Обычный летний день. Деревня у самого города живёт своей жизнью, мы, юные пионеры, стоим лагерем почти за околицей. Слышно, как перекликаются женщины, мычат коровы, блеют козы. Пионерский лагерь у нас похож на настоящий — с палатками, импровизированной кухней, кострищем. Сегодня моя очередь завтрак готовить, поэтому я поднимаюсь пораньше. Ну не только я, Васька ещё Сазонов, доброволец по разжиганию огня, потому что на нашу ораву готовить не так просто.

Мы сироты, поэтому умеем многое. Кто-то изначально из детского дома и не помнит другой жизни, кто-то, как я, были выловлены на улице. В детдоме лучше, чем в подворотне, — и поесть дают, и бьют меньше. Ну и одежда по погоде, а не «как повезёт». Мне не везло, поэтому, когда меня нашли, я уже и жить не хотела.

А в детдоме хорошо — тепло, кормят. Не так, чтобы прямо досыта, но еда всегда есть. И надеть есть что ещё, а как в пионерки вступила, так и еды стало больше, и одежда получше, и отношение… Вот сейчас я в платье с галстуком занимаюсь большим котлом, в который сначала воду налить надо — за ней в деревню переться, а потом и перловку засыпать. К работе я привычна, уяснила уже: чтобы кормили, надо работать, но в любом случае это не пытаться хлеб украсть или побираться.

Взяв ведро, иду в сторону деревни. Тут нас уже знают, поэтому враждебно не реагируют, понимают, что выбор места лагеря от нас никак не зависит. Язык, на котором говорят вокруг, — помесь белорусского и польского, но по мне хоть китайский, я его всё равно не понимаю, ну или через пень-колоду. Жарко сегодня, даже слишком жарко, да ещё и самолёты разлетались, непонятно с чего. Я провожаю взглядом проплывающие в вышине птицы, отчего-то летящие на восток. Значит, не война. Что бы в войну самолётам на востоке делать?

— Дзень добрый! — здороваюсь я с тётей Анной.

— Здравствуй, Маруся, — с мягким акцентом, но по-русски, отвечает мне эта женщина.

Пани Анна выглядит тощей кочергой в платье синего цвета; она так-то не злая, но сейчас говорит ласково, что меня пугает, конечно. Не любят они детей, да и русских в принципе, поэтому ласка в её голосе — это очень странно. Впрочем, со мной, наверное, ничего случиться не может. Для того, о чём все мужики думают, я маленькая ещё, так что не боюсь ничего.

Родилась я, по слухам, в тридцатом году, сейчас мне, значит, одиннадцать, хоть и выгляжу на девять максимум — очень голодное детство у меня было. Мамку я ещё как-то помню, а батю нет. Был ли он у меня? Трудно сказать… Мамку мусора повязали и на «чёрном вороне» увезли навсегда, а я сбежать сумела. Говорили тогда, врагом народа оказалась мамка, а меня бы сразу в лагерь законопатили, несмотря на мои тогдашние семь лет. Страшно было — просто жуть как! У энкаведе, говорят, лагеря для детей малых страшные: бьют каждый день, голодом морят и заставляют без всего ходить. Просто отнимают одежду, и всё. Страшно от таких рассказов… Потому я сбежала, а когда ловили, чужой фамилией называлась, оттого я остаюсь Марусей, но фамилия у меня Найдёнова, так директор детдома записал.

С трудом вытаскиваю из колодца ведро с водой, заливаю её в принесённое с собой. Надо бы с двумя вёдрами ходить, да не унесу я, потому плетусь с одним. Надо будет Ваську со вторым послать… Или самой сходить? Потом решу.

Места здесь очень красивые, несмотря на то что военных много в округе — до границы километров сто, может, и все двести, я не интересовалась. Военных действительно много, особенно в последнее время, и далеко не все по-русски говорят. Вона вчера слышала, как говорили совсем не по-нашенски, я даже к милиционеру подошла в деревне, а он говорит, что кино снимают.

Вот и наша поляна. Огонь Васька разжёг и делся уже куда-то, придётся всё самой делать. Я заливаю воду в котёл, тянусь за перловкой. Ещё, наверное, можно тушёнкой кашу сдобрить, но за тушёнкой к вожатому идти нужно, а он меня не любит, всё ударить норовит, но я же беспризорница, я и не таких видала. Так что он на меня замахивается и выпороть обещает, я ему в ответ мелкие пакости. Так и живём…

Посолить надо не забыть, а то, если невкусно будет, тумаков надают. Ребята, даже несмотря на пионерские правила, вполне могут, это я уже проходила. И бьют, бывает, так, что не пожалуешься, потому что только хуже будет. А ещё могут под подол крапивы насовать… В общем, лучше посолить вовремя. Солю воду, пробую — вроде бы нормально, потом ещё добавлю, наверное.

Издали доносится треск какой-то, я просто пожимаю плечами — мне-то что? У меня вон каша подходит, скоро вожатый поднимет всех, будет на зарядку строить. Потом умываться, вода-то в рукомойниках с вечера стоит, так что есть чем. Ну а там и завтрак, вот к завтраку должно быть всё готово, а не то мало мне не покажется. Ну да не в первый раз, да и каша себя хорошо ведёт, правда, мешать её мне трудно — маленькая я. Авось не подгорит…

Мамку когда забрали, я убежала. Далеко убежала, так что и не нашли, а там на поезде товарном уехала аж в Белоруссию. Года два скиталась, а там меня и выловили, аккурат в Жлобине… Только так я и узнала, как местность-то зовётся. Платье моё тряпицей стало к тому времени, а бельё… ладно, прошло и прошло. Не заболела же, значит, всё хорошо. Особенно хорошо, что не знают о мамке.

Вот и каша готова, можно будить, но вожатый чего-то разоспался, надо бы глянуть… Или камнем ему в палатку запустить? Пойду, загляну, чего он спит, когда вставать пора.

Я подхожу к вожатской палатке и тут понимаю, чего он разоспался. Уговорил-таки Машку, ну или заставил. И то, и другое быть может, но я теперь туда не полезу. Поймёт, что я знаю, — бежать придётся, так что иду обратно к котлу, меня тут не было. Машка-то уже взрослая, но дурная, ничего, кроме треска по мотивам газет, не знает. Так что её проблема.

Я пробую кашу, вспоминая, что надо опять идти за водой — для чая. Вздыхаю, гашу огонь и берусь за ведро. Надо топать в деревню. Почему-то мне кажется, военные опять чего-то творят… или гроза идёт? Смотрю на небо — ни облачка. Значит, точно не гроза, а что тогда? Может, полез немец и наши по ним как раз могучим ударом? Ну полез и полез, мне-то что.

В обед я снова иду за водой, потому что дежурная. Вот что странно: девчата обычно парами дежурят, а я одна. Получается, вожатый меня прямо так сильно не любит? Ну да бог ему судья, или энкаведе, что ближе. Я захожу в деревню, сразу замечая, жители изменились. Некоторые смотрят на меня со злостью, некоторые с каким-то предвкушением, от которого страшно становится, а пани Анна…

— Маруся, иди сюда! — зовёт она меня к себе в дом.

Это очень странно, потому что местные жители нас недолюбливают, но я иду — терять мне нечего, максимум побьют, так не в первый раз уже. Пани Анна заводит меня в дом, усаживает на стул, и всё это молча. Комната у неё большая, светлая, образа в красном углу висят, и ещё тарелка репродуктора имеется. Стол застелен ажурной скатертью, чуть поодаль виднеется кровать с ходиками над ней. Они сейчас полдень с чем-то показывают.

— Передали, что будет важное сообщение, — показывает на репродуктор пани Анна. — Послушай, а потом поговорим.

Она произносит слова совсем без акцента, отчего я удивляюсь, но несильно. Кто её знает, отчего так? Я, например, не знаю и особо знать не хочу. Меньше знаешь… В общем, понятно… В этот самый момент пани Анна, подойдя к стене, чем-то щёлкает, и из репродуктора доносится сигнал «Слушайте все». Хорошо я этот сигнал знаю, он каждое утро у нас вместо будильника. И вот сразу после сигнала начинается речь, которую я не сразу даже понимаю.

— … Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города[1]… — говорит спокойный, уверенный голос, но мне отчего-то становится зябко.

Я слушаю эту речь, стараясь вернуть уверенность в том, что наши быстро прогонят врага, но при этом вспоминаю взгляды жителей деревни, осознавая, что они ждут немцев, значит, могут предать. Вопрос только в одном: мне-то что делать? Надо нашим рассказать, обязательно надо, потому что в город же возвращаться придётся.

— Немец силён, — когда заканчивается речь, говорит мне пани Анна. — Очень силён, потому вам уходить надо, кто знает…

— Да, — тихо отвечаю ей. — Но мне могут не поверить…

— Тогда уходи сама, — качает она головой. — Я бы взяла тебя, но это опасно именно для тебя, поэтому просто иди на восток, поняла меня?

— Поняла, — киваю я, тяжело вздохнув.

Я осознаю очень хорошо: мне могут не поверить, особенно этот, вожатый, но что-то сделать я должна. Вспоминаются мои скитания, что неожиданно успокаивает. Я размышляю: возможно, придётся именно убегать, а это значит, надо хлеба с собой взять, колбасы, сыра… Небольшая котомка у меня есть, сама сшила, когда готовилась к побегу из детдома.

Я возвращаюсь обратно с водой, решив сначала собрать котомку, а потом уже говорить о войне. Очень уж пани Анна обеспокоенной выглядит, наверное, знает что-то такое, что мне неведомо. Что же, бережёного и бог бережёт. Лесом меня не напугать, дорогами тоже, значит, буду пробираться на восток. Глядишь, и доберусь. Ну это если не поверят, а если поверят, то хлеб лишним в пути не будет.

Закончив с приготовлением обеда, ухожу в палатку, чтобы собраться в дорогу. Сменной одежды у меня немного, но есть, а весь рюкзак таскать будет неудобно, это я просто знаю, потому что опыт есть. Ну вот, пока тихий час, я и собираюсь, лишь затем задумавшись: если взять котомку сразу с собой, то догадаются, а если не брать… Кто знает, поэтому я решаю припрятать её в лесу недалече.

Я понимаю, конечно, что уже настроена на побег, и другого варианта не рассматриваю. Наверное, это предчувствие или ещё что-то в таком роде, но задумываться я не люблю, поэтому действую по плану. Лесок у нас с севера. Он не сильно густой, но он есть. Вот тут я и прячу свои припасы меж корней дерева какого-то. Не знаю, какого, не разбираюсь я в них; знаю, какие ягоды можно, а какие нельзя, а вот в деревьях…

И вот я подхожу к о чём-то задумавшемуся вожатому, смолящему папиросу. Дым мне, конечно, неприятен, но сейчас проблема совсем в другом. Я не хочу, чтобы остальные услышали, запаниковать же могут, потому подхожу до окончания тихого часа. Зря я так, конечно, ведь знала же, как он ко мне относится.

— Чего тебе, Найдёнова? — интересуется он, раздражённо глядя на меня.

— Я в деревне радио слышала, — сообщаю ему. — Немцы напали. Сказали, что Отечественная война началась.

Я не успеваю даже договорить, как меня сбивает с ног сильная оплеуха. Я падаю на землю, да так, что у меня перед глазами темнеет.

— Ты лжёшь! — выкрикивает вожатый. — Лжёшь! Провокаторша! Паникёрша! — он бьёт меня ногой, потом что-то свистит, заставляя меня кричать от боли. — Молчать, сволочь! Вражина!

Он бьёт меня, а я откатываюсь в сторону, а потом… наверное, я убегаю, потому что обнаруживаю себя у самого леса. Оглянувшись, вижу, как ребята запрыгивают на обезумевшего вожатого, а он машет ремнём во все стороны. Вот, оказывается, чем он меня… Гад проклятый… Я всхлипываю от боли, потому что со всей силы же бил, а потом… Потом решаю не возвращаться.

Вот и опять я беспризорница. Взяв котомку, ухожу в сторону, чтобы найти место, где переночевать можно. Неожиданно недалеко нахожу что-то походящее на старую берлогу, куда натаскиваю лапника, чтобы помягче спалось. Ночи нынче тёплые, а лето жаркое, потому замёрзнуть не боюсь. Я слышу зовущие меня голоса, но не откликаюсь, а сворачиваюсь в клубочек, чтобы поплакать.

За что он меня так побил, за что? Я будто становлюсь той маленькой Маруськой, что скиталась по городам в надежде выжить. Снова я одна, и снова меня предали свои. Взяли и просто предали, ещё и избив напоследок. Потому что такие злые слова — это предательство. Вся левая сторона лица отекла, в голове гудит, а тело ноет и пульсирует от этой боли. Гадёныш наш вожатый, просто гадский гад, как говорил один босяк.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к отчётливо слышимым сейчас бахам и бумам. За что со мной так? Ну за что? Правильно я убежала, потому что ещё неизвестно, как ребята отреагировали бы. Вполне могли тумаков надавать так, что я бы и не встала. Не верю я им больше, совсем просто не верю. Пожалуй, случившееся стало последней каплей. С этой мыслью я и засыпаю.

Будит меня какой-то очень громкий «бах», отчего я подскакиваю на своей лежанке. Взглянув наверх, понимаю, что разоспалась — солнце уже высоко. Не полдень, но и не раннее утро. Где-то в стороне дороги бахает, значит, туда нельзя, хоть и любопытно, что происходит. Надо будет одним глазком посмотреть, всё равно же идти надо на восток.

Нельзя попадаться милиции здесь, надо подальше отойти, тогда, может быть, найдётся другой детдом, особенно если фамилию чужую сказать. А то боюсь. Меня этот вожатый вообще забьёт. Набитые со вчера места ноют, и плакать ещё хочется, всё-таки давненько меня не били именно так. Вздохнув, раскрываю котомку, надо сыр в первую очередь съесть, он испортиться может, жалко будет.

Ещё бы умыться, но это можно и потом. Интересно, послышался мне какой-то очень отчаянный крик или нет? Скорее всего, послышался, нет же никого в округе. Нужно собираться и идти, хотя до вечера времени много, наверное, но я маленькая, идти будет непросто. Не было бы у меня опыта, точно в беду попала бы, это я понимаю, из кустов наблюдая за дорогой. А по ней движутся незнакомые машины, точно не наши, потому что кресты нарисованы. И движутся они к городу, а не от него. То есть это немцы? Почему наши не прогнали их прочь? Не захотели? А мне что делать?

Не знаю, чего от них ожидать, поэтому не пойду на дорогу. Тяжело вздохнув, возвращаюсь обратно к лесу, понимая, что лёгкой прогулки не получится. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь. Иду дальше по тропинке примерно в направлении города, а там указатели же будут, хотя восток по деревьям определить можно. Уж этому-то меня научили.

Я иду час, наверное, потом ещё один, бахи и бухи удаляются куда-то вперёд, а я не понимаю, где же наши? Ведь даже в песне было о могучем ударе, где он? Ощущаю себя какой-то потерянной, потому что за весь день, пока иду, не видела ни одного нашего. Разве такое может быть? Не верю и потому выхожу поближе к дороге, чтобы посмотреть, но там только с крестами машины и даже, кажется, танки, а больше ничего и никого нет. А нет, вон кто-то лежит, но я туда не пойду. Это дорогу переходить надо, а по ней машины носятся.

Переваливает за полдень, судя по солнцу, я останавливаюсь, чтобы поесть, и тут опять слышу крики. Вот кажутся они мне знакомыми, но кого я тут знать могу? А от лагеря я уже далеко отошла, да и вряд ли девчонки будут так ссориться, что окрест слышно. Наверное, птица какая так кричит, а я одна совсем, вот и кажется мне. Слыхала, что такое бывает, когда совсем одна… Эх… теперь мне долго одной быть придётся, боязно мне к людям идти.

Вот так я иду, рассматривая кусты, деревья, прислушиваясь, хотя, кажется, уже далеко бахает что-то. Наверное, город надо обойти, кстати. И вот тут я выхожу на поляну, которая совсем возле дороги находится. Заметно, что тут ездили, потому что трава примята, а на ней… Я даже сразу не понимаю, что вижу — тела белеют. Испугавшись, медленно подхожу поближе, замирая.

В скитаниях я много чего видела, потому знаю, для чего у нас срамное место используют, но вот вид истерзанных девочек заставляет меня сесть на корточки и заплакать. Это наши девочки из детдома, те, кто постарше, и они не дышат. Я сразу это вижу, когда медленно приближаюсь. Хочется визжать, но очень страшно, поэтому закрываю себе рот руками, увидев… И тут раздаётся тяжёлый стон. Я буквально прыгаю в ту сторону, чтобы увидеть Машку. Она вся в крови, не знаю, что с ней делали.

— Маша! Маша! — тормошу я её. — Что случилось, Маша⁈

— Бе-ги… — с трудом произносит она. — Это не-лю-ди…

С большим трудом совершенно недвижимая Машка рассказывает мне, что произошло. Я слушаю её, понимая, от немцев надо держаться подальше. Они похватали девчат, что постарше, а младших убили, и мальчишек всех убили. А вожатый, оказывается, ночью сбежал. Потом привезли сюда и… случилось то, что я вижу. Машка только как-то выжила, а других они толпой целой, вот и померли девочки. Не закончив рассказа, она начинает дёргаться, как-то выгибается и замирает. Я понимаю: Машка умерла.

Получается, немцы — точно черти, ну батюшка как-то рассказывал. Его, правда, потом убили, но он очень складно о чертях рассказывал и об ангелах. А раз хотят убивать девочек, значит, получается, черти. Именно это заставляет меня уйти поглубже в лес. Страшно мне очень, просто невозможно страшно, потому что останься я в лагере… уберёг меня боженька, как есть уберёг.

Похоронить бы девочек, да нечем мне яму копать, так и оставляю их на той страшной полянке и вся в слезах ухожу дальше на восток. Как же наши дозволили такому непотребству случиться? А может, немцы убили всех наших и теперь защиты нет? От этой мысли становится как-то очень холодно, в глазах темнеет, что заставляет меня остановиться. Ведь если наших уже нет, то и защиты нет, а вот так, как Машка, я умирать не хочу! Я вообще не хочу умирать, но вот как Машка — это очень страшно, ведь она рассказала, что именно с ней сделали.

Я всё иду, а солнце уже склоняется к закату, завершая второй день войны. Как ни странно, но в лесу никого нет, кажется, что все вымерли, включая зверей диких да птиц певчих. Или их тоже немец побил? Страшно очень, так страшно, что хоть плачь, но плакать тут некому, и легче не становится. Надо идти дальше, потому что выбора же нет. Может быть, получится убежать от такого страшного немца?

Когда совсем становится темно, я ищу место, где можно поспать. Я же в лесу, поэтому мне надо только, чтобы не видно было, потому что кто ж знать может, что случится, пока я сплю? Вот нахожу прогалину, ем немножко хлеба и колбасы да спать укладываюсь. Устала я очень, просто жуть как устала, но заснуть сразу не выходит. Перед глазами моими виденное сегодня встаёт, ну и девочки, конечно, тоже.

Что, если действительно враги убили всех наших и теперь защиты от немцев нет? Тогда, если поймают, точно замучают так же, как девочек. Я живая, получается, только пока не поймали. А как только — то о смерти молить буду. Значит, нельзя, чтобы меня ловили, потому что очень страшными немцы оказались. А если хоть кто-нибудь из наших выжил, он же меня защитит?

Хотя кому я нужна… Нам всем это очень хорошо объяснили уже: не нужны мы никому, только самим себе, а немцам — и вообще только для одного, и то ненадолго. Я тихо всхлипываю, проваливаясь в тяжёлый сон.

К дороге идти было плохой идеей, я это теперь-то уже понимаю. Я вылезла осмотреться, но была замечена немцами. Они засмеялись и что-то кинули в меня. Теперь голова болит, и кровь ещё есть, поэтому я замываю её у ручья. Звери какие-то, что я им сделала? Страшные какие-то враги… Нельзя к дороге ходить.

Голова кружится, поэтому этот день я просто лежу. Когда идти трудно, надо полежать, тем более что хлеб пока есть. Водичку я тоже набрала и место себе устроила. Есть чем поплакать, и о чём тоже. Страшно мне так, как не было даже, когда мамку замели. Жутко просто, но нужно идти. Вот завтра, если полегче станет, хоть ползком, но пойду. Что происходит, я не понимаю.

Просыпаюсь, когда уже темно, от криков. Кто-то кричит, потом слышится «та-та-та», после чего становится тихо. Страшно… Но никуда я по темени, конечно, не иду, а стараюсь уснуть, что у меня не получается. Значит, надо дальше идти. Голова ещё побаливает и совсем чуточку кружится, но умирать я пока не хочу, поэтому небыстро иду, ориентируясь по деревьям. Нужно же с пути не сбиться ещё. Прохожу совсем рядом с дорогой, видя, кто кричал ночью. Лежат тела… По-моему, всю семью убили и ограбили, потому что нет у них почти ничего. Кажется, я скоро к этому привыкну. Мёртвые солдаты тоже встречаются.

Я иду… Иду, иду, при этом не происходит совсем, кажется, ничего. Шелестит ветвями лес, в синей высоте проплывают облака, ярко светит солнышко, и кажется, нет никакого врага вокруг, но рычит моторами недалёкая дорога, отчего мне просто очень страшно.

Дойдя до города, я всё же решаюсь зайти в него. Иду вдоль стеночек, как когда-то давно, потому что попадаться мне нельзя. Моя цель — станция, там поезда ходят, вдруг смогут меня хоть куда отвезти. На улицах мёртвые люди валяются, и город как будто вымерший, что меня пугает ещё сильнее, и я поворачиваю назад.

Я наблюдаю за происходящим в округе, не спеша выходить к людям. Просто-напросто не знаю, кому можно доверять, а кому нет. Выходит, что пока совсем никому доверять нельзя. Это странно, конечно, но возможно. Помню, и выдавали из «лучших побуждений», и били непонятно за что, так что сейчас, скорее всего, то же самое, только не бьют, а убивают. Уже несколько раз видела лежащих тётенек и дяденек. А быть на их месте я не хочу, поэтому и пробираюсь по лесу, случайно наткнувшись на него.

Военный лежит и тихо стонет, а ноги у него в крови все. Будто что-то толкает меня — я осторожно приближаюсь к нему и пою из фляги, найденной на мёртвом военном ещё в первый день, кажется. Глаза у него открываются, военный точно пытается понять, что происходит, а я пока пытаюсь ему ноги перебинтовать чистой тряпицей, ну, как умею. Незадолго перед войной девочек начали учить первой помощи и показывали, как бинтовать нужно, а я на что угодно согласна была, лишь бы в спальне пореже бывать. Он тихо стонет, а я вздыхаю только.

— Потерпите, дяденька, — прошу я его. — У меня и тряпок нет…

— Индпакет, — шепчет он так, что я едва слышу.

Поднимаю голову, а он на карман свой показывает. Осторожно залезаю и вынимаю оттуда аж целых три индивидуальных пакета! Это большое везение, о чём я и сообщаю дяденьке, начав его бинтовать. Наверное, это наш, тогда его нельзя никому видеть, а то убьют, как всех остальных наших. Я делаю перевязку, рассказывая ему, что на дороге только немцы, значит, наших всех убили ещё, а ещё что сделали с девочками и про вожатого тоже. Он первый, с кем я просто поговорить могу, поэтому и выбалтываю всё.

— Меня Гришей зовут, — представляется он. — Григорий, значит. Ты зря думаешь, что всех убили, мы ещё поборемся…

Оказывается, немцы называются «фашисты» и «гитлеровцы» ещё. Они очень плохие люди, поэтому хотят всех убить. Значит, надо их убивать, потому что иначе нельзя. А ещё всех наших убить невозможно, поэтому, даже если он умрёт, ничего для фашистов хорошего всё равно не будет.

Я с трудом оттаскиваю его в прогалину, чтобы не заметили случайно, и даже хлебом делюсь, потому что наш же. Хлеб всё равно рано или поздно закончится, и надо будет искать, как выжить. Дядя Гриша рассказывает мне о том, что фашисты просто хотят нас всех убить, и всё, а мы против же, чтобы нас убивали? И он начинает меня учить, как выжить в лесу. Оказывается, у него папа в лесу работает, поэтому Гриша много знает. Вот и рассказывает мне.

Мы никого не волнуем, и это хорошо, потому что голова у меня всё-таки иногда кружится. Смогу ли я быстро убежать, даже и не знаю. Наверное, это неважно… Важно, чтобы дядя Гриша выжил и мог опять врагов убивать. Они же рано или поздно закончатся, и тогда будет мир. Много хлеба будет и молока тоже. Я люблю молоко, когда оно тёплое, но в детдоме нам редко доставалось, разве что младшим…

— В мирное время я бы тебя в сестрёнки взял, — вздыхает дядя Гриша, а я от этих его слов просто замираю. Такого мне ещё никогда не говорили.

Он учит меня пользоваться винтовкой, не знаю, зачем, а я помогаю ему с туалетом, с едой ещё. Оказывается, у него в вещмешке есть целая буханка хлеба и консерва какая-то. Поэтому еды у нас пока хватает, можно дождаться, пока ноги заживут. Дядя Гриша меня к тому же учит, какие ягоды съедобные, а какие нет, поэтому я временами отхожу от него, чтобы ягод принести. Они и кисленькие, и сладкие, но и обмануться легко, поэтому я каждый раз показываю дяде Грише, что нашла.

А ещё он меня гладит. Ласково так по голове гладит, отчего мне как-то очень тепло на душе становится. Я думаю о том, что будет, когда дядя Гриша выздоровеет. Возьмёт ли он меня с собой, чтобы убивать фашистов, или бросит опять одну? Не знаю, а спрашивать боюсь. Не хочу, чтобы он мне врал, просто совсем не хочу, потому что я тогда в нём разочаруюсь…

Ну а пока что он мне рассказывает очень много всего о лесе, о том, как себя звери ведут, ну, кроме двуногих, конечно. И учит целиться, прижимать приклад к плечу и щёлкать курком, потому что стрелять мы не рискуем — патронов почитай что нет, да и услышать могут. А нам обоим совсем не надо, чтобы фашисты услышали, потому что тогда они придут нас убивать.

Мой страх почти исчезает, потому что меня защищает дядя Гриша, а с ним мне совсем-пресовсем не страшно, вот я и не боюсь. Засыпая, мечтаю о том времени, когда закончится война и меня возьмут в сёстры… а лучше — в дочки.

Всё-таки я слишком расслабилась. Привычно уйдя за водой, вдруг слышу выстрел. Присев в первый момент, затем сломя голову бегу к дяде Грише, а там…

На поляне обнаруживаются двое, они в костюмах совсем не военных — серый пиджак, серые штаны, повязка какая-то на руке. У них в руках винтовки. Я, обрадованная тем, что это не немцы, выскакиваю им навстречу, чтобы попросить с дядей Гришей помочь, но вот то, что это враги, понимаю слишком поздно.

— Дяденьки! Дяденьки! — тараторю я. — Помогите с дядей Гришей!

— Сейчас поможем, — ухмыляется один из них и резко хватает меня за волосы.

Он тащит меня к своим штанам, я пытаюсь вырваться, кусаю его, кажется, даже удачно, отчего лечу на землю, и… с меня срывают одежду, но я всё равно сопротивляюсь. Один из них кричит непонятно — и приходит боль. Она становится всё сильнее, потом что-то бьёт меня по голове, и я умираю, услышав в последний момент звук, на треск похожий.

Смерть какая-то странная: боли я почти не чувствую и плыву по какой-то чёрной реке. Плыву, но никуда не уплываю. Я теперь вечно буду в этой реке? И почему тогда боль чувствуется, пусть как будто через подушку, но есть же. Стоит мне об этом подумать, как меня будто молнией прошивает, отчего я вскрикиваю. И вот тут боль возвращается, она такая сильная, что я хочу обратно в реку…

— Потерпи, маленькая, — слышу я женский голос с ласковыми интонациями. — Сейчас дойдём и поможем тебе.

Я не могу сказать ни слова, но интонации у незнакомки такие… Я согласна на боль, лишь бы со мной так разговаривали. При этом мне кажется, я не умерла, а если и умерла, то пусть хоть на сковородке жарят, но чтобы так ласково разговаривали. Наверное, меня поджарили уже или в котёл со смолой намакали, а теперь немного погладят и опять будут? Значит, я плохая девочка?

— Света, что это? — интересуется кто-то суровым голосом. Скорее всего, главный чёрт.

— Это девочка, товарищ старший лейтенант, — сообщает та, что несёт меня. — Почти забили её полицаи. Не могли же мы…

— Не могли, — соглашается с ней главный чёрт. — Неси в лазарет.

— Терпи, маленькая, — это Света ко мне обращается, у неё голос сразу такой ласковый становится, что хоть плачь. — Совсем чуть-чуть осталось.

Я пытаюсь открыть рот, но понимаю, что ничего сказать не могу, и ещё от боли шевелиться тоже не получается. Это меня пугает, но не сильно, потому что если я уже в аду, как одна девочка рассказывала, то пугаться как-то поздно, нужно ждать, когда опять в горячую смолу макать начнут.

— Девочка лет девяти, — говорит эта самая Света кому-то. — Рядом труп бойца, два полицая избивали ребёнка. Видимо, она ухаживала, вот они её…

— Всё понятно, Света, — доносится до меня ещё один голос. — Иди с миром, а мы нашу маленькую лечить будем… Вера! Поди сюда!

Я стараюсь не кричать, хотя очень больно, а со мной что-то делают. По-моему, раздевают и моют, но точно сказать не могу, потому что больно очень. Кажется, я вся — сплошной комок боли, только одно помогает — ласка в голосах женщин, которые мной сейчас занимаются. Из того, что они говорят, я понимаю: дядю Гришу убили плохие люди, а со мной нехорошее сделать хотели, но я кусалась и разозлила их, поэтому меня сильно побили, но убить не успели, их самих поубивали неизвестно откуда взявшиеся наши. А меня принесли туда, где они живут, и теперь лечить будут.

— Говорить, похоже, не может, — озабоченно замечает та, кого зовут Варварой Дмитриевной. — Не бойся, маленькая, мы всё поправим. Ты выздоровеешь, обязательно.

— Малышка совсем… — вздыхает Вера.

Я их только по голосам различаю, потому что глаза почему-то не открываются совсем. Меня чем-то мажут, а потом и во что-то заворачивают. Наверное, это бинт, потому что во что ещё завернуть можно? Я стараюсь не плакать, чтобы меня ещё погладили. И Вера гладит, отчего глаза мои всё-таки открываются. Мне сразу же дают водички немного.

— Вот так, попей, — улыбается мне Вера. У неё круглое лицо с голубыми глазами, военная форма, на которую сверху белый халат наброшен. — Надо попить, чтобы было чем плакать, а чуть опосля и поедим, хорошо?

Я осторожно киваю, стараясь не разбередить головную боль. Лежу я на кровати или чём-то похожем, вокруг стены, и даже потолок есть. Значит, это дом. Вера разговаривает со мной так ласково-ласково, гладит ещё и вообще далеко не отходит, как будто я ей чем-то дорога. Форма на ней точно наша, значит, не убьёт. Вот и хорошо, наверное…

— Что у вас тут? — в комнату входит высокий мужчина, наверное, командир.

— Девочка не говорит, но боль терпит, при этом тянется к ласке, — сообщает ему Вера. — Думаю, вся семья на её глазах погибла, да ещё коллаборационисты за малым не убили, вот и… Пусть остаётся, товарищ капитан госбезопасности, а?

— Не группа, а цирк на колёсах… — вздыхает тот, но кивает, а потом гладит меня по голове. — Ладно, мы не звери. Но ты понимаешь, как это опасно?

— Увидят её такой полицаи… — начинает Вера, на что командир просто кивает.

Они знают что-то, что мне неизвестно. Очень любопытно, конечно, но я пока не говорящая, поэтому молчу и жду, что будет дальше. А дальше Вера садится рядом со мной и тихим голосом рассказывает мне о том, кто они такие и почему для меня опасно с ними, но я с трудом поднимаю руку, чтобы вцепиться в её юбку и не отпускать.

— Не бойся, маленькая, ты останешься с нами, — вздыхает Вера, продолжая меня гладить. От этого жеста мне становится очень спокойно и легко на душе, и я спокойно засыпаю.

Оказывается, не совсем спокойно, потому что меня будят, уговаривая не плакать, и я стараюсь, конечно. А потом опять засыпаю… И опять… И снова мне снится полянка с девочками. И кажется мне, что я тоже там лежу в таком же виде, отчего кричится, кажется, само собой.

Странно, но никто не сердится на меня за то, что я кричу. Женщины меня, скорее всего, жалеют даже. Кормят, умывают, пытаются разговорить, я тоже стараюсь, потому что страшно же, когда говорить не можешь. Вот я пытаюсь пищать или другие звуки издавать, что получается не очень хорошо, но мне не разрешают плакать, быстро успокаивая. Вера — она, как мама: моет меня, расчёсывает, кормит, и ласковая постоянно, отчего иногда даже плакать хочется. Тепло мне в её руках, даже очень тепло.

Эти наши — специальный отряд. Они смотрят за фашистами и передают сведения другим нашим, чтобы тем было легче убивать врагов. Я теперь воспитанница, хотя ещё не хожу, но уже понемногу говорю. Вот я и рассказываю маме Вере о том, как с девочками поступили и что случилось. И что вожатый сбежал, тоже рассказываю, потому что она же мама.

Это слово у меня вырывается как-то само, а Вера совсем не возражает. Я только надеюсь на то, что меня не предадут, потому что тогда я не буду жить. Устала я, получается, от того, что предать могут, вот и решила так. Мама Вера занимается со мной, не даёт отчаиваться и плакать, а ещё рассказывает о том, что происходит. Фашисты, оказывается, не убили всех наших, а только временно прогнали, но всё будет хорошо.

Постепенно у меня начинают лучше работать ноги, я их даже согнуть могу, но вся я теперь полосатая, и нос у меня сломан был. Заживёт, наверное, хотя шрамы останутся, а я же не мальчик, чтобы они меня украшали… От этого иногда очень грустно, но я всё равно не унываю, потому что меня учат многому: и как карты составлять, и как читать их, и как с ножом или пистолетом обходиться. Ко мне приходят дяди и тёти, они и помогают мне не чувствовать себя совсем не нужной.

Так проходят дни, даже недели, но я этого почти не замечаю, только постепенно ходить начинаю, ну и говорить тоже. Я говорю с каждым днём лучше, интересуясь всем, что происходит, а командир отвечает, что это хорошо, потому что нам скоро нужно будет переходить в другое место. Вместо моего изорванного платья у меня настоящая военная форма появляется, а тётя Варвара учит меня за ранеными ухаживать, чтобы я в помощь была. Вот я и учусь изо всех сил, а за это мне выдают настоящий пистолет! Теперь я не безоружная, вот.

— Завтра начинаем движение, — объявляет командир. — Нам нужно дойти досюда, — он показывает на карте. — Приказано создать на базе группы партизанский отряд.

Вопросы задают другие, а я понимаю: нужно помочь тёте Варваре с бинтами и спросить, где мне быть, потому что на марше мама Вера занята будет. Нужно же смотреть, чтобы фашисты не напали, вот поэтому. Я уже всё-всё понимаю, потому что мне дяденька комиссар объяснил, и почему столько немцев, и почему не прогнали. Оказывается, даже большие начальники могут предать совершенно неожиданно. Вот как вожатый меня избил, так и какой-то большой начальник тоже со всеми так поступил.

Мама Вера как-то выяснила про мою маму. Оказывается, её оправдали, но её у меня всё равно нет, так получилось. Я киваю, потому что у меня мама Вера же есть. Ну вот, значит, всё в порядке. Я будто бы маленькой становлюсь, потому что мне уже не нужно бояться и много думать, всё, что я должна делать, мне скажут. Ну и я послушная очень, так правильно, наверное. Не хочу задумываться, ведь дяденька комиссар сказал, что фашистов прогонят, значит, прогонят, и нечего много думать, вот.

— Вера, берёшь дочь и двигаетесь в середине построения, — командует командир, заставляя меня улыбаться. — Света, первый дозор, Илья, второй дозор.

Я просто радуюсь, потому что получается, я с мамой иду. Это же здорово! Она мне улыбается и обнимает, а за такое я что угодно вытерплю, потому что мама же. Вот мы и выходим, гуськом идём, друг за другом, а позади ещё кухня и медицина на тележках специальных. Мамочку со мной послали, чтобы я, наверное, не попала в беду, ну ещё вдруг ножки опять себя плохо вести будут…

Дорога до привала проходит спокойно очень, никто нас не тревожит, да и вообще ощущение, что лес вымер. Мне идётся не очень легко, но я не жалуюсь — надо терпеть, потому что мамочке тоже непросто. Я понимаю, что почти вынудила маму Веру стать мамой, но не могу ничего с собой поделать, а она говорит, чтобы я об этом не думала. Я и не думаю, потому что я же послушная!

— Привал, — коротко приказывает товарищ командир, отчего все садятся, где стояли, хоть это и неправильно.

Я уже знаю, что правильно, а что неправильно, потому что рассказывали мне обо всём. Вот я и понимаю: надо воды принести и ещё, наверное, помочь. С трудом поднимаюсь на ноги, но мамочка останавливает меня. Я сажусь обратно, потому что она лучше знает, как правильно.

— Девочки всё сделают, — объясняет она мне. — А ты лучше посиди, чтобы ножки отдохнули.

— Хорошо, мама, — киваю я, прислонившись спиной к берёзке. Так можно расслабить спину, но быть готовой в случае чего.

Дяди и тёти через минут десять начинают двигаться — за водой, чтобы фляги наполнить, а горячее мы не сейчас будем, потому что на марше нельзя, вокруг враг. Поэтому надо отдохнуть, сходить в кустики и идти дальше. Мама говорит мне в кустики сходить, что я и делаю, потому что она знает лучше.

Мы идём до самого вечера, под конец меня уже несут, потому что ноги подламываются и не хотят дальше идти, но мама мне испугаться опять не даёт, погладив по голове, отчего я не паникую. А потом меня дядя Витя на руки берёт и несёт уже сонную. Наверное, поэтому я совсем не знаю, когда мы приходим туда, куда командир сказал.

На третий день я уже привыкаю, и ноги перестают капризничать, хотя, конечно, болят. Мамочка рассказывает мне, что там, куда мы идём, ещё до войны была построена «база» по специальному приказу какого-то Судоплатова. Не знаю, кто это, но о нём говорят с уважением, значит, хороший человек. И вот к этой базе мы и идём, потому что там подземные квартиры есть, снаряжение, оружие и продукты даже.

Нам совсем недалеко остаётся, ещё часа два, наверное, идти, когда у нас вдруг привал происходит. Но сидят далеко не все — двое дядь с оружием в лесу исчезают. Я вопросительно смотрю на маму.

— Сначала разведают, безопасно ли, — объясняет она мне. — А потом уже и пойдём.

— Чтобы сюрпризов не было! — понимаю я. — Здорово!

Действительно же здорово, когда есть взрослые, на которых можно положиться, которые не предадут. Эти взрослые не повторят мне: «Ты никому не нужна», как было в детдоме, они, наоборот, показывают, что я нужна, учат меня. А ещё я обрела маму. Вот просто самую настоящую маму, поэтому я счастлива. А война… ну война, зато у меня мама есть! А это, по-моему, важнее войны, хотя я, конечно, прямо такими словами об этом не скажу. Но фашисты могут просто убить, замучить ещё, они страшные, а вот товарищ командир — он страшный для них, поэтому мне ничего и не страшно.

Отряд наш расширяется, да и другие отряды тоже, люди идут драться с нелюдью, и это, по-моему, правильно. Много бед творит фашистская нечисть на наших землях, ой, много, поэтому их нужно просто убивать. Я уже не та испуганная девчонка, ведь прошло уже два года. Два года, пролетевшие, будто сон. Для меня по сравнению с детдомом изменилось многое: я медсестра, у меня мама есть, и я больше никогда не буду ненужной. Вот что важно.

Бывают потери, горькие, но партизаны — так мы теперь называемся — только злее становятся и мстят. За каждую сожжённую деревню, за каждого убитого мстят. И фрицы — так про фашистов говорят — жутко боятся партизан. Но меня на задания не посылают, да и маму только в прикрытие, беречь стараются. Детей в отряде тоже много, и учителя есть, поэтому школа организована. И я тоже в школу хожу, потому что безумно интересно слушать уроки истории или литературы. Я очень многого не знала, оказывается.

А недавно Москва дала задание партизанам — нарушить снабжение. Это называется «рельсовая война». И группы уходят, чтобы пустить под откос поезд, а я очень надеюсь, что все вернутся живыми, но, конечно, готова ко многому. Моё место — в санитарной землянке, с ранеными, именно там я веду свой бой, так мамочка сказала. У всех детей есть занятия, чтобы не думали сбегать повоевать.

— Маруся! — зовёт меня тётя Варвара, заставляя отставить в сторону котелок с кашей и быстро бежать к ней. Потом поем, чего уж там.

В землянке девушка незнакомая лежит и плачет. Только я вижу, она не от того, что ноги прострелены, плачет, а потеряла кого-то. Я уже знаю, как плачут по близким, а как от боли, поэтому вздыхаю, принимаясь за дело. Нужно сапоги и штаны ей разрезать, чтобы ноги обнажить, а там тётя Варвара посмотрит и решит — просто бинтовать или надо оперировать.

— Потерпи, сейчас легче будет, — привычно уговариваю я девушку, которой, кажется, всё равно, что с ней делают.

— Напарницу она потеряла, — объясняет мама Вера, помогающая мне с раненой девушкой. — Сестру, считай, вот и…

— Поняла, — киваю я, начав совсем иначе разговаривать с Катей, её Катей зовут.

Я знаю уже, как правильно разговаривать надо, чтобы если не отвлечь, то хотя бы злость разбудить. Вот и говорю ей, что жизнь не закончилась, а за сестрёнку просто необходимо отомстить. Она лётчица, фрицев поганых бомбила, но ночью, а потом заблудилась, да и сбили её… Её сестрёнку убили, а она непонятно как сумела с парашютом выпрыгнуть. Фрицы хотели бы найти её, но партизаны их планы слегка подкорректировали, поэтому фашисты умерли, а Катю к нам принесли. Вот как-то так звучит её история.

— Навылет, — резюмирует тётя Варвара. — Но побилась, потому на шину бинтуй.

— Ага, — киваю я, принимаясь за дело.

Гипса у нас нет, поэтому нужно по-хитрому: сначала один слой, на него шину, а потом уже по-людски. Это целая наука, как правильно повязки накладывать — десмургия называется. Я уже хорошо умею, потому что научили, ну и практика большая, уже без пригляда работаю да ласково разговариваю с Катей, как с маленькой девочкой.

В прошлом году дело было, девочку нам принесли обожжённую, она как-то сумела из полыхающего амбара выскочить. Фрицы поганые людей жгли, а она спаслась. Вот эта Алёнушка и переменила меня, сестрёнка у меня меньшая теперь есть. Да, как я её выхаживала, свои страхи позабыв, так и стали мы родными будто. На урок с младшими сейчас убежала, потом вернётся, конечно. Любит она со мной сидеть, да и мама наша себя мамой действительно чувствует, это заметно.

— Ты заканчивай, а я вам поесть принесу, — говорит мама Вера, уходя, ну а я дальше работаю.

— Как звать тебя? — тихо спрашивает меня Катя.

— Марусей, — улыбаюсь ей я. — А ты моей сестрёнкой будешь, — уверенно говорю я.

Я вижу, что нет у неё никого. Не знаю как, но умею я чувствовать некоторые вещи, вот и сейчас точно ощущаю, а Катенька раскрывает глаза пошире — удивляется она сказанному. Так удивляется, что и плакать забывает. Вот и хорошо. Есть у меня младшая сестра, будет и старшая, потому что, если совсем один, это очень плохо, я по себе знаю. Вот так и ладно…

— Сейчас моя старшая сестрёнка кушать будет, — извещаю я её, когда улыбнувшаяся этой фразе мама появляется с мисками.

— И ты поешь, Маруся, — предлагает она мне. — А я Катеньку покормлю.

И вижу я, что жизнь появляется в глазах названой сестры. Потому что мама умеет ласково очень говорить, и, хотя она ненамного старше Кати, та её как-то вмиг принимает, позволяя себя покормить, а смотрит так, будто чудо видит чудесное. А нет у нас никаких чудес, мы же не фрицы, мы люди.

Это, наверное, самое главное — мы люди. И партизаны, приходя с задания, бывает, приводят потерявших смысл жизни людей, да и детей, потому что мы люди. Красная Армия наступает, отбирая обратно всё потерянное, а наша война тут, и нет фрицу покоя, пока жив хоть один человек. Это правильно, потому что фрицы — нелюди, страшнее чертей. И убивать их — благое дело. У нас батюшка даже есть, его партизаны спасли, когда фрицы на его глазах семью убивали и его самого хотели. Вот тогда батюшка и взял в руки винтовку, потому что благое это дело.

Катя ест, а я на часы поглядываю, потому что скоро и мне на урок нужно. У нас сегодня будет рассказ о двадцатых годах. Учитель наш очень подробно разбирает Гражданскую войну и на её примере показывает нам, что происходит сейчас. Ну и почему мы важны, в смысле, партизаны. Очень интересно, между прочим, потому что и в Гражданскую тоже были партизаны.

— Беги уж, — улыбается мне мама, объясняя затем Кате. — На урок она спешит, школа у нас. Вот младшая вернётся, познакомишься с сестрой.

— Она не шутила? — удивляется та, чуть не подавившись.

— Разве такими вещами шутят? — спрашиваю я её, уже вставая.

— Не шутят… — качает головой мама. — Беги уж.

Прошло то время, когда я не ходила почти, когда заикалась, и больше всего — когда боялась наказания. Мама мне объяснила тогда, что мы люди, а дети отлично понимают слова, особенно такие, как я. Всё тело моё в шрамах, напоминая при мытье о полицаях. Ничего, их довольно побили и ещё убивать будут, потому что незачем такой мерзости по земле ходить. Палачи должны в земле лежать, а не ходить по ней. Так правильно будет.

Я иду на урок, потому что вокруг меня люди, а фрицы и хотели бы нас всех убить, да вот фигушки им. У нас и пушки есть, и зенитки, так что ещё неизвестно, кто кого, а если они фронт ослабят, то Красная Армия сюда быстрей придёт. И поганая нечисть понимает это.

Когда товарищи приволокли этого немца с документами, стало понятно — надо уходить. А у нас и дети, и женщины… Ситуация оказалась патовой, когда выяснилось, что фрицы снимают с фронта дивизию, чтобы бросить против нас. Оставить детей в деревнях — это приговорить их, значит, надо уходить. Самолёты, посланные Москвой, были сбиты. Катя говорит, что фрицы сделают всё возможное, чтобы этот гадёныш не попал в Москву. И мамочка то же самое говорит.

— Идём на прорыв, — решает командир. — Детей, кого сможем, передаём в другие отряды и идём.

— Я с мамой! — требовательно смотрю на него, стоя в первых рядах.

Знаю, что приказы не обсуждаются, но я смотрю ему прямо в глаза, и наш несгибаемый командир кивает. Это, конечно, неправильно, ведь я могу погибнуть при прорыве, но для меня так лучше. На мгновение возвращается страх, но я прогоняю его, готовясь к переходу. Я уже не та дрожащая девчонка. Мне даже автомат дают в руки, хоть и тяжёлый он.

С автоматом получается сложно, потому что Алёнку не могут передать в другой отряд, она намертво вцепляется в нас с Катей. И тётя Варвара говорит, что без нас наша младшая просто не захочет жить. Поэтому наша с Катей задача — защитить младшую. Не очень это похоже на командиров, честно говоря, потому что приказ есть приказ и ничего с этим не поделаешь, но, выбирая между двумя плохими вариантами… В общем, нам позволяют.

Таких детей, как Алёнка, больше нет. Другие младшие плачут, но покорно идут, а наша просто намертво вцепляется и рвёт себе сердце до обморока, не оставляя никому выбора. Даже когда приходят женщины из других отрядов, Алёнка сопротивляется изо всех сил.

— Она просто уйдёт, товарищ Василий, — вздыхает какая-то незнакомая тётя. — Разве что связать, но и так гарантий нет.

— Хорошо, — тяжело вздыхает комиссар. — Знать, судьба такая…

Я понимаю его, но и Алёнку тоже: она маленькая, по сути, ещё и мы всё, что у неё есть. Взрослый человек принял бы необходимость, пионеры наши тоже, а она просто не хочет ничего принимать, потому и сопротивляется. Не хочет она без нас жить. Так тоже бывает, и ничего с этим не поделаешь, хоть и предстоит нам дело очень опасное. Но, если подумать, мы здесь каждый день по грани ходим.

Переход нам предстоит длинный, а потом Красная Армия ударит навстречу, чтобы помочь, так комиссар объясняет. Очень важного немца ведём, поэтому, наверное. Фрицы-то взбеленились, и самолётом опасно, скорее всего, собьют, как уже было, и тогда всё зря. Ну да всё решили уже, нечего и раздумывать.

Я рассказываю Алёнке, как нужно идти, когда говорить о кустиках, ну и обо всём остальном. Я просто знаю, что смогу её защитить, если надо — собой закрою. Кате тоже автомат дали и пользоваться научили, потому что оружия у нас много. Ещё из других отрядов передали, говорят, они себе ещё у фрицев отберут. Вот и идём мы, нас человек сто всего, прямо с утра собираемся и идём. Мамочка улыбчивая, а мне неспокойно, хоть прорыв, конечно, не сегодня будет, нам долго идти надо.

Так и выходим мы — по краям дозоры, а в основном строю женщины и мы. Дети, получается. Правда, внезапно оказывается, что не мы одни идём — ещё с десяток пионеров выпросили оружие. Ну правильно, в разведку же ходят, значит, и в бой можно, а то нечестно получается. А нечестно нам не надо, неправильно это, так комиссар говорит.

Нам, конечно, помогают, увлекают фрицев на других участках, чтобы создать видимость прорыва, отчего те не знают, куда эту дивизию приткнуть. А нам нужно тихо пройти, без шума, чтобы и не догадались. Чем позже догадаются о том, куда мы пошли, тем больше шансов выжить. Фриц, что интересно, даже не помышляет уже о побеге, правда, непонятно почему.

— Мама, а почему гнида не высматривает, куда убежать? — интересуюсь я.

— Ребята говорят, его теперь свои же расстреляют, — объясняет она мне.

Нелюди, что с них возьмёшь. Логику их поступков понять даже пытаться бессмысленно. Ну да и хорошо, что так меньше внимания нужно. На ночь останавливаемся рядом с болотами какими-то, а разведка уходит в разные стороны. Радистка наша закидывает антенну на дерево — слушает, значит. У нас пока радиомолчание, но слушать можно.

Возвращается разведка, рассказывая, что у фрицев нынче трагедия страшная — колонну на марше наши бомбардировщики размочалили, да и хорошо пробомбили в стороне от нас, так что они теперь уверены, что мы в другой стороне идём, и спешно заслоны создают, а перед нами пусто. Новость такая хорошая, что ночёвка сразу же отменяется, уставшую Алёнку Катя на руки берёт, а я — её автомат. Так и продолжаем движение, чтобы уйти как можно дальше.

Мамочка наша с нами идёт, рядом совсем, не забывая обнять и погладить ещё и Катю тоже, отчего мы ей улыбаемся, просто солнечно улыбаемся. Отряд идёт, а меня гложет предчувствие чего-то нехорошего, только не понимаю я, чего именно. В любом случае, я сумею защитить моих сестёр, а если повезёт — и мамочку. Так мы идём, осторожно обходя фрицевские дозоры, где-то шагом, где-то ползком, а где-то и ждать приходится.

Ближе к линии фронта фрицев становится всё больше, идти труднее, и вот наступает момент, когда километра два остаётся. Натыканы гады так плотно, что и не проскользнуть. Значит… Всем ясно, что это значит. И вот взлетает на дерево антенна, чтобы согласовать действия.

— В два часа ночи будет начата артподготовка с той стороны, — рассказывает командир, внимательно глядя на каждого из нас. — После неё взлетит зелёная ракета, и мы одновременно с частями Красной Армии ударим навстречу друг другу.

Комиссар говорит несколько слов, затем батюшка, а затем следует приказ — отдыхать. Мы с сёстрами, будто чувствуя что-то, устраиваемся возле мамы, чтобы обняться и запомнить тепло друг друга. Может так статься, что завтра кого-то из нас найдёт пуля. Война же… Я знаю, что такое возможно, и Катя знает, а Алёнка просто тихо плачет, вцепившись в меня. Как будто чувствует что-то… Я успокаиваю её, рассказывая о том, что будет после войны, но она всё равно плачет. Так и не спит совсем, да и мне не спится.

Но вот наступает время, нас всех будят, я ещё раз рассказываю Алёнке, как правильно идти, проверяю автомат. Катя рядом, ну и мамочка, конечно, прикрывает младшую нашу.

— Сестрёнка, — тихо говорит мне Алёнка, очень серьёзно глядя мне в глаза, — сколько бы лет ни прошло, ты должна знать: мы всегда будем ждать тебя.

Будто не она говорит, а кто-то другой, я даже переспрашиваю, но сестрёнка, по-моему, не понимает моего вопроса. Наверное, мне почудилось, такое бывает. В этот самый момент начинается артподготовка, хорошо слышимая здесь. Мы же готовимся, чтобы рвануться вперёд, навстречу нашим. Там, впереди, наши! Они помогут нам!

Это происходит внезапно — почти у наших ног падает граната. Я понимаю: мама не успеет отреагировать, а рядом же и Алёнка, и Катька, и мамочка… Мы все обречены, поэтому я плашмя падаю на готовую унести жизни гранату, огромный мой вещмешок придавливает сверху, и вдруг становится очень больно и жарко. Я будто горю в огне, но закричать не успеваю… меня уносит стремительная чёрная река, чтобы сбросить на что-то мягкое.

Я спасла тебя, мамочка…

Я падаю на что-то мягкое, но боли не чувствую. Открыв глаза, оглядываюсь — обычный, даже привычный лес, поляна, и никого. Не осознавая, что делаю, вскакиваю на ноги, чтобы бежать к своим, Алёнка же плачет, наверное!

— Мама! Алёнка! Катя! — кричу я, но ответа нет.

Где же я? Неужели они ушли, оставив меня лежать? Ну нет, такого совершенно точно не может быть! Я бегаю по поляне, кричу, зову их, но в ответ тишина. Полная, абсолютная тишина, отчего я вдруг понимаю: их тут не может быть, ведь я же на гранату легла. От меня там, наверное, фарш остался, крупно порубленный… Главное, чтобы мамочка выжила! И Алёнушка! И Катенька ещё! Это самое главное!

— Ты погибла, Маруся, — слышу я голос сзади, отчего моментально оборачиваюсь.

Чёрная форма, непривычная, но чёрная, заставляет меня оскалиться, бросаясь на ненавистную гадину. Чёрная форма — значит эсэс, и она мне сейчас за всё ответит!

Бросаюсь вперёд, но такое ощущение, что сквозь неё пролетаю. Скорей всего, увернулась, гадюка, но я её всё равно достану, не сможет она долго бегать от меня. Мне есть за кого мстить.

— Да, вот прямо так — это впервые, — замечает незнакомка, увернувшись в третий раз. — Ты не сможешь на меня напасть, дитя.

— Чего это вдруг? — интересуюсь я, представляя, как буду её душить.

— Потому что я Смерть, — неизвестно откуда она достает косу чёрного цвета, опершись на неё. — А ты погибшая душа, позже погибшая, чем должна была, между прочим. Не уследила я.

— Значит, хотела ты, чтобы я пораньше… — усмехаюсь, готовясь прыгнуть ещё раз. — Тварь фашистская! Ты, верно, хотела, чтобы Алёнка плакала! Чтобы Катя… Да я тебя!

Я снова пытаюсь её достать, а эта фашистская тварь только сплёвывает и что-то делает, отчего я и пошевелиться не могу. Я стараюсь высвободиться из невидимых пут, вцепиться ей в горло, чтобы почувствовать, как эта «Смерть» сдохнет, чтобы видеть, как погаснут глаза у твари поганой. Эх, мне бы нож, уж я бы достала её!

— Ты отправишься в переходный мир, — сообщает она мне. — Там встретишь свой кошмар, и лишь когда будешь готова, окажешься в школе Ведовства.

Сила, меня державшая, исчезает, а я с рычанием прыгаю вперёд, вцепляясь когтями. В первые мгновения я даже не понимаю, что происходит, но, ощутив ладонями податливую плоть, сжимаю пальцы да добавляю зубами, отчего неизвестный мне нелюдь падает наземь. Вот только теперь я чувствую слабость, головокружение и жуткую боль во всём теле. Оглядевшись, я осознаю себя не сильно одетой, в каком-то сарае. Мне всё ясно — фашистские твари поймали меня, чтобы замучить. Но прошло то время, когда я не знала, как сопротивляться.

На земляном полу я обнаруживаю тряпку, оказавшуюся платьем. Не сильно целым, но платьем, поэтому прикрыться хватит. Вот белья я нигде не вижу, но придушенный мне сейчас всё расскажет. А нет, не расскажет… Похоже, он убился в падении. Обыскиваю, обнаруживаю наган с горсткой патронов, шашку и символику на папахе, мне что-то напомнившую. Вот только что, запамятовала.

В сарай никто не ломится, значит, время есть. Надо себя осмотреть хоть как-нибудь. Что со мной случилось и почему я ничего не помню — вот в чём вопрос. Почему полицай так одет, меня не интересует, как и то, чем он меня. Предатель есть предатель, нечего и размышлять. Кажется, я то ли похудела, то ли младше стала… Ноги подгибаются, но это и понятно.

Выходит, снова я одна в тылу подлого врага, ну да ничего. Главное, чтобы с мамой, Катей и Алёнкой всё было хорошо, а фрицев поганых я сама поубиваю. Надо будет партизан найти, медсестра им точно пригодится. За голенищем сапога предателя нахожу неплохой нож, потому, натянув на себя остатки платья, осторожно пробираюсь к двери, оказавшейся незапертой.

— Эй, Василь! — слышу я. — Ну что, оприходовал кусачую?

Судя по всему, это обо мне. Учитывая хохот, это не один человек, значит, сразу стрелять нельзя, надо или темноты дождаться, раз уже первые звёзды появились, или осмотреться повнимательнее. Решаю сначала осмотреться, потому что в отряде я хорошую школу прошла.

Итак, вижу с пяток коней, телегу с пулемётом, по типу тачанки Гражданской, лежащие мёртвые тела женщины и двоих детей лет семи-восьми. Судя по характеру ранений, шашкой их убили. А меня, видимо, снасильничать хотели, да не далась я, потому решили забить из злости своей звериной. По крайней мере, на это похоже, выходит, нужно мне подождать, пока полицаи успокоятся… Хотя… Если они все здесь, то за тачанкой не смотрит никто.

Шанс у меня есть, и хороший шанс. Ведь они же думают, что всех убили, а девчонка разве сладит с пулемётом? Вот если была бы я простой девчонкой, то запорол бы меня фашист проклятый, а потом всё равно сделал бы своё дело, как с девочками на той самой полянке. Но только я партизанка, и так просто им не уйти. Хоть одного фрица убить — уже помощь великая, а их тут вона сколько, ещё самогоном наливаются, палачи проклятые…

Я ползу в сторону тачанки, решаю её так называть. Темнеет постепенно, но мне не страшно, потому что я партизанка, а передо мной враг. И этот враг должен лежать в земле — за маму, за Алёнку, за Катю! Странно, но конь, впряжённый в телегу, никак на меня не реагирует. Я растягиваюсь на свежем сене, которым укрыто дно, ещё раз рассматривая врагов. В пулемёт заправлена лента, и только предохранитель стоит. Головотяпство знатное, товарищ командир бы за такое точно не похвалил. Ну а мне легче.

Ещё даже не понявшие, что за щелчок донёсся до них от телеги, гадины фрицевские начинают умирать. Они не стремятся упасть на землю, а начинают носиться по двору, как идиоты. Пулемёт бьётся в моих руках, грозясь соскочить с борта телеги, но я пока справляюсь, хотя силы у меня мало. Хорошо, что он разболтанный немного, потому что пули веером ложатся, попадая и в ни в чём не повинных коней. Кажется, проходит мгновение, а все полицаи уже дохлые лежат.

Теперь, как дядя Петя учил, надо проверить, действительно ли сдохли, и оружие забрать. Ну и еду, конечно, потому что здесь-то точно оставаться нельзя. Надо к нашим, а где те наши находятся — бог весть. Но скорей всего, на востоке. Поэтому попробую на телеге сколько возможно, а там — лесами пойду…

И вот только осознав, что полицаи дохлые, я забираюсь обратно на телегу и горько плачу.

Телега летит по дороге, я всё настёгиваю вожжами коня, такого совсем не ожидавшего, а вокруг как вымерло всё. Необычно это, вот просто совсем необычно: ни фрицев, ни партизан — никого. Пару раз мне встречаются будто вымершие деревни. Остановить меня никто не пытается, при этом я останавливаюсь, чтобы напоить коня да сухарик погрызть, ну и воды набрать.

Какое-то всё нереальное вокруг, как будто я во сне скачу, странно даже. Вот, наконец, ещё одна деревня, тоже пустая… А нет, не пустая. Осадив коня, притормаживаю у избы, где старик какой-то сидит на скамейке небольшой. Он в пиджаке, на котором ордена странные развешены — крестообразные, как будто царские. Я с наганом в руке подхожу к старику.

— Добрый день, — здороваюсь я с ним, поглядывая по сторонам.

— Добрый, ежели не шутишь, — отвечает он мне с усмешкой. — Поесть ищешь, али что?

— Узнать, где наши, — объясняю я ему.

— А это смотря, кто тебе наш, — хмыкает он мне в ответ. — Кому-то Краснов «наш», а кому-то и Махно. Тебе какого?

— Наши — советские, — объясняю я, задумавшись о том, почему старик фамилии Гражданской называет. — Красная Армия, — добавляю я.

— Советские, говоришь… — вздыхает он. — Тогда правильно скачешь, по той дороге и надо, да… Вот только порадуются ли они тебе?

— Всё лучше, чем фрицы поганые, — усмехаюсь я, не опуская револьвера. — А день нынче какой?

— Да двадцать пятое мая уже… — вздыхает он, а потом заставляет чуть ли не выронить оружие. — Одна тысяча девятьсот двадцатого года.

Нет! Такого не может быть! Может, он врёт? А зачем ему врать-то, да ещё и так? Но тогда… тогда мамочке два года, а Катенька и Алёнка ещё даже не родились. Револьвер в моей руке опускается и очень плакать хочется, потому что… Куда теперь спешить? Стоп, сейчас же Гражданская идёт, а я её хорошо знаю, можно же уберечь товарищей от ошибок! Нужно спешить! Но стоит мне только повернуться спиной к деду, как он приглушённо охает. Наверное, кровь проступила, но это и неважно, сейчас моё платье само по себе повязка.

Я забираюсь в телегу и продолжаю движение. Только затем понимаю, что сваляла дурака, не спросила, где нахожусь. Хорошо бы выйти в полосе первой конной… Там я много кого знаю по именам, потому что наш учитель у самого Будённого служил! А им мне есть что сказать, изображу, что узнала важную информацию, тогда и поверят, да, правильно!

Наверное, надо будет остановиться и дальше по лесам, потому что в одно лицо я фронт не прорву. Встану где-нибудь, где белых поболе, и накрошу, сколько ленты хватит, а потом убегу. Решив, что так правильно, несусь дальше, слыша уже не только далёкую, но и близкую орудийную пальбу. Значит, линия фронта близко, надо подобраться поближе, очень надо…

За пригорком открывается небольшой лес, за которым в чистом поле стоят пушки. Значит, можно поставить телегу в упор, рядом с деревьями, а когда патроны кончатся, в лес уйти. Там не достанут, кишка у беляков тонка, я это точно знаю. Какое-то у меня весёлое такое состояние, наверное, это потому, что наплевать мне на смерть. Гражданская вокруг или же новая фрицевская игра — я просто накрошу их побольше, а потом будь что будет.

Спине неожиданно становится больнее настолько, что голова кружится и во рту металлический вкус появляется. Ну хирургов здесь нет, бинтов тоже — помру, так помру, хоть чего полезного перед смертью сделаю. Побили меня сильно, видать, ну да за себя я уже отомстила, а теперь и за других отомщу.

Выставляю телегу так, что от позиций, где беспечные артиллеристы куда-то палят, меня не заметно. Видно, что не фрицы, у тех и охранение есть и много чего ещё, а эти считают, наверное, себя бессмертными — вот и хорошо. Я ложусь в телегу, меняю ленту, хотя второго номера у меня нет, но, надеюсь, не заклинит. И вот тут как раз откуда-то доносится «Ура». Артиллеристы начинают бегать активнее, значит, пришло моё время.

Первая пристрелочная очередь ложится хорошо, ну а потом я бью по мечущимся, не понимающим, откуда стреляют, врагам. Огонь смолкает, не до пушек им, а я всё стреляю, пока пулемёт работает. От сотрясения становится всё больнее, я уже и не вижу, куда бью, потому что голова кружится, перед глазами темнеет, но падаю на дно я только тогда, когда вижу красный флаг.

Чёрная река несёт меня куда-то, слегка покачивая, пока, наконец, не приносит чьи-то голоса. Я ощущаю себя лежащей и, судя по всему, перебинтованной. Глаза открываются с усилием, хочется пить, даже слишком, как будто я не пила весь день. Но я всё-таки осматриваюсь, увидев что-то похожее на нашу санитарную землянку. Рядом со мной женщина какая-то, она сидит, поглядывая на меня.

— Очнулась, — улыбается тепло. — На-кось, попей.

Она подаёт мне кружку, приподнимая, чтобы помочь попить какой-то удивительно вкусной воды. Я медленно собираюсь с мыслями, потому что не знаю, где оказалась. Ну беляки, положим, меня бы вряд ли спасать стали, скорей пристрелили бы, а вот наши… В это время, учитель говорил, не было ещё особого отдела, а было… Гепеу или чека? Не помню, но попробуем со второго, может простят незнание.

— Мне… — с трудом набираю воздух. — Из чека кого-нибудь позовите… Очень нужно…

— Героическая ты наша, — вздыхает она. — Погодь-ка, сей минут позову.

Говорит она немного странно, что убеждает меня — я действительно в Гражданской, и, значит, надо предупредить о предательстве. Всё-таки не люблю я предателей, а тут несколько дней осталось. Всех бы расстреляла, да не подняться. Судя по слабости, завод у меня кончился… эх… сейчас буду своим врать, потому что в правду никто не поверит. Но тут мои раны за меня скажут, так что всё ладно будет.

Появляется дядька в кожаной куртке, перепоясанной ремнями. Вот интересно, не жарко ему? Он подходит ко мне поближе, садится на стул, заглядывая мне в глаза. Прямой у него взгляд, открытый, может, и поверит… Я же для него, вроде, своя?

— Ну, что принесла героическая девочка, пострелявшая беляков? — улыбается он мне вдруг. — Не просто ж так ты меня позвала?

— Я… — сглатываю, будто боюсь чего-то, но не боюсь уже, отбоялась я своё. — Я важное услыхала! А меня поймали, но я всё равно убежала!

— Вот чего тебя так иссекли… — кивает он, считая, наверное, что всё понял. — Что ты услыхала?

И вот тут я ему рассказываю, что услышала, как договаривались о предательстве люди какого-то Яковлева[2], который, вроде, у Деникина воевал, а теперь в Красной Армии казаками командует. И вот они хотят на польскую сторону перейти. При этом я говорю и когда, и где, и ещё деталей об этом предателе, чтобы достоверно было. А чекист становится хмурым, хорошо понимая, что именно это значит. Он меня хвалит, гладит и моментально исчезает, а я раздумываю о том, что теперь будет.

Вот этого дядьку я хорошо знаю. Да его все хорошо знают, потому что это сам Будённый! Я даже привстаю, чтобы поприветствовать его, но слабость не даёт мне это сделать, и я снова падаю на подушки. Но он видит это, сделав жест рукой — лежи, мол. Он подходит ко мне, беря стул, чтобы усесться. Его сопровождают ещё товарищи, но я вижу только легендарного командарма, только на него смотрю.

— А узнала меня пигалица, — усмехается он в свои знаменитые усы. — Значит, поговорим.

— Ага, — киваю я, стараясь не поприветствовать его, как положено.

— Ну, откель ты меня знаешь, потом расскажешь, — начинает он разговор с благодарности. — Я пришёл спасибо тебе сказать, девица. Большое дело ты сделала, за то и награда.

И тут я вижу в его руках орден, который сразу же узнаю[3]. Товарищ Будённый говорит, что я первая девочка, награждённая этим орденом, поэтому он меня поздравляет от всей души, но потом становится серьёзным. Я понимаю, что теперь решается моя судьба, при этом осознавая, что не смогу смолчать.

— Предлагают тебя в разведотдел, — говорит мне легендарный Будённый. — А ты сама-то чего хочешь? Говори, всё исполню!

— Мне бы в госпиталь, я за ранеными ходить умею и перевязки делать ещё, — говорю я ему. — А я за это вам сказку расскажу, а если карту дадите, то и покажу.

Я вижу, что озадачила его, но просто не могу молчать. Ведь то, что я знаю о ходе Гражданской, может спасти жизни. Много жизней спасёт, и тогда, может быть, мамку по навету не заберут, потому что… тридцать седьмой же не просто так начался, Ежову поверили не только потому, что он хорошо скрывался. Комиссар мне это очень подробно объяснял, и вот теперь я могу что-то сделать!

— Ну-ка, карту мне, — приказывает товарищ Будённый и добавляет, обращаясь к чекисту, ну, тому самому. — Всех вон и смотри, чтобы птица не проскочила!

— Сделаю, — кивает тот, кинув на меня заинтересованный взгляд.

— Ну, рассказывай свою сказку, — улыбается мне командарм. — Вот и карта.

Я с трудом приподнимаюсь на подушках, не понимая, откуда такая слабость. Ведь в сорок первом меня тоже избили, но я быстро в себя пришла… Хотя тоже долго ходить не могла. Значит, правильно всё.

Путь Первой Конной я хорошо знаю, начав с прошедшего времени, замечая при этом, как кивает Будённый, выходит, всё верно, ну а потом рассказываю о том, что произойдёт до августа и почему оно произойдёт именно так. Подробно, как наш учитель это разбирал, ошибки каждого, ну и потом, потому что Гражданской войне ещё два года…

— Вот оно как… — задумчиво произносит Будённый, подав мне воды. — Не похоже это на сказку. Ты не ведьма? Откуда всё знаешь?

— Учитель рассказывал, — честно отвечаю ему, а потом вздыхаю и начинаю рассказывать совсем другое.

В моём рассказе есть и мама Вера, и сестрёнки, и хорошие, добрые люди вокруг. Вокруг война, кровь, смерть, а я ему рассказываю, какой была Алёнушка, и мама тоже, я говорю ему и вижу: понимает меня командарм. Чувствует, что я правду говорю, особенно когда читаю стихи, которые в сорок втором нам радистка записала.

— А погибла там как? — спокойно интересуется он.

— На гранату легла, — улыбаюсь я. — Зато мамочка жива осталась и Алёнушка…

— Вот как… — задумчиво говорит он мне. — Земной поклон тебе за то, что рассказать не убоялась. Как оправишься чуть, поедешь с моими людьми в Петроград, к товарищам, которые тебя точно смогут правильно оценить.

— А что это «Петроград»? — удивляюсь я, потому что историю Ленинграда не помню даже. — Столица же в Москве… или ещё нет?

— Ещё пока нет, — хмыкает он в усы. — Пока она там, откуда всё началось.

— А, так это Ленинград! — понимаю я.

И вот теперь он мне, похоже, окончательно верит, потому что, наверное, не знать о Петрограде здесь — это как не знать о товарище Сталине там. Будённый расспрашивает меня, качая головой, а потом зовёт чекиста. Тот подходит, с интересом поглядывая на меня, потому что чекист был у дверей и не слышал нашего разговора, зато видел, как я с картой обращалась.

— Девчонку беречь как зеницу ока, — приказывает Будённый. — При первой же возможности её в Петроград!

— К товарищу Дзержинскому! — вспоминаю я. — Его же не отравили ещё?[4]

Что-то такое рассказывал товарищ комиссар, только я не помню, что именно. А вот чекисту становится явно не по себе. Он с тревогой смотрит на кивающего командарма. Такое ощущение, как будто они переговариваются о чём-то, а я беру в руки орден, рассматривая его. Даже и не верится, что он мой, ну, то есть, что его мне вручили. Всё-таки непростой он, потому что пока единственный.

Командарм уходит, попрощавшись, а вот чекист остаётся. Он начинает меня мягко расспрашивать, а я вспоминаю картины детства, ну, пока ещё мама была, и рассказываю ему о нашем городе, о мороженом ещё, о том, что одно время с продуктами грустно было — всё, что могу вспомнить, а он слушает меня. Кажется, он свои выводы делает, а я понимаю: ну не сказала бы я ничего, и что? Всё равно бы засыпалась, потому что я мир, который вокруг меня, знаю только по рассказам да по урокам. Ну ещё стрелять умею, воевать с нечистью поганой тоже, так что я нужна им на фронте, но с девочками тут сложно, я помню рассказы…

Получается, правильно я сделала, что рассказала. А раз так, то и нечего волноваться. Самое главное ведь что? Самое главное, чтобы страна жила, чтобы укреплялась получше, и тогда, наверное, предатели не будут фронтами командовать. И наших не отбросят так далеко. И всё иначе пойдёт, потому что я смогу рассказать. Если даже не поверят сразу, то потом наверняка же! Ну а если надо будет за это заплатить, то я готова!

— Нельзя ждать, — произносит чекист. — Завтра же повезём тебя, — говорит он мне.

— Хорошо, товарищ, — киваю я. — А у вас хлеба немного не найдётся?

— Сейчас тебя покормят, — вздыхает он. — Ты стрелять только из пулемёта умеешь?

— Что вы, товарищ, — хихикаю я. — Из пистолета и автомата ещё.

Он удивляется, потому что не знает такого оружия, я ему с готовностью рассказываю всё, что знаю об устройстве такой штуки, как автомат. Он не записывает ничего, значит, память хорошая. Так мы разговариваем, потом приносят мне поесть — каши с мясом, отчего я всхлипываю, вспоминая тот самый летний день.

Почему Смерть сказала, что я встречу свой кошмар? Вот что мне непонятно. Ну, допустим, она могла не принимать во внимание, что я партизанка. Тогда избиение, а потом, наверное, насилие… да, это был бы кошмар, он бы меня убил наверняка. Но что, если кошмар только предстоит, что тогда?

Я не знаю ответа на этот вопрос, а пока меня везут сначала на автомобиле, а потом и на поезде, при этом чекист меня на руках носит. Наверное, я странно смотрюсь — в штанах, гимнастёрке, на которой орден, и на руках чекиста. С нами ещё двое красноармейцев с винтовками, они оба пожилые, посматривают при этом на меня с жалостью. Знают, что со мной случилось.

Заживление, насколько я вижу, не очень хорошо идёт, поэтому, когда мне бинты меняют перед дорогой, я прошу их отмачивать. Медсестра, делающая перевязку, удивляется, но я ей рассказываю о том, как правильно перевязывать такие раны, отчего она удивляется ещё сильнее. Наверное, в Гражданскую этого ещё не знали?

Поезд едет прямо в Ленинград, который ещё Петроградом называется. А почему город Ленина так называется, я не знаю. Но спрашивать пока не решаюсь. Поезд, кстати, из плацкартных вагонов и теплушек составлен, но один «мягкий» есть, он для начальства, наверное. Вот там меня и устраивают.

— Лежи, Маруся, — улыбается мне чекист по имени Пётр. Он так попросил его называть — товарищ Пётр, я и называю, а чего мне… — Сейчас почаёвничаем, нам долго ехать.

Нам действительно долго ехать, потому что далеко же. Я думаю о том, что как-то слишком легко мне поверили, я бы сомневалась долго. Но, возможно, для того меня и везут, чтобы там как следует допросить? Что же, даже если и так, то мне всё равно скрывать нечего. Я советская пионерка, медсестра и партизанка. И главное — мне нечего терять, а жить… Главное же, чтобы фрицы сдохли. И если от моих слов хоть на одного фрица больше умрёт, то это уже благо великое. А как нынче фрицы зовутся — уже неважно.

Поезд стучит колёсами, а товарищ Пётр рассказывает мне, куда мы едем и зачем. Я просто улыбаюсь, ведь я Ленинград увижу таким, каким он был. Не могу я этот город Петроградом называть, ведь это колыбель Революции, город Ленина. Товарищ комиссар рассказывал, его фрицы поганые голодом заморить хотели, да только не сдался Ленинград, значит, и мне сдаваться нельзя.

— А можно будет на товарища Ленина хоть одним глазком посмотреть? — интересуюсь я у чекиста. — И на товарища Сталина…

— Думаю, можно будет, — улыбается он мне. — Они не прячутся, так что насмотришься ещё.

— Здорово, — шепчу я, задрёмывая.

Я помню ещё по прошлому разу, что очень много спала, поэтому не беспокоюсь, а поезд всё идёт. Товарищ Пётр и поесть мне помогает, а я ощупываю ноги, понимая, что лежать мне ещё недели две, не меньше. Били меня, оказывается, так, что кости выдержали не все, ещё и заживление идёт довольно плохо, потому что убитый мной гад раны солью присыпал. Как я вообще могла двигаться, я не понимаю, потому что должна была просто выть, и всё, а я и ходила, и стреляла, и много ещё что сделала… Сказка какая-то. Но теперь эта сказка закончилась, и начинается суровая медицинская наука. Так что шрамы у меня ещё будут, конечно, никуда мне от них не деться.

Поезд прибывает в Ленинград поутру. Товарищ Пётр меня даже особо не будит, просто на руки берёт и несёт, а я ему уже доверяю совсем, ну и к боли притерпелась, потому дремлю, решив, что потом на колыбель революции посмотрю, если не расстреляют. Ну мало ли, примут ещё за провокаторшу, и всё. Как-то очень спокойно я об этом думаю, устала, наверное.

Меня кладут в автомобиль, по звуку больше на трактор похожий, и везут прямо на руках, отчего я представляю себя в безопасности. Я понимаю, что это не так, но есть в этом Петре что-то от Гриши, уже забытого почти солдата, который хотел меня выстрелом предупредить, а я дурная была и не поняла. Сейчас-то уже, конечно… так вот, держит он меня на руках бережно очень, поэтому мне почти не больно.

Затем автомобиль останавливается, и товарищ Пётр куда-то меня несёт. Судя по ощущениям — по ступенькам. Потом я вижу краем глаза дверь, но поворачиваться просто не хочу.

— Товарищи, вы можете остаться здесь, — спокойно произносит он, а я понимаю: это он сопровождавшим нас бойцам говорит.

Я нахожусь в холле, хорошо продымлённом папиросами, кстати, при этом вокруг много самых разных военных. И матросы даже есть, я их по бескозыркам узнаю. Один из них, видимо, замечает меня, потому что очень нецензурно удивляется тому, что совсем молоденькая девка с орденом. Но ему не отвечают, а несут меня дальше.

— Вы ко мне? — интересуется кто-то незнакомый, говорящий с акцентом. Я поворачиваю голову и узнаю его.

— Здравствуйте, товарищ Дзержинский! — здороваюсь я с легендарным человеком.

— Да, давно на меня так не смотрели, — хмыкает он. — Заноси, товарищ, и рассказывай.

— Вам пакет, — отвечает ему товарищ Пётр, затем кладёт меня на мягкое.

Они о чём-то тихо переговариваются, а я делаю дыхательную гимнастику, чтобы прогнать дурноту. Затем товарища Петра просят подождать за дверью, а легендарный Дзержинский усаживается рядом, читая какую-то бумагу. Наверное, это и есть тот самый пакет. Затем он вздыхает и предлагает мне рассказывать. Ну я и рассказываю о Гражданской войне всё, что помню, но он останавливает меня.

— Это ты товарищам расскажешь, — говорит Феликс Эдмундович. — Ты о себе мне расскажи. Только не врать, договорились?

Я киваю, понимая, что такого человека обманывать нельзя. Поэтому начинаю рассказывать о девочке Марусе. Я рассказываю о детстве, о том, что батю и не помню, как не было его, ну а затем о тридцать седьмом…

— Мамку по навету взяли, но через год оправдали, только поздно, — объясняю я Дзержинскому.

— И ты после этого не возненавидела нас, а осталась советской девочкой, — качает он головой. — А почему?

— Когда я узнала, что… ну, что поздно, — объясняю я ему, — у меня мама Вера была, и весь партизанский отряд ещё.

Я рассказываю Феликсу Эдмундовичу о той войне, о том, как мы сражались да как я за ранеными ходила, чувствуя себя важной, нужной. Кажется, он понимает меня, потянувшись погладить. Он человек, получается, а не железный доспех. Такой же человек, как и я. Вот это я понимаю очень хорошо, начав робко улыбаться.

Всё-таки как-то странно всё происходит. И Дзержинский мне с ходу верит, и вообще как будто я в сказке какой. Вот сейчас меня несут на другой этаж, а я не понимаю, почему мне поверили, — не должны же были? Или должны? Всё-таки расстрела я боюсь, себе-то не соврёшь… Страшно временами, ведь я с таким человеком говорила! А сейчас…

— Вот, Владимир Ильич, та самая героическая девочка, — говорит Феликс Эдмундович, когда меня вносят в небольшой кабинет. — Она пока ещё не ходит, избили её сильно белые. Как только двигалась… Говорят, в крови вся была, едва платье снять сумели.

— Ого, — совершенно неожиданно реагирует… мамочки, да это же Ленин!

— Сейчас Коба ещё подойдёт, сам увидишь, — спокойно переходит на «ты» Дзержинский. — Это просто видеть надо.

— Вот даже как? — улыбается Великий Вождь. — Лежи, девочка, лежи.

— Добрый день, товарищи, — в кабинет входит Сам Товарищ Сталин.

Я пытаюсь вскочить, потому что товарищ Сталин же! Но сильная боль придавливает меня к дивану, куда положили, да так, что я начинаю стонать от этого. Товарищ Сталин удивлённо смотрит на меня, а я на него, просто во все глаза, потому что это же не портрет, он живой, настоящий.

— Это что значит? — с подозрением интересуется Вождь, а я почти в прострации: такие легенды — и совсем рядом.

— Да, убедительно, батенька, убедительно, — реагирует товарищ Ленин. — И что нам может рассказать юная героиня Революции?

— А… а можно карту? — прошу я, но товарищ Дзержинский подходит ко мне, аккуратно беря на руки, и подносит к большой карте, висящей на стене.

— Мне кто-то объяснит, что происходит? — спрашивает товарищ Сталин. — И почему она смотрит на меня, как на икону?

— Терпение, Коба, — вздыхает Феликс Эдмундович. — Сейчас услышишь, тем более что для неё ты действительно икона, как и все мы… Рассказывай, Маруся, — просит он меня.

Я послушно рассказываю о ходе Гражданской войны, как могу подробно, показывая на карте, и даже о «чуде на Висле». При этом я вижу, что товарищ Сталин сжимает кулаки, и испуганно замолкаю.

— Не бойся, — спокойно говорит мне товарищ Дзержинский. — Коба не на тебя сердится. Продолжай, пожалуйста.

Я послушно продолжаю, а когда заканчиваю, он просит меня дальше о мире рассказывать. Но тут я задумываюсь.

— Я историю не очень хорошо знаю, — жалобно признаюсь ему. — Гражданскую хорошо, потому что наш учитель в партизанском отряде в Первой Конной воевал…

— Рассказывай, что знаешь, — улыбается он мне.

Ну я и рассказываю, а что делать? О смерти товарища Ленина, о Троцком, а потом сразу о Тухачевском и последовавшем терроре так, как мне товарищ комиссар рассказывал. Ну и о том, что потом было, тоже. Мне страшно рассказывать об этом, потому что у товарища Сталина взгляд такой, что я сейчас по-маленькому от страха схожу, но я зажмуриваюсь и всё равно рассказываю. И о первых днях войны, и о том, как меня мама нашла…

Почему-то становится не просто страшно, а жутко рассказывать, но я как-то не могу остановиться и говорю, говорю, говорю… Я даже часть речи товарища Сталина вспоминаю. Ну а потом читаю стихи Симонова, которые нам комиссар читал. И вот в этот момент страх отступает, спрятавшись. Потому что из глубины моей души поднимается ненависть. Будто снова перед глазами встают картины войны, и эта ненависть просто сметает страх.

— Обрати внимание, Коба, — спокойно говорит товарищ Дзержинский. — Её маму расстреляли, но она нас за это не возненавидела. Ненавидит она немцев. Но ещё мы что-то сделаем не так, раз тепло и семью ребёнок обретёт там, где детям вообще не место.

— Меня расстреляют теперь? — тихо спрашиваю я. — Ну, за то, что рассказала.

— Мы не звери, Маруся, — качает он головой. — Спасибо тебе за то, что не испугалась.

Но в этот момент на меня накатывает слабость, и я почти теряю сознание, поэтому совсем не отдаю себе отчёта в том, что происходит. Всё-таки почему они такие добрые? Не должны же быть, принесли ведь девчонку какую-то, она всякие сказки рассказывает, а Великие Вожди просто так верят? Странно это, по-моему… Может быть, так и правильно, но, мне кажется, очень необычно. Почему-то думается мне сложно, да и старый страх время от времени возвращается, что само по себе пугает.

Я открываю глаза, наверное, в лазарете. Если всё вокруг белое, то это или рай, или лазарет. Рай я, по-моему, не заслужила, поэтому, получается, сказка продолжается. Ну раз я в сказке, то нужно просто расслабиться, кроме того, от меня действительно ничего не зависит.

— Барышня очнулась, — слышу я, а рядом с собой вдруг вижу очень пожилого мужчину в белом халате. — И как мы себя чувствуем?

— Как будто бэ-тэ[5] проехался, — честно отвечаю я, лишь затем сообразив, что этого танка ещё нет.

— Что такое бэ-тэ, мне неведомо, — признаётся… ну, наверное, врач. — Но логически я могу предположить, что испытываете вы слабость, что в вашем состоянии нормально. Остатки соли мы вымыли, воспаление вскрыли, так что пойдёте вы у нас на поправку.

— Спасибо… — негромко отвечаю я. — А…

— А вот всё остальное вам расскажут в своё время, барышня, — говорит он. — Отдыхайте, скоро сестра вам принесёт обед.

Он уходит, а я лежу, глядя в потолок. Старичок, явно доктор, ко мне расположен, не было брезгливости в голосе, значит, я у наших. Раз я у наших, тогда всё в порядке. Вот если бы я у беляков оказалась или у фрицев, тогда было бы плохо, а так… Выходит, не приснились мне Вожди. Интересно, а что теперь будет? Мне лежать ещё недели две точно, судя по предыдущему опыту. Наверняка буду выть от скуки, хотя, может, товарищи что-нибудь придумают?

Всё равно получается сказка. Не могут они быть такими легковерными. Странно, что вообще, кстати, меня слушали, а сам Дзержинский даже на руках носил. Ну, может, ему приятно, девочку на руках носить, я откуда знаю. Мне лет одиннадцать-двенадцать, похоже, учитывая размеры груди. То есть она растёт только, что и хорошо, и плохо, потому что тянет, конечно. Так вот, раз мне одиннадцать-двенадцать, а вокруг Гражданская, а не Великая Отечественная, то я для них ребёнок, а мне и орден, и слушали с уважением, хотя товарищ Сталин очень страшным может быть, но раз я жива, то, получается, сердит он не на меня.

И спросить-то некого…

Проходит время, я уже хожу. Недалеко, конечно, но это пока. Мне очень интересно, что будет дальше, но сейчас меня никто не посещает, только охранник рядом постоянно. Я понимаю необходимость охраны, потому что и внутренние враги есть, так что всё в порядке. А Вожди — они же заняты, в заботах о народном благе, поэтому и не зовут.

Так проходит ещё некоторое время, по-моему, неделя, когда за мной приходит товарищ Пётр. Он улыбается мне, и в нём столько от дяди Гриши, что я улыбаюсь в ответ.

— Пойдём, Маруся, зовут тебя, — спокойно говорит он мне, и я киваю.

Интересно, зачем? Я же рассказала всё, что знала… может быть, отблагодарить как-нибудь хотят? Здорово, если бы работать в госпитале разрешили, чтобы я была полезной. Очень хочется быть полезной в это легендарное время, потому что сейчас же творится история!

Меня сажают в автомобиль, сразу же тронувшийся с места, а товарищ Пётр будто что-то прикидывает. Ну задумчивый у него такой взгляд получается. И ещё кобура расстёгнута почему-то. Наверное, он ждёт нападения, потому что я очень важная? Или по какой другой причине, откуда же мне знать?

Я с интересом смотрю в окно, за которым проплывает город Ленина. Он выглядит совсем не так, как я себе представляла, — хмурые люди, грозные патрули, но красных флагов, по-моему, маловато. Хотя, может быть, пока так принято, а ещё я не видела совсем портретов ни товарища Ленина, ни Великого Сталина, из-за чего происходящее мне кажется ненастоящим.

— Что бы ни случилось — не бойся, — негромко говорит мне товарищ Пётр, когда автомобиль останавливается у красивого здания. — Мы что-нибудь придумаем.

— Хорошо, — послушно киваю я, задумавшись о том, что может случиться.

Идей на эту тему у меня совершенно нет, поэтому я пожимаю плечами, решив, что необходимое мне расскажут. Товарищ Пётр провожает меня по лестнице до дверей знакомого кабинета и, постучавшись, подталкивает вперёд. Я захожу, увидев там товарища Ленина, и замираю, не зная, что делать дальше.

— А, привезли уже? — обрадованно картавит Вождь Трудового Народа. — Садись, Маруся, садись, — показывает он мне на стул.

Я робко присаживаюсь, разглядывая обстановку кабинета: диван, на котором я успела полежать, стол рабочий, несколько стульев, настольная лампа, много бумаг и книг. Товарищ Ленин смотрит на меня с непонятным мне выражением, а мне любопытно, зачем меня позвали, поэтому я изображаю всё возможное внимание.

— Сообщённые тобой сведения подтверждаются, — произносит Вождь. — В связи с этим у нас некоторая проблема.

— Какая? — удивляюсь я, думая о награде, но я же не для награды… хотя было бы приятно, конечно.

— Как сделать так, чтобы ты никому не могла этого рассказать, — улыбаясь, произносит товарищ Ленин. — Некоторые товарищи предлагали отрезать тебе язык и руки, — продолжает он, отчего меня прошибает пот, потому что у него не меняются интонации при этом. — Но, как ты понимаешь, это ничего не гарантирует.

— Я слово могу дать… Или… — предлагаю я, совершенно растерявшись.

— Да-с, — кивает он. — Так мы ничего пока не решили. Поэтому мы тебя пока изолируем, ну а если других предложений не будет, то и в расход пустим. Так ты точно никому ничего не расскажешь. Ты должна понять нас, девочка, Революция в опасности, и эта опасность — ты!

Тут как-то моментально выключают свет, отчего я будто исчезаю, не в силах понять того, что мне сказали. Вождь Трудового Народа хочет меня убить не за что-то, а просто из опасения, вдруг я проболтаюсь. Эти слова что-то ломают во мне, поэтому мир меркнет, а снова я открываю глаза спустя, похоже, много времени, потому что нахожусь я в серой какой-то комнате, совершенно тёмной, только немного света пробивается из-под потолка. В этой комнате есть твёрдая лежанка, ведро в углу — и всё. Значит, я, получается, в тюрьме?

Вот мне и благодарность. И за информацию, и за готовность сотрудничать, и за… за всё. Взрослые дядьки готовы убить ребёнка — ведь я сейчас ребёнок. Сказанное мне Владимиром Ильичом меня уничтожает, ломая что-то внутри. Всё, что я знала, во что верила, вдруг становится в моём внутреннем представлении неправдой, потому что он говорил, как фашист какой-нибудь, а совсем не как наш. Значит, меня убьют… Это может произойти в любой момент и даже во сне. Вот от осознания этого я пугаюсь так, как не пугалась до встречи с мамой Верой.

Затем — не знаю, сколько проходит времени — меня начинают водить на допросы. Это только так называется, потому что в глаза светит яркий свет, а ещё больно делают. Не так, чтобы я не могла ходить, но… Сильно пугают, даже чуть ли не насилием, отчего я в обморок всё чаще падаю. А потом в камере прислушиваюсь ко всем звукам, просто дрожа оттого, что сейчас убивать придут.

— О чём ты уговаривалась со своим подельником? — кричит на меня фашист, резко дёргая за волосы и награждая оплеухами.

Так я узнаю, что товарищ Пётр хотел меня спасти, но был убит. Эта новость заставляет меня плакать и, кажется, ломает окончательно. А тот зверь, что меня допрашивает, совсем не интересуется моими ответами, ему нравится делать больно. Получается, Ленин ненастоящий, потому что к такому меня приговорить настоящий Вождь не мог же… И с каждым днём я всё больше перестаю быть собой, превращаясь в дрожащую малышку, которой просто очень страшно и больно. А мамы Веры здесь нет.

Эта женщина появляется прямо посреди моей… камеры. Она смотрит на меня с лёгкой брезгливостью, а я понимаю: сейчас, наверное, на расстрел поведут. Я понимаю это, но не чувствую ничего, потому что меня за это время просто уничтожили, сломав глубинную веру. Мне не во что больше верить, и почему так со мной поступают, я просто не понимаю.

— Марья имя мне, — холодно представляется она. — Ты идёшь в Школу Ведовства.

— Шла бы ты… — коротко объясняю я, куда ей пойти, но она хлопает в ладоши, и мне вдруг становится очень, просто запредельно больно, отчего я кричу во всё горло.

— Ты пойдёшь в Школу Ведовства, — произносит Марья, затем подходит к лежанке — она «нары» называется — и сдёргивает меня за волосы на пол. — А о своём поведении ты ещё будешь жалеть, маленькая дрянь!

В это я как раз верю. Вот эта Марья — она точно фашистка, тут даже раздумывать нечего, очень уж она меня с ходу ненавидит. Она хлопает трижды в ладоши, провозглашая что-то о пути, а потом опять дёргает меня за волосы, заставляя двигаться почти на карачках. Но после предательства своими мне уже всё равно, только больно очень, поэтому я подчиняюсь.

Оказавшись в тёмной камере, я понимаю: сейчас меня пристрелят. Я вспоминаю наш отряд, маму Веру, тётю Варвару, раненых… Когда с меня вдруг пропадает одежда, я даже не реагирую. Фрицы всегда раздевают перед тем, как убить, не знаю зачем, но это значит, что я действительно у фрицев.

Но тут платье появляется заново, а передо мной распахивается ещё одна дверь, в которую я и иду. За дверью открывается вид на очень красивый город, жалко только не для меня. Моя жизнь не имеет никакого смысла, а живу я только, пока фрицам надо. Для чего им это может быть надо, я и не знаю.

— Монашка, что ли? — удивляется Марья, на которую я не смотрю. — А нет, сестра милосердия, — хмыкает сразу. — Ну надо же…

Она ничего не говорит, просто хватает меня за косу — нравится ей так, видимо, — и ведёт за собой, словно собачку на привязи. Поднимается по ступенькам, затем поворачивает куда-то, идёт гулким коридором, а потом резко дёргает так, что я лечу куда-то вперёд, больно ударившись в падении.

— Здесь твоя комната, маленькая дрянь, — сообщает она мне. — Расписание на двери, любое нарушение влечёт наказание!

Меня бьёт по голове что-то тяжёлое, отчего я почти теряю сознание, но затем поднимаю голову, оглядываясь. Я нахожусь в гостиной. Из двери напротив выходит девочка в одних трусах и босиком. Она бросается ко мне, помогая встать. Я же пытаюсь сообразить, что происходит; это мне, впрочем, не удаётся.

— Привет, я Дарья, — сообщает мне новая знакомая. — Мы живём вдвоем.

Она рассказывает мне о порядках здесь, а я понимаю: это лагерь. Фрицевский лагерь, где меня будут мучить, чтобы потом убить. Получается, Вождь Трудового Народа продал меня фрицам. Значит, теперь меня просто будут бить, мучить, а потом сожгут, потому что фашисты людей сжигают. В моей жизни больше ничего хорошего не будет — только боль, и всё.

— Пойдём, надо тебя одеть, и в банк ещё, — поднимает меня на ноги Дарья. — Если на уроке нужного не будет, то получишь Особую Комнату, а это… это очень больно.

— Нас всё равно убьют, — тяжело вздыхаю я. — Не сейчас, так потом…

— Ну, немного поживём, — улыбается она мне. — Хотя, учитывая, как Марья к тебе…

Оказывается, такое поведение Марьи необычно, или не в духе она, или выбрала меня в личные жертвы. Так бывает, Дашка права. Она помогает мне встать, а затем ведёт наружу, я же продолжаю её расспрашивать. Важно мне, как именно здесь принято добиваться покорности, ну и узнать нужно — этот лагерь просто для того, чтобы мучить, или убивают регулярно?

— Уроки с утра до вечера, — объясняет мне Дашка. — За непонятливость розги прямо в классе, а не успеешь чего сделать, то и в Особой Комнате окажешься, после неё дня три никто ходить не может. Страшнее только Посольский Приказ — оттуда не возвращаются.

Мне всё понятно: здесь бьют просто так, да при всех, а как повод находят, то пытать начинают. А Посольский Приказ — это, наверное, где сжигают, может, и заживо. То есть рано или поздно там окажутся все те, мучить кого неинтересно. В чём-то хочется побыстрее, чтобы всё закончилось, хотя я знаю, что мнение своё переменить ещё успею.

Мы спускаемся на первый этаж, а Дашка всё рассказывает. Здесь монархия, оказывается. Злобный царь и жестокая царица, которой на глаза попадаться нельзя — забьёт до смерти. Может, и дочь свою так же забила, а может, Марье отдала, чтобы та её со свету сжила. Нет больше Милалики, а, говорят, очень солнечная она была, добрая… Потому и убили, фашисты проклятые.

Я вижу печку. Обычная русская печь стоит на улице и дымком попыхивает. Оказывается, нам надо на неё залезть, чтобы печка нас в город отвезла, на рынок. Так подумать — издевательство над сказками, что я слышала с детства, потому что они добрые были, а тут фашисты… Не попробовать ли сбежать? Могут же тут быть партизаны?

— А если сбежать? — интересуюсь я.

— Найдут, — вздыхает Дашка. — Умирать очень долго будешь.

Значит, вариант так себе. Я бы застрелилась, но не из чего — фашисты вокруг, откуда здесь оружие. Печка едет, а я осматриваюсь. Вот город начинается, а у людей взгляды… брезгливые у них взгляды, видела я такие у полицаев. Тогда действительно, получается, не сбежишь — первый же полицай обратно сдаст.

— Давай сначала в банк, — говорит мне Дашка. — Мешок, которым тебя Марья стукнула, отдашь и получишь палочку да кошель, а потом пойдём покупать…

Я следую за ней, хотя зачем нужны такие декорации, не понимаю. Хочется стать маленькой-маленькой, и чтобы была мама Вера, но она осталась в далёком военном году, а я… а мне… а мне суждено проходить мой ад, потому что, получается, я самоубийца, раз на гранату упала? Тогда всё правильно, батюшка говорил, что самоубийцы в самый страшный ад попадают…

— Отроковица Маруся, — записывает пером какой-то юноша. — Состояние — двести золотых. Получите.

Много это или мало, я не знаю, мне всё равно, на самом деле. Мне сейчас надо одёжку купить, хотя Даша говорит, что зимы здесь не бывает… Или действительно не бывает, или просто не доживу я до зимы. Надо будет ей деньги оставить, когда меня убивать поведут, хоть немного помогу так.

— Бельё белошвейки шьют, — объясняет мне Дашка. — Но оно нужно только чтобы в город выходить.

— Поняла, — киваю я, вспоминая рассказы о фрицевских лагерях.

Она рассказывает мне, что после обычных наказаний следов не остаётся, только после Особой Комнаты. Вот тогда всем всё видно, потому что… Не хочу я это повторять, хотя испытать, наверное, придётся. Фашисты ведь, как не испытать-то. Марья же мне чётко моё будущее обрисовала, так что… Но после того, как мой мир рухнул, потому что сам Ленин такое сотворил, мне уже всё равно, наверное…

Дальше мы идём на рынок. Он очень большой, и купить там можно что угодно. Мне нужно два платья и обереги какие-то, которые вряд ли защищают от чего-либо, а может, наоборот даже, служат для того, чтобы нам было больнее. Поэтому я задаю прямой вопрос мастеру. Мне терять нечего, и фашист это видит, поэтому лишь тяжело вздыхает.

— Дай-ка руку, — просит он меня.

Я протягиваю ему руку, вполне ожидая удара или ожога, но этого не происходит. Он кладёт какой-то синий камень мне на ладонь и вдруг чему-то удивляется. А чему тут удивляться? Камень как камень…

— Я дам тебе оберег, и ты его спрячешь так, как я тебе скажу, — произносит он. — А чтобы защитить ещё, мы на хитрость пойдём…

Я совершенно не понимаю, что он говорит, но не сопротивляюсь. Ну помучает меня он, а не Марья, какая разница?

Дашка этого не слышит, потому что мастер уводит меня куда-то внутрь, где сидит смутно чем-то знакомый мальчик. Он поднимает голову, смотря на меня, как… Так я на товарища Сталина смотрела, как на чудо он на меня смотрит. Воспоминание о пережитом больно бьёт по сердцу.

— Вот девица потерянная, никому не верящая, — произносит мастер. — Её ты ждал, Гриша?

— Её, мастер Алексий, — улыбается названный Гришей мальчик. Он поднимается и делает шаг ко мне. — В далёком сорок первом маленькая девочка пыталась спасти солдата, помнишь?

— Гриша… — я удивлена, и сильно. — Но…

— В двадцатом году одну девочку пытался спасти Пётр, — продолжает он. — Помнишь?

— Помню, — киваю я, теперь понимая, кого вижу.

— Я в долгу перед тобой, Маруся, — улыбается он. — Потому объясню тебе, где ты оказалась, что это за мир и чего нужно бояться.

Гриша действительно хочет спасти меня. Он рассказывает о том, что мир двадцатого года — это не история, и люди там… Это написанная кем-то сказка, но та сказка была нужна, чтобы меня сломать. Что же, они своего добились, от такого предательства сердце болит ещё как. Но Тридевятое почти захвачено врагом. Подлым, жестоким, как были фашисты когда-то давно.

— Я помогу тебе защититься от насилия, — объясняет мне Гриша. — Однажды мы встретимся вновь, а пока слушай.

Я не смогу отсюда сбежать, но меня, судя по какой-то «отметке», попытаются продать в рабство. То есть будут много бить, возможно, даже сегодня, а потом продадут. Четверых девочек уже продали, но с этим, оказывается, всё непросто.

— А откуда ты всё это знаешь? — интересуюсь я.

— Мастер рассказал, — отвечает он мне. — Ты не думай, он хороший, просто за помощь вам на кол посадить могут, понимаешь?

— Значит, мастер наш… — понимаю я, что он сказать-то хочет, и готовлюсь запоминать.

— Тебя точно продать захотят, — говорит он мне. — Если желаешь поменьше боли, кричи изо всех сил, когда мучить будут, не терпи, а ещё изобрази максимум страха и покорности, тогда останешься собой.

— А иначе будут пытки, пока с ума не сойду, — киваю я. — И потом?

Я могу освободить девочек, которые в рабстве. Ценой своей жизни, конечно, но могу. Самое главное — донести до них, что где бы они ни оказались, надо на родную землю стремиться. Я запоминаю это. Мне предстоит невероятно сложная задача — вытерпеть очень много боли, а оказавшись на чужбине, попытаться найти хоть кого-то и, когда меня будут убивать, произнести слова заветные. Гриша говорит, что его за то, что он сотворить собирается, точно убьют, но мы, скорее всего, встретимся.

Это вовсе не лагерь пока ещё, но злые подлые враги хотят захватить нашу родину, и, чтобы этого не случилось, я должна пройти через ад. Я обязана вытерпеть всё-всё, чтобы затем наказать подлого врага. Ну это как бомбу на Берлин сбросить, прямо на адское логово. На такое я согласна, даже более чем согласна, поэтому Гришка кивает мне и, улыбнувшись, начинает говорить слова заветные, начиная обряд.

И стоит ему только договорить, как в лавку врываются стражники. Но нас окружает яркий кокон света, поэтому я стражников сначала и не вижу, а стоит только кокону развеяться, как слышу свист, и затем Гришка падает, а с потолка, кажется, в стражников бьёт ветвистая молния, отчего падают уже они.

Я сажусь на корточки, чтобы поплакать. Гришка сделал для меня, что мог, погибнув, потому что у него стрела из глаза торчит, но он знал, что так будет, предупреждал меня об этом перед началом обряда. Защитник мой, спаситель… Ты навсегда останешься в моём сердце. С этими мыслями я и выхожу туда, где меня ждёт Дашка. Мне очень поплакать нужно, просто до невозможности.

Меня теперь нельзя выдать замуж, да и насильничать тоже, потому что я навек отдана уже мёртвому Гришке. Именно потому, что он мёртв, наше обручение разорвать невозможно, поэтому всё случится именно так, как он мне сказал, а пока мне можно поплакать. Стражник убил моего официального жениха, странно будет, если не поплачу…

Остальное проходит будто в полусне, потому что я совершенно не соображаю, что делается вокруг меня. Я вспоминаю Гришку. Мы знакомы с ним здесь были всего только полчаса, а он опять спас меня. Спас от насилия, от нежеланного замужества, использования меня по женской части и очень многих ритуалов. Откуда он пришёл в Тридевятое? Неужели действительно следовал за мной от той самой полянки? Нет ответа на этот вопрос и не будет. Зато нужно торопиться в школу, где меня будут ломать болью и страхом. Но Марья опоздала: мне есть для чего жить, правда, фашистка этого ещё не знает.

Ещё одно я знаю точно — Милалика вернётся. Скорее всего, её признают княжной и имени своего помнить она не будет. Но если так случится, то мне надо будет сделать всё возможное, чтобы она не попала в Посольский Приказ. Защитить её любой ценой, потому что по тому, что мне Гриша рассказал, только Милалика по праву царевны Русь спасти от подлых захватчиков сумеет.

Значит, так тому и быть. Меня же пытать Марья сразу будет. Ей поводы не нужны, она фашистка, и, как фрицевской падали, ей просто достаточно того, что я есть. Я понимаю это очень хорошо, ожидая пыток в любую минуту, но мы возвращаемся без проблем. Близится уже время ужина, а ничего не происходит. Я даже устаю уже ждать, честно говоря.

— Меня сегодня будут мучить, — объясняю я с вопросом в глазах смотрящей на меня Дашке. — Когда это обычно здесь делают?

— После ужина… — шепчет она, — сразу же. Человек просто исчезает, а там, как повезёт…

— Значит, после ужина, — вздыхаю я. — Ладно, поживём ещё чуть-чуть.

Я улыбаюсь, настраивая себя на то, что нужно кричать и сильно бояться. Не хочется радовать фашистов, но у меня есть задача, которую я выполню во что бы то ни стало. Это очень для меня важно — выполнить последнюю просьбу Гришки, которому мастер-обережник так много рассказал, рискуя головой.

За помощь любой школьнице могут посадить на кол, а это страшная смерть. Могут до смерти плетьми забить — а эта смерть ещё и унизительная. Могут казнить мать, а могут и дитя. Поэтому люди боятся. Я ошиблась. Не брезгливость в глазах людей — страх. Страх и жалость — вот что в их глазах.

Мы идём на ужин, после которого у меня по расписанию пытки. Войдя в столовую и увидев выражение лица Марьи, понимаю: не ошибаюсь я, совсем не ошибаюсь. Очень уж у неё предвкушающий взгляд, у фашистской гадины проклятой…

Марья меня страхом мучает, показывая, что делают с другими девочками, а я себя накручиваю и в обморок падаю. Она меня бьёт по щекам, но я всё равно падаю в обморок, смотря на неё с ужасом, поэтому гадина возвращает меня в мою комнату. День сегодня нынче выходной, Дашка, увидев меня, сразу же выпрыгивает из кровати, осматривая.

— Ты цела, — констатирует она.

— Даш… — я не могу говорить, так меня трясёт, — это страшно…

Я дрожу, рассказывая ей увиденное, потому что смотреть на подобное очень сложно, почти невозможно. Одно дело быть готовой к пыткам, совсем другое — их видеть, видеть, что делают фашисты прямо на моих глазах. Сегодня мы никуда не идём, потому что меня просто трясёт, а ещё я рассказываю, как именно мучают, как кричат от этого… Я понимаю, что скоро подобное предстоит и мне, но теперь действительно боюсь, даже притворяться не надо.

— Знаешь, — я запинаюсь на мгновение, чтобы озвучить пришедшее мне в голову, — мне кажется, она куда-то спешит, как будто что-то должно произойти.

— Думаешь, жертвоприношение? — тихо спрашивает меня всё понимающая Дарья.

— Или, может быть, Милалика возвращается, и тогда они могут не успеть, — объясняю я ей. — Они сначала не будут знать, кто она…

Мы обсуждаем вероятности, а я раздумываю. Кто знает, что нас ждёт через час? Какой вернётся Милалика, какой уйду я? Что меня ждёт?

На обед идти не хочется. Да и время до него есть, даже больше, чем надо. Почему-то девочки реагировали как-то очень остро. Тут и страх, конечно, но кажется мне, что боль сильнее чувствовали. Может быть, за ужином нам что-то дают, отчего боль сильнее ощущается, чтобы мы палачей радовали? Страшная сказка это Тридевятое, просто жуткая, как… как лагерь, о котором комиссар рассказывал. Ужасное место, совсем не сказочное — да оно и понятно, раз поработители здесь. Но я смогу, я сумею сделать то, что просил Гриша. Сдюжу!

— Вот здесь ты живёшь, — слышу я, и дверь открывается.

Мы с Дашкой в гостиной сидим, чаем успокаиваемся, и тут входит Марья, отчего у меня слёзы из глаз будто сами текут. Но она не остаётся, быстро выходя, только посмотрев на меня обещающе. А вот в комнате оказывается девочка лет восьми, бледная очень и выглядящая… как из лагеря. Она смотрит на нас и вдруг падает плашмя.

Я бросаюсь к новенькой, одетой довольно-таки богато. Дашка рядом, но поднимаю маленькую я. Как она на Алёнку-то похожа…

— Платье надо снять, — говорит Дашка. — А то…

Я знаю, что «а то», потому осторожно снимаю платье с девочки, сразу же увидев… Её били, страшно били, причём совсем недавно, оттого и сомлела. Интересно, почему Марья не убрала? Чтобы нас напугать? Я укладываю её в кровать, потому что белья нет на богато одетом избитом ребёнке, а сама плачу. Я плачу, понимая, что фашисты не жалеют никого, просто совсем никого. Я плачу, осознавая, через что она прошла и через что только предстоит пройти бедной малышке.

— Лежи спокойно, — вдруг произносит Дашка, и я понимаю — очнулась новенькая. — Не держи зла, что платье сняли. За платье в постели Особая Комната положена, а туда лучше не попадать. Меня Дарьей кличут, а тебя?

— Лада, — представляется новенькая, чуть подёргиваясь. Значит, встать пытается. — А отчего плачет она?

— Маруся спину твою увидала, — вздыхает моя подруга. — Не всё зажило у тебя, а что не зажило…

Тоже хорошее объяснение, хотя я и пострашней видала. Но для Дашки сойдёт, да и для Лады. Может ли она быть Милаликой? Вполне, учитывая, что почти замученная она. Значит, надо её защитить. Я всхлипываю, начиная рассказывать, что её ждёт, пока не убьют. А учитывая, что Лада княжна, постараются убить скорее. Фрицам опасна она, потому что право имеет. Потому и царя у нас вместе с детьми расстреляли, никого не пожалели…

— Уроки с утра до ночи, — рассказываю я Ладе. — Не успеешь чего — вмиг в Особой окажешься, а там… — перед моим внутренним взором встаёт увиденное, и я плачу уже по-настоящему.

— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дашка. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.

— Царевну Милалику? — удивляется княжна. — А кто это?

Дашка объясняет, а я задумываюсь. Сильно потерянной Лада выглядит, точно как Катя, когда я её перевязывала. И объясняет очень похоже, значит, тоже партизанила. А ещё ей жить незачем, нет у неё цели в жизни, поэтому я тихо шепчу обрядовые слова, чтобы вся её вина моей стала, а ей не досталось. Хоть что-то я смогу для малышки сделать, хоть поживёт чуточку подольше, моя хорошая.

— Тебе нужно на рынок и в банк, — сообщаю я княжне. — Мы с тобой пойдём, хорошо?

— Будь по-твоему, — кивает она в ответ, с трудом затем поднимаясь.

Я вот что думаю — неоткуда партизанке уметь правильно двигаться, а Лада ходит как плывёт, хотя ей и больно, и тяжело ещё. Я это точно знаю, потому что на её месте была как раз. Ну и это стремление к смерти — оно именно оттуда. Потерявшая маму сломленная княжна тем не менее двигается так, как будто кол проглотила. Это, по-моему, особое умение, нам недоступное.

Не могу я не обнять эту кажущуюся мне совершенной малышкой девочку. Сколько их было таких за два года. А ведь она смотрела в мёртвые мамины глаза, и для неё рухнул весь мир. Как и для меня после слов Вождя Трудового Народа… Я понимаю Ладу, даже очень хорошо, потому и делаю то, в чём она больше всего нуждается. Так мы на улицу и выходим. Ну а там печь…

— Это Емелькина придумка — маршрутная печь, — объясняет ей Дарья, а я чувствую, что княжна сейчас просто расплачется. Слишком жестокая у неё сказка получилась, слишком.

Печка едет, маршрут мне знаком, поэтому я просто стараюсь поддержать ставшую мне почти сестрой Ладу. Погладить, успокоить, показать, что она не одна. Ей это очень нужно, и я помогу ей всем, чем смогу. Теперь уже не важно — Милалика она или нет. Она партизанка, значит, сестра мне, а за сестру я на многое пойду, потому что только так и правильно. Пусть мы в фашистском лагере, пусть поганые фрицы хотят задушить нашу Родину, но, пока мы живы, жива и наша земля. Так говорил комиссар в отряде, и так правильно. Всех убить фрицы не смогут, а если у меня получится, то и некому будет. Фашисты быстро закончатся, если у меня получится, вот!

За оберегами мы к знакомому обережнику идём, потому что он наш и поможет, я знаю. При воспоминании о Грише хочется плакать, и я вижу: мастер понимает меня, погладив по голове. Даже этот жест многое значит, потому что для него смертельно опасен. Но он видит и состояние Лады, кивнув мне. Уведя княжну внутрь, он явно решил помочь ей. Жалко, что нельзя поговорить просто, как двум партизанкам, но я опасаюсь того, что фрицы могут прослушивать комнаты, а это опасно для Лады.

Выходим мы, и тут ей в голову явно приходит мысль, до которой я и не додумалась: аптека же есть! Если у них есть хоть что-нибудь болеутоляющее… Тогда всяко легче будет. Только вот захочет ли аптекарь помогать, зная, как это опасно? Но я молчу, следуя за княжной, а Дашка вообще с мокрыми глазами ходит. Она здесь многое видела, но Лада — настоящая лагерница, потерявшая всё, и вот именно это страшно.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — произносит княжна. — Что вы можете предложить?

— Снадобье имеется, — корчит рожу аптекарь, и что-то мне в том, что он говорит, не нравится. — Ясенец в него входит целебный. Или же отвар красавы обыкновенной.

— Как интересно, — улыбается ему Лада. — Только не ведаю я, что позволено мне, схожу поначалу к лекарю.

Какой лекарь? Нам лекаря не положены, но аптекарь дёрнулся, на мгновение утратив контроль над собой, злобой полыхнули глаза. Мы выходим, хотя Даша не понимает зачем, я её уже остановить хочу, но княжна успевает первой. В её глазах какое-то мрачное удовлетворение — она всё поняла, я хорошо это осознаю.

— Красава — ядовита, — объясняет Дашке Лада, тяжело вздыхая. — А ясенец вовсе не целебный, больно от него коже будет…

— Значит, аптекарь хотел тебя убить? — старательно удивляюсь я, чтобы поддержать легенду девицы недалекой.

— Сделать больнее, скорей, — качает она головой. — Каратели есть каратели.

Эх, сестрёнка моя партизанская… Не ведает она, что аптекарь просто очень боится. Мы идём дальше, а я незаметно оглядываюсь, увидев выскользнувшего из аптеки эсэсовца. Если весь в чёрном, значит, это эсэс. Вот почему аптекарь-то к нам так, даже предупредить не попытался, — фриц за спиной стоял. И не скажешь же ничего, опасно это прежде всего для нас самих. Я тихо плачу от осознания того, через что проведут малышку, прежде чем убить… Гады фашистские, когда уж вы передохнете все!

Пока едем обратно, Лада расспрашивает нас об уроках. Отвечает ей Даша и дрожит так, что я обнимаю уже её. Твари фашистские почти замучили её, раз она так боится. Ничего, скоро и мной они займутся, я знаю. Всё я знаю, потому что Марье очень нравится видеть боль других, как и всем им…

Приезжаем обратно к нашей тюрьме. Чёрная дымка над многоэтажным теремом обо всём говорит мне: тюрьма это, страшное, жуткое узилище для чистых душ. Зачем Смерть нас выбирает? Кто знает… Но сейчас нам нужно возвращаться в свою комнату, потому что скоро ужин. А после кого-то из нас попытаются забрать, но заберут именно меня, потому что мне Гриша заговор подсказал. Эх, Гришка… Защитник мой, в третий раз уже пожертвовавший собой ради меня. Но вот что странно — никаких последствий для меня, никто ничего не сказал, хотя стражников знатно прожарила молния странная. Откуда она взялась и где раньше-то была?

Дашка сгоняет Ладу с кровати, куда та растерянно усаживается, а я просто вздыхаю. Кто знает, вдруг это мой последний ужин… Кто это может предсказать в фашистском лагере? Вот и я думаю, что никто.

— Ужин через час, — негромко замечаю я, взглянув на часы. Всего лишь час… — А после…

— После? — переспрашиваю княжна, и тут меня начинает бить дрожь. Из глубины сознания поднимается ужас, да такой, что ничего с ним сделать я не могу.

Одно дело, если Марья просто пар спустить захочет, а вот совсем другое — если немцы. Немцами тут любых иностранцев называют, хотя все они фашисты, нечего и разбирать. Но немцы мне не так страшны, потому что ничего они со мной сделать не смогут — Гриша им тут планы поломал.

Час пролетает как-то совсем незаметно, последний мой час. Затем мы все встаём и идём на ужин, как на эшафот. Для этого надо спуститься на первый этаж и зайти в большую столовую. Поймав взгляд Марьи, я понимаю, что нацелена она на Ладу, но тут у неё неудача случится, потому что я ещё раз проговариваю заговор. Сегодня мучить примутся меня, а у Ладушки будет ещё немножко времени прожить. Так правильно, по-моему.

Поэтому я вполне готова, как мне кажется. Когда ужин заканчивается, я успеваю ещё улыбнуться Дашке, когда оказываюсь в тёмной комнате, а надо мной встают чёрные тени. Они жуткие, эти тени, а больше всего страшит то, что я не могу и дёрнуться.

— Некондиционный товар, — сообщает один, я слышу мужской голос. — Ну хорошо…

И затем приходит боль. Мне кажется, на мне что-то вырезают ножом, плеснув потом воды, чтобы затем… Я купаюсь в этой боли, тону в ней и кричу во всё горло, потому что ничего сильнее и страшнее я не испытывала. Но вот понять, что именно происходит, не могу, потому что, кажется, просто с ума схожу. Ни умереть, ни потерять сознание мне не дают, а ещё я треск какой-то слышу, но, возможно, мне просто это кажется, потому что я ничего не соображаю уже, только поняв, что боль не становится сильнее.

И тут я слышу голоса Лады и Даши. Со мной что-то делают, но я не понимаю что. Меня не убили, и вряд ли убьют скоро. Но я понимаю, что не могу ни говорить, ни пошевелиться, и тут мне становится страшно по-настоящему. Товарищ комиссар рассказывал, что немощных фрицы живьём в печь засовывают, а я не хочу такой смерти!

— Что молчит — то понятно, — слышу я негромкий голос княжны, пробивающийся будто сквозь слой ваты. — То голос сорван, а ножки сейчас починятся, это от страха они так.

— Меня не убьют… — шепчу я, радуясь, что огня не будет.

— Тебя не убьют, — ласково произносит моя сестра. — Ты будешь жить.

Недолго я жить буду, сестрёночка. Но хоть этот вечер подарила я тебе, и то ладно. Мне-то и жить незачем, а вот ты совсем маленькая ещё, кроме партизан и лагеря не видела же ничего! Я просто обязана сделать всё, чтобы Лада прожила ещё хоть немного. Обязана — и сделаю.

Наверное, меня с ней перепутали, когда вырезали, потому что Марьи там не было. А это означает… Гриша говорил, что меня будут готовить, если он прав, значит, нелюди именно так готовят…. С этой мыслью я и засыпаю.

Так же, как я спасла Ладу вечером, она спасает меня ночью. За ночь все мои повреждения залечит колдовская сила, Дашка говорила, если я переживу эту самую ночь. Самая большая проблема — ночь пережить, только не для меня. Куда-то, правда, исчезает страх, а боль я перетерплю, не в первый же раз. Вот и даже поспать умудряюсь, а под утро и боль исчезает почти полностью. Не соврала, значит, Дашка. Вот только куда делся страх? Неужели…

Княжна ночью кричит страшно, но это и понятно, у неё маму убили, почитай, на её глазах, ещё бы она не кричала… Сколько их таких у меня было. Да и у меня сны не самые приятные, скорее всего. Но сплю я сегодня без снов, что очень необычно — не может так быть, просто не может, разве что… Ой, время!

— Вставайте, девочки, опоздаем! — я принимаюсь тормошить обнаружившихся в одной кровати Дашку и Ладу.

— Ты ходишь? — удивляется княжна, выдавая мне свой опыт, впрочем, я и так уже понимаю всё после её массажа.

— Так всегда бывает, — старательно улыбаюсь ей, хотя взвыть хочется. — Если ночь пережила, то утром никакого следа, но ночь ещё пережить надо…

— Лада забрала себе твой страх, — почти шёпотом произносит Даша. — Не знаю, как она это сделала, но она смогла и тоже пережила ночь, хоть и кричала страшно.

Так вот оно в чём дело! Но как она сумела такое проделать, ведь вчера же только пришла? У неё и знаний таких быть не может… Но поблагодарить стоит, доброе дело Лада сделала — спасла меня ночью.

— Ты… Спасибо! — от души благодарю я её.

Нам пора на… кажется, это «аппель» называлось, не помню уже. Товарищ комиссар очень много о немецких лагерях знал и рассказывал такие вещи, что хоть плачь, хоть вой. Нам нужно идти на завтрак, а потом на уроки, первые что для меня, что для Лады. Ну, надеюсь, я сумею её защитить.

Марья, фашистская тварь, чего-то хочет от Лады, ну да понятно, чего — напугать да на уроки послать, что и так ясно было. Вот только отчего-то мне кажется, что сегодняшний день у меня с княжной последний. Есть такое предчувствие странное, и Дашку жалко — одна она останется. Надо её подготовить хоть как-нибудь…

Завтрак здесь… Вот княжна ничуть не удивляется, значит, лагерный завтрак, получается. Твари все фашистские… Ничего, придёт мой час, сдохнете вы все, обязательно сдохнете! Но предчувствие у меня всё-таки очень нехорошее, как будто в окружении мы, или… Или будто целятся в меня из нагана. Впрочем, выхода у нас всё равно нет, нужно идти на урок.

Снова лестница, по которой подниматься мне ожидаемо тяжело. Не всё залечила сила колдовская, значит, далеко не всё… Вот и класс, в котором с десяток девочек сидят, и как одна — с ужасом в глазах. Он роднит их, этот страх, эта почти паника. Получается, почти замучили их здесь фашисты поганые. Ничего, девочки, хоть что-то я сделать сумею.

Едва мы рассаживаемся, как в класс входит фриц. Натуральный эсэсовец, весь в чёрном, да и речи свои ведёт премерзкие, отчего девочки начинают дрожать сильнее, но ему всё мало, я вижу это. Вызвав к доске ученицу, он пугает её чуть ли не до остановки сердца, начав уже избиение, но тут княжна показывает свою силу могучую, спасая, по-моему, нас всех.

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикивает объятая каким-то ярким сиянием Лада. — Будь ты проклят и всё семя твоё! И все те, кто поднимут руку на ре…

В этот миг княжна исчезает, а Аспид, так эсэсовца зовут, вдруг осыпается прахом. Девочки громко визжат, а я понимаю: Ладу мы больше не увидим. Пожертвовала собой ради нас, получается, сестрёнка. Я буду помнить тебя, Ладушка… пусть Смерть хоть на этот раз будет милостива! Фашистка проклятая Марья…

— Что это? — спрашивает меня Дашка.

— Это княжну убили, — вздыхаю я, чувствуя, что так оно и есть. — Она нас всех закрыла собой, Аспида прокляв…

— Но… — она застывает, вдруг начав плакать.

— Сегодня убьют меня, — вздыхаю я, понимая, что это правда. — Чувствую я так, Дашенька.

— Нет! Нет! Нет! — выкрикивает она и плачет так отчаянно, что я присоединяюсь к ней.

Всего сутки мы были знакомы с тобой, сестрёнка Лада, а ты уже многое сделала. Теперь и мне нужно идти за тобой, чтобы жертва моя не была напрасна. И если смогу я, то все девочки останутся живы, пока Милалика не придёт. А царевна придёт, я верю в это! Я верю, потому что иначе не может, не должно быть! В конце концов, эта наша Русь, и царевна спасёт её. Жаль, что я этого уже не увижу, но тут ничего не поделаешь. Лётчику Гастелло тоже было жаль не увидеть Победу, но он всё равно пошёл на подвиг, значит, и я должна.

Мы уходим к себе в комнату, потому что уроков сегодня больше нет. Дашка говорит, что Аспид — это всегда на весь день, потому что тварь. И подробностей я знать не хочу, нет больше Аспида и не будет никогда, значит, девочки чуть дольше проживут. Это уже очень хорошо. Страшно мне, на самом деле, хоть Гришка и объяснил, что выбора у меня и так, и так нет, но, сделав, как он мне рассказал, я смогу спасти других. Значит, должна, получается.

— Ты не плачь, Дашка, — глажу я подругу, почти сестрёнку, по голове. — Всё будет хорошо. Не сразу, но за мою смерть отомстят. Главное, верь в это.

— Я буду, — всхлипывает она, а я рассказываю ей о том времени, когда придёт Милалика. Так у нас в отряде малышам рассказывали про то, что будет, когда война закончится.

Я всё говорю, а Дашка смотрит на меня, широко раскрыв глаза, как и наши малыши когда-то очень давно, в другой жизни. Я знаю, моя жертва не будет напрасной, поэтому рассказываю убеждённо, а она только тихо плачет. Время неспешно течёт, приближая мой последний час. Я уже снова уверена в себе, но отмечаю, что обязательно спрошу, почему Вождь оказался… таким.

Меня прерывают на полуслове — я оказываюсь в темноте, явно связанной, при этом меня куда-то несут. Я не очень понимаю, куда именно, но, расслышав брошенное кем-то «Посольский Приказ», грустно улыбаюсь самой себе. Вот и последний мой час приходит, впереди у меня бой. Именно поэтому я не пугаюсь, оказавшись неодетой. Я смотрю в глаза Марье, обнаружившейся рядом с эсэсовцем, судя по одежде, и улыбаюсь.

— Будь ты проклята, — шепчу я перед тем, как сильный удар бросает меня прямо в центр какого-то круга. Но зацепиться за его край я успеваю, прокричав заговор, переданный мне Гришкой. И круг за моей спиной осыпается осколками, но я уже не в Тридевятом, а вот где я, мне сообщат, ведь сделан только первый шаг…

С трудом открыв глаза, осознаю себя в какой-то пещере. Меня обнимают и плачут, а я шевелюсь с большим трудом, припоминая, что было, когда осыпался круг. Не припоминается совсем ничего, но ощущение, как будто через мясорубку пропустили. Обнимающие меня руки дрожат… Я поднимаю голову.

Четыре девочки лет двенадцати горько плачут. Посреди пещеры стоит камень, вспыхивающий багровым светом, и больше ничего нет. Холодно тут, да и мы все в одном и том же виде. Получается, это именно то, о чём говорил Гриша: всех украденных девочек должны собрать в одном месте. А мне так больно, потому что зло вымещали, значит, всё получилось.

— Я Маруся, — хриплю я сорванным горлом.

— Валя… — всхлипывает одна девочка.

— Вера… — едва слышно произносит другая.

— Веся… — почти неразборчиво звучит от третьей.

— Дана… — шепчет четвёртая.

— Вы все из Тридевятого? — спрашиваю я, видя в ответ кивки. — Тогда мы можем спастись.

— Как тут спасёшься… — горько плачет Веся. — Нас в жертву ихнему богу принести хотят… Через час наши души развеются, питая его чрево.

— А вот и нет! — оскаливаюсь я. — Нужно сесть кругом и подать друг другу руки.

— Ты… ты знала, где окажешься? — удивляется Дана. — Но как⁈

— Мне помогли… — объясняю я ей.

Решившие поверить мне девочки рассаживаются кругом. Наши руки соединяются, а я делаю так, как мне рассказал Гриша. Откуда он только знал? Откуда мог знать это мастер-обережник? Но до сих пор всё, о чём рассказал мне тогда Гриша, оказалось правдой. Всё сработало, значит, я делаю правильно, а о том, как так вышло, можно будет подумать и потом. Если у меня будет это «потом». Осмотрев заплаканных, явно не раз избитых девочек, я вздыхаю, начиная обряд. Стоит мне только произнести первые слова — и пути назад не будет.

— Повторяйте за мной, — прошу я девочек. — Главное — не останавливайтесь, и да придёт Милалика! И пусть пережитое не коснётся никого боле!

— Пусть… — отвечает мне Вера.

Девочки перестают плакать, глядя на меня. Я знаю, что будет больно, потому что, защищая других, я приму на себя гнев богов этого мира. Остановить обряд они не в силах, как и убить меня, потому что обряд обращения с самой сути мира защищает меня, но… Они постараются сделать так, чтобы я замолчала. Что же, не страшней фашистов эти боги. Наверное, они и фрицев благословляли, пришла, значит, пора и мне…

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — хриплю я, потянувшись всей душой к маме Вере, к Катеньке, к Алёнке. Пусть услышат меня, пусть услышит меня родная земля, пусть поможет мне!

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — повторяют за мной девочки, начиная обряд.

Нас окружает белёсая полупрозрачная сфера, а тела начинают светиться, потому что мы чужие этому миру. Сверху срывается первая молния, ударяя совсем рядом со мной, но останавливаться нельзя. Нужно говорить, и я говорю, принося себя в жертву ради жизни других.

— Дай спасение нам на чужбине! — звенит мой голос, и за ним сразу девичий хор. Молнии начинают бить чаще, время от времени будто и попадая в меня, отчего по телу бегут судороги. — Отврати злую силу!

Я вижу сквозь застилающую глаза пелену слёз боли, как в зале появляются нелюди в чёрном, бросаясь к нам. Они не могут подойти ближе, потому что обряд уже защищает проводящих его. А молнии гнева местных богов пронизывают чёрных тварей, заставляя их падать наземь, содрогаясь, или рассыпаться пеплом.

— Да накажет Мироздание нарушивших границы! — произношу я самую главную фразу, обращая на себя внимание тех, кто поставлен смотреть за мирами. — А нас возвратит домой!

И тела девочек разгораются всё более ярким светом, прямо как лампочки. Молнии бьют чаще, я от сотрясающей меня дрожи почти не могу говорить, но всё равно взываю к Мирозданию. Я молю помочь нам, защитить, вернуть домой, и знаю: меня слышат. Местным богам не дано заставить меня замолчать. И как символ этого — девочки из Тридевятого начинают исчезать, будто растворяясь в воздухе. Я знаю: они возвращаются в Изначальный мир, чтобы сделать свой выбор, а мне нужно продержаться ещё совсем немного.

Сейчас я чувствую взгляд, исходящий будто бы совсем не отсюда, и я открываюсь навстречу этому взгляду, показывая ему всё, сквозь что прошла. Пещера, в которой остаюсь уже я одна, но ещё звучат девичьи голоса, идёт волнами, хотя я вижу, что вбегающих эсэсовцев становится всё больше, но я не в их власти. И тут снисходит осознание…

Я понимаю теперь, что именно сделала. Мне кажется, что-то просто показывает мне, как запирается легендарный, но враждебный мир и подвергаются суровому наказанию местные боги, возжелавшие сладких душ. Я вижу улыбающееся Гришкино лицо и слышу его обещание ещё встретиться. Я понимаю, что для меня пока ничего не закончилось, но больше никто из Тридевятого украден не будет, а в мир вернётся Милалика, чтобы хранить его вечно.

Здесь и сейчас пять девочек, предназначенных в жертву, для чего украденных из родного мира, поставили крест на всех мечтаниях проклятых фашистов, ведь как их не назови, а суть всё равно не изменится. И теперь всёе́точно будет хорошо. А ещё я вижу маму Веру и Алёнку. Они улыбаются мне сквозь года, потому что я поступила правильно. Именно осознание собственной правоты придаёт мне сил смотреть в будущее. В этот самый миг всё исчезает.

Я оказываюсь на поляне посреди леса, но не одна. Женщина в чёрном, принятая мною в прошлый раз за фрицевку, мутузит какого-то фашиста, добавляя ему от души древком косы. Зрелище это настолько необычное, что я шокированно замираю, не зная, что делать дальше. А та, что представлялась Смертью, придавливает мужчину к земле, оглянувшись на меня.

— Ты молодец, Маруся, — сообщает она мне. — Мир заперла. Но я не могу отправить тебя домой, а этот гадёныш не хочет. Ты окажешься на чужбине, и будет у тебя совсем немного времени, чтобы вернуться на родную землю. Постарайся, это для тебя очень важно!

— Но так не по правилам! — кричит эсэсовец. — Так нельзя!

— Я тебе сейчас как дам «нельзя»! — рычит Смерть, ударяя того косой. — Давай, Маруся, иди и ступи на свой новый путь!

Совершенно ошалев, я ощущаю только, как полянка, на которой сцепились двое, исчезает. Меня затопляет очень знакомой болью, довольно характерной, а затем проступает и память. И эта память не несёт мне ничего хорошего, но зато теперь я знаю, как правильно поступить.

Меня зовут Марьяна, мне шестнадцать, и я сирота. Три года назад у меня был папа, который меня, кажется, любил. Я уже не уверена, потому что он привёз меня в эту страну, оплатив моё обучение и проживание до выпуска в частной школе-интернате, хотя здесь это называется «полный пансион». Я, помню, радовалась тому, что буду учиться за границей, не понимая, что это значит.

В этой стране приняты… наказания. В обычных школах тоже, правда, только мальчиков, а частным закон и не писан, поэтому у нас и отличницам не очень сладко живётся, а таким, как я, очень грустно. Моего папу убили на «разборке», поэтому я сирота и живу здесь только оттого, что за меня заплатили заранее. Возвращаться мне некуда, совсем. Меня никто не ждёт, я никому не нужна. А ещё я симулянтка.

С каждым днём всё сильнее болит сердце, я часто падаю в обморок, особенно когда наказывают, что очень злит моих мучителей, и они выбивают из меня моё «симулянтство». Что-то объяснить не получается — я здесь существо второго сорта, мешающее жить нормальным людям. Вот так до меня и доносят позицию начальства интерната. А дышать всё тяжелее, и двигаться тоже. Ещё во мне поселяется боль, но не там, где наказывают, а в голове. Врача, впрочем, мне не положено: у меня минимальная страховка, да и возиться никому не хочется.

Лёжа в своей кровати, не нужная никому Марьяна не хочет жить. Наверное, поэтому меня ласково обнимает тьма, унося навек с собой. Она несёт меня туда, где больше не будет боли, не будет крика и обвинений. Тьма приходит, забирая меня, и я в последний раз улыбаюсь, не желая больше видеть этот мир. По возможности никогда.

Меня зовут Маруся. Это первое, что я вспоминаю, очнувшись в незнакомом месте. Память девочки, которой я стала, воспринимается в серых тонах, поэтому в первое мгновение я думаю, что оказалась в лагере. В чём-то, судя по всему, это лагерь, но не полностью. А затем я понимаю, какой сейчас год и как изменился мир.

Представить, что Советского Союза уже нет, что его продали и предали, я не могу. Неужели мы проиграли войну? Девочка Марьяна этого не знала, но есть библиотека, хотя какая библиотека у фашистов? Разве же можно им верить? Вот я и думаю, что нет.

Внимательно осмотрев себя, я понимаю: у девочки, которой я стала, очень нехорошо с сердцем, да ещё, похоже, не только с ним. Но такими темпами проживу я недели две-три, не больше. По крайней мере, так говорит мой партизанский опыт. Значит, надо бежать, попытаться добраться до русских, даже если они уже и не наши. Мне нужно оказаться на русской земле, а как со мной за это поступят, уже и неважно. После всего произошедшего, что я помню, мне совершенно неважно, что могут придумать фашисты.

Двигаться мне тяжело. Оно и понятно, потому что девочку избили до крови проклятые фашисты. Сильно избили, оттого и умерла — сердечко не выдержало, но вот на её место пришла я. А я их не боюсь, надо будет — убью хоть всех, и рука не дрогнет, потому что палач должен лежать в земле, а не ходить по ней.

Осматривая вещи, нахожу деньги. Выглядят они странно, но идентифицируются как деньги, а это означает, что можно добраться хоть куда-нибудь. Ну ещё паспорт обнаруживается на дне чемодана. На нём написано «Российская Федерация» и присутствует царская символика. Или здесь не было революции, тогда я совсем в другом мире, или произошло то, что могло случиться. Вспоминая товарища Ленина, я понимаю, что подлости бы хватило у кого угодно.

Но если есть паспорт, то должно быть посольство. Помню, ещё в первый раз на уроке слышала о том, что в других странах есть посольства, которые должны помогать своим гражданам. Ну в то, что царские прихвостни будут кому-то помогать, я, разумеется, не верю, но мне нужно всего только попасть домой. Умереть я должна на русской земле, иначе всё будет зря — закрутит меня чужбина, уничтожая саму душу.

Запрета выхода у меня вроде бы нет, но даже если и был бы, всё равно пойду к своим, чего бы мне это ни стоило. Здесь у меня своих нет, а смерть врага — великое благо. Хоть одного с собой заберу… Я переодеваюсь в удобную, хоть и не слишком, на мой взгляд, приличную одежду, когда мои руки вдруг нащупывают что-то в ящике с трусами. Комната у меня на одного человека, здесь, посреди противно-розовых стен, стоит платяной шкаф, комод, узкая кровать и стол со стулом. Так вот в ящике с трусами я вдруг натыкаюсь на нечто, похожее на ножны. Руки вынимают кинжал. Не слишком длинный, он совсем не годится для метания, да и ручка болтается. Это, впрочем, дело поправимое, потому что партизаны учили же.

Сейчас у нас восемь часов утра, и минимум часов пять меня никто не хватится. Каникулы — значит, персонала минимум. Ну а к вечеру снова бить и мучить придут фашисты проклятые. Значит, надо бежать сейчас, хотя Марьяна о мире вокруг себя знала прискорбно мало. Впрочем, разве могла хоть что-то знать узница?

Выйти из так называемой школы можно несколькими путями. Я прикидываю свой маршрут, перевязывая кинжал, чтобы им было удобно резать проклятых гадов. Я не считаю это убийством. Во-первых, они убили Марьяну, а во-вторых, убивать фашистов — благое дело, хоть всех. Именно поэтому мне и не страшно. Можно попытаться завладеть оружием посерьёзней, но я просто не знаю где.

Значит, нужно выбраться отсюда, а потом уже и разобраться, где здесь наши или хотя бы русские. Одежда на мне, конечно, удобная, но на свежие синяки не сильно рассчитанная. Ну ничего, справлюсь. Фрицы считают, что я никуда не денусь, потому что города не знаю, да и о том, что идти мне некуда, они осведомлены. Вот только будет им тут сюрприз.

Меня ждёт родная земля, а ходить я могу и через боль. Тело человеческое много чего выдержать может, потому я и собираюсь на выход прямо сейчас, немедленно. Выйдя в коридор, полный дверей, оглядываюсь. Лестниц тут две: основная и пожарная, по которой я и пойду. Знать о пожарной мне не положено, но Марьяне повезло увидеть, как сбегали к мальчикам старшие девочки, интернат-то женский.

Я быстро, но тихо спускаюсь, держа кинжал наготове, затем замираю около двери, аккуратно выглядывая на улицу. Дверь, кстати, оказывается приоткрытой. Или я глупая, или тут засада, или действительно никого нет. Могут ли фрицы быть настолько беспечными и самоуверенными?

Я иду по улице. Автомобили по ней едут неправильно — в другую сторону. Стараюсь не глазеть слишком уж откровенно на проезжающие совсем не похожие на наши машины. Они какие-то плоские, будто слон сверху сел, и носятся так, что страшно делается.

Сбежать мне удалось как-то слишком легко, и это подозрительно. К тому же, вроде бы, никто за мной не идёт, что ещё подозрительнее, — должно же быть хоть какое-то гестапо, но никого в характерном чёрном я не вижу. Куда мне идти дальше, я не знаю, всё вокруг очень необычное, поэтому спрашивать боюсь. А вдруг тут тоже война, и тогда за такой вопрос…

Буквально напротив меня тормозит какой-то автомобиль. Он тёмно-синий и плоский, как все они. Из машины выбирается парень какой-то, моих лет или чуть постарше. Он внимательно смотрит на меня, чуть улыбаясь. Кажется, мне он откуда-то знаком, только не могу вспомнить откуда. Внутри появляется странное ощущение, заставляющее меня остановиться.

— Маруся! — восклицает он, глядя на меня и, увидев мою реакцию, улыбается шире, продолжая по-русски. — Садись скорей, времени мало.

— Хорошо… — заторможенно киваю я, делая шаг к автомобилю.

— Садись скорее, сейчас всё расскажу, — поторапливает он меня, и тут я понимаю — это наш.

— Это точно она? — интересуется водитель. — Смотри, а то Алёна Дмитриевна нам за это…

Я усаживаюсь внутрь транспорта, оказывающегося довольно удобным, и тут этот парень вдруг обнимает меня так тепло-тепло, отчего я замираю в непонимании. Несколько секунд я молчу, пытаясь сообразить, что происходит, но затем на его улыбку накладываются другие — паренька в обережной мастерской, товарища Петра, солдата Григория… И я понимаю.

— Гриша⁈ — ошарашенно спрашиваю я, на что он просто крепче прижимает меня к себе.

— Давай, Вань, в посольство рысью, — командует, я теперь уверена, Гриша. — Времени мало.

— Понял, — кивает шофёр, и меня вжимает в спинку.

— Ты молодец, Маруся, — произносит обнимающий меня парень. — Всё правильно сделала, и вражеский мир заперла, теперь он просто сказка. Сейчас нам с тобой очень нужно успеть на Родину, чтобы никто не сумел остановить, а то ты дотянула.

— Но как ты узнал, где меня искать? — поражённо спрашиваю я.

— Почувствовал, — продолжает он улыбаться. — Просто почувствовал.

И столько в его голосе ласки, что я просто плачу, ощущая себя, наконец, в безопасности. Почему-то с ним я чувствую себя в полной безопасности, хотя не в состоянии объяснить это даже себе. Я так устала. Вот только сейчас понимаю, что очень устала морально сама, да ещё и тело у меня нынче немощное.

— Точно она, — вздыхает Гриша. — Её ни с кем не перепутаешь, поверь мне.

— Вот и хорошо, — хмыкает водитель, но я не вижу, чем он занят.

Я прижимаюсь к Гришкиной груди, прикрыв глаза, а он рассказывает мне, что я натворила. Разрушив круг перехода, я закрыла возможность Марье отправлять туда кого угодно, что очень сильно её разозлило, но тягу мучить детей она при этом поумерила, потому что испугалась. Но вот проведённый мною с девочками обряд мало того, что всех, кроме меня, на Родину возвратил, так ещё и полностью закрыл мир английских сказок, сделав невозможным попадание в него, как в Тридевятое. Именно в этот момент все оставшиеся в Тридевятом чужие рассыпались прахом, отчего Марья уже совсем испугалась, ну а затем открылся путь и Милалике. Поэтому я большая умница, и мне за это положена награда.

— А кто ты, Гриша? — тихо спрашиваю я его.

— Я тот, кто будет рядом с тобой, несмотря ни на что, — он очень ласково целует меня в висок, отчего я даже и шевелиться не хочу.

Автомобиль останавливается, но Гришка не выгоняет меня из машины, а очень бережно, как драгоценность, вытягивает, чтобы взять на руки. Он несёт меня куда-то, а я даже глаза открывать не хочу, наслаждаясь этим ощущением безопасности. Впервые за очень долгий срок я чувствую себя в тепле и безопасности, как будто меня мама Вера несёт, а не Гришка. Правда, сказанное им… Мне так тепло от его слов, просто невозможно описать как.

— Нашёл мою сестрёнку, Гриша? — интересуется взрослый, но какой-то очень родной голос, отчего я распахиваю глаза, с неверием глядя в лицо представшей передо мной женщины. Она, скорее, даже пожилая, но смотрит на меня так, как только одна девочка на свете смотрела.

— Не может быть… — шепчу я. — Алёнка?

— Здравствуй, сестрёнка, — улыбается она мне. — Наконец-то ты вернулась.

— Она больна, Алёна Дмитриевна, — произносит Гриша.

— Я помню, — вздыхает Алёнка, — ты говорил.

Я чувствую себя такой потерянной, ведь я стремилась к нашим, чтобы умолить их дать мне умереть на моей земле, а тут, оказывается, меня ждали. И Гришка, и Алёнка, они ждали именно меня, зная, что рано или поздно я приду. Но как? Как такое возможно? Наверное, это какая-то невероятная сказка?

— Гриша, покажи ей, — грустно улыбается моя сестрёнка. — Она заслужила право знать.

— Может, когда прибудем? — Гриша вдруг теряет всю свою уверенность.

— Не надо, — хочу остановить я его, но получаю ласковый поцелуй в кончик носа и растворяюсь в этой ласке.

— Да, ты прав, — кивает Алёнка, ставшая такой большой тётей. — Тогда кормим, делаем, что можем, и на самолёт.

Тут же невесть откуда появляется врач, а сестрёнка, помогая ему, садится рядом, рассказывая, что будет дальше. Мне действительно интересно, потому что я себя очень уж растерянной чувствую, но одновременно мне и тепло, потому что я среди своих, как бы они ни назывались.

— Как только дадут «добро», — сообщает мне Алёнка, так знакомо заглядывая в глаза, — мы с тобой отправимся домой.

— Мы? — спрашиваю я.

— Ты, Гришка твой, и я, — улыбается она мне. — Мы все вместе полетим к родной земле, потому что самое важное задание я уже выполнила.

Оказывается, Алёнка здесь уже три года — меня ждёт. Гришка ей сказал, что я появлюсь именно здесь. Мне всё любопытнее, откуда он знает? Но пока я молчу и жду, что скажет врач, потому что мне очень домой надо. А ещё хочется расспросить Алёнку о том, что было после, о маме Вере, обо всём.

— Не самое лучшее состояние, но лететь можно, — решает доктор. — Желательно не откладывая.

После этих его слов вновь начинается суета: меня переодевают, немножко гримируют, чтобы я отличалась на вид от Марьяны, затем фотографируют на новый паспорт, потому что имя у меня Маруся, и его мне возвращают. Ну а потом почти сразу…

Я слушаю Алёнушку. Моя маленькая сестрёнка рассказывает, как она плакала, когда я погибла. Маму Веру убили седьмого мая сорок пятого, за день до Победы, поэтому Алёнка осталась только с Катей, и легко им не было. Но они жили, несмотря ни на что, потому что в далёком сорок третьем совсем юная девочка назвала их сёстрами. Я слушаю и плачу, плачу от того, через что прошли мои сестрёнки. Оказывается, уже полвека минуло…

— Катя аккурат два года назад погибла — самолёт упал, — рассказывает мне Алёнка, к которой теперь прижимаюсь уже я. — Так осталась бы я одна, если бы не Гриша.

— А что Гриша? — спрашиваю я её.

— Он увёл меня с кладбища, — отвечает мне сестрёнка, — и не давал отчаиваться. Так мы тебя и ждали…

— Ты важной тётей стала? — интересуюсь я, вспоминая, как вокруг неё бегали в посольстве разные… взрослые.

— Тут не очень понятно, — вздыхает Алёнка. — Но меня с Гришкой отправили в посольство месяц назад с указанием найти кого-то важного. А разве может быть кто-то важнее тебя? Я думаю, это Гришка сделал.

— Где-то так, да, — кивает парень, обнимающий меня. — Последний раз, потому что трижды уже…

— Ну это он тебе потом расскажет, — улыбается сестрёнка. — И о том, кто он такой, и кем был…

Она говорит об истории страны, а я понимаю: не всё так просто с исчезнувшим Советским Союзом. Теперь-то я знаю, что Вожди святыми отнюдь не были, но мне интересно, зачем мне это показали и почему так произошло. Вот тут-то начинает объяснять Гришка.

— После смерти тут ты оказалась в мире, которого нет, — со вздохом произносит он. — Только тогда у этих миров была задача сделать тебя покорной, потому что враги хотели захватить Тридевятое, оттого всё так и случилось, но не теперь.

— А теперь меня не будут делать покорной? — удивляюсь я, потому что ничего особо хорошего я, кроме мамы Веры и самого Гришки, не видела.

— Теперь всё стало иначе, — улыбается он мне. — Но самое важное то, что мы с тобой не расстанемся, если ты меня не прогонишь.

Я даже задыхаюсь от возмущения: ну как он мог подумать, что я его прогоню? А Гриша объясняет мне, что, защитив меня в Тридевятом, он провёл обряд обручения, поэтому мы можем быть вместе всегда. Если я не против, конечно. Но я-то не против. Как я вообще против могу быть? Это же Гришка!

— Он меня спасал, Алёнка, — я тихо всхлипываю. — Спасал и сразу же погибал, представляешь?

— Это возмездие, — объясняет мне он, — за нарушение правил. Но теперь я уже обычный человек, скорее всего, так что больше возмездия не будет.

— Как бы я хотела обратно в сорок третий, — вздыхает Алёнка. — Чтобы мамочка и ты с Катькой…

— И чтобы фрицы все умерли, — улыбаюсь я ей в ответ.

Она повторяет это за мной, а я смотрю в иллюминатор. Самолёт плывёт над облаками, поэтому почти ничего не видно. Людей в нём почему-то очень мало, кроме нас человек пять, а почему так, я и не знаю. Доктор в посольстве подтвердил мои выводы — жить мне недолго осталось, но мы обязательно что-нибудь придумаем. В этот самый момент что-то происходит. Мне кажется, я слышу звук, на взрыв похожий, затем всё кружиться начинает, глаза Алёнкины становятся испуганными, и нас поглощает жаркая волна, отчего-то не дарящая боль.

Ещё даже не сообразив, что случилось, я падаю плашмя на траву, вскрикнув от неожиданности. Приподнявшись, осматриваюсь, сразу же увидев Гришку таким, каким он в лавке был, а рядом со мной Алёнушка, маленькая совсем. Я понимаю, что мы погибли, но как-то умудрились не расцепиться. Гришка открывает глаза и молча бросается ко мне.

— Как-то вы быстро, — слышу я уже знакомый голос Смерти, придушить которую, правда, уже не хочется. — Что там у вас?

— Самолёт взорвался, судя по всему, — с задумчивыми интонациями характерно нечётко отвечает Алёнка. — Ой!

— Ты маленькая, — улыбаюсь я, прижимая ребёнка к себе.

— То есть остаточки… — хмыкает Смерть. — Так, сначала… Ну-ка расскажи своим девочкам, — обращается к Грише она, чему-то усмехаясь.

Гришка вздыхает и чуть меняется, становясь как будто выше. Он смотрит на меня с какой-то грустью, но я не понимаю её причин, поэтому просто гляжу на него выжидательно.

— Когда-то очень давно существовали духи-хранители, — немного заунывно начинает говорить он. — И вот один из них, увидев сияющую душу…

Ой… Это как в сказке, получается? Гриша рассказывает мне, как увидел сияющую ярким огоньком душу, как она привлекла его внимание. Вот так я встретила солдата Гришу… Он не смог меня оставить одну, поэтому пытался помочь, терпя муки, потому что за вмешательство в мир живых его наказывали. Гриша старался быть рядом, и… Ко мне так никто никогда ещё не относился!

— Я пойму, если после этого ты… — он не заканчивает, но я уже понимаю.

Только я уже не та потерянная девчонка, испытания закалили меня, поэтому я обнимаю его, а через мгновение к нам присоединяется и Алёнка. Обнимаю его и вижу внутренним взором, через что он проходил, помогая мне, идя за мной, спасая… Он не мог всё сделать сам — лишь подсказать, ведь врагам в Тридевятом нужны были именно девочки, но Гришка научил меня тогда, и я сумела поставить точку на этом. Как его не любить? Ну как?

— Посмотри сюда, Маруся, — негромко говорит мне улыбающаяся Смерть.

Я оборачиваюсь и вижу прозрачное облако, а там разговор какого-то сияющего существа с Гришкой. Ему дают шанс вернуться к своим, но…

— Не может быть жизни без неё, — произносит обнимающий меня парень прямо в унисон с тем, что он говорит в этом самом облаке.

— Ты выбрал, — звучит в ответ.

— Твой Гриша выбрал раз и навсегда, — произносит Смерть. — А что выберешь ты?

— Я выберу Гришку, — отвечаю я ей. — Его невозможно не любить. Пусть даже чёртом рогатым будет, но я выбираю его!

Да, я совсем не та испуганная девочка, найденная партизанами. Я уже очень многое испытала, да и видела много, у меня самая солнечная сестрёнка. И теперь уже не только она. Я знаю, что никогда не предам Гришку, что бы ни случилось, и уверена, мои слова, мысли, даже желания видны всем. Он у меня действительно есть, как и я у него. Так будет всегда, потому что именно так правильно.

— Что же, дети, — вздыхает Смерть, — по правилам я должна поместить вас в новый переходный мир.

— Что такое «переходный»? — сразу же интересуюсь я.

— Это выдуманный мир, в котором ты примешь новую себя, — объясняет она мне. — Я должна, но, в конце концов, если даже ангелы правила нарушают, чем я хуже?

Эту её фразу я понимаю намного позже, оказавшись опять на поляне, но теперь в совсем другом лесу. Я чувствую, что этот лес другой, он какой-то родной и очень близкий, отчего я радостно улыбаюсь.

Тихо очень в этом лесу. Я внимательно осматриваюсь, отмечая наш возраст. Мне с Гришей лет по двенадцать, может, меньше, а Алёнке пять максимум. Улыбается моя младшая сестрёнка, подпрыгивая на месте, поэтому следующие несколько минут мы просто молча обнимаемся. Я подозревала раньше, что Гриша не обычный человек, потому что очень уж много он знал, но разве же это важно? Меня тянет к нему, он любит меня, какая разница, как это называется…

— Ура! — восклицает наконец Алёнка. — Я опять маленькая!

Она искренне радуется этому факту, и я её вполне понимаю — её мечта частично исполнилась. Гриша улыбается мне, обнимая за плечи, а я хочу только расслабиться, и всё. Неужели Смерть решила нас наградить? Дать нам покой, наконец? Неведомо мне это, да и не важно.

— Смотри, тропинка, — показываю я ему. — Пойдём?

— Пойдём, — кивает он мне. — Не чувствую я ничего плохого вокруг.

— Хорошо, что ты есть, — неожиданно даже для себя самой говорю я ему.

— Главное, что есть ты, — ласково улыбается он мне, и я… Я себя чувствую счастливой.

Мы идём по тропинке, а лес будто здоровается с нами, и нет у меня мыслей о том, что где-то рядом фрицы. Вот просто кажется мне, что здесь их действительно не может быть. Сияет мирное солнце на небе, по которому неспешно плывут облака, и верить во что-то плохое мне совершенно не хочется. Наверное, я действительно устала, ведь столько страха — это просто не очень хорошо для сердца.

Кусты рядом с тропинкой будто протягивают нам россыпи ягод, чем Алёнка беззастенчиво пользуется, одаряя и меня с Гришкой. Она радостно прыгает прямо перед нами, наслаждаясь своим детством, что я очень хорошо понимаю. Мне кажется, я стала старше, но при этом хочется мне быть просто очень маленькой девочкой. Очень хочется, но пока нельзя, потому что любую опасность исключать можно, только когда совсем-совсем в безопасности.

Тропинка выводит нас на опушку леса, за которой открывается небольшая деревня — дворов на пять. То есть очень маленькая, можно сказать. Дома все разные, но вот один почему-то останавливает мой взгляд, заставляя в подробностях рассматривать его. И в груди возникает какое-то щемящее чувство, будто я родной дом увидала. Не понимая, отчего у меня такие ощущения, я делаю шаг, я иду к тому самому дому, что завораживает меня, будто колдовством каким.

— Ой… — тихо произносит Алёнка. — Нас там ждут… Очень-очень!

— Я чувствую, сестрёнка, — улыбаюсь я ей. — Нас там действительно ждут.

В душе моей разгорается искорка надежды, ведь кто может нас ждать, кроме родных людей? Самых близких на свете, даривших единственное тепло двум девочкам в далёком уже военном году? Я невольно ускоряю шаг, утаскивая за собой Гришу, а Алёнка уже почти бежит. Странно, но на деревенской улице больше никого нет. И я… Я тоже уже почти бегу, когда дверь того самого дома внезапно распахивается, а к нам с визгом устремляется девочка. Она налетает на меня, почти сбивая с ног, и тут я понимаю — это Катя! Наша Катенька, только маленькая, в возрасте Алёнки. Она визжит, и к ней тут же присоединяется Алёнка, а на пороге дома появляется… мама. И вот тут уже визжу и я.

— Мама! Мамочка! — я стремлюсь к ней, будто всё испытанное было только лишь путём к ней.

И вот когда меня обнимают такие родные руки, я плачу, не в силах сдержаться, выплакивая всю тоску, боль и невыплаканные слёзы, что испытала без неё. Мамочка… Мы обнимаемся все вместе, притом мама не делает разницы между нами и Гришкой, и мой любимый тоже плачет от её тепла. Ради этого я на всё согласна, лишь бы мамочка была всегда. Пусть мир этот придуманный, но мамочка настоящая, я знаю это, верю в это и никогда больше с ней не расстанусь. Никогда-никогда!

С трудом успокоившись, мы все оказываемся за столом, и наступает время рассказов. Первой, налив нам чая и расставив блюда со сладостями, начинает мама.

— Когда ты погибла, у меня будто сердце разорвалось, — говорит она мне. — Алёнка плакала так, что чуть плохо сердечку не сделала, да и Катя тоже. А потом она мстила за тебя… Меня в сорок пятом уже мальчишка какой-то от страха застрелил. Оказалась я перед бабой в чёрном, как из гестапо. Она Смертью представилась и отрядила меня сюда ждать деточек.

— Когда мама погибла… — Катя всхлипывает, — мы с Алёнкой совсем одни остались, но жили… Алёнушка всё повторяла, что однажды ты придёшь, но ты всё не шла! — и столько детской обиды в её словах, что я тянусь обнять сестрёнку. — А потом я вдруг здесь оказалась, только маленькой стала… И хорошо, что так, потому что будто стёрлась у меня из памяти война. Зато есть мама…

— А я… — Алёнка прижимается ко мне, не продолжая. Её историю я уже знаю, поэтому глажу её по голове и рассказываю обо всём случившемся.

Мой рассказ длится долго, ведь он самый длинный получается, через многое пройти пришлось, но это всё точно история. Ни в какое Тридевятое я не пойду, особенно без мамочки, буду сопротивляться до последнего, потому что здесь есть мама, а там злые, подлые, испуганные люди. Я туда не хочу, не желаю больше боли ни себе, ни сестрёнкам. Поэтому перетопчутся.

К середине моего рассказа плачут уже все, а Гришка обнимает меня, даря силы, отчего мне как-то спокойно обо всём говорить. Как будто не со мной всё случилось, а с какой-то другой девочкой. Но это же и хорошо, когда я так чувствую? Вот и заканчиваю я рассказ тем, как очнулась, как бежала, как меня Гришка нашёл…

— Любовь у вас, дети, истинная, — вздыхает мамочка. — Страданиями омытая, потому никто не посмеет разделить вас.

— Это потому, что мы обручились? — удивляюсь я.

— Это потому, что вы друг у друга есть, — объясняет она мне. — Значит, всё правильно. А теперь дети поедят да почивать улягутся, и покинет вас во сне страх, что принесли вы с собой. Всё помнить будете, но страдать уже нет.

— Мамочка ведунья, — удовлетворённо заявляет Алёнка. — Интересно, а ведь не была же?

— Этот дар раскрывается всегда неожиданно, — как-то мечтательно улыбается мама. — Как и у тебя, Алёнушка. Помнишь?

— Помню, — вздыхает сестрёнка. — Да только если бы не Гриша, не вынесла бы всего сестрёнкина душа. Ведь он у неё даже на расстоянии боль забирал…

Вот оно как, оказывается… Гриша ещё, выходит, мою боль забирал, отчего я быстрее восстанавливалась. Бедный мой, для него же это очень трудно было! Спаситель мой… Защитник… Любимый.

Я открываю глаза, некоторое время глядя в потолок. Так странно осознавать, что всё плохое закончилось, необычно просто. Не хочется думать совершенно ни о чём, потому что рядом со мной Гришка, а чуть поодаль в своей кровати спят младшие наши. Они в обнимку спят, тихо-тихо сопя. Когда нас всех не стало, у Катеньки и Алёнушки только они двое и были.

— С добрым утром, — на ушко говорит мне проснувшийся Гришка.

— С добрым утром, — отвечаю я ему, поворачиваясь, чтобы обнять.

Из-за приоткрытой двери доносятся вкусные запахи, знать, мамочка уже проснулась, а я лежу и ощущаю себя совершенно счастливой. Мамочка у нас ведунья настоящая, отчего не снилась мне ни война, ни Вожди, ни Тридевятое. Я очень сладко спала всю ночь, поэтому чувствую себя сейчас отдохнувшей и в безопасности. Как-то очень внезапно всё переменилось, но вот мне сейчас кажется это нормальным, даже обычным.

— Ви-и-и-и! — малышки наши проснулись, пока мы обнимались, и теперь обе лезут заниматься тем же с нами обоими.

Они необыкновенно быстро приняли Гришку, как будто всегда его знали, а я только радуюсь этому факту. В дверях — я только сейчас её замечаю — стоит мамочка и с улыбкой смотрит на наше копошение. Вставать, наверное, уже пора, потому что завтракать надо. Я потягиваюсь, ощущая себя необыкновенно свободно, а сестрёнки мои просто замирают, прижавшись ко мне.

— Давайте вставать, — командую я, и они слушаются.

Поднявшись и умывшись, мы садимся к столу, оценивая завтрак. А на завтрак у нас оладьи, в точности такие, как в партизанском отряде, и от этого мне хочется визжать от счастья. Просто невозможного счастья, на самом деле. Осознавать, что мы наконец-то вместе, — это волшебное, ни с чем не сравнимое ощущение, терять которое совсем не хочется.

— А что будет дальше, мамочка? — интересуюсь я.

— В школу пойдёте, — улыбается она мне. — Будете…

— Не пойду! — всё веселье с меня будто водой смывает. — В Тридевятом попу бьют и ещё по-всякому больно делают, а мне уже хватит!

— Не хочешь в Тридевятое, никто неволить не будет, — качает головой ставшая необычайно мудрой мамочка. — И здесь школа есть. С утра у нас соседушки появились, значит, и школа будет, как же без неё?

Соседи? Это интересно, надо будет познакомиться. Я себя чувствую необычно, но комфортно, поэтому нечего и раздумывать. Зачем задумываться, если комфортно? Вот мы сейчас поедим и знакомиться пойдём, чтобы общаться, да и детям играть веселее будет. Такое чувство, что наше появление какой-то процесс запустило, делая всё вокруг ярче и полнее.

— Очень вкусно! — благодарю я мамочку.

— В Тридевятое только пригласить могут, — подтверждает мамины слова Гриша.

— То-то меня в прошлый раз за косу… пригласили, — вздыхаю я.

— С прошлого раза много уже воды утекло, — улыбается мамочка.

Она ведающая, значит, может знать, к тому же ничуть не опечалилась, когда я о Тридевятом заговорила, точно что-то знает. А раз что-то знает, тогда и нам со временем скажет. Но думать о Тридевятом я не хочу. Боюсь я его очень, правда, хотелось бы узнать, как там Дашка… Но всё равно слишком уж я его опасаюсь, потому что ничего хорошего в нём не было, кроме Гришки. А мне просто хватит войны.

— Устала Маруся, — произносит мамочка, поднимаясь со своего места, чтобы обнять меня. — Отдохнуть надо малышке… знаете что?

— Что? — сразу же заинтересовываются младшие.

— Пойдёмте-ка на речку, — предлагает она, вызывая искреннюю радость у всех.

Мамочка очень хорошо понимает, что с нами происходит, я чувствую это. От такого ощущения мне очень радостно и светло на душе. Хочется петь и прыгать, но не очень можется, потому что я действительно устала. И понимание этого факта заставляет меня соглашаться с мамой. Она собирает еду и питье с собой в корзинку, а мы просто ждём, Переодеваться нам не во что пока, но, я думаю, мы всё решим.

Я могу и голышом поплавать, стесняться тут некого, да и не умею я уже, наверное. А плавать мне очень хочется, а ещё поваляться на солнышке. Вокруг всё такое мирное, спокойное, я очень хорошо это чувствую, когда мы из дома выходим. И тихо, только у соседей слышны звуки уборки, по-моему. Но нет ни криков, ни взрывов, ни злобы какой… Мне так спокойно на душе делается, что просто и слов нет.

Мы идём по… тропинке, скорее. Справа и слева луг зелёный расстилается, впереди уже и речка полноводная видна. Птички поют, солнышко припекает, ветерок лёгкий волосы ерошит. Впереди Катя с Алёнкой в коротких летних платьях прыгают, мамочка, проиграв битву с Гришкой за корзину, спокойно идёт, поглядывая на нас с улыбкой, а мы с моим милым держим корзину вдвоём и улыбаемся.

Мы улыбаемся друг другу, а мне кажется, что вокруг играет музыка, под которую хочется танцевать. Я чувствую себя настолько свободно, как во сне. Мне очень нравится это состояние, но жутко страшно проснуться. Я будто цепляюсь за Гришку, опасаясь именно проснуться в кошмаре Тридевятого.

— Не бойся, — негромко говорит он мне. — Всё вокруг настоящее.

— Страшно проснуться, — признаюсь я ему.

— Ты не спишь, доченька, — обнимают меня тёплые мамины руки.

Божечки, мама… Память о которой не давала мне сломаться, помогала идти вперёд, несмотря ни на что. Она снова со мной, её руки обнимают меня, и я чувствую себя защищённой. Впервые со времён партизанского отряда я чувствую себя защищённой! Это бесценное, невозможное ощущение, с которым я просто не могу справиться, поэтому тихо плачу. Ведь плакать можно не только от боли, от счастья же тоже…

Мы усаживаемся на берегу реки, расстилая скатерть, а вокруг нас троих весело гоняются друг за другом Катя и Алёнка. Не желающие помнить войну сестрёнки смакуют каждый момент своего нового детства, и я искренне радуюсь за них, ведь они это заслужили. Маленькие мои заслужили всё тепло на свете!

— Ты тоже заслужила, — тихо произносит Гриша, будто прочитав мои мысли.

Он обнимает меня сзади, даря такое ощущение безопасности, которое и словами-то выразить нельзя. Неужели всё закончилось и больше ничего не будет? Ни подлости Вождей, ни фрицев, ни жуткого просто Тридевятого, оказавшегося очень мрачной, жестокой сказкой, от которой и тогда-то хотелось спрятаться поглубже, а теперь совсем не хочется знать. Даже если всё в нём изменилось, я не хочу. Боюсь я царства этого, просто боюсь.

Проходит несколько дней, в течение которых я всё больше расслабляюсь. Соседи наши оказываются обычной семьёй с двумя детьми — мальчиками, которые весело играют с Алёнкой и Катенькой, при этом принимая тот факт, что наши девочки не хотят далеко отходить от дома. В деревне обнаруживаются и другие семьи, хотя совсем недавно, вроде бы, никого не было, и они все очень добрые, улыбчивые, как в сказке.

Мне нравится помогать маме на кухне, а Гриша от меня вообще ни на шаг не отходит. Что там со школой, я не знаю, да и не интересует она меня вовсе, потому что мне хорошо дома, с семьёй. И на речку мы ходим, и в лес за ягодами, которых здесь несметное количество просто, а вот сейчас мы с мамой пироги делаем. Мамочка тестом занялась, ну и я тоже, а младшие во дворе играют, я слышу их весёлый смех.

— Школа по осени начнётся, — сообщает мне мамочка. — Будут вас ведовству да ворожейству учить, чтобы силы свои знали.

— Школа так школа, — киваю я, не желая ни о чём думать. — А наказывают там как? — всё-таки интересуюсь я.

— Никто тебе больше больно не сделает, — обнимает она меня, и я ей… верю.

Я верю тому, что больно больше не будет. Я очень не хочу видеть ужас в глазах детей, хотя и я сейчас тоже дитя, но я просто не желаю видеть страх и ужас, как в недоброй памяти Тридевятом. Может, и задумывали его сказкой, да только очень она страшной на поверку вышла. А я не хочу страшного, потому что у меня сестрёнки, которым я такого никогда не пожелаю. Да и никому не пожелаю, потому что нельзя так с людьми, особенно с детьми.

— Совсем-совсем? — уточняю я. — А если я нашалю?

— Шали на здоровье, малышка, — улыбается она.

А я понимаю — хочу навсегда остаться в этой сказке, хотя мне, наверное, попытаются не позволить. Эти… из Тридевятого… возьмут за косу, как в прошлый раз, и… Волосы, что ли, остричь? Нет, так нельзя, да и не будет волос — они что-нибудь другое придумают. Я совсем не запоминаю, что говорит Гриша, но в какой-то момент понимаю, в каком случае добровольно соглашусь. И это понимание пронизывает меня молнией так, что перед глазами темнеет, а я чуть не падаю.

— Что с тобой, родная? — меня ловит Гришка, прижимая к себе.

Мамочка оставляет в сторону квашню, тоже бросаясь ко мне, а меня накрывает слабостью. Ведь они действительно могут так сделать, и что тогда? Что со мной будет тогда? Я не хочу! Не хочу! Не хочу этого!

— Я… если… — даже выговорить такое мне не под силу.

Меня укладывают в кровать, гладят по голове, Гришка прижимает к себе, отчего я, конечно же, плачу, потому что выдержать то, что мне представилось, действительно невозможно. И так, глотая слёзы, я начинаю рассказывать. Я говорю о том, что такое это Тридевятое, и если… если… если…

— Если будут угрожать кому-то из нас, она не выдержит, — объясняет маме всё понявший Гриша. — Правда, такого никто не выдержит.

Мамочка всхлипывает, а затем задумывается, но я-то понимаю, что от такого защиты у меня нет. Не может быть защиты от подобного, поэтому мне холодно просто, дрожу я вся просто от мысли, что так может случиться. Гриша меня пытается успокоить, но мне, конечно, перестать волноваться непросто. Я себя сейчас сама пугаю и осознаю это, но ничего не могу поделать.

— Даже если будут угрожать, — говорит мне мой любимый, — это всё равно принуждение, потому что важно не то, что ты сама идёшь, а то, что ты при этом чувствуешь, понимаешь?

— Понимаю, — киваю я, осознавая сказанное. — Но в прошлый раз…

— Ты всё сделала для того, чтобы это не повторилось, — твёрдо отвечает он мне.

Я успокаиваюсь, потому что Гришка же всё знает и ошибиться не может. Мамочка ему кивает, сразу посветлев лицом, но мне ещё надо полежать, потому что слабость накатывает. Гриша лежит рядышком, рассказывая мне, что так пугаться нельзя, а то сердцу плохо будет. А нам не надо, чтобы было плохо, и я с этим согласна. Поэтому, полежав, иду с ним на улицу, на младших посмотреть. Меня очень успокаивает вид веселящихся младших, поэтому я начинаю улыбаться.

Тридевятое вспоминает о нас к концу недели. Мы с Гришкой сидим на кровати, когда в комнате появляются аж двое: мужчина в чём-то похожем на униформу, но не чёрную, и женщина в традиционном, довольно богатом наряде. Чем-то княжеский напоминает этот наряд. Появляются они из воздуха, прямо посреди комнаты, и что это значит, до меня доходит не сразу. А вот когда я понимаю, кто это, то крепко зажмуриваюсь и визжу изо всех сил. Я не хочу! Не хочу! Нет! Не забирайте меня у мамочки!

У меня уже заканчивается воздух в лёгких, когда неожиданно наступает ночь. Я плыву по тёмной реке, думая о том, что теперь будет, но, услышав ласковый мамочкин голос, глаза всё-таки открываю. Меня Гриша обнимает, мама и младшие сестрёнки ещё. Они сидят так, чтобы закрыть меня от посланцев Тридевятого.

— Здравствуй, меня Велеславой зовут, — мягко говорит мне гостья, а потом представляет мужчину: — А это Станислав, муж мой. Чего ты так испугалась, маленькая?

— Вы заберёте меня у мамы, — обреченно хриплю я. — И у сестрёнок опять заберёте.

— Никто никого не заберёт, — вздыхает Станислав. — Расскажи нам, пожалуйста.

Я рассказывать ничего не хочу, да и не получится у меня — я горло от страха сорвала. Гриша прижимает меня к себе, тяжело вздохнув, и начинает рассказ. Это правильно, ведь он всё-всё обо мне знает. Он говорит о том, первом разе, когда Марья меня чуть не уничтожила, но продала врагу. Рассказывает подробно, что я сделала и какие последствия случились. А я вижу, что Велеслава просто ошарашена. Она, пожалуй, даже шокирована, наверное, совсем не это ожидая услышать.

— Если даже Смерть проявила милость, почему бы вам не оставить Марусю? — интересуется Гриша.

— Этот мир сказочный, — вздыхает Велеслава. — Он исчезнет за месяц или около того, и тогда…

— Или всем вместе, или уходите, — негромко говорю я. — Пусть мы исчезнем, зато будем счастливы. А в вашем Тридевятом детей бьют и ненавидят. Обойдутся младшие и без страшной сказки.

Она начинает объяснять мне, что уже не бьют, потому что Милалика запретила, но я-то знаю, что Милалика — это красивая сказка, не более того. Они все там коварные и подлые, а я просто устала, поэтому совсем не хочу, особенно без мамы.

— Хорошо, — кивает Станислав. — Мы уходим, прощайте.

И они оба в тот же миг растворяются в воздухе, а я плачу от пережитого, просто горько плачу, потому что меня не отняли, я осталась с мамочкой! Ведь что может быть важнее этого?

Сидим мы с Серёжей, привычными делами занимаемся, а я раздумываю. Недавно вернулись четыре девочки из тех, кого Марья сумела врагам нашего царства продать. Испуганные, заранее дрожащие, сейчас их мамы и папы отогревают, но вот что необычно — рассказывают они о той, кто их из неволи спасла. И вот эти рассказы очень интересны, учитывая, что и Ладушка об этой девочке особенно тепло отзывалась.

— О Марусе думаешь? — спрашивает меня муж.

— О ней, — киваю я, устраиваясь поудобнее в его объятиях. — Откуда-то она обряд тот узнала да провести не испугалась, а мучили её крепко.

— Кстати, и с мальчиком её не всё понятно, — напоминает Серёжа. — Даже Кощею, кстати. Да и не торопится девица…

— Я бы на её месте тоже не торопилась, — вздыхаю я. — Как вспомню этих запуганных и почти замученных девочек, спасённых только потому, что одна героическая их одноклассница переход разрушила.

Мы теперь уже знаем, что шестой я стать не могла — Маруся совсем незадолго до моего возвращения переход разрушила да нелюдей почитай что ликвидировала, оттого и паниковала Марья. Маруся пошла на настоящие, почти библейские муки, чтобы уберечь от страшной участи княжну, заняв её место. Это очень героическая девочка, получается, поэтому с ней надо будет обходиться бережно.

— Ладно, что у нас там? — интересуюсь я.

— Традиционный день богатыря, — хмыкает Серёжа. — Богатыри челом бьют, значит, увеселения просят разрешить.

— Выдать им Горыныча, — советую я, припоминая, что ничем принципиально день богатыря от дня ВДВ не отличается, — и в безлюдную местность, а страже приказать обратно не пущать, пока не протрезвеют. Нам столица дорога ещё.

— Это точно, — кивает царь этих земель. — Так, жалобы, жалобы… О! Справедливости просят, натворим?

— Завтра натворим, — качаю я головой. — Сегодня у нас, чует моё сердце, занятие найдётся.

— Это какое? — удивляется муж мой любимый.

— Сестрёнка на всех парах скачет, — показываю я ему в окно, где видна чуть ли не бегущая Велеслава. — Значит, есть сюрпризы, учитывая, чем она обычно занята.

— Логично, — кивает Серёжа, усаживаясь поудобнее.

Веля у нас за детьми в переходные миры ходит. Раньше Кикимора ходила, да притомилась она, хоть и нечисть, вот её сестрёнка моя названая и подменила. Учитывая, как она возбуждена, будут нам сюрпризы, и не сказать, что приятные. Ну на то и царица нужна, чтобы каждому в моём царстве хорошо жилось. Сказка же.

— Милалика! — чуть не выкрикивает она от порога, подбегая поближе затем. — Проблема!

— Садись и рассказывай свою проблему, — предлагаю я ей, испытывая странное предчувствие.

— Маруся… — начинает она. — Ну, та самая Маруся. Она не хочет в Тридевятое.

— Я её понимаю, — комментирует муж, — учитывая, что с ней сделали. Она совсем не хочет или гарантии какие примет?

— Она там и маму встретила, и сестрёнок своих, — объясняет нам Велеслава. — Вот и не хочет…

— Поехали к Кощею, — предлагаю я, на что муж кивает.

Тут Кощей очень нужен, потому что необходимо выяснить, это образ мамы или действительно она, ну и с сёстрами тоже понять. Учитывая, сколько теряла девочка, ситуация может стать патовой, и тогда, когда мир схлопнется, нам всем будет очень невесело, ибо случится нарушение основного закона наших миров. Они-то, конечно, живут столько, сколько там находится дитя, но на деле — от двух недель до полугода, а потом просто схлопываются. В общем, тут точно нужен Бессмертный наш, чтобы думу думать.

— Меня увидела — так завизжала, — неожиданно всхлипывает сестрёнка моя. — У меня самой чуть сердце не остановилось. Милалика, что делать?

— И боится нас ещё… — вздыхаю я. — Серёжа, карету к подъезду!

— Уже в процессе, — коротко отвечает он.

Царский выезд — это не просто села в карету и поехала, его организовать надо. А чтобы его правильно организовать, нужно страже побегать, а Серёженьке их погонять. Пока муж занимается этим, без сомнения, полезным делом, Веля мне рассказывает о реакциях на неё, о восприятии. Я расспрашиваю сестрёнку, понимая, всё не так просто. Она не смогла определить, живые ли они или созданные, а это не звоночек, это сирена. И сами мы в ситуации точно не разберёмся.

— Карета подана, — кланяется у дверей наш самый близкий слуга. — Прошу, Величества и Высочество.

Поднявшись с места, я чинно иду в направлении выхода. Нам нужно установить, кто из семьи обладает душой, а кто нет, и что мы вообще можем сделать. Веля всё-таки не Марья, силой приволочь никого не сможет, а у девочки, похоже, и истинный появился, по крайней мере, так из рассказа сестрёнки я понимаю. Кощей в прошлый раз его странным счёл, вот и поспрошаем, что такого странного в мальчике.

Кощея, конечно, можно вызвать во дворец, но не нужно. Во-первых, я уважаю нашего Бессмертного, и показать мне это уважение не зазорно, а во-вторых, все рабочие инструменты у него в замке, поэтому просто бессмысленно. Вот, кажется, давным-давно совсем юная девочка ступила на Звёздную Дорогу, чтобы к маме попасть, а сколько всего уже случилось… Много лет прошло, много воды утекло, а до сих пор последствия от врагов земли нашей чувствуются.

Но какова Маруся! Запереть вражий мир в самом себе! Это даже непредставимо, на самом деле. За такой подвиг её я вознаградила бы, но, похоже, лучшей наградой для девочки будет покой и семья. Значит, так и порешим, только надо понять, нельзя ли, если мать бездушная, со Смертью как-то решить. Малышка же настрадалась так, что и представить-то сложно.

Карета всё катится, уже и замок Кощеев показался, а я всё думаю о том, какими героическими оказались девочки и мальчики Руси. Себя не жалели, на муки шли, не забоявшись. Серёжа и Веля размышлять мне не мешают, а я… Для скольких же девочек, как оказалось, Милалика была знаменем. Эти четверо рассказывали когда, я чуть не расплакалась. Когда-то давно так о Победе мечтали: «Вот закончится война, и…», а они: «Вот вернётся Милалика…» Нелегко оказалось быть знаменем и последней надеждой.

Что же, теперь моя очередь возблагодарить всех тех, кто страдал за Русь. Интересно, кто пустил слух о том, что Милалика может нечестивцев изгнать да Марью усмирить? Ведь не из воздуха эта идея возникла. Ну да пройдёт время, все мы рано или поздно разузнаем. Ни одного героя и героиню не позабудем. Ни Русь, ни Тридевятое не забудет.

Вот и замок Кощеев. Нам пора идти, чтобы просить Бессмертного помочь столько для нас всех сделавшей девочке.

— Н-да? — с сомнением в голосе спрашивает Кощей, выслушав сумбурную речь Велеславы. — Ну ладно, пошли, посмотрим.

Он поднимается с трона, где с тоской наблюдал за марширующими скелетами до нашего прихода, двинувшись уже хорошо известным нам маршрутом к дальней комнате, где зеркало колдовское стоит. Мне очень хочется, чтобы Маруся была счастлива, потому что она этого точно заслуживает.

Когда девочки-возвращенки появились, подняли мы записи допросов Марьи, вот оттуда всё и ведомо мне теперь. Именно поэтому хочется счастья ребёнку, и я с надеждой смотрю на хмыкнувшего Кощея. А он вглядывается в зеркало, чему-то явно удивляясь.

— А мальчик-то непрост, — в задумчивости говорит он. — Отринул сущность духа-хранителя, дабы возлюбленную защитить.

— Ничего ж себе! — поражённо восклицаю я.

Я понимаю, что это значит. Да, почитай, все, кто в школе учился, знают. Любовь дороже крыльев, вот что это значит. Истинные они, даже проверять не нужно. Ну а с остальными что?

— Не понял, — констатирует Кощей и что-то делает с зеркалом.

— Чего звал? — немного грубовато интересуется возникшая в нём знакомая мне дама. Это Смерть, выглядит она так, в связи с чем случаются неприятности.

— Женщина постарше, Маруся, две девочки помладше и мальчик — твоя работа? — интересуется Бессмертный.

— Она заслужила, — вздыхает Смерть. — Они все, между нами говоря, заслужили. Поэтому именно так, а женщина ребёнком не получалась, хоть плачь.

— И что теперь делать? — интересуется Кощей, а его собеседница задумывается.

Получается, вся семья с душами, то есть попасть в Тридевятое могут и не могут одновременно. Нельзя взрослому человеку по Дороге пройти, не выдержит его Звёздный Путь. И так оставлять совершенно невозможно, а девочка упёрлась намертво. Кощей, кстати, всё понимает, именно это и обсуждая со Смертью. У меня нет даже идей, как этот вопрос решить можно, но у Кощея, кажется, имеются. Значит, надо подождать, и он всё нам сам расскажет.

— Итак… — Кощей оборачивается к нам, — варианта у нас два: первый — их текущий мир стабилизируется и выводится в отдельную ветвь, второй же — переносим вместе с домом к нам в похожую местность.

— Второй вариант лучше, — сразу же вмешиваюсь я. — Можно же дом повторить, строители за час сделают, а перенести только живые души.

— Да, так не придется демиургов беспокоить, — кивает мне Бессмертный. — Это мы и сами можем. Или не можем…

— А ты спроси, — улыбаюсь я, доставая из кармана средство связи.

Коробка, в которой маленькое блюдце с микроскопическим яблоком, послушно открывается, я же, пока Кощей демиургов зовёт, связываюсь со строителями. Колдунами, конечно, потому что только они могут сделать быстро и неотличимо. Матрицу возьму у Кощея, он это устроить легко может, колдуны быстро всё построят, а затем будут перенесены и живые, да так, что ничего и не поймут, потому что во сне.

Недельку после этого можно выждать, а там и на аудиенцию позвать всё семейство… Или самой приехать? Как лучше будет? Надо с мужем посоветоваться, потому что никто, кроме Милалики, Марусю не убедит. И девочек тех самых с собой взять, и Ладу ещё. Надеюсь, опознаются маленькие героини… да, правильно я думаю, так и нужно сделать, причём самой приехать, наверное. Или всё-таки во дворец позвать?

— Всё сделаем, царица, не беспокойся, — отвечает мне главный наш строитель. — Только матрицу дай и местность окружающую.

Очень быстро меня понимают строители, я же отвлекаю Кощея, попросив матрицу. Это слово в данном случае описывает не только структуру дома и расположение мебели, но даже и окружающее пространство, что колдунам работу облегчает. Получив подтверждение и кивнув, прячу коробку в карман, возвращая своё внимание Кощею.

— Не нужны тут демиурги, — объясняет он мне. — Миры описанные есть часть Руси по сути своей, потому я их всех ночью перенесу, и понять ничего не успеют. А утром уже в Тридевятом проснутся, и пляшите на здоровье.

Вот эта очень хорошая новость меня успокаивает. Веля, сестрёнка моя названая, тоже выдыхает, и мы направляемся к каретам нашим, сердечно Кощея поблагодарив. Ему сейчас непростой труд предстоит — в точности момент угадать, ведь раньше он такую толпу не переносил, но всё бывает в первый раз. Ой! Надо же старосту деревенского предупредить да проинструктировать, а перед этим у колдунов выяснить, какую деревню они выбрали-то.

Усаживаясь в карету, прошу мужа связаться с колдунами, потому что мне лень опять коробку доставать, она там в кармане хорошо лежит. Серёжа понятливо кивает, улыбнувшись, и открывает блюдце, что в стенку кареты встроено. Он у меня предусмотрительный. Ну, царям положено много чего предусматривать.

— Здравствуйте, Величества, — изо всех сил старается быть вежливым оторванный от работы колдун.

— Вы какую деревню подобрали по матрице? — интересуюсь я.

— Так Берестянку, — пожимает он плечами. — Матрица её в точности повторяет, да и место для дома свободно, мы уже и начали.

— Спасибо, — коротко благодарю я его. — Теперь со старостой связаться надо.

— Надо — свяжемся, — пожимает плечами царь всего Тридевятого. Он постукивает пальцем по блюдцу, задавая абонента, а затем снова яблочко запускает. — Держи.

Абонента задают вообще-то мысленно, но Серёже просто так удобнее. А он царь, поэтому никто ему ничего не скажет, да и мне тоже, кстати. Хотя ленюсь я редко, но просто почему бы и нет?

— Доброго здоровьичка, царица, — кланяется мне староста, глядя чуть ли не с обожанием. Любит меня народ, приятно это. — Чем помочь можем?

И я рассказываю ему о семье, что ночью появится. Особенно о Марусе, что княжеским званием наделена, но о том ещё не знает. Я рассказываю и вижу: староста понимает меня, ибо действительно великая героиня у нас Маруся, хоть памятник ей ставь. Кстати, это мысль, я её попозже ещё подумаю.

— Не беспокойся, Милалика, — улыбается мне он. — Всё сделаем, и покой обеспечим, и соседи у неё хорошие, и досаждать не будем.

Поблагодарив старосту, откидываюсь на спинку сидения, думая о том, что остаточки прошлого мы, пожалуй, подчистили. На ум приходит воспоминание о девочке солнечной, принимавшей побои как должное, но с ума не сошедшей. Как ей непросто было поначалу понимать, что она хорошая. Как плакала малышка в руках своей новой мамы. А ведь не будь Маруси, могли и забить насмерть такое солнечное дитя… И сколько их ещё было…

Просыпаюсь я с ощущением, будто что-то в окружающем меня мире изменилось. Я открываю глаза, но изменений не вижу, только чему-то улыбается Гришка. Младшие спят ещё — притомились они вчера, играя, а из основной комнаты в спальню проникают вкусные запахи. Значит, пора вставать…

— Странное чувство, — сообщаю я любимому. — Будто изменилось что-то.

— Просто мир перестал быть нарисованным, — не очень понятно отвечает он мне.

— Что это значит? — интересуюсь я.

— Сюрпризы будут, — о чём-то задумавшись, говорит Гришка. — Но хорошие. Времена плохих прошли.

— Ну, пока не бьют… — вздыхаю я, поднимаясь.

Выходя из спальни, вижу мамочку, смотрящую в окно. Выражение её лица скорее заинтересованное. Мне тоже любопытно, но сначала я обнимаю маму, а потом уже выглядываю в окно. Вот там-то я изменения и вижу. Дом наш на окраине довольно большой деревни стоит. При этом движение по деревне довольно активное, что меня удивляет: ведь вчера ещё ничего такого не было, в чём же дело? Что-то случилось?

— Не пугайся, — просит меня Гришка.

— Ты что-то знаешь, — оборачиваюсь я к нему. — Рассказывай!

— Переходные миры выдуманные, ненастоящие, — вздыхает мой любимый. — А мы сейчас в реальном, всамделишном мире находимся.

— Что это значит? — сразу же настораживаюсь я.

— Что никто маму у тебя не заберёт, — отвечает Гришка.

Я понимаю, потому он именно так ответил, ведь мой любимый отлично знает все мои страхи. Я облегчённо вздыхаю, потому что, пока младшим ничего не грозит и мамочка с нами, всё хорошо. Просто не может быть иначе. Я обнимаю Гришу, прикрыв глаза, ощущая себя при этом дома. Просто дома, где ничто угрожать не может.

Младшие выбегают, радостно хихикая. Они улыбаются нам всем очень солнечно, сразу же садясь за стол. Вот кого изменения мира не интересуют. Маленькие мои, родные сестрёнки. Мы с любимым тоже принимаемся завтракать удивительно вкусной кашей, а я пытаюсь представить, что будет дальше. Пока мыслей нет, но мама правильно же сказала вчера: если есть люди, то будет и школа.

Стоит нам закончить, как раздаётся стук в дверь. Мы все удивляемся, особенно мамочка. Я чувствую, что настораживаться у меня нет никакого желания, поэтому просто жду, что будет дальше. Входит какой-то мужчина в классическом, по-моему, наряде — лапти, штаны светлые и рубаха, верёвкой подпоясанная. Он здоровается со всеми, готовясь, насколько я понимаю, сюрпризы нам принести.

— Здравствуй, хозяюшка, — приветствует нас он. — Доброго здоровья, княжна, — говорит мне, а я даже не сразу понимаю, что он сказал. — Пахом я, староста здешний.

— Княжна? — удивляюсь я.

— Так по царёву указу, седмицы две назад, — сообщает мне Пахом, — за спасение царицы титул тебе пожалован.

Я пытаюсь переварить эту информацию, что у меня совсем не выходит. Мы пока что представляемся, а староста в это время рассказывает, как они все рады, что мы именно в Берестянке поселиться решили — так деревня называется. Мамочка, спохватившись, приглашает его за стол, и староста не отказывается. Наливает ему чаю, присаживаясь, а я всё не могу прийти в себя. Единственной известной мне княжной Лада была, и её убили, насколько я знаю, в Тридевятом, потому, что это значит, я не знаю. А Пахом тем временем вынимает из кармана связку медальонов каких-то и раздаёт их нам.

— Это обереги лекарские, — объясняет он. — По царёву указу каждый носить повинен, дабы лекари успеть могли. Так что надевайте, нет в них зла, клянусь.

Я киваю, помогая младшим, ну и сама, конечно, надеваю. На первый взгляд, медальон как медальон, никакого вреда от него нет. А Пахом улыбается, рассказывая нам, что деревня у нас небольшая, но дружная, потому бояться никого не надо, ибо царь с царицей всех недобрых людей уже извели. Я ощущаю себя просто в сказке, потому что такого в моём понимании быть не может.

— Послезавтра люд наш на рынок столичный поедет, — произносит староста. — Вы с нами? Одёжку прикупить, сладостей маленьким…

— Мы с вами, — кивает мамочка. — Только…

— А то в банке решите, — улыбается Пахом, сразу поняв, о чём она говорит. — Я проведу. Да, к вам гости сегодня-завтра прибудут из столицы, вы уж их не гоните…

— Гостям мы всегда рады, — хмыкает Гришка. — Ну, пока не бьют.

И вот тут я замираю, действительно в ступор впадая. Пахом рассказывает, что в царстве нашем детей бить запрещено. Совсем. И вот от этого я уже плачу, потому что такого просто не бывает, чтобы кто-то о детях позаботился, понял, насколько страшно ожидание боли… Волшебная какая-то царица, как царевна Милалика из сказок, что Дашка рассказывала.

— Похоже, деревня изменилась, — сообщает нам мамочка. — Так что Катеньке и Алёнушке заново со всеми знакомиться надо будет.

Младших этот факт совершенно не смущает. Радостно заулыбавшись, они спешат на улицу, а меня мамочка останавливает. Ну, понятно зачем — надо дом к приезду неведомых гостей прибрать. Пахом рассказывает о разных школах, что существуют в царстве, но при этом говорит, что неволить никто не будет, мы сами можем школу выбрать.

Закончив рассказ и предложив заходить к нему запросто, когда угодно, староста уходит, а я пытаюсь уложить в голове полученную информацию, как разведчики говорили. Укладывается плохо, от такого обилия новостей я несколько заторможена, по-моему. Но Пахом точно добрый, да и люди в деревне всё больше улыбчивые, что совершенно на Тридевятое не походит. Мы совершенно точно в сказке. В доброй, хорошей сказке, а не в ожившем кошмаре Тридевятого. Младшие мои точно это заслужили.

— Вот и на гостей посмотрим, — улыбается мамочка. — Сдаётся мне, много сюрпризов будет.

— Мама! Они детей не бьют! — поражённо шепчу я, абсолютно не представляя себе подобного, ведь запрет-то на государственном уровне и положены за его нарушение кары страшные, как староста сказал. — Мы ведь в сказке?

— Мы в сказке, маленькая, — улыбается она мне. — В настоящей сказке, отныне и навсегда.

Мамочка, по сравнению с тем, какой она была в партизанским отряде, другой стала. Она сильно изменилась на самом деле, но меня это только радует, потому что так, по-моему, правильно. Мама стала мудрее, будто прожив много-много лет, и… и мягче. Мне с ней очень тепло, хотя я надеюсь, что когда-нибудь она расскажет мне, почему так случилось. Интересно же!

Сижу в Гришкиных объятиях у окна, смотрю за младшими. Они уже тут со всеми перезнакомились за полдня, бегают и прыгают, но далеко от дома всё же не отбегают. Детей тут множество, особенно маленьких, есть и постарше, но мне просто не хочется никуда выходить. Почему-то грустно вдруг стало, а отчего это так, и непонятно мне совсем… Хочется то плакать, то смеяться, но как-то грустно на душе.

— А вот, видимо, и гости… — задумчиво говорит мамочка.

Я оборачиваюсь к ней, а затем, проследив за её взглядом, вижу подъезжающую к дому карету. Видела я подобные в Тридевятом — без лошадей, правда, мало их там было. А тут целый поезд, да ещё, видимо, деревенским они знакомы, вон с какой радостью бегут навстречу. Причём, мне кажется, люди искренне улыбаются тем, кто приехал.

— Вряд ли к нам, — качаю я головой. — С чего бы…

— Ну, староста же сказал, — улыбается она, как-то хитро на меня поглядывая, а мне просто грустно, да ещё усталость вдруг придавила.

Я вздыхаю, пересаживаясь к столу. Ну вот прогнала я тех, кто из Тридевятого приходил, а теперь что делать? С одной стороны, всё понятно, а с другой, плакать хочется. Наверное, поплачу я сейчас, может, легче станет. Вот только не плачется мне отчего-то, а грусть накатывает волнами. С чего бы так, кто знает?

— Да, об этом я не подумала, — произносит мамочка. — Там-то у тебя времени на грусть не было, а тут в покое расслабилась.

— О чём ты? — удивляюсь я.

И вот тут она мне лекцию читает. Сначала о размножении видов, ну а потом уже о том, почему мне грустно. Действительно, в партизанском отряде грустить было некогда, в Тридевятом тоже, вот и не знаю я о том, что перед специфическими днями грустно бывает. Значит, надо брать себя в руки, потому что плакать раз в месяц — это я Несмеяну переплюну, которую, по слухам, лупили день и ночь.

Стук в дверь прерывает лекцию, я с удивлением поворачиваюсь и вижу их. Я вижу тех, которых здесь абсолютно точно не может быть. Девочки смотрят на меня так, что я сейчас точно заплачу, а впереди стоит… да нет, не может быть!

— Лада? — поражённо спрашиваю я. — Это ты? Здесь?

— Здравствуй, Маруся, — здоровается она, а затем, взвизгнув, кидается обниматься. За ней и девчонки отмирают, бросаясь ко мне.

Я узнаю каждую из них — но ведь такого не может быть? Те девочки, с которыми я обряд проводила, они здесь, обнимают меня и плачут. Как будто вернулась я туда, но теперь не страшно совсем. Даже и не верится в то, что они все здесь.

— Лада, что с тобой случилось тогда? — спрашиваю я княжну, утаскивая её к столу, как и всех девочек. — Ты просто на уроке исчезла, а затем и меня…

— Я знаю, — кивает она, тяжело вздохнув. — Ты меня спасла, а у меня просто сердце не выдержало. Но я вернулась, и девочки тоже…

— Здравствуй, — здоровается с кем-то мамочка, заставляя меня посмотреть в сторону двери.

Стоит там дама такая, в очень богатом платье, с небольшой короной на голове, но смотрит очень по-доброму и улыбается. Мамочка приглашает её к столу, с удивлением глядя на ещё одну гостью, а я расспрашиваю девочек о том, что случилось после обряда.

— Мы просто в Изначальном мире оказались, — объясняет мне, кажется, Вера, не помню точно. — Причём одновременно рядом с каким-то автобусом. Потом выяснилось, что нас оттуда повыкидывало…

У каждой из них своя история, но нужно же ещё женщину статную послушать, поэтому я перевожу на неё взгляд, думая, что надо бы спросить, кто она такая. Девочки-то на неё с любовью смотрят, точно на святую какую, поэтому, выходит, непростая она дама. Но вот как вежливо спросить, я не знаю.

— Царица я, — улыбается она мне, явно всё поняв и так. — Милалика.

— Ври больше! — не выдерживаю я. — Милалика — это сказка, красивая легенда…

— Это Милалика, — негромко говорит мне Лада. — Та самая… Она вернулась, и теперь здесь, в Тридевятом, сказка.

— Как — в Тридевятом? — я буквально ошарашена. — Ведь я же не согласилась идти!

— Ты условие поставила, — напоминает мне назвавшаяся Милаликой. — Мы решили, что можем помочь как-то столько сделавшей для царства девочке.

— Ой… — реагирую я, неожиданно для самой себя поверив. Но если это Тридевятое… — В школу заставите?

— Никто принуждать тебя не будет, — качает царица головой. — Хотя в школе действительно учат, а не пугают, да и жить там не надо.

— У нас мамы есть! И папы тоже! — наперебой восклицают спасённые мной девочки. — Никто не лупит уже, Милалика запретила!

Если это та самая Милалика, что была в сказках, то вполне могла запретить. Я в это верю, даже очень, но что теперь будет? Если мы в Тридевятом, а девочки вполне довольны, не выглядят испуганными и не играют радость… Я насмотрелась и в отряде, и потом, так что могу довольно точно сказать. Это значит, они правду говорят?

— Не могу поверить, — жалобно глядя на мамочку, произношу я.

— Давай я расскажу тебе историю царевны Милалики? — предлагает мне царица, на что я медленно киваю.

Она начинает свой рассказ, заставляя меня ахать и охать. На самом деле, если подумать, царица поступила правильно — с командиров начала, чтобы иметь возможность работать спокойно. Разведчики в отряде говорили, что так и нужно действовать. Но у неё приключения просто захватывающие, правда, это не отвечает на вопрос — что будет со мной?

— Маруся! Ну давай в школу с нами! Ну пожа-а-алуйста! — жалобно смотрят на меня девочки, когда я только ещё хочу задать вопрос.

— А бить точно не будут? — с подозрением спрашиваю я.

— Некому, — хмыкает Милалика. — Все, кто хотел, украсили собой кол.

Ой, она же ребёнком вернулась! Понятно же, что ей по попе совсем не хотелось, и, по слухам, для тогдашней царицы… Сложно с ней было, вот и запретила Милалика. Ну а что, всё логично же получается! Ну раз логично, то вполне можно поверить… Наверное.

Ощущение у меня странное, как будто не со мной происходит всё. Даже не знаю, во что можно верить, а во что нет. Наверное, надо увидеть своими глазами, но страшно. Очень страшно, хотя и любопытно одновременно. А ещё у меня, кажется, кружится голова. Как-то очень странно мне… Как будто плывёт все… И холодно становится… А ещё откуда-то рык зверя страшного доносится.

— Что с тобой, Маруся? — голос любимого слышится как будто издали. Вокруг всё темнеет, как будто неожиданно наступает ночь.

Мне почему-то совсем не страшно, только холодно очень, и темно ещё. Кажется, я падаю в холодную реку, всё падаю и никак не могу упасть…

Тот громкий рык был, оказывается, сиреной местных врачей. Странно, а в прошлый раз никаких лекарей не было, да ещё таких… Пожалуй, это меня полностью убеждает в том, что Тридевятое изменилось. И резко выговаривающая самой царице врачиха, и бережно работающий со мной врач, а они врачи — это сразу видно.

— Милалика, ну ты же не маленькая! — докторша возмущена. — Девочка ничего хорошего здесь не видела, а ты ей сразу шаблоны обрушила! Серёжа, что там?

— Сердечко у нас поплыло, — ласково говорит доктор Сергей. — Сейчас мы отвар выпьем, немного полежим, и всё хорошо будет.

— А не страшно ей так с царицей говорить? — тихо интересуюсь я. — Она же может и…

— Ничего Милалика делать не будет, — вздыхает он. — Лекарь у нас существо неприкосновенное. Тебе в школе расскажут ещё, на уроках истории.

— В школе… — я тихо всхлипываю. — Я её боюсь, и плакать хочется…

— Плакать? — удивляется он, затем что-то делает и улыбается. — Варя, душа моя, перестань теребить Милалику и позови Ягу.

— А что там? — разворачивается к нам доктор Варя. Я вижу это, потому что на подушках лежу прямо у стола, а не в спальне. Рядом бледный до синевы Гриша.

— Они истинные, душа моя, — объясняет ей коллега. — А у девочки предменструальный синдром. Дальше объяснять? — немного язвительно говорит он.

Доктор Варя хватается за голову и вынимает… блюдечко такое небольшое и яблочко ещё. Я смотрю во все глаза на то, как она посредством этого связывается с кем-то. Это точно связь, как рация, но ещё и изображение, наверное, передаёт. Удивительная штука, получается. Я представляю такое блюдце в партизанском отряде и начинаю хихикать.

— В сказке ведь живём, — объясняет мне явно не понявший моего хихиканья доктор.

— Это дочка, видимо, партизанский отряд вспомнила, — вздыхает мама, сидящая совсем рядом. Она гладит меня рукой, стараясь не мешать врачам. — Представила, должно быть…

— Погоди-ка, — останавливает её Сергей. — Расскажи свою историю, пожалуйста, — просит он меня.

Я вздыхаю и начинаю свой рассказ. О пионерском лагере, о том, как началась война, где я нашла наших девочек. Прикрыв глаза, я рассказываю — о партизанах, маме Вере, сестрёнках Катеньке и Алёнке. Потом о прорыве и гранате. Ну и о Вождях тоже… Что совсем не ангелами небесными оказались. Затем… Мне не хочется рассказывать, что видят все, поэтому Сергей уже думает остановить меня, а я смотрю на Ладу.

— Я сразу поняла, откуда ты, — говорю я ей. — Но ты слишком открытой была, потому фрицы тебя быстро вычислили.

— Я маленькой была, — отвечает мне княжна с улыбкой. — Но ты всё поняла, а я вот нет…

— Серёжа, это та самая Маруся, — выделяет голосом Милалика. — Которая кучу народа спасла своим героизмом.

— Вот оно как… — ошарашенно произносит Сергей. — Но тогда надо было постепенно, у неё же совершенно однозначное восприятие мира, как у всех детей войны.

И он начинает рассказывать мне. Говорит о том, что страна прошла через тяжёлые испытания, закончив войну в Берлине, благодаря, в том числе, таким мальчикам и девочкам, как я. Объясняет мне затем, что именно я сотворила в Тридевятом и почему меня героиней считают. Я же просто улыбаюсь, потому что, получается, сказка сбылась…

— Даша рассказывала сказки о том, что будет, когда Милалика придёт, — вздыхаю я. — Знаешь, в партизанских землянках мы так же мечтали о Победе. И вот, получается, пришла Милалика — и стало всё, как в сказке?

— Со сказкой не очень легко получилось, — улыбается мне царица. — Некоторые раны до сих пор болят, но, знаешь, я решила не неволить тебя. Не хочешь в школу — не надо, ты заслужила свой покой, даже более чем.

— Нет, Милалика, — качаю я головой, — я пойду в школу. Очень мне любопытно уже, да и девочки не боятся, а я же помню…

— Мы все помним, — тихо всхлипывает Лада, уже совсем не напоминающая ту потерянную девочку, какой представилась нам. — Но, честное слово, не бьют.

— Вот и посмотрим, — уже уверенно улыбаюсь я.

Милалика отдаёт маме палочку расчётную. Ну правильно, моя же тут осталась, так что немного денег там быть должно. А ещё царица что-то объясняет нашей маме. Доктора же показывают мне, какие обереги для чего нужны, и вот тут я вспоминаю, что было в том Тридевятом.

— Скажи, лекарь, а могли нам с едой давать что-то, чтобы сильнее страшно было? — спрашиваю я Сергея, а он… Он тяжело вздыхает и начинает мне рассказывать, что же они обнаружили.

Я сначала не понимаю, о чём он говорит, а потом до меня доходит, и плачется как-то само. Зачем это было нужно Марье, я не хочу понимать. Осознавать-то осознаю, но вот принять такое не могу. Понятно, отчего девочки на Милалику, как на святую, смотрят, наверное, и я так буду, когда поверю полностью, а то мне пока с большим трудом верится. Но я постараюсь, несмотря на то что всё звучит совершенной сказкой…

— На практике в школе, — шёпотом говорит мне на ухо доктор Сергей, — с мальчиком своим вместе дерево обнимите и к Матери-природе обратитесь.

— И что будет? — заинтересовываюсь я.

— Во-первых, традицию исполните, — начинает он перечислять, — во-вторых, почувствуете единение, а в-третьих, вам за это ничего не будет.

— Ну, если ничего не будет, тогда я согласна, — киваю спокойно, подмигнув ему, и он подмигивает мне в ответ.

Доктора прощаются и уезжают, оставив маме рецепт с отваром целебным для нас четверых, чтобы мы легче такой переход перенесли. Ну тот факт, что нынче в сказке живём… Это же очень непросто принять, особенно учитывая, какой была предыдущая жизнь. Насколько я теперь понимаю, не одна жизнь. Хотя осознать это тоже сложно.

Милалика уезжает со всеми, а девочки обещают, что мы ещё встретимся. Они очень хорошо понимают, что у меня сейчас истерика начнётся. Скорее всего, сами через подобное прошли, вот и смываются, пока я не устроила. Наверное, заметно, что я из последних сил держусь.

Слишком сложно всё для меня! Хочу простоты, покоя, не думать ни о чём, а быть просто девочкой, которой не стараются сделать больно и не пытаются убить! Такими мыслями я себя почти до истерики довожу, но мамочка зажимает мне нос и в открывшийся рот заливает густой, терпкий, отдающий лесом и травой отвар, отчего я как-то сразу успокаиваюсь.

— Можно на речку сходить? — жалобно глядя на неё, интересуюсь я.

— Ну пойдём, — улыбается мамочка. — Младших собери только.

Я киваю, потому что это само собой разумеется. Сейчас одену их, и мы пойдём смотреть на воду, успокаиваясь. Мне очень комфортно именно у воды, и почему так, мне неведомо. Надо будет, наверное, в школе спросить…

Оказывается, мне из-за титула карета положена, она уже и стоит у нас во дворе. В отношении титула я до сих пор в себя прийти не могу. Это Милалика сотворила, когда я ещё не здесь была даже, в благодарность, как она говорит. Что интересно, в деревне совсем не выделяют меня как княжну. То есть называют, конечно, но нет поклонов и прочего, чего я опасалась. Хотя заметно, что люди с уважением относятся.

Я сначала думала, что мы в столицу на печи поедем, поэтому старалась себя морально подготовить, потому что стало страшно. Мне от чего угодно может страшно стать, но лекари сказали, это пройдёт. Вот жду, когда пройдёт, тогда мы на карете поедем. Купить надо многое, у нас же только то, что на нас надето, а больше нет ничего. Хорошо, что в Тридевятом лето всегда, поэтому не так некомфортно, когда всё постирано, можно и в простынке походить. После того, что со мной делали, стесняться я не умею уже.

— Пахом! — мама видит старосту. — Мы с детьми в город, может, ещё кого с собой взять?

— Ой, хозяюшка, благодарствую, сейчас Авдотью позову! — очень сильно радуется староста.

Тётя Авдотья — она почти бабушка на вид, потому что ей под восемьдесят. В Тридевятом дольше живут, чем в Изначальном мире, мне об этом уже рассказали. У неё десять детей, поэтому им много чего нужно. Вот трое скоро в школу пойдут, наверное, вместе с нами, потому что у них дар обнаружился. В школу ведовства только одарённые попадают, ну те, у кого способности. Но есть они не у всех, так что и другие школы существуют.

Мы залезаем в карету, которая нас отвезёт в столицу, на рынок. Как вспомню… Хотя мастеру-обережнику я бы памятник поставила — сильно он рисковал, мне помогая. Но воспоминания, конечно, так себе, хотя оно и понятно. Но я справлюсь, потому что мне ничто угрожать уже не может, а Гришка, если что, всех наизнанку вывернет, он мне обещал. И я ему верю, потому что это мой любимый.

Мне кажется, я становлюсь немного младше, но мамочка говорит, что это очень хорошо, поэтому я не пугаюсь. Неужели всё плохое закончилось и теперь можно просто жить? Правда, надо ещё разобраться, как это — просто жить… Но я точно смогу, немного времени нужно. Алёнка и Катя залезают нам с Гришей на колени, чтобы поделиться новостями своими детскими. Им это очень надо, и мы с ним понимаем наших младших.

Вот и тётя Авдотья подходит, вполне спокойно в карету залезая. Она здоровается с нами, а потом смотрит на младших и вдруг выдаёт им по петушку на палочке. Жёлто-красная сладость удивляет и Катю, и Алёнку, но они, поблагодарив, берут, сразу же отключившись от внешнего мира. А карета тем временем выкатывается уже за пределы деревни.

— Ты, Вера, тут ничего не знаешь, — замечает тётя Авдотья. — Поэтому сначала твоих оденем, а там и я по делам схожу, согласна?

— Спасибо, Авдотья, — улыбается мамочка.

Она очень хорошо себя в руках держит, я это вижу. Маме тоже непросто, потому что она в жизни почти ничего и не видела, только партизанский отряд, и всё. Откуда тогда у неё такая мудрость появилась? Я не знаю и не уверена даже, что мне нужно это знать. Есть мамочка, и хорошо. О том, что мамочке тоже мальчик нужен, потому что она молодая и ей может быть тоскливо, я себе думать запрещаю. Самое важное же, чтобы она была, а остальное приложится, как мама говорит.

И вот тут я вижу что-то странное — прямо на дороге кольцо огромное, к которому мы направляемся. Я рассматриваю его, но страха почему-то не ощущаю. Вопросительно посмотрев на тётю Авдотью, вижу её улыбку.

— То Кощеево кольцо, — не очень понятно объясняет она мне. — Свет наш Милалика Кощея упросила кольца такие сотворить, чтобы путь короче был.

— А что это значит? — я честно пытаюсь понять.

— Сейчас увидишь, — улыбается она мне.

Мне очень любопытно, поэтому я жду, но ничего не происходит — только местность вокруг кареты как-то очень быстро меняется, и неподалеку город появляется. Это удивительно, но, похоже, кольцо сокращает путь. Действительно, как в сказке, получается. Я некоторое время ещё очарована этим событием, а за окном кареты уже и столица видна.

Такое чувство, что это совсем другой город — на улицах улыбающиеся люди, весело играющие дети, девочки и мальчики ходят спокойно, без опаски. И я не вижу знака школы на одежде. У нас у всех был такой знак в виде колеса зубчатого. Нам-то врали, что это оберег, но я же помню такие «обереги» у евреев. Так вот, никого со знаком я не вижу, и это, наверное, что-то значит.

— А школьников в город не пускают? — спрашиваю я тётю Авдотью.

— Как не пускают? — удивляется она. — Вишь, Кикимора идёт, а с ней девочки? Вот они как раз из школы.

— Как из школы? — удивляюсь я.

И тут действительно есть чему удивляться! Улыбающиеся девочки моего возраста в ярких платьях, и даже мальчик один робко держит явно учительницу за руку, а та как-то очень тепло улыбается им. От этого зрелища я, кажется, плачу. Взгляд пеленой заволакивает, а Гришка меня сразу же обнимает, прижимая к себе.

— Любимая была здесь… До Милалики, — объясняет он тёте Авдотье, на что та охает и гладит меня по голове.

— Изменила давно всё Милалика, — произносит она мягким, тёплым таким голосом. — Перестали детей мучить, да и тюрьмой школа быть перестала.

— Я… — даже говорить не могу, комок в горле стоит, и плакать очень хочется.

Будто бы ожили Дашкины сказки: никого не бьют, все улыбаются, и страха я тоже не вижу. Мир вокруг не может быть тем Тридевятым, что я помню! Это какое-то совсем другое Тридевятое, сказочное, настоящее, где все помочь готовы и никто обидеть не хочет! Даже Яга совсем не старуха, а молодая женщина, сделавшая мне добро. Нечисть же! Не напакостила, а устроила так, что мне до восемнадцати вообще ничего не страшно… И плакательное настроение ушло, и вообще.

Я себе и не представляла, что подобное может быть на свете. Получается, что пришла Милалика, как в сказке, и действительно всё стало хорошо? Интересно, а Дашка тоже тут? Вот на неё я бы посмотрела, как она такую сказку воспримет. Надо будет в школе спросить, ну или у кого знающего… А пока карета останавливается у ничуть не изменившегося рынка. Вон и трактир, где нас княжна угощала, вот и… А где аптека?

Аптека, в которой нам хотели продать средства, чтобы помучиться посильнее, отсутствует, просто стена на её месте, и всё. Наверное, что-то случилось, или же я просто путаю. Могу же я путать? Наверное, могу, потому что никак же иначе не объяснить.

Я, пожалуй, уже готова в школу ходить — любопытство сильнее страха, поэтому, скорее всего, бояться не буду. Не забыть бы спросить, когда здесь в школу положено идти, потому что в прошлый раз мы прямо в ней жили и нас не спрашивали. И тут тётя Авдотья ставит нас всех в тупик.

— Ты платье дочке к балу не забудь, — говорит она мамочке, отчего мы удивляемся все.

— К какому балу? — тихо спрашиваю я, уже немного устав от новостей.

Оказывается, в Тридевятом не сразу в школу идут, а перед самым началом учебного года даётся бал. На балу можно потанцевать, чего я не умею, а потом уже и познакомиться со всеми. Царским бал зовётся, и идти на него обязательно надо. А как же на него идти, если я танцевать не умею?

Оказывается, по традиции девочек учит танцевать мама, но и тут у нас проблема: мама только вальс умеет, и не на балу, а на полянке. Получается, на балу я буду белой вороной. Меня эта новость заставляет плакать, но я держусь. Дома поплачу, потому что даже в сказке оказалась горчинка. Ладно, не побьют, и то хорошо, а взгляды я как-нибудь выдержу.

Об этом я думаю всё время, пока мы по рынку ходим, при этом стараюсь улыбаться и не показывать, как мне холодно внутри становится от этого. Наверное, я действительно устала, потому что не хочется ничего. Только Гришка на меня с тревогой поглядывает. Он всё чувствует, поэтому я стараюсь прогнать нехорошие мысли, чтобы он не расстраивался, но, видимо, у меня не очень получается, потому что я вдруг засыпаю.

— И как теперь узнать, на что она себя накрутила? — слышу я голос доктора Сергея, когда открываю глаза.

— Спроси, о чём думала, чего проще? — отвечает ему доктор Варя, качающая головой.

— Что случилось, доченька? — спрашивает мамочка, а Гришка просто прижимает меня к себе дрожащими руками и молчит.

— Я… бал же… а я танцевать… — всхлипываю я, пытаясь объяснить.

— Ох ты боже мой, — вздыхает лекарка. — Ты что же, думаешь, единственная танцевать не умеешь? Считаешь, никто об этом не подумал? Маруся, давай договоримся: сначала спрашиваешь, потом в обморок падаешь, согласна?

Я киваю. Мне очень стыдно, получается же, я себя сама до обморока накрутила, а Гришка опять нервничает, и мамочка с мокрыми глазами. Лекари переглядываются, а Варвара просто вздыхает, глядя на меня.

— Можем школу отложить, — предлагает она. — Дома посидишь, придёшь в себя, поверишь…

— Нет, я хочу… — качаю я головой. — Просто…

— Просто привыкла к тому, что будет плохо, — кивает мне лекарь Серёжа. — Тогда дам я тебе оберег. Как только внутри холодно станет, приложишь его к груди, понятно?

— Понятно, — соглашаюсь. — Я плохая девочка?

Как-то это очень жалобно прозвучало, но все вокруг сразу же начинают убеждать меня в том, что девочка я хорошая и так бывает. Ну бывает, значит, бывает. Не хочется школу пропускать почему-то, хотя доктор Варя говорит, что при всём волшебстве сердце у меня не справляется. Правда, отчего, я так и не понимаю.

С завтрашнего дня мне надо будет ездить в школу танцев в городе. Ну не только мне, ещё и Гришке, потому что мы неразделимы, и маме тоже, ей же хочется, вот и будет. А втроём не так страшно, вот я и не боюсь.

Я действительно будто меньше стала, отчего так, не знаю, но мамочка говорит, что если буду себе придумывать, то без сладкого останусь, а это ого-го какая угроза, просто очень страшная. Не хочу без сладкого оставаться, потому что тогда и Гришка тоже останется, а он-то в чём виноват? Любимый без меня не будет ничего делать, он сам так говорит, значит… Значит, надо быть послушной и прилежно учиться танцевать.

Ой! Для младших бельё продаётся, а для таких, как мы с Гришкой, уже на заказ шьётся. Отдельно стоящая лавка белошвеек заставляет что-то в душе сжиматься. Я задумываюсь о том, почему я так реагирую, и понимаю: трусы на заказ, значит, раздеваться придётся, чтобы обмерили, а я не хочу раздеваться, мне от этого почему-то страшно. Странно, утром же не было… Может, потому что перед чужими людьми?

— Доброго дня, — улыбается мне тётенька маминых годов. — Постой спокойно, пока оберег тебя измерит.

— Раздеваться надо, да? — кажется, я сейчас заплачу.

— Ну что ты, нет, конечно, — она улыбается ещё шире. — Всё оберег сделает, не беспокойся. И бояться не надо.

— Я не буду, — обещаю ей, очень удивившись.

Меня обнимает Гришка, успокаивая. А я медленно осознаю, что не только стала вроде бы младше, но и пугливой какой-то. Так дело не пойдёт, всё-таки я партизанка, надо держать себя в руках. Вот только не получается себя удержать. Не понимаю я происходящего, а вокруг все приветливые, улыбчивые, и тогда я решаю ещё один опыт проделать. Вижу аптеку, стоящую совсем не там, где я помню, и направляюсь к ней.

Что интересно, ни мамочка, ни Гриша меня ни о чём не спрашивают. Я же уверенно захожу внутрь, припоминая, что Лада спросила у аптекаря в тот, прошлый раз. Вспоминается не очень хорошо, но я стараюсь припомнить. Вот она входит, вот рассматривает что-то… а! Вспомнила! Но аптека отличается, конечно, и сильно…

— Желаете чего? — с улыбкой интересуется у меня старичок в одеянии, на халат похожем.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — информирую я его. — Что вы можете предложить?

— Предложить я могу вызвать лекарей, — вмиг становится серьёзным он. — Или можно сразу стражу, ибо поверхностная боль у детей может быть только в нарушении указа Милалики. Звать?

— Мама…. Гриша… — я обнимаю любимого, потому что слёзы прорываются наружу.

Аптекарь явно ничего не понимает, но ему объясняет мамочка, поглаживая рыдающую меня по голове. Она говорит ему что-то, чего я не слышу, но затем поит меня знакомым уже терпким отваром, от которого я успокаиваюсь. Всё такое необычное! Но аптекарь совершенно точно хочет меня защитить! Защитить, а не отравить! Сказка просто…

— Ты приходила в аптеку… в прошлый раз, — с пониманием произносит он. — И что тебе предложили?

— Ясенец и красаву обыкновенную, — отвечаю я, отчего у мамочки вдруг глаза делаются совершенно круглыми, а аптекарь кивает головой.

— Вот отчего ты плачешь, — вздыхает он. — Малышка, никто не мучает и не бьёт детей. Милалика исправила всю несправедливость в царстве, а кто отваживается всё же, тот очень сильно жалеет, понимаешь?

— Я головой понимаю, — отвечаю ему. — Голова понимает, а сердце…

— А сердцу трудно, — кивает он. — Попей-ка отвара дня три-четыре, — предлагает он мне, протягивая темную бутыль. — И полежи.

— А танцы? — удивляюсь я.

— А танцы не убегут, — улыбается пожилой аптекарь.

Всё-таки это какое-то другое Тридевятое. Здесь не стремятся мучить, не хотят делать больно, очень бережно относятся к детям, просто необъяснимо. Получается, Милалика чудо сотворила, ведь люди как-то резко для меня перестали быть злыми. Может, не все, но в большинстве своём люди перестали быть настолько злыми, перестали радоваться боли другого, особенно нашей…

Теперь я ещё больше жду школу, потому что я хочу это видеть! Я очень хочу узнать, как учитель Тридевятого может быть добрым…

Отлежавшись пару дней, я крепко-накрепко запоминаю: сначала надо спрашивать, а только потом пугаться. Ведь лишение сладостей — это похуже угрозы боли оказалось. Наверное, потому что я становлюсь младше, но раз все говорят, что всё в порядке, то пусть так и будет.

Мы с Гришей, с мамой и, конечно, с младшими — ни Катенька, ни Алёнушка одни оставаться не хотят — едем на уроки танцев. Гришка вполголоса уговаривает меня не пугаться учителя, мамочка смотрит с тревогой, а младшие просто обнимают меня. Но я уже верю в то, что больно не будет, поэтому довольно спокойно сижу. Хотя головой по сторонам кручу, конечно, но ничего враждебного не вижу.

Мы въезжаем в столицу. При этом карета будто сама знает, куда нам надо, и это самое любопытное. Печка-то была маршрутной, то есть по установленному маршруту бегала, а тут карета едет и точно привозит нас к высокому кирпичному зданию, в котором, судя по всему, нас будут учить. Я спокойно выхожу из кареты, держась за Гришкину руку, двери раскрываются, но я останавливаюсь. Просто замираю прямо на пороге, не в состоянии двинутся вперёд и не давая пройти другим, потому что надвигающийся на меня из глубины коридора мужчина очень похож на Аспида. Лица я не вижу, но походка, движения…

— Что такое? — интересуется мама, сразу же заталкивая младших в карету, а я даже сказать ничего не могу — меня ужасом накрывает.

А так похожий на Аспида человек останавливается, глядя на меня, и чувствую я себя так, как будто меня сейчас фрицы расстреляют. Становится очень страшно, но с места я сдвинуться не могу, а смотрю на него. Наконец ко мне возвращается дар речи, и первое, что я делаю, предупреждаю маму, но тут оказывается, что мы не одни…

— Беги, мамочка! — восклицаю я, не в силах оторвать взгляд от замершего… существа. — Беги скорей!

— Спокойно, — слышу я чей-то голос, но даже оглянуться не могу. — Никто никуда не бежит.

Мне кажется, я держу этого Аспида, или похожего на него. Просто держу, не руками, а как-то иначе, поэтому он подёргивается, но двинуться не в состоянии. Я не могу отвести взгляд, потому что тогда он сделает плохо мамочке и младшим, поэтому уже сознательно представляю, что держу его изо всех сил.

— Стража, — по-прежнему спокойно звучит тот же голос. — Всем оставаться на своих местах. Что случилось?

— Это Аспид, — отвечаю я ему. — Спасите мамочку!

— Сейчас всех спасём, — меня гладят по голове, а мимо проскальзывают какие-то тени. — Отпусти его, княжна.

— Я не знаю, как… — тихо отвечаю я.

— Просто закрой глаза, — советует мне кто-то неизвестный. — Взять! — жёстко приказывает он.

Я закрываю глаза, а в следующий момент чуть не падаю, но Гришка держит меня крепко, затем ещё и мамочка обнимает. Вокруг становится многолюдно, я это просто чувствую, мама помогает мне скорее выпить отвар, и я облегчённо плачу. Ужас прячется куда-то вглубь, но я знаю, что он ещё живёт во мне, а стражник, который со мной говорил, начинает расспрашивать, почему я решила, что это Аспид.

— У него жесты и походка такие же, — объясняю я. — А мамочка в партизанском отряде учила меня замечать такие вещи. И ещё взгляд, как у фрица.

— М-да… Убедительно, — кивает он мне. — Но его же дочка ещё когда прокляла.

— Это при мне было, — я сразу понимаю, о чём он говорит, — поэтому и узнала.

Стражник оказывается папой Лады. Он куда-то увозит похожего на Аспида, а я понимаю, что не хочу никаких танцев. В этот самый момент совсем рядом с нами останавливается белая с красным карета скорой колдомедицинской помощи. Я тихо плачу, просто не могу успокоиться, и всё.

— Да, не понос, так золотуха, — глубокомысленно заявляет доктор Сергей, когда мама ему коротко рассказывает, в чём дело. — Ну-ка, поехали с нами, карета ваша сама за нами поедет.

— Хорошо, — кивает мамочка, извлекая перепуганных младших из нашего транспорта.

Мы оказываемся в карете врачей, которая очень быстро с места берёт. Молчаливый Гриша обнимает меня, и тут доктор Варя что-то замечает. Она тяжело вздыхает, а затем скармливает моему любимому какое-то снадобье.

— Будешь так пугаться, — говорит она ему, — никакое сердце не выдержит. Понял меня?

— Понял, — хрипло говорит он. — Я больше не буду.

Карета едет, насколько я вижу, ко дворцу. Что это значит, я не понимаю, но и не задумываюсь, переживая произошедшее. Меня ещё немного потряхивает, но я постепенно успокаиваюсь, пытаясь понять, что сейчас будет. Спрашивать я почему-то опасаюсь, уж не знаю почему. Наверное, опять перепугалась, и полезли старые страхи.

Остановившаяся у самого дворца карета ответов не даёт, а жаль. Хочется, чтобы всё сразу было ясно и понятно, но такого, к сожалению, не бывает, поэтому я, кивнув, отправляюсь, куда мне пальцем показывают доктора. Ну не только я, ещё Гриша, конечно же, ну и мамочка с младшими. Мне очень интересно, что нас ждёт, при этом страха я совсем не испытываю.

— Вот вам и здрасте, — улыбается царица, встреченная нами почти у порога дворца. — Что стряслось?

— Княжна узнала учителя танцев, Величество, — отвечает ей незнакомый мне голос, на что Милалика кивает.

— И такое бывает, — задумчиво произносит она. — Ну что, пошли, гости дорогие.

Странно, но никакой язвительности в её голосе я не слышу. Царица удивлена, но действительно нам рада, что удивляет вдвойне. А ещё меня отпускает какое-то внутреннее напряжение, которое я, оказывается, испытывала. Вот сейчас, рядом с Милаликой, я совершенно уверена, что ничего страшного произойти не может. Царица видит, что со мной не всё хорошо, потому усаживает нас за стол и хлопает в ладоши. Через мгновение появляется и самовар, и чашки, и сладости. Хорошо быть царицей, никто без сладкого не оставит.

— Ну, кто таков узнанный княжной, мы, конечно, выясним, — произносит Милалика, одарив всех душистым чаем. — Однако вы приехали танцевать учиться, а не врагов всяких ловить. Поэтому у меня есть предложение…

От предложения царицы я на мгновение дар речи теряю, ведь она предлагает нам в учителя царевну целую! Я не понимаю почему, Гришка улыбается только, а Милалика объясняет мне.

— Ты так пугаться не будешь, — говорит она. — Талиту ни с кем не перепутаешь, а ей полезно будет.

И мне очень любопытно вдруг становится: что это за Талита такая, которую ни с кем не перепутаешь?

Милалика провожает нас в бальный зал и, оставив ждать тут, куда-то уходит. Если бы царица не сказала, что зал именно бальный, я бы не поняла. Никогда таких помещений не видела просто — большое пространство, в котором стены, кажется, сплошь из зеркал состоят. Зачем это сделано? Мамочка тоже чувствует себя не в своей тарелке, младшие сразу же принимаются носиться друг за дружкой, и только Гриша обнимает меня, даря уверенность в себе.

— Здравствуйте, — слышу я, оборачиваясь, но Гриша успевает первым, сразу же закрывая меня собой, поэтому вошедшую я не вижу. — Меня Талита зовут.

Я выглядываю из-за плеча любимого, чтобы сразу же понять, почему Талиту не перепутаешь ни с кем — у неё на голове кошачьи ушки! Настоящие, насколько я понимаю! Никогда такого не видела. А ещё она очень по-доброму улыбается, отчего мне совсем не страшно.

— Здравствуй, — отвечаю я, вспомнив правила вежливости в Тридевятом.

— Сейчас мы с вами будем танцевать, — предупреждает нас Талита.

И вдруг откуда ни возьмись в зал входит мужчина, а за ним ещё двое мальчиков тоже с ушками, но не кошачьими, а какими-то острыми, при этом очень подвижными. Я замираю, мамочка тоже не шевелится. Интересно, что происходит?

— Алексей станет парой Вере, — объясняет Талита, которая оказывается царевной, о чём говорит не замеченная мной сразу маленькая корона, угнездившаяся между её ушек. — А Льи и Аим — для малышек, согласны?

— Согласна… — шепчет мамочка, не отрывая взгляда от мужчины, скорей даже парня. И он тоже смотрит только на неё.

— Ой… Я сейчас! — царевна ойкает совсем как подросток и куда-то убегает.

А мама и Алексей будто и не видят ничего вокруг. Они медленно идут друг к другу, и кажется мне, что воздух вокруг них искрится. Мальчики с острыми ушками как-то моментально оказываются возле Кати и Алёнки, но пока не разговаривают, следя за нашими старшими, при это улыбаются очень радостно.

— Что это? — интересуется Катя. — Почему они так себя ведут?

— Нельзя им сейчас мешать, — произносит Льи, кажется, хотя как их различать, я и не знаю — близнецы же.

— Вот, бабушка, смотри! — Талита появляется так же внезапно, как исчезла, но уже не одна.

— И что я должна увидеть? — интересуется Милалика в ответ. — Ты как будто впервые единение видишь. Почему именно Лёшку выбрала в пары?

— Ну так Вере только он подходит… — начинает свой ответ царевна, но потом, видимо, что-то понимает, заканчивая совершенно девичьим, — ой.

— Вот тебе и «ой», — улыбается царица. — Так что немного танцев, а потом совет да любовь.

Она поворачивается и уходит, а я пытаюсь понять, о чём они говорили. За это время мама и Алексей доходят друг до друга, их руки встречаются, а губы, как я вижу, шевелятся. Только я не слышу, что они говорят. Но выглядят при этом очень красиво, а ещё у меня ощущение, словно их дымка какая-то окружает. Даже, наверное, не дымка, а что-то искристое.

— Талита, — негромко зову я царевну, — а почему их как будто облачко окружает?

— Это обряд душ, — совершенно непонятно отвечает она мне. — Погоди, ты его видишь?

— Ну да, — киваю я. — Возле мамочки больше белых звездочек, а возле Алексея синеньких. И облако ещё такое белое.

— Кикимору мне даже жалко, — ещё непонятнее произносит Талита, подойдя ближе и начиная объяснять мне.

О любви с первого взгляда я и раньше знала, ну что есть такая сказка, но вот в Тридевятом, оказывается, всё очень непросто. Здесь тоже есть любовь с первого взгляда, но из-за того, что мы в сказке, она сказочной получается. В Тридевятом её «истинной» называют. Это когда не просто любовь глазами, а душами, как-то так я Талиту понимаю. Вот то, что у мамочки и Алексея сразу началось единение душ — это необычно, а ещё необычнее, что я обряд увидела.

— Значит, у нас теперь будет папа? — интересуюсь я у царевны.

— Куда он денется, — улыбается она. — Эй, голубки, топайте в свои покои!

— Спасибо, тётя Талита, — отзывается Алексей, не отрывая взгляда от мамы. — Пойдём?

— Пойдём, — мамочка покрасневшая, значит, смущённая, но при этом она с тревогой оглядывается на нас.

— Иди, мамочка, — улыбаюсь я ей, — мы подождём тебя и… — мне не очень просто почему-то сразу произнести это слово, но Талита же сказала… — и папу тоже.

Мама ласково улыбается мне, а затем её уводит Алексей. Младшие стоят, открыв рот от удивления, но затем царевна вспоминает, для чего мы тут собрались. Она как-то включает очень нежную, какую-то зовущую музыку, начав кружиться по залу. Я наблюдаю за ней некоторое время, а потом вдруг обнаруживаю, что лечу.

Как-то само получается, что под нежные, буквально ласковые звуки, постепенно набирающие силу, Гриша кружит меня по залу, а я даже и понять ничего не успеваю, каким-то чудом переставляя ноги и, кажется, правильно. Но при этом чувство именно полёта не позволяет мне задуматься, а ощущение просто запредельного счастья заливает мой мир. Я вижу только Гришу, слышу уже торжествующую музыку, понимая теперь, что милый значит для меня. Ощущение настолько сильное, что я полностью теряюсь, с последними тактами совершенно волшебной музыки обнаруживая себя стоящей посреди бального зала в объятиях любимого.

— Что это? — едва отдышавшись, спрашиваю я.

— Это вальс, — объясняет мне Талита. — А сейчас мы с вами и другие танцы разучим.

Я оглядываюсь на младших — Катя и Алёнка стоят раскрасневшиеся, глазки у обеих сияют, они явно хотят продолжения. А мальчики… Хоть им лет по семь максимум, но у меня создаётся ощущение, что двое остроухих защищают моих младших, поэтому я широко, освобождённо улыбаюсь, кивнув сказочной царевне.

И вот тут начинается именно дрессировка — ножку туда, ручку сюда. Через полчаса мне хочется завыть, через час я уже действительно тихо вою, но Талита будто понимает и… Вновь звучит та волшебная музыка, устоять перед которой никак невозможно. Я просто забываю обо всём на свете: и о том, что устала, и что не получается — есть только Гришка, музыка и я. И крутящийся зал, плывущий, будто лодка по ночной реке.

— Вы большие молодцы, — улыбается Талита. — А теперь вы у нас отправитесь в свои комнаты, отдыхать.

— В какие «свои»? — не понимаю я, но царевна только вздыхает.

— Веру и Алексея друг от друга не оторвёшь, а к встрече с миром они дня три не готовы будут, — объясняет нам всем царевна. — Потому вы пока в гостевых покоях побудете, а как решат ваши родители, где им комфортно, так и поговорим, понятно?

— Понятно, — киваю я, поглядывая на младших.

Кате и Алёнке, по-моему, всё равно, где находиться, остроухие кавалеры их совершенно очаровали. Девочки совсем маленькие, но тем не менее увозить их отсюда совсем не хочется. Вот есть у меня внутреннее ощущение, что правильным это не будет.

Царевна оказывается права, поэтому мамочку мы видим только на третий день. При этом у меня создаётся ощущение, что нас с младшими уже приняли в большую царскую семью. Нас приглашают за общий стол, а Талита заботится, как о родных, отчего у меня глаза часто на мокром месте. Ощущения, как в партизанском отряде, в котором все были очень близки друг другу.

Мамочка смотрит на нас немножко виновато, но её Алексей сразу же садится рядом с нами, ну и мамочка тоже, потому что он же хочет познакомиться. Младшие смотрят на царевича с опаской, но затем успокаиваются, потому что он не зло смотрит.

— Давайте знакомиться, — предлагает нам Алексей. — Меня Алексей зовут, и я…

— Ты наш папа, — информирую я его, улыбнувшись.

Катя с Алёнкой переглядываются, кивают и залезают к нему на колени, сразу же засыпав ворохом вопросов. Мамочка облегчённо улыбается, а новый папа выглядит ошарашенным. Всё это происходит в общей гостиной, поэтому наблюдают многие. Я внимательно смотрю на Талиту, но она просто кивает, а вот пото-ом… Потом начинается примерка, подгонка нарядов, и танцы уже в нарядах. Платье тяжёлое — я не подниму, но почему-то, когда оно на мне, я и не чувствую его совсем, только заносит на поворотах.

— Всех взрослых, кто не родители Алексея, можно называть дядями и тётями, — инструктирует нас Милалика, — а то запутаемся. Добро пожаловать в семью.

И тут я вижу мамочку, которую обнимает какая-то тётя. В первый момент, увидев мамины слёзы, я хочу рвануться к ней, но царица меня останавливает, и я догадываюсь: у мамы своя мама появилась, ведь ей тоже нужно. Насколько я понимаю, мы теперь будем во дворце жить. Маму с Алексеем не разлучишь, его родители гладят мамочку, а младшие наши от остроухих не отлипают. Значит… Значит, получается, мы живём тут.

— Давайте решать, — наблюдая за тем, как мамочку нашу обнимают, произносит новый папа. — Где бы вам хотелось жить?

— Ну понятно же всё, — отвечаю я ему и поясняю ход моих рассуждений, на что Алексей кивает.

И вот тут до меня поздновато, но доходит: он нас спросил. Значит, для нового папы наше мнение определяющее? Прямо спрашиваю его об этом, и от ответа, кажется, замирают даже младшие. Доселе к нам только мамочка так относилась, поэтому сказанное им необычно. Ну, для нас необычно, а для царской семьи… Кажется, для них это норма? Разве так бывает?

Мама не сразу приходит в себя, но подтверждает, что согласна во дворце, если никому это не помешает. На это заявление царица реагирует, говоря, что маму в угол поставит, несмотря на возраст, а потом прогоняет всех собираться. Мы на бал поедем в царском поезде, так что пора уже собираться, пока дядя Серёжа, ну тот, который царь, гоняет стражу, потому что это занятие ему нравится, царь же.

Как-то я легко воспринимаю и существование царя, и отсутствие коммунистов. Наверное, это потому, что товарищ Ленин показал мне, что они ничем не лучше. Может быть, и по другой причине, но никакого отторжения у меня нет, что мне кажется правильным.

Мы послушно идём переодеваться, потому что всё утро, получается, были заняты семейными проблемами, а время уже поджимает. Опять я забыла о Дашке спросить, хотя времени много прошло, и если она тогда выжила, то сейчас, скорее всего, уже большая тётя. Всё равно хотелось бы встретиться, но это уже после бала. Всё-таки ответственное мероприятие, как говорил наш комиссар.

Спустя час мы наконец оказываемся в карете. Царский поезд длинный получается, потому что семья большая, а ещё стража, слуги, да и много кто, поэтому нас издали видать. Но я чувствую себя немного растерянной, потому что слишком много событий вокруг, и непонятно, чего ждать. Именно поэтому я прижимаюсь к надёжному, как скала, Гришке и прикрываю глаза.

Кареты едут, а мы сидим почти попарно, только младшие шушукаются, наверное, что-то замышляют. Хорошо, что мамочка нашла своё счастье, а глядя на то, как к ней отнеслись родители папы, я понимаю: нас стало больше и маме никогда теперь не будет грустно и одиноко, ведь она тоже человек и испытала очень многое на своём веку.

— Прибыли, — взглянув за окно, сообщает наш новый папа.

— Сейчас у меня Маруся испугается, — произносит Гришка. — Воспоминания у неё об этом месте так себе.

— А мы сделаем иначе, — предлагает Алексей. — Дочка закроет глаза, и я её перенесу, ты пока ещё не можешь.

— Ты как, согласишься? — интересуется любимый.

— Х-хорошо, — чуть запнувшись, отвечаю я, потому что страшно становится.

Паника, будто ждавшая своего часа, стремится сейчас выбраться наружу, чтобы овладеть мною. Несмотря на всю храбрость, в этом месте было очень страшно и жутко больно, и вот эта моя реакция от меня не зависит совершенно. Поэтому я послушно закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки и убедить, что ничего не происходит.

На папиных руках становится неожиданно очень спокойно, вся паника будто прячется, но глаза открывать я всё же опасаюсь. Только когда чувствую пол под ногами, тогда решаюсь. Я нахожусь в бальном зале, таком же, как во дворце, только народу вокруг очень много. Так много, что я уже готова испугаться. Гриша обнимает меня, и становится спокойнее, а царица в это время речь говорит.

— Прежде, чем мы начнем, — произносит Милалика, — я хочу представить вам ту, что спасла когда-то девочек, проданных в рабство. Пройдя через страдания, она вернулась, чтобы снова встать рядом с вами. Выйди ко мне, княжна Маруся.

Я вдруг смущаюсь, потому что на меня столько людей смотрит! С улыбкой смотрят, а кто-то с радостью. И я гляжу на них, узнавая… И будто вновь встаёт передо мной странная пещера, четыре почти сломленные девочки…

— Валя… — всхлипывает девочка.

— Вера… — едва слышно произносит другая.

— Веся… — почти неразборчиво звучит от третьей.

— Дана… — шепчет четвёртая.

Я плачу, глядя на улыбающихся подруг, избавленных мной, благодаря Грише, от страшной участи. Чуть поодаль я вижу улыбающуюся Ладу, а рядом с ней… Нет, не может быть! Это Дашка, вот точно! И она совсем такая же, как была. Не выдержав, я срываюсь с места, чтобы обнять её. Я же уже и не надеялась её живой встретить, а она вот. Улыбчивая, как все вокруг, живая моя подруга!

Я этот свой первый бал ещё долго вспоминать буду, хотя запомнился он мне только полётом, искристым чем-то в бокале и счастливыми лицами. Сколько ни пытаюсь вспомнить перед сном его, не выходит у меня. Ощущение счастья буквально заливает всё вокруг, а наутро нам в школу.

Младшие остаются во дворце, а вот нам с Гришей пора вставать. Проснувшись в радостном предвкушении, я бужу своего любимого, потому что нас ждёт первый класс. Кто знает, каким он будет, но теперь я уверена: нас не тронут, потому что иначе царь всех на барабан натянет. Дядя Серёжа нам с Гришей это сам сказал, а более крепкого слова я и представить себе не могу. Значит, нам пора в школу…

Царевна Александра, которая бабушка, уже ждёт нас за столом, как и мамочка с папочкой. Я понимаю, что как-то очень быстро его приняла, но это же правильно, ведь он настоящий папочка, добрый, внимательный, и любит нас так, что слов нет. Я очень хорошо чувствую это, да и младшие наши тоже.

— Дети, — обращается к нам бабушка, — вы проучитесь две недели, а затем мы вас на море вывезем.

— На море? — удивляюсь я. — А какое оно?

— Откуда ж ей знать, — как-то очень тяжело вздыхает мамочка, а потом гладит меня по голове. — Вот и увидишь, какое оно.

Увижу — значит увижу, незачем мне долго думать, потому что мамочке виднее. А вот то, что уроки только две недели — хорошо, пугает меня ещё немного школа. Наверное, это пройдёт не скоро, но я очень постараюсь, чтобы всё-таки прошло. Нечего уже пугаться. У меня есть защита, любимый рядом и обещание от самой царицы, что ничего плохого не случится.

Поэтому мы с Гришей сейчас собираемся, чтобы топать в сторону ожидающей нас кареты, а я раздумываю о младших. Катя и Алёнка совершенно не желают расставаться с остроухими своими друзьями, просто до истерики, но вот их родители проявляют неожиданное понимание. И когда мамочка пытается уложить горько плачущую Алёнку, на помощь приходит бабушка. Поэтому младшие спят, пока маленькие, в одной комнате, а как подрастут, будут у них рядом лежащие покои.

И вот именно это отношение ставит меня в тупик. Для взрослых, занятых людей желания и комфорт детей являются чем-то очень важным. Даже, можно сказать, первоочередным. Могла ли я раньше себе подобное представить?

— Поехали, а то опоздаем, — улыбается задумавшейся мне Гришка.

Я оглядываюсь, выплывая из своих дум. Оказывается, я прямо на выходе из дворца затормозила, погрузившись в свои мысли. Улыбнувшись, залезаю в карету, сразу же двинувшуюся знакомым маршрутом. Мне интересно, что сегодня будет и как день пройдёт, но мысли всё одолевают.

— О чём задумалась, родная? — интересуется Гриша.

— О младших, — признаюсь я. — Получается, что для взрослых важно мнение детей, понимаешь?

— Ну, учитывая, что сказка перестала быть страшной… — произносит мой любимый, — то это вполне логично.

— Не зря Дашка мне сказки о Милалике рассказывала, — прижимаюсь я к нему.

Если вспомнить, как мы мечтали у партизан о том времени, когда закончится война. Волшебными были наши мечты о том дне, когда придёт Победа и все фашисты умрут. Но вот Алёнка рассказала мне, что не всё случилось так радостно. И здесь мы с Дашкой мечтали о том, что будет, когда Милалика вернётся…

Но, наверное, здесь нам повезло больше, потому что Милалика вернулась и началась действительно сказка. Детей больше не бьют и не унижают. Для взрослых важно мнение ребёнка. Кормят, поят, заботятся… Разве это не сказка? Ой, я же об Аспиде узнать забыла!

— Гриша, ты не знаешь, что там с Аспидом? — интересуюсь я у любимого.

— Ну почему сразу не знаю, — улыбается он мне, явно копируя папу Алёшу. — Брат его это оказался. Аспида-то княжна наша прокляла, а вот о семье его Милалика забыла, но теперь вспомнила, ибо этой нечисти в Тридевятом уже места нет.

Я облегчённо вздыхаю. Не Аспид — и хорошо, а то, что всех отсюда убрали — и того лучше. Значит, бояться уже некого, нужно только учиться. Бабушка говорит, в школе много важного расскажут, особенно о том, почему в первый раз переходный мир такой страшный был, а во второй нет. Правда, второй переходный мир был подарком Смерти, ну, я так думаю. Но, тем не менее, очень интересно.

Мимо кареты проезжают уже хорошо знакомые печки, но теперь они страха не вызывают, наверное, оттого, что на них сидят улыбающиеся люди. Всё-таки, если подумать, правильно Емелька маршрутный транспорт сделал, удобно это, и щука, видимо, не возражала.

Показывается уже большой терем школы, но сейчас, как я знаю, часть его этажей просто заперты, они жилыми были, но не живёт там больше никто, поэтому можно не волноваться. Столовая никуда не делась, она теперь безопасная, потому что повара тоже на кол посадили, рядом с Марьей. От мысли о том, что возродиться мучительница не сможет, мне становится намного спокойнее на душе.

Вот карета останавливается, я делаю шаг наружу, уже без страха входя в терем школы. Наверх ведёт та же лестница. Кабинет первого класса не изменился, только его почистили от страха и убрали атрибуты… ну, те самые. Так ли давно я входила в этот класс, наблюдая ужас в глазах учениц?

Мы поднимаемся с Гришей по лестнице, а я вполголоса рассказываю ему изменения, которые вижу. Любимый обнимает меня, отчего я делаюсь смелой. Уже поднявшись на свой этаж, неожиданно встречаю Ладу.

— Не бойся ничего, — говорит она. — Мне вначале так страшно было, что едва добежать успела, но бояться уже нечего.

— Я знаю, — киваю ей, заметив и мальчика, будто в тени её стоящего. — Я постараюсь…

Лада обнимает меня, провожая до кабинета. Я сначала заглядываю туда очень осторожно, но, не почувствовав страха, уже и захожу. Мальчики и девочки, числом поболе десятка, спокойно сидят, переговариваясь, я же смотрю на них и улыбаюсь. Нет того ужаса в их глазах, как нет ни равнодушия, ни грусти. Они пришли учиться, и никто из учеников не боится, что будет больно.

Совсем не изменившийся класс сейчас будто выглядит более просторным и светлым, и вовсе не из-за солнца, заглядывающего в окна. Радостные улыбки девочек и мальчиков, коих примерно поровну, заставляют улыбаться в ответ. Улыбаться и понимать: всё позади. Чувство это неописуемое и очень радостное, хоть я и знаю, что страх ещё будет, но самое главное для меня сейчас — никто не боится.

Вошедший учитель с улыбкой смотрит, кажется, прямо на меня, но улыбка его очень добрая. Выглядит он обычно — штаны, пиджак с вышивкой; в его синих глазах я не вижу ни злобы, ни предвкушения, отчего робко улыбаюсь ему в ответ. Оживший на мгновение страх прячется обратно.

— Доброго утра, дети, — мягко произносит он. — Зовут меня Мефодий Игоревич, вас всех я знаю. Успокаиваемся и готовимся поговорить о мироустройстве.

— Не страшно? — спрашивает меня Гриша. Заботливый мой.

— Ни капельки, — улыбаюсь я, потому что действительно не страшно.

— Итак, — продолжает свою речь Мефодий Игоревич, когда стихают шепотки, — мы поговорим о мире Русь и царстве нашем Тридевятом, несмотря на то что оно единственное. Кто знает, почему царство и мир зовутся по-разному?

— Царство из сказок возникло, — отвечает ему совсем юная девочка лет восьми, наверное. — А Русь была всегда.

— Да, ты права, — кивает ей учитель, улыбнувшись. — Пришедшие сюда извне рождаются в Изначальных мирах, коих великое множество.

— Множество… — шепчу я, понимая, как мне Алёнку встретить повезло, ну и Гришу тоже, в отношении него кажется мне, что дело не в везении.

— Так как царство у нас волшебное, — продолжает Мефодий Игоревич свою речь, — то напрямую оно с изначальными мирами сообщаться не может, для того существуют миры переходные.

Перед нами появляется прямо в воздухе большой шар, на котором учитель показывает маленькие сегменты, по-моему, это так называется. Один такой сегмент — переходный мир. Но почему они такие маленькие? Или это просто из-за количества?

— Каждый из таких миров — плод воображения человека изначального мира, — объясняет учитель. — Но он небольшой, потому что захватывает только ту часть, куда приходит ребёнок, и быстро развеивается после его ухода. Но так было не всегда.

Голос Мефодия Игоревича становится грустным. Он рассказывает о том, какая роль была уготована переходным мирам до возвращения Милалики, что там делали с детьми, отчего приходили они в Тридевятое практически сломленными. Он приводит страшные, жуткие примеры, а затем поднимает взгляд на меня.

— Расскажи, княжна Маруся, каким был для тебя переходный мир… в первый раз, — негромко просит он меня.

Я киваю и начинаю свой рассказ. Мне приходится объяснять ещё, кто такие Вожди и почему их желание меня уничтожить оказалось для меня страшнее, чем что угодно. Учитель прерывает меня, объясняя, что, кроме физических страданий, бывают и моральные, а они в разы страшнее. Я сама от воспоминаний плачу уже, но я не одна — другие девочки понимают, о чём именно говорит учитель, именно это и бесценно, по-моему.

— Переходные миры отличаются от изначальных тем, что они описаны, и часто схематично, а вот тем, что происходит внутри них, пусть и подсознательно, управляет пошедший обычным путём человек, — продолжает Мефодий Игоревич. — Так сделал Кощей по просьбе Милалики. Все знают, что такое «обычный путь»?

— Через смерть и детство, — вздыхает давешняя очень юная девочка с пронзительными синими глазами и косой до пояса. — Получается, ничего плохого случиться не может…

— Поэтому сразу и мамочка, и сестрёнки… — шепчу я, не пытаясь унять слёзы.

— Всё позади, милая, — гладит меня по голове, как маленькую, Гриша.

— Лекари наши, — приводит примеры реакции на описанные миры учитель, — очень хорошо знали свою историю, поэтому сразу же заметили непорядок, грамотно его использовав. Царевна Милалика, вынужденная возвращаться в царство обычным путём, тоже об этом говорила, а вот девочка Катя, известная, как царевна Котёнок, не заметила описанности мира, ибо очень уж страшен он оказался. Иван да Марья тоже заметили непорядок, хотя и не обладали знаниями истории, и так у нас со многими.

Две девочки синхронно кивают, а я улыбаюсь тому, что всё позади. Мефодий Игоревич рассказывает о том, что переходные миры ограничены, но они уже не пытаются сломать и уничтожить, а лишь помогают освоиться ребёнку с новым телом в подсознательно комфортных для него условиях. Именно этот рассказ и демонстрирует — уже всё хорошо.

— Княжна Маруся сумела противостоять серьёзным врагам, — говорит учитель. — Оказавшись на вражьей стороне, она разрушила створ перехода, а затем, обнаружив других проданных девочек, провела обряд. В результате мир, что был похож на Русь, закрылся, в него теперь никто не может попасть извне.

— Как же она спаслась? — удивляется какой-то мальчик.

— В ярости своей боги мира убили её, — объясняет Мефодий Игоревич, — но полностью уничтожить не смогли, ибо не им она принадлежала, отчего оказалась княжна в изначальном мире, сумев попасть на Родину.

— Ого… — я буквально чувствую уважительные взгляды.

Тут я, наконец, понимаю, что за обряд был проведён и для чего он оказался нужен. Действительно, никого не убив, я закрыла врагов в их мире, где они теперь могут только беситься в собственной бессильной злобе и больше ничего сделать не в состоянии. И это, по-моему, большое счастье. Всех врагов убить в одиночку я бы не смогла, а как папа говорит, «вода дырочку найдёт». Но вот такой обряд исключает… всё исключает, что не может не радовать. Да!

Урок заканчивается, одноклассники, впрочем, не спешат расходиться. Им очень интересно послушать о том, как было до Милалики. Я не отказываю, рассказываю им, именно как было. Как было страшно, и больно, и жутко. Я понимаю теперь многое, поэтому описываю свои ощущения от первого урока — ужас в глазах одноклассниц, ярость Лады и… И конец для меня.

— Подруга моя, Дашка, — припоминаю я, — всё рассказывала сказы, и мы с ней мечтали о том, что будет, когда Милалика вернётся.

— Хоть что-нибудь сбылось? — интересуется одноклассник, чем-то на медвежонка похожий.

— Всё в точности сбылось, — улыбаюсь я. — Теперь здесь настоящая сказка, та, о которой мы мечтали с Дашкой.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивает он. — К Кикиморе идём?

— Идём, конечно, — хихикаю я.

Нам пора собираться на следующий урок, где нас ждёт ровно такой же класс с чёрными привычными партами, но уже добрыми учителями. Это просто невыразимое чудо — добрые, не стремящиеся ударить или унизить учителя. Они стали людьми, потому что, я верю в это всей душой, потому что пришла Милалика, как и мечталось нам…

Вошедшая в класс женщина уже привычно для нас по-доброму улыбается. Она одета в традиционные русские одежды, но не слишком богатые, то есть не блестит, что мне нравится. Урок этот у нас последний, а там и домой можно будет отправиться. Устала я от обилия информации, поэтому меня тянет в сон.

— Добрый день, — улыбается она нам. — Зовут меня Кикиморой Александровной, вести у вас я буду ведовство, ну и то, что с ним связано.

— А почему почти всех мальчиков забрали? — интересуется всё та же малышка, её Василисой, кстати, зовут.

— У мальчиков традиционно дар колдовства, — отвечает ей учительница. — Кроме тех, кто связан узами истинной любви. С ними всё обычно сложнее.

— Значит… — Василиса внимательно смотрит на нас, на что я киваю.

— Вы устали сегодня уже, — будто в задумчивости говорит Кикимора Александровна, — поэтому мы отправимся на экскурсию.

— Ура! — радуются мои одноклассники, а я пытаюсь унять опять непонятно отчего возникший страх.

Несмотря на усталость, мне очень интересно, как именно мы отправимся, но вопросов я не задаю, считая, что рано или поздно расскажут. И действительно, внизу нас ждёт удлинённая печь, от которой я вначале делаю шаг назад. Очень у меня неоднозначные воспоминания с ней связаны, потому и с первой реакцией справиться сложно. Но Гриша обнимает меня, отчего страх уходит. Не понимаю я этого страха. И вроде уверенность есть, и защищают нас, а он всё равно нет-нет, а вылезает, причём всегда неожиданно и часто необъяснимо.

На печку я всё-таки влезаю, но при этом прячу лицо в Гришиной рубашке, просто чтобы не вспоминать, а он меня обнимает, будто крыльями. Вот такое у меня ощущение, от него становится мне на душе очень спокойно. А печка куда-то едет, но мне уже не так интересно, куда именно, потому что Гриша рядом со мной, а всё остальное неважно.

— Да, Василиса, так они и выглядят, — слышу я голос Кикиморы Александровны.

— Аж светятся, — отвечает ей Василиса. — Чудо просто.

— Чудо и есть, — соглашается с ней учительница.

И я понимаю: Гриша действительно чудо моё волшебное. Самое огромное чудо моей жизни, ведь он отказался от очень многого, лишь бы быть со мной. А я… а на что я согласна ради него? Я знаю, что на всё, ведь он жизнь моя и свет мой…

— Спокойно слезаем и слушаем меня, — говорит Кикимора Александровна.

— А почему мы в лесу? — интересуется Василиса.

Я открываю глаза, отрываясь от Гриши, и правда, вокруг лес стоит, а печка наша на поляне большой обнаруживается. Но лес совсем не злой, а добрый какой-то, и мнится мне, он нам радуется. Привычно прислушиваюсь к лесу, но врага не чувствую, отчего тянет улыбаться.

— Потому что, ученица, — тяжело вздыхает учительница, — среди нас истинные из царской семьи, а у них традиция — делать мне неприятности с Ягой. Оттого и в лесу, что столицу заново строить никто не хочет…

— Ничего не поняла, — честно отвечает ей девочка.

Но Кикимора Александровна ничего на это не говорит. Она смотрит на нас с Гришей, тяжело вздыхает и начинает объяснять, что именно нужно сделать. Что она имеет в виду, я не очень хорошо понимаю, зато меня заинтересовывает выражение Гришкиного лица, он будто задумал хорошую шалость. Ну раз по попе не будет, то шалить, наверное, можно?

— Помнишь, что лекарь говорил? — на ухо спрашивает меня мой любимый, на что я киваю. — Пошли!

Кикимора Александровна подробно объясняет девочкам, как обращаться к Матери-природе, а Гришка меня осторожно отводит за спину учительницы, будто забывшей о нас, и кивает на одиноко стоящую берёзку. Я не возражаю, тем более что кажется мне, будто она грустит, отчего её просто хочется обнять.

Гриша смотрит на меня с такой любовью, что я просто подаюсь ему навстречу, словно и забыв, что между нами берёзка, и в тот же момент что-то ярко вспыхивает… Ну, или мне просто кажется, что вспыхивает. При этом у меня создаётся ощущение, будто огромная рука ласково гладит меня по голове, забирая весь мой страх. Я чувствую, как он уходит вслед за этой бесконечно ласковой рукой.

— Я, конечно, знала, что так будет, — сообщает мне голос Кикиморы Александровны, заставляя подпрыгнуть от неожиданности, — но вот что прямо так, не ожидала. Надеюсь, на этот раз мне Яга ничего не скажет.

Я замечаю, как изменился мой Гришка, и пугаюсь, сразу же бросаясь к нему. Любимый обнимает меня, закрывая от всего мира своими крыльями, отчего мне становится спокойнее. Теперь у Гриши есть крылья, они полупрозрачные, белые и очень мягкие.

— Тебя не заберут? — жалобно спрашиваю я его.

— Никто никого не заберёт, — отвечает мне не любимый, а внезапно оказавшаяся здесь же Яга, я её по голосу узнаю. — Он сменял суть свою на любовь, а крылья ему Мать-природа дала, дабы защитить мог зазнобу. Поняла меня, нет?

— Не заберут, — улыбается мне Гришка, а крылья его внезапно пропадают, как будто не было их.

— Правильно, — комментирует это действо легендарная наша нечисть. — Неча светить понапрасну. Кикимора!

— Я не виновата! — наша учительница сейчас себя как девчонка ведёт. — Ничего не делала, они сами всё решить успели, да и традиция в царской семье такая, сама знаешь! Не надо мне рога!

— Ладно, уговорила, — кивает Яга. — Этих двоих я домой сама доставлю, а ты развлекайся.

А я чувствую себя совершенно успокоенной, и усталость ещё куда-то делась, поэтому хочется прыгать и визжать, но это будет, судя по всему, не к месту, так что с визгом я погожу. Легендарная директор школы показывает нам с Гришей в сторону неведомо как появившейся здесь большущей, выше меня, ступы.

— Скажи, Яга, — интересуюсь я, — а Гриша летать сможет?

— Подрастёт — сможет, — отвечает мне Яга, — но низенько. Тебе, впрочем, хватит с головой. Пойдёмте, юные влюблённые…

Ступа оказывается действительно очень большой, но в ней есть скамейка, на которую я и опускаюсь вместе с Гришей, а Яга нам в это время рассказывает, почему Гришку никто у меня не заберёт. Любимый не стал духом, ему просто крылья подарили, и всё. Правда, крылья эти непростые, а вот насколько непростые, нам на уроках колдовства расскажут и пользоваться научат. Вот это меня радует ещё больше — что научат.

Ступа тем временем взлетает — это внутри совсем не чувствуется — и, насколько я понимаю, летит к нам домой. Надеюсь, нас за шалость ругать будут не сильно…

Странно, но совсем не наругали. Тётя Милалика сказала, что этого следовало ожидать, поэтому нас только накормили и спать уложили. Я-то уже на ходу засыпала, а Гриша просто удивлён был. Вот мы и уснули прямо до утра. Мне ничего не снилось, только проснулась я в коконе его крыльев.

Такое тёплое чувство: я открываю глаза, а у меня даже следов страха нет, зато очень тепло, и на душе тоже. Гриша смотрит на меня с такой любовью — просто слов нет, чтобы описать, что именно я вижу в его глазах. Потянувшись, обнимаю его и замираю в такой позе. Ни вставать, ни что-то делать совершенно не хочется, желание только одно — пусть так будет вечно.

— Встаём? — интересуется он.

— Не хочется, — признаюсь я. — Хочу только, чтобы ты и я вот так…

— Тогда не встаём, — улыбается мой Гришка. — Надо школу предупредить…

— Не надо вам школу предупреждать, — слышу я мамочкин голос. — Яга сказала, две недели чтобы вас не было, так что вставайте, на море поедем!

Ой… Интересно, а какое оно, море? Только рассказы слышала, но ни разу там не была. На Новый год мы в зимний сектор поедем, к Дедушке Морозу, но зиму я уже не раз видела, а вот каким будет море — это интересно. Младшие уже прыгают, а мне всё не хочется выползать из кокона крыльев моего любимого. Я такой успокоенной себя давно не чувствовала.

Внезапно ощущаю себя плывущей по воздуху. Открыв глаза, понимаю: Гриша меня руками и крыльями несёт куда-то, кажется, в ванну. Понимая, что всех задерживать нехорошо, я всё-таки прошу поставить меня на поверхность и отправляюсь мыться. Хочу так каждое утро просыпаться, потому что ощущение просто незабываемое.

— Дети, — обращается бабушка к нам за завтраком, — сейчас соберут кареты, и мы все отправимся на море. К младшим просьба — друг друга не топить, к старшим — подождать меня, я научу вас плавать. Всё поняли?

— Да-а-а-а-а! — тянут младшие.

Всё-таки странно — младшие мои сестрёнки без остроухих просто не встречаются, как и те без них. Разве что в уборную поодиночке ходят. Надо будет поговорить с Талитой о том, что это может означать. Просто дружба или…

Но сейчас нужно быстро съесть завтрак и усаживаться в карету. Наши вещи уже загружены, поэтому я не беспокоюсь. Купаться я и голышом могу, но против этого, скорее всего, бабушка возразит. В партизанском отряде совсем другое дело было, а здесь так, наверное, уже нельзя. Поэтому придётся слушаться… Но я не против слушаться, потому что просто счастлива.

На завтрак у нас каша молочная, причём младшие её чуть ли не всасывают, так им поскорее отправиться хочется. Я ем небыстро, пытаясь прийти в себя. Ощущение, что просто плыву на облачке, — столько счастья во мне плещется. Но завтрак заканчивается, и нас быстро запихивают по каретам — старших и нас с Гришкой в одну, младших — в другую, чтобы могли резвиться в дороге. Мы начинаем движение, и тут я вижу ещё три пристроившиеся к нам кареты.

— А кто это? — удивлённо интересуюсь я у взрослых.

— Стража это, внученька, — с улыбкой отвечает бабушка. — Бабушка распорядилась, ну ещё и слуги нам в помощь.

— А зачем стража? — не понимаю я.

— А это уже дедушка виноват, — хихикает она. — Очень дети у нас персоны важные, потому и защищают их, как царей, понимаешь?

Я киваю, но просто замираю, раздумывая над сказанным. Дети важные. Могла ли я подумать во времена Марьи, что кто-то так скажет? Тогда же дети были исключительно для непонятной жестокости, а вот пришла Милалика, и стали они — то есть мы — важнее всего. Непредставимо просто… Интересно, а как это происходило? Вот бы хоть одним глазком увидеть, как менялось царство. Жалко, что это невозможно…

Карета приближается к уже знакомому кольцу, за которым точно окажется море, потому что они, эти кольца, так устроены. Не надо весь день в карете трястись, а просто хлоп, и всё. Всё-таки мы в сказке живём, а не в ожившем кошмаре прошлого. Вот как… Почему обо всём этом только Милалика подумала? Получается, только ей дело до детей было?

Вот и кольцо, которое я почти не замечаю, погрузившись в свои размышления. Как так могло статься, что только одной-единственной царевне было дело до детей, а все остальные куда смотрели? Или… Или им нравилось? Хотя, вспоминая то, что было, я не могу сказать, что вот прямо сильно нравилось. Однако что мы можем знать о том времени, что я ухватила лишь краем глаза?

— Смотри, Маруся, видишь синюю полосу? — показывает мне мамочка, заставляя выплыть из своих мыслей. — Вот это и есть море.

На горизонте действительно видна синяя полоса, становящаяся всё шире. Этот вид захватывает всё моё внимание, и я совершенно отвлекаюсь от того, о чём думала. Сейчас-то сказка вокруг нас точно добрая. Значит, размышления можно и на потом оставить.

Спустя некоторое время кареты останавливаются, позволяя нам вдохнуть чуть горьковатый необычный воздух. Оказывается, так пахнет море… И тут я слышу шипение, а мамочка рассказывает мне и о волнах, и о том, что эту воду пить нельзя, а также предупреждает, что нужно будет осторожно в воду заходить. Бабушка же очень сильно удивляется, но сначала загоняет нас всех переодеваться в купальные костюмы.

— Вера, Маруся никогда не была на море? — интересуется бабушка у мамочки.

— Некогда ей было, — вздыхает в ответ мама. — Она сиротой осталась, там с этим не так просто, ну а потом война, какое уж тут море. Вот так и вышло.

— Мы всё сделаем для того, чтобы она была счастлива, — замечает папа. — Маруся поболе всех заслужила.

— Все заслужили, папочка, — улыбаюсь ему я, выходя уже переодетой.

Нас начинают учить плавать, хотя мне больше нравится просто лежать на воде. Рядом с Гришкой, конечно, но лежать и смотреть в синее небо. Смотреть и знать, что оттуда никогда не посыплются бомбы. Так бабушка сказала. Ну, что никто извне приблизиться не сможет, а почему так — не объяснила. Говорит, в школе Яга покажет. Вот и подождём школу, а пока у нас есть две недели, чтобы покувыркаться, ну и младшие мои носятся со счастливом визгом. Я смотрю на них и радуюсь, потому что они точно заслужили это своё детское искреннее счастье.

Целых две недели солёной воды, семейного тепла, счастья младших. Всё это заставляет меня отпускать прошлое. Не забывать, а отпускать, чтобы не думать о нём больше. Мне кажется даже, будто что-то тёмное больше не держит мою душу, отчего становится светлее вокруг.

В школу возвращаюсь я уже совсем успокоенной и готовой учиться, ведь нам надо ещё очень многое узнать. Одноклассники радостно встречают нас с Гришей, готовым меня защитить от чего угодно. Но уже не надо защищать, я это совершенно точно знаю, ведь всё плохое закончилось, я в этом абсолютно уверена.

Вошедшая в класс учительница привлекает моё внимание. Она невысокая, волосы её цвета спелой пшеницы, а в глазах будто отражается небо. Учительница улыбается, будто распространяя тепло вокруг себя. Ей в ответ тоже хочется улыбнуться, что я и делаю. Да что я! Обернувшись назад, я вижу, как улыбаются все.

— Имя мне Берегиня Власьевна, — негромко произносит она. — Я буду вам рассказывать о травах, снадобьях и отварах. Что когда собирается, зачем варится и кому нужно. Всё ли понятно?

— Понятно, — киваю я. — А варить мы тоже будем?

— Несложные отвары будете, — обнадёживает она меня. — И начнём мы с вами с трав, что входят в успокоительный отвар.

Очень урок оказывается полезным. Берегиня Власьевна долго и подробно рассказывает о каждой травке, от мяты до валерианы, когда и как их надо собирать, а затем как сушить, чтобы приготовить отвар. И так интересно всё! Вот я и стараюсь запомнить, потому что мы не записываем — оно как-то само запоминается почти у всех.

После урока мы с Гришей идём в сторону столовой — червячка заморить, и тут я слышу всхлипы. Потянув за собой ничего не услышавшего Гришу, я захожу за угол, чтобы увидеть… Василису. Девочка сидит в тёмном углу, вся сжавшись, и тихо плачет. Она кусает себе губу, но слёзы текут из её глаз. Я же не понимаю, отчего она так плачет, как по мёртвому близкому, поэтому тянусь обнять её, а вокруг нас в тот же миг смыкаются Гришины крылья.

— Что случилось? — спрашиваю я Василису, потому что такой плач я знаю — это не обида, это действительное горе. — Расскажи нам, пожалуйста.

Во время войны я многое видела и ещё больше слышала, но чтобы так… Мама Василисы в сердцах сказала той: «Лучше бы тебя не было». Это мне удаётся выяснить спустя полчаса расспросов, потому что говорить девочка не способна. Должно быть, крепилась весь урок, а затем просто не выдержала. Гришины крылья успокаивают её, а я раздумываю о том, что делать.

— Знаешь, — я просто не вижу другого выхода, — после школы пойдёшь со мной. Если твоя мама не хочет тебя видеть, то мой папа разберётся, как горюшку помочь.

Я немного уже знаю о проклятьях, понимая, если её мама так от души сказала, то Василисушка в страшной опасности. И не успокаивается никак, плачет и плачет, как легендарная Несмеяна. А ещё я не вижу оберега у неё на шее, а ведь у всех же должен быть. И вот это для меня самое неприятное, поэтому я берусь за свой, взывая к нему. Мне очень нужна сейчас помощь, пожалуйста, лекари, услышьте меня.

— А где твой оберег? — интересуется Гришка, заметив то же, что и я.

— Мамка… — шепчет совсем ещё малышка.

И вот это мне кажется самым важным. Неужели её мать захотела ребёнка уморить? Да за это и кола будет мало! Да как она вообще посмела! Я пытаюсь успокоить никак не успокаивающуюся Василису, а вдали нарастает рёв недовольного зверя. Знать, спешат на помощь лекари. Но и с девочкой что-то странное происходит: она будто в размерах уменьшается.

Лекари уже бегут, я вижу лицо доктора Сергея, когда мне в голову приходит, на первый взгляд, странная мысль. Несколько мгновений я пытаюсь её прогнать, но затем выкладываю её Гришке.

— Гриш, — медленно произношу я. — Представь, что на её месте я.

И в этот миг крылья его начинают просто сиять, да так, что больно глазам. Я ничего не вижу, останавливаются и лекари, ошарашенно глядя на нас. Плач сменяется хныканьем, становясь тише и тише, а я не понимаю, что происходит. Вскоре сияние крыльев угасает, и я наконец могу увидеть, что сталось с Василисой.

— А где Василиса? — поражённо интересуюсь я.

— Стоп, не двигаться! — жёстко приказывает мне лекарь.

Там, где только что была девочка, лежит кукла. Очень простая кукла, из тряпок сделанная. Доктор Варя машет руками, затем хмурится, достаёт какой-то камень и смотрит через него на куклу. Гриша в это время обнимает меня руками, спрятав крылья. Он тоже очень удивлён, но пока молчит.

— Подменыш, Серёжа, — вздыхает доктор Варя. — Крылья её деактивировали. Но в связи с этим вопрос: где настоящая девочка?

— Стражу звать надо, — предлагает лекарь Серёжа. — И тёзку моего известить, ведь лет двадцать не было подменышей.

— Дети топают на свои уроки, — строго говорит мне лекарка, — а взрослые дяди и тёти во всём разберутся. Договорились?

— Договорились, — киваем мы с Гришей, желая всё-таки дойти до столовой и перекусить. После у нас сегодня планируется какая-то экскурсия, потому надо подкрепиться.

Что такое «подменыш», мы не знаем, но само слово говорит о том, что перед нами не Василиса была. Желания плакать у меня нет, и вообще я как-то очень спокойно принимаю произошедшее, будто ничего и не случилось, хотя должна быть точно какая-то трагедия, скорее всего. Задумавшись об этом, я внезапно обнаруживаю, что Гриша меня крыльями обнимает. Получается, я потому не нервничаю, что любимый меня успокаивает?

— Надо будет спросить о свойствах твоих крыльев, — сообщаю я ему. — Я ведь совсем не нервничаю, а должна бы…

— Из-за Василисы? — кивает он. — Взрослые разберутся, а нам учиться надо. Вот как разберутся, так и узнаем, в чём дело.

У нас, конечно, сказка, но даже в самой лучшей сказке могут быть не совсем хорошие люди, а чтобы разбираться с не совсем хорошими, существует милиция… Ну, в Тридевятом — стража. Вот пусть стража этим займётся, а прыгать в каждый бой неправильно. Мне ещё в сорок первом это товарищ комиссар объяснил: можно погибнуть в бою, но мы партизаны, и нас и так немного. Для нас важнее, чтобы фашисты за свой Рейх погибали. Именно поэтому я считаю правильным не пытаться самой найти ответы на все вопросы, а страже за это деньги платят.

Столовая, кстати, очень сильно изменилась. Круглые столики на двоих-троих, на которых обед возникает сам собой, и у каждого он свой. Мне Яга рассказала: специальный оберег знает, что кому полезно, поэтому и обед не повторяется почти никогда, отчего его приятнее есть. Ну и вкусный тут обед очень.

— Приятного аппетита, — улыбаюсь я Гришке.

— Приятного аппетита, — отвечает он мне.

Всё, «когда я ем, я глух и нем». Поесть надо быстро, чтобы не пропустить начало экскурсии, а то обидно будет.

Экскурсия оказывается полётом в ступе Яги. Она забирает не всех, а только тех, кто родился не в Тридевятом. Что же нам покажут? Усадив всех на скамейку, Яга внимательно оглядывает нас, чему-то улыбаясь.

— Люблю я эту экскурсию, — произносит она. — Очень у вас удивлённые лица, получается, а если лётчики, то и вообще…

— А куда мы полетим? — интересуюсь я, глядя в маленькое окошко на то, как удаляется земля.

— А вот увидишь, — хихикает легендарная. — Все знают, что Русь — мир необыкновенный?

Это мы уже знаем, нам Мефодий Игоревич о мире рассказывал. Для меня тот факт, что Русь совсем не шар, как планеты, не играет никакой роли, потому что я не пилот, и не астронавт. Всё Тридевятое царство — это и есть мир Русь, к нам нет возможности прийти из других миров, поэтому захватчикам не светит, да и не дружим мы ни с кем. Хватит, надружились уже так, что последствия до сих пор расхлёбываем. Я принимаю это всё как факт, только иногда побаиваюсь неба ещё, потому что память же…

— Ну-ка, давайте по одному на лесенку ступайте, — предлагает нам Яга через некоторое время.

Ну девочки и мальчики поднимаются, а потом возвращаются с большими круглыми глазами. Удивляются, значит. Но нам с Гришей нужно только вместе, потому что мы друг без друга не любим оставаться. Хотя в туалет порознь ходим, но одно дело уборная, а совсем другое, когда так. Я без него пугаюсь, да и милому моему не сильно сладко.

Ступив на лесенку, я поднимаюсь на самый верх, сразу же во что-то головой упершись. Чуть присев, поднимаю взгляд и вижу: небо надо мной. Потянувшись рукой, натыкаюсь на преграду, начав ощупывать её. Такое ощущение, что это и есть небо, но оно же глубокое, синее, чуть в стороне и Солнце виднеется, но не слепит. Что это? Как это?

— Слышала, говорит народ «небесная твердь»? — раздаётся совсем рядом голос Яги.

— Да, — киваю я, оглянувшись на щупающего преграду Гришку. У него немного растерянная улыбка на лице. — Но я думала, это просто такое выражение…

— Вот тебе это выражение, — хихикает легендарная. — Знакомься — небесная твердь.

— Значит… Если это твердь… — я пытаюсь сформулировать, но мне помогает любимый.

— Не будет захватчиков, — тихо произносит он, а меня заполняет понимание, сменившееся счастьем.

Если это твердь, то неоткуда прилететь фашистам, не будут падать бомбы, и никакой новый захватчик не будет убивать детей! Мы… мы в безопасности. Именно это осознание заставляет меня тихо плакать, пока Гриша спускает меня вниз. Да, я понимаю, зачем нам это показали. В этот момент я полностью осознаю нашу защищённость от подлого врага. А отсутствие Посольского Приказа, как и других Приказов, меня только радует.

Милалика сильно сократила дармоедов, правда, как ей это удалось, я не знаю пока, но, думаю, нам расскажут на уроках истории, а сейчас я чувствую себя полностью, совершенно успокоенной. И вот в таком настроении я выхожу из ступы, внезапно обнаружив себя у дворца.

— Спасибо, Яга! — сердечно благодарю я легендарную. — За всё тебе низкий поклон.

— Иди с миром, Маруся, — улыбается она.

Мы бежим домой, чтобы поделиться с родными. Мне нужно мамочке рассказать о твёрдом небе, о том, что не будет ни бомб, ни снарядов, ни врагов! Не будет страшных лагерей, запуганных детей, потому что у нас есть Милалика. Царица наша… Не зря её любит народ, ведь она стала символом Тридевятому и кому, как не мне, помнящей, как было без неё, понимать это?

Но добежав до гостиной, я вдруг вижу на руках мамы в окружении сестричек и их мальчиков малышку. Совсем маленькая девочка, может, годик ей, разглядывает окружающих большими круглыми глазами. В первый момент я и не вспоминаю о Василисе, поэтому подбегаю, чтобы спросить.

— А, Маруся! — видит меня мамочка. — Здравствуй, родная, с сестрёнкой познакомься.

— А кто это? Откуда? — интересуюсь я.

— Стража принесла, — начинает с конца мамочка. — Василисушкой зовут маленькую прелесть. Злые люди из неё силы выкачивали, чтобы молодеть.

— Так чёрное колдовство же? — удивляюсь я. — Как же тогда?

Чёрное колдовство в Тридевятом под запретом, это нам Яга рассказала, ну и о том, что она его чувствует, да и рамки обережные, везде стоящие, тоже почуять должны были. Тогда как так вышло? Мамочка пожимает плечами, потому что не знает. Я понимаю: надо папу спросить, ведь папа же всегда всё знает, но он сейчас отсутствует, потому что Второй Предел инспектирует. Впрочем, до вечера я могу и подождать.

Странно это на самом деле, подменыша мы только с помощью крыльев Гришиных нашли, а рамки на неё совсем никак не реагировали. Должны же были, если это чёрное колдовство? А что, если колдовство не было чёрным? С этой мыслью я хватаю Гришу за руку и почти бегу в сторону рабочего кабинета Милалики, потому что поделиться мне надо прямо сейчас!

Пробежав по коридору, я поворачиваю направо и решительно вхожу в царёв кабинет. Тётя Милалика в это время слушает чей-то доклад, но, увидев меня, жестом останавливает высокого мужчину в форме стражи, развернувшись в мою сторону. Именно этот жест, показывающий, что я важнее всего, заставляет меня запнуться.

— Что случилось, Маруся? — интересуется царица.

— Я подумала, а что, если подменыша делали не чёрным колдовством, а шуточным? — интересуюсь я. — Ведь образ куклы можно же любой задать, а на шутки рамки не реагируют.

— Вот, Изяслав, видишь? — говорит стражнику тётя Милалика. — Подробностей не знает княжна, а вывод сходу правильный сделала.

— Так княжна же, — хмыкает он, как будто это всё объясняет. — Царёва семья особенная.

— Да, Маруся, — вздыхает царица. — Не было тут чёрного колдовства, а лишь оберег, дающий способность поделиться силами с раненым воином. Никто не предполагал, что дитя будут мучить ради добровольного согласия. А маленькой Василисе не давали есть, пока она не согласилась. Но и сил утянули много, потому Яга вернула почти ушедшую девочку годовалой.

— Спасибо, Милалика! — от души благодарю я её и снова убегаю.

Вот теперь всё становится на свои места — и возраст, и тот факт, что не почуял никто чёрного колдовства. Не было никакого такого колдовства, а была очень нехорошая тётя, что, судя по мареву, из окна видному, сейчас кол обживает. В царстве нашем детей защищают, потому отрок не может казнь увидеть. Я тоже пока ещё ребёнок, хоть и видала на своём веку многое, но вместо тела на колу вижу только марево. Ибо сказала Милалика: незачем детям такие ужасы видеть.

Вошедшая в класс учительница мне хорошо знакома, потому что она царевна. Её зовут Милицей, она… кажется, внучка царевны Алёны. Тут ещё поди разберись, потому что у Милаликиных детей много внуков, а ещё приходят так, как мамочка, в общем, сложно. Милица очень хорошая, как все царевны, она ласково нам улыбается. Поэтому её никто не боится. Школа, по сравнению с первым разом, стала действительно волшебной, потому что не страшно.

— В прошлый раз мы с вами говорили об эпохе Лжи, — напоминает она нам. — Её в народе называют Домилаличьем. А кто мне скажет, почему именно так? Варвара?

— Ой… на-наверное… — я вижу, что девочка не помнит, или просто привычно пугается, а Милица подходит к ней и протягивает… Петушка на палочке!

Вареньку привела Велеслава, девочка казалась очень запуганной, хотя в её Изначальном мире не было войны уже. Она просто оказалась всеми ненавидимой в школе. Родители её умерли, ну мама, потому что папу она и не знает. Мама умирала от болезни на руках Вари, а в школе девочку били одноклассницы и издевались над нею, потому она и умерла… До сих пор всего боится, но Милица просто одаривает петушком и гладит девочку, хотя ей бы дома посидеть, по-моему. Не потому, что больная, а потому что страшно ей ещё.

— Домилаличье, — говорю я, чтобы отвлечь Варю, — это потому, что до возвращения тёти Милалики. Тогда было очень страшно и… больно. А она вернулась, и теперь никому не больно.

Я встаю со своего места, подхожу ко всхлипывающей Варе, она удивлённо смотрит на петушка, и обнимаю её. От этого жеста она замирает, а я просто не понимаю, за что малышку послали в школу. Варя старше меня теперешней годами, но ведёт себя, как очень маленькая.

— Тётя Милица, — обращаюсь я к учительнице. — За что Вареньку в школу послали? У неё новая мама без понятия?

— Не знаю, — качает головой наша учительница.

— Позовите тётю Талиту, пожалуйста, — прошу я, на что тётя Милица кивает.

Тётя Талита занимается детьми, всеми детьми Тридевятого, она устраняет несправедливость и смотрит, чтобы попу не били.

— Не надо, — просит меня Варя. — Мамочка расстроится…

Вот это уже сигнал, как говорит тётя Талита. Я понимаю, что происходит, сколько я таких видела… Одноклассница моя приняла маму всей душой и пытается защитить её от забот и тревог, при этом делая плохо себе. Милица кивает, отойдя к столу, где у неё блюдечко лежит, а всё понявший Гриша просто обнимает нас своими ставшими уже легендой крыльями.

Не проходит и пяти минут, как в класс вбегает женщина. На её лице тревога, она сразу же бросается к Варе, беря на руки великоватую и тяжеловатую для этого девочку, но одноклассница наша смотрит на свою новую маму с такой любовью, что без слёз даже смотреть невозможно.

— Варенька, маленькая, родная моя, — женщина зацеловывает Варино лицо. — Отчего ж ты не сказала, что тебе так тяжело? Хорошая моя!

— Она тебя защищает от тревог, — говорит Милица.

— Ничего нет важнее тебя, доченька, — произносит новая мама нашей одноклассницы. — Только ты важна, понимаешь?

Варя плачет, просто в голос плачет, а мы все смотрим на это. Не в первый раз я вижу такое, но каждый раз осознаю: какое счастье, что у нас есть Милалика! Как без неё плохо было…

Одноклассницу нашу уносят домой, а я опять сажусь на своё место, утирая слёзы. Подруги наши, одноклассницы, часть из которых прошла ровно через то же, реагируют так же, потому что обретение мамы — это большое чудо, и сироты осознают этот факт лучше кого бы то ни было.

— Можно, я скажу? — интересуюсь я у царевны.

— Говори, Маруся, — улыбается она мне.

А я начинаю рассказывать о том, как было страшно, когда не было Милалики, каким зверем казалась Марья, как плакала Дашка. Я описываю мой первый день в школе, выход в город и вижу, как у девочек глаза наполняются слезами, а мальчики сжимают кулаки. Я говорю о том, что именно мальчиков мы не видели, а тех, что видели — не знать бы и вовсе. Но тут меня прерывает Милица.

— С мальчиками всё сложно, — объясняет она. — Большинство убивали переходные миры, а те, что прорывались, были готовы на что угодно. Поэтому из них делали палачей.

— Поэтому у нас не было их? — понимаю я. — Но как тогда…

— Милалика справилась, — улыбается царевна. — Спасибо тебе, Маруся, за рассказ. А мы поговорим о том, как стало возможным открыть тот самый переход, что ты уничтожила.

Ой, это действительно очень интересно. Я слушаю очень внимательно, потому что помню, как закрыла его. Гриша кивает, чему-то улыбаясь, хотя мне понятно, чему именно, ведь он мне рассказал тогда, как закрыть переход. Так вот, оказывается, опять во всём виновата Марья, но не только она. Некая, мне ранее неизвестная мавка Ируся очень хотела вечной молодости, поэтому она нашла путь к нечисти на той стороне. А вот почему Кощей на это не отреагировал… Ответ очень простой — его всё это не интересовало.

Получается, изначально всё было на уровне нечисти. Яга оказалась запертой за своими стенами, да ещё и не желала она вмешиваться в дела людские, а Кощей и более того — по другим мирам ходил, а на свой особо и не смотрел. Значит, если бы не Гриша, то всё у нечисти иномирной и вышло бы. Но тут появился мой любимый, желавший отнюдь не мир спасать, а помочь той, без которой не видел жизни. И теперь у нас новый мир только потому, что вернулась царевна, исправившая всё, да нечисть уговорившая.

История вообще очень интересный предмет. Уроки объясняют нам, почему всё случилось именно так, а не иначе. Вот если бы басурмане Милалику не убили, то неизвестно, что случилось бы, потому что вернулась она не самой доброй, с истинным женихом своим и зело опытная. В Изначальном мире Милалика, по семейным преданиям, хитрых всяких ловила и на кол сажала. Ну или ещё куда сажала, хотя, зная Милалику, вариантов немного.

А кроме истории у нас есть ещё много всяких предметов: и арифметика, и наука о воде, и наука о ветре, потому что это разные стихии и знать их надобно подробно. А вот ещё, что интересно. Когда пугаются, али забывают чего, сразу же петушка получают от учителя. Так было заведено давным-давно, и почему-то никто не хочет притворяться за петушка, но тепло становится невыразимо. Хорошая у нас школа.

В Тридевятом нет смены времён года, поэтому у нас всегда лето. Для того, чтобы поиграть в снегу, есть зимний сектор, куда мы сегодня отправляемся, потому что Новый Год на носу. А Новый Год должен быть праздником! Я вспоминаю тот праздник, что устроили нам, партизанским детям, взрослые зимой сорок первого, и хочу снова почувствовать атмосферу радости.

— Все собрались? — интересуется бабушка.

Бабушка у нас главная, получается. Она заботится обо всех, включая маму, которой иногда, кажется, просто хочется побыть девочкой. Папа тоже не возражает против бабушкиного командования, поэтому споров у нас не бывает. А сейчас нам надо собираться, потому что шубка для меня, для Гришки, а у младших комбинезоны, у всех младших, потому что им же хочется прыгать и валяться в снегу, а болеть — совсем плохая мысль.

Все наши вещи уже сложены, младшие большой толпой набились в карету, мы с Гришей и родителями в свою, ну и вся семья, огромная наша просто, залезает в кареты, чтобы мы могли отправиться. Новый Год — семейный праздник, и мы его будем встречать всей нашей огромной семьёй. Можно сказать, вся столица отправляется, дети уж совершенно точно, потому что так наша царица говорит.

Так что все уже расселись, и длиннющий поезд из карет отправляется. Впрочем, мне не так интересно, какой огромной толпой мы едем, я зиму предвкушаю. Играть в снежки, снеговика делать без опаски демаскировать лагерь, кататься на санках и, может быть, даже на коньках. Почему-то в памяти моей только военная зима, как будто не было жизни до неё.

— Мамочка, а помнишь сорок первый? — тихо спрашиваю я почти задремавшую маму и вмиг оказываюсь в её объятиях.

— Война была тогда, — объясняет она бабушке. — Страшная война, мы были партизанами, вот ребята и сделали детям праздник. Представь только, мама: вокруг ходит враг, только и желающий нас всех убить, а у нас праздник. Вот и запомнила моя маленькая…

— А потом уже Катя появилась, помнишь? — спрашиваю я её.

И мамочка рассказывает бабушке и дедушке о том, как мы жили. И как воевали тоже, потому что я в санитарной землянке тоже воевала — за каждую жизнь очень хороших людей. Бабушка тут же спрашивает меня, не будет ли мне страшно, но мне уже ничего не страшно, ведь со мной рядом Гриша. Он всегда был рядом, пусть и незримо, но был.

Вот кольцо пройдено, и перед нами осенний сектор, полный дождей, спелых ягод и грибов. Но мы не останавливаемся, нам надо дальше ехать, хотя холодает, поэтому всех детей сейчас, насколько я знаю, переодевают, ну и я тоже шубку надеваю и штаны ватные прямо на платье, благо, длина позволяет. Совсем скоро мы окажемся среди снега, поэтому надо утеплиться.

Два кольца мы просто проскакиваем и тут видим серебряно-голубые ворота, на которых изморозью написано: «Зимняя сказка». Значит, здесь нас ждёт новая сказка, полная снега, радости и игр. Целых две недели длятся каникулы, позволяя нам побыть просто детьми, самыми обыкновенными. Играть в снегу, валяться и ни о чём не думать. Это же здорово, когда можно просто играть! Наверное, я сильно уменьшаюсь сейчас, но мне не хочется задумываться. Рядом сестрички, мамочка, папочка, Гриша мой. Что ещё в жизни нужно?

Кареты останавливаются у гостиного дома, и мы все с визгом вываливаемся из них, потому что теперь нужно просто играть. Очень нужно, что подтверждает Гриша. Не позволив мне найти взглядом младших, он очень аккуратно роняет меня в снег. Ну и я ему подножку, потому что как так — меня в снег ронять? Спустя мгновение на нас сверху падают счастливые до визга наши младшие, и меня затопляет такое счастье, что, кажется, сейчас снег от моего счастья растопится.

— Давайте снеговика лепить? — предлагаю я младшим.

А вокруг просто море бесконечно счастливых детей. Все заботы, все беды забыты, мы все играем в снегу и желаем, от всей души желаем, чтобы так было всегда. Яркое солнышко, много снега и счастья. Радостные крики, весёлый смех, взвизги от счастья…

Наутро мы все идём к ёлочке, потому что Новый Год. Не только за подарками, но и поводить хороводы и, если повезет, Деда Мороза увидеть. Не в землянке при свете коптилок, а на большой поляне много-много детей становятся в хоровод, чтобы громко петь о том, как счастливы мы все. А я на мгновение буквально отвлекаюсь, чтобы подойти к тёте Милалике и низко-низко поклониться ей за чудо.

— Спасибо тебе, тётя Милалика, за всё, — благодарю я её. — За то, что мы есть, не боимся и счастливы!

И она улыбается нам всем, понимая, о чём я говорю. А другие дети прыгают и тоже благодарят нашу царицу, что вместе с царём сделала так, что никто больше не плачет и не боится. Это просто бесценно, потому что нет ничего важнее детского счастья. В Тридевятом это понимают, благодаря Милалике. Понимает каждый.

— Здравствуйте, дети, — слышим мы густой бас.

Я сразу же оборачиваюсь и вижу Дедушку Мороза. Он внимательно смотрит на Милалику, и мне очень любопытно становится, что именно он скажет, поэтому я делаю шаг, чтобы и царица его увидела.

— Прежде, чем праздник начнётся, — нараспев произносит он, — надо мне вашей царице пару слов молвить. Подождёте?

— Да-а-а-а! — кричат все дети хором.

— Много добра ты сотворила, Милалика, — говорит ей Дедушка Мороз. — Однако забыла ты кое-что.

— Что же? — удивляется Милалика, очень внимательно глядя в глаза его.

— В кабинете твоём рабочем, — объясняет он ей, — есть шкаф тайный, что за шторой, а в нём тетрадка заветная. Прочти её, и откроется тебе ещё одна тайна царства Тридевятого.

— Это срочно? — интересуется она.

— Столько лет терпело и ещё потерпит, — улыбается Дедушка Мороз. — Но сделать то только ты можешь, хоть и запамятовала чары, лично тобой наложенные.

— Я сделаю, — обещает ему Милалика. — Сразу же после праздника.

Он кивает ей и делает шаг к детям, чтобы начать праздник. Все вокруг танцуют, радуются, о чём-то спрашивают деда Мороза, а я переглядываюсь с Гришей, видя, что тётя раздумывает о сказанном ей. Интересно, что это за тайна Тридевятого?

Проходит совсем немного времени, и эта тайна открывается нам, как и многие скрытые до поры тайны и загадки. Мы с Гришей растём счастливыми, радостно встречая каждый рассвет и закат, не боясь боле грозного объявления или того, что кто-то решит нас уничтожить. Мы счастливы, благодаря Милалике. Спасибо тебе, наша царица, за каждый день, встреченный без страха, от всего Тридевятого спасибо.

Очень меня обеспокоила речь Деда Мороза. Просто очень, потому я и встревожилась, как можно быстрее домой с Серёжей уехав.

Выскакиваю из кареты и, подобно юной, устремляюсь в свой рабочий кабинет, позади спешит и Серёжа. Мне очень важно узнать, о чём сказал символ Нового Года, ибо чувствую я, тут тайна какая-то сокрыта. Дворец пуст, ибо празднуют все, согласно Серёжиному указу. Но мне нужно поскорей добраться до кабинета.

— Хорошо, что нет никого, — сообщает мне муж, отдуваясь. — Ибо бегущий царь в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. Не мальчик уже, так бегать…

— Ничего, потрясём порохом в пороховницах, — отшучиваюсь я, застыв на пороге своего рабочего кабинета.

Тайный шкаф за шторой… Я не помню за шторами никаких шкафов, потому просто пользуюсь правилом левой руки, обходя кабинет. При этом я приподнимаю ковры, висящие на стенах, но всё же чуть не пропускаю одиноко висящую прямо посреди стены штору.

— Стоп! — командует Серёжа. — Назад, вот же она!

Только лишь применив свой дар, я замечаю, что за полосой ткани что-то виднеется. С силой дёрнув за неё, обнаруживаю, скорее, сейф, о существовании которого не знаю. Ну, или не помню, но это вдвойне странно, потому что раньше со мной подобного не случалось. Внимательно гипнотизирую замочную скважину, но затем, действуя по наитию, кладу поверх неё руку. Сейф громко щёлкает и открывается. В нём три полки: нижняя пуста, на средней лежит граната, вполне обычная граната, так называемый «ворошиловский килограмм», а вот на верхней примостилась тетрадь в кожаном переплёте.

Изумлённо переглянувшись с Сергеем, я сажусь за стол, открывая тетрадь. С первых же строк понимаю, что это мой личный дневник, вот только что он тут делает? Очень странно, тем более я не помню, чтобы вела какие-либо дневники. Но дневник описывает, насколько я понимаю, время до Академии… И даже, я заглядываю в конец, да, даже захватывает появление Алёнки с Талитой. Странно как…

— Муж, — обращаюсь я к Сергею, — ты не помнишь, я вела дневник?

— По идее должна была, — отвечает он мне, держась за голову, — но не замечал за тобой.

— Вот и я за собой не замечала, — вздыхаю я. — А тем не менее он есть, и это мне не нравится.

— Почерк твой? — интересуется муж, заглядывая мне через плечо. — Хм… Твой, да, только ты так букву «д» закручиваешь. Ну, тогда читай.

Я читаю записи, во многом совпадающие с моей памятью, но кое-что я не помню. Вот, например, упоминание о Несмеяне. Но она же фольклорный персонаж? И маму уже не спросишь… Хотя-я-я… есть же комната совета. Она же есть? Но всё равно очень странно.

— Так, смотри, вот тут мы реформируем властные структуры, — читаю я запись. — Тут я с тобой фехтую… А я с тобой фехтовала?

— Было, по-моему, — задумчиво отвечает мне Серёжа. — И что?

— Яга принесла годовасика, — читаю я. — Оказалось, это Несмеяна. Выдала маме, но подарков не получила. Вопрос: куда делась девочка?

— Раз Яга выдала, то её и спрашивать надобно, — выдаёт предложение муж и тянется за блюдцем. — А ты пока читай.

А я пока читаю. Очень много о Несмеяне, которую Машенькой назвали. Крикливая и шаловливая оказалась сестрёнка, которую я не помню. Если кто посмел ребёнка украсть, да нам о том память удалить, не знаю, каким способом, то ему мало места в Тридевятом будет. Найду и уничтожу!

Серёжа тем временем просит Ягу незамедлительно прибыть во дворец. Я же очень сильно нервничаю уже, потому как дневник напоминает мне о делах по какой-то причине позабытых. Я беру лист бумаги, начиная записывать всё то, с чем надо было разобраться ещё тогда. Но каждая вторая страница о Несмеяне, которая Машенькой стала. О том, как растёт, как развивается, какие подруги у неё появляются.

Значит, всё ладно с ней было, пока ребёнок не пропал, да так, что мы все оказались в забвении: и Серёжа, и я, и мама с папой. Но такого же не может быть! Просто невозможно уже, потому что чернейшее же колдовство, за такое всё царство должно было взбаламутиться. Что же случилось?

— Сейчас прилетит, — сообщает мне муж, пересаживаясь обратно. — Что там?

— Там сестрёнка, которую я не помню, — всхлипываю я. — Совсем не помню, представляешь?

— Учитывая, что я тоже не помню, то ещё как представляю, — вздыхает царь. — В комнату совета сходим, пока Яга не прилетела?

— Пошли, — соглашаюсь я. — Это недолго.

Комната совета — это такое помещение… Там копии, как в нашем изначальном говорили, виртуальные родителей. Так что можно прийти и совета спросить. Вот мы с Серёжей и идём в эту комнату, для нас нечистью нашей легендарной обустроенную. Я тут редко стала бывать — всё дела да дела. Скоро уже папа с мамой подрастут… Учитывая, что корону у нас в семье, включая меня, не хочет, то у меня коварные планы на них есть. Вот она, кстати, и комната…

В большом зеркале отражаются мамочка и папочка такими, какими я их запомнила. В руке моей тетрадка, в их глазах любовь. Некоторое время я просто смотрю, на мгновение захотев стать той Милаликой, что была будто вечность назад, но затем вздыхаю и начинаю зачитывать мои записи, поглядывая на родителей. Особенно на мамочку, конечно.

— И ты её не помнишь? — интересуется она у меня.

— Совсем, мамочка, — качаю я головой. — Даже тетрадку мне Дед Мороз сказал посмотреть.

— Обряд забвения? — интересуется папочка у мамочки.

— Нет, тут что-то другое, — она задумывается. — Вот что, дочка, позови-ка Ягу. С неё история Машеньки началась, она найти может.

— Мы позвали, — отвечает мой муж. — Вы оба, как я понимаю, тоже не помните?

— Не помним, — подтверждает папа. — И это говорит о волшбе более сильной, чем кощеева. А что сие значит, ты понимаешь и сам.

— Да уж… — кивает Серёжа. — Значит, тогда мы встречать Ягу и к вам будем почаще ходить.

— Идите, дети, ищите сестрёнку свою, — напутствует нас мама.

Муж берёт меня за руку, идя в сторону малой гостиной. Я же в раздумьях. Сестрёнку я совершенно не помню, вот абсолютно, но не помнят и копии памяти родителей, а это уже совсем необычно, как будто что-то стёрло сестрёнку из ткани мироздания. Но не зря же Дед Мороз мне о том намекнул? Значит, Машенька в беде может быть, спасать её надобно. И так как меня натыкали носом, то спасти её возможно. Это, пожалуй, самое главное — то, что спасти возможно.

Яга, прочитав тетрадь, выражается очень знакомо, да так, что я хихикаю, ибо таких оборотов давно уже не слышала. Серёжа тоже улыбается, ибо второй командный остаётся с нами навсегда. Легендарная наша на нас оглядывается и вздыхает.

— Во времена стародавние, — начинает она свою речь, — когда Русь граничила с басурманами всякими, повадились как-то богатыри словарный запас расширять…

— Ну это понятно, — кивает ей Серёжа. — А по делу?

— А по делу, забыли о девице совершенно всё, — объясняет нам Яга. — Даже я, хотя на нечисть подобное не действует. А это значит, что девица что-то совсем несуразное сотворила и нам нужен Кощей.

— Нужен, тогда поехали, — кивает муж мой, что-то подобное и предполагавший, потому стража уже готова, как и кареты наши.

— Предусмотрительно, — хмыкает Яга, поглядев за окно. — Ладно, ступу тогда тут оставлю.

Серёжа сразу же приставляет стражника к ступе, чтобы кто по недомыслию не залез, и помогает мне залезть в карету, хотя я и сама вполне могу. Мы отправляемся к Кощею по кратчайшему пути, а пока едем, Яга перебирает варианты, и выходит у неё что-то совсем уже фантастическое даже для мира сказки.

— Говоришь, любопытная она? — интересуется легендарная.

— Судя по дневнику, да, — киваю я ей в ответ.

— Тогда могла Забытый Камень отыскать… — задумчиво произносит Яга.

Забытый Камень — это сказка. Вот такая сказка в Тридевятом есть, о камне, оборонённом демиургом, и кто найдёт его, для того исполнится сокровенное желание. Могла ли Маша хотеть стать обычной девочкой? Вполне могла, потому что росла она в переходный период, и для меня тяжёлый, и для мамы с папой, так что вполне могла желать пройти мой путь с самого начала, как она себе это представляла, да чтобы её никто не искал.

— Это же сказка! — делаю я последнюю попытку, на что легендарная смотрит насмешливо. Ну да, она права, мы в сказке живём, так что всё возможно.

Кареты останавливаются у Кощеева замка, и мы все втроём, ибо стража ждёт, поспешаем к Бессмертному. Кощей нашему визиту удивлён, учитывая моё паническое сообщение, с полдороги посланное, но тем не менее ждёт, что мы скажем. Я сначала пытаюсь отдышаться, а потом протягиваю ему тетрадь.

— Вот! — выталкиваю из себя.

— Что? — так же лаконично интересуется Кощей.

— Сестрицу свою забыла, — объясняет Яга. — И я забыла, и, скорей всего, ты. Надо бы выяснить, что случилось и где её искать.

— Интересно, — соглашается Бессмертный. — Ну, пошли.

Куда пошли, то нам всем ведомо уже — в комнату тайную с зеркалом колдовским. Кощей объясняет, что будет сейчас искать душу по сродству с моей, ибо, что бы ни случилось, душу изменить никакой Камень не сможет, она навсегда человеку даётся. Это я, кстати, очень хорошо знаю, и в школе проходили, и Яга не раз рассказывала, так что тут сюрпризов нет. Сюрприз в том, что мы сестрёнку не помним…

— Вспомнишь ты сестру, как встретитесь, — между делом сообщает Кощей. — А вот что с ней случилось, боюсь, только она рассказать сможет.

— Ну найдём и порадуемся предусмотрительности Милалики, — меланхолично заявляет Серёжа.

— Это какой? — удивляюсь я.

— Которая детям попу бить не разрешает, — хихикает он.

— Нашёл время шутить! — сержусь я, только затем понимая, что он прав, потому что любимой сестрёнке в прежние времена влетело бы по самое не балуй.

Кощей тем временем что-то переключает в зеркале, хмыкает, рассматривая то ближе, то дальше, а затем поворачивается ко мне, с каким-то гастрономическим интересом разглядывая, отчего дёргается и Серёжа. Затем Бессмертный включает в зеркале изображение девочки лет пяти, по-моему.

— Давай, Милалика, — почти приказывает он мне, — признавай её своей, ибо нет на душе метки Тридевятого, а по переходным она так долго блуждать будет.

— Признаю тебя, Маша, урождённая Несмеяной, — начинаю я хорошо знакомый мне обряд, — сестрой от духа, сестрой от ведовства, сестрой от крови, сестрой от плоти. Зову тебя, сестру мою, домой. Приди же!

Последние фразы в обряд не входят, но ритмично помаргивающее в такт моим словам зеркало их принимает. Я вопросительно смотрю на Кощея, а он кивает и гасит изображение.

— Беспамятная она, как и вы, кстати, — коротко отвечает он на незаданный вопрос. — Как встретитесь, вернёт свою память. Ну и защитник у неё совсем необычный, на заготовку под бога похож. Ну да теперь дойдут они, а там посмотрим.

Кощей объясняет мне, что сестрёнка моя в мирах потерялась, отчего её носило по спирали, очень медленно к Тридевятому приближая. С ума бы Несмеяна сошла, если бы не защитник её, но теперь нужно только немного подождать, пока она дойдёт до места, откуда её Велеслава заберёт. Значит, будем ждать, потому что деваться некуда.

Мы уезжаем обратно во дворец, а я только надеюсь на то, что блуждать сестрёнка потерянная и нежданно найденная будет недолго. Очень-очень надеюсь, ведь и Серёжа сказал, что совсем чуть потерпеть надо. И так будет, потому что муж никогда не ошибается. А дети веселятся и совсем ничего не знают, но это и хорошо, зачем беспокоить детей, если есть взрослые?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Выступление по радио Заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и Народного Комиссара Иностранных Дел тов. В. М. Молотова 22 июня 1941 года.

В. Яковлев — командир 3-й донской кавалерийской бригады, в составе Первой Конной Армии. В начале июня 1920 года вместе со своей бригадой перешёл на сторону польских войск, затем воевал против Красной Армии. Бригада известна мародёрством и еврейскими погромами.

Орден «Красного знамени». На тот момент единственный орден молодой республики.

Были такие версии на уровне слухов в 30—40х годах.

«БТ» (Быстроходный танк) — название серии советских лёгких колёсно-гусеничных танков в механизированных и позднее в автобронетанковых войсках Союза ССР, в 1930—1940-е годы.