Я удачливая. Просто везёт мне из разных мест интересных живой возвращаться, ну а цена за такое никому не ведома. Путь мой жизненный прост, как мухомор под осиной: детдом, кадетка, училище… И быть бы мне десантницей, да заметили меня добрые люди с большими звёздами из очень хитрой организации.

Мне всегда везло, хотя тайна моего рождения так и осталась покрыта мраком. Свидетельство о рождении на имя Светланы Вяземской с двумя прочерками. При этом и фамилия, и отчество в свидетельстве так и стоят, и откуда что взялось — совершенно непонятно. Нехарактерно это для детдомов. При этом, кроме свидетельства, на котором гордо стоит штамп «дубликат», других документов просто нет. Даже записи о рождении сделаны явно задним числом. То есть получается, появилась Светлана Игоревна у нас из воздуха.

Зато работа у меня полна приключений, опасностей и не пойми ещё чего. Отучилась я в «Консерватории» на агентурно-оперативном, после чего служу, значит, в военной разведке. Учитывая, что управление у меня первое, командировки бывают, они не редки и довольно интересны. Ну и с личной жизнью, конечно, не складывается. Какая уж тут личная жизнь? Правда, есть один мальчик… Но тут сложно, ибо по званию я его сильно выше, а кому ж такое понравится?

Не судьба, видать… Оттого и ядовитая я, мне ребята даже прозвище дали — Гюрза. Позывной-то у меня «Вязь», от фамилии образованный, а вот прозвище — оно как раз глубинную суть и отражает. И укусить могу, и в сортир спустить речами, значит… Хм… А что у нас нынче в календаре?

А в календаре у нас учения. То есть много пальбы, показухи, «бег слоников» и тому подобные развлечения для тараканов командования. Любят они, значит, развлечения, ну и показать, что армия у нас грозная и если будет надо, то мы всех и за всё. А пока, получается, ещё не надо, хотя, судя по моим заданиям, скоро вполне возможно… Но это «скоро» с шестидесятых тлеет и пока не рвануло. Ребята, группа моя любимая, особенно один из них, точно на учениях будут, хотя им как бы и не надо. Может, с ними напроситься?

— Вяземская! — вырывает меня из раздумий голос начальника.

Семён Петрович терпеливо ждёт, пока я выплыву из раздумий, но это у меня происходит довольно быстро. Я вскакиваю, принимаясь поедать начальство преданным взглядом в точном соответствии с наставлением Петра Великого. Товарищ полковник удовлетворённо кивает.

— Учения у нас, в курсе? — интересуется он, а внутри меня всё замирает, но имидж есть имидж.

— У нас или у них? — уточняю я, зная, что меня отлично поймут.

— У всех, — вздыхает товарищ полковник. — Нехорошее что-то в воздухе носится, так что у всех.

— Я-ясно, — тяну, понимая — что-то я в окружающей действительности упустила. — И?

— Пойдёшь в качестве «мышки» с разведкой десантуры, — не очень уверенно произносит командир, будто сомневаясь в своём решении, а у меня внутри всё просто замирает от предвкушения. — Будешь показывать, что с вероятным противником надо делать.

— То есть выход учебный? — уточняю я.

— Учебно-боевой, — вот это звучит уже совсем плохо, ибо учебно-боевых у «летучих мышей» не бывает. У нас или учебка, или уже летим. — На склад зайди.

Находясь в состоянии некоего удивления, топаю на склад. Во-первых, тащ полковник не зря уточнил, в каком качестве я топаю, ибо именно полевой выход не совсем по моей специальности, а во-вторых, всё непонятно. Может, хотят показать работу зубров кому-то очень высокому, типа нашего всенародно избранного? Но это бессмысленно, он сам из разведки и кухню нашу отлично знает. Тогда каков мотив?

Вот и склад, кстати. Прапорщик, только увидев меня, делает такое движение, как будто убежать хочет. Ну его понять можно, потому что репутация у меня. И согласно ей я сейчас буду из него вытрясать душу. Прапорщик это знает, как и то, что никуда не денется, но игра — штука важная. Скучно же ему на складе, поэтому сейчас ныть будет и прикидываться бедным-пребедным.

— Арисаки не возьму, — с ходу ломаю я ему игру. — Давай, Палыч, без обычного, что-то странное деется.

— Мне сказали, учебный же выход? — сильно удивляется растерявший всю скорбь еврейского народа «почти офицер».

— Учебно-боевой, — поправляю я его, вздыхая. — Причём мутный какой-то, поэтому мечи на стол всё, что есть.

— Карту покажешь? — интересуется он, вмиг став серьёзным.

Доверяет мне товарищ прапорщик, да и многие мнению Гюрзы доверяют, потому как умудряюсь я живой изо всяких грустных переделок выкручиваться. А чуйка моя сейчас просто кричит: надо всего и побольше взять. Учитывая, что нас предполагается использовать на своей земле, это очень подозрительно. Но сопротивляться не буду, а карта у меня, разумеется, есть.

— Смотри сам, — показываю ему район учений. — Чуйка у меня орёт буквально.

— Чуйка Гюрзы — это серьёзно, — кивает он, вглядываясь в карту.

— Я уже как только не вертела, — признаюсь я, вздыхая. — Нет мотива для беспокойства!

— Смотри… — показывает он мне участок размером с квадратный километр. — Вот тут во время той ещё войны всякая чертовщина творилась, после того как немцы детишек танками подавили. Так что может и с этим быть связано.

Чертовщина — это очень нехорошо, потому как под этим делом скрываться может что угодно, вплоть до старых мин. А вот случаи, когда фашисты людей уничтожали именно таким способом, известны, к сожалению, так что это не новость. Вот будет смешно, если нас куда-нибудь, как это в фантастике бывает, «телепортирует». Представляю: стоим мы, значит, посередь Европы, аккурат на перекрёстке, и указатель на Берлин разглядываем. А вокруг бюргеры, кучи испуга оставляющие…

М-да, что-то я отвлеклась. Прапорщик тем временем выкладывает снаряжение, а я в темпе переодеваюсь. Стесняться тут некого — баба я видная, можно сказать, красивая, да толку-то… Ладно, нужно собой заниматься.

— Гранату учебную дай-ка, — прошу сотрудника склада.

Тут даже пояснения не нужны, ему хорошо понятно, для чего. И врага напугать, и своих поприветствовать — всё дело хорошее. Поэтому он выкладывает их совсем без слов, а я одеваюсь с учётом времени весеннего, почти летнего. Вот кажется мне, не всё так просто будет, а с чего вдруг ощущения такие — непонятно.

— Витька! — кричу я, сквозь дверь увидев водителя. — До «вертушки» добросишь?

— Вопросов нет, — кивает он, меняя направление движения.

Вот они, мои хорошие. Я подкрадываюсь к группе, рассевшейся в казарме с открытой дверью. Сейчас поприветствую, где тут у меня граната-то была? А сердечко замирает при виде лейтенанта Иванова. Он врач группы, то есть идут они всей толпой, что ещё страньше. Ну а пока подкрадываюсь, разговоры слушаю, благо, ребята не таятся. Знаем мы друг друга давно, много где побывали все вместе, отчего и радостно мне.

— Нас девица из племени летучих мышей премудростям учить будет, — улыбается командир группы по прозвищу Змей. Статный мускулистый красавец с голубыми глазами — девичья погибель.

— Незнакомая девица? — интересуется в ответ полностью соответствующий своему позывному снайпер — Лис. Рыжий он, потому и зовут так.

— Держи карман шире, — отвечает ему Змей предвкушающе и, я отсюда вижу, улыбаясь. — Вы её хорошо знаете.

— Только не говори мне, что это Гюрза, — просит его Серёжа, традиционно — Док. Есть такая привычка у десанта, если врач, то Док, ну или Клистир, как повезёт.

Вот нет в нём ничего особенного, а при взгляде на него так и тянет обнять, прижаться и от всего мира спрятаться. Устала я быть сильной, наверное. Просто устала, и сил никаких нет уже. Но нам вместе быть не светит — не подойдёт он к старшей по званию, гордый он у меня…

— Ладно, не скажу, — соглашается с ним командир, и повисает тишина.

Значит, мой выход. Аккуратно катнув гранату, моментально привлёкшую внимание, я походкой от бедра вхожу в офицерскую летнюю казарму десантуры. Здесь разделений на комнаты нет, потому как разведка сплошь кадровая и стесняться им некого. А жёны, матери и дочери на базе кукуют, пока учения не закончатся.

— Чего такие грустные? — интересуюсь я у едва переведших дух офицеров. — Али мне не рады?

— Мы вам всегда рады, Гюрза Игоревна, — ляпает Лис, но сразу же исправляется: — Извините, Светлана Игоревна, задумался.

— Не извиняйся, — отвечаю я ему, ибо репутацию поддерживать надо. — Этим редким фактом надо гордиться. Можем даже праздник устроить.

— Праздник будет потом, — заявляет Змей, рассматривая карту, которая ему так же, как и мне, не сильно нравится. — Какими премудростями делиться будете?

— О наиболее вероятном противнике, конечно, — коварно улыбаюсь ему.

— То есть методы лущения матраца, однако… — бормочет лейтенант Иванов, кинув на меня такой взгляд, что на мгновение горячо становится, но я быстро беру себя в руки.

— Где-то так, — киваю я. — Где-то так. Слушай, Змей, тебе ничего странным не показалось?

— Ещё как… — вздыхает он. — Странный выход, да и лес что-то смутно напоминает…

— Тут железка была, — показываю я пальцем. — В сорок первом её разбомбили, ну а потом решили не восстанавливать. Но суть в другом. Во-первых, от линии фронта она находилась далеко, а во-вторых, прорыв немцев был аж досюда, при этом они массово угрохали детей и исчезли.

— Это как так? — удивляется он.

— Ни до, ни после эту часть нигде не обнаружили, — объясняю я. — Ни откуда взялись, ни куда потом делись.

— Весело… — кивает Змей, со мной в оценке ситуации согласный. — И теперь?

— А теперь у нас учения, — напоминаю я ему. — Значит, слушайте меня здесь, голуби. Мы выходим отсюда и топаем аж почти до штаба синих.

— Расположения которого мы, по идее, не знаем, — дополняет меня развеселившийся Лис. — Но с нами летучая мышь!

Тут он прав: расположения штаба противника мы, по условиям учений, не знаем, но я подглядела в вертолёте у посредников. У них-то карта совсем другая, вот я и рассмотрела, что смогла, ибо, как говорил один хороший человек, всё нам на пользу, чего от нас не ждут.

— Ша, десант, — прекращаю я веселье, придвигаясь поближе к карте. — Он где-то тут, — пятерня ложится на карту.

— Десять квадратных километров? — приглядывается Док. — Фигня вопрос.

Это он шутит. Они все сейчас шутят, да и я тоже, потому что пока можно. Вот на выходе, каким бы учебным он ни был, уже больше нельзя, а пока можно.

— Мне нравится твой оптимизм, — сообщает Лис. — Когда выход?

— Выход у нас, лейтенант, поутру, — задумчиво отвечает Змей. — По утренней росе, я бы сказал.

— То есть в пять, — кивает ему Серёжа. Жаль, что не мой. — Кто как, а я спать.

Это он правильно говорит, спать нам всем очень даже пора, и даже жаль, что в одиночку, но тут ничего не поделаешь. Поэтому ребята расползаются, а я остаюсь со Змеем — перетирать мысли, которые у нас очень разные. Того, что сейчас происходит, просто не бывает, если только мы войну какую не прозевали, но вроде бы не должны были.

— Вязь, — зовёт меня Змей, привлекая внимание, — вы с Доком когда перестанете польку-бабочку танцевать?

— Эх… — вздыхаю я, а за мной и он.

Всё он понимает, всё. И я понимаю. Хотя хочется, конечно, но из армии я уйти не смогу, я ж ничего больше и делать не умею. Может, и не понадобится, но кто знает. Кто знает, вдруг после этого выхода решусь объясниться, а может, и нет. Сейчас-то в любом случае надо укладываться спать, ибо спокойное время явно заканчивается. Завтра у нас с утра вертолёт и странное по сути своей задание, предполагающее пересечение той самой зоны.

А если дело не в учениях, а наши учёные чего-то задумали? Может ли такое быть? В нашей стране может быть всё, но тогда странно отсутствие инструктажа. Хорошо, что нам известно? Меня посылают с целью инструктажа по поводу вероятного противника с группой разведки десантуры. Спецназ, собственно, боевые офицеры, как и я, но при этом отсутствует чёткая задача. Такого задания, как у меня, да на учениях, просто не бывает.

Дальше. Их задача накрыть штаб «синих», что, вообще говоря, возможно, но при этом экипируют нас по-боевому. Учения — это холостые патроны и всё понарошку, а тут… У Лиса патронов для его «девочки» на небольшую победоносную войну. Змей тоже немного взял, ну и я вытрясла больше по привычке. Ещё ребята взяли всё на полноценный выход, что к учениям вряд ли может иметь отношение. И что это значит?

А значит это то, что не на учения нас направляют. А куда? Почему нет вводной, задачи, плана, схемы легендирования? Неужели мы войну какую проспали? Да не может этого быть! В сводке по Управлению всё тихо и мирно, насколько у нас такое в принципе возможно. Тогда что? Что?

Снилось мне что-то странное. Судя по мокрой подушке, может, и мама, которой у меня никогда не было. Но хорошее снилось, потому что в душе тепло, а вот если б детдом приснился, особенно первый…

Там мне тоже повезло — в основном с органами. Потому что встретивший дрожащую от перенесённого ужаса девочку мент оказался честным. Вот и первый детдом мой тряхнули так, что только бандиты посыпались. А во втором били уже совсем по-иному, и при некоторой сноровке можно было и небитой ходить. Так что повезло, но снится мне обычно первый. Никому и никогда я не расскажу, что именно там со мной случилось.

Впрочем, пора уже и вставать. У нас сегодня выход, вот и рассвет потихоньку небо серебрит, значит, скоро винтокрылая машина унесёт нас навстречу приключениям. Какими они будут, это тот ещё вопрос, но пока надо умыть морду и поесть чего-нибудь. Ну и размяться, конечно. Если я всё правильно понимаю, бегать придётся много, даже очень. Спрашивается, на… зачем я вчера переодевалась, если сегодня всё равно заново перепаковываться? Женская душа — потёмки, даже если она моя.

— Доброе утро, мальчики, — здороваюсь я с десантниками, уже выглядящими довольно свеженькими.

— Доброе утро, — кивает мне Змей. Док явно хочет сказать что-то совсем другое, а я давлю в себе непонятно откуда взявшееся желание его просто обнять и замереть, хотя мне, в принципе, понятно, откуда оно взялось…

Завтрак у нас довольно быстрый, но правильный, а вертолёт уже ждёт. Погода, правда, не балует, поэтому пилот нервничает: ветер нынче порывистый, а жить хотят все, я точно знаю. Поэтому споро закидываем рюкзаки в машинку, залезаем и сами, после чего Змей даёт вертолётчику отмашку. Я же думаю о своих ощущениях. Они мне совсем не нравятся, но сделать я ничего не могу — люди мы военные, и выбора у нас нет.

— Всё-таки странно всё, Змей, — перекрикиваю я гул двигателя. — У тебя же по-боевому?

— Так точно, — кивает он. — Сам уже думал, полная фигня получается…

Выходит, мне это не кажется, и сюрпризов мы ждём оба. Хоть что-то хорошо — что я не параноик, например. Пока летим, размышляю. Потом-то будет некогда, наверное, а вот сейчас время есть. Всё-таки кажется мне, что экипировали нас в расчёте на то самое место, а это значит, кто-то важный там пропал, и как бы не все учения были затеяны ради оперативного прикрытия. Может такое быть? Учитывая тараканы командования, вполне, я и не такое видела. И тот факт, что тихо и спокойно зайти было проще, ничего не меняет. Значит, принимаем за рабочую версию.

Учитывая, что специально ни на кого не ориентировали, то либо мы человечка знаем, либо не человека ищем. Что я знаю об этой зоне? Осень сорок первого, прорвалась танковая рота немцев, по какой-то неведомой причине в той же местности шёл поезд с детишками без прикрытия. Часть детей была убита, часть бесследно пропала. И танковая рота фрицев, что характерно, тоже. Мог ли там пропасть спецбоеприпас? Ну а какие ещё версии, кроме как спасти детишек, больше чем через полвека? Да ещё и без вводной… Стоп!

А может ли так быть, что попасть в какое-то место можно, если не знаешь о нём? Или, точнее, твоя цель — не это самое место? Ну же! Я фантастику очень даже уважаю, так что вполне вероятно, конечно. Ну вот довели бы нам подобную вещь… хм… да, сама не верю. Поэтому, пожалуй, можно принять за версию. Принцип Оккама, опять же, не возражает. А это значит, что при всей фантастичности гипотезы версия жизнеспособная.

Что самое плохое может нас поджидать, если вспомнить фантастику? Да что угодно, включая фрицев. И детей… И хорошо, если дети не в плену у немцев, но в плену могут быть только девочки, понятно зачем. И если это так, то они уже больше растения, чем люди, я-то знаю, не раз такое видела. Загадка, однако…

— Змей! — решаюсь я всё-таки. — Если немцев встретим — бить надо, не раздумывая. Это не бундесы.

— Понял, — кивает он мне.

Интересно, меня в психушку не сдадут? Странно же, свободно рассуждаю на фантастические темы, а ребята нормально воспринимают. То есть вообще реакции нет, как будто мы каждый день на немца шестидесятилетней выдержки ходим. Почему я так уверена, что мы их встретим? Вот в этом у меня основной вопрос, ведь я уверена. Абсолютно уверена в том, что и детишки будут, и фрицы, которых уничтожить просто необходимо. После посадки надо ребятам сказать, чтобы красные звёзды напоказ выставили, потому что мало ли что.

— Садимся! — сообщает нам лётчик, ведя машину на посадку.

Я выглядываю в иллюминатор и осознаю: всё я правильно поняла. Мы садимся на самой опушке, отсюда километров десять до условной зоны. Если бы везли именно в условленную точку, то садился бы наш вертолётчик на пять кэмэ севернее, ну а раз тут — всё понятно. Значит, работаем.

Вываливаемся из удобно устроившейся на траве машины, переходя на бег. По правилам, от точки высадки надо отдалиться максимально, мало ли кто сейчас за нами наблюдает. Потому сначала бег, потом шаг, потом Лис затягивает задорную песенку плюшевого медвежонка, отчего бежится намного веселее. Я подпеваю, потому что так регулировать дыхание намного проще и нет отупения.

— Шагом! — командует Змей. У группы может быть только один командир, и погоны тут роли не играют. — Всем стоп! Привал! Жр… Трапезничаем, удобряем и быстро-быстро убегаем.

— Фух, отвыкла я от такого немного, — хватаюсь за ствол дерева, но не удерживаюсь, стекая вниз. В ногах слабость, всё-таки у меня беготни довольно мало, ползания больше. — Покормите даму?

— Хоть с ложечки, — сразу же с готовностью откликается Док, распаковывая паёк. — М-м?

— Нет, с ложечки, пожалуй, не надо, — отказываюсь я, потому что странное желание согласиться меня скорее пугает. — Пока будем принимать пищу, потрындим немного.

— Это хорошая мысль, — кивает мне Лис, а Серёжа протягивает уже разогревшуюся банку.

Я на мгновение задумываюсь. По идее, в зону мы уже вошли, поэтому дальше бегать надо будет аккуратно, а вот мне теперь нужно ставить совершенно фантастическую задачу. Вот ещё о чём я не подумала: лущить матрас — это не моё управление, мы-то как раз больше по Европам. То есть моя версия всё больше и больше подтверждается. Как говорит товарищ полковник, «умный, как моя жена потом». Так и я, получается, только задним числом умная. Эта новость заставляет вздохнуть.

Неожиданная мысль меня сбивает с толку — а реален ли мир вокруг нас? Может, мы в чём-то навроде виртуальной реальности обретаемся и скачем тут на потеху публике? Но даже если так, проверить это невозможно, а убить нас и в виртуальности можно. Вот поверит мозг, что он труп, и всё. Но всё же есть ощущение странное, будто я в фильме каком…

— Рассказывай, — предлагает мне Змей, вздыхая. — Чего надумала?

— Ну, кроме того, что всё это напоминает фильм сравнительной художественной ценности? — интересуюсь я в ответ.

— Кроме, — кивает он. — Потому как до такого класса виртуализации человечество пока не дошло.

— Ого, какие ты слова знаешь! — улыбаюсь я.

Правда, тут он прав, насколько нам этот момент известен. Только вот ведь в чём дело — нам может быть известно далеко не всё. Змей, конечно, и сам это понимает, так что жевать этот вопрос не буду. А вот по делу… Молча лезу в рюкзак за спутниковым телефоном — он ещё и позицию более-менее точно показывает, так что сначала нужно определиться на местности. Открываю я аппарат, даю ему некоторое время на поиск спутников и наблюдаю вполне ожидаемую картину.

— И как успехи? — интересуется проигнорировавший мою тираду Змей.

— Ну, два варианта, — получив такое подтверждение своим мыслям, я немного ошарашена. — Или кто-то сумел заглушить сигнал спутников, или мы не на Земле. Тебе что больше нравится?

Из ответа командира группы можно сделать вывод, что не нравятся ему оба варианта. Я его понимаю, ибо кто может так заглушить спутники и, главное, чем, что военный терминал совсем не ловит, — непонятно, а так и индикатор готовности к связи, и спутники местоположения, причём все… А они, между прочим, очень разные. Поэтому предполагаем вариант «не на Земле». Уничтожить орбитальную группировку можно только во время войны, очень уж их там много… Кстати, о «много». У меня же и терминал есть!

— Думаешь, орбитальная группировка пострадала? — с интересом спрашивает меня Серёжа.

— Ну, или их всех посбивали… — задумчиво отвечаю я, наблюдая нули на терминале. — Потому что так заглушить все сигналы, с учётом того, что рации работают… Я таких способов не знаю.

— Я тоже не знаю, — признаётся Змей. — Так что ставь задачу.

— Да, такое не придумаешь, — соглашается с ним Серёжа. — Коллективных галлюцинаций не бывает, это я тебе как врач говорю.

А он прав, кстати. Такое и я тоже слышала, поэтому, рассуждая логически, мы попали в фантастику и не более того. Ну, тоже вариант, где только не бывала военная разведка. Так что нужно рассказать ребятам то, что пока знаем только мы со Змеем, раз уж вариантов совсем нет.

— Значит, так, — я вздыхаю, потому что дичь же несусветная. — Осенью сорок первого здесь за каким-то надом шёл поезд с детьми. Его разбомбили сами понимаете кто. Но вот когда пострадавших вынимали для оказания помощи, появилась танковая рота, неизвестно откуда, кстати. И так же неизвестно куда исчезла вместе с частью детей ими не убитых. Поэтому есть мнение, что мы можем встретиться сами знаете с кем, и если так — бить надо будет без вариантов, бундесам тут взяться неоткуда.

— Охренеть, — характеризует ситуацию вежливый Серёжа, Лис же реагирует матом, потому что танковая рота — это двадцать две машины.

— Да, — киваю я. — Учитывая год, то пять «двоек» и семнадцать «троек», если рота лёгкая, а она должна быть лёгкой для таких прорывов. Ну и зенитчики, скорее всего…

— Фигня вопрос, — гладит свою нежно любимую винтовку Лис. — Фрицы бензиновые были и бензин таскали с собой, — объясняет он.

— Да, это я забыла, — соглашаюсь я.

Слово берёт Змей. Так как карте местность почти не соответствует, что мы видим сразу же — тут речка типа «вонючка» должна быть, а её нет — значит, карты у нас практически бесполезны, будем работать по ходу пьесы, прорисовывать обстановку по мере продвижения. Это я ребятам ещё о детях не рассказала, но они и сами всё понимают.

— Всю жизнь мечтал в фантастику попасть, — ворчит Лис, проверяя, что у него в рюкзаке.

Немцам нужны дороги, значит, нам следует ориентироваться на рёв двигателей. Ну и на стоны или плач. Командир даёт команду вывесить на видное место красные звёзды, и мы отправляемся в путь. На этот раз спокойно, не торопясь, потому что километр — это диаметр зоны, а сколько здесь на самом деле, не знает никто, да ещё и карты нет. Так что начинается моя любимая часть оперативной работы — ползанье.

Истерики у меня быть не может, у ребят и подавно, мы в жизни чего только не видели, потому даже удивления нет. Так что идём уже без бега под задорную песню, но вот лес тих, что совсем неправильно — не бывает такого, чтобы полная тишина была. Значит, лес уже необычный и привычные нормы в нём не работают. А вот и поднятый кулак Лиса, впереди идущего. Все опускаемся на колено, осматривая окрестности.

— Что там? — интересуется Змей.

— Здесь Лис, — вспоминает правила обмена наш товарищ, как будто вариантов много, кто это мог быть. — Танки, час-два, Вязь права.

Хочется выматериться, но ещё пока нельзя — мы на выходе. А можно только слушать и смотреть. Время прохода техники по почве ребята определять умеют, невелика наука, но это значит, что нам дорога противопоказана. Чего-то подобного я ожидала, потому просто киваю. Интересно, дети тоже здесь? Если да, у Серёжи много работы будет, ибо они, скорее всего, изранены и уж точно травмированы. Но пока танки. Закончим фрицев, там и детьми займёмся, а то пока немцы живы, поработать они нам не дадут.

Издали доносится отголосок рёва двигателей[1]. Учитывая расстояние, на котором он слышится, нужно охватить колонну с двух сторон. И вот тут я понимаю, что чуйка свербила не только у меня, потому как у Серёжи моего обнаруживается «карандаш»[2], а у командира вообще «Баркас»[3], что удивляет неимоверно, учитывая единственную страну, где он на вооружении.

— С тандемной[4] он фрица разорвёт, — замечаю я, удивляясь тому, как ребята пёрли такую тяжесть, учитывая, что задача встречи с бронетехникой не предполагала.

— Вот и ладненько, — усмехается Змей. — Будет им алаверды за фаустпатрон.

Шутит он, но это и хорошо, потому что немцы сорок первого года с такой радостью не встречались, отчего им будет сюрприз. Это же хорошо, когда сюрприз?

Лис хмыкает, и я его понимаю. Просто как в кино, но колонна странная, никак на танковую роту не тянет. Или потрепали их уже, или здесь не все, то есть «птица-говорун» нужна. В те самые времена это называлось «язык». Два мотоцикла с пулемётами, три лёгких танка, две «тройки», и всё. Больше на маневренную группу смахивает, чем на танковую роту. Сейчас они как раз стоят, жру… принимают пищу, а мы их в оптику разглядываем.

— Ну, самокатчикам я самокаты продырявлю, — задумчиво произносит он. — «Тройки» одним залпом, а там и «двойки» можно, если нам, конечно, не нужен танк.

— А зачем нам танк? — не понимаю я.

— Ну как… покататься, — делает он умильную рожицу, отчего я хихикаю.

Шутки у нас, конечно, специфические, но оно и понятно. Кстати, о танке вопрос интересный, особенно если детей найдём, но это уж Змей решит, командир у нас он. Вообще интересно, это всё или ещё что-то будет? Потому что пять танков — это взвод, но, учитывая смешанный состав, действительно напоминает группу прорыва или рейдовую, например. Мотоциклисты за разведку, лёгкие танки с ними, а те, что потяжелее, замыкают. Всё логично, кажется.

— Лис работает по разведке, — негромко сообщает Змей. — Я тут немножко пошуршу.

— Давай лучше я, — предлагает ему отлично понявший, что нужно сделать, Лис.

— Давай лучше ты, — соглашается командир, кивнув Доку. — Трубы к бою.

— Док понял, — подтверждает тот, вынимая заряды. — Сюда бы «шайтан-трубу», шашлычок бы сварганили.

Тоже шутит, но он прав, реактивным огнемётом мы бы их прямо в консервах… Впрочем, задача пока простая — лишить техники и взять кого-нибудь поговорить. Потом уже будем разбираться с этой фантастикой. Вот только почему мне кажется, что мы будто в поддавки играем?

— Серёжа, — говорю я ему мимо гарнитуры, — нет ощущения, что всё как-то просто получается?

— Знаешь, Вязь… — он вздыхает. — Как во сне, бац-бац…

— Готовность, — слышится голос Змея в гарнитуре.

Я приникаю к оптике своего оружия и вдруг вижу, что офицер в люк залезать не хочет, а наоборот, застывает в таком положении. Я ещё некоторое время наблюдаю, понимая, этот танк надо брать. Во-первых, машина командирская, во-вторых, сам офицер, которому я аккуратно прострелю плечико, чтобы он не участвовал в общем веселье.

— Лис, — зову я, — переднему по щелям попадёшь?

— Как два пальца, — отзывается он.

— Работаем после меня, — предупреждаю я всех, услышав три щелчка.

Правила обмена мы, на самом деле, очень лихо нарушаем, но учитывая, что спутников нет, то и частоты наши вряд ли засекут, хоть песни пой. По крайней мере, я так думаю. Учитывая очень спокойно готовящихся фрицев, имею право. Мотоциклы могут стать проблемой, но Лис, думаю, их уже учёл. Поэтому в тот момент, когда офицер поднимает руку, он получает в неё мою пулю и вереща падает вниз, а с нашей стороны две реактивные гранаты делают танки историей. При этом товарищи десантники перезаряжают духовой оркестр и делают ещё два танка историей. Мотоциклисты явно в панике рвут дальше по дороге, даже не успев осознать тупиковость такого решения, ибо сдвоенный взрыв отправляет их вслед за танками… А нет, шевелится, гадёныш…

Я внимательно выцеливаю того, к кому ненависть у любого русского просто генетическая, и заканчиваю его историю. В это время решивший было убежать танк, последний из оставшихся, уже никуда не бежит, а его товарищи вообще выглядят так, как будто их консервным ножом вскрывали. Что-то мне не сильно верится, что это должно так выглядеть, но глазам я верю, как и тому, что выжить там некому.

— И как выкуривать будем? — интересуется Змей, наблюдая, как Док работает над орудием да пулемётом танка, а у меня буквально всё застывает внутри от страха за Серёжу.

— Шашку под башню, — предлагаю я. — Они вроде негерметичные были. Только погоди, я его предупрежу.

Немецкий у меня поставленный, причём не литературный «высокий», а настоящий швабский, который немец из Берлина и поймёт-то с трудом. Это мне, кстати, на руку, за свою сойду. Именно поэтому при помощи Серёжи я забираюсь на броню и громко сообщаю в вентиляционное отверстие, разумеется, по-немецки:

— Вы нарушили приказ, поэтому будете сожжены во славу Германии! — и пафоса побольше, а заканчиваю «ведьминским» хохотом, кивнув Серёже.

Он прикидывает, откуда дует ветер, дёргает шнурок шашки и осторожно оставляет её на броне так, чтобы дым максимально окуривал машину. Ну эти шашки «от вредителей» очень хорошо действуют на всяких… И противогазы ими проверяют, и насекомых в сельском хозяйстве. Полезная они штука, полезная.

И действительно, спустя некоторое время вылазит весь в соплях и слезах офицеришко немецкое. Его ребята хвать — и на землю-матушку, а Лис в это время проверяет технику. Так, теперь моя очередь расспрашивать, и все это понимают. На лице у меня боевой грим, форму такую немец не видел никогда, так что нас не идентифицирует. Ну и обгадился ещё, конечно, да слёзы взгляд застилают.

Поначалу вопросы простые — имя, звание, хотя я и так вижу, откуда он такой красивый, ну и так далее. Затем перехожу к тому, что нас интересует: почему состав такой, с какой целью напал на поезд, почему прервал выполнение задачи ради развлечений. Вот от этих вопросов лейтенант краснеет, но я киваю Серёже, принимающемуся ломать нашему «языку» пальцы. От этого он сразу разговорчивее делается и выкладывает всё, как есть.

— Здесь Вязь, — сообщаю я уже по-русски. — Это передовая группа, оторвавшаяся от своих. Прошу разрешения поступить с «языком» так же, как он с нашими детьми.

Все отлично понимают, что именно я имею в виду. Теперь нам, кстати, детишек искать, потому что эти убили не всех. Ребята утаскивают немца приводить приговор в исполнение, а я опять внимательно смотрю на буквально разорванные танки, поражённые нашими боеприпасами. И вот кажется мне, что не с чего им было так бумкать, а это возвращает к мысли о кино или иллюзии.

Взрёвывает танк, оказавшийся вполне на ходу, затихает последний крик фрица, и снова тишина падает на лес. Теперь-то задача посложнее — найти и опознаться с испуганными детьми. Это само по себе непросто, ведь это для нас шесть десятков лет прошло, а для них — три дня всего, если фриц не соврал, а это очень вряд ли. Значит, так тому и быть.

Удобная машина танк, но громкая слишком, поэтому его ребята отогнали в лес, а дальше мы ножками. Идей, где искать детей, у нас нет, поэтому вариант только прочёсывать лес. Вчетвером — это даже не смешно. Я пытаюсь поставить себя на место детей той поры, но почему-то не могу. Мрачно грызу галету, пытаясь что-то придумать.

— Там, где мы прошли, никого не было, — медленно произношу я. — Или они отмигрировали дальше в лес, или мы просто не дошли.

— Или в другую сторону идти надо было, — замечает Серёжа. — Мы же на дорогу под прямым углом вылезли.

— Вариант… — произносит Змей, уже тоже поверивший, что основная наша задача — дети. — Тогда надо в обратную сторону пройтись.

— Проехаться, — вношу я предложение.

Ребята это предложение поддерживают, поэтому мы заползаем в танк. Ну меня сажают внутрь, Док за управление, а ребята сверху — местность разглядывают. Дети есть дети, они след обязательно оставят, надо только этот след увидеть. Машина взрёвывает двигателем и споро едет в обратном направлении, оставив за собой всё, во что превратились немцы сорок первого года.

На самом деле, конечно, сплошная фантастика, помноженная на кино, потому что такого не бывает. Так танк, даже лёгкий, может вскрыть только внутренний взрыв, да и то, если его вообще хорошо взрывчаткой начинить, насколько я всё-таки знаю. Да и вообще, как мы их взяли, именно кино напоминает.

Танк останавливается. Значит, ребята что-то увидели, ну или бензин закончился, тоже может быть, но тогда мне бы Серёжа сказал, а он просто среагировал на команду, которую я также услышала, но не среагировала. Поэтому лезу наверх, чтобы узнать, что, собственно, нашли. Интересно мне очень, ну и Серёже интересно, но ему шевелиться команды не было, потому он сидит, где посадили.

— Чего тут? — интересуюсь я.

— А вот, — хмыкает Лис, ткнув пальцем.

Я вглядываюсь — впереди сплошной стеной стоит лес, дороги нет. Обрывается, как ножом обрезали. Слезаю с машины, подхожу к срезу, трогая его ногой, ступаю на траву, осознавая — дальше дороги не было никогда. То есть или надо теперь в другую сторону катиться, или… И вот тут рядом со мной, как телепортировавшись, вдруг оказывается Серёжа, указывая перстом своим… Некультурно тыча пальцем в обломанную ветку. Значит, нам точно сюда.

— Идём осторожно, чтобы не напугать, — советую я ребятам, сразу же мне кивнувшим.

Шагаем молча, в основном жестами переговариваемся, потому что тишина вокруг, что для леса нехарактерно, и любой звук хорошо слышен будет, а нам нужно найти детишек до того, как они услышат нас. Испуганные, наверняка голодные, а нам их выводить, и не факт, что получится просто. Может быть, среди них есть кто-то дорогой нашему начальству? Да нет, вряд ли, тогда бы раньше почесались, а не сейчас. Ладно, всё равно на отсутствии информации версий не построишь.

Явно заметны следы волочения, значит, дети ещё и ранены, что вполне логично. Интересно, как они от точки входа досюда добрались? Сколько их? Нет пока ответов на эти вопросы. Зато есть следы, по которым мы идём, охватывая с двух сторон, чтобы, если даже испугаются, не ловить их по всему лесу.

— Стоп! — показывает Лис.

Дальше следует активная жестикуляция, демонстрирующая, что кого-то мы нашли. И действительно за кустами что-то белеет, при этом, если прислушаться, можно услышать сдавленное поскуливание, на лисье похожее, но я уже понимаю, что животных здесь нет. Достав из кармана набор, стираю с лица камуфляж, чтобы не напугать, и иду вперёд.

— Здравствуйте, дети, — здороваюсь я из-за кустов, в ответ же слышится выстрел, прямо в молоко, то есть неизвестно куда. — Не надо стрелять, мы свои.

— Вы кто? — слышу я мальчишеский голос и едва успеваю поймать себя за язык. Не помню я, была ли уже тогда именно военная разведка как центральный орган.

— Осназ НКВД, — отвечаю я, выходя из кустов в полной готовности броситься на землю.

Но держащий в руках разряженную винтовку мальчишка уже видит красную звезду, садится на землю и плачет. Я же быстро оглядываю небольшую поляну, на которой в основном лежат окровавленные дети. Перевязанные чем бог на душу положит, они смотрят на меня с такой надеждой, что сердце на мгновение замирает.

— Серёжа, ты здесь нужен! — нарушая все правила, зову я Дока. — Очень!

На поляну выскакивают ребята, при этом Лис просто не может сдержаться от такого зрелища. Одно дело читать, совсем другое — вот так. Мы выдёргиваем индивидуальные аптечки, Серёжа разворачивает своё, и начинается работа. При этом дети чуть постанывают, но не кричат, только одна из них, малышка совсем, тихо плачет. Больно ей очень.

— Серёжа, глянь, — зову я его, на что Док отвлекается моментально, взглянув на ребёнка. В следующий момент он колет ей прямо сквозь одежду что-то из шприц-тюбика.

— Надо покормить и эвакуировать, — сообщает он мне. — Больше половины неходячие, а остальным тоже не сильно весело.

— Вот и танк пригодится, — хмыкаю я, понимая, что решение так себе, но получше, чем растрясти раненых пешком.

— Мы у гитлеровцев танк отняли, — с улыбкой объясняет Лис, а я вижу эти глаза.

Мы заканчиваем с перевязками, теперь надо покормить. Не все дети контактные, они начинают рассказывать нам, что случилось, и я понимаю — просто жизненно необходимо им дохлых фрицев показать, чтобы они увидели. Мне сейчас неважно, кино это или нет, я вижу перед собой травмированных детей, которых очень хотели убить нелюди. Правда, тех нелюдей уже нет, но вот каково будет именно им уже в нашем времени, когда вокруг нет ничего знакомого?

— Змей, — негромко произношу я, — надо деток расспросить, имена-фамилии, чтобы знать… Потому что вдруг не за спасением послали?

Он сразу же понимает, о чём я говорю, — что если задача не спасти, а совсем наоборот? Чтобы, например, не выплыл какой наследник неучтённый или ещё что-то в таком духе? Может ли такое быть или я уже паранойю раскатала?

— Как тебя зовут, маленькая? — интересуюсь я у уже успокоившейся девочки с очень нехорошим ранением.

И вот когда звучит фамилия, я понимаю, что моя догадка может иметь право на жизнь. Но тогда понятно, отчего никакой вводной не было. Кто-нибудь «ошибётся», и нас всех накроет в момент доклада или эвакуации, например. Как там наиболее вероятные противники говорят? «Хьюстон, у нас проблема».

Интересно, зачем ребята брали с собой шатёр и куда его девали? У них рюкзаки безразмерные, что ли? Но тем не менее откуда ни возьмись появляется шатёр, куда мы укладываем детей в возрасте от пяти до одиннадцати лет. Дети рассказывают, что они едут от самой границы, — эвакуированные члены семей командиров РККА. При этом банальная логика никак не соответствует их рассказу.

Во-первых, по их мнению, на дворе осень, ну и учитывая локализацию, пожалуй, тоже. Во-вторых, для «разбомбить» как-то далековато. В-третьих… да бесконечно перечислять можно. То есть сказка какая-то или же фильм «про войну». При этом что я замечаю: Змей и Лис рассказы детей органично принимают, а Серёжа мой морщится. Улучив минутку, отвожу в сторону командира группы, рассказывая ему диспозицию с моей точки зрения.

— То есть считаешь, нас могут всех? — удивляется Змей. — Тебе точно голову не напекло?

— Ну а какое ещё объяснение возможно? — отвечаю я ему вопросом на вопрос, заставляя задуматься.

— Можно дальше по дороге проехаться, — предлагает он. — Если и там обрыв, то вариантов просто нет, ты же слышала Дока.

— Командир, фигня какая-то, — подходит к нам Серёжа. Он настолько озадачен, что не пользуется рацией, что уже говорит о многом.

— Что такое? — интересуется наш командир.

— У нас две девочки тяжёлые, — напоминает нам врач группы. — Так вот, их состояние стабилизировалось. Так не бывает.

— То есть сказки получаются… — задумчиво произносит Змей. — Делаем так: Лис берёт терминал и быстро бежит к точке входа…

— Лучше бы вам обоим, — замечаю я. — От меня толку мало, Док нужен здесь, а вы хотя бы до своих дозвонитесь, ну, на случай…

Я не продолжаю, потому что командир всё понимает. Если нас слили, то кроме прямых путей есть и обходные. И вот у Змея как раз друзей должно быть много, так что ему сам бог велел. Ну и инструкции не зря написаны кровью, так что пойдут они вдвоём, а мы с Серёжей тут останемся да подождём сведений со стороны. Есть у меня странное ощущение, что «назад» нам совсем не надо. Так что подождём, посмотрим, а деток подальше пока подержим, потому что кто знает.

Ну и ещё наблюдение показывает, что Лису и Змею происходящее кажется нормой, а Серёженьке как раз нет, а это может означать… Ну, например, всё вокруг иллюзия, тогда старшие наши товарищи, получается, часть этой иллюзии, а мы с Доком нет. И почему так — совершенно неясно, но, думаю, раньше или позже узнаем. Вообще говоря, происходящее напоминает компьютерную игру, а жизнь… она не игра, потому и не верится.

Лис и Змей быстренько собираются и споро убегают, а я присаживаюсь на кстати обнаружившийся пень с ровным срезом. То есть к нему была приложена рука человека, а в округе у нас никого. Серёжа подходит, усаживаясь рядом на траву. По идее, наши рации должны ловить друг друга вплоть до точки входа, так что мерное пощёлкивание пока успокаивает. Док молчит, молчу и я, потому что сказать мне почти что и нечего.

— Насколько я понимаю, — вздыхает он наконец, — тебе тоже окружающее кажется… странным.

— Ещё как… — копирую я его вздох. — И если я права, то Змей с Лисом не вернутся, а ещё, что и нам обратно хода не будет. Игру напоминает.

— Напоминает, Света, — кивает мне Серёжа. — Причём всё ненастоящее, включая детей. Не бывает такой быстрой стабилизации от перевязки и медикаментов с учётом того, что дозирую я их на глазок.

— Значит, Змей и Лис не вернутся, — понимаю я. — Была как-то лекция о фокусных фигурах, воздействуя на которые, можно добиться интересных результатов.

На это он мне ничего не отвечает, только задумывается. А я пытаюсь сообразить, почему вспомнила именно эту, касавшуюся совсем других вещей лекцию. Ведь тогда говорили об агентурке, где подобные методы оправданы, а вот в нашем отношении я просто не вижу мотива. И смотрит на меня Серёжа необычно. Неожиданно становится грустно, но, проанализировав свои ощущения, я понимаю отчего: слишком динамично всё меняется, чёткой задачи нет, да ещё и кино сплошное вокруг. И колонна эта немецкая, как будто специально подогнанная под наши возможности, и дети, моментально успокоившиеся от одного вида «своих», хотя мы для сороковых вообще ни на что не похожи…

В этот самый момент эфир умирает. Вот только что были шорохи, прорывался звук дыхания, щелчки раций уходящих товарищей, а потому вдруг раз — и мёртвый эфир. Я даже Серёжу не слышу, при этом чуть погодя земля вздрагивает, как от мощного взрыва. По-моему, это вполне так намёк. Я поднимаюсь, заходя в шатёр, где спят дети. Серёжа в это время осматривает повязки, и лицо у него такое, как будто нам зарплату вдвое подняли.

— Ты радио слышишь? — интересуюсь я, вынимая приёмо-передатчик рации. Всё в порядке, насколько я могу судить. Но поворачиваю ручку, выключая, затем включая, кручу шумоподавитель — ничего.

— Сдохло радио, — внимательно наблюдая за мной, произносит Док. — При ядерном такое может быть, если далеко, потому как электромагнитному импульсу всё равно.

— Интересное кино, — соглашаюсь я, доставая дозиметр, который у меня есть всегда.

Напугали меня рассказы в кадетке ещё, с тех пор и таскаю. Причём дозиметр у меня химический, на импульсы всякие ему наплевать. Смотрю на пластину, а она густо-зелёная. Никогда такого не видела, потому что в нашем мире такого быть не может. Серёжа глядит на меня с улыбкой, будто что-то сказать хочет, а я лезу в свой рюкзак, потому что там у меня ещё маленький дозиметр есть, он только альфа-бета показывает, а совсем не гамма, но тоже вариант. Достаю, включаю — зелёный огонек горит, на приборе нули.

— Не поняла… — я чувствую удивление, навскидку третьей степени, потому что так быть просто не может. — Я сплю?

— Почти гарантированно нет, — качает он головой, делая такое движение, как будто обнять хочет, но останавливая себя. — Так что сказку ты подтвердила, значит, надо грузить детей на танк и ехать.

— Логику не уловила, — признаюсь я ему. — Но будь по-твоему.

В такой ситуации я не была ещё ни разу, и, на мой взгляд, её быть не может. Просто невозможная она, эта ситуация, с нулевым радиационным фоном — даже природного нет. Да мы сами излучать должны!

Кстати, танку надо кресты замазать, а то будет сюрприз…

Решив, что стоит отдохнуть, я укладываюсь поспать под охраной Серёжи. Странно это на самом деле, раньше же я держала себя в руках, что теперь на меня нашло? Я будто перестаю быть Гюрзой, а тянусь вся к нему, как девчонка в пубертате. Да и окружающая действительность странная, как будто кем-то не сильно в теме разбирающимся описанная.

Закрыв глаза, я окунаюсь в кошмар. Просто в дичайший кошмар, в котором какая-то дама видит себя в том, чтобы посильнее избить девчонку, в которой я обретаюсь. Причём не из моего детства картины, но страшно так, что чуть сердце не останавливается. Просто квинтэссенция детского страдания и страха. Меня будит Серёжа, и я, ещё не соображая ничего от этого ужаса, просто вцепляюсь в него изо всех сил, пытаясь в себя прийти.

— Тише, тише, — успокаивает меня он. — Что бы тебе ни приснилось, этого нет, ты в безопасности.

Я пока ничего сказать не могу, очень явственно ощущая, как болит тело в избитых местах. А сама я веду себя как маленькая, дрожу и пытаюсь нормально раздышаться, что у меня не получается. Серёжа что-то колет мне, не выпуская из рук, и меня начинает потихоньку отпускать. И вот когда я могу уже более-менее соображать, вдруг понимаю, на что это похоже.

— Отдохни немного, — укладывает он меня обратно. — Кошмаров больше быть не должно.

И действительно, я будто по тёмной тёплой реке плыву, но слышу при этом какие-то странные голоса. Они говорят, поделом мне, раз без спросу что-то непонятное взяла. Но нечто странное не даёт мне осознать, о чём речь. Я даже всхлипываю, пытаясь спросить, узнать, но ничего не выходит, а затем как-то совсем неожиданно наступает утро. Странное утро странного дня, потому что дети у нас лежат, причём даже те, кто вчера двигался. Лежат и молчат.

— Живые… — задумчиво произносит Серёжа. — Но молчат, просто никаких звуков не издают… Как такое возможно?

— Ты меня спрашиваешь? — удивляюсь я. — Давай их покормим, на танк погрузим и поедем в дальние дали. Может, там доктор какой водится.

— Хорошая мысль… — он на мгновение задумывается, чему-то кивнув, а я чувствую необходимость к нему прикасаться.

Я давлю это желание, но оно постепенно овладевает мной, доводя чуть ли не до истерики. И вот когда я уже готова сорваться, Серёжа очень мягко меня обнимает. Я замираю, осознавая произошедшее, и понимаю: мы оба ведём себя совсем не так, как обычно. Как будто только мы в живых и остались, а вокруг никого нет. Вот это мне кажется самым странным, потому что так не бывает. Ну не может этого быть, и всё!

Достав пайковое, мы принимаемся кормить спокойно лежащих и молчащих детей. Они едят, но все, как один, смотрят будто сквозь нас с Серёжей. Но почему? Что происходит?

— Как выключили их, — замечает доктор. — Быть не может, чтобы у всех одновременно.

— Здесь, по-моему, очень много того, чего не бывает, — замечаю я, ощущая себя… странно. — Да и мне как-то необычно, словно будто помолодела.

— А ты и помолодела, — хмыкает Сергей. — У тебя даже седина исчезла полностью.

— Значит, это сон, — решаю я. — Вот сейчас будильник зазвенит, и надо будет на службу. А пока не надо… Обними меня, — прошу я его, что Док проделывает просто моментально, как будто специально ждёт. — Хоть во сне счастливой побуду… — добавляю я, уже не в силах сдержать слёзы.

— Растопырило тебя, — замечает он, прижимая меня к себе, а я чувствую себя совсем девчонкой. Зажмуриваюсь, чтобы получше запомнить эти моменты и такую редкую ласку.

Всё у меня в жизни было: и забота, и внимание — только хотелось, чтобы обняли, просто так обняли, как в обычных семьях. Мужчин-то я не сильно к себе подпускала… Маму и папу я не помню, а в детдоме было просто холодно. Во втором-то обо мне уже заботились, но… без души. И вот тут мне вдруг становится тепло. Будто не тридцать с гаком лет мне, а семнадцать максимум. Хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, и всё.

— Пойдём, грузить будем, — предлагает Серёжа.

— Пойдём, — вздыхаю я, желая подольше ощущать эти объятия, но долго хорошо не бывает, вся моя жизнь только об этом и говорит.

Сначала возникает желание похожих на живые куклы детей переносить по одному, но затем Серёжа делает волокушу, поэтому к танку мы их доставляем довольно быстро. При этом на лицах никаких эмоций нет. Они просто смотрят куда-то в небо, и всё. А мы молча грузим их, причём они как-то помещаются, хотя визуально не должны бы. Но от загадок я уже устала. Серёжа лезет к управлению, и спустя минут пять, нужных на прогрев, бронетехника трогается с места. Я же почти рефлекторно поглаживаю ближайших ко мне ребятишек. Ну тех, кто рядом лежат, конечно.

Наверное, именно поэтому замечаю неладное. Спустя где-то часа два, в течение которых танк весело пылит по дороге, те, кого я глажу, будто размягчаются, ну как резиновые игрушки, из которых воздух спускают. Сначала я не понимаю, в чём дело, но затем ошарашенно замираю, заорав в выданный мне Сергеем шлемофон:

— Док! Стой! — и машина моментально замирает на месте.

— Что случилось? — интересуется вылезший Док, а я показываю ему на ставших полупрозрачными детей.

Ни костей, ни мышц, просто сквозь тела видно крышку моторного отсека. Зрелище просто жуткое, поэтому я и не знаю, как реагировать. Серёжа вздыхает, чешет свою лейтенантскую голову, затем почему-то смотрит в небо.

— Ну раз у нас тут сказка, то всё логично, — объясняет он мне. — Мы выходим из зоны обнаружения, иллюзия ослабевает… Понимаешь?

— Значит, дети пропадут, — понимаю я. — А что с нами будет — бог весть.

— Именно так, — кивает Серёжа, погладив меня по голове как маленькую, а потом зачем-то говорит. — Если очутишься одна, заползи под кусток и жди меня.

— Ты о чём? — не понимаю его, но тут, видимо, наше время заканчивается.

Как-то вдруг, мгновенно вокруг становится очень горячо, будто я в костре горю, отчего начинаю кричать, не сдерживаясь. Становится всё жарче, я чувствую, как горят мои волосы, одежда, при этом я не в состоянии пошевелиться. Наконец боль становится какой-то очень сильной, просто ужасно сильной, и всё пропадает. Я вдруг оказываюсь одна на какой-то зелёной поляне, но явно не на той, где мы были до сих пор, — лес отличается.

Что делать и что произошло, я не понимаю, ощущая себя сошедшей с ума, но тут вдруг что-то громко хлопает, а на меня вываливается, кажется, из самого неба Серёжа… И мне становится совсем неважно, что именно происходит вокруг.

Внезапно я понимаю, что мы тут не одни. Странно, я занимаюсь тем, что обнимаю Серёжу, при этом не осмотревшись, не убедившись в безопасности, как и не Гюрза совсем. Просто вцепляюсь в совершенно не возражающего против этого Серёжу, и всё. Но вот постороннего чувствую моментально, ещё и он меня собой сразу же закрывает, но я успеваю заметить женщину в чёрном платье с аналогичного цвета косой. Понятно, кино продолжается.

— Ты кто? — удивлённо спрашивает меня одетая Смертью женщина.

— Аналогичный вопрос, — замечает мой Серёжа, усмехаясь.

— Я Смерть, — ожидаемо представляется она. — А вот вы кто? Так поглядеть, навроде воины, но я вас не знаю… Вы что здесь забыли? И почему не из Изначального?

— Ничего не понял, — качает головой обнимающий меня очень близкий человек.

— Странно, — назвавшаяся Смертью женщина некоторое время задумчиво смотрит на косу. — Как так я тебя не знаю? Должна же знать…

— А почему? — интересуюсь я у неё, потому что такого кино я ещё не видела.

— Потому что через эту полянку проходят души из Изначального мира по пути своему в Тридевятое, — совершенно непонятно объясняет она мне. — И всех я знаю, но вот ты точно ведунья, и мальчик у тебя непростой, а я тебя не распознаю. Как марево какое…

— А разве можно от Смерти спрятать? — удивляюсь я, чтобы поддержать игру.

— Доселе считала, что нет, — отвечает она. — Знать, колдунство чёрное над душой сотворили нелюди окаянные. Тогда пойдёте по своему пути, а как найдут вас, так и пришлют кого.

И вот тут я наконец вспоминаю, что не на складах служила, — вцепляюсь в эту даму насмерть, начиная допрос. Она, конечно, рассказывать не хочет, но кто её спрашивает? Мне очень важно узнать и что за колдовство, и куда нас теперь. Как-то она понимает, что я с неё не слезу, а просто косой — и до свидания, видимо, правила какие не позволяют.

— Миры промежуточные, описанные, — объясняет она мне. — Это значит, люди описали. И вы там будете, пока не вспомните, кто вы, либо о вас не вспомнят.

— Кто может о нас вспомнить-то? — удивляюсь я. — Раз даже вы не знаете?

— Мало ли кто… — вздыхает Смерть, попробовав остроту косы пальцем. — Ну а если нет, то будете из мира в мир блуждать, пока не наступит время возвращаться.

Оказывается, как только нас убьют, мы в какой-то Изначальный мир попадём, чтобы всё сначала начать, а в том, что нас поубивают, женщина отчего-то уверена абсолютно точно. Ещё и рассказывает, что всё от нас зависит, но, по-моему, в слова свои не верит. Вот есть у меня чёткое ощущение, что не верит она своим же словам, и всё. При этом Серёжа меня успокаивающе по голове гладит, и я вдруг осознаю: мне лет пять, наверное, а ему семь-восемь, если по виду судить.

— А родители кто? — спрашиваю я Смерть.

— Сироты вы, — качает она головой. — Условие такое, не от меня зависящее, ну да вам не привыкать же?

— Опять сироты… — вздыхает Серёжа, гладя меня интенсивнее. — Значит, детдом, если повезёт.

— Не хочу с тобой расставаться, — неожиданно даже для себя произношу я.

— И не надо, — хмыкает он в ответ, но в этот самый момент Смерть хлопает в ладоши.

Верно, устала она от моего допроса, потому что в следующий момент я обнаруживаю себя сидящей в вагоне рядом с какой-то тётей. Причём восприятие у меня меняется мгновенно, несмотря на моё сопротивление. Как будто что-то переключается в голове, и я вдруг становлюсь ребёнком в коротком летнем платье, сидящим в деревянном вагоне, на дачный похожем. При этом поезд движется не сильно быстро, а я пытаюсь сообразить — где Серёжа? Потому что без него я не согласна!

— Сиди смирно, Машенька, — произносит именно эта тётенька, которую я не знаю, — если не хочешь добавки получить.

Хоть и говорить она пытается ласково, но в голосе её злость, а я вдруг начинаю понимать, о какой «добавке» она говорит. Потому что сидится мне очень грустно, просто до слёз, а это значит, что ребёнка побили. Наверное, девочка именно от этого, ведь Смерть сообщила, что я стану недавно умершей девочкой, а Серёжа, значит, мальчиком. Интересно, а он-то отчего? Но долго думать мне не дают, потому что в этот момент всё вокруг будто взрывается. В первый момент я даже визжу, но затем понимаю, что происходит, ведь под огнём я бывала. Только и успев подумать, что надо покинуть поезд, внезапно оказываюсь выброшенной наружу, при этом падаю плохо — на спину, и от мгновенно пронзившей меня боли теряю сознание.

Прихожу в себя я от рёва двигателей, ну мне так кажется. А ещё от диких криков, какого-то хруста и совершенно нечеловеческого хохота. Открываю глаза только чтобы заметить надвигающуюся на меня махину и как-то неожиданно беру себя в руки. На меня медленно накатывается недавно совсем виданная немецкая «тройка», и, судя по всему, не просто так. Но тут начинаются нюансы: во-первых, из танка меня точно не видно, во-вторых, зазор между днищем и землёй достаточный, в-третьих, я знаю, что тут происходит и умирать, да ещё и так, не тороплюсь. Поэтому я закатываюсь промеж гусениц, ещё и дёргаю за собой, кого достаю, ведь лежу я не одна.

Морально я готова увидеть фрицев, а что те творили, знаю по фильмам и книгам, поэтому даже и не удивительно. Ребёнок бы запаниковал и погиб, а у меня в крови сейчас бушует адреналин. К тому же я помню, что Смерть сказала — мир ненастоящий. То есть не то, что было на самом деле, а что какой-то писатель думает, что было. Скорее всего, история писана человеком, никогда настоящей войны не видевшим, но считающим себя большим экспертом, поэтому танк и идёт ровнёхонько, как на шоссе, а гитлеровцы не проверяют, насколько живы их жертвы. Судя по всему, они сейчас развернутся и поедут дальше, а мне тогда надо будет понять, кто уцелел. Надеюсь, та тётенька, сидевшая в поезде и считающая правильным бить ребёнка, не уцелела.

Танк проходит над головой и продолжает движение, причём вся немецкая колонна, мгновенно потерявшая к нам интерес, отправляется туда же. Насколько я литературу помню, такого не было. Или фрицы не трогали детей, или же старались сделать так, чтобы свидетелей не осталось. А тут у нас кино и немцы, что описанию Смерти соответствует. Не будь у меня боевого опыта, я или погибла бы, или испугалась до судорог, а так ничего, могло и хуже быть…

Так, а теперь плохие новости — ноги себя ведут некрасиво. Их просто нет, по моим ощущениям, и это очень… Неприятное фиаско[5].

Судя по всему, в обморок я всё-таки уплыла. Очнувшись, вижу отсутствие всяческой суеты вокруг. Это значит, либо всех поубивали, или выжившие убежали, а я… меня могли счесть мёртвой. Мне бы уползти куда-нибудь с открытого места. Что у меня с ногами, я потом пойму, наверное, а пока надо ползти. Хотя шансов у меня по военному времени нет. В лучшем случае пристрелят, так что иллюзий я не питаю.

Интересно, почему у ребёнка лет пяти от роду в голове помещается здоровенная тётка? И как она там помещается, мозг же маленький для такого? Объём знаний, опыт, мыслительные способности, наконец. Непонятно, на самом деле. Интересно, а где Серёжа? Смогу ли я его найти? Тысячи вопросов, и вот, пока они реют в голове, я ползу, ибо кто знает… Странно, совсем себя пятилетней не воспринимаю, но оно и хорошо так, потому что маленький ребёнок уже рыдал бы просто от страха, а мне надо убраться с открытой местности, и лучше всего не разглядывать, что на ней осталось, кроме дымящегося поезда.

Так я доползаю до кустов, где едва опять не теряю сознание — силы заканчиваются. Навскидку Серёжу не вижу, а вот автору этого мира я переднюю часть черепа начистила бы. С другой стороны, это же хорошо, что он совсем не подумал о том, что у ребёнка мозг меньше и большая тётя туда просто не поместится? Но сейчас у меня совсем другая проблема — что делать? Боль в спине в наличии, хотя трудно сказать, что у меня не болит, плюс слабость сильная, подступающая паника. При всём этом я отлично понимаю, что так не бывает.

Итак, я девочка пяти лет от роду, как мне уже сообщила та самая женщина. Прямо в поезде, читая нотацию. Зовут меня Машенька, то есть Маша, я, судя по всему, сирота. Учитывая фасон одежды и маркировку танков, сейчас сорок первый год. У меня болит спина, не отвечают ноги, что странно. Насколько я помню, детские кости более пластичные, и ни ушиб, ни перелом позвоночника таких результатов дать не могли. Встречу если… когда встречу Серёжу, уточню. Но автора этого мира уже хочется на кол посадить, потому что для пятилетнего ребёнка такой набор — верная смерть. Фрицы таких, как я, убивали вообще без размышлений. Вопрос только в том, здесь ещё наши или уже сплошняком немцы? И что теперь?

Лежу, дышу, стараюсь успокоить детскую истерику, зародившуюся внутри организма, но получается с трудом. Пытаюсь сообразить, что делать дальше. Ситуация такая, что готовых решений у меня нет. Ни еды, ни питья, ни способности к передвижению — ничего. А пить уже хочется, причём долго я так не протяну, детское тело не предназначено для подобных вещей. То есть умирать буду довольно мучительно — под танком было бы быстрее.

— Вязь! — доносится до меня. Так позвать мог только Серёжа, больше просто некому знать мой позывной, но напоминает это старый мультик о ёжике.

— Док! — визжу я из последних сил, и спустя некоторое безумно долгое время меня обнимают мальчишеские руки. От облегчения я плачу.

— Нашлась! — облегчённо выдаёт изменившийся внешне Серёжа.

Ну понятно, чего он изменился — ему лет семь, может, восемь. Я, наверное, тоже не похожа на едкую и стремительную, как степной пожар, Гюрзу. К тому же и реву в соответствии с возрастом сейчас. Серёжа меня обнимает, а затем затаскивает в кусты, принявшись довольно бережно ощупывать.

— На спину упала, — объясняю я. — Ноги отнялись, но странно, не должно же?

— При ушибе может быть, — спокойно произносит он, поднимая моё платье сзади, чтобы осмотреть. — И при эмоциональном потрясении тоже, — добавляет, явно увидев что-то ещё.

— В общем, я неходячая, — с трудом уняв слёзы, всхлипываю я. — Очень маленькая, хоть и рассуждаю, как взрослая…

— Ну это только пока, — хмыкает он. — Пока стресс, угроза смерти и тому подобное. Судя по картине, немцы?

— Они, — киваю я. — Что делать будем?

— Ну как что? — пожимает плечами Серёжа. — Уползать отсюда, а там подумаем. Погоди-ка, я волокушу сделаю.

Это мысль хорошая, ибо на руках он меня просто не утащит, нет той силы в семилетнем ребёнке. Из чего сделать волокушу, тут есть, а вот «своих», судя по всему, нет. Потому что в больницу если, то там могут и оставить, а это смерть, причём гарантированная. То есть вариантов, на деле, немного.

Выяснить бы, где мы находимся, потому что как раз в сорок первом можно было в союзных республиках схрон какой найти. Но эта же история кем-то описанная, и вряд ли она ведёт к смерти детей. Кто же читать будет рассказ о том, как двое детей загнулись от голода и жажды? Значит, должен быть какой-нибудь «рояль в кустах», как молодёжь говорит. Теперь главное — правильные кусты найти.

— Ты как появился? — интересуюсь я у мерно волокущего меня по кустам Серёжи.

— По-моему, головой о дерево, — спокойно отвечает он. — Или ещё чем… Я там винтовку заначил, но это бессмысленно.

— Да, разве что вдвоём, — хмыкаю я, потому что действительно… Автор, может, и ленивый, но законы физики так просто не отменишь. — Что делать будем?

— Сначала найдём воду, — объясняет он мне. — Затем еду. Мы в Белоруссии, поэтому какие-то шансы есть. Слышал я, что, вроде, НКВД склады оставляли, вот бы найти!

— То есть, тётя Света, поищи… — задумчиво продолжаю. — А потом пойдём Гиммлера убивать.

— Это когда он в Барановичи? — припоминает офицер войск дяди Васи. — А как?

— Ну как могут убить Гиммлера мальчишка лет семи и пятилетняя девочка? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Из рогатки! Помнится, какой-то деятель предлагал из неё мину класть…

— Это не шутка? — удивляется Серёжа, а я только хихикаю.

Не зря говорят: кто был в армии, в цирке не смеётся. Так и тут у нас — дураков столько, что ни один анекдот не придумает, что они «изобрести» могут. Кстати, Серёжа прав: меня хотя бы обмыть, а только потом уже можно и осмотреть будет, хотя я представляю, что со мной. И он представляет, потому как доктор. А того же Гиммлера маленькая девочка имела шанс только одним способом убить, но я на героизм не согласна. Да и не будет с такой девочкой никто разговаривать, просто пристрелят. Что там себе автор этого бардака думал, мне неведомо, но вот таких сказок просто не может быть. Значит, исходим из идеи «спрятаться и не попасться». Хоть какая-то определённость.

— Есть мнение, — сравнительно спокойно сообщаю я Сергею, — что нас ждут неожиданные плюшки. Поэтому важно ничему не удивляться.

— Как скажешь, — кивает он мне, устало усаживаясь рядом. — Давай я тебя пока посмотрю ещё разок.

— Ты меня лучше обними, — тихо отвечаю ему, чувствуя почти неудержимое желание заплакать.

Серёжа обнимает меня, а я смакую свои ощущения. И капитана военной разведки, и тела маленькой девочки. И выходит у меня, что жизнь нас обеих совсем не баловала. Это грустно, на самом деле, потому что свои пять лет я помню. И как из кожи вон лезла, чтобы понравиться хоть кому-нибудь, тоже. И вот у меня опять… Только Серёжа рядом, но вокруг, в отличие от того детства, — война.

— Стоп, — спокойно произносит он, вглядываясь в сторону кустов. — Здесь кто-то есть.

И вот тут меня накрывает неконтролируемым ужасом. Мотив этому, разумеется, есть — любой чужой человек очень опасен для меня такой. Немцы просто убьют, могут и медленно, а свои… кто их знает, какие они, свои. Но вот до сих пор я вела себя именно как офицер, а в этот момент меня просто трясти начинает, отчего пугается уже и мой Серёжа. Обнимая меня, прижимая покрепче к себе, он старается успокоить, что у него не очень получается, потому что контроля как не бывало.

— Эй, кто там? — негромко интересуется Серёжа, явно разрываясь между мной и новой опасностью.

— Стой, стрелять буду! — доносится из-за кустов.

— Ну вперёд, стреляй, — зло бросает снова ставший Доком мальчик. — Заканчивай, что твои хозяева не доделали, фашист поганый!

— Я не фашист! — слышится в ответ. Из-за кустов выходит парень лет восемнадцати.

Он смотрит на нас, а меня отпускает — форма на нем специфическая, новая, а глаза испуганные. Он просто не знает, что делать, но видит сейчас двоих детей, причём Серёжа меня закрывает собой, отчего сразу идентифицируется неизвестным как свой. Я б за такое несение службы, конечно… Но сейчас это нам на руку. Так вот, если мы в чём-то больше на реальность похожем находимся, то он нам поесть-попить может дать, и всё. А вот если в «кине и немцах»… Хотелось бы, чтобы второе, потому что тогда будет хоть как-то проще.

— Да кто же это сотворил! — полностью подтверждает мои мысли о кино неведомый пока красноармеец. Ну и я, избавившись от большей части паники, его, конечно…

— Танки… — пищу я, приняв вид замученного котёнка.

Серёжа объясняет, что я имею в виду, предлагает даже сходить посмотреть, но красноармейцу уже и так хорошо. Готов, значит, часовой. Он очень бережно берёт меня на руки, но спину всё равно простреливает такой болью, что я теряю сознание, очнувшись уже в помещении. Доктор мой обрабатывает красноармейца Стёпу, живописуя ему ужасы немцев, а тот просто белый уже, того и гляди сомлеет. Но мне интересен висящий тут же телефон. Если я всё правильно помню, он должен был связывать замаскированный склад с более-менее центральной частью, непонятно почему этот склад не взорвавшей. Мотив может быть очень разный, но сейчас допустимо немного пошалить.

Вспоминаются телефонные мошенники, о которых одно время говорили. Ну те самые, которые пенсионерку с пенсией двадцать тысяч на десять миллионов раздеть могут. Так вот, есть у меня мысль… Если там фрицы, они в первую очередь сильно удивятся, а наши выделят группу, чтобы пожать шею караульному, допустившему посторонних на объект охраны. Это, я думаю, вполне способно подождать, пока что надо решить насущные проблемы.

Красноармеец нам сразу верит, что удивления уже даже не вызывает, при этом он вскрывает склад, относя меня внутрь. От нереальности происходящего я на мгновение теряю дар речи. Всё-таки служба в меня крепко-накрепко вбита, а тут такое пренебрежение уставами. Серёжа от этого тоже несколько удивляется, но молчит, нам оно пока только на руку.

— Сейчас поедим, — говорит нам Стёпа и выходит из помещения.

— Это что⁈ — поражённо спрашивает самый близкий мой человек.

— Это сказки, Серёжа, — вздыхаю я. — А вот качели у меня эмоциональные — это не к добру.

— Странно, что только качели, — хмыкает он. — Но…

Тут он, воровато оглянувшись на дверь, подходит к ящику, в котором лежат… снаряжённые гранаты! Интересно, тот, кто этот мир описывал, вообще гранату в своей жизни видел? Он себе представляет, что будет, если хоть у одной запал сработает? Игра странная, хотя мне при виде этого всего просто убежать хочется. И тут из-за приоткрытой двери склада доносятся звуки выстрелов. Серёжа буквально прыгает к двери, захлопывая её, и только потом оглядывается на меня в некотором удивлении.

Я его понимаю: открывалась вполне так деревянная дверь, а закрылся полноценный бункер. Толстенная дверь, клинкеты, которые каким-то чудом он сумел запереть. Но теперь, чтобы нас отсюда выкурить, понадобится не самая простая пушка. Или бомба посмешнее. И как это называется?

— Очень хочется ругаться, — сообщаю я Сергею. — Но пить и есть больше, хоть и странно это.

— Я тебя понимаю, — кивает он мне. — Получается, Стёпу немцы нашли. Не скажу, что так не бывает — в нашей армии бывает всё, но совпадение так себе.

Совпадением это было бы в жизни, а в описанном кем-то мире такая ситуация должна детей сильно испугать и заставить бежать без оглядки. Детей, а не офицеров с богатым опытом, несмотря на теперешний возраст. Поэтому мы, разумеется, никуда не бежим, а я гипнотизирую взглядом телефон.

— А давай пошалим? — предлагаю я Серёже. — Заодно выйдем за рамки программы.

— В смысле? — не понимает он.

— Помнишь… «Папа, я в милиции»? — напоминаю ему довольно известный подход мошенников.

— И ты хочешь… — удивляется он, но не возражает.

Перетащив меня поближе к телефону, Серёжа снимает трубку, выдав её мне, затем некоторое время думает, нажимает рычаг и быстро вертит ручку. Я же жду, потому что пока на том конце не ответят, о чём-либо говорить бессмысленно. Но вот вдруг прорезается голос, что-то очень невнятно промычавший.

— Папа! Папа! — кричу я в трубку по-немецки. — Это Лотта! Мы приехали! Где рабы для нас?

— Девочка, ты кто? — звучит из трубки сильно удивлённый голос немца. Очень характерный акцент, наши так могут, но не в полевых условиях.

— Я Лотта, Лотта Гесс, — представляюсь неизвестному. — Мы с мамой приехали за рабами. Она их сейчас щупать будет, только железные палки заберёт и по попе даст. А я хочу рабынь помладше, чтобы с ними играть, потому что мама говорит, что собачку мне жалко.

— Где вы находитесь? — интересуется немец. Я называю то, что в голову первым приходит, уточняя, что здесь намусорено — везде животные валяются, и мне кажется, они издохли.

Связь резко обрывается, я показываю рукой характерный жест, и Серёжа рвёт провода из аппарата, чтобы затем закоротить их. По-моему, немцы на том конце начали менять форму тела. Переглянувшись с Серёжей, весело смеюсь, потому что такие звонки фиксируются, например, телефонистами, немецкий у меня аутентичный, и не реагировать они не могут.

Поев, я опять решаю поплакать. Серёжа обнимает меня, поглаживая по волосам, отчего мне плачется почему-то всё горше. Ощущение очень странное, как будто я просто устала от всего, и поэтому мне очень грустно. Но я себя по-прежнему не веду так, как положено пятилетней, но всё-таки почему-то категорически возражаю против расставания с ним.

— Кажется, я тебя люблю, — сообщаю я Серёже, на что он только улыбается.

— Ты бы знала, как я мечтал о твоих этих словах, — произносит он, вздохнув наконец. — Потому что я тебя давно и безнадёжно люблю.

— Это заметно было, — произношу я. — Но я думала, что не светит, потому что жена-начальница…

— Глупости какие, — смеётся уже теперь точно мой Серёжа.

Он держит меня в своих руках, а мне так тепло становится, что плакать желание пропадает. Я растекаюсь просто, поэтому задумываюсь о своём состоянии и восприятии не сразу. Есть у меня странное ощущение, что мы чего-то не учли или не поняли. Это так качели эмоциональные проявляются — качает меня от истерики к собранности, то есть боец я нынче ненадёжный.

Кстати о ненадёжности — как-то слишком тихо. Кроме того, было у меня странное ощущение, что склад изменился в тот момент, когда Серёжа защёлкнул дверь. Вопрос в том, как именно он изменился? Вот этого я понять не могу. Надо бы осмотреться, но я недвижима, ещё и за любимого цепляюсь изо всех сил. Он это понимает, даже больше меня понимает, поэтому только гладит, отчего я расслабляюсь и, кажется, засыпаю.

Точно засыпаю, потому что, стоит мне проснуться, я замечаю, что Серёжа сидит немного в другой позе, к тому же он сильно задумчив. Я же не спешу подавать голос, потому что разглядываю такого родного человека, смотрю на него, будто вбирая в себя образ его, понимая, как же он мне дорог.

— Проснулась? — улыбается мне мой любимый человек. — Я тут нашёл для тебя средство передвижения, пошли, покажу чего.

— Средство передвижения? — удивляюсь я. — Ну пошли…

Снарядная тележка, на которую сверху доска уложена. Вместе мы укладываем меня на неё, а затем меня везёт Серёжа. Я смотрю по сторонам, понимая, это не склад, а вот что это такое, я совсем уже не понимаю. Милый мой ничего не говорит мне, пока мы с ним не прибываем к… наблюдательному пункту? Я вижу трубы специальные, даже что-то на перископ похожее. Что это?

— Сейчас я тебя подниму, — сообщает мне Серёжа. — Поглядишь сама, потому что я несколько удивлён, честно говоря.

— Вот так даже? — улыбаюсь я, ожидая увидеть поле или город какой.

Но реальность, видимая через перископ, совсем иная — передо мной поле, по которому как-то совсем неправильно ползёт железная коробка, чем-то на танк похожая. Бегут какие-то люди, слышны хлопки, но и только. Осознавая, что это всё мне напоминает кино, причём не самое лучшее, я перевожу взгляд вправо, а там… Там софиты, выглядящие пушками две большие камеры, сидят и стоят люди… Там снимают кино, это я хорошо понимаю. За спинами у съёмочной бригады — кажется, так она называется — вижу шоссе, по которому движутся какие-то полупрозрачные машины.

Я смотрю на это, не понимая, как такое возможно. Серёжа, судя по всему, тоже не понимает, но при всём этом мне хочется плакать, потому что эта сцена ещё страшнее той, где фрицы. От немцев мы хотя бы знали, чего можно ожидать, а от этих? Ведь вряд ли что-то хорошее. Хочется, конечно, поверить в то, что здесь могут быть нормальные люди, но и страшно очень. Что сделают в первую очередь любые люди? Разлучат меня с Серёжей, а я не хочу, вот совсем не хочу, и всё. Так что лучше, наверное, тут остаться… А вдруг Серёжа хочет попробовать?

— Я не хочу, они нас разлучат, — объясняю я ему, на что мой любимый кивает.

— Вспомни, до сих пор нас провоцировали на побег, — произносит он. — А сейчас, учитывая нами пережитое… Я бы тоже не спешил доверять. Кстати, это не склад, это ДОТ. Немного странный, но именно он… Пулемёты есть, а пушка, что логично, в другую сторону смотрит.

— Предлагаешь попробовать вот это всё нашими пулемётами? — с интересом спрашиваю его.

— Ну мы же не маньяки, — улыбается он, а я наблюдаю за тем, что вижу.

— Туфта это, — делаю наконец вывод, — причём на детей рассчитанная. Смотри сам — как выглядит танк, они вдруг не знают, а кресты на нём очень хорошо прорисованы. При этом изображающие советских солдат актёры в страхе бегут от танка. Не скажу, что такого совсем не было, но это точно не наши снимают.

— Вот как… — Серёжа задумывается, а я пытаюсь понять, где засада. Должен быть тот, кто нас ищет, потому что ловушка на таких детей, как мы, но… — Оп-па, а это кто?

Он передаёт мне средство наблюдения, а я вижу девочку лет двенадцати, с большим интересом разглядывающую происходящее. Судя по всему, ловушка именно на таких, что нам сейчас позволит увидеть правду, ибо девчушка с выраженной славянской внешностью.

— А где, говоришь, пулемёты? — спокойно интересуюсь я у любимого.

— Пошли покажу, — хмыкает он, всё уже поняв.

Правильно, воюем мы именно за таких девчонок и мальчишек, поэтому вопрос не озвучивается. Мне же надо сообразить, управлюсь ли я с оружием, ведь мне всего пять. Серёжа-то, наверное, управится, а я? Ну хоть наведу тогда. Он привозит меня к удивительно хорошо стоящему пулемёту на лафете, без проблем, но мне без шансов, а вот Серёжа да, он справится.

— Значит, опять игры, — вздыхаю я. — Ну ты ложись к пулемёту, а я буду наблюдать тогда.

— Да, — кивает он. — Очень похоже именно на игры, ловушки и запугивание, или же уничтожение. Так что помирать, так с музыкой.

Пулемёт заряжен, лента выглядит настоящей, и происходящее вообще непонятно, но при этом я осознаю — девочку мы будем спасать. В этот самый миг до нас доносится отчаянный девичий крик, я смотрю в оптику и довольно спокойно командую:

— Огонь! — пулемёт моментально начинает работу, но вот мне всё странно.

Иллюзию это напоминает, просто фантастическую галлюцинацию, и ничего хорошего в этом нет. Объяснять, что не так, можно бесконечно, но просто нет необходимости — всё не так, совершенно всё. И думаю я как взрослая, а должны бы скатываться постепенно, и Серёжа мой отлично с крупнокалиберным пулемётом обращается. И враги разбегаются как-то не так, и дым… В общем, не верю, это просто не может быть реальностью даже теоретически. И вот стоит мне так подумать, как всё мгновенно темнеет, а в следующий миг…

В следующий миг я падаю в мягкую траву, куда вслед за мной попадает и Серёжа.

— Творчество душевнобольных напоминает, — коротко высказывается любимый. — Мы, кстати, подросли.

Тут и я замечаю, что моё тело как-то вмиг изменилось, став больше чуть ли не в два раза. Желание устроить истерику, возникшее в момент падения, только усилилось. На самом деле это желание довольно давнее, потому что Серёжа прав, действительно на творчество душевнобольных смахивает, отчего хочется забиться поглубже и не отсвечивать.

— Интересно, это точно не галлюцинация? — интересуюсь я у него, чувствуя себя вполне комфортно на траве. Вставать не хочется, хотя ноги я чувствую, что меня сильно радует.

— Да как тут проверишь, — вздыхает лежащий рядом со мной Серёжа. — Но нам сейчас десять-двенадцать, это уже проще. Как с прямохождением?

— Ну, ноги я чувствую, — задумчиво отвечаю ему, задирая обнаружившееся на мне платье. — Встать, наверное, смогу. А что касается возраста — я больше за двенадцать, есть признаки.

— Да я уж вижу, — хмыкает любимый, только сейчас обнаружив, что одежда и на нём, и на мне уже несколько другая. — Одежда на нас деревенская, но только по виду.

Это я уже и сама осознаю: платье сделано так, чтобы подчеркивать бедность, при этом и материал, и качество совсем на деревенский наряд не похожи, насколько я помню. Судя по всему, аналогично дело обстоит и у Серёжи, потому надо думать — что это значит? По идее, это означает не слишком удачную попытку замаскировать детей, при этом любой деревенский поймёт, что дело нечисто, а вот городской — сильно вряд ли. Значит, замаскировали нас не от деревенских. Кто мы — совсем непонятно, потому что никаких новых сведений в памяти нет.

— Да… Два вопроса — кто мы и куда теперь идти, — находясь всё ещё в раздумьях, интересуюсь я.

— Ещё где и когда мы, — добавляет Серёжа, на что я киваю.

Подняться на ноги удаётся очень просто и совершенно без проблем, что меня, разумеется, радует, но и вызывает некоторые вопросы. Хотя психологически я не привыкла к тому, что не хожу, так что, наверное, вопросы излишни. Очень хочется покоя и тишины, но покой нам, верно, только снится. Поэтому надо подняться на ноги и топать куда-нибудь, где есть крыша над головой. Там уже выясним, что мы, кто мы и какие сюрпризы нас ждут.

— Покоя хочется, — вздыхаю я, обнимая также поднявшегося Серёжу. — Но фиг.

— Это точно, — кивает он мне. — Пошли?

Я киваю, он направляет меня по тропинке, змеящейся промеж деревьев, я же оцениваю наши наряды. Они у нас похожи на стилизацию русских народных, поэтому необычно, конечно. В наше время так не ходили и уж совершенно точно так не маскировали. То есть, возможно, времена здесь древние, что отрицает наличие хоть стилизованных, но трусов, или же совершенно фантастические. Можно сказать, лакмус — если трусы есть, то времена древними быть не могут.

Лес как лес — тропинка вьётся, птички поют, ветерок шелестит. Словом, ничего необычного, хотя под ноги я, конечно, смотрю. Именно поэтому, наверное, и вижу неправильность в стволе дерева. Остановив Серёжу, осторожно подхожу поближе и задумываюсь.

— Интересно, — кивает мне любимый. — Даже очень.

— Лет сто после глобальной войны пройти должно было, — замечаю я, разглядывая вросшее в дерево танковое ведущее колесо. — Или даже больше.

— Так себе новости, — комментирует Серёжа, и я с ним согласна — новости не самые хорошие.

Во-первых, мы себе не представляем даже, с чем столкнёмся — ни в отношении культуры, ни во всём остальном. Во-вторых, лес выглядит чистым, спокойным. Значит, или конфликт был неядерным, или же прошло гораздо больше лет, чем свидетельствуют останки танка. В-третьих, а люди вообще остались? Вот бы нет… Лучше вообще без людей, чем то, что мы видели совсем недавно.

— Деревня, — сообщает мне Серёжа, потому как я в основном не по сторонам, а под ноги смотрю. — Колоритная такая.

Я поднимаю взгляд — действительно, очень колоритная, потому как вместе с деревянными срубами наблюдаются сотворённые из различного железа домики, насколько я вижу, обмазанные глиной. То есть совсем ни на что не похожее зрелище. При этом есть что-то странное в передвигающихся по улицам людях. Мне они низкими кажутся, да и есть что-то в них необычное, что именно, я отсюда не вижу пока.

— Ну пошли, — решает любимый, двигаясь вперёд. — Если что, точно отобьёмся.

— Это да, — киваю я ему, ибо знаний у нас множество, и применить их я точно смогу.

Получается, что деревня в низине, поэтому мы спускаемся к ней, наблюдая всё больше странностей. Дома будто бы на карликов рассчитаны, то есть и по высоте проемов дверей, и по внешнему виду — как будто рост взрослого человека вполовину от привычного. Это наводит на мысль об ядерном катаклизме, после которого всё сломалось в организме, ну или это их нормальный вид, а мы в очередной сказке.

Передвигающиеся промеж домов жители имеют прыгающую походку, при этом мотив именно такого движения мне непонятен, но, постепенно приближаясь к деревне, я чувствую всё большее удивление. Мне кажется, что местные двигаются сидя, потому что ног я не вижу. Но разве такое возможно? Теоретически-то да, а вот практически…

— Мама! Мама! — нас, похоже, замечают. — Уроды идут! Уроды!

— Быстро домой! — слышится в ответ, но вокруг нас вскоре обнаруживается стайка ребятишек без ног, причём выглядят они так, как будто ноги у них в принципе не предполагаются. Они скачут на заднице, помогая себе руками, громко крича именно это слово.

— Уроды! Уроды! Уроды идут! — продолжаются крики. Я же понимаю, что ещё немного и просто сорвусь, поэтому резко останавливаюсь, желая не слышать этих слов.

Вокруг меня как будто стена прозрачная смыкается, я не слышу злых криков, сразу же начав плакать в руках моментально обнявшего меня Серёжи. Объясняя себе, что реакция логичная, что не стоит реагировать на насмешливые голоса, я всё равно плачу, потому что устала, ну ещё что-то из детства на эти интонации отзывается.

На самом деле, если у них нет ног, то те, у кого они есть, для этих детей будут уродами, ибо всё, что незнакомо, нормой быть не может. При этом я не понимаю, как так вышло, ведь явно видно, что ног нет у всех деревенских, как будто и не предполагалось никогда. Значит, здесь мы изгои только потому, что не похожи на других. Впрочем, плюс есть — можно убежать, только куда?

Природу явления я не понимаю, но, похоже, что-то нас защищает. И, пока оно защищает, надо этим пользоваться, поэтому, взяв себя в руки, я направляюсь обратно в лес. Овощ с ней, с этой крышей, надо сначала успокоиться, потому что у меня сейчас истерика будет, а я её только-только подавила. Мне нужно трезво поразмыслить, что не получается просто физиологически — все силы уходят на то, чтобы подавить желание кричать.

— Эдак у меня башню собьёт, — сообщаю я Серёже.

— У кадровых крышу сбить не может, — отвечает он мне, криво усмехнувшись. — Её в училище болтами прикручивают намертво.

— Всё бы тебе шутить… — вздыхаю я, осознавая, что истерика отступила. Это радует.

— Ну не плакать же, — пожимает он плечами. — Сейчас умотаем подальше и разберёмся в происходящем.

Ну, насчёт «разберёмся» — это он, пожалуй, поторопился, но хотя бы мысли привести в порядок надо. А то я сейчас себе как напридумываю по старинной женской привычке — не разгребём. А я могу, потому что ловлю себя на подростковых тараканах просто. Эту сказку я знаю, хотя мне особо и не давали в детстве на них сосредотачиваться, кадетка же. Суть, впрочем, от этого не меняется — меня начинает потихоньку штормить, что в условиях «выхода» совсем плохая мысль.

Стоит нам скрыться из вида жителей деревни, как они совершенно теряют интерес к нам: не пытаются преследовать, спокойно отворачиваются, даже не собираются в кучки, чего на самом деле не бывает даже теоретически. Человек — существо стадное. И чтобы стадо моментально потеряло интерес, я раньше не слышала. Тем временем Серёжа спокойно ведёт меня в лес, я же смотрю по сторонам и временами в небо. Что здесь возможно, а что нет, нам пока неведомо, зато хорошо известно, что выживает осторожный.

— Стоп! — командует мне Серёжа, моментально развернувшись так, чтобы прикрыть от возможной опасности. — Кто там есть, выходи! — твёрдо и уверенно приказывает он.

— Я с миром… — слышу я не очень уверенный женский голос. Привычно разложив его по интонациям, понимаю, что угрозы нет, да и фальши я тоже не ощущаю. — Я выхожу, не пугайтесь.

Действительно выходит. Женщина лет сорока, в гораздо более бедных, чем у нас, одеждах, она насторожённо смотрит на нас, но, увидев, насколько я понимаю, ноги, успокаивается. Она очень по-доброму улыбается нам, на что я улыбаюсь ей в ответ, даже не осознав этого факта.

— Не испугались же в деревню людей пойти, — замечает она. — Меня Агриппиной зовут, и вы так зовите.

— Маша, — будто само собой выскакивает у меня, чему Серёжа совсем не удивляется.

— Сергей, — представляется он тем не менее своим собственным именем. — Что здесь происходит?

— Издалека, должно быть, вы оба, — понимает Агриппина. — Пойдёмте со мной, нет во мне зла.

Она поворачивается, уходя в кусты, а мы с Серёжей, переглянувшись, отправляемся за ней. Ощущения опасности нет, скорей наоборот, любимый тоже спокоен, хотя по сторонам смотреть не забывает. И ведёт нас эта женщина в полном комплекте, кстати, к хорошо узнаваемому люку заглублённого бункера. Мы быстро переглядываемся с Серёжей, потому что сказка получается интересней, чем ожидалось.

Мне кажется, Агриппина понимает, что сооружение нам знакомо, именно поэтому не комментирует, а просто идёт вперёд. Ну и мы за ней, тут вариантов немного. Серёжа почти рефлекторно запирает за собой дверь, вполне понимая, что это проверка, улыбка обернувшейся женщины это подтверждает. Пока идём, я анализирую. Итак, кого мы тут имеем… Женщина лет тридцати-сорока с выраженными славянскими чертами лица, длинные светлые волосы, заплетённые в косу, чуть ниже талии, глаза у неё, насколько я увидела, голубые. Платье свободного кроя, серое, с вышивкой, выглядит мешковиной издали. То есть русская красавица. А те, которые в деревне? Не приглядывалась я, а зря.

— Присаживайтесь, — приглашают нас, заведя в столовую. — Здесь для вас врагов нет.

— Интересно, а где есть? — интересуется Серёжа, к чему-то прислушиваясь.

— Снаружи почти все, — ничуть не удивившись, объясняет Агриппина. — Или уродами назовут, или колдунами, только результат всё равно один — костёр.

— Как костёр? — ошарашенно спрашиваю я.

— Видать, нездешние вы, — кивает мне женщина. — Сейчас сыночка проведаю да обскажу. Захворал он у меня…

— Можно взглянуть? — интересуется любимый. — Я в этом разбираюсь.

— Всё можно, — тихо всхлипывает она. — Тяжко хворает сыночка, того и гляди помрёт.

Если я правильно понимаю уровень сказки, то сейчас Серёжа обнаружит нечто вполне излечимое, в чём местные не разбираются, а после Агриппина будет нам помогать просто из благодарности. По крайней мере, это логичное развитие ситуации, по-моему. И действительно, стоит только войти в тёмное помещение, где угадывается лежащий мальчик лет трёх от роду, насколько я могу судить, как всё становится ясно даже мне, хоть я и не врач.

Заметно, что малыш плохо держит голову, не может самостоятельно перевернуться и сесть без посторонней помощи, что для возраста уже совсем нонсенс, ну и запах характерный тоже есть. То есть даже я отлично понимаю, что это такое, а Серёже даже осматривать серьёзно не надо, всё понятно и так. Поэтому он подробно рассказывает Агриппине о том, что такое рахит, почему ребёнку необходимо солнце и что сейчас делать.

Я была права, потому что вылечить эту болезнь можно даже в отсутствие медицинской базы, то есть в полевых условиях. Будь болезнь пневмонией — было бы совсем не смешно, а так… В общем-то, всё понятно: ребёнок постоянно в бункере, где солнца нет, выходить наружу опасно — Агриппина же озвучила идею костра, с чем надо будет потом разобраться, потому что в голове не укладывается. Именно поэтому ребёнок солнышка не получал, отчего и рахит. Вопрос только в том, почему в этом возрасте, но наверняка и этому найдётся объяснение.

Ну а пока Агриппина ищет необходимые травы, мы с Серёжей думаем о том, как вынести ребёнка на солнце, при этом избегнув солнечных ожогов, ну и чрезмерной активности нехороших людей. То есть обдумываем ловушки и препятствия, принимая во внимание особенности агрессивных безногих. Ну да опыта у нас полно, поэтому с этой задачей, учитывая наличие в бункере ножа, справиться довольно просто. Сейчас мы и пойдём, кстати, справляться, потому что малышу солнце нужно просто как воздух.

Мне снится сон. Вчера мы так и не смогли поговорить — занимались устройством места отдыха для ребёнка, ловушек и предупреждающей сигнализации, потому и вымотались сильно. Агриппина нас покормила обоих да спать уложила, причём в одной кровати, что меня не смутило, даже напротив, очень правильным показалось, а Серёжа смущаться не умеет.

Мне снится сон. Будто сижу я в классе, полном старомодных парт, а учитель по имени Мефодий Игоревич рассказывает об устройстве мира. Это во сне я понимаю, что он об устройстве мира рассказывает. Я сижу за первой партой, внимательно слушая его. В этом сне у меня есть мама и папа, но почему-то нет Серёжи, поэтому я понимаю: сон не обо мне, без Серёжи я просто не согласна. Ни на что.

— Из Изначальных миров, коих великое множество, ведающие души оказываются в мирах описанных, — рассказывает Мефодий Игоревич, и тут я настораживаюсь. — В них они могут адаптироваться к юному возрасту, часто ещё к своему дару. На седьмой-двадцатый день за ними приходят из Тридевятого.

— А что будет, если не придут? — интересуюсь я.

— Хотя подобного не бывало ещё, — учитель смотрит на меня с улыбкой, — но ответ есть — придут позже, но не позднее третьего месяца. А кто знает почему?

— Описанные миры недолговечны, — вздыхает незнакомая мне девочка. — Они три месяца живут, а потом схлопываются.

— Правильно, — кивает Мефодий Игоревич. — И если до тех пор в Тридевятое не забрали, то душу вышвыривает в другой. Но так как каждая душа имеет отметку ведуньи, то это невозможно.

— А если отметки нет? — спрашивает сидящий за мной мальчик. Я вздрагиваю, оглянувшись на него, но затем понимаю — это не Серёжа.

— А если отметки нет, то нужен Кощей, — качает головой наш учитель, — потому что такого просто не может быть.

В этот самый момент становится совсем темно, просто совершенно. Я будто нахожусь совсем не в классе, а вишу во тьме. И вот из этой тьмы доносится голос. Он кажется таким родным и близким, что у меня просто слов нет, чтобы описать его, потому я сначала не понимаю, о чём говорит незнакомая, но такая родная женщина.

— Признаю тебя, Маша, урождённая Несмеяной, — произносит эта, судя по голосу, облечённая властью дама, — сестрой от духа, сестрой от ведовства, сестрой от крови, сестрой от плоти. Зову тебя, сестру мою, домой. Приди же!

И в этот самый миг я просыпаюсь, пытаясь осознать, что такое я только что увидела. Сон был очень реалистичным и, главное, созвучным происходящему. Получается, нас перекидывало из мира в мир, потому что никто не пришёл. При этом кто-то неизвестный называет меня так, как я называюсь теперь… Но ещё «урождённая Несмеяной». Это выглядит странно, если не сказать крепче, потому как Несмеяна, насколько я помню, это сказочная царевна, известная тем, что рыдала всё свободное ото сна время. Я тут при чём?

— Приснилась чего, милая? — ласково спрашивает меня Серёжа, вышибая при этом лишние мысли из головы. Но рассказать ему надо, я понимаю это.

Вот ещё странность — куда делась едкая, стремительная, острая на язык и очень стервозная Гюрза? Я будто утратила большую часть своих знаний и опыта в результате всех пертурбаций, намертво вцепившись в Серёжу. А он воспринимает всё нормально, что, в принципе, не удивляет. Учитывая, в каких местах мы с ним бывали и что там делали…

— Мне сон приснился, очень реалистичный, — объясняю я ему. — И, главное, перекликающийся со словами Смерти.

— Так, а подробности? — интересуется моментально вскочивший Сергей.

Я тоже встаю, чтобы заняться разминкой, в ходе которой рассказываю ему о содержании сна, параллельно делая выводы о том, почему нас так мотыляет в последнее время. Только даже первая жизнь у меня не очень получается, хотя я там взрослой тёткой была, а в описанных мирах необходимо, насколько я понимаю, быть ребёнком. Любимый внимательно слушает, кивая, значит, о чём-то подобном уже думал.

— А в конце тётка какая-то сказала, что меня домой ждёт, — совсем грустно сообщаю я ему. — Вот бы это правдой оказалось…

— Иди ко мне, — произносит Серёжа, принявшись меня обнимать. — Значит, получается, нас или выкинет куда-то, или за нами придут. Правильно?

— Вроде, да, — не очень уверенно отвечаю я. — Всё зависит, насколько я поняла, от того, сумеют ли нас вовремя найти или нет.

— А это мы сегодня узнаем. — замечает он. — Агриппину расспросим о мире и узнаем. И ещё надо глянуть, есть ли в бункере арсенал…

Я понимаю его: если арсенал есть, то, скорее всего, предполагается его применение, а это означает работу по основной специальности, от чего я, честно говоря, устала. Как будто что-то во мне изменила эта любовь, вытащив наружу совсем ребёнка вместо ощетинившейся колючками порядочной стервы. Я осознаю теперь — это усталость, потому что хочется мне семьи, покоя, а ещё… ещё мне хочется женского тепла, о котором мечталось в детском доме.

— Полностью не доверяем, — обозначаю я своё понимание. — Если что, нас сольют не задумываясь.

— Оно понятно, — вздыхает Серёжа, которому тоже до смерти надоело воевать. — Пойдём?

Мы выходим из спального отсека, идём не торопясь и внимательно смотрим по сторонам. Услышав голоса, я резко останавливаюсь, подав сигнал любимому и прислушавшись. Агриппина разговаривает со своим сыном, точнее, просто рассказывает ему свои планы, и вот то, что я слышу, мне совсем не нравится, хоть и не удивляет, конечно. Значит, надо подождать, пока она закончит, а потом изобразить ничего не знающих. Ну и послушать её рассказ на предмет того, насколько сильно врать будет.

— Вот вечерочком накормлю я их снадобьем бабкиным, — вещает Агриппина, — уснут они без задних ног и не почувствуют ничего. А за таких здоровеньких да знающих нам с тобой и молочка отвалят, да и много чего ещё.

— Ты их убьёшь? — характерно нечётко, но очень по-взрослому интересуется малыш.

— Что ты, просто продам, — женщина, кажется, улыбается. — Таких убивать нельзя, лекарей-то почти не осталось, вот и будут лекарствовать, если жить хотят.

В принципе, не может Агриппина сама по себе существовать, это я как раз понимаю, да ещё так близко к деревне. Людской благодарности у этой женщины быть не может, видимо, хотя, возможно, у неё она выражается в том, что нас не планируется убивать. Серёжа разворачивается на месте, позвав меня жестом за собой. Интересно, куда это он?

Спустя несколько минут понимаю — оружейная комната, склад длительного хранения, одежда. Наша-то для скитаний так себе предназначена, потому мысль верная. Ну что же…

Обнаружение привычных «ксюх»[6] сюрпризом совсем не было, вот другого оружия не нашлось совсем. Только укороченные «калаши» и гранаты. Видать, автор сего опуса мыслительной деятельностью себя не отягощал. Но нам даже так проще, хотя всего одного взгляда на оружейку хватило, чтобы понять — так не бывает: автоматы в двух экземплярах, немного патронов — ящик всего, рюкзаки типа «смерть туристу»[7], гранаты и в том же самом месте аккуратно уложенные пайки. В бункере! Тьфу.

— Дарёному коню в зубы не смотрят, — замечает Серёжа, неожиданно обнаружив в ящике с патронами разгрузочные жилеты. — М-да…

— Хочется матом, но боязно, — хихикаю я, потому что патронный ящик — само по себе интересно. А уж то, как патроны упакованы, вызывает желание смеяться без остановки. — Автор того места, где мы находимся, никогда не видел, как патроны хранят, — делаю я простой вывод. — Ну да нам же легче.

— Это точно, — кивает мне любимый. — Хотя разгрузка, упакованная вместе с патронами, — это анекдот.

— Не то слово, — отвечаю я ему, занимаясь распихиванием всего по карманам. — Давай собирать с учётом того, что полную укладку мы не уволочём.

Рюкзаки такого типа надо уметь правильно укладывать. Задумавшись, я оглядываюсь по сторонам, замечая приоткрытую дверку железного шкафа. Из любопытства подаюсь к ней, чтобы сначала ошеломлённо замереть, а потом уже сдавленно захихикать. Потому что так точно быть не может.

— Чего смеёмся? — заинтересовывается Серёжа.

— А вот гляди, товарищ лейтенант, — показываю я ему свою находку, — «Дубок»[8] висит. Спорим, на наши размеры?

— И спорить не буду, — хмыкает он. — Надо же, древность какая[9]…

— Как будто «ксюхи» сверхновые, — ворчу я, принимаясь переодеваться.

Серёжа также споро меняет форму одежды, обнаружив и сапоги. Не ботинки, а сапоги! Офицерские, но тем не менее. А я вдруг ощущаю себя более уверенной, как будто камуфляж сработал успокаивающим средством. Кстати, может быть такое, принимая во внимание, в чём я всю жизнь хожу. Ну вот теперь я себя чувствую уже почти офицером, учитывая возраст. Старую одежду засовываю под спину, начав более внимательно паковаться. На десяти килограммах стоит остановиться, ну максимум пятнадцать. Любимый, кстати, согласен, поэтому, общаясь в основном жестами, мы складываемся, чтобы затем покинуть помещение.

Пройдя по коридору, выходим в столовую, держа оружие в готовности. Агриппина, уже начав улыбаться, будто на стену налетает, глядя на нас, а я раздумываю о боевом камуфляже да и оружии. Главное, разглядывая оружие, не заржать. Такая же проблема и у Серёжи, кстати, потому что «ксюха» с оптикой — это очень смешно. Причём не ночной прицел, а вполне так себе оптика для стрельбы на расстояние больше километра. Учитывая прицельную дальность оружия[10]… Понятно, в общем-то.

— Ну расскажи нам, Агриппина, — предлагает ей Серёжа, — что случилось на этой земле да кому ты нас продать вздумала?

— Воины… — упавшим голосом констатирует она. — Но как так? Вы же лекари! Лекари не берут в руки оружия!

— Очень любим жизнь, — объясняю я ей. — Сейчас ты нам всё расскажешь, а потом и аппаратуру связи покажешь. Тогда, может быть, в живых останешься.

Она буквально падает за стол, а я жду нападения. Есть у меня ощущение, что ребёнок её на деле не ребёнок, ну или не совсем… Вопрос только в том, решится ли он напасть или нет. Поэтому мы с Серёжей становимся так, чтобы случайно не оказаться друг у друга на линии огня.

— Это случилось давно, — начинает свой рассказ Агриппина. — Одни люди решили убить других людей, поэтому на землю пал Небесный Огонь и настала зима. Длилась она очень долго, а после рождаться начали только безногие, безрукие, разные… Их стало очень много, поэтому как-то так вышло, что…

— Стоять! — рычу я, следя стволом за «ребёнком».

Но в этот самый момент он резко преображается — выстреливают вперёд и вверх конечности, вытягивается лицо, украшаясь внушительной челюстью с острыми зубами. Миг — и перед нами совершенно непохожее на человека существо. Оно рычит, делая попытку броситься, но получает от меня половину рожка и падает на пол. Одновременно со мной реагирует и Серёжа, отчего Агриппина, вопя, падает на пол. Я оглядываюсь. Ага — ноги он ей отстрелил, чего «ксюха» сделать не может, калибр не тот. Приглядевшись, понимаю, что там протезы были, потому что ног у Агриппины нет. А вот это уже интересно, даже очень.

— Давай дальше расспрашивать, — предлагаю я Серёже, рассматривающему то, что я прострелила. — Эй ты! Где ребёнок, которого вчера лечили?

— В супе, — коротко отвечает поразительно быстро успокоившаяся Агриппина.

— Врёшь, — констатирую я.

— Вру, — соглашается она, объяснив, что ребёнок нужен для доверия, а пристрелила я её «мужа», способного гипнотизировать, только сегодня что-то у него не вышло. — Вам здесь не отсидеться, ночью демоны придут, их бункер не остановит!

— Оп-па, что за демоны? — интересуется Серёжа, но ответ получает какой-то очень странный.

— Чёрные демоны, для которых нет запоров, входят в дом… — заунывно начинает рассказывать женщина, будто песню поет.

Я ничего не понимаю, но, скорее всего, это местное зверьё с универсальной отмычкой. Помню, были подобные для подъездов домов да шлагбаумов у силовиков, по-моему. Ну эту проблему мы решим, потому что малыша эта гадина отдала деревенским, ибо за нас готовы заплатить столько, что ей уже не нужно, как она говорит, «охотиться». В любом случае нет необходимости уже, это точно. А вот ребёнка от местных нужно спасать, если уже не поздно.

— Бункер закроем и заминируем, — предлагает мне Серёжа. — А сами до деревни сходим да посмотрим, кто там нас не боится.

— Только нелюди они, получается, уже? — вздыхаю я, понимая, что дитя нужно будет вытаскивать любой ценой.

— Там разберёмся, — отвечает мне любимый, а я осознаю, что покой нам только снится.

Что же, если так, то ничего не поделаешь, поэтому я принимаюсь ему помогать. Для начала приволакиваем вдвоём ящик гранат, к нам не поместившихся, и принимаемся вдумчиво минировать всё, что видим. Агриппина в это время готовится ко встрече со своими предками, так как кровотечение у неё довольно серьёзное. Учитывая, что она сделала и собиралась сделать, жалости к ней никакой, а всякие конвенции сейчас уже не работают. Так что закончим здесь и нанесём дружеский визит в деревню.

Зато теперь понятно, зачем нужны такие прицелы — бинокль отлично заменяют. Ребёнка я обнаруживаю сразу — он привязан к столбу в центре деревни. И кажется издали, что дитя стоит на вязанке хвороста, который того и гляди поджигать будут. То есть картина типа «беги, спасай». Вот только бежать уже некуда, о чём прицел мне очень хорошо говорит.

— Да, ловушка, — кивает Серёжа, заметив то же, что и я: ребенок мёртв.

— Интересно только, на кого ловушка, — интересуюсь я, старательно давя эмоции, всё-таки тело диктует. — Мы же вроде проданы.

— Ну, или ещё есть кандидаты, — задумчивым голосом сообщает любимый. — Или они не в курсе. Но раз это ловушка, то у них наверняка что-то есть не самое хорошее, потому предлагаю отмигрировать подальше.

— И «растяжку», — добавляю я, оскалившись.

Гранат у нас ещё штук десять из тех, которые некуда деть, вот просто совсем некуда, поэтому на пути нашего отхода появляются неприятности для преследователей. Мне же самой очень интересно — какова конечная цель этого всего действа? В смысле, только ли выжить задача, или возможны ещё какие сюрпризы? Ну а пока мы движемся вперёд, внимательно глядя по курсу, по сторонам и под ноги.

Проходит совсем немного времени, и издали слышится взрыв, за ним сразу же ещё один. Мы переглядываемся — по всему выходит, что за нами идут. Но как неизвестный пока противник понял, что мы вышли из бункера? Вот это непонятно, ну кроме вероятности того, что у Агриппины было что-то вроде «мёртвой руки» и, не получив ответа, это нечто активировало сигнал тревоги. Если так, то живыми попадаться нельзя. В этот миг я ощущаю себя снова Гюрзой, загнав девочку Машу поглубже. И снова взрыв, теперь уже чуть в стороне.

— Загонную охоту напоминает, — комментирует Серёжа, на что я только киваю.

Тут всё понятно — надо убегать. Перейдя на бег, чувствую, что тело к такому явно непривычно, но времени у нас нет, поэтому чередую бег и шаг, а любимый явно подстраивается, поэтому мы наматываем метры, слыша сзади взрыв за взрывом. Учитывая, как поставлены гранаты, могут и разминировать таким образом, крюком там или ещё чем-то, но нам и сигнала достаточно, потому что, несмотря на наше движение, противник приближается. Чем дальше, тем яснее становится — не убежать.

Лес постепенно редеет, скоро опушка. Надеюсь, нас там не ждут, хоть и понимаю, что надежды тщетны. Надо, видимо, выбирать позицию и принимать бой, наверняка последний. Никто не живёт вечно, так что, похоже, приходит час очередной смерти. Интересно, что будет за ней? Не врёт ли сон?

Заметив что-то за деревьями, Серёжа резко поворачивает под прямым углом, утаскивая меня за собой. Дыхание сбивается, но я то бегу, то иду в бессмысленной надежде убежать от противника. Любимый только притормаживает, чтобы оставить ещё один сюрприз, а позади взрывы всё приближаются. Упорные какие… Видать, мы действительно лакомый кус, или же уже на упрямстве идёт, ради мести. Для нас разница небольшая.

Сзади вдруг разгорается бой. Я слышу выстрелы, похоже, пушек, шипящие звуки, похожие на ракетные или огнемётные, на что Серёжа кивает прямо на ходу. Вот почему он рванул через лес: если там бронетехника, то в лесу ей некомфортно. Остаётся только бежать. Тут вдруг раздаётся ещё один взрыв, показывающий чётко: несмотря на встречу с кем-то недружественным, неведомый противник преследования не прекратил, а это уже не очень хорошо, потому как по темпам продвижения — не убежим.

— Ищем позицию, — решает наконец Серёжа как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы озвучить ровно то же самое.

— Я слева, — предлагаю ему, заметив удобное дерево.

— Давай, — кивает он, а затем коротко обнимает меня. — Выживи!

— И ты выживи, — немного жалобно прошу я его. — Пожалуйста…

Нас прерывает совсем не далеко звучащий взрыв. Если я правильно понимаю — одна из последних ловушек, значит, времени совсем нет. Я залегаю в корнях, хоть это и не совсем правильно, высматривая противника в прицел. Но пока ничего не видно, а сердце щемит тревогой за Серёжу. Усилием воли прогоняю все эмоции, вынимая гранату. В случае обморока или ранения рука разожмётся, и всё. Живой попадать в руки непонятно кого я не хочу. Подозреваю, что смерть моя лёгкой не будет, и тогда, даже если окажусь на той самой полянке, совершенно точно с ума сойду. Всё, мысли прочь, я на войне.

— Вязь, на три часа! — выкрикивает Док. Сейчас мой Серёжа именно Док, а вовсе не простой мальчишка. Мы на войне.

Повернув автомат, вижу, что надвигается что-то чёрное, даже отсюда страшное, но стрелять пока нельзя: у меня в руках не «Вал»[11], а «ксюха», потому надо подпустить поближе. Интересно, откуда у меня страх? Неужели неведомый противник умеет такое? В принципе, по слухам, инфразвуком можно этого добиться, но что-то я боевых иерихонских труб не видела, так и… Господи, что это⁈

Чёрная… штука… похожая на самовар, надвигается из леса. Я открываю огонь, даже не успев задуматься, но, увидев, что на непонятность это никак не влияет, меняю магазин — тут патроны специальные. Передёрнув затвор, открываю огонь как девчонка, на расплав ствола. Гадине непонятной это явно не нравится, и она отвечает, но не в меня. В Серёжу. И вот тут земля уходит у меня из-под ног — он только вскрикнуть коротко успевает, падая чуть ли не скелетом в остатки травы.

Меня затопляет огромное, просто сумасшедшее, непредставимое горе. Я выпрыгиваю из-за дерева, продолжая стрелять, и кричу, кричу от дикой, разрывающей меня боли, не в силах сдержаться. Что-то я, видимо, повреждаю в этой штуке, потому что она взрывается, а я вижу набегающий на меня вал огня и просто разжимаю кулак.

Зачем мне жить, если Серёжи нет? Зачем? Граната падает у моих ног, а я уже горю, воя ещё и от боли, высокотемпературное пламя, получается. Странно, что я могу это понять, но я горю в тот самый момент, когда боль усиливается, разрывая меня на части и унося в небытие. На миг я теряю соображение, но в следующую минуту падаю в зелёную траву на знакомой полянке.

— Серёжа! — я кричу, да, я вою от душевной боли, не в силах пережить его потерю.

— Света, милая, я тут! — обнимают меня такие родные руки. — Родная, я тут, успокойся, любимая…

И я осознаю: мы оба опять умерли, но мы вместе. Всё становится неважным, только бы он был. Только он. И я плачу, не в силах сдержаться.

— Опять вы, — слышу я знакомый голос откуда-то сбоку, но даже не дёргаюсь.

Я не хочу покидать Серёжиных объятий, не хочу перестать чувствовать его. Мне это так сильно надо, что никаких сил нет. Кажется, смерть любимого на моих глазах меня полностью уничтожила, и теперь уже нет резкой, как степной пожар, Гюрзы, а есть только девочка Маша, панически боящаяся остаться без своего Серёжи.

Я понимаю, что произошло, и не хочу понимать этого, я цепляюсь за Серёжу, не в силах ничего сказать. Трясёт меня, при этом где-то внутри сидит тётя Вязь по прозвищу Гюрза и отлично всё понимает, но пробиться ко мне не может, да и не хочет, по большому счёту. Устали мы от войны, да ещё и потеряли друг друга только что.

— Ну хоть на этот раз понятно, кто вы, — продолжает Смерть, а я даже глаза закрываю, потому что испытаний больше не хочу.

— Любимой нехорошо, — поясняет Серёжа. — Можно ли сделать так, чтобы без приключений?

— Совсем без нельзя, — отвечает ему она. — Но жизни вашей никто угрожать не будет. Нашли, видать, вас да признали, так что теперь заберут в Тридевятое, а пока…

— Что «пока»? — дрожащим голосом спрашиваю я, судорожно цепляясь за Серёжу.

— Пока очнётесь вы рядом, — объясняет Смерть. — Ибо разлучать вас нельзя — вмиг обратно прилетите, а этого вам хватит.

— Куда нас теперь? — устало спрашивает её любимый.

— Согласно статусу, — хмыкает она. — Только дров не наломайте сгоряча, а то знаю я вас, царевен. Вон Милалика что устроила… М-да…

— А подробности? — интересуется Серёжа.

— А от вас зависит, — судя по голосу, Смерть улыбается. — Идите уж, заждались вас, судя по всему.

Я хочу спросить, кто нас мог заждаться, но, видимо, ответа не будет. Нужно собраться с силами, и любимый это тоже понимает, потому принимается расспрашивать её. Он тянет время, давая его мне, и я изо всех сил стараюсь успокоиться, что у меня получается не сразу. Но, когда получается, мир вдруг резко меняется.

Я обнаруживаю себя лежащей на траве, рядом вижу ничуть не изменившегося Серёжу. Нам здесь лет десять-двенадцать, причём я определённо из знатных — очень богатое на мне платье, не даёт нормально дышать. Серёжа одет во что-то средневековое, по-моему, но достаточно свободное. Он бросается ко мне, сразу поняв, в чём дело, поэтому ослабляет шнуровку лифа.

— Это кем я стала-то? — удивляюсь я, отчего желание плакать без остановки пропадает. — Поможешь?

— Я тебя, если надо, на руках понесу, — отвечает мне любимый. — Помогу, конечно.

Он очень бережно ставит меня на подгибающиеся ноги и, зайдя сзади, судя по всему, ослабляет ещё и корсет, отчего я могу дышать уже более-менее спокойно. Сделав несколько вдохов, я вцепляюсь в него намертво, по моим ощущениям. Меня сейчас не особо интересует, где мы и что нам предстоит, только Серёжа. И, как говорится, пусть весь мир подождёт.

— Судя по диадеме, ты из высшей аристократии, — сообщает мне Серёжа. — Да и я, похоже, тоже, — добавляет он, обнаружив у себя на голове серебристый обруч. — То есть времена у нас стародавние.

— Никакой свободы воли и сортир в виде вазы, — выдаю я ему первое, что вспоминается.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — с угрозой в голосе произносит он.

— Вот вы где! — зло кричит какой-то мужчина, бегом направляясь к нам. Кажется, кого-то будут бить.

Серёжа резко выбрасывает руку вперёд в жесте остановки, и тут незнакомца, бежавшего к нам явно с недобрыми намерениями, просто уносит назад, как от толчка, с глухим звуком ударив о дерево. Любимый несколько ошарашенно осматривает свою руку. Мне тоже интересно, что это такое было, потому что желания кому-нибудь набить лицо я тоже ощущаю. Всё-таки Вязь во мне остаётся — на испуг реакция агрессивная, чего от нас, похоже, не ждут. Стукнутый, кстати, не шевелится, хотя, вроде, дышит.

— Ну что, пошли? — интересуется Серёжа, на что я просто киваю.

Ошиблась я, не лес это, а, скорее, парк. Ну что же, тоже интересно, что мы тут забыли и кто мы такие вообще. Памяти никакой, кроме нашей, не наличествует, больше никто пока не спешит с информацией. Любимый мой от эффекта своей руки несколько ошарашен, но пока молчит, потому что не время сейчас наукой заниматься. Я же чувствую желание кого-нибудь побить. Получается, качели у меня эмоциональные, что после такой смерти неудивительно.

— Выходит, я просто задохнулась? — интересуюсь у Серёжи.

— Не похоже, — качает он головой. — Надо будет тебя попозже осмотреть на предмет психоэмоциональных потрясений.

Это он о том, что я ребёнок, а в старину детей только одним способом воспитывали, и мне этот способ с раннего возраста не нравится. Поэтому, если что, я буду сопротивляться, Серёжа этого так не оставит, и будут трупы. Не скажу, чтобы это меня сильно трогало. Ну будут и будут, сами виноваты. Но вот девочка, которая я, при угрозе этого самого вполне могла. Девочки — они существа хрупкие, пугливые… Хотя конкретная девочка очень хочет кому-нибудь моську подрихтовать, так сказать, спустить пар, потому что за Серёжу испугалась.

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы опаздываете! — выскакивает навстречу какая-то дама типа «мегера». — Вас женихи ждут.

— Они уже опоздали, — информирую я её. — Так и передай, кто бы ты ни была.

— Вы пожалеете! — с угрозой высказывается дама, а я уже вижу цель.

— Н-на! — мой кулак впечатывается прямо в крючковатый нос, который предсказуемо хрустит. — Ты мне, самка, угрожать вздумала? Мне? Да я тебя сейчас!

Слова о «Высочестве» прошли мимо пока, сейчас же я чувствую ярость, чуть ли не бешенство. Одновременно с этим вдруг поднимается сильный ветер, заставляя сгибаться деревья, но при этом нас не трогает. То есть он как бы есть, но для нас нет. Загадки, с которыми я разберусь потом, а сейчас я рыча занимаюсь этой мегерой, округлившей глаза в ужасе.

Тут я замечаю ещё одну даму в возрасте, наблюдает за экзекуцией с улыбкой. Понятно, в очередь встала, это хорошо. Теперь бы ещё мужика какого, чтобы и Серёже было чем заняться. Сзади слышится характерный хекающий звук, отчего я понимаю, что и любимому развлечение нашлось. От этого я улыбаюсь, а мегера, которую я сейчас бью, начинает отчаянно визжать, моля о пощаде. От неожиданности я останавливаюсь, сразу же прикоснувшись к Серёже. И вот наблюдавшая доселе за нами дама вдруг становится серьёзной, увидев мой почти рефлекторный жест. Интересно, что бы это всё значило?

Ни под кого прогибаться я не собираюсь и издеваться над собой тоже не позволю, поэтому мы сейчас работаем с гвардией. Я отобранным коротким мечом, Серёжа в основном ногами. Регент тут есть, оказывается, потому что принцесса, я то есть, сирота. Регент, говоря языком лихих девяностых, «рамсы попутал», потому сначала попытался приказать Серёжу арестовать, а ко мне применить розги. Теперь у него проблема. Точнее, в данный момент проблема у гвардии. Два гувернёра и фрейлина валяются по дороге к дворцу, в парке, а та дама, которая поумнее, просто стоит в сторонке, в то время как мы гвардию бьём, пока ещё не убивая, но сейчас я устану…

— Сейчас начну убивать, — сообщаю своему противнику, который уже понял, что принцесса непонятно чего не так проста. — Готовься ко встрече с предками.

— Да у вас духу не хватит, — храбрится он, но потом начинает громко визжать, привлекая всеобщее внимание, потому что видит упавшую на пол руку. Свою, между прочим.

Серёжа отправляет в нокаут своего противника, быстро его обыскивает и, обнаружив что-то типа мачете, начинает улыбаться. Мы вмиг становимся спина к спине. Всё, шутки кончились. О том, как двое подростков могут противостоять взрослым, хоть и явно непривычным к рукопашной, я потом подумаю, а сейчас мне нужно пробиться к регенту, чтобы его укоротить. Длинный он слишком, поэтому сантиметров тридцать-сорок сверху явно лишние. Озверела я совершенно, потому что на Серёжу покусились, ну и он, понятное дело, — меня побить собирались. Тут я вижу собирающихся в кучку стражников в другой одежде.

— Глянь, Серёжа, вторая серия пожаловала, — киваю я на них. — Где мы их хоронить-то будем?

— Мы просто стража, — отвечает мне увидевший, что я на них смотрю, иначе одетый стражник. — И мы клялись в верности королевскому дому, а не регенту.

— И что? — не понимаю я.

— Дядя хочет сказать, что его домик с краю, — объясняет мне Серёжа, приглашая гвардейцев на шинковку небрежным жестом. — Покушающихся на вашу принцессу арестовывать будете или пусть хоронят?

— Будем, — решает стражник, двинувшись вперёд.

— А мы пойдём регента укорачивать, — информирую я его.

Гвардия покорно складывает оружие и куда-то в сопровождении стражи уходит, мы же с Серёжей рука к руке движемся туда, куда делся регент — плюгавенький мужичонка с крысиным профилем. Кто его регентом назначил, потом разберёмся, а сейчас мы его немного убивать будем, доводя до логического конца дворцовый переворот.

Принцесса чего я, буду разбираться потом, потому что размышления сейчас не ко времени. Сначала всех нехороших дядь и тёть надо убить, а потом уже и разбираться. Интересно, откуда у меня такая бешеная ярость? По какой причине — понятно, а вот откуда взялась, не очень. Фактически же боевой режим, которого у Вязи давненько не было, а Машеньке о нём и знать неоткуда. Ой, боюсь, отомстит мне детская психика, как есть отомстит.

— А чего это двери передо мной сами раскрываются? — интересуюсь я, не заметив людей за ними.

— Это оттого, Ваше Высочество, что вы, согласно пророчеству, полновластная владычица, так как перешагнули Грань, — поясняет мне идущая следом дама, которая продемонстрировала наличие мозга.

— А вы кто? — с подозрением спрашиваю я.

— Меня зовут леди Лирана, Ваше Высочество, — она намечает то ли книксен, то ли реверанс, не разбираюсь я в этих танцах. — Я придворная колдунья, но вам неопасна, ибо нельзя трогать носителей истинной любви.

— Ну, регент хотел, — комментирует это Серёжа.

— Потому он не регент больше с точки зрения богов, — отвечает леди Лирана.

Я вижу, она чего-то ждёт, но не понимаю, чего именно. Решив разобраться с вопросом попозже, прошу её заканчивать с титулами, когда мы наедине, и вижу улыбку этой самой леди. Одновременно с этим мне слышится, будто колокольный звон извне доносится. Возможно, смену караула возвещают, мне-то откуда знать.

Пока идём, леди Лирана объясняет мне, что стража набрана из местных, а гвардия — из иностранцев. Именно поэтому нашим ближе я, а вот иностранцам всяким здесь совсем не рады. Я же предлагаю подождать до окончания дворцового переворота и лишь потом обсуждать да вводить в дело нас обоих. Ситуация кажется несколько нереальной, но это понятно почему — мир-то выдуманный. Значит, от пары дней до трёх месяцев у меня есть, но их ещё прожить надо. Потому что идея дать мне по тому месту, где спина меняет своё название, мне не понравилась.

— Ага! — радостно улыбаюсь я, увидев регента за очередными открывшимися дверями. — Ты-то нам и нужен.

— Ты что задумала, девчонка⁈ — орёт плюгавый. — Стража! Стража! Взять самозванцев!

— Ишь как заговорил, — хмыкаю я, спокойно приближаясь. — Стража занята — гвардию вяжет, ну, кто ходить может, конечно.

— Такарак! Ухарак! Кухтым! — громко кричит регент, направляя в нашу сторону какой-то жезл.

По наитию я вскидываю руку в защитном жесте, но так как мы с Серёжей держимся друг за друга, то поднимаются обе наших руки, с которых срывается яростное пламя. Плюгавый успевает только вскрикнуть, а затем оседает на пол невесомым пеплом.

— Это что такое было? — интересуюсь я.

— Заколдовать хотел вас регент, — объясняет мне придворная колдунья. — До сих пор у него получалось, а вот теперь уже нет, потому как любовь у вас истинная.

— Вы в очередной раз говорите об истинной любви, — замечает Серёжа, а я чувствую, как меня покидает бешенство и снова накатывает ужас. Страх остаться без Серёжи. — Что это?

Он как-то чувствует, что со мной сейчас происходит, принявшись меня обнимать, а я просто закрываю глаза, наслаждаясь ощущением безопасности в его руках. Опять куда-то исчезает Гюрза, и на её место выплывает робкая Машенька, желающая только одного — чтобы любимый был рядом. Почему, кстати, Машенька, а не Светочка? Не знаю, но имя «Света» мне кажется сейчас чужим. То ли дело Машенька…

— Это означает любовь на уровне душ, — спокойно отвечает леди Лирана. — Вас нельзя разлучить, многие ритуалы и артефакты не действуют, да и с ядами не всё так просто.

— Интересное кино, — задумчиво тянет любимый мой. — А ну-ка, расскажите нам вкратце, что здесь вообще происходит, ибо запамятовали мы.

— Это нормально, — кивает она. — Вы же умирали, потому память и утратили.

Ну, с этим утверждением можно поспорить, но пока не буду, предпочту отдать инициативу Серёже, потому как я сама будто и забыла всё, чему меня учили. Слишком много оказалось для меня, слишком…

Ситуация постепенно проясняется. Имеется королевство Россанопия — убить бы автора названия. Окружено оно, как водится, врагами, а то, видимо, неинтересно будет. Власть у неизвестно откуда взявшегося регента, потому как король и королева умерли, вроде бы, сами по себе, когда принцессе было три года. Последняя считалась забитой, понятно почему, но вот полюбила она сироту из древнего, но обедневшего рода. Регент вознамерился одиннадцатилетнюю девчонку замуж спихнуть, отчего она с возлюбленным и сбежала, но, видимо, в дороге померла.

Колдовство тут есть, и регент — страшный чёрный колдун. Был. А теперь нам надо брать власть в свои руки, потому как доселе она была у иностранцев, которых я сгоряча того… И хорошо, что в тюрьму, а не на кол. В общем, страна была, по сути, оккупирована, так что не жалко. Чиновников всех по тюрьмам рассажали, дабы расследовать их действия.

— Ну хорошо, — киваю я леди Лиране. — Серёжу надо узаконить и принять меры к этим вот…

Странно, что сущую девчонку признают именно как правителя, я проверила. Много чего странного, но мир этот выдуманный, так что почему бы и нет… Вот и Серёжа согласен. Так что теперь нужно всех врагов сделать мёртвыми, а друзей приблизить. И учесть опасность нападения. Именно поэтому я интересуюсь у леди, существуют ли артефакты контроля правдивости, кроме паяльника.

Надо сказать, что концепция паяльника леди Лиране незнакома, поэтому я коротко объясняю ей принципы терморектального криптоанализа. Леди старательно ужасается, хотя явно видела и не такое, судя по некоторым признакам. Именно этот момент убеждает меня в том, что разговор назрел.

— А поесть здесь где можно? — интересуюсь я у неё.

— Прошу за мной, — кивает леди Лирана.

С одной стороны, наше доверие выглядит странным, а с другой — разберёмся и с этим. Раз уж в нас обоих встроена такая мощная пушка и надо бы продержаться совсем недолго, то и поспешать стоит медленно. Поэтому сначала поедим, потом заслушаем начальника стражи, готовящегося стать начальником гвардии дворца, раз предыдущий ушёл на пенсию по инвалидности после встречи со мной.

В соседней зале обнаруживается длинный обеденный стол, покрытый белой скатертью и уставленный блюдами. Потянув Серёжу за собой, отправляюсь во главу стола, ибо, насколько я помню, так правильно. Усевшись, приглашаю леди по левую от себя руку, потому что по правую любимый сидит, и только после этого оглядываю помещение. Итак… позолота на стенах, сильно аляповатое всё, как будто украшал человек, для которого сверкание важнее здравого смысла, отчего я больше злюсь, чем разглядываю. Ладно, потом рассмотрю.

— Леди, — начинаю я свою речь, — вам вовсе нет необходимости изображать удивление, ужас или что-то иное. Не надо нас считать детьми и пытаться подластиться, мы не любим лжи.

— Поняли, значит, — улыбается она. — Я должна была проверить, те ли вы, кого мы ждали.

— Ждали? — поднимаю я бровь. — А подробности?

— Когда придёт срок и девица юная перешагнёт Грань, став умудрённой опытом, зло покинет страну! — торжественно объявляет леди, а мне хочется сплюнуть.

Вот не зря я всякую сопливую фэнтезятину не читаю, не зря! Оказывается, здесь есть пророчество, получается, о нас с Серёжей. Ну логично, история должна же вокруг чего-то строиться. Поэтому сейчас мы поедим, а потом будем уничтожать зло. Дело знакомое, с тем, кто здесь зло, мы уже определились, а дурное дело нехитрое. Поэтому, кивнув, я принимаюсь за еду, поняв сразу же, что принцессу кормили так себе, что вполне логично. То есть морили голодом, сильно били и вряд ли обнимали. А так хочется…

Хочется тёплых материнских объятий, хочется ласки, просто до слёз. Я сейчас понимаю, как мне на самом деле хочется, чтобы меня обняли. Не только Серёжа, без которого я, похоже, жить уже не умею, но и… мама? Устала я, видать, на самом деле. Просто устала, и ничего с этим не поделаешь, потому что взрослая память просто давит детскую психику, отчего башне совсем нехорошо. Ладно, разберёмся рано или поздно, потому как разобраться всё-таки надо. Мамы здесь точно нет, а есть нехорошие люди, большей частью, правда, в темницах уже сидящие.

— А позвать мне сюда надо заместителей всяких… — задумчиво повелеваю я.

— А мне стражу выдрессировать, — понимающе кивает Серёжа. — Потому что сначала безопасность, а потом медицина и образование. И чиновников надо, потому что без них никуда.

— Тяжёлый труд на благо общества… — вздыхаю я. — Палача, если есть, надо к сидельцам заслать да допросить каждого, а там уже разбираться — кого на кол, кого на пенсию подальше от нашей страны. Послов отослать ещё стоит… выяснить, какие замараны, и выслать.

— А ну как войной пойдут? — интересуется Серёжа, заставляя меня вздыхать.

Действительно, в каком состоянии у нас армия? Со всем этим надо разбираться, а опереться особо не на кого. Ну сначала проявим мстительность: всех, кто бил и жалел хлеба кусок ребёнку, на кол. Принята тут такая казнь, нет ли, но на кол — и слушать ничего не желаю. С внутренней реакцией бороться не так просто, а она такова, что хочется сделать королевство пустынным.

— Что, родная? — с тревогой спрашивает меня любимый.

— Внутренние реакции, — объясняю я ему. — Тушка моя рыбу ест в первый раз, например, ну и страх поднимается волнами, но это не мой страх. Мой — потерять тебя, и только.

— Грядут массовые жертвы, — понимает он, вздыхая. — Попозже надо будет тебя осмотреть.

Это он прав, потому что мой Серёжа доктор, он легко разберётся в том, что делали с ребёнком. Надо же, что придумали, совсем юную уже замуж отдавать. Кстати, о женихах… следовало бы на них посмотреть, расспросить и послать. Возможно, вместе со странами, хотя…

— Если жениха в заложники взять, то войной, может, и не пойдут, — задумчиво произношу я. — Надо выяснить, что это за женишки такие, что на тело ребёнка претендуют.

— Хорошая мысль, — улыбается Серёжа. — Даже очень.

Не люблю я такие методы, но вариант вполне рабочий. Взять этих гостей незваных, ну, мной не званных, под замок посадить и следить за тем, чтобы короли чужие сидели смирно, а не то… Да, метод хороший. Интересно, я не озверела случайно, а то обидно будет. Ну а пока я вижу очень интересное блюдо, которого не распознаю. Надо пробовать!

Женишки при опросе таким гнильём оказываются, что и не жалко, поэтому у нас демонстрация будет. Специально для послов всяких, коих в стране видимо-невидимо. А интересует их всех наша страна, потому что единственное месторождение Лилового Камня, что бы это ни значило. Именно поэтому вечером демонстрация, а потом я почивать изволю, как леди Лирана говорит. То есть мы с Серёжей дрыхнуть упадём, ибо день тяжёлым оказался.

— Чтобы защитить вашего избранника, достаточно помолвки, — объясняет мне леди, после чего выдаёт нам книгу и удаляется.

Книга представляет собой том размера метр на полметра, в кожаном переплёте, с обитыми золотом, кажется, уголками… Далось им это золото — куда ни плюнь, оно. Надеюсь, хотя бы унитаз не золотой, потому что на нём холодно будет. А холод в тех местах я не люблю, так что проверить надо будет. Так, что у нас тут… Открываю том, ищу про помолвку и не нахожу, отчего оглядываюсь на Серёжу.

— Обручение, — подсказывает он мне. — Вот тут, смотри.

Ага, вот и оно… встать вместе, слова сказать — и всё? Получается, что действительно всё, а дальше колдовство работает. Ничего сложного я в этом не вижу, время у нас до визита послов есть, потому, ещё раз переглянувшись с Серёжей, пожимаю плечами, на что он вздыхает.

— Смотри, что тут написано, — говорит он мне. — Это закрепляет наш статус, то есть не только я равен тебе получаюсь, но ещё все узнают, что обручение произошло и нападение на любого из нас — это что?

— Нападение на страну, — отвечаю я, уже поняв, о чём он говорит.

— Так вот, я тут поспрошал, — продолжает он объяснения свои, — камень этот, который только у нас добывается, занимает нишу плутония в колдовской науке. То есть мы можем тупо закидать им соседние страны, и люди там немного вымрут. Именно поэтому воевать с нами и не рискуют, а о таких методах никто не подумал.

А логично получается! Если мы настолько страшные, что можем ответить на любое нападение, как Северная Корея, то нервировать нас без нужды — мысль плохая. Так что женихов можно и… А нет, лучше не надо. Пусть тут сидят, мало ли какие возможности ещё есть. Так что всё правильно мы решили, ну а пока обручение, значит.

Итак, становимся, как в книге показано, и читаем с листа. При этом представляется мне, будто сфера какая-то вокруг нас, а я даже немного взрослости, чувствую, теряю. Мне кажется, я забыла что-то очень важное, просто невозможно важное, поэтому мне это очень вспомнить надо. Ну а пока мы с Серёжей одновременно заканчиваем свою речь, и что-то происходит, что-то совершенно необыкновенное, поэтому я замираю в задумчивости, даже не зная, как поступить дальше.

— Отомри! — смеётся Серёжа, прижимая меня к себе.

Я поворачиваюсь к нему лицом, обнимаю любимого и снова замираю. Мне совершенно не хочется двигаться, а только остаться в такой позе, и чтобы он был всегда. Не знаю, что со мной, но вот желания куда-то бежать, что-то быстро делать у меня совсем нет. Мне хочется покоя и тишины, но покой нам только снится, я это точно знаю, поэтому сейчас начнут собираться послы, которым мы будем показывать кино. У нас есть кандидаты на немедленную казнь, потому что ничего прощать я не собираюсь, и леди Лирана, обещавшая придать казнимым черты лиц «женихов» из наиболее одиозных стран. Вот и поглядим, значит…

— Надо слугам сказать орешков принести, — сообщаю я заулыбавшемуся Серёже.

В этой стране попкорн не придумали, его нишу занимают мелкие орешки, раза в два больше кедровых. И вот такая демонстрация под орешки покажет нас обоих как наглухо отмороженных личностей, что мне, в общем-то, и надо. То есть короли всякие сначала будут думать, ибо спасения от нашего оружия нет. Другое дело, что и самим прилетит, ну так для того и фактор сдерживания.

— Пойдём, — предлагает мне Серёжа, направляясь к балкону.

Мы будем наблюдать за действом с балкона. Приговорённые уже готовы — и поделом им, ибо мучить ребёнка им нравилось. Нравилась вот такая власть над принцессой, получали удовольствие от её страха. Ну так теперь моя очередь удовольствие получать. И в ногах валялись, и клялись, и молили… Нет им прощения, ибо у девочки, судя по всему, не выдержало сердце. Ну вот теперь они выглядят покорными, потому что заколдованные, ну и личины на них именно те, которые нужны. Выхожу я на балкон, а там — людское море. Ну логично, средневековые нравы, развлечений мало… Меня вот криками приветствуют. Надо речь сказать.

— Наслаждающиеся болью ребёнка, задумавшие насилие недостойны жить, — веско произношу я, и тут становится тихо, люди будто и не верят в то, что слышат. — Кто-то что-то хочет сказать в их защиту?

— Ваше Высо… — подаётся вперёд нетерпеливый посол, но осекается, увидев мои глаза.

— Ты чужак, — говорю я ему. — Такие, как ты, пришли на нашу землю, чтобы завладеть ею! — мой голос обретает силу. — Чтобы мучить наших женщин! Чтобы есть наших детей! Молчи! Нет права говорить у чужаков!

И тут людское море просто взрывается криками. Вроде бы поддерживают меня, а посол иностранный сразу таким бледненьким делается. Ну вот будь это реальный мир, тогда да, занимались бы большой политикой, а так я знаю, что миру этому от силы неделя, а через три месяца он схлопнется, потому делаю то, что мне и в той жизни сделать хотелось.

— Посягнувшие на королевскую кровь, — торжественно произношу я, — да будут казнены!

Я не смотрю на тех, кого казнят, а только на лица послов, потому что знаю, что личины видны только им и исчезнут они только через полчасика. Но лица белые, полные ужаса глаза, а нет… Вон один что-то из кармана тащит. Интересно что? Я привлекаю внимание колдуньи, на что она только улыбается. А посол в этот миг нарушает правила, для послов написанные, нападая на меня с помощью артефакта. И как раз когда это становится ясно, его должность вдруг оказывается вакантной. Со стрелой во лбу жить сложно, даже если учесть, что у него явно нет мозгов.

Вот личины пропадают, послы держатся за сердце, но я знаю — для них это ещё не всё. Сейчас они слышат мой голос, предупреждающий о том, что одно неверное движение — и увиденное станет правдой. А за то, что они только собирались сделать, месть ещё будет. Улыбнувшись и помахав рукой очень радостному народу, мы с Серёжей отправляемся почивать. Всё остальное подождёт завтрашнего дня.

Очень бережно осматривающий меня Серёжа хмыкает, а я рассказываю ему о своем меняющемся восприятии. Мне без него действительно всё сложнее обходиться, и на душе неспокойно, когда его не касаюсь. Кажется, исчезла Гюрза, словно не было её, а вот как это произошло, я и не понимаю. Я будто младше становлюсь, своему возрасту начиная соответствовать.

— Так, — вздыхает он наконец. — Зажило много, но и мучили сильно. Сердце у девочки отказало, это ты поняла правильно. Судя по рефлекторной реакции… В общем, хорошо, что память не сохранилась. Давай спать, завтра день непростой будет.

— Ага, — киваю я совсем по-детски, потому что он прав: нам в королевстве порядок наводить ещё, а хочется просто маму, папу, семью мне хочется. И ни за что больше не отвечать. Дитё я совсем.

Я закрываю глаза, погружаясь в сон. И вот снится мне странное. Будто бы я девушка сильно старше, лет семнадцать мне, что ли, но ду… глупая, одним словом. В общем-то, всё понятно — тараканы девичьи обыкновенные. Мало мне в этом сне того, что я имею, хочется любви истинной, ну, чтобы как у сестры. По крайней мере, во сне я так думаю. И ещё понимаю: для этого нужно, чтобы не искали меня. И вот я обнаруживаю книгу, которую нужно поить своей кровью, чтобы она мне помогла. Рядом с книгой и камень обнаруживается серый, даже на вид страшный. Во сне я думаю о том, что нужно мне, значит, исчезнуть, «начиная всё сначала», но меня же найдут ещё до этого, вот и необходимо, чтобы все-все меня забыли.

Глядя на метания девочки с высоты своего опыта, я понимаю: кто-то ей эти мысли в голову вложил, но источника я не знаю. Впрочем, вариантов немного, скорее всего, какой-нибудь затаившийся враг. И вот во сне я пытаюсь отговорить себя, но почему-то не получается. Я будто бы дела прошлого вижу, и от этого вдруг просыпаюсь, судорожно дыша. Как раз в тот самый момент, когда во сне меня пронзает очень сильная боль, просто жуткая, невозможная…

— Что такое, родная? — интересуется моментально проснувшийся Серёжа.

— Сон страшный, — объясняю ему я. — Но не этого тела, а какого-то другого. Будто фантастика какая-то…

— Надо записать, — качает он головой. — Может, намёк в нём какой содержится.

— Хорошо, — соглашаюсь я, нежась в кровати. Вставать совершенно не хочется, а желается мне валяться и ни о чём не думать, а ещё, чтобы близкие были. — Отчего-то так хочется родных взрослых, ты себе не представляешь. Просто как в детстве.

— Отчего же не представляю, вполне, — грустно улыбается Серёжа. — Устала ты от сиротства, да и я тоже. Расслабиться бы, ведь дети мы по сути, а нам приходится судьбы решать. Вот и грустно тебе… Да и мне невесело.

Тем не менее вставать приходится, потому что впереди непростой день, Серёжа прав. Вот только кажется мне, у нас есть возможность напоследок оторваться, потому как то ли сегодня, то ли завтра за нами придут, промелькнуло что-то такое во снах. Если я действительно та дурочка из последнего сна, то должны постараться побыстрее нас забрать. Интересно, как бы я на подобное среагировала? Ну вот пропал ребёнок, о котором никто не помнит, а потом вдруг появляется… Выдавая опыт этого тела, руки сразу стремятся прикрыть стратегически важную точку. Понятно всё.

— Ты это чего? — удивлённо интересуется Серёжа.

— Это из-за сна, — признаюсь я ему.

И начинаю свой рассказ, пока мы одеваемся. Рассказывая, я ещё раз анализирую увиденное мной, пытаясь логически объяснить свой сон, исходя из текущего опыта, что у меня не слишком выходит. То есть аналогичного опыта у меня не было, при этом я откуда-то знаю, что всё увиденное — правда. Каким-то шестым чувством ощущаю…

— Понимаешь, у той, которой я оказалась во сне, было всё, — я всхлипываю даже. — Мама, папа, сёстры… Её действительно любили, очень-очень!

Я не могу сдержаться и просто плачу. Я не понимаю, что было надо этой девчонке из сна, которая зачем-то потребовала, чтобы её все забыли. Да я бы за такую маму душу продала! В холодном своём детстве я бы за такое… я бы… Как можно быть такой дурой, ну как?

— Возможно, девочка не понимала, — вздыхает Серёжа. — А натворив, сразу и поняла, так что пугаться не надо. А что надо?

— Завтракать и строить новый мир, — хихикаю я, потому что мне как-то легче на душе становится после рассказа. — Если эта девочка я…

— Не думай об этом, милая, — советует мне любимый. — Всё узнается в свой срок.

— Хорошо, — я уже одета, так что можем выйти разбираться с происходящим.

Поесть сначала, а потом разбираться. Дознаватели уже ждут для доклада, и вот что интересно — никто об опекунстве да регентстве и не заикается. Нет разговора о том, что мы-де слишком малы для управления, да и попыток захапать власть нет совсем. Неужели их так напугала «забитая» принцесса, которой я себя, кстати, не чувствую, а внутренний страх давлю изо всех сил. Умею я это делать, учитывая, что он не мой, а рефлекторный тела.

Завтрак нас уже ждёт; за ним к нам никто не присоединяется, ну и хорошо это на самом деле. А вот что мне не нравится — так это предчувствие моё странное. Будто чёрная туча надвигается, неся опасность, отчего мне не совсем комфортно. Но, быстро поев каши да хлеба с мясом, я оглядываюсь на Серёжу. Он кивает, и движемся мы сразу в сторону тронного зала. Малого, потому что большой мы вчера спалили. Совершенно не было то место на тронный зал похоже, ну да не нашего ума дела — спалили так спалили. Вопрос сейчас совершенно в другом: что у меня за предчувствия и что будет дальше? В смысле, как быстро за нами придут?

— Ваши Высочества, — леди Лирана появляется будто из воздуха, — есть некоторые проблемы, которые решить надо.

— В смысле? — моментально интересуется Серёжа, уловив недосказанность.

Оказывается, правители соседних стран отказываются признавать нас законными правителями, угрожая войной, чтобы поставить на место узурпировавших власть детей, решивших, что это игра и тому подобное. Ну, как-то так звучит суть претензий. С одной стороны, детей за партнёров никто не примет, это логично, но вот с другой — делать-то что? На мой взгляд, леди нас подводит к идее опекунства, демонстрируя якобы отсутствие выхода. Кого она в опекуны прочит, мне лично понятно. И Серёже понятно, да только не срастётся у неё ничего, мы эти игры знаем.

— Начальника стражи! — командует Серёжа. — И начальника штаба генерального ко мне немедленно!

— Ты, Лирана, всё правильно посчитала, — вздыхаю я, глядя на предавшую нас женщину. — Если бы дело имела с детьми. Да только мы всякие войны видали, а потому наш ответ будет ассиметричен.

— Что это значит? — ошарашенно интересуется колдунья.

— Пришлём им головы послов, а сразу же вослед ударим Лиловым Камнем, — спокойно объясняет Серёжа. — Ну это только в случае, если ты нас не обманула.

— Да в любом случае тебе доверия больше не будет, — пожимаю я плечами. — Вот и скажи нам, Лирана, ты солгала?

Она явно что-то пытается сделать, потому что на лице у неё появляется выражение злости, даже ярости, но как раз в этот самый момент всё вокруг замирает. Мы с Серёжей в удивлении смотрим друг на друга, но вокруг совершенно ничего не движется. Не успев ещё даже испугаться, я вдруг понимаю, что именно происходит.

Прямо рядом с нами вдруг появляются двое. Женщина, одетая в красивое платье, украшенное вышивкой и драгоценностями, кажется, а рядом мужчина, причём кажется мне, что на нём форма, но костюм на униформу не совсем похож. Я успеваю только взвизгнуть, оказавшись за спиной готового защищать меня Серёжи. Гостья незваная только вздыхает, а сделав какой-то странный жест рукой, улыбается.

— Здравствуйте, меня Велеславой зовут, — представляется мне она, всё ещё очень по-доброму улыбаясь. — А это Станислав, муж мой. Мы приглашаем вас в школу Ведовства, что в Тридевятом царстве стоит.

— Дождались, — констатирует Серёжа. — Значит, так тому и быть, — кивает он.

— Смотри-ка, истинные, — качает головой Станислав. — И даже обручённые, видишь?

— Что-то необычное в девочке, — произносит Велеслава, а потом спохватывается. — Вы голодные?

— Позавтракали только что, — отвечает ей Серёжа. — Так что ведите нас, устали мы от миров разных.

— От миров? — округляет она глаза, а потом кивает и хлопает трижды в ладоши. — Да откроется Путь!

И вот тут прямо в воздухе откуда ни возьмись, появляется дверной проём, а за ним шоссе такое, чёрным асфальтом покрытое. Нас приглашают ступить на него, и я смело, держа Серёжу за руку, делаю шаг вперёд. Со всех сторон дорогу окружают звёзды, отчего кажется, что она висит в воздухе. Но, получается, в космосе она висит, несмотря на то что дышать нам есть чем. Я делаю шаг и чувствую чуть пружинящую под ногами поверхность.

— Тридевятое — сказочное царство, — слышу я негромкий голос Станислава. — Потому прибыть туда можно лишь по Звёздному Пути. Сейчас мы дойдём до Комнаты Определения, что статус ваш вычислит, а затем будут вам родители.

— Как родители? — удивляюсь я, такого никогда не знавшая.

— В Тридевятом нет сирот, — коротко объясняет мне Велеслава. — Не может быть никому не нужных детей, понимаешь?

— Нет, — честно отвечаю я и вот тут чувствую, как из глубин сознания поднимается страх.

— Тише, тише, — успокаивает меня Серёжа. — Ты в безопасности, всё хорошо.

Я вижу, как переглядываются взрослые, задумываюсь, что бы это значило. Но мыслей просто нет, поэтому я иду по дороге, помня о том, что принцессе нельзя показывать свой страх. Я должна быть уверенной и спокойной, но при этом мне хочется вдруг стать маленькой-маленькой и спрятаться. И ещё страшусь я немного того, что будет, если сон правдой окажется.

В эту минуту я совсем не Гюрза, не офицер и многое повидавшая женщина, а лишь цепляющаяся за своего любимого девочка. Отчего я так меняюсь, мне непонятно, но зато я вижу, что взрослые ускоряют шаг. Значит, видят что-то, понятное только им. Интересно, что именно им понятно? Я бы тоже хотела это знать.

И тут до меня доходит: если та девочка — это я, тогда, получается, обо мне не помнит никто. Ведь она хотела, чтобы не помнили, а раз это так, то карательных мер можно не опасаться. Я чувствую облегчение, начиная улыбаться, при этом явно удивляется и Серёжа, но молчит. А впереди уже видна деревянная, обитая железом дверь. Похоже, это цель нашего пути, потому надо приготовиться. Главное, не забыть, что я принцесса, ведь только что я ею была.

— Вот и дошли, — произносит Велеслава. — Всё-таки есть в тебе, девочка, что-то очень знакомое, да только не вспомнить мне, что именно.

— А нужно ли вспоминать? — тихо спрашиваю я.

— Да, ты права, — чему-то кивает она, открывая дверь. — Вам вон в ту комнату. Бояться не надо, комната сама определит ваш статус, выдаст приличествующую одежду на первое время и деньги. А затем отправимся в гостиницу, чтобы там подождать. Всё понятно?

— Понятно, — киваю я, вздохнув.

Значит, нам сейчас на допрос… А как иначе можно статус определить? Я вот не знаю, например. Хотя если здесь сказка, то могут быть колдовские какие-то методы. Поэтому надо попытаться представить, что я, например, принцесса. Только что же была в этом странном фантастическом мире, значит, представить вполне могу. Синхронно кивнув Велеславе, мы с Серёжей, держась за руки, шагаем во тьму. Какой бы ни была моя судьба, я приму её с поднятой головой.

Дверь с металлическим лязгом захлопывается, а затем мы с любимым оказываемся в фокусе синего света. Мгновение — и я ощущаю себя совершенно обнажённой, но давлю реакцию организма, хотя он отвечает на это событие паникой. Но в следующую минуту одежда возвращается, хоть и ощущается она совсем другой. Серёжа реагирует на втором командном, заставляя меня улыбнуться, а у ног приземляется звякнувший чем-то мешок. Интересно уже.

Дверь напротив нас раскрывается, и тут я понимаю: Велеслава ничего о царстве не рассказала, что необычно же. Она как будто забыла это сделать, но может ли такое быть? Это мне неведомо, но я иду на выход, зная, что Серёжа мешочек подобрал. Платье на мне становится богаче, чем было, а любимый одет подобно мужу Велеславы. Интересно, что это значит?

— Княжна и княжич, получается… — задумчиво произносит обнаружившаяся где-то сбоку женщина. — Ну, пойдём.

А я смотрю во все глаза на представший передо мною совершенно сказочный, но неуловимо знакомый город. Неужели среди этой красоты есть кто-то, кому нужна… я? Точнее, мы с Серёжей, конечно, ведь мы совершенно точно неразделимы. Что же, посмотрим, что нам готовит новый день, потому что, как довериться, я и не знаю. Просто не ведаю, умею ли я доверять тем, у кого надо мной власть большая.

— Не волнуйся, всё хорошо будет, — тихо говорит мне Серёжа, и я верю ему.

Кому же верить, как не ему? Я растеряла уже уверенность в себе, осознав, что без него даже дышать не способна, поэтому верю ему. А Велеслава нас ведёт по лестнице широкой вниз, объясняя, что сейчас какие-то «межцикловые каникулы», потому нет никого. Мы с Серёжей денёк-другой отдохнём, а там и решится, кто возьмёт нас в свои дети. Она так и говорит, а мне просто не верится. Весь мой опыт против, но я пока молчу.

У самого входа стоит карета. Просто карета, без лошадей или других животных. Нас приглашают внутрь, а я удивляюсь — как же она поедет-то? Но скорых выводов стараюсь не делать, потому что сказка же вокруг, кто же эту сказку знает? В этом мне приходится убедиться буквально сразу — мимо кареты, попыхивая, проезжает… печь! Вот обычная русская печь довольно целеустремлённо куда-то пылит…

Любопытно-то как!

Карета останавливается возле длинного здания, на казарму похожего. Чуть поодаль дворец красивый, и опять же мне чем-то знакомый стоит. Велеслава приглашает нас на выход, по ходу дела объясняя, что находится вокруг, и звучит это как-то очень знакомо. Просто невозможно знакомо, и описать сложно.

— Это у нас гостевой дом, — сообщает нам Велеслава. — Здесь вы пока маму свою подождёте, а вон там у нас царский дворец. Пойдёмте-ка.

Внутри здание выглядит уже не казармой, а офицерским общежитием, ну или гостиницей — коридор и по обе стороны от него двери. Женщина в сопровождении своего мужа подводит нас к одной из дверей, открывая её движением ладони. Я заглядываю внутрь — вполне так квартира. Наши офицеры за такой комфорт душу бы продали, я точно знаю.

— Вот здесь пока и поживёте, — улыбается нам Велеслава. — Через час вам обед принесут, а там, глядишь, и ваша мама найдётся.

— А инструкции, устав какой-нибудь есть? — интересуется Серёжа.

— На столе том лежит, — усмехается Станислав. — Там все инструкции, юный воин.

— Ага, — предвкушающе произносит любимый, а я сердечно благодарю проводивших нас.

Серёжа, разумеется, сразу к литературе, а я, стараясь постоянно быть в контакте с ним, всё же осматриваюсь. Двуспальная кровать, стол, стулья, шкаф, санузел. Жить можно, и неплохо жить. При этом, что интересно, нам ничего не объяснили. Обычно ли это? Потом точно узнаем, а сейчас нам надо разобраться, куда мы попали, что здесь можно, что нельзя, и что нам за это будет.

— Наказания посмотри, — прошу я любимого, потому что страшно мне. — Учитывая, что мне здесь всё знакомым кажется, то надо узнать, к чему хотя бы готовиться.

— Ох, маленькая, — вздыхает Серёжа, — совсем ты боевитость свою растеряла, надо будет подумать о том, что бы это значило.

— Наверное, картина убитого тебя, — признаюсь я. — Или… Ещё сон приснился о том, что меня домой позвали. Вот после него я постепенно перестала быть офицером.

— Значит, надо разбираться, — кивает он мне.

В книге о наказаниях ни слова не обнаруживается. То есть по отношению ко взрослым да, но везде стоит пометка о том, что детей это не касается. Немного странно мне это дело, но я решаю посмотреть сначала. Если нет регламента наказаний, то, возможно, нет и ограничений, а что с девочкой сделать можно, я очень даже хорошо понимаю, поэтому рисковать не хочется.

— Царица Милалика, — громко читает Серёжа. — Царь Сергей… надо же, тёзка. Царская семья… Ну-ка, посмотри, может, узнаешь кого?

— Вот она меня сестрой назвала во сне, — сообщаю я ему. — Вот в точности лицо, только она, получается, царица… Может, лучше не проявлять себя? Ведь сестра царицы может и на трон претендовать, а ты помнишь, что с такими делали…

— Выждем в любом случае, — кивает мне любимый. — Мало ли что во сне, кто знает, может это всё не так, а у тебя только ассоциативная связь, в медицине такие случаи встречаются.

— Значит, во дворец не торопимся, — киваю я, доходя затем до абсолютных запретов. — Не поняла…

— Что там? — интересуется Серёжа, обратив внимание на моё совершенно ошарашенное лицо.

— «Наказывать болью, унижением или как-то иначе издеваться над детьми категорически запрещено», — громко читаю я. — Серёж, тут до смертной казни наказание предусмотрено!

— Охренеть… — соглашается со мной любимый, ошарашенно замирая.

Это действительно охренеть, потому что получается, что царица подумала о том, как оно бывает, а это значит, что нас массировать пока запрещено, отчего мне становится спокойнее на душе. Но затем я опять напрягаюсь, и понятно, почему: а что, если царица действительно сестра? И тогда ей закон не писан, ведь она сама себе закон… Надо, наверное, пока с ней не встречаться, потому что это очень страшно, получается. Сначала надо разобраться, что и как тут устроено.

— Думаешь, что она сама свои законы может и нарушать, — понятливо кивает Серёжа. — И бледнеешь ты активно, как бы от твоих качелей сердце себя некрасиво не повело.

— Как будто и не офицер вовсе, — вздыхаю я. — Ведь лупили меня, выжила же, отчего тогда сейчас так пугаюсь?

— Тепла тебе хочется, покоя, — сообщает мне любимый то, что я и так знаю. — Совсем плохо сделали моей хорошей испытания… Только знаешь, что мне кажется?

И вот тут мне Серёжа начинает рассказывать о том, что изначально группу готовили в том, первом мире, вовсе не на учения, а вовсе даже на боевую задачу, оттого и склад выгребли, особенно Лис. Но вот в какой-то момент всё вдруг переменилось, причём и боевые товарищи начали вести себя иначе. И тут задумываюсь уже я, потому что кажется мне… В общем, не сходится что-то, но я уже и не помню, с чего всё началось, а потому решаю оставить размышления.

В этот момент раздаётся стук в дверь, после чего она раскрывается и сам по себе влетает большой круглый поднос, заставленный мисками и тарелками. Он подлетает к столу, опустившись на него, а запахи, вмиг заполнившие комнату, просто с ума сводят. Поэтому я, конечно, вскакиваю.

— Благодарствуем, батюшка-домовой, — по какому-то наитию произношу я, удивляясь себе самой.

— На здоровьечко, царевна, на здоровьечко, — слышится в ответ ворчливый голос, и дверь захлопывается.

— Царевна? — удивляюсь я.

— Ну, видимо, узнаем, — пожимает плечами Серёжа. — Давай-ка лучше пищу примем, — предлагает мне он.

Поесть я всегда согласна и почти всегда готова. Нам на обед щи подали, насколько я вижу, на второе жаркое с грибами, ещё вижу пряники и чай даже. Очень хорошая, сытная еда, которой мы сейчас и занимаемся. Вкус просто невозможный, от которого хочется чуть ли не мурлыкать, потому что я такого вкуса еды в своей жизни и не помню.

Закончив с едой, я жую пряник, задумчиво глядя в окно. А там царский дворец виднеется, что мне таким знакомым кажется. И вот в этот момент я вижу кого-то, вышедшего на крыльцо. Подавшись вперёд и прижавшись лицом к стеклу, я вижу женщину в богатом наряде. Она о чём-то думает, при этом у неё очень знакомое лицо, ведь это царица, как на картинке в книге. И вот на мгновение наши взгляды встречаются, а меня будто кипятком ошпаривает — я начинаю вспоминать.

Именно такое ощущение, что вспоминаю что-то забытое — болит голова, в ушах шум, о чём-то спрашивает меня Серёжа, но я не понимаю, о чём, ведь я вслушиваюсь в свою память. Кажется, ещё миг — и всё станет ясно. Ещё мгновение, и…

Мне три, кажется, года. Я любимая доченька, ещё у меня есть сестра, её жених, потому что у них истинная любовь, и целое царство, мама у меня царица. И папа тоже, но они детей не бьют, потому что сестрёнка запретила. Мне это совсем не странно, ведь так с самого моего рождения. Меня очень любят, и я люблю их всех.

Мне шесть, я в школу иду. Царевны тоже в школу ходят, как все. У меня много друзей, и вовсе не потому, что я царевна, а просто тут так принято. Семья постепенно разрастается, но у сестрёнки и брата, наверное, много дел, поэтому им не до меня. Но несмотря на это время поиграть и побыть со мной находится, а я очень счастливая теперь.

Я взрослею, и вот уже сестрёнке нужна моя поддержка — она ищет свою доченьку. Очень трудно поначалу принять это, но она ищет, и я утешаю её. А потом появляется Алёнка, у неё ушки смешные — котячьи, и мы с ней играем, но затем к нашим играм и мальчик присоединяется, потому что у них любовь истинная. А мне немножко завидно, потому что я тоже такое хочу, но это дар, тут как повезет.

Я помню, как сидела с сестрёнкой, обнимала её и говорила, что всё будет хорошо. Я помню, как возилась с Алёнкой, а потом и с Талитой. Ведь от силы их чувств захлёстывало даже меня, будто водой морской. Поэтому и не понимаю я сейчас, что случилось.

— Своих-то всегда больше любят, чем пришлых, — произносит кто-то, что-то задевая в моей душе.

Но я ещё не понимаю, о чём речь. Глаза мне раскрывает подруга — Марьяна. Она очень любит делать меня улыбчивой и такие хорошие слова говорит, что просто мурлыкательно становится. Но одновременно смотрящая на это я-теперешняя вижу фальшь. Вижу, что девочка к царевне в доверие втирается, и не понимаю, как царевна Маша этого может не видеть.

— Тебя Яга привела, — объясняет мне Марьяна. — Не родная ты им.

Отчего-то я боюсь спросить и маму, и сестрёнку о том, правда ли это, но запоминаю. Я вдруг начинаю видеть, что ко мне как-то не так относятся, хотя я-теперешняя замечаю, что это не так. Машку любят, любят от души, а она выискивает непонятно что. И как будто этого мало, злая завистница Марьяна намекает на то, что истинная любовь возможна только у того, кого мама любит. И хотя Маша осознаёт — это не так, ещё одно сомнение зарождается в чистой душе парниковой девочки.

Проходит ещё несколько лет, и однажды неосторожно брошенное слово будит эти все сомнения. Я-теперешняя недоумеваю поначалу, зачем это нужно Марьяне, но затем осознаю: она хочет брата своего Маше подсунуть, чтобы, значит, тот в семью вошёл и мог её изнутри развалить. Ну это они думают, что такое возможно, а вот Маша этого не видит, постепенно начиная доверять злюке больше, чем родным.

И я при такой-то обработке думаю, что влюбилась. Родители лишь улыбаются, а царевич только что-то проверяет и кивает, у нас доверие в семье, только вот у меня-теперешней выходит, что я это доверие предала. Мы гуляем с братом Марьяны, разговариваем, когда я решаюсь признаться первой.

— Люб ты мне, Борис, — тихо признаюсь я, а затем поднимаю глаза, чтобы заметить тень удовлетворённой улыбки.

— И ты мне, — отвечает он мне, делая ту меня счастливой, а вот нынешняя я всё-всё вижу, отчего горько на душе становится.

Но в один из дней слышу я разговор Марьяны с Борисом. Собираются они, значит, уговорить меня на то, что нельзя. Так как истинной пары у меня нет, то «вход» открыт, но просто нельзя до замужества это делать, да и возраст у меня пока ещё не тот. Но я подслушиваю, вычленяя «не будет другого выхода» и «никуда не денется», а потом…

— Надоела она мне, слов нет, — признаётся Борис. — Денёк бы от неё отдохнуть.

И мой мир разбивается вдребезги. В этот самый миг я и предаю доверие своей семьи, ничего никому не сказав, а лишь разочаровавшись во всём вокруг. Мне бы к маме пойти, но я… Теперь-то я понимаю, что царевна Машка просто избалована сверх всякой меры, на мой нынешний взгляд.

В голове меня-той зарождается мысль, что и сестра, и другие обрели любовь родителей и друг друга, пройдя долгий путь с самого начала. Но царевне с самого начала вряд ли можно начать, да и найдут быстро. Увидев, сколько по времени живёт очередной заговор, я понимаю: найдут и вернут. Значит, надо так умереть, чтобы все меня забыли. Эта мысль не даёт мне покоя — если меня все забудут, то не будут искать и не помешают свою истинную любовь найти.

Я начинаю книги просматривать, как сделать так, чтобы забыли все-все. А если долго искать, то рано или поздно найдёшь. Так и я… воспользовавшись тем, что все заняты, и отговорившись делами, отправляюсь в пещеру в осеннем секторе. Туда можно войти только если очень нужно, потому что пещера Забвением прозывается. Вот там я снимаю с себя всё, и обереги тоже, чтобы лечь на камень. Я уже знаю, что делать можно: нужно телом заплатить за то, чтобы все забыли, а я могла начать сначала. Даже и не подумав испугаться — ведь у меня такая святая и очень важная цель — я произношу заветные слова, творя непоправимое.

В этот самый миг меня забывают все: и мама с папой, и Милалика с мужем, и Алёнка, и Талита, и Кощей, и Яга. Совсем все забывают, а я чувствую только нарастающую, абсолютно невозможную боль и именно с этой болью оказываюсь в мире, названном Изначальным. Мир, откуда пришли сестрёнки и теперь приду и я. Только…

Я не знаю, на самом деле, что такое сиротство, одиночество, боль и страх. Первый мой детский дом очень хорошо объясняет мне это, да так, что старая жизнь приходит только во снах, даря понимание, какой я была дурой. Но детство, полное боли, а затем второй детский дом, где боли уже нет, зато есть холод — никто не обнимет, не погладит, не поможет.

Кадетка, куда берут, на моё счастье, и девочек, начисто отучает себя жалеть. Там дерутся, могут и сами избить, потому что дедовщина на самом деле. Но по сравнению с детдомом хотя бы тепло, и то хорошо. Ну а потом училище. И я, привыкшая к тому, что не нужна никому, становлюсь жёсткой, язвительной, боясь кого-либо к себе подпустить.

Первая практика, первые мальчики. Парни, которых во мне интересует совсем не ум, а только… половая сфера, а я так не хочу, потому что я личность, мне и поговорить хочется, и ласки, а не только меняться физиологическими жидкостями. Поэтому не выходит у них ничего, а обо мне молва говорит совсем плохие вещи, отчего даже подруги отворачиваются.

И вот, наконец, я встречаюсь с Доком и группой Змея. В тот самый первый раз, когда девчонку берут в рейд. Последняя практика и первый боевой выход. Всё впервые, очень интересно, при этом меня страхует Док. Я вижу это, он меня действительно страхует… и смотрит… А я-то была дурой, да ею и осталась. Как я этого взгляда посмела не видеть?

За первым выходом второй. Странно, но я почему-то в форме войск дяди Васи и постоянно работаю именно с этой группой. А «летучие мыши»? Непонятно. Но вот и тот самый случай, о котором воспоминания какие-то очень странные, как не со мной. Группа в поиске обнаруживает пещеру, странно похожую на ту, которая Забвения, и камень опять же. А чего мне хочется в тот момент?

Любви, мамы и хоть немного тепла. Камень превращается в полукилотонный боеприпас, и яростный огонь стирает нас всех из реальности. Я этого не помню, только вижу сейчас знакомую полянку и женщину с косой чёрной. А вот была ли коса во второй раз? Не помню. Но на меня женщина и не смотрит, только на Серёжу.

— Я без Светы не пойду никуда, — твёрдо говорит он Смерти.

— Не по правилам это, да девица у тебя странная, — вздыхает она. — Но будь по-твоему.

И вот передо мной те операции, которые я помню. В этот раз я «летучая мышь», всё, как помню. Получается только, что мир этот уже ненастоящий. То-то же мне казалось странным и куда нас послали, и зачем. Вот теперь я вижу, как всё происходит, со стороны вижу, осознавая, ненастоящие это миры, долженствующие не пустить меня никуда, а вместе со мной страдает и Серёжа.

Партизанский отряд, которого я не помню, страшный лагерь, в котором мы рядом друг с другом, двое детей вместе до самого конца. Но мир схлопывается. Странно, что этого я не помню, совсем другое в памяти, совсем. Однако проходя с любимым мир за миром, я будто приближаюсь к чему-то медленно, не спеша. И тут словно с неба звучит такой родной голос:

— Признаю тебя, Маша, урождённая Несмеяной, — торжественно произносит Милалика, потому что больше некому такое говорить, — сестрой от духа, сестрой от ведовства, сестрой от крови, сестрой от плоти. Зову тебя, сестру мою, домой. Приди же!

И тут я понимаю: она смогла восстановить память и искала меня, изо всех сил по мирам искала, а я просто свинья неблагодарная. И от этого осознания мне плакать хочется. Я падаю на пол в слезах, не в силах ничего взволнованному Серёже объяснить, падаю, заходясь в рыданиях. Он же меня на руки берёт, к себе прижимая, и утешает, как умеет. Любимый очень хорошо утешать умеет, вот только меня не утешишь сейчас, потому что я свою семью, получается, предала; всё, чем жила, испоганила, отчего сердце болит, просто не сказать как.

— Дыши, родная, дыши, моя хорошая! — уговаривает меня Серёжа, а мне просто холодно, я дрожу вся, но затем в комнате, нам отведённой, становится людно.

— Дышим, всё уже хорошо, — произносит голос кого-то взрослого. — Юный лекарь, отойди-ка, не сделаем мы ничего плохого зазнобушке твоей.

Я открываю глаза, как-то рефлекторно отсемафорив «я свой». Врач местный явственно удивляется, но сигнал возвращает, добавив от себя «ожидать приказа». Получается, он из наших, а наши мне точно ничего плохого не сделают. И в этот момент истерика утихает, позволяя спокойно дышать.

— Откуда вы такие интересные? — спрашивает нас врач, кивнув своей коллеге. — Они сигналы знают, — объясняет он ей.

— Док, — представлятся Серёжа. — А это Вязь, она…

— Да уже и непонятно, Серёжа, — вздыхаю я. — Память вернулась ко мне полностью.

— А ну погоди… — останавливает его врачиха. — Чем-то лицо девочки мне знакомо.

Я же обнимаю присевшего рядом Серёжу, начиная негромко рассказывать ему всё, что мне вспомнилось. Я не жалею себя, отчего говорю, как есть, а переставшие общаться врачи прислушиваются. Рассказывая любимому о том, какой была дурой, чувствую желание заплакать, но почему-то совсем не плачется мне, потому приходится так, «насухую» повествовать.

— Ты царевна Маша, сестра Милалики, — делает вывод доктор, как я теперь знаю, Варя. — Ушла в дальние пределы, заставила всех забыть о тебе и теперь мучаешь себя осознанием.

— Ну, одна радость у неё есть, — замечает, как оказалось, тёзка Серёжин. — Милалика попу не бьёт, а то бы…

— Да, — кивает докторша, — я бы дала.

— Я согласна, — всхлипываю я, снова не ощущая себя офицером, а только юной совсем провинившейся девчонкой, но в этот самый момент мне в рот льётся какая-то густая терпкая жидкость, которую я сглатываю просто механически.

— Согласна она, — вздыхает доктор Сергей. — Полежишь немного и сама решение примешь, ясно тебе? А лучше сегодня отдохни и завтра решай. А дар у тебя раскрылся полностью, да и истинную любовь ты обрела, потому возможны сюрпризики…

Мне немного непонятна его речь, но сделать я ничего не могу, к тому же очень тяжело переживаю отсутствие у прежней меня намёка на мозги, поэтому я просто киваю, тихо всхлипывая. Доктора, непонятно как здесь оказавшиеся, складывают свою сумку и уходят, попрощавшись. А я всё размышляю.

— Погоди, родная, — не даёт мне погрузиться глубже в свои мысли любимый. — Повтори-ка историю с Марьяной и братом её. Просто с самого начала всё, что помнишь.

— Хорошо, — киваю я, почему-то и мысли не допуская о том, что, узнав такое, Серёжа меня бросит.

Я рассказываю с самого начала, а он начинает комментировать. После каждого эпизода показывает мне, что у сильно любимого ребёнка просто не было вариантов. Очень знающие люди наставляли этих двоих на тему «окрутить» царёву дочь, чтобы в семью войти да власть захапать. По каждому эпизоду у него есть объяснение, даже по моему самому глупому поступку. И, осознавая его правоту, я успокаиваюсь. Но вот что странно: я и сама же всё это знаю, но почему-то совсем к себе не применяю, а почему — осознать не получается. Но я всё равно послушно рассказываю, а потом опять плачу.

— Могло быть хуже, — резюмирует Серёжа. — В минуту отчаяния ты выбрала самый лучший, хоть и нелогичный путь. Логично-то было к маме, но подросток есть подросток. Ты уже всё поняла и больше не будешь, — заканчивает он. — А завтра пойдём к царице, значит. Ну пошлёт так пошлёт, ты ничего не теряешь.

И так хорошо он всё объясняет, что я соглашаюсь с каждым его словом. Он очень мудрый, мой любимый, поэтому мне на душе делается спокойно. Судя по освещённости, мы до вечера уже доигрались, поэтому скоро и спать надо будет. А завтра…

Едва закрыв глаза, обнаруживаю себя в каком-то классе. Ну, если столов много, стулья по два у каждого, то это класс в школе или в институте каком-нибудь. Не успев испугаться отсутствию Серёжи, внезапно обнаруживаю его рядом. Любимый оглядывается по сторонам, что-то рассматривая, хоть я и не понимаю, что именно — серые стены, белый потолок, столы стоят, и нет никого.

— Интересно, где это мы? — интересуется он.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Давай за стол присядем?

— Ну, давай, — кивает он мне. — Хоть и странный сон, ни на что не похожий. Кстати, отчего такая неуверенность в летучемышистости? — вдруг вспоминает он.

— Ох, Серёжа, — вздыхаю я. — Похоже, летучемышистость у меня только в придуманном мире была, куда ты меня за собой уволок, хотя должна я была, похоже, просто сдохнуть.

— То есть я ведущим был? — удивляется он.

— Ну, судя по открывшейся памяти, да, — киваю я, ещё раз припомнив детали. — Так что, получается, от меня одни проблемы.

— Не говори так, — просит меня Серёжа. — Я тебя люблю и всегда любил, похоже.

Я не успеваю ответить, потому что в класс начинают заходить подростки разных возрастов. Нас они видят не сразу, но замечая, удивляются. Наверное, есть что-то необычное в том, что мы сейчас сидим в классе. Интересно, что именно? Наверное, надо будет спросить, хотя я отчего-то пугаюсь посторонних. Даже не пугаюсь, а судорожно за Серёжу хватаюсь, что для меня совсем необычно.

— Привет, меня Ия зовут, — здоровается со мной девушка, на человека внешне похожая только ограниченно — у неё уши, как у эльфов. — Ты в первый раз здесь?

— Д-да… — тихо отвечаю я, но успокаиваюсь, почувствовав объятия любимого.

— Ого… — чему-то удивляется она. — Нас бояться не надо, ведь во сне не может случиться ничего плохого.

— Ещё как может, — хмыкает мой Серёжа, гладя меня по голове, как ребёнка, отчего я успокаиваюсь. — Ну, чего ты?

— Страшно, — признаюсь я. — Вот не понимаю отчего, но просто страшно.

— Это память твоя бунтует, — что-то понимает он. — Проснёмся когда, я тебе отвар спою, лекари оставили.

— Мы попозже поговорим, — ласково улыбается мне Ия, — сейчас урок.

Почему она так ласкова ко мне? Как будто что-то почувствовала… И с уроком не всё понятно. Ясно, что мы в классе, но вот что это за класс? Что мы тут делаем? Это совершенно непонятно. Впрочем, я надеюсь, нам расскажут. А Ия как-то забавно дёргает ушками… Странно, я помню юношу с такими же… Он был женихом девушки с кошачьими. Стоит мне, впрочем, задуматься, как в классе появляется старик. Приглядевшись, я вижу, что это просто пожилой мужчина, совсем не старик, но есть в нём что-то странное. По внешнему виду он немного отличается от людей, по-моему, — впрочем, надо послушать, о чём он говорит, ибо обращается он к нам двоим.

— Это необычно, — явно продолжает он пропущенную мною мимо ушей речь. — Новенькие в этом классе…

— Девочке грустно, — сообщает ему Ия. — Но я чувствую, она должна быть здесь, мастер Ригер.

— Интересно, — кивает мастер Ригер. — Либо она притянулась к кому-то из вас, либо…

— Милалику надо позвать, — предлагает кто-то.

— Скажи, ты же из Тридевятого? — интересуется остроухая девушка у меня.

— Да, — киваю я, но объяснить не могу, потому что от произнесённого не вижу кем имени хочется плакать.

— Тише, тише, — прижимает меня к себе Серёжа, гладя по спине. — Мы справимся и всё решим.

— Так, — становится очень серьёзным мастер Ригер. — Погодите-ка.

Он исчезает. Вот просто только что стоял, и сразу нет его, а ко мне оборачивается Ия, сразу же обнимая, причём мне кажется, что нас с Серёжей обоих. От её объятий хочется расслабиться, но я почему-то не могу. Мне отчего-то очень грустно, просто невозможно объяснить. Я хочу встретиться с Милаликой и боюсь того, что она меня не простит. А ещё очень страшно… Хотя я, наверное, согласна на то, что в царстве запрещено, если только простят, и… и…

Появившаяся на месте мастера Ригера женщина мне знакома. Да что там знакома, я ощущаю её такой родной, что тихо всхлипываю, а она… Внимательно оглядев класс, царица Милалика, выглядящая совсем как на картинке в книге, вдруг расширяет глаза в удивлении и затем бросается ко мне. Она падает рядом со столом на колени, сразу же обняв меня.

— Машенька! Малышка! Скажи, где ты? — спрашивает она меня, прижимая к себе. — Мы тебя найдём, вытащим, только скажи!

— Мы в гостевом, — негромко произносит всё уже понявший Серёжа. — Только…

— Не надо бояться, — ласково произносит Милалика. — Ты наша самая любимая, что бы ты ни натворила. Я сейчас же…

— Прости меня… — шепчу я, просто не в силах ничего больше сказать, и начинаю плакать, потому что такого не ожидала точно.

— Ого… — тихо произносит Ия.

— Потеряшка наша, — объясняет царица, обняв ещё и Серёжу, чему тот совсем не сопротивляется. — Что-то сделала, отчего забыли её все, понимаешь? Ну а потом…

— Вы её искали, — кивает девушка с таким видом, как будто ей всё понятно.

И я вижу, что Милалика совсем не сердится, а она просто затопляет меня своим теплом, и ещё Серёжу, от этих объятий расслабляющегося. Он как-то быстро начинает доверять, я же чувствую. И я… я тоже… потому что я так виновата перед ней. И перед всеми очень виновата, потому что была дурой. У меня всё-всё было, а я такой была… такой…

— Никто на тебя не сердится, маленькая, — будто прочитав мои мысли, произносит Милалика. — Как хорошо, что ты нашлась!

— Я расскажу, — говорю сквозь слёзы, потому что это выдержать просто невозможно. — Я всё расскажу, только…

— Не плачь, моя хорошая, — очень ласково произносит она. — Мы со всем справимся.

И такая уверенность в её голосе, что я уже и сама верю: справимся, хотя и немного страшно от ожидания наказания за все мои художества. Прямо как в том, первом детдоме — очень страшно было именно неумолимое приближение вечера. Просто до ужаса, до дрожи страшно было, так вот и сейчас. Но она меня обнимает… будет ли обнимать, когда всё узнает?

От этих мыслей становится как-то очень холодно, я дрожу просто вся, а в следующий момент сон гаснет, и я, проснувшись там же, где засыпала, реву просто, как маленькая, от невыразимой боли, ожившей внутри меня. Только сейчас я понимаю, какая у меня была семья и что я натворила. Пережить это, кажется, нет никаких сил. Но тут что-то терпкое льётся мне в рот, отчего боль начинает утихать. Это Серёжа… Он опять спасает меня, даже от меня самой.

Сначала я слышу голос, с тревогой вопрошающий о том, где она… ну, наверное, я, потому что голос-то как раз узнаю, а затем дверь распахивается, каким-то чудом не упав от мощного толчка. Я даже не могу толком разглядеть того, кто будто вихрь влетает в комнату, и сразу оказываюсь в объятиях. А в следующее мгновение, что я, что Серёжа, подвергаемся зацеловыванию.

— Маленькие мои, хорошие, — целуя наши лица, негромко проговаривает царица. — Нашли путь домой, молодцы какие!

Я ошарашена, Серёжа, по-моему, тоже, а Милалика совсем не желает останавливаться, обнимая нас так, как будто отнять кто-то хочет. Но никто не хочет, ведь я же сама во всём виновата. Вот сейчас она узнает… И больше не будет этого тепла никогда. Только вообразив это, я вдруг чувствую холод и будто проваливаюсь во тьму, но какая-то сила выдёргивает меня обратно, заставляя открыть глаза.

— Ну чего ты так испугалась? — ласково спрашивает меня она, с тревогой вглядываясь в мои глаза.

— Огрвыводов, — хмыкает Серёжа. — Как только всё тайное станет явным.

— Ты была моей сестрой, Машенька, — сообщает мне Милалика, а меня это «была» будто ножом в сердце бьёт, я даже чувствую, будто умираю, но она продолжает, заставив меня забыть, как дышать надо. — А теперь будешь доченькой, и жених твой истинный сыночком будет. Ведь будет же? — интересуется она его мнением.

— Куда же я денусь? — улыбается Серёжа, с интересом глядя на неё. — Значит, ты будешь нашей мамой?

— Я буду вашей мамой, сыночек, — гладит она его по голове, а я вижу, что любимый из последних сил просто держится, ведь ему, как и мне, так не хватало этого тепла всю жизнь. — Детям очень нужна мама, поэтому вы у меня теперь есть, а я есть у вас. Собирайтесь!

— Нет! — останавливаю я её. — Не надо при всех! Я… я так расскажу.

— Что такое? — удивляется Милалика, а Серёжа только вздыхает. Он что-то понимает, только я не знаю, что.

— Любимая моя, — объясняет он царице, пока ещё желающей стать нам всем миром, — боится, что после её рассказа предложение утратит свою силу.

— Ты где служил? — сразу же интересуется Милалика.

— Пинцет я десантный, — отвечает ей Серёжа, и я вижу: она понимает. Интересно, откуда?

— Понятно, доктор, — хмыкает она, а затем начинает меня уговаривать. — Всё, что было, — это дело прошлое, хотя и интересное, но никто от тебя не откажется. От нашаливших детей никто не отказывается.

И вот тогда я, глотая слёзы и крепко зажмурившись, начинаю рассказывать. Я рассказываю всё-всё, с первых слов о том, что пришлых… ну, понятно, до Марьяны. И вот тут Милалика становится очень серьёзной. Она прерывает меня на мгновение, поцеловав и погладив, и я наслаждаюсь этим жестом, потому что передышка же. Сейчас я будто совсем маленькой становлюсь, даже непонятно почему.

— Серёжа! — а реагирует же мой любимый, отчего она хихикает и уточняет. — Коронованный который.

— Чего тебе, душа моя? — интересуется… ой… это царь же целый подслушивает!

— Выясни-ка судьбу поименованных, — просит его Милалика. — Очень интересная сказка получается.

Царь обещает, что выяснит немедленно, а я начинаю дальше рассказывать. Мне очень важно всё рассказать именно так, ну, чтобы не при всех. Потому что, если она откажется от меня при всех, то хоть умирай, потому что… Плохо это, в общем. Вот я рассказываю о жизни своей, а она меня гладит, спокойно так гладит, как будто я не страшные вещи говорю, а о платьях каких-нибудь разговариваю. И тут я решаю уговорить Милалику, ну, чтобы наказала, но разрешила… Даже не знаю, что. И я ложусь, задирая платье, а Серёжа мой не останавливает даже. Мне бы тут задуматься, но я плачу же, вот и нет мыслей никаких.

— И что это значит? — интересуется Милалика, на которую я даже смотреть боюсь. Страшно мне от того выражения лица, что мне перед внутренним взором рисуется.

— Ну… накажи, только… — я не могу сформулировать, но и ожидание заставляет меня сжиматься.

— Ох, доченька, — грустно вздыхает она, погладив, а затем я оказываюсь у неё в руках. — В царстве нашем детей не бьют, нельзя это делать, совсем. А ты уже всё поняла, раскаялась, да и жизнь у тебя очень непростой была. Никто тебя не винит, ведь ты же больше так не поступишь?

Это она что? Она не сердится? Я вглядываюсь в глаза Милалики… в такие мамины глаза и вижу там только нежность, и любовь ещё вижу, отчего мне плачется уже от облегчения. Царица действительно меня принимает дочкой, но почему? Почему? Ведь я же плохой девочкой была!

— Да, мамочка… — отвечаю я тем не менее, но всё же решаюсь спросить. — А почему…

— Потому что тебе, да и Серёже твоему нужны мама и папа, а сестрёнок у тебя будет достаточно, — улыбается она мне, и…

Я ей верю. Не могу понять, почему, но верю в то, что не сердится она, и что принимает меня, и даже в то, что бить не будет. Но от этого голова почему-то кружится, и забывается, что я, вообще-то, офицер. Я будто бы маленькой-маленькой делаюсь, даже, кажется, не осознавая этого. А вот любимый мой как-то всё очень хорошо понимает, а ещё он рассказывает царице, что сказала Смерть в первый раз, и это почему-то тревожит нашу новую… маму.

— Так, дети, — вздыхает Милалика, — ну-ка домой собираемся, два шага пройдём, пока нас не потерял никто.

— Во дворец, да? — интересуюсь я.

— Во дворец, — кивает царица. — А там вас уже ждут.

И как-то немного зловеще это звучит, но я почему-то совсем не пугаюсь. Я уже знаю, что семья у… нас, получается, большая, и меня это совсем не пугает. А глядя на маму, понимаю — не могут они хотеть меня поколотить. Интересно, мама ничего не сказала о бабушке и дедушке… Они, получается, умерли?

— Мы готовы, — поднимаюсь я.

С трудом, конечно, поднимаюсь, потому что не очень мне по себе, но бывало и сложнее. Однако идти через «не могу» не приходится — я оказываюсь в руках царицы, которая наша новая мама. Она только вздыхает, но спокойно выходит из комнаты, а рядом с нами и Серёжа идёт, я его руку чувствую. Наверное, поэтому и не пугаюсь — пока он рядом, ничего плохого случиться не может.

— Сейчас покормим детей наших, — спокойно произносит мама. — Познакомим со всеми и делами займёмся. Очень интересная у тебя история получилась, хоть и времени много уже прошло, но мнится мне, что-то муж мой найдёт обязательно, и это что-то нам не понравится.

А я вдруг ощущаю её именно мамой. Хотя во снах она сестрой была, но я такой родной её чувствую, очень хорошо понимая, ничего плохого случиться просто не может.

Добралась, моя хорошая. Сестрёнка забытая дошла-таки до Тридевятого, счастье-то какое. Родители мои, ставшие детьми, подросли уже, а так как помнят они всё, то я, едва проснувшись, хочу сначала с ними поговорить. Мне это важно очень, потому что Машеньке, по-моему, очень нужна мама, как и всем, приходящим в царство наше. Именно поэтому, прикинув по времени, я сначала иду к ним в спальню. Истинно любящие, почти традиция царской семьи.

— Дошла, да? — всё понимает Алёнушка, давненько уже ставшая доченькой любимой.

— Дошла, — улыбаюсь я. — Но я вот что спросить хотела… Она-то мне сестра, но…

— Ты правильно всё решила, Милалика, — твёрдо отвечает сын, бывший когда-то папой.

Давно, будто вечность назад, захотели мама и папа стать детьми. Моими, что характерно, потому что желалось им счастливого детства взамен того, что было. А так как Единые души нам подарили молодильные яблочки, то и возможно это стало. Но вот теперь мне нужен совет от них, не как царице, а как маме. И поддерживают они моё решение, отчего я, пообнимав и поцеловав их на прощанье, хватаю мужа, выскакивая из дворца.

— Скорее всего, жизнь у неё так себе была, — замечает Серёжа, поспевая за мной к гостевому дому. — И, если я прав, на твою похожая.

— Значит, всё осознала и уже хорошая девочка, — улыбаюсь я.

Сомневаться в Серёжиных словах я не умею, как и жить без него, потому даже и не думаю, что он может быть неправ, а история девочки вполне могла мою повторить, особенно если в основе кем-то грамотно направленная зависть. А вот если нет, то у нас ещё одна потенциальная проблема, которую надо решать незамедлительно.

Малышка аж тянется навстречу, но и напугана, а эти симптомы я знаю очень даже хорошо, поэтому успокаиваю её, пока Серёжа перемигивается со своим, как оказалось, тёзкой. Боится она, понятно чего, родителей, поэтому и принимает меня мамой моментально. Машенька моя и сама, возможно, не осознаёт ещё, чего именно боится, потому что в своём понимании она предала их доверие, но так как сейчас она ребёнок, то психика защищается по-своему. Это мне в отношении родителей Варя ещё когда объясняла…

Получается у меня, что сестрёнка, а точнее дочка уже, просто потерявшийся ребёнок, хотя с теми двумя понятливо кивнувший Серёжа разберётся. Времени прошло уже очень много, но семью мы разыщем, конечно. Очень мне интересно, кто это такой умный и какие всходы дали подобные семена. Дети у нас в любви растут, потому повторение вполне возможно.

Слабость у Машеньки тоже понятная — сама себя накрутила, ну да лекари наши посмотрят малышку, потому что могут быть самые разные последствия. Да и расследование провести надо, куда деваться. Вот кажется, есть у нас всё, дети в счастье и радости живут, а нет-нет да заведётся какая-нибудь гнида, к тому же так, что сразу и не вычислишь. Впрочем, Серёжа своих парней хорошо выдрессировал, так что…

— А ма… царица бывшая, она когда умерла? — со страхом в глазах спрашивает меня всё уже осознавшая доченька.

— Они с батюшкой не умерли, — мягко улыбаюсь я ей. — Они решили маленькими стать, так что теперь будут твоими сестрёнкой и братиком.

— Ой… — в глазах и паника, и радость. Что же ты себе придумала, маленькая?

— Что такое? — интересуюсь я, не понимая мотива паники.

— Они меня поколотят, — вздыхает Машенька. — Я такой плохой дочерью оказалась…

— Никто никого не поколотит, — качаю я головой. — Не принято это у нас, просто совсем, ты увидишь.

— Я боялась, что царица из-за меня… — признаётся мне дитя, которую я при этих словах прижимаю к себе посильнее.

Она боялась того, что наши мама и папа умерли из-за её пропажи, уже и накрутила себя, и обвинить во всём успела, малышка. Ничего, Машенька, отогрею я тебя. Сложная жизнь у неё оказалась, кабы не мальчик её, неизвестно, выжила бы али нет. Но вот с историей разобраться стоит, даже очень стоит, ибо пахнет она дурно, на мой взгляд.

Сейчас же я несу выговорившегося и уставшего ребёнка домой. Машенька и Серёжа её познакомятся со всеми, кого не знают, а я займусь делом, пока… Так, это что за стачка? В столовой собралось чуть ли не всё семейство, это уже интересно. Смотрю на младшую Алёну — делает вид ангелочка. Понятно всё с ними, ну хорошо, пусть так будет. Укладываю Машу на диван, и сразу же на неё налетают и взрослые, и дети. А мне надо лекарей побеспокоить наших, а затем делами заняться, ибо очень мне любопытно стало. А я царица и могу своим желаниям потакать.

— Повезло тебе, что мама попу бить запретила, — слышу я ехидный мальчишечий голос. — В старое время ты бы до-олго сидеть училась.

— Я согласна… — отвечает ему Маша. — Если простите, на всё согласна.

Так, что это они у меня удумали? Оборачиваюсь, а нет — гладят, значит, всё хорошо. Нужно дать детям самим объясниться, тогда Машенька у меня успокоится. Чувство вины её гложет страшное просто, потому как жизнь её новая была жизнью сироты. Армия же… А что армия? Военная жизнь маму не заменит, так что грызёт доченька себя сама, никто её не виноватит, и дети мои отлично это понимают. Ну, глядишь, разберутся, а нет — так и поговорим все вместе. Надо её потом в комнату тайную отвести будет, пусть родители сами всё скажут.

Серёжа вызывает начальника стражи, рассказывая ему, что именно требуется выяснить. Тот сразу же серьёзным становится, хорошо понимая, что это значит. Молодец у меня муж, отлично выдрессировал стражу. Я же наблюдаю одним глазком за детьми, готовая вмешаться, если потребуется. Но, похоже, не надо. Дети мои отлично видят: переменилась Машенька, ведь её прошлую они сейчас как раз вспомнили, и тяжело ей, так что теперь совершенно точно всё хорошо будет. Росла-то она в переходный период, вот и не уследили мы за малышкой; её и предать успели, а мы не заметили, что совсем уже нехорошо. Не должно такого случаться боле.

— Мама! Мама! — зовёт меня Алёна, младшая которая. — Отведи её в ту комнату, а то так и будет…

Доченька моя, мамой действительно давно бывшая, очень хорошо понимает увиденное. Она отлично чувствует, что Машеньке нужна, прежде всего, мама, поэтому я всё правильно делаю. Но вот доченьке необходимо своеобразное отпущение грехов, ведь только тогда она сможет освободиться от чувства вины, иначе будет штормить, а учитывая пубертат…

Рыдающая Маша просит прощения у родителей. Рядом с ней её Серёжа — всё понимающий мальчик, хотя какой он мальчик, офицер же, как и она. Только вот сейчас Машенька моя совсем не офицер — она просто девочка, молящая о прощении. И мама в зеркале улыбается ей, улыбается и говорит, что прощает её. Робкая улыбка появляется на лице вновь обретённой нами Машеньки.

— Милалика! — зовёт меня мама. — Подойди-ка.

Мы с Серёжей, который мой муж, разумеется, подходим поближе. Я сразу же беру дочку на руки, давая ей возможность поплакать, а мама смотрит на меня своим всё понимающим взглядом. Как мне её не хватает иногда, хотя теперь уже полегче стало, вот в самом начале…

— Ты правильно решила, доченька, — говорит мне мама. — Маше нужна мама, кто же лучше тебя её поймёт?

— Спасибо, мамочка, — мамино одобрение, как в детстве, заставляет улыбаться, чувствовать тепло в груди.

— Идите, дети, — напутствует нас папа с доброй своей и такой родной улыбкой.

Мне и самой хочется всхлипнуть, но не с чего, поэтому я возвращаюсь обратно к домочадцам. Мне сейчас Машеньку надо обиходить, накормить и, по-хорошему, спать уложить. Наревелась она у меня, ну да справимся, не она первая. А дела… А что дела? Подождут они, ребёнок важнее.

К мужу подскакивает начальник стражи, что-то тихо докладывая на ухо, отчего Серёжа явственно звереет. Это значит — кое-что очень нехорошее всплыло, а я усаживаю детей за стол, где уже сидит в ожидании нас вся наша семья. И взрослые, и помладше — все они мои родные, очень-очень любимые, и знают это. Они каждый день слышат, видят, чувствуют — их любят. И оттого счастливы все, хорошие мои.

— Кто не успел познакомиться с Машенькой, успеет ещё, — улыбаюсь я. — А сейчас — приятного аппетита!

— Приятного аппетита, — отвечает мне хор голосов.

Серёжа негромко что-то объясняет подчинённому, тот кивает и уходит, а спустя минуту за окнами оживает труба. Это меня удивляет, потому что тревогу давно уже не объявляли, что же накопали такого? Я тянусь за блюдечком заветным, понимая, здесь нужна Яга. И Машу запереть надобно, раз любовь у неё истинная, и, похоже, очередную тайну с шибко хитрыми раскрывать придётся. Когда они уже угомонятся-то?

— Ага! — произносит Варя, лекарка наша, входя в столовую. Ей сразу же и приборы выдают, ну и для мужа её. — Так я и думала!

— Что ты думала? — интересуюсь я у неё.

— Нашли вы друг друга, — объясняет мне она. — Только ты её к берёзке, какую не жалко, своди, чтобы не было, как в прошлый раз, договорились?

— Договорились, — киваю я, решив допросить её попозже, сейчас мне явно занятие найдётся.

— Мамочка, — смотрят на меня обе Алёнки с тревогой. — Ты иди, мы Машеньку сами искупаем и спать уложим.

И столько в их голосах ласки и нежности, что доченька, сестрёнкой бывшая, опять плакать начинает. Я же встаю со своего места, чтобы её спросить: согласна ли она, чтобы сёстры?.. Только зря я так, наверное, на всё она у меня согласная сейчас, впервые ощутив себя в большой семье любимым ребёнком. Память её прошлая — то просто память, без эмоций, а новый путь был горьким. Вот и плачет, себя в тепле ощутив.

Но доченьки мои любимые правы: надо расспросить Серёжу, что стряслось-то. С тем иду я к нему в кабинет, где уже навытяжку и гласный стражник, и колдун наш наиглавнейший стоят. Предчувствие у меня так себе, потому подхожу поближе, усаживаясь рядом с мужем. Он улыбается мне, а затем вздыхает.

— Грязь страшная, на самом деле, — объясняет Серёжа. — Сейчас расскажу, пока Яга летит.

— Вот прямо настолько? — удивляюсь я.

— Книжку о Камне Забвения Маше подсунули, — начинает он с самого интересного. — Только они посчитали его алтарём, понимаешь?

— Жертва… — понимаю я. — Да царской крови… А мотив? — ради порядка спрашиваю, хотя уже и сама всё понимаю.

— А тот же мотив, что у немцев поганых, — вздыхает он. — Да только в последние свои минуты Маша желала наказать нечестивцев, так что о них тоже все забыли, а сами они замерли во времени.

— Несовершеннолетние? — интересуюсь я, потому что это важно — от возраста и казнь зависит.

— Она да, он нет, — пожимает плечами царь этих земель. — А вот и Яга!

— Чего у вас случилось? — интересуется вошедшая в кабинет яркая представительница нечисти.

— Ну, во-первых, Маша вернулась, — начинаю я отвечать. — С истинным своим.

— Запру я её, — кивает она. — А ещё?

И тут начинает рассказ уже Серёжа. Он повторят узнанное от дочки нашей новообретённой, затем то, что выяснить удалось, и только после переходит к тому, о чём мы только что говорили. Яга задумывается, ибо тот факт, что ни она, ни обереги воздействия на Машу не почуяли — очень странно и бесконечно опасно.

— Делать будем так, — предлагает она нам. — Я выведу обоих в это время, если не рассыплются, то допрошу по-свойски. Ну а там…

— В смысле, «рассыплются»? — не понимаю я.

— Так годков-то сколько прошло, Милалика, — усмехается она. — Как бы не пришлось души… М-да, ну да это я сама. Пойдём, запру твою…

— Дочку, — хмыкаю я. — Мама одобрила.

— Вот и ладно, — кивает легендарная наша, выходя из кабинета.

Получается у нас, что Машиной вины почти что и не было, всё предусмотрели твари. И воздействовали на неё так, что обереги не почуяли. Потому сейчас расследование будет очень жёстким, да и воздаяние потом тоже. Надо же, алтарь… Хотя, помнится, о Камне Боли ещё Лада говорила, а то значит, что в невежестве своём вполне и перепутать могли.

Получается, на Машу как-то воздействовали… Стоп!

— Серёжа, а защитные рамки и связанные с ними обереги когда появились? — интересуюсь я.

— После уже, — вздыхает он. — Думал я как раз о том. Так что вполне могли, сейчас-то уже нет, а вот тогда…

Тогда действительно могли, и выходит так, что все мы были в опасности: и Серёжа, и я, и родители, и Алёнка с Талитой — все. Повезло, получается, что нас не затронуло, не повезло, что затронуло Машу. Но с этим-то теперь уже Яга разберётся, и нам, наверное, ничего не оставит, ибо подобных вещей очень не любит. Да никто не любит, на самом деле, так что… Пожалуй, можно и расслабиться.

— Маше нужно об Академии рассказать, — напоминает мне Серёжа. — Она же к тебе притянулась, но раз смогла в классе оказаться, значит…

— Значит, у нас новые ученики, — понятливо киваю я.

Ну что же, будем учить, а Яга тем временем принесёт справедливость на чью-то голову, как говорили в почти забытом мною уже Изначальном мире.

Семья увеличилась неимоверно, но при этом меня моментально принимают, как будто я здесь всегда была. И вот от маминого прощения… от принятия я плакать начинаю, а вспомнившая меня Алёна просто прижимает к себе, отчего мне плачется ещё горше. Серёжа пытается успокоить, да куда там — из меня со слезами чувство вины будто выходит. А вот Алёна-младшая, как её тут называют, очень понимающе на меня смотрит.

— Не всё так просто с твоей историей, Маша, — говорит она мне. — Так что потерпи немного, и всё узнаем. Папа не успокоится, пока не выяснит, да и мама тоже.

И то, как она произносит это «мама» и «папа», просто затопляет пониманием: Милалика, которая теперь мама, тут для всех почти божество. Как она смогла стать такою, пройдя все испытания? Буду ли я достойной такой мамы? Я не знаю, а ещё хочется просто расслабиться и ни о чём не думать. Очень мне желается ребёнком стать, просто ребёнком, и всё, потому что всё равно же давит память. Только бы Серёжу не потерять, потому что я без него не смогу уже.

— Я потерплю… — шепчу я в ответ, а мой любимый обнимает меня, будто пряча от всего мира.

— Штормит мою хорошую, — объясняет он Алёнам. — А скоро и меня начнёт, потому что против физиологии не попрёшь.

— Лекарь, что ли? — удивляется Алёна, которая с ушками.

— Военный лекарь, — глуховато отвечаю я. Ну я же к его рубашке прижата, оттого и глуховато выходит.

Нас уже собираются загнать в душ, когда появляется Яга. Я сразу же узнаю её, пугаясь, потому что это же она меня родителям принесла, а ну как обратно забрать захочет? Но она, видимо, не за этим, потому что ласково смотрит.

— Так я и думала, — кивает будто себе самой. — Запираю тебя, царевна, до осьмнадцати годков. Знаешь, что сие значит?

— Знаю, — покраснев, киваю я. Хотя, казалось бы, чего краснеть? Ведь я и не такое слыхивала, но вот как-то смущает меня эта подробность, ну ещё и интерес во взгляде Серёжи.

— А теперь ты с суженым своим отдохнёшь, пока я узнаю, кто это у нас умный такой выискался, — продолжает легендарная нечисть. — А затем я и тебе помогу… Или… Алёна!

— Да, Яга? — всем телом изобразив заинтересованность, спрашивает старшая, которая с ушками.

— Возьми-ка карету да в Чернолесье езжай, пусть резонансом вину прогонят, — просит её Яга, и я вижу, Алёна догадывается, о чём её просят.

Не понимаю себя совершенно. Как будто и опыт весь растеряла, и ребёнком стала, но одновременно с этим и нет, отчего штормит меня просто страшно. Серёжа это, кстати, очень хорошо видит, а мне хочется стать маленькой-маленькой и спрятаться к нему в кармашек, чтобы не нашёл никто. Вот стоит мне так подумать, и старшая Алёна, которая с ушками, вдруг становится серьёзной, очень мягко беря меня из объятий Серёжи на руки. Он смотрит с непониманием.

— Стража! — громко зовёт стражника она, командуя выскочившему, словно чёрт из табакерки, служивому. — Выезд, срочно!

— Слушаюсь! — отвечает он.

— Машеньке нашей плохо, — объясняет Алёна Сергею, на что тот кивает. — Надо вас в лес, чтобы в резонанс вошли.

— Что это такое? — интересуется он, а я пытаюсь вспомнить, что мы на эту тему в школе учили, и не могу.

Помню саму школу… И всё. И это меня пугает просто до невозможности, я даже дрожать начинаю, на что сестрёнка моя ускоряется, почти выбегая на крыльцо, где нас, я знаю, уже ждёт карета и сопровождение. Вскочив в транспорт, так и не выпустившая меня из рук Алёнка начинает меня уговаривать постараться успокоиться, гладит меня и необычайно серьёзный Серёжа, а я просто дрожу, буквально чувствуя, как утекает память, будто стирая прошлое.

— Резонанс — это единение истинно любящих, — не очень понятно объясняет сестрёнка. — Сам увидишь. Надо сестрёнку успокоить, чтобы так не дрожала. Чего ты испугалась?

— Память… — шепчу я. — Школу не помню… Класс… Что уч-чили…

— Так бывает, не надо нервничать, сейчас всё исправим, — просит меня Алёна. — Резонанс тебе поможет, это откат от ритуала, что тебя провести заставили.

— Как заставили? — удивляюсь я.

— Потом узнаешь, — вздыхает моя старшая сестра.

А я вспоминаю, как Милалика, ну, теперь уже мама, искала Алёну, как ждала её, как волновалась. Я будто вижу это, понимая — наша мама волшебная просто, необыкновенная, и правильно, что её все обожают. Картины из памяти всплывают перед глазами будто сами. Тут карета едва заметно подпрыгивает, а Алёнка объясняет уже Серёже:

— Это кольца Кощеевы, — говорит она. — Мама Кощея упросила, и вот теперь они путь сокращают, чтобы не целый день в карете трястись, понимаешь?

— Сказочно, — улыбается он, а я любуюсь его улыбкой, такой доброй, мягкой, родной.

— Сейчас как прибудем, обнимете дерево, обратитесь к Матери-природе, — инструктирует нас Алёнка, потому что я уже ничего не помню, будто стирается прежняя жизнь, но я не хочу же!

— Это психика защищается, — объясняет мне Серёжа, и я верю ему, потому что не умею ему не верить.

Карета останавливается, сестрёнка помогает мне подняться и выйти из кареты. Рядом моментально оказывается и Серёжа, поддерживая меня, а меня буквально манит одинокая берёзка, поэтому я делаю шаг к ней, затем ещё один, ещё… И вот наконец мы стоим с Серёжей, глядя друг другу в глаза, и обнимаемся через берёзку, но ничего не происходит. И тут я вспоминаю — надо к Матери-природе обратиться же! Я зажмуриваюсь, внутренне потянувшись к окружающему миру, хоть мне и хочется ещё спрятаться. В этот момент всё будто исчезает. Мне кажется, мы парим в воздухе с Серёжей, и нет никого вокруг, а только он и я. И ещё кто-то смотрит сверху на нас двоих, как… как мама… Как раз в этот миг всё заканчивается.

Я открываю глаза, чтобы встретить сияющий взгляд Серёжи. Мне уже совсем не страшно, да и неважно, что я чего-то не помню, нам же всё равно в школу ходить. Что-то изменилось во мне самой, только я не могу понять, что именно, но мне это и неважно, ведь у меня есть Серёжа, мама, сестрёнки и просто огромная семья, поэтому я больше совершенно точно не буду одна. Но одновременно с этим я откуда-то знаю, что на книгу о Камне Забвения не сама наткнулась, а нашла её в своей сумке, а это значит — мне её подбросили. Интересно, кто мог так желать меня со свету сжить?

Я беру Серёжу за руку, поворачиваясь к карете, осознавая, слабости больше нет, не хочется плакать и себя в чём-то обвинять. Права оказалась Яга, как всегда права…

Я сижу в кольце Серёжиных рук, а вокруг нас вся наша семья. Я просто поражаюсь тому, как нас всех много, при этом же не только люди есть! И от понимания, что вот всё это — заслуга мамы, мне становится очень тепло и хорошо. Потому что Милалика — мама для всех нас, и я себя сейчас чувствую частью семьи тоже благодаря ей. И вот сейчас наши самые главные мама и папа рассказывают нам всем, что же со мной случилось, но начинает мама издалека — с себя.

— Когда-то очень давно, — начинает она свой рассказ, — жила-была наивная девочка Милалика. Несмотря на то, что порядки в Тридевятом тогда были сильно так себе, она как-то умудрилась сохранить наивность, чем и воспользовались наши враги, обманув наивную дурочку и принеся её затем в жертву, дабы завладеть царством нашим.

— Ну, историю-то мы знаем, — тихо комментирует моего возраста девочка с острыми ушами, похожая на героев мультфильмов про эльфов.

— Да, это история, — кивает царица. — Но суть её в том, что, несмотря на довольно жёсткое воспитание, она была наивной девочкой. Правда, одно я не очень хорошо понимаю до сих пор: мнится мне, что в один момент мамочка переменилась, став доброй, при этом Несмеяну в своём детстве я и не упомню.

— Ох… — вздыхает Алёна-младшая. — То история давняя, и восстановить мы её полностью не смогли.

— Вот оно что… — вздыхает наша мама. — Ладно. Так вот, с Машей произвели ровно то же. Времена у нас тогда были переходные, вы этого и не видели…

И рассказывает нам царица о том, как пришлось ей восстанавливать царство, делая его таким, каково оно сейчас. Она говорит, а я понимаю, что и не видела ничего — она защищала нас всех от происходящего. И родителей, и меня… Они вдвоём с папой реформировали систему образования, всю лекарскую, чиновников лишних повыкидывали, а Посольский Приказ вообще на колы пересажали. А ведь они при этом ещё и в школе учились…

— Домой приходим, а нас Машенька встречает, — улыбается мама так, что я плакать хочу. — Такая солнечная-солнечная, улыбчивая, рассказывает нам с Серёжей, как день провела, и как-то кажется, усталость пропадает. Так что не верю я, что она семье не доверяла.

— Правильно не веришь, Милалика, — раздаётся от дверей голос Яги. — Не все вы корни выкорчевали сходу, вот они и воспользовались колдовством чёрным. То ещё до тебя было, так что ответы надо искать в прошлом Несмеяны.

— В прошлом? — удивляется мама. — Но она же…

— Да, она не смогла вернуться, и это тоже было неправильно, — кивает наша легендарная. — Но самая неприятная новость в том, что в своё прошлое девочка может в любой момент провалиться, а у неё истинный мальчик.

— Что это значит? — не понимаю я.

— Ты, Машенька, до самой первой смерти царевной Несмеяной была, — объясняет мне мама, — хотя, насколько я помню… Яга! Ты же говорила тогда, вроде, что не царевной она была?

— Обмишурилась, — коротко отвечает самая пакостливая нечисть Тридевятого.

— Несмеяна погибла, — вздыхает папа. — Но мы так и не смогли установить как. Именно поэтому, Яга говорит, окажешься ты в тех временах… Яга! Она вся или душа?

— Душа, — кивает Яга. — Тут важно помнить, что её ждут, а истинного её мы до времени усыпим.

Я совсем ничего уже не понимаю, но мне объясняют: повторила я Милаликин путь. Сначала погибла неведомо как, затем меня вернула Яга, потому что мне страшно было, а вот потом и повторила. Да только не всё просто оказалось с Марьяной и Борисом: у них камень был, которым они мною управлять могли. Не полностью, но как-то могли, поэтому со мной всё случилось именно так.

Но мало того, я, оказывается, в любой момент могу сознанием провалиться в то самое прошлое царевны Несмеяны, чтобы прожить его, увидев свою историю. И тогда я, освободившись от старых оков, пойму, что произошло, а иначе постоянно в опасности буду, да и семья через меня, получается, тоже. Но я этого очень не хочу, поэтому готова хоть сейчас.

— Сие не от нас зависит, — качает головой Яга. — Камень я убила, Борис кол обживает, а Марьяна дюже хитрой оказалась, потому заперла я её дар на веки вечные, да в Изначальные выкинула.

— Что значит «хитрой»? — не понимает её наша мама.

— Жизнью младенцев возраст себе… Как твой муж говорит, «отмотала», — объясняет легендарная наша. — Внешне — девица юная, а по сути… Но замерла она во времени, когда наказал её Камень Забвения, потому и так. На кол дитя не посадишь, пришлось дар её запереть, теперь она в Изначальном мире сиротствует, притом хода ей в сказки нет совсем.

Это очень хорошая новость. Особенно та, что Марьяна всё помнить будет, все свои хитрости да прегрешения, только дара у неё нет больше, поэтому, скорее всего, светит ей «жёлтый дом» — вернуться, по её мнению, она может, только умерев, а в Изначальном самоубийц не любят. Жалею ли я её? Нет конечно, ведь она точно понимала, что делала, а раз прикрылась телом детским, то и получила.

Мне рассказывают о том, что выяснить удалось, и понимаю я, что была та Маша игрушкой на радиоуправлении у опытных манипуляторов. И всё бы у врагов получилось, кабы не просила я в минуту гибели наказать именно их. А теперь для них поздно, как и для немцев всяких. Правда, новость о том, что упаду я в глубины своего детства, ещё самого первого, меня совсем не радует, но Яга… В общем, выбора у меня всё равно нет — это остаток того, что со мной Камень сделал. То есть от меня не зависит, а задача моя только в том, чтобы с ума не сойти. Судя по предупреждению, легко не будет.

Папа приказывает колдуну из стражи находиться подле нас с Серёжей неотлучно, чтобы успеть любимого усыпить, а не то он и помереть может, ибо буду я в тот момент, как Спящая Красавица из сказки, то ли в летаргии, то ли в коме. А Серёженька мой очень хорошо знает, что такое кома, его сердце и не выдержать может, ибо детское оно у него и сильные потрясения вредны сердечку. Я же обнимаю любимого крепко-крепко, потому что знаю: всё начнётся прямо сейчас. Не зря Яга именно в этот момент пришла, всё она чувствует, по праву хранительницы границы между Явью и Навью. Не всегда сказать может, но чувствует абсолютно всё.

Значит, обряд, совершённый когда-то давно, виноват. Что же, пора вспомнить, что я офицер, и выдержать обязана. Выдержать и вернуться, чтобы рассказать, как же вороги проклятые на Русь попасть умудрились. И я выдержу, потому что у меня есть Серёжа.

Зовут меня Несмеяной, мне десять лет. Настоящее имя моё уже я и сама не упомню, а зовут так за дело: плачу я много, как на людях не появлюсь — глаза мокрые. Невдомёк людям, отчего я плачу, ведь меня не любит мама. Папа тоже не любит, но с этим я смирилась уже, а вот мама… Всегда жёсткая, неулыбчивая со мной, она предпочитает меня наказывать лично. Слуги-то, когда по папиному приказу, и пожалеть могут, а мама нет.

Любая оплошность, реальная или кажущаяся, оборачивается сильной болью, а потом ещё и нотацией равнодушным, ничего не выражающим голосом, отчего мне больнее в груди втрое. Если бы просто наказывали, то я бы притерпелась, а этот холод и равнодушие меня убивают просто. Я уже готова и сама шагнуть в реку глубокую, да нет мне хода в Навь по воле своей, ведь я царевна. Придётся мне испить свою чашу горькую до дна.

Как могу часто я убегаю, чтобы спрятаться до вечера. До того самого момента, когда придёт опять время боль испытать, но так я хоть несколько часов могу побыть одной, представляя, что все люди умерли. Все немцы, коих во дворце полно, отчего-то желающие сделать мне побольнее. Чем я им не угодила? Что сотворить успела? Неведомо мне сие.

И вот на улице солнышко сияет, да только не для меня, потому как прячусь я в собачьей будке, а псы дворцовые, злющие, меня почему-то охраняют. Как раз в тот самый момент, когда я представляю, что есть на свете где-то настоящая мамочка, которая меня любит, в этой самой будке вдруг обнаруживается девочка из простых, по-моему. Я и не вижу её, только слышу тихий плач, как будто скулит кто-то. Ну разве могу я промолчать?

— Ты кто? — спрашиваю я её, не опасаясь совсем, потому что соглядатай так плакать не будет.

— Какая разница… — тихо говорит она, глядя на меня с ужасом. — Животное я…

— Ты человек, — возражаю я ей, — что бы ни было, ты всё равно человек!

— Тебе больно, — понимает эта девочка, которую я хочу сейчас обнять, чтобы разделить её отчаяние.

Но вместо этого она сама обнимает меня, отчего боль, живущая во мне, вдруг утихает. Я знаю, что это ненадолго, но от облегчения просто не могу сдержать слёз. Мы обнимаемся, а я вдруг понимаю: она же своего имени не знает совсем! А как её называют тогда? Я расспрашиваю её, понимая, что моя жизнь, полная холода и боли, — ещё не самое страшное. Ей намного страшнее живётся, а меня хотя бы кормят. Но вот выход мне подсказывает именно девочка, которая очень похожа на Алёнушку из сказок.

— Можно я тебя Алёнушкой буду называть? — спрашиваю я её, на что получаю кивок и много слёз.

— Я нашла в школе… — она всхлипывает, начиная мне рассказывать сначала совсем другое.

Она у опекунов живёт, но они к ней ещё хуже, чем мама ко мне, поэтому и убегает часто. В школе же уроки с утра до вечера, а потом у опекунов надо работать по дому, так что спит новопоименованная Алёнка совсем немного, поэтому ей очень часто в школе попадает, но она к этому относится очень спокойно, как будто так и должно быть. Так вот, она мне рассказывает, что в школе есть книга с обрядами, и там написано, как можно обратиться к самой Яге, чтобы чего-то небывалого достичь. Тут я задумываюсь, продолжая болтать с нею.

Наверное, виной моя задумчивость, потому что вечером, возвращаясь во дворец, я случайно сворачиваю совсем не туда. Ну, вечером, после ужина, меня обычно… наказывают, но вот сейчас я иначе к этому отношусь — мне Алёнка всё объяснила. Они просто не могут не бить, потому что нелюди все, а моих родителей, верно, заколдовал кто. И теперь это чёрное колдовство нужно отменить, а сделать такое только Яге под силу.

Мне нужно принять своё, но потом не лежать, рыдая, а пробраться в читальню, чтобы найти книгу о чарах колдовских. И вот с такими мыслями я иду, даже не заметив, что не туда свернула. Останавливает меня голос незнакомый, я оглядываюсь и понимаю, что забрела в один из коридоров, куда раньше не хаживала. Кто знает, что со мной сделают, если найдут здесь? Не хочу знать!

— Чары на царской семье держатся хорошо, — произносит кто-то, кого я не вижу. Голос у него спокойный, но какой-то склизкий, мерзкий. — Царевну они почти забили, скоро она будет готова сделать всё, что угодно.

— Всё равно четыре года ждать, раньше не разродится, — хмыкает его собеседница, кого я узнаю — это Варвара, мамина фрейлина, она очень любит меня унижать. — Хотя…

— Можем возраст подкрутить, — тот, первый, явно усмехается. — Минотавр её… Она и пикнуть не успеет.

Варвара хрипло смеётся, а я бегу со всех ног. Я не очень понимаю, о чём они говорили, только чувствую — страшно это, просто запредельно страшно, даже и слов нет, чтобы рассказать, как именно это… Я несусь со всех ног, но попадаюсь не матушке, а батюшке. Брезгливо сморщившийся отец приказывает ближайшему стражнику… Кажется, я сейчас умру.

— Пойдём, царевна, — мягко говорит мне стражник. — Не буду я тебя мучить. Уж не знаю, что нашло на твоего батюшку, да только не по-людски это. Пойдём, покормлю тебя, от же тощая какая…

— Тебя же накажут… — тихо произношу я, потянувшись за рукой, которой он меня гладит.

— Справимся мы, — он будто и не слышит, уводя меня в комнатушку маленькую.

Он кормит меня, гладит и рассказывает сказку о том, как у жестокой королевы родилась маленькая дочка, и была она такой солнечной, что королева сразу стала доброй и ласковой. Поэтому жила малышка в тепле, согревая своим светом всё королевство. Я ещё расспрашиваю о том, что такое «королевство», потому как не очень это мне понятно, а он ласково со мной говорит, а потом протягивает снадобье.

— Выпей, царевна, — предлагает мне стражник. — От него до утра будет картина, будто ты голос криком сорвала, ибо бить тебя царь повелел без жалости, а так с детьми не поступают. И позволишь если…

Он мне ещё то самое место хочет краской специальной раскрасить, чтобы казалось, что до крови посекли и не зажило ничто. Стражник безымянный говорит мне, что тогда в следующий раз просто побоятся насмерть забить и не будут мучить. Получается, он меня спасает… Рискует страшно, ведь его за это могут на кол посадить, а это смерть страшная, окончательная! Он рискует, но всё равно меня спасает… Единственный человек среди нелюдей.

И я рассказываю ему услышанное, а он… Он мне говорит, что нужно к Заступнице идти, хоть я и не понимаю, кто это такая, но запоминаю накрепко, как к ней идти. Вот только цена…

Стражник хорошо поработал, спас меня — увидев кровь на панталонах, матушка наказывать уже не решается, а Варвара оскаливается страшно, но я изо всех сил хриплю и показываю, что ходить не могу, отчего меня оставляют в опочивальне. И это мой шанс, потому что у меня есть ночь на то, чтобы приготовиться к побегу, а на какой-то «дальней тропке», если стражнику верить, меня поймать и возвернуть уже не смогут.

Поэтому я пробираюсь на кухню, молясь Матушке-природе, чтобы не было там никого, но так везти мне, конечно, не может. Впрочем, повариха, увидев ужас в моих глазах, как-то незаметно меняется, молча собирая мне поесть в дорожку. Она всё понимает, я осознаю это, но говорить мне не разрешает, отчего я просто кланяюсь ей до земли.

— Царица наша на сносях, — очень тихо произносит она. — Что бы ты ни задумала, постарайся сюда не возвращаться.

— На сносях… — я понимаю — всё одно к одному, потому что моей судьбы малышке совсем не желаю. Значит, приходит мой час.

Я медленно, таясь, выхожу в ночную тьму, сначала даже не зная, в какую сторону идти, но затем вижу Алёнку. Почему-то в ночной тьме она очень выделяется, сразу уводя меня куда-то в сторону. Странно, что она здесь, но, возможно, что-то случилось?

— Я уж думала во дворец пробираться, — признаётся мне она. — Беда тебя ждёт, царевна, большая беда.

— Я уже поняла, — вздыхаю я в ответ. — Сейчас тропку дальнюю открою и убежать смогу, ведь матушка на сносях, а малышке такого и пожелать не по-людски будет.

— Ты ради сестры… — улыбается она мне. — Вместе пойдём!

Я, даже ещё не поняв, что Алёнка мне сказала, поворачиваюсь куда-то на восток, хлопая в ладоши и требуя открыть путь. Я знаю, что меня сейчас слышат, даже стражника вижу, но он лишь шепчет что-то и поворачивается ко мне спиной, а я, взяв Алёнку за руку, делаю шаг вперёд. Миг — и перед нами дорога торная, а позади марево туманное, и только солнышко к полудню восходит.

— Интересно, — произношу я. — Что стражник шептал?

— Удачи он тебе, царевна, пожелал, — рядом со мной девочка давешняя, только наряд на ней странный какой-то — в полосах весь. — Пойдём…

— Меня там, возможно, смерть ждёт, — качаю я головой. — Ты зачем решилась?

— Я давно умерла, — отвечает она мне. — Всех деток нелюди убили, а я ещё дышу зачем-то…

И такая тоска у неё в голосе, что мне просто хныкательно становится. А дорога перед нами обычная такая, слева поле и справа, тяжёлые колосья колышутся едва заметно под ветерком летним. Мы небыстро идём в пыли, и тишина вокруг такая, что немного даже жутковато становится. Алёнка по сторонам не смотрит, а всё больше под ноги. Она будто боится голову поднять, я же оглядываюсь с любопытством, потому не сразу реагирую, когда всё меняется. Она толкает меня, падая сверху, будто желая защитить, а мы уже не на дороге — липкая грязь вокруг, и что-то бухает громко-громко.

Хочется визжать от ужаса, но я держусь, и, наверное, правильно, потому что грязь вмиг сменяется серым снегом, а меня всю пронизывает холод. Кажется, сотни собак лают где-то передо мной. Я поднимаю голову, наблюдая, как люди, одетые в чёрное, заставляют других людей раздеться и убивают их. Зрелище ещё страшнее предыдущего, отчего сердце моё чуть не останавливается.

— Кто это? Кто? — жалобно спрашиваю я.

— Немцы, — коротко отвечает Алёнка. — Немцы хотят нас всех убить. И убивают.

В этот миг я понимаю: любую цену заплачу, любую, лишь бы эти немцы не коснулись нерождённой ещё сестрёнки! Лишь бы не пришли они в Тридевятое! Я на всё согласна!

И стоит мне только так подумать, как я вдруг оказываюсь в каком-то длинном и узком доме, полном детей. Нас всех бьют чёрными плётками, что-то крича. Плачущая Алёнка покорно начинает раздеваться, и я понимаю: наша очередь пришла. Я так не хочу умирать, не дойдя до цели, но что-то сильно бьёт меня по спине, отчего я падаю наземь. Слышится свист, но в этот момент на меня падает Алёнка, закрыв меня собой от плетей. Она воет от боли, но не сдвигается, не убегает, а в следующее мгновение, непонятно как, мы уже голые лежим в какой-то тёмной камере.

— Живи, царевна, — шепчет мне Алёнка, с силой выталкивая в закрывающиеся двери и…

Я снова оказываюсь на дороге. Вот только её нигде нет, и я понимаю: спасла меня девочка, дважды уже спасла, закрыв собой. От осознания того, что Алёнка погибла, я плачу, что делать мне никто не мешает, а затем медленно встаю на ноги. Делая шаг за шагом, я не смотрю, куда иду, шагаю, пока не упираюсь в печь.

— Ох, малышка, — слышу я полный доброты голос, поднимая взгляд.

— К-кто зде-здесь? — спрашиваю я, оглядевшись.

— Это я, печка, — сообщает мне печь. — Не буду я тебя заставлять пироги печь, сорви яблочко да наземь брось. Приведёт оно тебя к цели твоей.

— Спа-спасибо, — не могу я справиться с дрожью, потому что такого страха не испытывала ещё никогда.

Я понимаю, что скоро придёт моя очередь, потому как цену даже не Яга установила, а таковы правила: ведь я жизнь за жизнь отдать хочу, по крайней мере мне так кажется. Поэтому бросаю яблоко наземь, ступая за ним туда, где ждёт меня избушка на курьих ножках и моя судьба. Хочется мне, чтобы сестрёнка моя нерождённая счастлива была, чтобы мама не допустила нелюдей в царство наше, чтобы однажды люди перестали мучить детей. И ради этого я на всё согласна. Увидев, какими могут быть немцы, я согласна на всё-всё, лишь бы это не случилось.

— Ну заходи, царевна, раз пришла, — смотрит на меня старушка древняя. — Почаёвничаем, а там и расскажешь, что за беда у тебя.

— Благодарствую, бабушка, — отвечаю я ей, до земли поклонившись. — Я пришла сменять жизнь на жизнь.

И вот тут она меня расспрашивает, вопросики разные задаёт, а я плачу. Я молю забрать меня, но чтобы мама у нерождённой сестрёнки моей доброй была, да чтобы не забрали себе царство наше нелюди поганые. Я молю её сделать так, чтобы не вышло у них ничего, и вижу: нечисть легендарная призадумалась. Я знаю, что не в её силах обойти главный закон, но что-то она сделать может. Ну и ещё я прошу, чтобы матушка меня не вспомнила, потому что слёз таких ей не хочу.

— Я выполню твою просьбу, царевна, — кивает Яга. — Да только просишь ты небывалого, потому испытаю я твою решимость.

— Я на всё согласна, — отвечаю ей.

— Да будет так! — хлопает она в ладоши, и меня поглощает чёрная воронка, несущая забвение.

Я знаю, что мне уготована боль, а затем и Навь, ибо сама я вернуться не смогу, но… Я не хочу возвращаться. В Нави спокойно, не больно и тихо, просто очень тихо. Поэтому я не хочу сама возвращаться, нет у меня больше сил…. Вот бы Алёнка ожила…

Я прихожу в себя внезапно, скачком, никак не могу надышаться, будто всё ещё нахожусь там, среди разрывающей меня боли. Меня сразу же обнимают такие родные Серёжины руки, а я осознаю: там, в прошлом, царевна Несмеяна всё сделала правильно. И мамины объятия сейчас только подтверждают это. Сейчас соберусь с силами и расскажу. Только минуту в себя прийти — и расскажу…

— Не надо, малышка, — просит меня мама. — Мы знаем, нам Яга показывала всё, что ты видела.

— Вот почему я тебе тогда почти без условий помогла, — вздыхает наша легендарная. — Оплатила всё Несмеяна авансом… надо же, жизнь за жизнь…

— Мама, — почему-то мне очень легко так называть её сейчас, — Алёнка, она лагерница. Можно ли как-то узнать, сумела ли она вернуться?

— Мы будем искать, маленькая, — гладит она меня по голове. — А тебе и Серёже мы память притушим, чтобы детьми вы могли быть, не возражаешь?

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Алёнка мне жизнь в испытаниях дважды спасла и собой пожертвовала.

— А ты пожертвовала собой ради меня, — ласково улыбается мне мамочка. — Ещё даже не зная, не видев меня никогда, ты отдала себя для того, чтобы я жила и чтобы мама…

— Несмеяна не хотела такой жизни сестре, — вздыхаю я. — Знаешь… Я ещё не знаю, каким царство наше стало, но уже вижу многое. А стражник тот, он выжил?

— Выжил, — кивает папа. — Не сумели его хитрость разгадать. Что же, Варвара, значит, не мелкой сошкой была… Ну да всё равно на колу упокоилась, да и опекуны Алёнкины, я подозреваю, тоже.

— Среди прочих, уморивших своих детей, — соглашается мама. — Так что вы оба пока отдохнёте, поедите, отваром вас напоим и поспите, а завтра уже детьми будете.

— И что нас ждёт? — осторожно интересуюсь я, после сна всё ещё чего-то опасаясь.

— Бал у нас через две недели, — усмехается папа, отчего мне холодно вмиг становится.

Я помню, как меня-Несмеяну танцевать учили, а вот как Машу — нет, но и первых воспоминаний хватает даже больше, чем нужно. Но мама всё понимает, с улыбкой гладя меня, и я осознаю: всё закончилось, больно не будет. Теперь уже никогда не будет больно, поэтому можно расслабиться и не думать о плохом. Главное, я поняла: когда я провалилась, Яга что-то сделала, отчего мою историю видели мои родные, поэтому, наверное, меня и обнимают сейчас все-все.

Сравнивая, что было и что сталось, я понимаю: всё я сделала правильно, потому что Милалика, ставшая мне настоящей мамой, просто святая. Почему-то я не помню жизнь Маши уже, зато память Несмеяны меня буквально давит, заставляя плакать. И молчаливый мой Серёжа всё понимает, позволяя мне спрятаться за ним хоть от всего мира. Хотя прятаться, наверное, и не нужно уже, но мне сейчас просто страшно не чувствовать его. Не знаю, почему так.

— Забыла совсем! — останавливается в дверях мамочка. — Ты же во сне в Академию ходишь!

— Ура! — радуются четверо визуально младших. — Нашего полку прибыло!

Мама рассказывает мне, что во сне мы оказались в Академии Сна и Грёз, позволяющую учиться ходить между мирами, ну и много ещё чего. Я слушаю эту историю, что-то припоминая, но не очень ясно. Мне кажется, история Несмеяны просто стёрла всё, что было с Машей, настолько оказавшись эмоциональной и болезненной. При этом…

Та девочка, Алёнка… Несмеяна, конечно, не могла распознать лагерное платье, но у меня знаний побольше, да и сколько фильмов «о войне» мы посмотрели. Потому испытания на пути к Яге были взяты из памяти маленькой девочки, замученной фашистами. Второй раз погибнуть в газовой камере — что может быть страшнее? Сейчас мама и Яга пытаются найти её и отследить весь путь, ведь в Тридевятом умереть насовсем невозможно. Особенно ребёнку. Именно поэтому я очень надеюсь её однажды найти, чтобы сказать «спасибо» за всё, что она сделала для запуганной царевны.

Так вот, об Академии. Там учат связи с разными мирами, учат ходить по снам, ну и многому чему прочему, поэтому нам будет чем заняться и кроме школы, в которую… ой, бал же ещё! Но это будет попозже, а сейчас нас надо покормить да спать уложить. Какая всё-таки память у Несмеяны страшная. И ведь не испугалась, пожертвовала собой ради всех. Ради того, чтобы сестрёнка была счастлива. Интересно, я теперешняя смогла бы так? Наверное, смогла бы, ведь у меня опыт-то какой… лучше бы его, конечно, не было, но он пока есть.

Нам пригасят память, мама с папой и лекари наши через такое проходили и не умерли. Это значит, что лет «до скольки получится», то есть до окончания школы мы станем не военными, а обычными девочкой и мальчиком, хоть и связанными истинной любовью. В царской семье именно истинная любовь скорее традиция. Компенсация она за всё то, что делается мамой, и не только ею. Значит… Получается, можно расслабиться?

— Всё закончилось, родная, — подтверждает уже спевшийся с тёзками Сережа. Когда успел только! — Теперь можно просто жить.

— Здорово, — подтверждаю я. — А ты тоже видел?

— Да куда там, — вздыхает он. — Меня ж сразу усыпили, чтобы не устроил, как дядя Серёжа сказал, «потанцевать». Так что рассказывай!

— Царевну эту, — начинаю я свой рассказ, — лупили часто и до упора. При этом родители выглядели айсбергами, но оказались заколдованными.

— И ты? — интересуется он.

— Не-а, — хмыкаю я в ответ. — Они меня скрестить с чудищем хотели, представляешь? Ну и не срослось.

Я рассказываю ему об услышанном, да действия свои, да поддержку стражника, а вот Серёже что-то во всём этом не нравится. Продолжаю рассказ о девочке, даже в Тридевятом сохранившей все характерные повадки, и тут он меня останавливает. Некоторое время о чём-то размышляет, а потом кивает будто сам себе.

— Демонстративно это слишком, — объясняет он мне. — Было бы наше время, сказал бы, что провокация против кого-то, но вот против кого — просто не могу понять.

— А могли активных бунтарей выискивать? — интересуюсь я. — Ну или… Или меня… Меня…

Тут меня захлёстывает понимание, и я начинаю просто дрожать, не в силах сказать ничего. Не ушедшая со всеми Талита мигом бросается ко мне, сразу же обнимая, а затем появляются и лекари. Вот не было их, а они вдруг хлоп — и уже вливают мне что-то в рот, а доктор допрашивает коллегу, то есть Серёжу моего. И совсем ему не нравится, что он слышит, как и любимому совсем недавно.

— Талита, Милалику позови, — спокойно просит лекарь.

У нас же бал скоро!

С этой мыслью я открываю глаза, лишь потом припоминая, как вчера меня отпоить пытались и что-то ещё делали, чего я уже не помню. Рядом Серёжа мой лежит, мы с ним неразделимы, потому что истинные. Нужно подниматься, чтобы завтрак не проспать, а там и учиться надо будет — танцевать, ходить, ведь я же царевна настоящая.

— Как ты? — интересуется мой любимый, а я ему счастливо улыбаюсь.

— Лучше всех, — даже хихикаю, наверное, поэтому мы некоторое время обнимаемся.

— Проснулись уже? — в комнату входит мама.

Она очень улыбчивая, наша мама, и какая-то волшебная. Я с визгом подскакиваю, чтобы заобнимать, сразу же оказываясь в её руках. Ну и что, что я большая уже, это ведь мама. И Серёжа мой сразу рядом встаёт. Его так же, как и папу зовут, но мама не признаётся, почему именно так. Мне кажется, я всё-таки что-то забыла, но вряд ли важное, потому что Серёжа напомнил бы. Он у меня совсем ничего не забывает и вообще самый лучший.

Серёжа улыбается, мы же идём умываться. Спальня у нас на двоих, но кровати разные, хотя мы можем руками соприкасаться, потому что у нас любовь истинная, а она от возраста не зависит. Так мама говорит, а она всегда знает, как правильно. Поэтому я не задумываюсь и беру свои вещи. Мой шкаф слева, прямо напротив моей кровати, а Серёжин справа, потому что мальчикам нельзя «налево», это папа так шутит. Комната у нас в кремовых тонах, мне очень нравится, и Серёже, по-моему, тоже. Сегодня я в сарафан наряжусь, после душа, конечно, потому что нужно быть чистой, ведь я девочка, да не простая, а целая царевна. Мамочка у нас царица, а мы все-все царевны и царевичи, потому что семья большая.

После душа мы с Серёжей выходим к завтраку, где уже рассаживаются члены нашей семьи. Не все, а только такие засони, как мы, которым пока спешить никуда не нужно. Тётя Талита улыбается очень ласково, а её мама — она моя очень старшая сестра — смотрит сначала с тревогой, а потом расслабляется, и ушки её тоже. У неё по ушкам можно настроение угадать, потому что она кошка… ну, почти.

— Доброе утро, — радостно здороваюсь я со всей семьёй, пытаясь вспомнить, что мне снилось.

Сегодня мы точно не в Академии у мамы с папой были, а вот где, я не помню. Мы не каждый день в Академии бываем, потому что маленькие ещё, но мама говорит, что оно и к лучшему, а она всегда знает, как правильно. Я послушная девочка, у нас так принято — послушными быть, хотя нас никто болью не воспитывает, поэтому и не страшно. В царстве запрещено болью воспитывать, мамочка запретила!

— Дети, — улыбается мама. У неё много дел, но она всё равно с нами сидит, потому что она волшебная, — сегодня Маша с Серёжей будут учиться танцевать, бал же скоро…

— Мама, а можно я? — одновременно интересуются две старшие Алёнки, на что мама кивает.

Алёнка, которая с ушками, она наша очень старшая и жутко умная сестра. У неё детство страшным было, но потом она узнала, что её мама ждёт, и стала маминой дочкой всем на радость, а потом у неё и Талита появилась. А вот вторая Алёнка со своим мальчиком, потому что они неразделимы, как и мы с Серёжей, вот они были мамиными мамой и папой, но посмотрели на то, как здесь живётся, и тоже мамиными детками стать захотели. Поэтому они наши братик и сестричка. Мамочка говорит, они помнят своё прошлое, но оно уже их не мучает. Это правильно, потому что мама же! Она и есть самое большое чудо Тридевятого Царства.

Сегодня нас, получается, сестрёнки учить будут, а мамочка будет искать девочку Алёнку. Я не знаю, кто это, но Серёжа мой мне напоминает: она меня спасла в другой моей жизни, поэтому её нужно найти и сказать «спасибо», но пока она не находится никак. Папочка и мамочка найдут, потому что у них вон стражи сколько, а я… Мне почему-то кажется, что я младше намного стала, но, наверное, это не беда совсем, ведь иначе со мной бы говорить стали и лекарей позвали. Мамочка очень внимательна ко всем нам, и даже непонятно, когда она всё заметить успевает.

Вот сейчас мы доедим, и начнётся… Сначала нас будут вальсу учить, потому что традиция, а потому уже — ручку сюда, ножку сюда… Когда мама была маленькая, её учили по попе, поэтому она и запретила это самое «по попе», когда царицей стала, потому что нельзя же детей так пугать. И нас не пугают, потому что в царстве нашем дети очень важны. А чтобы все об этом помнили, у нас Талита есть, она для нехороших людей очень страшная. Только повывелись в Тридевятом нехорошие люди почти совсем, потому что папочка царём работает и внимательно за этим следит.

— Готовы? — интересуется Алёнка, которая кошечка, потому что у неё ушки есть.

— Готовы! — радостно отвечаем мы, вставая из-за стола.

К балу ещё платья нужны, но мы пока будем без них. Ну не совсем голышом, конечно, но в обычной одежде, чтобы научиться, а вот с послезавтра будет уже и платье, конечно, чтобы привыкнуть. Бал перед началом учебного цикла — очень важное событие, и обязательное к тому же. На балу можно не только потанцевать, но ещё и перезнакомиться со всеми, а ещё… Ещё мамочка о нашей с Серёжей помолвке объявит, чтобы все знали, что мы истинные. Так положено, дабы лишние надежды не внушать, так папа говорит и смеётся.

Я его понимаю, потому что замуж за царевича много кому хочется, а Серёжа уже мой навсегда, и я его тоже. Ему это очень нравится, я знаю. Мне кажется, что Серёжа меня старше, потому что я, когда нервничаю, носиться начинаю, а он спокойный очень. Всегда всё знает и меня успокоить может. Он меня очень здорово успокаивает, хотя сестрёнки тоже умеют.

— Не отвлекаемся, — улыбается Алёнка, которая была мамой маме. — Ну-ка…

Ой, мы уже до бального зала дошли, а я всё задумчивая. Что-то мне всё-таки важное приснилось, но вот что, не помню совсем. Хотя сейчас мы с Серёжей танцевать будем, но я потом попытаюсь вспомнить. Вот наши руки встречаются, я даже успеваю подумать о том, что нам же не рассказали пока ничего, но в этот момент звучат нежные ноты, и я исчезаю.

Просто кажется, что взлетаю под самый потолок бального зала, слыша только волшебную музыку. Я совсем не понимаю, что происходит, ощущая нежность Серёжину и чувствуя, как что-то волшебное качает меня, будто неся на крыльях.

Мы сегодня в Академии. Тут очень интересно, и рассказывают тоже очень много важного; сегодня у нас мастер Ригер, его мамочка «нестареющим» называет, потому что он ещё её учил. Ну вот, теперь нас учит, отчего мне жутко интересно, ну и нашим друзьям тоже. В Академию приходят из разных миров, поэтому нас не делят на людей и эльфов, например, а называют разумными. На самом деле это очень высокое звание, нам ещё в самом начале объяснили почему.

— Сегодня мы с вами попробуем свободный поиск в роли наблюдателя, — произносит мастер Ригер. — Вам нужно обратиться к себе, ловя нужный сон. Может быть, приятное воспоминание, или где-то вы нужны, или же вспоминает о вас кто-то. Подумайте, положите руки на шар и отправляйтесь.

Первый урок самостоятельного хождения по снам. Раз в роли наблюдателя, то это совершенно безопасно, хотя и на помощь позвать можно. Я раздумываю о том, что кому-то можем быть нужны именно мы, наша сказка, наша семья, и, кивнув не возражающему Серёже, кладу руки на шар, висящий посреди класса. Поначалу, вроде бы, ничего не происходит, но вот затем…

Мы с Серёжей оказываемся в небольшой, кажущейся какой-то круглой, комнате. На серо-зелёных стенах висят детские рисунки, сквозь большое круглое окно видны неподвижные, какие-то холодные звёзды, а на круглой кровати лежит девочка. Ну это я поначалу думаю, что девочка, но Серёжа показывает мне, что ушки у неё совсем не людские и даже, кажется, хвостик есть. Она, по-моему, на рыську чем-то похожа, но точно сказать нельзя, а девочка прижимает ушки к голове и плачет. Она так отчаянно плачет, что выдержать это совершенно невозможно.

— Что это, Серёжа? — не понимаю я, а любимый обнимает меня.

— Малышка, — вздыхает он. — Лет пять ей, если её раса на нашу хоть как похожа, и ей очень плохо.

Я понимаю, о чём он говорит, ведь даже во сне она плачет. Но почему её никто не успокоит, не погладит? Неужели она одна? Я так сильно хочу ей помочь, что, видимо, своей волей меняю режим. Нам рассказывали, что такое возможно, да и у мамы с Алёнкой такое было. Но в первый момент я даже не соображаю, что происходит, я обнимаю малышку так, как мама обнимает меня. И Серёжа её тоже обнимает, отчего плач моментально прекращается, как будто обрезает его. На нас поднимаются глаза совершенно необыкновенного цвета — они какие-то сине-зелёные, при этом полные слёз.

— Вы мне кажетесь? — интересуется малышка.

Я знаю, что во снах мы все говорим на одном языке — языке разума, поэтому, например, со зверями не договоримся, они думают иначе, а с разумными — вполне.

— Мы не кажемся, мы тебе снимся, маленькая, — глажу я её по голове. — Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Я не знаю, — всхлипывает она. — Я глазки открыла, а мамочки нет. И папочки нет. Только я, и всё…

— Может быть, они вышли на минутку? — интересуюсь я у неё, ещё не сообразив, что значит «глазки открыла».

— Нет… — качает она головой. — Мы в Пространстве, и здесь больше совсем никого нет, только железная тётя, которая не тётя.

— А ты глазки сегодня открыла? — задаёт ей самый главный, как я потом понимаю, вопрос Серёжа.

Она пытается что-то вспомнить, но потом обращается к кому-то и рассказывает нам затем. Видимо, даже во сне малышка может взаимодействовать с тем местом, где находится. Пока она спрашивает и ждёт ответа, которого мы услышать не можем, я думаю о том, что нужно хотя бы временно дать ей имя. Не называть же просто «малышкой»? Но имя должно быть мурчательным, я это очень хорошо понимаю.

— Три цикла, — отвечает Серёже малышка, а мы переглядываемся, потому что это не говорит нам ни о чём. — Я много-много раз засыпала и просыпалась, и ещё кушала, и мылась, а мамы всё равно нет!

— В любом случае больше месяца, — констатирует Серёжа. — Ребёнок так с ума сойти может от одиночества, от сенсорного голода.

— И что делать? — обнимаю я вцепившуюся в меня малышку, как могу, ласково.

— У меня пока ответа нет, — вздыхает он. — Надо маму спросить.

Точно, ведь у мамы со старшей Алёнкой что-то подобное было, она-то точно разберётся! Серёжа настраивается на зов, но так как мы уже не наблюдатели, а взаимодействуем, то нужно немного подождать. Я же в это время ломаю голову, как согреть малышку. Но вот тот факт, что она взаимодействует со своим окружением даже во сне, позволяет мне начать расспросы.

— У тебя же есть кого спросить, да? — интересуюсь я у неё. — А ты можешь спросить, как далеко находятся те, кто из одного с тобой народа?

— Я сейчас, — кивает она мне и на несколько долгих мгновений становится полупрозрачной.

Я понимаю: так она, не проснувшись полностью, взаимодействует с духами своего дома, как бы они ни назывались, поэтому нужно просто подождать. Я и сама не понимаю, почему спросила именно так — в общем, но что-то мне подсказывает, что эта малышка совсем одна. То есть без вариантов, потому что я же думала о тех, кому нужны именно мы с Серёжей.

— Он говорит, что таких, как я, больше не осталось, — отвечает мне готовая заплакать девочка. — А… а можно спросить? — очень жалобно спрашивает она меня.

— Можно, маленькая, — киваю я, гладя её по голове.

При этом речь малышки характерно нечёткая, а сама она ведёт себя, как совершенно потерянный ребёнок, но на ласку отвечает. Она на ласку реагирует, будто её никто и никогда не гладил, а ещё цепляется за меня изо всех своих сил, я же вижу. Так что я примерно представляю себе, о чём именно меня спросит этот маленький потерянный ребёнок.

— А можно ты будешь во сне моей мамой? — жалобно спрашивает она меня.

Я понимаю, что хорошо бы дождаться маму, она-то точно скажет, как правильно, но я просто не могу отказать малышке, потому что… она с такой надеждой смотрит, и объяснения, что я ещё сама маленькая, не примет просто, а замкнётся в своём горе. Вдобавок и себя обвинит в чём-нибудь нехорошем. Поэтому нет у меня выхода, просто совсем нет. Я это понимаю, и Серёжа мой тоже, вон как улыбается.

— Я буду твоей мамой, — соглашаюсь я, потому что этой потерянной малышке сейчас очень нужна мама. — Я буду звать тебя Маришей, можно? — интересуюсь я у неё.

— Мамочка дала мне имя… — шепчет малышка, прижимаясь ко мне изо всех сил.

И вот в этот самый момент в комнате появляется наша мамочка.

Мама точно зовёт Алёнку, которая с ушками, я вижу это. Сестрёнка появляется мгновенно, видит Маришку и смотрит, широко раскрыв глаза, на малышку. Серёжа делается полупрозрачным — это он в режим наблюдателя переходит, чтобы мамочке и сестрёнке всё рассказать, а я с Маришкой сижу, обнимаю её, глажу, рассказываю ей, какое она чудо. Мамочку я копирую, вот совершенно точно. И реагирует на меня малышка так же, как и я на свою маму — жмурится, улыбается, за рукой тянется. Мамочка, которая моя, всё это отлично видит, слушая Серёжу.

Ситуация на самом деле безвыходная, поэтому я раздумываю, как помочь малышке вне сна. Она совсем одна в комнате? В доме? Что-то из глубин памяти подсказывает мне термин «космический корабль». Интересно, что это? Но если она одна в этом самом «корабле», среди звёзд, причём нет никого из её народа… Они исчезли? Погибли? Просто очень далеко? Надо ребят спросить и маму ещё, вдруг кто-то знает эту расу?

— Что ты обычно делаешь, когда не спишь? — спрашиваю я Маришку.

— Рисую, — отвечает она мне. — Кушаю, умываюсь и смотрю экран, а ещё плачу. Потому что мне страшно и холодно. Вот тут холодно, — она показывает на грудь.

— А сейчас холодно? — интересуюсь я.

— Нет, что ты, — улыбается этот котёнок, — ведь у меня же ты есть!

Одиноко ей очень и… Она не выживет. Неизвестно, куда летит её «корабль», но она точно не выживет, поэтому нужно что-то придумывать. Я всё расспрашиваю малышку, а она, улыбаясь, рассказывает мне, что происходит, иногда только становясь полупрозрачной, видимо, советуясь с духами бестелесными. Ну раз её никто не обнимает, значит те, кто вокруг, тела просто не имеют. Серёжа вновь становится объёмным, шагнув ко мне.

— Ни мама, ни Алёнка не могут пройти, — негромко сообщает он мне. — Значит, она вне основной ветви миров или же к ней нет привязки.

— То есть глубоко в космосе, — понимаю я, ведь нам об этом рассказывали. — У меня получается, что малышку хотели спасти, но на тот момент она была чуть ли не новорождённой.

— Алёна говорит, у котят глаза открываются не сразу, — объясняет он мне. — так что ты — кого она увидела первой, давшая ей имя — скорее всего, действительно, мама.

— Я чувствую, Серёжа, — киваю я, действительно ощущая малышку родной. — Надо её как-нибудь найти, ведь у неё, похоже, никого нет.

— Давай расспрашивать более предметно, — предлагает мне любимый.

Он начинает спрашивать о звёздочках за окном, о том, что может тот кораблик, на котором сейчас моя малышка. Она послушно отвечает, а я всё не могу вспомнить, что же мне напоминает эта ситуация. Я же слышала или помню такое же, но сейчас не вспоминается, потому что малышка смотрит всё жалобнее.

— Я не пропаду, — говорю ей. — Буду приходить в каждый твой сон, а потом мы придумаем, как тебя забрать к нам насовсем.

— К маме? — удивляется Маришка. — Насовсем? И днём?

— К маме, — киваю я, погладив её по голове между ушек, а она даже замирает, показывая, как ей приятна эта ласка. Младшие, которые котята, тоже очень любят, когда их между ушек гладят. — Поэтому мамина доченька не будет плакать, да?

— Ты такая ласковая… — шепчет она, и в этот момент, видимо, сон заканчивается, потому что мы с Серёжей оказываемся рядом с немного грустно улыбающейся мамой.

— Машенька решила как можно подробнее повторить мой путь, — улыбается она, но, кажется, не сердится. — Пойдём в класс, расскажешь мне о малышке, заодно и ребят спросим.

Мамочка очень мудрая и много чего знает! Она всё уже поняла, именно поэтому и такая улыбчивая. А я фиксирую образ котёнка, чтобы найти свою Маришку где угодно, но мне кажется, я её и так найду, потому что доченькой чувствую, хоть и сама я ещё маленькая. Наверное, мамистость, как истинная любовь, от возраста не зависит. Ну, по крайней мере, такие у меня ощущения.

Мы появляемся в классе под удивлённым взглядом мастера, а мамочка улыбается ему так, что он сразу же серьёзным становится. Меня усаживают за парту, обнимает рядом сидящий Серёжа, а я собираюсь с мыслями. Мне очень нужна помощь, потому что даже не знаю, что предпринять. Мамочка гладит меня по голове, и я успокаиваюсь. Рядом с мамой появляется Алёнка, которая с ушками, она тоже сноходец.

— Маришка маленькая очень и хорошая ещё, — начинаю я. — Она там одна не выживет, и…

— Постой, любимая, — останавливает меня Серёжа, принявшись рассказывать уже самостоятельно. — Ребёнок по структуре ушей на рысь или дикую кошку похож. Она совершенно одна в космическом спасательном корабле, при этом, по мнению того, кто им управляет, больше такой расы не существует. Судя по всему, это робот или другая форма разума, телом не обладающая. Малышка не выживет. Но любимая оказалась первой, кого Маришка увидела после открывания глаз, хоть и было это давно. Открывание, в смысле. Маша дала ей имя, и малышка реагирует теперь, как будто любимая у неё была изначально.

— Что-то мне эта история напоминает, — хмыкает мастер Ригер. — Нужно установить, в каком из миров она изначально на свет появилась…

— Я Альи позову, — произносит мамочка, — и хайнцелей, и афаил — всех, кто мне помогал спасти Алёнку! Малышка же погибнуть может!

И я осознаю: мамочка очень хорошо меня понимает, у неё уже готов план действий, а я, только что желавшая убеждать взрослых помочь Маришке, просто плачу. Я плачу, а меня обнимают самые близкие люди на свете. Я вспомнила, что мне это напоминает: Алёнку мама спасла от чего-то очень ужасного, сумев увести её в наш мир. Значит… Значит, и с Маришкой можно? И нам помогут?

— Конечно, мы сделаем всё возможное, — вздыхает мастер Ригер, — и даже невозможное, чтобы спасти вашего котёнка.

— Да, Машенька маминым путём пошла, — улыбается Алёнка, а потом присаживается рядом со столом так, что её глаза наравне с моими находятся. — Спасибо тебе, сестрёнка.

— За что? — удивляюсь я.

— За то, что решилась, — отвечает она мне. — Я знаю, это непросто, ведь мама взрослая тогда была, а ты совсем ещё малышка.

А я всхлипываю. Ведь я уговаривать хотела, аргументы искала, а они всё сами поняли. Поняли и принялись мне помогать, считая это правильным. У меня самая лучшая на свете сестрёнка, а мамочка вообще чудо чудесное. Но это неудивительно, ведь она мама, конечно же, она всё поняла! И даже папочка, оказавшийся совсем рядом, всё-всё понимает, потому что улыбается и хвалит меня. У меня самая лучшая семья! А скоро нас станет больше, потому что мы обязательно спасём Маришку!

— Ну, сделанного не воротишь, — вздыхает мама. — Впрочем, тут выбора и нет — у девочки нет никого даже теоретически, поэтому правильно всё, но вот теперь…

— Да, — кивает мастер. — Теперь нужно искать малышку.

— Разве это плохо? — не понимаю я.

— У меня в самом начале была задачка, — начинает мне объяснять мама. — С лагерником, у которого не было смысла жить. Вот там такой подход сделал бы очень плохо — ребёнок ушёл бы в сны; у тебя произойдёт то же самое, но тут есть большая разница.

— У неё даже теоретически никого не может быть, — понимаю я, на что мамочка намекает. — Но она всё равно в сны уйдёт, потому что у неё… А почему она меня мамой назвала?

— Котята открывают глаза не сразу, — объясняет мне Алёнка-с-ушками, буду её так называть. — И первый, кого они увидят, у большого числа подобных рас и есть мама, а у неё…

— Я первая, получается, — доходит до меня.

Действительно, выходит, я первая живая, кого увидела малышка. Но это, в свою очередь, означает, что выбора у меня и не было, потому что, если бы я в мамы не согласилась, Маришка совершенно точно погибла бы. Как бы я отреагировала, если бы мама сказала, что она не мама? Попытавшись представить, я начинаю дрожать.

— Тише, тише, успокойся, — гладит меня мамина рука. — Не надо ничего представлять, я всегда буду.

— Ты поняла? — удивляюсь я.

— Тоже мне, бином Ньютона, — улыбается мамочка, ещё раз погладив меня, а Серёжа просто молча обнимает.

В этот момент класс бледнеет, значит, мне пора просыпаться. Точнее, означает это, что мы действительно просыпаемся, как оно и оказывается. Открыв глаза, я подскакиваю в кровати, будя Сережу, и в темпе начинаю приводить себя в порядок. Все мои мысли там — с Маришкой. Как она? Я понимаю, что моментально что-то сделать невозможно, но мамочка точно знает, как помочь.

— Я в душ! — информирую едва открывшего глаза любимого, почти бегом устремляясь, куда сказала.

— Неугомонная, — улыбается он мне вослед. Я знаю, что Серёжа улыбается, ведь мы едины.

По-моему, я рекорд поставила по скоростному приведению себя в порядок, поэтому на завтрак буквально вылетаю, прихватив с собой и любимого. Мамочка уже сидит за столом, а увидев меня, улыбается, и сестрёнки, и младшие все, и старшие тоже. Мне не терпится узнать, что будет дальше, но нужно поесть, традицию нарушать нельзя. Но мама и сама всё понимает, что демонстрирует буквально сразу же.

— Платья ещё не готовы, — информирует она всех. — Поэтому мы с Алёнкой-старшей, Машей и Серёжей, — указывает она на каждого из нас, потому что Маш много, и Алёнок тоже, — отправляемся к Кощею. Всё ли ясно?

— Да, мамочка! — отвечаем мы хором, а я просто улыбаюсь от счастья.

Кощей точно сможет найти Маришку, потому что он всё-всё может! И Единые помогут, ведь они знают, что значит «мама» и как без неё плохо. Их история просто пронизана волшебством, но это и понятно, ведь у нас сказочное царство. Когда-то давно сказка была очень страшной, но потом пришла наша мама, и теперь мы живём в настоящей, самой волшебной сказке. И это здорово, по-моему.

Папа наш кивает начальнику стражи — это значит, что сейчас, пока мы завтракаем, будет подготовлен царский поезд, так называется длинный хвост карет, потому что и стража же с нами, ибо, как папа говорит, дураков навалом. Русь всегда своими дураками славилась, это, кстати, тоже он говорит. А мамочка замечает, что так правильно.

— Не торопись, — Серёжа всё видит, притормаживая меня в процессе всасывания завтрака. — Подавишься — совсем не смешно будет.

Это он прав, потому как будет очень невесело, хотя лекари у нас здесь же, во дворце живут. Работы у них мало очень, но папа говорит, что если лекарю нечем заняться, то это очень хорошо. Логику я понимаю не всегда, но и не стараюсь особо, потому что это же папа, он не может ошибаться.

Вот так, доев, мы… ладно, я чуть ли не бегом направляюсь в сторону выхода, Серёжа едва успевает ногами перебирать. Нам ехать совсем недолго, хоть и очень далеко, но Кощеевы кольца путь сокращают. Хотя мамочка говорит, что это Кощеева придумка, но, по-моему, все в царстве знают, кто именно Кощея попросил сделать именно так.

— Любимой не терпится, — улыбается Серёжа, но в этот момент карета начинает движение.

Перед моими глазами стоит Маришка. Как она тянется ко мне, как вмиг доверилась, как рассказывает о себе, и я понимаю: она моё дитя. Мне самой двенадцать всего, но малышка моя, потому что я так чувствую. Сестрёнка начинает мне рассказывать о том, что, возможно, малышка намного младше, чем кажется во сне, или, наоборот, старше. Но об этом я знаю, потому что возраст во сне не тот, который на самом деле, а тот, на какой себя чувствуешь. Нам это мама на уроке уже рассказывала.

Вот и мы сейчас проходим кольцо за кольцом, чтобы поскорей прибыть к замку Кощееву. Я вся напряжена, ведь малышка где-то совсем одна, а мама у неё только во сне. Осознать тот факт, что я мама, мне будто что-то помогает, что-то из глубин моей памяти, но я пока не могу этого понять. Серёжа гладит меня по голове, и сестрёнка обнимает ещё.

— Хоть не концлагерь, — вдруг говорит она маме. — Хотя для малышки разница небольшая.

— Надо научить Машеньку прямому взаимодействию, — произносит мама в ответ. — Тогда мы сможем войти в сон ребёнка, хоть расспросим её.

— Может не получиться, — замечает папа. — Помнишь, у Ирэн…

— Помню, — вздыхает мамочка.

Мне совершенно непонятно, о чём она говорит, но я не спрашиваю — перед моими глазами стоит Маришка. Невозможность пока согреть этого котёнка для меня болезненна, поэтому, чтобы отвлечься хоть немного, я начинаю расспрашивать Алёнку об увиденных мною ушках и хвостике.

— Понимаешь, — вздыхает она, — ребёнок себя так идентифицирует во сне, но это вовсе необязательно так и есть. Поэтому сюрпризы возможны…

В этот самый момент карета останавливается у крыльца Кощеева замка, позволяя нам выйти наружу. Я знаю, что мамочка уже предупредила бессмертного нашего, поэтому тороплюсь наружу, сразу же увидев легендарных наших, которых называют просто Едиными — у них слившиеся души, и творят они настоящие чудеса. Учитывая, что они тоже здесь, задача может оказаться непростой, но я знаю — будет сделано всё возможное, чтобы найти Маришку.

Обычно из сна никого перенести невозможно, но мама однажды сделала это, поэтому я верю. Мама может всё, я знаю это абсолютно точно. Несмотря ни на что, Маришка погибнет, даже если я всегда буду с ней во сне, ведь она совсем одна и маленькая. Тут ещё есть нюанс. Комнату создало её подсознание, а так как она больше ничего и не видела в жизни, то эта комната, которую мой Серёжа назвал «каюта», и есть то, где живёт малышка.

— Всё-таки эта история отличается от нашей, мама, — произносит сестрёнка. — Тут нет совершенно никакого выхода, да и я тогда постарше была, больше могла понять, а тут совсем котёнок. Необычный, но котёнок.

— Вы не замечаете ещё кое-чего, — замечает Кощей. — Ну-ка, Алёна, посмотри на сестрёнку иначе. Я знаю, ты умеешь.

Я не понимаю, что это значит, но Алёнка явно осознаёт. Она внимательно смотрит на меня и вдруг вскрикивает. В глазах её появляется удивление, она что-то увидела, что поражает мою сестрёнку до глубины души. Мамочка сначала удивлённо смотрит на неё, а потом в глазах я её вижу понимание.

— Значит, родственная раса, — произносит мама. — Связь?

— Связь, — кивает сестрёнка ей в ответ. — Совершенно непонятно, как такое возможно, ведь они виделись только во сне, но связь.

— О чём вы говорите? — не понимаю я.

— У котят отдельных рас создаётся психоэмоциональная связь с родителями, — объясняет мне Кощей. — Помню, не так давно… В общем, было такое уже, но там девочка приволокла котят из описанного мира, здесь же история другая. Но раз связь уже есть, то значит это только одно.

— Макошь, — одним словом всё объясняет мамочка.

Действительно, получается, не просто так я в сон котёнка попала, потому что если это игры Судьбы, то с ней спорить бесполезно и очень опасно. Значит, сопротивляться нечему, впрочем, я и не хотела, у Мариши действительно же больше никого нет. Вопрос только в том — почему? Почему именно мы с Серёжей, а не мамочка, например? Может быть, это какое-то испытание? Не знаю, но это сейчас и неважно, ибо, получается, кроме нас с Серёжей, ей помочь некому, ну а раз так…

— Возможно, всё происходит потому, что Маша твоим путём прошла, — замечает папочка мамочке, только мне это непонятно. Ну, сказанное им, конечно.

— Возможно, — кивает она в ответ, — но повторять ту же историю мы не будем. Кощей, ты можешь меня связать с Лльирой?

— Нет, Милалика, — качает головой наш бессмертный. — Но я попытаюсь найти дитя по связи с мамой. Маша, подойди-ка, — просит он.

Серёжа подводит меня поближе, а Кощей в это время что-то делает с зеркалом. Оно идёт волнами, демонстрируя то зелёный луг, то горящую землю, но затем мне кажется что-то знакомым в демонстрируемых картинах и я касаюсь рукой поверхности. В тот же миг в зеркале отражается маленький чёрный огурец, плывущий среди звёзд. Он совсем один, да и выглядит так, как будто его уже кто-то ел.

— Или повреждения, или двигатели, — замечает папа. — Мы можем приблизить?

— Пока нет, — качает головой Кощей. — Тут как бы не пришлось демиургов звать, пространство странное, нам почти ничего сделать не даёт.

— Не понос, так золотуха, — вздыхает папочка. — Хотя, учитывая, как оно выглядит, никаких шансов на то, что это двигательная установка, нет.

— Это совершенно точно не двигатели, — звучит другой голос, и я замечаю Единых. — Так результат столкновения выглядит. И, судя по всему… — Иван вглядывается в изображение, — корабль потихоньку теряет атмосферу. Значит…

— Я поняла, — кивает мамочка. — Тогда так, я двигаю в Ака… Стоп! Кощей, ты же можешь в реальности с Акаиром связаться, я же помню!

Акаир — это бессменный глава Академии, директор её. Если с ним можно связаться в реальности, то мы время не потеряем, а оттуда мамочка своих друзей может позвать же! И тогда Маришку можно будет спасти! Ведь кто-нибудь обязательно откликнется… Я смотрю на Кощея с надеждой, а он тяжело вздыхает и начинает колдовать по-своему.

Я же смотрю на это всё, раскрыв рот от удивления, потому что творящаяся на моих глазах сказка какая-то слишком волшебная и мне совершенно незнакомая. Но мамочка спокойна, значит, всё в порядке. И тут вдруг вместо зеркала появляется какое-то марево, чем-то на облако похожее. Кощей показывает мамочке и папочке прямо в это самое марево, и я чувствую, что меня тянут вперёд, взявши за руку.

Смазанный миг — и мы в знакомом кабинете ректора Академии. Мамочка, едва только поздоровавшись, делает шаг к большому стеклянному, будто залитому дымом шару. Она кладёт руку на этот шар, и в тишине звучит её голос. Мама же преподаватель, поэтому она может это сделать, а я чувствую, как где-то в неизвестной дали ко мне тянется маленький ребёнок. После того, как мама Алёнку спасла, Академия научилась многому — все мы, поэтому нам уже не нужно искать путь впотьмах.

— Слушайте меня, Разумные! — обращается мамочка ко всей Академии. — Нам нужна ваша помощь!

— Где-то я это уже видел, — вздыхает Акаир.

А мамочка рассказывает о том, что на затерянном космическом корабле умирает от одиночества ребёнок. Малышка, увидевшая маму лишь во сне. Моя мама сейчас говорит со всеми, она зовёт Лльиру и других, навек ставших друзьями. Она просит всех помочь, посылая через этот шар образ прильнувшей ко мне Маришки. Да, мы теперь умеем это делать, хотя раньше, до мамы, никому не было дела. Разумные, значит, просто смотрели, как умирают? Но теперь всё иначе! Это всё сделала мама, я знаю! Потому что мама может всё!

И вот в кабинете вдруг появляются самые разные разумные — и с ушками, и без, большие и маленькие. Они как-то быстро понимают, кто стал мамой малышке, ласково улыбаясь мне, а я чувствую, что сейчас буду плакать — в глазах разных разумных столько понимания и сопереживания, что сдержаться совершенно невозможно. Просто нет такой возможности, и всё.

— Дочка пошла по пути мамы, — замечает девушка с зелёными волосами и серебристыми нечеловеческими глазами. Её острые ушки живут своей жизнью, завораживая мягкостью и непредсказуемостью своих движений.

— Да, Лльира, — кивает мамочка. — Нам нужно спасти малышку, она может погибнуть не только от одиночества.

— Здравствуй, Милалика, — ещё один явно нечеловеческий представитель очень тепло улыбается мамочке. — Народ Хатуль считается исчезнувшим, а тут ты нам показываешь ребёнка этого народа, уже интересно.

— Здравствуй, Афаил, — отвечает ему мамочка. — Тебе известно, как её можно локализовать?

— Да, подруга, — кивает он. — Только забирать её должна мать, иначе ребёнок погибнет.

То есть новости у нас и хорошие, и не очень…

— А ты теперь всегда будешь? — интересуется Маришка, рассказав мне уже, что делала днём.

— Всегда, маленькая, — улыбаюсь ей я, целуя промеж ушек, как мама посоветовала. И малышке это действительно нравится, она просто замирает у меня в руках.

— Жалко, что только во сне, — вздыхает она, но я уже знаю, что на это ответить.

— Мы ищем тебя, Маришка, — говорю я ей. — Как только найдём, сразу же домой заберём.

— А как это «домой»? — спрашивает меня малышка.

И я рассказываю ей, как это, когда есть дом. Она слушает меня очень внимательно, переспрашивает буквально каждое слово. Между делом, я спрашиваю, сколько ей лет, но на этот вопрос она ответить не может, а советчик её, дух бесплотный, информацию в каких-то циклах выдаёт, при этом к обороту домашней планеты не привязанных. Маришка послушно повторяет ответ, но понять его для меня очень сложно, поэтому я оглядываюсь на взрослых. Почему-то я хорошо вижу тех, кто во сне в режиме наблюдателя, хотя, по идее, не должна бы.

— Мне почему-то дышать стало тяжелее, — жалуется мне Маришка. — А ещё свет часто гаснет, а страшно же…

— Тебе всегда страшно или становится страшнее в последнее время? — интересуюсь я, вспомнив, о чём лекари как-то говорили.

— Пока ты не появилась, очень страшно было, — признаётся малышка. — Я плакала постоянно, а теперь во сне мне хорошо, только не хочу просыпаться.

— Я совсем скоро заберу тебя, — уговариваю я Маришку. — Только чуть-чуть потерпеть осталось.

— Я потерплю, мамочка, — едва слышно отвечает она мне, так же тихо всхлипывая.

Странно, наверное, что я так мгновенно вошла с ней во взаимодействие, обычно для этого серьёзное усилие нужно, но, видимо, всё дело в том, что у нас есть мама. Именно она показывает нам изо дня в день, что чужих детей не бывает, вот я и не смогла просто смотреть. Маришка же рассказывает мне, как именно она открыла глазки, что при этом происходило, и я будто вспоминаю непонятные мне слова… Надо будет мамочку спросить!

— Это была ванна такая с водичкой, — объясняет мне доченька. — Она холодная оказалась, поэтому я быстро выскочила, но вокруг никого не было, просто совсем, поэтому я и не поняла, где мама, а теперь ты ко мне прямо в сон пришла, это так здорово.

Могли ли ее… хм… законсервировать, спасая? Ну вот, допустим, засунули в такую консерву, в которой Маришка спала, а потом что-то бухнуло, и она проснулась. Надо маму спросить, может ли такое быть, потому что тогда всё объясняется, ведь тот дяденька сказал же, что такой расы больше нет.

Я рассказываю Маришке сказки, которые ей очень нравятся, и она соглашается потерпеть ещё немного, пока мамочка её ищет. Быть в роли мамы для меня очень необычно, но связь уже есть, а как правильно быть, нам уже всем наша мама показала, так что буду для малышки, потому что так правильно. Вот и рассказываю я сказки, а сама вижу, что маме уже что-то объясняют, отчего она серьёзная очень сделалась и кивает ещё. Может ли так быть, что путь к малышке найдут? Да нет, должны, просто обязаны найти!

Мариша просыпается, это заметно по тому, как всё вокруг бледнеет, но цепляется при этом за меня и хнычет так жалобно, что у меня сердце кровью обливается, а стоит ей исчезнуть, и я уже сама плачу в маминых руках. Как-то мгновенно в них оказываюсь и реву, как маленькая. Меня успокаивают очень мягко, при этом мамочка говорит, что я сама ещё ребёнок, но я понимаю: котёнок без меня погибнет, она уже гибнет, раз ей дышать сложнее.

— Я знаю, где это, — произносит Афаил. — Звёздный путь туда так просто не ляжет, это изменённое пространство. Малышка провела во сне тысячи лет, но сейчас… Наш корабль может там быть в течение суток, ты отпустишь, Милалика, своё дитя?

— Я отпущу, — кивает мамочка. — Только им вдвоём надо, потому что они истинная пара.

— Я помню, — вздыхает он. — Тогда быстро просыпаемся, твои дети идут…

Они начинают что-то обсуждать, а я понимаю, что скоро смогу взять Маришку на руки не во сне, а наяву, и от этого чувствую радость и какое-то нетерпение в душе. Но я молчу, стараясь ничем не выдать своего нетерпения, потому что мамочка важным делом занята. А мне, получается, просто потерпеть надо, вот я и терплю.

Наконец мама кивает, а папа чему-то улыбается, и мы как-то моментально просыпаемся. Я открываю глаза, заметив, что на улице едва-едва утро, даже солнце ещё не взошло, но я подскакиваю на кровати, чтобы мчаться к мамочке, ведь мне интересно, что сейчас будет. Серёжа ловит меня, молча ткнув пальцем в шкаф, а сам очень быстро одевается. Минуты две спустя готова и я, после чего мы как-то мгновенно оказываемся в столовой.

— Алёнка, пойдёшь с Машей и Серёжей, — сообщает мамочка, ещё сонная, я же вижу. — Сейчас очень быстро к Кощею, он вас ждёт.

— А подробности? — интересуется уминающая бутерброд сестрёнка.

— Кощей вас переправит в космический порт расы Афаил, — начинает объяснять сладко потягивающийся папочка. — Вас встретит адмирал Аф'и'лар, и вы очень быстро полетите спасать котёнка, пока ещё не поздно. Всё понятно?

— Понятно, папочка, — говорим мы все трое хором, а потом хихикаем.

Я очень сильно спешу, но у меня есть Серёжа и Алёнка, они меня притормаживают, затыкают рот бутербродом и не дают суетиться. Мне кажется, что мой Серёжа намного старше меня иногда, вот как сейчас. Но сестрёнка только улыбается, поэтому я решаю, что им виднее. Папочка в это время приказывает выезд, а слуга молча протягивает мне детскую бутылочку. В ней молоко и даже соска есть, чтобы кормить малышей. Я радостно его благодарю, а мама пожимает плечами.

— Дворец же, — говорит она. — Все всё обо всех знают.

Это она права — во дворце ничего не скроешь. Но нам уже пора спешить, потому что нас где-то там ждёт малышка. На бегу мне Серёжа объясняет, что ему папа рассказал. Ребёнок, скорей всего, проснулся недавно, потому проблема сейчас не одиночество, а именно то, что пробудило малышку, и было это, возможно, аварией. Именно поэтому ей всё тяжелее дышать, так как корабль теряет атмосферу, и скоро Маришка просто задохнётся. Эта новость именно новостью для меня не является, потому что я уже поняла, но вот будучи озвученной вслух, она пугает просто до трясучки, поэтому я надеюсь, что мы сможем спасти ребёнка.

Они называют мамочку великой! И меня тоже, потому что я мамина дочка, вот прямо так и говорят, отчего я сначала удивляюсь. Встретивший нас на той стороне перехода дядя очень высокий, у него серебряные волосы, острые неподвижные уши и жёлтые глаза. А ещё он тут, похоже, самый главный. А оберег-переводчик отлично справляется с функцией перевода, потому что языки у нас разные.

Я обнаруживаю, что мы находимся в большой комнате под названием «рубка». Этот самый главный стоит в центре, а на него, да и на нас смотрят с удивлением, но и с улыбкой. Я буквально чувствую их улыбки, хотя с мимикой у них не очень. Выглядят они похоже на Аф'и'лара, но глаза у них разного цвета, и у меня ощущение, что это что-то значит.

— Разумные! — негромко произносит он, но у меня такое чувство, что слышат нас все. — Мы избраны Великой Матерью для выполнения особой задачи — ребёнок вымершей расы притянулся к её дочери. Мы обязаны спасти дитя, потому я приказываю: старт с максимальным ускорением! Мы идём в сектор Так!

— Сектор Так? — удивляется кто-то, но затем смотрит на нас троих, улыбается и кивает.

— Дети Великой Матери, — обращается к нам Аф'и'лар. — О вас позаботится Ка'ирлана во время нашего пути. Пока же вы можете остаться здесь или же отдохнуть в каюте.

— А как вам будет удобнее? — интересуется Серёжа, а затем, улыбнувшись, кивает. — Значит, в каюте.

— Ты мудр, — кивает ему Аф'и'лар. — Ка'ирлана, прошу.

Он отворачивается от нас, потому что, видимо, ему нужно работать, а к нам подходит девушка. Она отличается от мужчин не только фигурой, но и цветом глаз, они у нее глубокого зелёного цвета, просто завораживают, волосы сплетены в две косички до пояса, а сами они вполне обычного, пшеничного цвета. Девушка улыбается нам всем, молча показывая направление, но я всё же не могу удержаться от вопроса.

— А почему маму Великой назвали? — интересуюсь я.

— Наша раса, — мягко улыбается мне Ка'ирлана, — неспособна принять потомка не своего помёта, таковы наши особенности. Поэтому, став родителями, наши соплеменники остаются подле своего дитя, ведь оно погибнет в другом случае, а ваша родительница…

Ка'ирлана начинает свой рассказ, провожая нас куда-то по узким, будто заросшим мхом, коридорам. Их раса не воспринимает чужих детей на генетическом уровне. Учёные пытаются что-то сделать уже не одно поколение, но у них ничего пока не выходит. Но есть у них легенда о женщине, что могла принять и воспитать чужого ребёнка, ибо воспринимала всех потерянных детей своими. Именно её и назвали Великая Мать. Моя мама, с её принципом «чужих детей не бывает», отлично вписалась в эту легенду, а ещё, оказывается, кто-то из младших происходит из этого народа. Мамочку попросили, и она, конечно же, не отказала. Поэтому хотя бы из благодарности мы сейчас летим в отдалённый сектор, очень опасный для кораблей, но ради спасения ребёнка… И я просто застываю с открытым ртом, потому что для народа Афаил наша мамочка — легенда. А для нас — просто всё на свете.

— Вы отдыхайте, — говорит нам девушка, заводя в каюту. — Перед прибытием я приду за вами.

— Спасибо, — благодарю я её, чувствуя сонливость.

Спали мы, конечно, мало, но при этом будто что-то зовёт меня в сон, и я понимаю, что именно. Маришке плохо без мамочки, возможно, ещё и страшно, поэтому я погружаюсь в сон, потянувшись к своей доченьке. И действительно, стоит мне только настроиться, я снова появляюсь в её каюте. Странно, она же совсем недавно проснулась, почему опять уснула?

— Мамочка! Мамочка! — бросается мне навстречу ребёнок. — Голос сказал, что лучше поспать, чтобы не мучиться.

Я очень хорошо понимаю, что это значит — кислорода на корабле остаётся мало, и ребёнку советуют уснуть, чтобы… Чтобы она не мучилась, умирая от удушья, а ушла во сне. Но я не хочу, чтобы она уходила, поэтому растерянно оглядываюсь на Серёжу. Он на мгновение задумывается, а потом обращается к Марише:

— Попроси голос изолировать твою каюту, направив весь возможный кислород в неё, сможешь? — с тревогой спрашивает мой любимый.

Доченька кивает, становясь полупрозрачной, а затем снова возвращается к нам. Она прижимается ко мне, ищет ласки, и я глажу её, обнимаю, устраивая на руках. Серёжа молчит, ожидая, что скажет малышка. А она тихо всхлипывает, будто стараясь почувствовать меня всем своим телом.

— Голос сказал, что сделал, и это увеличит какой-то срок на двадцать часов, — тихо произносит малышка. — Это значит, что я скоро усну навсегда и буду с тобой.

— Ты и так будешь со мной, маленькая, мы успеем! — я искренне верю в свои слова.

— Как хорошо, что ты появилась, мамочка, — она укладывается на моих руках, глядя на меня снизу вверх. В этих глазах столько любви, что я чуть не плачу. Мы успеем, просто должны успеть!

— Давай я расскажу тебе сказку, — предлагаю я ей, на что моя маленькая кивает.

Я рассказываю ей сказки, глажу и очень жалею, что не умею вылизывать. А малышка говорит о том, что верит — мамочка успеет. Но постепенно её голос совсем незаметно, но слабеет. Я понимаю, что время её на исходе, и паникую уже, начиная плакать, но Серёжа вступает в разговор, уча малышку дышать пореже, чтобы сохранить воздух. Он откуда-то всё это знает, и я просто тихо всхлипываю от осознания этого.

Но ничто не может длиться вечно, поэтому малышка постепенно слабеет у меня в руках, отчего я уже плачу, не сдерживаясь, но меня тотчас вышибает из сна. Ка'ирлана будит меня очень осторожно, но я всё равно резко вскакиваю, а она приглашает меня с собой.

— Мы нашли этот корабль, — сообщает она. — Решили не будить вас, пока не будем уверены.

— Где он? Долго до него? Малышке совсем нечем дышать! — я уже и в реальности всхлипываю.

— Вот ты какая, Великая Мать, — шепчет Ка'ирлана. — Остатки корабля заводят в док, туда сейчас дадут воздух, чтобы вернуть тебе твоё дитя.

— Спасибо, Ка'ирлана! — от души говорю я ей. — Можно я…

— Пойдём, — она явно хочет добавить что-то, но останавливает себя, зато идёт очень быстро. Мы с Серёжей едва поспеваем за ней, но при этом она ещё и рассказывать успевает. — Это один отсек корабля, его взрывом, видимо, отнесло чуть ли не в соседний сектор, поэтому нашли мы его быстро, ну и сигнал бедствия… Так что прямо сейчас…

Я вбегаю вслед на ней в какое-то огромное помещение, совершенно не запомнив дорогу, а в это время прямо на моих глазах нечто, похожее на огромное насекомое, вспарывает, как консервную банку, обшивку корабля. Интересно, откуда я знаю о консервной банке? В Тридевятом их не бывает… Но прогнав эту мысль, я устремляюсь вперёд так быстро, что меня не успевают остановить. Я будто чувствую, где моя Маришка, просачиваясь сквозь небольшой пока разрез прямо в ничем не отличающуюся ото сна каюту, где на кровати лежит очень маленькая пушистая девочка. Она не полностью пушистая, но мне сейчас это и неважно. Я подхватываю с круглой кровати маленькое тельце, прижимая к себе.

— Мама… — шепчет малышка. — Ты пришла…

Она закрывает глаза и замирает, а я пугаюсь чуть ли не до обморока, но затем слышу тихое дыхание. Жива. Жива моя маленькая. Теперь нужно её показать медикам и согреть мою Маришку. С этими мыслями я почти бегом устремляюсь в расширяющуюся щель, которую проделывает огромное насекомое, меня ничуть не пугающее, потому что главное — это доченька.

Маришка очень маленькая, но при этом не позволяет никому взять её в руки. Никому, кроме меня и Серёжи. Вспомнив о том, что мне бутылочку детскую приготовили, держа малышку на руках, я даю ей соску, с которой малышка очень быстро справляется, а не сумевший осмотреть Маришу местный доктор только разводит руками, поэтому мы спешим домой. В каюту не уходим, находясь в рубке корабля. Дома лекари наши есть, Яга опять же, она разберётся. При этом разговариваю я с Маришей только через оберег, иногда даже не видя, говорит ли она. Надо будет Ягу спросить, что это значит.

Выпив около половины бутылочки, Маришка вдруг начинает меняться. Она меняется прямо у меня в руках, что вызывает удивлённый возглас Серёжи, отвлёкший Аф'и'лара от командования кораблём. Местный самый главный начальник подходит ко мне, но останавливается на расстоянии, наблюдая за тем, как становится другим тело малышки. Сначала исчезает шерсть, показывая, что с полом хотя бы мы не ошиблись. Я заворачиваю маленькую в поданный мне отрез ткани, поэтому могу только наблюдать за лицом, а оно становится похожим на наши с Серёжей, при этом мои ощущения говорят, что так правильно.

— Это Хатуль, — сообщает мне Аф'и'лар, явно опасаясь малышку. — Их раса была полностью уничтожена около тысячи лет назад, потому что представляла из себя страшное оружие.

— Что вы имеете в виду? — интересуется Серёжа, а я просто улыбаюсь маленькой и глажу её по голове между ушками, что очень нравится Маришке. Рядом сидит улыбчивая Алёнка, подсказывая мне, как правильно обходиться с малышкой.

— Хатуль — смертельно опасные существа, — вздыхает Аф'и'лар. — Они попадают на планету в таком вот виде, приобретают черты живущих там, а потом вырастают и начинают убивать.

— Серёжа, — говорю я ласковым тоном, всё уже поняв, — вспомни, Афаил не могут принять чужого ребёнка даже своей расы. Что будет, если такую лапочку не любить? Представь, некая кукушка…

— Я понял, — кивает мне любимый, начиная объяснять Аф'и'лару то, что поняли и мы уже. — Если представить, что некая раса не способна воспитать своих детей по той или иной причине, подкладывая их другим разумным, тогда получается, что это не нападение, а…

— А спасение, только вот мы не способны принять чужое дитя… — всё понимает адмирал. — Целая раса уничтожена из-за непонимания…

Несмотря на то, что с тех пор прошло много лет, Аф'и'лар искренне переживает это, я вижу. Но при этом он принимает мою догадку как истину в последней инстанции. Интересно, почему так? Непонятно. При этом Маришка продолжает есть, полностью сосредоточившись на этом процессе. Кажется, даже ушки её при этом становятся меньше.

— Она адаптант, — объясняет мне сестрёнка. — Это значит, что скоро её будет не отличить от наших детей. При этом она полностью адаптируется к нормальной физиологии, а так как ей едва-едва годик…

Я понимаю, что хочет мне сказать Алёна. Бал и школа подождут пару циклов, потому что без меня на первых порах Маришка не сможет. Значит, это решилось и незачем думать лишний раз. Нужно теперь понять, как сделать так, чтобы Маришка приняла кого-то ещё, а не только меня и Серёжу. В конце концов, я сама ещё ребёнок, у меня школа впереди… надо будет спросить мамочку, потому что она всё-всё знает! Ну а пока мы на всех парах идём домой.

Но тут к Аф'и'лару подходит другой разумный, отличающийся для меня только цветом глаз. У него они ярко-синие, и это, судя по всему, что-то означает. Так вот, этот новый представитель расы что-то показывает адмиралу, явно задав вопрос, на что Аф'и'лар кивает, обращаясь затем к нам.

— Наши инженеры, — произносит он, — обнаружили кристалл с записью, желаете ли вы, чтобы мы включили её или…

— Включайте, — улыбается Серёжа, обняв меня покрепче.

Происходит какая-то непонятная мне суета, а затем прямо передо мной появляется изображение большого кота. Почему-то у меня ощущение того, что он с грустью смотрит на нас, но ещё и с надеждой в глазах.

— Разумные! — произносит он, но его явно не понимает никто, кроме нас, поэтому Серёжа начинает вполголоса переводить. — Вас приветствует раса Рибар! Тяжёлая болезнь, сводящая с ума взрослых особей, поразила наше сообщество, потому мы разослали в разные концы Галактики наших детей. Они находятся в глубокой заморозке и сохранятся тысячи лет. Молю вас, разумные, позаботьтесь о них!

Он говорит об особенностях расы, действительно оказавшейся адаптантами, а я вижу удивление и какую-то растерянность на лице Аф'и'лара. Он будто не верит своим ушам, но при этом ещё и понимает, о чём говорит большой кот. А вот я не очень, но не расстраиваюсь, ведь у меня в руках спит моя Маришка. Единственное, что я осознаю, — раса другая, но мне всё равно, ведь в моих руках спит волшебное чудо. Опасна ли была её раса, неопасна, для меня это не играет никакой роли, потому что моя Маришка — чудо, и горе тому, кто в этом усомнится.

— Рибар — это легенда, — качает головой Аф'и'лар. — Можно сказать, сказка, поэтому о них ничего не известно. Раса загадочно исчезла несколько тысяч лет назад, а на смену им пришли Хатули. Значит, вот в чём причина была…

Алёнка объясняет мне, что раса моего котёнка переродилась, потом была уничтожена, и поэтому таких, как она, больше нет. Единственная в своем роде у нас Маришка. Ну а всё остальное мы дома выясним — уже входим в порт, а там нас Кощей заберёт, потому что ждёт. Сестрёнка рассказывает, как с ней было сложно, особенно поначалу, а я глажу своё спящее чудо.

Кажется мне, что-то отзывается в памяти на эту информацию, но задумываться опять некогда, потому что нужно прощаться и идти туда, откуда меня Кощей заберёт. Если я хорошо знаю свою маму, то все уже ждут, включая Ягу и лекарей. А мамочку я хорошо знаю, поэтому и тороплюсь.

— Спасибо вам, разумные! — кланяюсь я всем, кто помог нам.

— Спасибо тебе, Великая Мать, — кланяются в ответ все присутствующие, немало меня этим смутив, но тут малышка начинает ворчать сквозь сон, так что нужно поторопиться.

Меня провожают прямо до точки встречи, при этом я обнаруживаю вокруг несметное просто количество разумных, смотрящих на меня так, как я на мамочку смотрю. Наверное, их можно понять, потому что я, получается, как и мама, ожившая легенда для них. Но всё равно смутительно мне такое внимание.

Маришка становится просто обычной малышкой. Яга её проверяет и говорит, что от нас она ничем не отличается, а ещё ей полгода. Лекари улыбаются, и мама тоже, поэтому я не беспокоюсь. Мы уже дома с Маришкой, и говорить она пока не умеет. Но ведь говорила же, а как так? С этим вопросом я к сестрёнке иду, она у нас по котятам главная, несмотря на то, что ушки и хвостик у Маришки уже пропали. Она к маме и папе полностью адаптировалась, изменившись, но не потому, что так хотела, а особенность расы. Так тот дядя с экрана сказал. Это она потому изменилась, чтобы её было проще принять разным расам, он же не знал, что для нас не важно, как ребёнок выглядит.

Теперь с помощью мамочки и сестрёнок мы все заботимся о Маришке. Несмотря на произошедшее, она мне скорей сестрёнка, чем дочка, при этом совсем против маминых рук не возражает. Она к нам ко всем охотно на руки идёт, но больше всего ко мне и к маме. Будет дочкой или сестрёнкой, узнаем, когда подрастёт, а у нас с Серёжей и бал, и школа на цикл как минимум отложились.

Связь между нами с Маришей духовная осталась, но ещё сформировалась с мамой, поэтому и неизвестно, что будет. Яга говорит, что такого никогда не видела, ну а мы не задумываемся.

— Мама, — обращаюсь я к самому важному человеку в моей жизни, — а почему мне иногда кажется, будто что-то откликается во мне на то, что с Маришей происходит?

— Это память твоя пригашенная о себе знать даёт, — улыбается мама.

Оказывается, я прошла длинный путь, но вернулась к мамочке. Наверняка очень непростой путь, раз пришлось именно возвращаться. А чтобы память прошлого не мешала мне быть ребёнком, нам с Серёжей её пригасили. Только она у меня сильнее пригасилась будто сама собой, хотя я знаю, когда такое бывает — если воспоминания не очень, поэтому я и не возражаю. Мало ли, что там в той памяти… Мариша растёт, а нас мама ещё танцевать учит. У нас впереди четыре месяца до следующего бала, поэтому можно и не спешить никуда. А прямо сейчас малышку осматривают лекари.

— Вполне обычный ребёнок, — заключает тётя Варя. — Правда, дар колдовской, а не ведовской, но это не сюрприз.

— Да, — кивает мамочка. — У нас такое уже было. А в остальном?

— А в остальном — никаких различий, — отвечает на этот раз дядя Серёжа.

— А что это значит? — интересуюсь я.

И тут выясняется, что Маришка совсем-совсем от нас ничем не отличается и развивается, как положено ребёнку, и работа мозга у неё «по возрасту», то есть ничего она помнить не будет. Значит, сможет с мамой оставаться, без нас с Серёжей. По-моему, это очень хорошая новость, потому что с сестрёнкой Алёной всё было совсем иначе и очень непросто. Хорошо, что у нас получилась «облегчённая версия», как папа говорит.

Лекарей за стол со всеми усаживают, потому что они всё равно тут живут и члены нашей большой семьи. Они, кстати, так же, как и мама с папой, не стареют, но это не моего ума дело. Там вот, усаживаемся мы все обедать, а тут к папе главный стражник подбегает и что-то тихо на ухо говорит, на что царь — ну, папа у нас царём работает — кивает и отпускает его.

— Нашли, — произносит он, а я удивляюсь, конечно, кого они там нашли?

— Вот и ладно, — кивает мама. — Поедим и сразу же поглядим на девочку.

— О чём это вы? — заинтересовываюсь я.

— Сначала обед, — строго говорит мамочка, и я замолкаю. Она права: сначала поесть нужно, а все разговоры можно и потом, хотя хочется…

С обедом я расправляюсь быстро, но это ничего не решает, потому что, пока мама не поест, ничего не будет. Но сестрёнка, которая без ушек, начинает мне тихо рассказывать о девочке, что помогала мне… Ну той мне, которая была с непригашенной памятью. Я внимательно её слушаю, потому что интересно же, да и не помню я ничего. Тётя Варя говорит, что, может, и лучше так, всё-таки жизнь, что первая, что вторая, у меня были непростыми. Ну а раз она так говорит, то и задумываться не буду.

— Ввела в курс? — интересуется мамочка с улыбкой.

— Да, мама, — кивает Алёнка. — По верхам только, потому как незачем ей вспоминать.

— Это я согласен, — кивает папа. — Нашли девочку, — продолжает он. — Она, судя по всему, полный путь трижды как минимум прошла, хотя этого случаться и не должно, поэтому сейчас проживает свой очередной кошмар.

— Как кошмар? — удивляется мамочка. — Кощей же обещал!

— Судя по всему, сама создала, как Котёнок, помнишь? — напоминает ей он. — Но мы пока забрать её не можем, она не Талита, да ещё и в чём-то себя, похоже, винит.

— То есть только ждать, — вздыхает мама. — Грустно…

— Мама, но мы же можем во сне попробовать… — предлагаю я. — По сродству поискать, если она мне жизнь спасла, то сродство-то всяко образовалось же!

— А и верно… — задумывается она.

Правила в Тридевятом непростые, особенно ведовские. Колдовские тоже, но ведовские — они не только в нашем мире встречаются, но и в переходных бывают, ещё и до Изначальных, скорее всего, добраться могут. Так вот, жизнь девочка спасала не просто какой-то девчонке, а, насколько я понимаю, тогда уже царевне Тридевятого царства, это совсем другой компот, как папа говорит. Раз я царевной была, и она мне не раз жизнь спасла, то стала почти сестрой. Так у мамочки, кстати, Всеслава в сестрёнках появилась. Правила такие, потому что спасший жизнь близким делается.

Значит, мы во сне можем по сродству душ поискать, ну а как дойдёт, то будет у меня ещё сестрёнка, что всем, кажется, нравится. Хотя летописца двора, который генеалогическое древо рисует, мне уже откровенно жалко — в хитросплетениях нашей семьи ещё поди разберись. Но жалко мне летописца несильно, потому что у него работа такая и его на эту работу идти никто не заставлял.

— А тот факт, бабушка, — замечает кто-то с другого края стола, — что она переродилась и давно уже не Несмеяна, ничего не значит, так что найти сможет.

— Ну да, тебе виднее, — кивает мамочка. — Ночью попробуем, а сейчас топаем к Маришке, она уже просыпается.

Мамочка откуда-то это совершенно точно чувствует. Я вскакиваю, утягивая Серёжу за собой, и в этот момент до нас доносится какое-то очень громкое «Вя» малышки. Она, конечно, сейчас во дворце не единственная малышка, но умудряется перекрикивать абсолютно всех. Вот как у неё так получается? Талант, наверное!

Обнаружив эту тетрадку, я сначала даже не понимаю, о чём она и кем написана, но затем, прочитав первый её лист, понимаю, осознаю. Это я написала себе, когда просила не просто притушить память, а наглухо её заблокировать, и Серёжа это моё решение поддержал. Сегодня у нас бал, завтра мы идём в школу, а та я, что писала эти строки, очень хотела начать жизнь с чистого листа. И вот прошлая я у меня теперешней за это решение попросила прощения.

«Я пишу тебе, Машенька, чтобы объяснить…» — строки письма ложатся одна к одной, живописуя прошлое сначала царевны Несмеяны, затем царевны Маши. Обе они прошли путь, похожий на мамин, и даже я отличилась, хотя для Маришки есть только наша мама, а меня она просто любит, как и всех в нашей семье. Яга сумела трансформировать связь мать-дитя в сестринскую, ибо я и сама ребёнок. Год целый прошёл, а кажется мне, что много-много лет.

Я понимаю, почему тогда хотела убрать память полностью. Мы с Серёжей истинные, поэтому память на это никак не влияет, но вот она сама… И об Алёнке я в этой тетрадке написала, но вот привести её пока не удалось, потому что девочка сопротивляется своему миру, будто бастион выстраивая. На её месте и я бы не особо желала в Тридевятое… Она уже дважды сумела погибнуть в переходном мире, лишь бы не дойти, ну я так понимаю. Мама говорит, что когда я подрасту, то смогу позвать, а пока сил у меня недостаточно.

Так вот, о написанном… Хорошо, что я написала себе это письмо. Мне теперь становится намного понятнее, откуда у меня внутренние реакции такие и на Маришку, и на что-то, мне рассказанное. Просто прорывается иногда заглушённая память, и задумываться не надо. Рано или поздно она уймётся, это, кстати, тоже в тетрадке написано.

Я была забыта всеми: и мамочкой, и Кощеем. Была ли в этом только моя вина, и сколько её там было — сие неважно уже, потому что все вместе мы смогли вернуть меня, а это важнее всего. Я понимаю теперь многое из того, что произошло, но вот читать о чём-то и прожить это что-то — вещи разные. Поэтому я довольно спокойно пробегаю глазами рассказ о том, что сделала для меня Алёнка. Читаю и плачу, даже не замечая своих слёз. А вот Серёжа мой замечает, обнимает меня, расспрашивает.

— Понимаешь, она через ад прошла, жуткий просто, непредставимый, но при этом нашла в себе силы поддержать и встать рядом с царевной, — объясняю я ему. — Она дважды спасла мою жизнь, когда я ещё Несмеяной была.

— Значит, погибла во время Испытания… — задумывается Серёжа. — Вполне могла объявиться в одно время с Машей, которой стала Несмеяна. Но тогда…

— Тогда не всё так просто с тем обрядом, — киваю я. — Смотри, что я написала перед тем, как…

Мы вместе читаем написанное, но вот Серёжа не верит, что так развернуть обряд Маша смогла сама. Мы идём в библиотеку дворца, чтобы найти сведения именно о том обряде, но неожиданно обнаруживаем совсем другую историю. Схвативший том, стоявший рядом с нужным, Серёжа открывает его на случайной странице и замирает.

— Смотри… — говорит он мне, показывая на страницу.

Лишь взглянув, я всё понимаю. Ухватив любимого за руку, вместо того чтобы прихорашиваться к балу, я устремляюсь к маме. Ей это очень нужно узнать, но и кроме того — не зря Макошь руку Серёжину направила. Значит, дело не только в добровольной жертве, но и сюрпризы возможны. Может ли так быть, что Алёнка идёт не одна? Чтобы со своим истинным — такое не раз было, а вдруг…

Я даже не успеваю сформулировать свою мысль, почти врезаясь в маму, когда он ловит нас обоих, сразу же обняв. Чувствуя её ласку и тепло, я замираю на мгновение, совершенно не в состоянии ничего сказать, но мамочка позволяет мне отдышаться, а Серёжа, каким-то чудом утащивший здоровенный том, показывает ей ту самую страницу.

— Это явно вмешательство Макоши, — говорю я мамочке. — Только мотив я не могу понять.

— Значит, не всё так просто, — вздыхает она. — Но мы постараемся разузнать.

— Спасибо, мамочка, — улыбаюсь я ей. — Тогда мы одеваться?

— Да, пора б уже, — кивает она нам.

Я понимаю всё: и тетрадка эта, не ко времени обнаруженная, и найденная глава о добровольной жертве, и моё теперешнее понимание, что именно для меня Алёнка сделала, — везде рука Макоши. Значит, всё не просто так, и надо быть готовыми к сюрпризам. Кстати, в царской семье очень много Машек и Алёнок, а вот почему так — не очень понятно. Папа говорит, «так исторически сложилось», а мама предлагает подумать.

— Интересно, почему так много Машек и Алёнок у нас в семье… — бормочу я, пока залезаю в бальное платье.

— У нас ещё Милалик множество, — улыбается Серёжа, приводя себя в порядок. — Видимо, по той же причине.

— Ой… — отвечаю я ему. Действительно же, дети называют своих в честь родителей, вот и получается так…

— Вот тебе и «ой», — задумчиво произносит он. — Ты готова?

— Ну, почти, — слегка кривлю я душой, а Серёжа улыбается и одним движением делает так, что платье взлетает в воздух, вмиг на меня надевшись. — Это как так? — удивляюсь я.

— Швея же об обереге говорила, — напоминает он мне. — Вот я его и задействовал.

Я краснею, потому что стыдно же не вспомнить то, о чём нам рассказывали и даже трижды повторили, но просто событий столько происходит, что я половину забываю. На самом деле хорошо, что о прошлом я не помню, а только прочитать могу — оно меня не давит, не заставляет плакать, не тревожит. Это, по-моему, очень здорово… Эх, напляшусь я сегодня!

— Дети! Дети! — зовёт нас мамочка. — Ну-ка, по каретам!

Маришка с маминых рук тянется ко мне. Очень ей нравится, когда именно я её на руки беру, ну оно и понятно, на самом деле. Она у нас сноходец, но не сейчас, а станет им лет через десять, когда подрастёт. Вот тогда мамочка и будет её учить, а пока у неё счастливое детство. Даже и не верится, что совсем недавно, хотя будто тысячу лет назад, она умирала в разбитом космическом корабле от удушья.

А вот почему в Академии к мамочке так относятся, я понимаю. Мне совсем недавно показали историю. Мальчик этого народа внезапно остался без родных, я так и не поняла, почему. Его пытались взять к себе люди этого народа, даже наперекор своему строению и возможностям, но он чуть не погиб. А затем пришла мамочка, и как-то внезапно она стала его мамой. При этом я видела же, что они старались, вот только не выходило у них ничего…

Ой, бал!

Пролетевший бал я, кажется, и не запомнила. Всё было таким волшебно-сверкающим, выбив полностью мысли из головы, что в себя я прихожу даже не вечером, а на следующий день в школе. Выныриваю из своих мыслей, когда карета уже останавливается у самого порога, и понимаю: правильно я память загасила, кто знает, какие бы ассоциации были…

— Ну что, пришла в себя? — улыбается мне Серёжа.

— Пришла, — вздыхаю я. — Ну что, учиться?

— Пошли уж, — подаёт он мне руку, выходя из кареты. — Сегодня у нас Кикимора, кстати.

— С ходу? — удивляюсь я, следуя за ним.

С Кикиморой Александровной много разных историй связано. Точнее, связаны они с её практическим уроком. Раньше он был третьим или четвёртым, а вот недавно решила Яга первым его поставить. Саму же Кикимору не спрашивали, как я понимаю. Мотив этой истории довольно прост — пробудить дары, чтобы не менять программу обучения, когда уроки уже начались, так что всё правильно.

Ну а раз у нас сегодня Кикимора, то нужно на уроке традиционное действо сотворить. Традиционное для нашей семьи, конечно, а не вообще. Хотя кто знает… Несмотря на запись в той самой тетрадке о том, что резонанс у нас с Серёжей уже был, хочется ещё разок, и Кикимора наверняка это понимает. Интересно, как она выкручиваться будет?

Пока что мы поднимаемся по широкой лестнице на третий этаж. На первом у нас столовая и бальный зал, а на втором малыши. Подготовительные классы и те, кто пока не могут обходиться без родителей, сюда ходят, чтобы выучиться читать и писать. Ещё бывают те, кто приходит в наш мир неграмотными… Я, правда, таких не знаю, но всё может случиться. Папа говорит, что на свете возможно абсолютно всё.

История у меня получилась запутанная, и приключений в ней оказалось множество, но я не расстраиваюсь оттого, что забыла большую часть. Мама говорит, незачем плохое помнить, и тётя Лада то же самое говорит, а они точно лучше знают, как правильно.

Вот с такими мыслями я и захожу в наш класс. Несмотря на то, что я здесь впервые, но всех уже знаю — мы на балу познакомились, поэтому я радостно здороваюсь с девочками, ну и Серёжа тоже, потому что как же без него? Вот здороваемся мы, мнениями обмениваемся, а я чувствую, что сегодняшний день важен очень. Предчувствие, можно сказать.

Несмотря на пригашенную память, что-то я помню, что-то в тетрадке прочитала, но вот если картины памяти мутные, как в тумане, то прочитанное… И о резонансе в тетрадке написано. Мы с Серёжей истинно любящие, что значит — душами сплетены. А резонанс — это единение нас с Матерью-природой, при этом мы делимся с ней частичкой себя, а она с нами… чем получится. Непредсказуемо это. Однако слишком долго мне задумываться не дают, ибо звенит звонок.

— Здравствуйте, меня зовут Кикиморой Александровной, — представляется хорошо известная нам с Серёжей учительница. — Сегодня у нас с вами практическое занятие. Сначала мы посмотрим на Единение истинно любящих, а затем они отправятся домой, а мы будем пытаться почувствовать Мать-природу.

— А почему они домой отправятся? — интересуется Таисия. Она дочка боярыни Змеевой, здесь родилась, значит. Ну и маму её не зря Змеевой кличут, но об этом как-нибудь в другой раз.

— А вот увидишь, — совсем по-девчоночьи хихикает Кикимора Александровна. — Ради такого случая нас всех Яга отвезёт, а на обратном пути для тех, кто в Тридевятом впервые, мы к небу поднимемся.

Пара мальчиков удивляются, но это и понятно — они книжку не до конца прочитали, поэтому у них сюрприз будет. Мир наш Русью зовётся, но от других миров отличается сильно — небо у нас твёрдое, звёздочки на нём, как ягодки, растут, а Луна сменяет Солнце, как заведено. А ещё времена года по секторам разделены, и из сектора в сектор только через врата пройти можно. Ну, или проехать, поэтому ковры-самолёты чаще всего только в пределах сектора летают, но этого и хватает. Значит, будет им сюрприз, а нас после резонанса сразу же домой, что правильно.

Разумеется, все знают, что мы задумали. Яга говорит: раз бороться с этим бессмысленно, то надо организовать и возглавить. Вот она и выделила ступу, чтобы посмотреть на нас, а я… Я чувствую, что всё правильно происходит, как оно быть должно… Поэтому, рассказав об этом кивнувшему любимому, направляюсь в сторону ступы. Ну, вниз сначала — на школьный двор, а там и транспорт Яги, выглядящий небольшим, но оказывающийся огромным.

— Маша, — останавливает она меня, — ты что-то чувствуешь?

— Да, — киваю я. — Даже непонятно, с чего вдруг столько внимания.

— Значит, что-то важное случиться должно, — вздыхает она. — Мы постараемся выяснить.

Я благодарю её и лезу в ступу, чтобы усесться на скамеечку внутри. Ну и Серёжа мой подле меня устраивается. Мы сейчас в лес летим, раз показательное выступление меня с Серёжей будет. Других вариантов нет, потому как варианты разные бывают, а столицу заново строить никому не надо. Значит, в Чернолесье, где волшебный дуб стоит, молодильные яблоки рождающий. Вот такой у нас в сказке дуб…

Что-то я всё чаще в размышлениях утопаю. Не к добру это, хотя и понятно. Не зря же я мыслями к Алёнке возвращаюсь. Значит, действительно с ней может что-то очень важное связано быть. Интересно, что именно? И отчего Макошь вот прямо так вмешивается? Ведь не было такого раньше никогда, тогда почему? Непонятно… И мамочка говорит, что такой активности точно на её памяти не было, а живёт она очень долго.

Ступа ощутимо снижается, что значит — скоро наше с Серёжей выступление. Интересно, как… Может ли у Макоши быть личный интерес? Она, конечно, великая сила, но она ещё и женщина, а мы в сказке живём, так что всё может быть на этом свете. Вот только у меня знаний не хватает и, кажется, фантазии…

— Пожалте, царевна с царевичем, — приглашает на выход Яга. — А мы на вас со стороны посмотрим.

Ну понятно, почему она так, мало ли что. Выходим мы с Серёжей, а меня к берёзе тянет так, что я уже и не соображаю ничего, как на поводке прямо тянет. Вот будто во сне и подхожу я к дереву, обнимаю его крепко-крепко, а Серёженька меня, но обращаюсь я при этом именно к Макоши, потому что задумалась сильно. Похоже, правильно я делаю, потому что вдруг вместе с Серёжей оказываюсь в пещере необычной, будто драгоценными каменьями выложенной, — сверкает всё.

— Ты правильно догадалась, Маша, бывшая Несмеяной, — слышу я голос сзади, а развернувшись, вижу женщину в простом наряде, да только глаза её синие буквально ловят мой взор, лишая возможности двигаться.

— Ты Макошь? — интересуюсь я.

— Да, девочка, — вздыхает она. — Очень мне важно, чтобы та, кого ты Алёной зовешь, дошла. Я уже всё пробовала, но гибнет она раз за разом, потому одно мне остаётся — тебя просить позвать её.

И тут я понимаю: богиня говорит об Алёне, как о своём ребёнке. Может ли такое быть, нет ли, неведомо мне сие, но если это так…

— А как позвать? — спрашиваю я.

Она не только объясняет мне, как позвать, но ещё и показывает картины того, что случилось и с Несмеяной, да и с Машей, рассказывает, почему моя жизнь была такой и что меня ждёт ещё… Мои приключения не закончены, но пока я маленькая, их не будет, вот как вырасту… Маришка действительно была испытанием, всем нам испытанием. И теперь Макошь просит, а разве ж можно отказать Судьбе?

Надо же, история какая странная… Задумка наша показать школьникам резонанс обратилась в новости странные. Получается, не заканчивается история царевны Несмеяны, а там и Машки, не заканчивается. Доченька в школу ходит с истинным своим, всё ладно у неё, и кажется мне, память полностью спряталась — дитё дитём, вот только весть, через неё нам переданная, никак мне покоя не даёт, ибо тайна великая, выходит, с этой Алёной связана. Интересно, как здесь Макошь завязана-то?

Пребывая в думах, желаю уже вызвать Ягу, чтобы с ней поразмыслить о том, что нам уготовано, но она как чувствует — уже входит в мой кабинет. Она, скорее всего, о том же думает, так что неудивительно. Насколько я знаю, раньше такого прямого и активного вмешательства Макоши не наблюдалось никогда, даже когда всё на ниточке висело, так что вопросы есть, конечно. Ну и доченька говорит, что общалась, причём у неё ощущение именно тревожащейся матери возникло… Размножаются ли богини?

— Доброго дня, Яга, — улыбаюсь я ей. — Как ты думаешь, богини размножаются?

— Ещё как, — хихикает нечисть легендарная. — Потому предлагаю к Кощею отправиться, да попробовать поговорить, раз уж она так открыто действовать начала.

— А бывало так уже? — интересуюсь я.

— Бывало, Милалика, бывало, — тяжело вздыхает Яга. — И тут или что-то нежданное ждёт нас, али доброе… Но враз того не скажешь.

— Му-у-уж! — зову я Серёжу. — Выезд давай!

— Давно готово всё, душа моя, — отвечает он мне.

Умный он у меня, царь ведь. Увидел Ягу, значит, и сам всё понял, чего тут не понять… Машенька нам с ним всё подробно рассказала, ну и о том, что непроста Алёнка, раз о ней лично богиня печётся. Так-то боги обычно в наши дела не лезут, ибо сказка у нас тут волшебная, но вот в этот раз, видно, непросто всё. Вот и надобно мне узнать, чего ждать. Если с Маришкой всё понятно — из тех, кто её увидеть мог, только мы примем, то с Алёнкой непросто, получается…

Так что упаковываемся мы в карету, чтобы ехать к Кощею. Несмотря на то, что мы правители этих земель, но к бессмертному нашему именно ездим. Во-первых, из уважения, во-вторых, всё равно придётся, потому что у него инструменты в замке, так что нет смысла его сюда дёргать, да и звону от него… Кощей очень любит в гости в доспехах ходить, а они звенят, значит.

— Горыныч челобитную подал, — сообщает мне муж, отчего Яга аж давится смехом. — Надо будет, кстати, писарей пересчитать, как бы не съел кого.

— Ну, может, попросил… — предлагаю я вариант. — Кто у нас из богатырей писать умеет?

— Да, почитай, все, — хмыкает он. — Они-то мимо школы не просквозили. Так что да, мог.

— И чего хочет? — интересуюсь я.

— Конкурентом к Емельке, — Серёжа старается не смеяться. — Люд возить, ибо скучно ему.

— Подумаем, — улыбаюсь я. — Надо ему аудиенцию назначить прямо после очередного Дня Богатыря.

— Коварно, — соглашается со мной Яга. — Дети-то как?

— Лучше всех, — отвечаю я ей. — Машу память отпустила, будто предназначенное выполнила. Так что всяко с Алёнкой непросто. Ты не помнишь, когда в прошлый раз богиня прямо так вмешивалась?

— Ну почему вдруг не помню… — задумчиво отвечает мне Яга. — Было это во времена стародавние, когда ещё прадед царя Гороха правил Тридевятым. И вот пришёл к нам юноша путём заморским…

Легендарная наша рассказывать умеет, да так, будто песню поёт, ну а я для себя её рассказ коротко резюмирую. Пришёл в Тридевятое подросток, заметил, что законы нарушаются, да не людские, а другие какие-то, так и устроил нарушителям а-та-та. Вот его и обороняла богиня наша, причём очень внимательно. Но это не наш случай, если только задача Алёнкина не состояла в наблюдении за Тридевятым. Вот тогда она могла и наводчицей для Судьбы поработать. Впрочем, это из области совсем уже сказочной, потому вряд ли правда. Сейчас до Кощея по кольцам допрыгаем и всё выясним. Очень мне нужно хоть примерно вызнать, что вообще происходит. Ну а раз Смерть вызвать можно, то почему Судьбу нет? Вот то-то и оно.

— Девочка лагерницей была, помнишь? — интересуется у меня Серёжа.

— Помню, — киваю я ему, задумавшись. — Ты считаешь, она там ребёнком оказалась? Но тогда…

— Тогда это может быть и детский лагерь, — вздыхает он. — Или изначально, или потом, но судьба у неё вряд ли простая. Вот и подумай, с чего вдруг Макошь впрягстись может?

— Да понятно всё, — вздыхаю я. — А если девочка стала ей роднёй или же изначально была, сделав свой выбор, как ангел Маруськин… Сказка же у нас, потому и ситуации необычные возможны.

— Тридевятое создано совсем по другому закону, потому Сварог, муж её, здесь и не властен, — замечает Яга. — Но если вспомнить, что он и справедливостью заведовал…

Вот это для меня откровение, ибо не поклоняемся мы богам, отчего и разбираемся в них слабо. Но карета уже останавливается у самого порога Кощеева замка, аккурат напротив играющих в волейбол скелетов. Знать, скучно Кощею, вот и развлекается, как умеет. Остальные кареты также останавливаются, но стража сидит в них смирно, знает: в замке бессмертного нашего ничего царской семье не угрожает.

Значит, можно вылезать, дабы с Кощеем, нас ждущим, кстати, потому что Серёжа очень предусмотрительный, пообщаться, а там и к Макоши воззвать. И там, глядишь, узнаем мы, чего это она так суетится. Хотя, мнится мне, Машенька ни разу не ошиблась, хоть и странно это — как же Макошь допустила, чтобы её дитя-то… А дети у богини быть должны, муж у неё есть, сами они боги, чего б и детишкам не быть? Если я правильно верования старинные помню, то принято было у славян размножаться, а боги-то чем хуже?

Но история загадочная, конечно. Прав был Дед Мороз будто вечность назад, действительно, большая тайна царства нашего оказалась. И дело даже не в том, что Машу все забыли, а в том, что ставшая мне дочерью бывшая сестрёнка очень необычной историей похвастаться смогла. Если меня просто убили и всё, то она же царству десяток лет подарила, и все эти годы немцы всякие, коими любого иностранца у нас кличут, не могли в полную силу зло вытворять. А теперь-то и подавно, да и не допустим мы такого. И даже убивать меня бессмысленно — всех не убьют, а оставшиеся отомстят страшно. Это ещё не учитывая, что нас с Серёжей в принципе не убьёшь. За мёртвым Смерть приходит, а нам она сказала, чтобы даже и не надеялись.

Вот оно как, получается… Не всё так просто было в Тридевятом, и история Несмеяны, Машенькой ставшей, не так проста. Алёнка, конечно, расскажет. Наверное, всему царству и расскажет, чего именно мы избежали. Именно из-за таких героических девочек и мальчиков мы избежали намного более страшных последствий, чем мне представлялось тогда, много лет назад, когда вернулась царевна Милалика.

Хорошая новость в том, что Алёнкина история, пожалуй, позволит поставить точку на делах прошлых и жить только будущим. В царство наше чужим хода нет, кроме тех случаев, когда меня друзья просят… Кстати… К нам же дети приходят, над мирами промежуточными Кощей властен, но в Изначальных-то на них воздействовать можно, запрограммировать или ещё что… Как так вышло, что у нас за многие годы не случилось попытки диверсии изнутри? Этот вопрос я переадресую мужу.

— Вот как ты школу умудрилась закончить? — ехидно интересуется у меня Серёжа.

— А что такое? — удивляюсь я.

— В Тридевятое можно прийти только добровольно, — напоминает он мне. — А через зеркало Кощея — ещё и с чистыми помыслами. Не субъективно, а объективно чистыми, понимаешь?

— Ой, — реагирую я просто по-девичьи, потому что действительно «ой». Нечисть наша легендарная отличается мозгами, поэтому я спешу перевести тему. — Ладно, а что там за намёки насчёт Алёнки?

— Дойдёт до нужного места — узнаем, — меланхолично отвечает уже ничему не удивляющийся муж.

— Учитывая, что Изначальных миров много, то разброс версий огромен, — вздыхаю я. — Действительно, подождём, потом разгребём, и… хм… Что у нас нового?

— Учитывая, что нынче декабрь подступает, — в задумчивости намекает мне Серёжа, — то предлагается собрать всю толпу и поселиться недельки на две в зимней резиденции. Или даже на три…

— А ещё можно школярам каникулы там же устроить, — киваю я. — Всё лучше, чем дела всякие. Согласна!

Ну пока обдумаем да спланируем, дела царские точно не ждут. Вот и поглядим, что у нас в царстве происходит, не завелись ли умники какие, а то дураков хватает, конечно. Машенька с Серёжей своим в школе учатся, и память её о себе напоминать перестала. Малыш, у Аф'и'лара взятый, уже адаптировался к Тридевятому, тут и Яга помогла. Маришка растёт потихоньку и никуда не торопится, вот только с ней, возможно, тоже тайна какая связана, ну на то и сказка. Чего я, спрашивается, всполошилась… Сказка у нас волшебная, и Единые, и Кощей с Ягой бдят, так что думать о плохом царице не след…

Вот новости, что Макошь принесла, заставляют, впрочем, задуматься. До меня только сейчас доходит, что именно она сказала. Прошли мы все её испытания, уверена она в нас, это хорошо. А вот то, что озадачивает… Впрочем, Алёнка вернётся и принесёт ответ на этот вопрос, не зря же её, как маму, зовут. Однажды и мы с Серёжей станем малышами, чтобы пройти весь путь заново… Или не станем, это как выйдет. Помню, как мне тяжело было поначалу…

Так вот, о богах русских, древних… С одной стороны ни капищ, ни религии такой у нас нет, каждый верит в то, что ему нравится, а вот с другой… Народа у нас много, и каждый почти во здравие царской семьи молит. А это значит, что рано или поздно количество может в качество перейти. Впрочем, для нас сие ничто не изменит, как были мы для всех, так и будем.

— Любимая, — отвлекает меня от дум муж мой любимый, в окно глядючи. — Судя по тому, что я вижу, сейчас у нас или справедливости, или ещё чего подобного просить будут.

— Ну пошли тогда, — встаю я со своего места, чтобы в Тронный зал направиться.

Серёжа тоже поднимается вслед за мной, а мне интересно, кого это там принесло за царской справедливостью. Законы у нас справедливые, но дураки не переводятся, отчего всегда есть кому царскую скуку развеять. Вот и сейчас, судя по улыбке Серёжиной, будут именно скуку развеивать, ибо в противном случае он серьёзен, а сейчас нет. Учитывая, что муж мой всегда в курсе слухов разных, то, скорей всего, он ведает, кто к нам зашёл. Ну вот и я теперь тоже послушаю.

— Сейчас услышишь, — улыбка мужа какой-то предвкушающей становится.

— Заинтриговал, — признаюсь я, усаживаясь на трон подле него.

Хмыкнув, он кому-то кивает, после чего двери Тронного зала раскрываются, впуская шарик. Ну это мне сначала кажется, что шарик, а затем я понимаю: очень толстый мужчина в одежде традиционной нас посетил. То есть уже безмозглый, ибо традиционная одежда очень уж жаркая и не ходит в ней никто. Ну, посмотрим, что сказать хочет.

— Царь-батюшка! — кричит это существо, разумом обиженное. — Оборони! Спаси кровиночку!

Не поняла. Украсть ребёнка у нас невозможно по чисто техническим причинам — выводы мы делать умеем. Совершеннолетние имеют все права взрослых, что бы те по этому поводу ни думали. Спрашивается вопрос, как говорил один прапорщик в почти забытой уже жизни, что бы это значило?

— Кровиночку, говоришь, спасти, — задумчиво произносит Серёжа, а потом ко мне обращается. — Вот, любимая, погляди на идиота, как-то школу профилонившего.

— В смысле? — удивляюсь я, наблюдая за тем, как вяжут уже бывшего, судя по одежде, боярина.

— Дочь его, — объясняет мне муж, — истинного обрела, а этот вот, неумный, разлучить их пытался, ну а когда не вышло, задумал нас с тобой обмануть.

— Нет никаких истинных! — кричит скорбный умом посетитель. — Это всё выдумки!

— М-да, — вздыхаю я. — Дураки не переводятся.

— Ага, — кивает мне владыка этих земель.

Да уж, это действительно нарочно не придумаешь. Но судьба толстяка мне ясна — накормят яблоком молодильным да на воспитание отдадут. И его, и супругу, если она его идеи поддерживает. И будет у него второй шанс вместо плетей, ибо у нас только детей бить нельзя, взрослых иногда нужно, для стимуляции того органа, коим они думают. Вот раньше я бы, конечно, распорядилась, но это палача от отдыха отвлекать, в отпуске он у нас нынче. Так что боярин бывший, законов мира по какой-то загадочной причине не знающий, станет маленьким…

— Надо бы провести тестирование всех, — задумчиво произношу я. — Всех взрослых. И не так скучно будет…

— Всех тех, кто при тебе в школе не учился, — замечает Серёжа, а я киваю — логично, о тех, кто учился, записи есть.

Вот и нашли мы себе, получается, развлечение на пару месяцев. Всё не так скучно будет, а там ещё что-нибудь да произойдёт, так что развеемся. А то с тех пор, как заговорщики в последний раз закончились на уровне разговоров, так и скучновато стало, разве что дети дают повеселиться время от времени. Да, помню этот «заговор»… Соседка подслушала, другим рассказала, и пришлось страже с трудом незадачливых заговорщиков отбивать.

— Отвлекись, родная, — зовёт меня Серёжа. — Сестра твоя мчится, сейчас скука закончится.

И действительно, я вижу через окно тронного зала карету Велеславы. Учитывая, чем она занимается, у нас какие-то, скорей всего, сюрпризы вылупились. Возможно, это начало новой истории, а возможно, и конец старой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

От трёх до пяти километров в подобных условиях.

Сленговое название РПГ-7.

РПГ-32, создан по заказу Иордании, только там на вооружении и стоит.

Тандемный кумулятивный боезаряд предназначен для уничтожения тяжелобронированной (в том числе и с динамической защитой) техники противника.

Дословный перевод со второго командного языка.

Автомат Калашникова складной — 1974 года укороченный.

Туристический рюкзак времён СССР.

ВСР-84 «Дубок» (также «Бутан») — трёхцветный военный камуфляж, разработанный для Вооружённых сил СССР в 1984 году.

Более современный камуфляж зовётся «Цифровая флора» (ЕМР).

Вдвое меньше у него дальность.

Автомат специальный модернизированный «Вал».