавыка — оно твёрдое. Будто камень прозрачный, нависает небесная твердь, и она таки действительно твердь, а не аллегория какая. Я даже пытаюсь поскрести его пальцем, небо это, и убеждаюсь: тут без вариантов. Вот почему самолётов нет…

Спустившийся вслед за мной муж лицо имеет такое, как было у оружейника нашего, когда на истребители эр-эсы[14] вешать приказали какой-то новой конструкции. Кстати, очень хорошо себя показали при атаке бомбардировщиков, что мы потом оценили, но вот у старшины из БАО[15] выражение лица похожее было, отчего я тихо смеюсь.

— Да, — кивает Сашка. — Понимаю веселье. Ничего ж себе…

— Сказка это, Саша, — улыбаюсь я ему. — В сказке чего только не может быть…

— Это точно, — кивает он, обнимая меня, ну и девочек, конечно, тоже.

Машенька, кстати, совсем уже прошлое забыла, скачет и веселится со всеми, а вот ночью… Ночью нас учат, как правильно по снам ходить. Малышки играют, для них детский уголок организовали, потому что они первые малыши за всю историю Академии, а вот нас обучают довольно серьёзно. Кстати, именно мастер Ригер подсказал вариант решения моей проблемы. Я Тридевятого подсознательно боюсь, отсюда все беды и растут, получается. Ну он мудрый, не одна сотня лет, получается, ему виднее.

Ну а раз ему виднее, то чего, спрашивается, долго думать. Вот и везут нас куда-то подальше от людей, потому что никто не представляет, что произойдёт в результате этого самого резонанса. Даже мамочка говорит, что не знает, а она мудрая, она многое видела, поэтому ждём.

— Приехали, — сообщает Яга. — Вылезаем.

— Что делать-то надо? — интересуюсь я у неё.

— Берёшь деток, мужа своего, — начинает она объяснять, — обнимаете всей толпой дерево и обращаетесь к Матери-природе, ну а там — как пойдёт…

— Ничего не поняла, — признаюсь я. — Но сделаю, как говоришь.

Как будто у нас выбор есть… Я объясняю малышкам, что нужно вместе с родителями обнять во-он то дерево и пожелать чего-нибудь. Малышки слушают внимательно, затем кивают и топают к дубу. Ну и мы с Сашкой туда же отправляемся. Обнимаем все вместе это самое дерево, я обращаюсь, к кому сказано, и вот в этот самый миг что-то происходит. Я словно выпадаю из мира, оказавшись в той самой страшной комнате. Только я будто из-под потолка смотрю, а Марья с фашистом разговаривают, оторопело рассматривая осыпавшееся яркими звёздочками тело.

— Получается, действительно княжна этой земли… — задумчиво произносит Марья. — И проклявшая нас напоследок.

— Что это значит? — спрашивает фашист проклятый.

— Что мы обречены, — объясняет она. — Своим уходом аристократка проклятая печать разрушила. Ты разве не чувствуешь?

— Силы… — внезапно падает фриц на колени, рассыпаясь чёрным порошком.

— Значит, времени совсем немного, — хмыкает Марья. — Ну хоть напоследок поиграю… А там выкручусь наверняка. Камень боли почти заполнен. Пройдёт сотня лет, может, две, и печать снова засияет!

Она смеётся безумным смехом, а я во все глаза смотрю на неё. Эта сумасшедшая прячет какой-то сочащийся чёрным дымом камень. Я понимаю — он очень опасен, надо его найти поскорее и уничтожить. И на этой мысли я снова оказываюсь на поляне перед дубом. Он за это время разросся, листьев стало больше, но я в дубах не разбираюсь, зато в малышках…

Маруся и Маришка стали даже на вид годовалыми, а Машенька… Я ошарашенно смотрю на теперь уже, получается, старшую доченьку, из волос которой кокетливо выглядывают маленькие треугольные ушки. Она сейчас абсолютно похожа на сестёр, даже странно отчего-то. Но долго рассматривать времени нет — большая беда на носу.

— Яга! — зову я легендарную. — Марья в школе какой-то «камень боли» спрятала, я знаю где. Нам туда поскорее надо!

— Что⁈ — ошарашенно переспрашивает она. — Камень боли? И я не почувствовала? Немедленно в школу!

Мы очень быстро залезаем обратно в ступу, при этом младшие пытаются шалить, что у них пока не получается. Значит, не врали наши сны, и доченьки младше, чем хотят казаться. Очень интересно это, но о том, что случилось, я потом спрошу. Сейчас нам надо в школу, причём очень быстро. Чем быстрее, тем лучше будет.

В эти минуты я не помню о своей боязни школы. Яга рассказывает, что такое камень боли и чем его наличие может закончиться для школы, да и для всего Тридевятого. Терять только-только обретённый дом я совсем не хочу, поэтому даже и не думаю о страхе. Потом поплачу, когда беда минует, а то, что это беда, мне объяснять не требуется. Опасность для всего царства — это, в первую очередь, опасность для моих малышек, а за них я уничтожу кого угодно и Горыныча узлом завяжу!

Яга очень внимательно рассматривает найденное. Я вижу, что она удивлена и, похоже, очень зла, потому что метод, который использовала Марья, чтобы спрятать колдовской камень, мне кажется бесчеловечным. Фашисткой она была, жаль, её нельзя казнить еще раз. Легендарная наша наклоняется, что-то проверяя.

— Жива, — бросает Яга. — Дети, брысь отсюда!

Мы молча покидаем комнату, обнаружившуюся за стеной кладовой. Увиденное вызывает слёзы, навевая картины… той войны, которой не случилось в нашем мире, зато была в придуманном. Детские лагеря…

Марья спрятала камень внутри живого существа, каким-то образом поддерживая жизнь все эти годы, потому Яга и не почуяла колдовство. Но вот видеть это для меня очень страшно. В принципе, в этой комнате находиться страшно до обморока, потому я покидаю её с радостью. Сашка хмур, а я радуюсь тому, что малышки в ступе остались.

Стоило только войти в комнату, закрытую немедленно развеянным Ягой чёрным колдовством, и я чуть не упала в обморок от ужаса, видя, что сделали с такой же, как я, девочкой лет двенадцати. Это просто ужас какой-то, вызывающий неприятные ассоциации. Сашка обнимает меня, а я осознаю — не будь я опасной для фрицев княжной, на её месте могла оказаться я.

Мы молча выходим на улицу. Вдали нарастает рёв очень злого Горыныча, что говорит о несущихся сюда со всей возможной скоростью лекарях, а меня трясёт, будто от холода. Я снова вижу голых людей, куда-то бегущих под плетьми фашистов. Передо мной рушится амбар, и сердце колотится от страха.

— Тише, родная, тише, — прижимает меня к себе Сашка. — Это прошло, закончилось, Яга справится.

— Инт-тересно, — запнувшись, отвечаю я ему, — п-почему раньше эта мина не сработала?

— Нам расскажут, — вздыхает мой муж, гладя меня по спине. — Давай, успокаивайся.

— П-повезло мне, что сразу убили, — делюсь я с ним своими мыслями. — Не дай Бог такое…

Буквально рядом с нами останавливается карета лекарей, которые моментально из неё выпрыгивают, уносясь в школу, я даже и заметить их почти не успеваю, настолько они оба быстры. Значит, что-то очень нехорошее происходит. Надеюсь, что незнакомая девочка, использованная Марьей, выживет.

Всё-таки повезло мне, что просто убили, хотя хотели совсем другого, но, видимо, моё прощальное проклятье сработало, или же ещё что-то произошло, о чём мы пока не знаем. Поэтому мы с Сашкой сидим на скамейке возле входа, ожидая новостей от лекарей. Чем-то эта девочка кажется мне знакомой, но вот вспомнить не могу, как ни стараюсь. Я хмурюсь, задумавшись. Тут мимо нас проплывают носилки с девочкой без сознания, изо рта которой торчит какая-то трубка.

— Даша… — шепчу я. — Сашка, это Даша! Но она же…

— Ты знаешь её? — останавливается рядом со мной лекарка. Варварой её, по-моему, кличут.

— Это Даша, — объясняю я. — Она со мной и Марусей в одной комнате жила, когда… Ну, до того, как…

— Понятно, — кивает Варвара. — Жить она будет, но восстанавливаться ей долго, так что в школе рано или поздно встретитесь.

— Что ни немец, то неуч, — раздражённо произносит отряхивающая руки Яга, появляясь на пороге школы. — В живом теле от меня спрятали, муки дитю устроили, но и камень разрядили…

— То есть он не опасным был? — интересуюсь я.

— Уже нет, — качает она головой. — Но девица и помереть могла, так что жизнь ты ей сохранила. А сейчас девица — в больницу, а вы — домой, и чтобы завтра в школу явились.

— А как же… — Сашка кивает на меня.

— Нет в ней страха уже, и не будет, — отвечает легендарная. — То из-за отроковицы этой ты чувствовала, ибо подругами были, вот и страх поймала не свой, понимаешь?

— Понимаю, — отвечаю я, а муж просто кивает. — Значит, больше ничего страшного не будет?

— Не будет! — твёрдо отвечает мне Яга.

Дома мы возимся с малышками, потому что ситуация у нас резко меняется: Маруся и Мариша годовалыми стали же, а Машенька у нас теперь старшая, поэтому им сейчас будет легче с нами расставаться — из-за возраста страхи пропадают, и начинается новая жизнь чуть ли не с чистого листа. Сейчас они у меня ещё не говорящие, получается, младшие, в смысле, а Машенька вовсю что-то рассказывает и улыбается, радуясь своим ушкам. Что это было, мне не очень понятно, но раз Яга говорит, что всё в порядке, значит, так оно и есть.

Завтра тогда в школу пойдём, а сегодня во сне… Тёте же рассказать надо и ещё выяснить — Дашу так замучили, потому что думали, что она со мной связана? Ну мы ведь жили очень недолго в одной комнате, и фашисты могли подумать, что мы связаны, потому что фашисты же. Их желание уничтожать нас я очень ясно помню, потому хорошо, что тётя Милалика всех выкинула. Мне от этого даже спокойнее на душе становится.

Мы засыпаем вовремя, с учётом того, что завтра рано вставать. Младшие обнимают старшую, совершенно не желая от себя отпускать; так они и засыпают. Чуть погодя засыпаем и мы. Оказавшись в привычном уже кабинете, я оглядываюсь, но малышек нигде не вижу.

— Похоже, Маруся и Маришка не будут больше в сны ходить, пока не подрастут, — с задумчивыми интонациями произносит Сашка. — Это, кстати, очень даже хорошо.

— Да, — киваю я, — теперь мы хотя бы не будем так беспокоиться.

Появившаяся тётя тоже очень радуется тому, что младшие видят свои сны, потому что Академия от них не убежит, а детям лучше свои сны видеть, а не миры всякие странные и не очень.

— Кстати, Лада, — обращается ко мне тётя Милалика, — у твоих котят уже и будущие кавалеры завелись.

— Это как это? — удивляюсь я.

— Вчера рассказали, — хихикает она. — Баюн-то наш, не избежал семейных уз…

Оказывается, Баюн не только кот. Ему просто нравится находиться в таком виде, но и человеком он стать может. Вот настигла его любовь к женщине, и, как результат, Баюн сейчас женатый отец троих детей — мальчиков, что интересно. Поэтому тётя и шутит о кавалерах для моих котят. Я улыбаюсь этому, ведь главное, чтобы доченьки были счастливы, а ушки там на голове жениха или рога — не так уж и важно. Важно нам совсем другое — чтобы не было фашистов и всегда сияло солнышко.

Сегодня нам показывают мир, из которого мы сюда пришли, ну тот, альтернативный, в котором война быстро кончилась, потому что немцы тоже увидели сны, но в этот раз — об отдалённом будущем. И застрелились все. Это у них такая реакция на стресс — стреляться. Ну вот, а те, кто пришли вслед за ними, решили, что лучше не надо воевать, значит, поэтому всё и закончилось. Но выглядит совершенной сказкой самом деле, даже и не верится… Недаром тот мир альтернативным назван…

Открывшаяся история Даши настолько страшная, что даже тётя жалеет, что нельзя оживить Марью и ещё несколько раз на кол посадить. Я, узнав всё, только плачу, хотя Даша и выжила. Но страшно слышать такое… А вот Маруся, та девочка, которая не могла ходить, исчезла сразу же после меня. Если со мной всё было понятно даже Даше, то Маруся с концами исчезла, и никто не знает, что с ней случилось.

— Возможно, она, как Ладушка, — задумчиво произносит мамочка, — сможет вернуться…

— Хорошо бы… — вздыхаю я, потому что жалко же Марусю. — Она, получается, последняя из тех, кто погиб тогда?

— Дядя Серёжа говорит, что да, — подтверждает она. — Так что таких приключений больше не будет. Будут другие.

Дядя Серёжа — это царь, значит, мамочка его так называет, хотя тётя Милалика её сестра. Я тут совсем мало понимаю, потому что семейные узы царской семьи — штука очень запутанная. Семья у них очень большая, да и живут они дольше людей, вот так и получается.

А нам пора в школу. Яга же сказала, что пора, вот и нужно двигаться. Доченьки мои любимые уже более-менее спокойно отпускают родителей, потому что они все втроём висят на бабушке. Ну и на прабабушке тоже, потому что им это нравится, и малышки счастливы, а оберег скажет нам, если что не так.

Карета уже ждёт. Сашка помогает мне забраться внутрь, а вот страха и следа нет. Как будто и не было ничего — ни ужаса, ни паники — что меня радует неимоверно. При этом я, конечно, понимаю, что в школе могу испугаться, но не я первая, да и Сашка рядом, поэтому, надеюсь, всё хорошо будет. Вот и двинулись… Карета выезжает со двора, направляясь в сторону тракта — школа за городом находится. Наш каменный трёхэтажный дом, украшенный знаком короны, остаётся за спиной. Мы сюда совсем скоро вернёмся.

— Что у нас сегодня? — интересуюсь я у мужа.

— Основы колдовства, основы ведовства, — пожимает он плечами. — И арифметика ещё.

— То есть три урока… — вздыхаю я. — Ну это и хорошо, а потом домой отправимся, и всё ладно будет.

— Уже всё ладно, — улыбается он мне. — Узнаем много нового, школа же.

Это он прав — не просто же так школа тут стоит, значит, действительно будем узнавать новое, дабы что-нибудь вытворять. Мне почти уже и не вспоминается прошлое, а в школе неважно, кто ты — княжна, царевна или крестьянка, потому как все равными считаются. При Марье это значило, что княжну могли забить наравне с крестьянкой, а при Яге сказка уже совсем другая.

В раздумьях не замечаю прошедшего времени. Карета наша, обгоняемая печками, воспоминания о которых не очень, ибо знаю я их из другой жизни, мягко подъезжает к самому входу, а я понимаю: страха нет. Потому, подав руку решившему изобразить рыцаря Сашке, ступаю прямо на порог, чтобы затем отправиться по главной лестнице в наш класс. Здесь стоят какие-то колдовские «рамки», но что это такое, я не уточняла. Раз они тут стоят, значит, так нужно.

Вот и наш класс на третьем этаже. Приоткрытая дверь будто приглашает войти внутрь, но в кабинете никого нет. То есть вообще никого, что удивляет, но Сашка возможности убежать не даёт, заводя меня внутрь и усаживая на стул. Не понимаю, почему никого нет? Это нормально?

— Здравствуйте, — в класс заходит довольно представительный мужчина с хитринкой во взгляде. Смотрит он приветливо, улыбается, а костюм на нём обычный, по-моему, серый. — Зовут меня Мефодий Игоревич, а вы пока поучитесь вдвоём.

— Почему? — удивляюсь я, не понимая такой избранности.

— Нет никого на первый цикл начального класса нынче, — объясняет он. — Окромя вас и девочки Дарьи, но ей ещё предстоит восстановление. При том вы страдать от этого не должны, поэтому позанимаемся пока вдвоём, не возражаете?

— Не возражаем, — отвечает учителю Сашка.

Мефодий Игоревич садится напротив нас обоих, негромко начиная рассказывать, чем мы будем заниматься ближайшие полгода… Он говорит спокойно, никуда не торопясь и не пугая меня, отчего я улыбаюсь. Нравится мне нынче школа, даже очень, потому что интересно же.

— А сейчас мы с вами поговорим о строении мира, — продолжает свою речь Мефодий Игоревич. — Царство наше зовётся Тридевятым, а мир Русью. Прямо к нам прийти нельзя, а лишь через переходные миры…

Он рассказывает то, что мы и так уже знаем, но повествует столь интересно, что желания прервать нет. Всё-таки плоский мир Руси, окружённый со всех сторон выдуманными мирами, — это очень красиво. Каких только миров здесь нет — от очень добрых до действительно страшных. Мефодий Игоревич показывает нам некоторые из них — и те, которые выглядят, на первый взгляд, как тот, откуда котята, и те, в которых от человечества, почитай, ничего не осталось.

Урок заканчивается, позволяя нам передохнуть, а я думаю о том, что даже первый переходный мир был не таким страшным. Да, он предназначался для того, чтобы меня сломать, уничтожить, но Марья как-то очень быстро прибыла, посчитав, наверное, что меня уже сломали. Думаю, это мне и помогло, и помешало, потому что смерть мамы я ещё тогда не пережила. Трудно сказать, но одно я знаю точно: в каждом из миров у меня была толика тепла. Потому что я княжна?

— Ой, нет! Нет-нет-нет! — восклицает вошедшая учительница, стоит ей только увидеть нас. — Опять истинные!

— Ну истинные… А в чём проблема? — удивляется Сашка.

Новая учительница, назвавшаяся Кикиморой Александровной, рассказывает нам, как небезопасны некоторые уроки с истинными парами, поэтому сегодня у нас будет не практический урок, а теоретический — мы науку об отварах и снадобьях изучать будем. У меня это возражений не вызывает, потому что — ну страшно ей.

— Мы дерево уже обнимали, — объясняю я ей. — Нас Яга возила вместе с детьми, потому что был нужен какой-то «резонанс». Мы дуб обняли, и вот…

— Резонанс? — переспрашивает Кикимора Александровна. — Вот оно что… Тогда действительно не страшно, но рисковать не будем.

Она начинает рассказывать нам о всяких травах, показывая одновременно, какие отвары и снадобья из них сотворить можно. Самый простой — успокоительный отвар и снадобье снятия боли. Оказывается, даже ребёнок может снять боль при помощи травы подорожника и некоторой хитрости в приготовлении. Мне бы знать это тогда, в первый раз…

На уроках мы узнаём о мирах сказок. Это миры, созданные верой народа, точнее, создаёт мир, как принято, демиург, а вот вера народа поддерживает и диктует свои правила. Именно уроки истории рассказывают о том, что хотели сотворить завоеватели, что сделала Милалика и почему врагу в любом случае мало что светило. Очень интересная история получается, потому и слушаем мы с большим интересом.

— Издревле вороги желали поработить царство наше, — речь учителя льется, как песня.

Это я, кстати, знаю, своими глазами видела, как пытались и поработить, и уничтожить, а ещё, говорят, в рабство угоняли. Вот и тут нас тогда хотели полностью сломить, чтобы и не думали о сопротивлении, а потом голыми и босыми отдать немцам всяким, потому как издревле на Руси иностранцев немцами зовут. Но только, по слухам, не вышло у них ничего — Милалика вернулась и быстро всех на кол пересажала. Туда им и дорога.

— Каждый такой мир создан по своим принципам, — объясняет нам учитель. — Свои легендарные существа, свои законы, при этом мир вовсе не обязательно добрый.

— Разве же можно человека из Тридевятого в другое место увезти? — интересуюсь я.

— Уже нельзя, — качает он головой. — Но технически можно было — если без одежды, то передать рабыню или раба возможность представлялась, пока Посольский Приказ на Руси стоял. Только тут есть несколько нюансов. Во-первых, с царского рода девицей такое не пройдёт, Русь не пустит, а во-вторых, даже рабыню тот мир будет отторгать, потому она быстро погибнет.

— Значит, их затея изначально была обречена на провал, — задумывается Сашка, а учитель ждёт его выводов, я вижу. — Экзотика ненадолго… Но дети же?

— Немцам это было неважно, — тяжело вздыхает Владислав Велемирович. — Но основная причина в другом, и именно поэтому за них платили жизнью младенцев.

— Жертва, — коротко бросает Сашка. — Но смысл?

— Власть, — так же лаконично отвечает наш учитель. — От неё все беды и случаются.

Значит, враги хотели власти, а получили очень злую вернувшуюся Милалику. При этом понятно, почему меня тоже старались уничтожить — княжна, в принципе, одного уровня с царевной, а разницы иностранцы не знают. Хорошо, что не знают, потому как я такого не выдержала бы, и Сашку, наверное, не встретила.

— Идеальный возраст для передачи — двенадцать лет, желательно до первой крови, — объясняет Владислав Велемирович.

— То есть и Даша, и Маруся… — понимаю я. — Учитель, а что, если Марусю… передали?

— Довольно быстро попала в Изначальный мир, извергнутая миром, — пожимает он плечами.

Если попала в Изначальный, то есть шанс, что вернётся к нам сюда, вот только когда — этого никто не скажет, очень уж мы по времени разбросаны, получается. Тут я кое-что припоминаю, отметив себе спросить у дяди Серёжи, не пропадали ли мальчики. Их было гораздо меньше, чем девочек, да и делали из них надзирателей, потому что школа на девочек была ориентирована. Почему-то врагам во все времена больше всего нравилось мучить именно девочек…

Школа идёт своим чередом, малышки уже привыкли к тому, что мама с папой на полдня исчезают, поэтому совсем не плачут, а Машенька в младших просто души не чает, что, по-моему, очень даже хорошо. И ей комфортно, и младшим, и бабушкам-прабабушкам. И нам, на самом деле, тоже, потому что и у меня есть моё детство. Быть любимой дочкой — это просто бесценно.

Дашка совершенно оправилась и не вспоминает уже о том, что было, а я… Я действительно не боюсь. Несмотря на то, что случилось со мной в этой школе, мне не страшно, потому что все учителя очень по-доброму ко мне относятся, улыбаются и не стараются пристыдить или наругать, хоть получается у меня далеко не всё.

— Ничего страшного, — говорит Кикимора Александровна. — Не получилось сегодня — получится завтра, мы никуда не спешим.

И я, только что готовая расплакаться от бессилия, от таких слов начинаю улыбаться. Действительно, волшебная школа. А вот на уроках колдовства намного сложнее, причём и мне, и Сашке. Очень многое мы с первого раза не понимаем, но Мефодий Игоревич очень терпеливый, поэтому сидит с нами до тех пор, пока не начинает у нас выходить. Это так необыкновенно, что и не рассказать.

Так проходит день, неделя, месяц, а потом совершенно неожиданно наступают каникулы. Я совсем их не ожидаю, потому что на улице у нас постоянное лето. Это, кстати, ещё одно чудо Тридевятого — тут нет смены времён года. В весенний, осенний или зимний сектор можно поехать, что мы и делаем, кстати, а смены времён года просто нет. Именно поэтому мы и едем в зимний сектор. На календаре у нас скоро Новый Год, а у меня котята же! Малышки зимы и не видели никогда!

— Хорошая мысль, — замечает Сашка, поэтому, посетив всей оравой рынок, мы отправляемся на нашей карете в зиму.

Бабушка с дедушкой, мама с папой, мы с Сашкой, Маруся, Мариша, Машенька… Но в последний момент к нам Баюн с семейством присосеживается, отчего доченьки мои просто счастливы — трое мальчиков с такими же ушками, как и у них. Именно поэтому в карете начинается весёлая чехарда, веселье, радость…

— Кажется, это начало нового приключения, — замечает Баюну Сашка.

Баюн выглядит молодым мужчиной лет тридцати на вид, жена у него тоненькая, худенькая, как берёзка, но то, что любовь у них истинная, заметно даже мне. Правда, у легендарных существ любовь всегда истинная, таковы законы Руси. Нам об этом совсем недавно рассказывали в школе.

Карета катится, Баюн травит байки, мы с удовольствием слушаем. Он множество историй знает, отчего дорога кажется намного короче. Я и ахнуть не успеваю, когда вижу, как наша карета проезжает покрытые изморозью ворота, ледяной узор на которых образует надпись: «Зимняя сказка». И действительно сказка получается — всё белым-бело и очень красиво. Почему-то вспоминаются не фрицы, а мама Лида и праздник, устроенный нам партизанами.

— Маруся, Мариша, Машенька, — зову я доченек, — белое — это не сахар, его кушать нельзя.

— И что, послушаются? — удивляется Баюн, а малышки налетают на меня, чтобы погладиться.

— Обязательно, — улыбаюсь я. — Они у меня самые любимые и очень послушные.

Они действительно очень послушные у меня, самые-самые просто. Чудесные мои девочки, я их очень люблю. И Сашку люблю, и мамочку, и папочку. Я такая счастливая! Просто описать невозможно, какая я на самом деле счастливая!

Пусть так будет всегда!

Я перебираю бумаги, раздумывая о делах государственных, Серёжка мне новости рассказывает, причём выбирает такие, над которыми не смеяться невозможно. Вот и сейчас…

— Илья Муромец зарегистрировал очередной подвиг, — деланно серьёзным голосом сообщает муж и по совместительству царь.

— Это какой ещё подвиг? — демонстративно удивляюсь я.

— Помойное ведро вынес, — хихикает Серёжа, я улыбаюсь.

— Молодец, — хмыкаю я. — А ещё чем порадуешь?

— Сыновья Баюновы вовсю за девочками Лады ухлёстывают, — продолжает делиться новостями царь.

— Так им же семь всего⁈ — удивляюсь я теперь уже по-настоящему.

— А кому когда это мешало? — отвечает Серёжа вопросом на вопрос. — Ещё у нас Горыныч женихаться хочет, но тут облом, ибо царевен свободных у нас нет.

— Это он что, протрезвел, что ли? — ради интереса спрашиваю я.

— Да щ-щаз! — смеётся царь этой земли. — Скучно ему стало, а богатыри драться не хотят, они заняты — то ведро вынести надо, то сарай перестроить во дворец…

— А серьёзные новости есть? — интересуюсь я у мужа.

— Немного, — предупреждает он меня. — Во-первых, недавно пытался связаться с нами лягушатник какой-то, но был послан в далёкие дали. Во-вторых, разобрались с историей Марьи окончательно.

Вот это уже очень серьёзно, раз Серёжа новость напоследок оставил. Я откладываю всё, чем доселе занималась, внимательно смотрю на мужа, а он держит паузу. Интересно, если я его иродом назову, что будет? Нет, не буду, я же люблю его, больше жизни.

— Помнишь, лет шесть назад всплыла девочка эта, Маруся? — напоминает мне Серёжа.

— Которая исчезла сразу после княжны, но перед тем, как Дарье ад на земле устроили? — припоминаю я детали истории. — Помню, и что?

— Мудр, ну, учёный этот, создал штуку такую… — муж оценивает выражение моего лица и вздыхает. — Короче, есть мнение, что девочку передали немцам и как бы не аглицким.

— Твою же… — вздыхаю я.

Ладе, племяннице моей, на самом деле, очень сильно повезло. Во-первых, её сразу же убили, во-вторых, оба своих раза она была на Руси, а вот Марусе в таком случае предстояло рабство на чужбине, в совершенно чуждом ей мире, скорей всего, издевательства, мучения и не самая простая смерть. Причём если, ожив в Изначальном мире, она не попала на родную землю, то такая радость у неё могла стать вечной. То есть не позавидуешь. Будем надеяться на то, что однажды Маруся сможет пробиться в Тридевятое, к сожалению, над Изначальным миром мы не властны.

Демиурги властны, но пойдут ли они мне навстречу, мы не уверены. Мы даже не знаем, в каком из миров она может оказаться, вот в чём беда. Поэтому нужно выяснять и искать…

— Поехали к Кощею, — принимаю я неизбежное. — Попытаемся выяснить, да или нет, а потом уже можно будет попробовать до демиургов добраться.

— Не помогут демиурги, — замечает Серёжа. — Им такие вещи запрещены. Разве что Забава, но её просто жалко.

— Значит, пока не едем, — тяжело вздыхаю я.

Безумно сложно сидеть на месте и ничего не делать, когда, возможно, ребёнок нуждается в помощи. Но муж прав: мы действительно ничего не можем сделать, нужно только ждать. Кажется, Марья и иже с ней были у нас бесконечно давно, а вот до сих пор то одно всплывёт, то другое. Ладе повезло в том отношении, что была она княжной, а Маруся как раз нет… Хотя…

— Поехали к Кощею, — решительно заявляю я.

— Любимая что-то придумала, — улыбается Серёжа. — Пакость какую-нибудь?

— Шалость, я бы сказала, — хмыкаю я в ответ. — Собирайся давай.

Всё очень просто — отметка о том, что она княжна, была установлена Ладе здесь, в Тридевятом. Вопрос мой в том, может ли Кощей отметку в истинные миры отправить? И если может, то девочку рано или поздно выдавит к нам. А у нас сказки уже совсем другие, поэтому мы её сможем и встретить, и обогреть. Велеславе, кстати, сказать надо, если получится.

— Через полчаса выезжаем, — вздыхает муж мой, надавливая какой-то камень.

Если я его хоть сколько-нибудь знаю, то сейчас стража бег слоников изобразит. Точнее, учитывая, что противогазов у нас нет, то просто бег, зато очень активный. Итак, едем к Кощею, который у нас за связь миров отвечает. И вот его совета послушаем, а там и решим…

Стража у нас выдрессирована даже слишком хорошо, поэтому ровно через полчаса царский кортеж отправляется. Только мигалок не хватает. Ну это я уже шучу, конечно. До замка Кощеева путь неблизкий… был бы, если бы не его кольца транспортные. Всё-таки важное дело сделал Бессмертный наш, позволив соединить все пути в одну транспортную сеть, принципа функционирования которой я не понимаю. Эдакий чёрный ящик — работать работает, а как именно — Кощей его знает.

Вот и сейчас, спустя минут двадцать пути, мы видим, что на выезде из столицы стоит такое кольцо… А народ кареты царёвы узнаёт, радуется, приветствует, ну и я стекло опускаю и машу им. Любят меня люди, и это очень приятно. Значит, всё правильно делаю, раз свой народ любит. А что до чужих, то мне сие, во-первых, неведомо, а, во-вторых, совершенно меня не интересует. У них своя грядка, у меня своя, и все счастливы, а кто не счастлив, тот сам себе злобная птица.

Вот и кольцо… мы проходим его, не притормаживая, и в следующее мгновение на горизонте появляется Кощеево жилище. Любит он уединение, Бессмертный наш, этого не отнять, но и в помощи никогда не отказывает. Можно было бы его позвать во дворец, но я приезжаю просто из вежливости. Он это знает и очень ценит.

У нас всё на взаимной вежливости и добром отношении построено, потому, наверное, и ссор серьёзных нет, а заговорщиков всяких стража отлавливает примерно раз в десять лет. И им занятие, и нам развлечение, так что всё хорошо. А чтобы стража не застаивалась, Серёженька мой раз в пять лет им ротацию устраивает, причём куда дворцовые попадут, они заранее и не знают. Зато прибывшие из глубины царства нашего лет пять роют землю и сторожат царскую особу изо всех сил. Ну а потом опять ротация, так что стража у нас постоянно в ожидании настоящего дела и точно не скучает.

Помню, недавно случилось, и пяти лет не прошло. Заговорщик решил передумать и убежать подальше, так всё равно поймали и пред очи мои доставили. Серёжа в тот момент по нужде отлучился, а когда вернулся, так уже и приговор готов был — заговорщик молодильное яблоко получил и был отдан на воспитание. Теперь уже и не помнит, что когда-то умышлять хотел. Да, бежит времечко.

— Приехали, родная, — отвлекает меня от мыслей Серёженька мой.

Кощею идея моя явно по вкусу пришлась, вона как улыбается! Значит, имеет она право на жизнь. Он поднимается со своего кресла, чему-то хмыкает и предлагает следовать за ним.

— Ты, Милалика, должна помнить, — говорит он мне в процессе движения, — все души, в Тридевятом побывавшие, отмечены.

— Точно… — припоминаю я.

Действительно же, все, кто хоть раз побывал в царстве, отметку для Смерти имеют из-за немного специфического круговорота душ в нашем мире. Значит, где бы ни находилась девочка, мы её найти можем. Или не мы, но найти-то точно сможем. А если душа не в наших мирах обнаружится, тогда что?

— А если у немцев каких она? — интересуюсь я.

— А если у немцев, то тогда демиурги могут вмешаться, — оскаливается Кощей, — ибо нарушение круговорота.

А ведь он прав! Нарушение круговорота душ в наших мирах наказывается, даже если её принуждают оставаться в той линии миров. Что-то такое было в школе, не помню уже за давностью лет. Кто же знал, что пригодится прямо вот сейчас? И не угадаешь, когда неожиданно пригодятся школьные знания. Потому надо учиться хорошо, о чём я младшим и повторяю из года в год.

Кощей подходит к знаменитому зеркалу, приводя его в рабочее состояние щелчком пальцев. Затем он проводит по поверхности руками — режим поиска включает. Сейчас будет подобные миру Руси души вне мира искать. Заодно и узнаем, сколько у нас ещё «возвращенцев» ожидается. Много гадостей за три месяца Марья сотворила, много. Есть у меня надежда только на то, что подобная жертва была единственной.

— Хм, интересно, — произносит Кощей, о чём-то задумавшись. — А если так?

Он щёлкает пальцами, удовлетворённо затем улыбнувшись. Несколько пассов, и улыбка становится шире. Затем он начинает нажимать камни, расположенные на раме, и довольно кивает. Похоже, нашёл.

— Так, девочка в промежуточном мире, — сообщает он. — Но она не одна, а вот мальчик её странный… Впрочем, дойдёт до нас, посмотрим, что за странности в нём. Если, конечно, дойдёт.

— Может не дойти? — интересуюсь я.

— Говорю же, странный он, — отвечает мне Кощей, — потому всё возможно. Что тогда будет, даже не скажу тебе. А вот девочку потом ко мне приведёшь, будем снимать остаточки.

— Когда ещё это будет… — вздыхаю я.

— Скоро, — лаконично отвечает мне Бессмертный. — Очень уж она домой стремится, точнее, душа её, но это детали. Давай, делай, что задумала!

Да, действительно, пора. Ещё раз подумав о том, что хочу сделать, я киваю, Кощей щёлкает пальцами, отчего рама зеркала приобретает глубокий синий цвет. Насколько я помню объяснения Кощеевы, это прямое воздействие, точнее, разрешение на приёмное воздействие. Судя по тому, что Бессмертный отговаривать меня не стал, переходный мир у неё непростой, значит, стоит поторопиться. Я становлюсь перед зеркалом. Теперь нужно вызвать образ царской власти, причём это я должна сделать, а не Серёжа, так у нас принято на Руси.

— Маруся, — произношу я, — сим жалую тебе титул княжеский, да будет он сутью твоей!

Рама медленно зеленеет, значит, всё получилось правильно. Теперь промежуточный мир её защитит, даже если сама она этого не хочет. Бывает и такое, кстати, и не раз уже пройденное. Не удержавшись, заглядываю внутрь зеркала, чтобы увидеть огоньки душ, ищущих дорогу в Тридевятое. Много их, на самом деле, значит, следующий набор школы будет довольно крупным, а не как у Лады было — трое в классе. Что же, это тоже хорошо, места у нас довольно, всем хватит.

— Получается, сделали мы всё, что могли, — с задумчивыми интонациями произносит муж мой, который царём Тридевятого работает. — Теперь только ждать.

— Сначала мальчика, если дойдёт, а потом и девочку, — кивает Кощей. — Не вижу я, откуда мальчик взялся.

— Может, как со Станиславом было? — припоминаю я историю Велеславы. — Мир создал?

— Да не похоже, — Бессмертный качает головой. — Дойдёт если, приведёшь ко мне, сам посмотрю.

На этом мы прощаемся, чтобы отправиться в обратный путь. Карета готова отправляться, а я вдруг понимаю — хочу на море! Окунуться в тёплую морскую воду, полежать на волнах, отдохнуть от забот царских хоть денёк. Ну царица я или нет? Почему бы не пойти у себя на поводу, правильно?

— Серёжа, а давай на море? — интересуюсь я у мужа, сделав голос пожалобнее.

— Поехали, — кивает он мне, подавая кому-то знак.

Кареты поворачивают к совсем другому кольцу. О купальнике я не беспокоюсь — камердинер у нас просто золото, поэтому в багаже, скорее всего, есть и купальник, и шуба зимняя. Предусмотрительный он у нас, за что и ценим. Я вообще к прислуге с уважением отношусь, потому и она работает не за страх, а за совесть. И это, по-моему, правильно.

Мы проезжаем очередной переход. Вдали показывается полоска моря, а я даже чуть подпрыгиваю на сидении, как девочка. Иногда хочется стать маленькой-маленькой, но пока нельзя. Царство уже есть на кого оставить, но у меня же мама и папа дети совсем. Вот подрастут, тогда и буду думать, а пока нельзя. Зато можно развлекаться вдвоём с моим Серёженькой. Самым любимым на свете…

— Переодеваемся и прыгаем, — вносит он предложение, на что я киваю.

Кареты останавливаются, муж даже сказать ничего не успевает, а камердинер уже тут, с улыбкой протягивает именно то, что нам сейчас нужно. Слышит слова благодарности, коротко кланяется и исчезает, будто в воздухе растворившись, хотя, разумеется, это не так. У слуг своя карета, со столом, удобными койками, ничем не хуже царской, сама выбирала, хоть и украшена менее. За комфорт они нам тоже благодарны, а я просто знаю, что на своих экономить нельзя, вот и не экономлю.

Хорошо бы, чтобы новоиспечённая Княгиня Маруся добралась до Тридевятого поскорее, да только это не от меня зависит. Как будет, так будет, а малышка точно заслужила получить, наконец, своё счастье да жить без страха. Вот появится, с удовольствием послушаю её историю. Люблю я истории слушать, особенно когда уже всё хорошо и мордашка счастливая. А сейчас я хочу на волнах полежать, царица я или погулять вышла?

— Пошли? — интересуется во мгновение ока переодевшийся муж.

— Пошли, — улыбаюсь я любимому, а он берёт меня на руки, как много лет назад, и спокойно идёт к воде, ибо кареты на самом берегу остановились, лишь только чуть не добравшись до воды.

И я лежу на волнах, глядя в глубокое наше небо, греясь под лучами летнего солнца… Я счастливо улыбаюсь, потому что царство крепкое, люди счастливы, дети здоровы, а что ещё может быть нужно такой царице, как я? Главное, чтобы все были счастливы. Я улыбаюсь, уверенно глядя в будущее, потому что ничего плохого произойти у нас просто не может.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Так называли младших воспитанниц из-за коричневого цвета формы.

Так воспитанницы называли суп, в котором плавала лишь рыбья голова. Питание смолянок было в целом довольно скудным.

Пятирублевая купюра в царской России.

Ядовитое растение, раздражающее кожу.

Красава обыкновенная — беладонна, ядовитое растение.

Хренников «Иди, родной»

«Священная война»

К. Симонов «Убей его!»

В реальной истории обращение зачитал Молотов.

В реальной истории «кубанская этажерка» изобретена А. Покрышкиным в 1943 году

Батальон аэродромного обслуживания.

Песня «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“», музыка А. Турищев, стихи Р. Грейнц в переводе Е. Студенской.

Советский тяжёлый бомбардировщик Туполев ТБ-3.

Реактивные снаряды — неуправляемые авиационные боеприпасы.

Батальон аэродромного обслуживания.