Анисим Опанасович прожил хорошую жизнь. Долгую.

Родился Анисим в Ворошиловграде. Осенью сорок второго. То есть ещё под оккупацией. Впрочем, под немцами он прожил совсем немного. Не успело ему исполниться и полгода, как немчуру вышибли из города. Ворошиловград пострадал не слишком сильно – боёв в городе что во время немецкого наступления летом сорок второго, что во время освобождения его уже Советской армией ранней весной сорок третьего практически не было. Но всё одно жилось людям трудно, голодно – что в войну, что ещё долго после неё… Однако порода у Анисима оказалась крепкой. Так что к концу седьмого класса он вымахал в здоровенного бугая.

Несмотря на то что плату за обучение отменили как раз в год, когда он окончил семилетку, в старшие классы Анисим не пошёл, а уехал поступать в Елецкий железнодорожный техникум. Так ему посоветовал его двоюродный дядя – единственный вернувшийся с войны из всей мужской родни. Ни отцу, ни родным дядьям Анисима такой удачи не досталось… Мол, парень ты смышлёный, но оценки у тебя по многим предметам не ахти – вот и неча время тратить. Пора нужную профессию получать. Такую, что завсегда и самого прокормит, и семью. А железнодорожник – таковая и есть. Куда стране без железных дорог-то? Ну а коли всё ж таки надумаешь в институт поступать, хотя бы и на заочный, – так после техникума всяко легче будет… Парень подумал-подумал – да и согласился. Тем более что с оценками и правда не очень было. Не со всеми. Например, историю он очень любил и по ней был почти отличником. Да и в математике с физикой был твёрдым хорошистом. Как и в химии. Пение ещё любил. Даже научился на гитаре бренчать. Да-да, те самые три блатных аккорда. И рисование тоже. Отчего и с черчением у него так же было всё в порядке. А вот с литературой, биологией и всякими иными предметами типа астрономии так и не сложилось. Едва тройки вытягивал…

После окончания техникума Анисима распределили домой – на Ворошиловградский паровозостроительный. То есть, вернее, нынче он стал тепловозостроительным. С пятьдесят шестого года на заводе начали собирать харьковские тепловозы ТЭЗ. Но свежеиспечённого выпускника Елецкого железнодорожного техникума распределили на ремонтный участок, на котором в основном ремонтировались именно паровозы. Как относительно новые – «Лебедянки» (серии Л), местного выпуска, так и более старые, довоенные – Фэдэшки («Феликс Дзержинский»), ИСы («Иосиф Сталин»), которых на железных дорогах страны было ещё очень много, а так же брянские «Букашки» (серия Б), «Эрки», как нашего, так и польского, венгерского, чешского и румынского производства, ну и уж совсем старенькие «Овечки» (серии Ов).

В шестидесятом его призвали в армию. Сотрудник военкомата, просмотрев его документы, усмехнулся чему-то и, бросив парню: «Сиди здесь», – куда-то ушёл. Вернулся он через десять минут с каким-то грузным старшиной-сверхсрочником.

– Вот, Никодим Евграфыч – точно по твоему профилю.

Старшина просмотрел его документы, задал несколько вопросов, после чего удовлетворённо кивнул:

– Пойдёт!

Так Анисим и попал служить на базу железнодорожного резерва, расположенную в Шумкове, что в Пермском крае.

Служба началась… с драки. Деды здесь были дико оборзевшие. Ну, так место было такое – подразделения только ремонтные и снабжения, срочников мало, учебка – чисто формальная, потому что располагается здесь же и народу в ней дай бог пару дюжин. Причём доступ в «учебный пункт» имели все призывы – от первого до третьего года службы. Так что на драку Анисим нарвался в первый же вечер… После чего Резо Габриадзе, лидер грузинского землячества, утирая юшку, угрожающе заявил ему:

– Нэ жить тэбе, хахоль! Зарэжэм!

– Я русский, – сплёвывая кровь из разбитой губы, огрызнулся Анисим.

После этого его пытались «научить» ещё три раза. До того момента, как Габриадзе не вылетел из «хлеборезов», а потом и вообще не «зачморился», с утра, спросонья надев обоссанные галифе. И как он потом ни орал и ни убеждал остальных, что это не он… это не его… и вообще… всё это ему никак не помогло. «Пацанские» законы, по которым жили деды, такие: подставился – получай по полной!

От Анисима эти «операции» потребовали немалой сноровки и долгой подготовки, но зато привели к тому, что единая шайка его врагов рассыпалась и остаток первого года службы он дослужил относительно спокойно. А потом недоброжелатели ушли «на дембель», а на базе появились очередные новички. Так что от него отстали окончательно.

В остальном служба оказалась скучноватой. Из кипящей движухи ремонтного участка парень попал в дремотную снулость базы хранения. Хранившиеся на базе паровозы приходилось только осматривать да подновлять консервирующую смазку, в качестве которой использовались пушсало и тавот, которые по большей части приходилось замешивать самим [1]. Зато он узнал, что применяемый для изготовления пушечного сала петролатум хорошо помогает против мелких ранок, а также потёртостей и ожогов. Что было очень в тему, потому что в санчасти базы с медикаментами было очень скудно. Местный фельдшер – ефрейтор Гогохия (к недругам Анисима он не принадлежал и на попытки назвать его грузином кривился и цедил: «Я – абхаз!») – даже мазь Вишневского сам смешивал. Или, как он это гордо называл, – «линимент бальзамический по Вишневскому». Впрочем, ничего особенно сложного в этом не было. Ну, если все компоненты в наличии… Они с ефрейтором даже как-то на спор замутили «дуэль на мешанках». Гогохия нужно было замесить пушсало, а Анисиму этот самый «линимент по Вишневскому». Ничего – справился. Да и чего там справляться-то? Весь состав – дёготь, ксероформ и касторка. Из всего этого Анисим не знал только о втором. Потом в медицинском словаре посмотрел и у соратника по дуэли поспрашивал… Так что получилась боевая ничья, которую они с ефрейтором отметили разбавленным медицинским спиртом из запасов аптеки. После чего ефрейтор угодил на губу. Ну, слабоват он оказался насчёт выпивки. Хотя это было вполне объяснимо: росточку-то в фельдшере было метр с кепкой в прыжке с табуретки, а пить он пытался наравне с Анисимом, которому за размеры приказом по части официально в столовой выдавали по две порции.

К середине службы Анисим наткнулся на странную конструкцию, которая обнаружилась в углу одного из дальних складов.

– А это что такое, Никодим Евграфыч? – поинтересовался он у сверхсрочника, в команде которого прибыл на базу из военкомата. Тот по прибытии сразу взял его под крыло. Понравился ему здоровый, смышлёный, спокойный парень. Так что ежели чего перенести или там с верхнего стеллажа достать – так лучше и не найдёшь. И язык за зубами держать умеет.

– Это-то? Это трактор.

– Трёхколёсный? – удивился Анисим. Старшина усмехнулся.

– И такие тоже были. Ещё до войны в Токмаке, что в Запорожье, выпускали нефтяные трёхколёсные трактора, которые так и назывались – «Запорожец». Только у них заднее колесо одно было, а не как у этого – переднее.

– М-м-м… нефтяные трактора?

– Ну да – аккурат как энтот. У них двигатели на чём хошь горючем работать могут – на нефти, на скипидаре, даже на масляной отработке…

– Чегой-то я о таких тракторах и не слышал никогда.

– Да их у нас и выпустили-то всего несколько сотен. А вот немцы у себя таких много наделали – «Ланц Бульдог», слышал такое название?

– Не-а…

– А фирма в Германии – известная. Говорят, до сих пор такие трактора выпускают… [2] Когда нашу базу разворачивали – ходили слухи, что нам такие трактора тоже на хранение поставят. Они ж совсем неприхотливые. И чинятся в любой деревенской кузне. Но потом передумали.

– Немецкие или вот такие? – Парень кивнул подбородком в сторону ржавого остова.

– Да не – такой вообще только один остался. И, насколько я знаю, его никогда серийно не производили.

Парень окинул его задумчивым взглядом, и в его глазах загорелся авантюрный огонёк.

– Никодим Евграфыч, а можно я его починю?

– Зачем тебе это?

– Ну так интересно же! Тем более отработки у нас достаточно, так что чем заправить – найдём. Ну и ежели что перевезти надо будет – машину не придётся заказывать…

Старшина задумался. С такой стороны он не думал. А что – лишние неучтённые колёса никогда не помешают.

– Ну раз так сильно хочешь – давай. Только никаких новых деталей я тебе не дам. Если что надо – вон кузня, вон депо, сам делай.

И Анисим сделал. Так что через два месяца он уже гонял по базе на пыхтящем чуде технике. Ну как гонял – конструкция способна была разогнаться максимум километров до шести в час. Трусцой быстрее… Но собранную на двух мостах от остатков полуторки и с использованием её же кузова тракторную тележку она таскала исправно. И не только по базе. Кому в посёлке дров привезти надо, кому торфа, кому навоза, кому покос окосить прицепной косилкой – конную этот недотрактор вполне тянул… Конечно, исключительно с разрешения Никодима Евграфыча. Но тот, как правило, разрешал. У них тут не колхоз, чай, с трактористом по-свойски за бутылку не договоришься. А хозяйства у людей в посёлке при базе имелись. И довольно обширные. А куда деваться – тут не город, за десятком яиц или бутылкой молока в магазин не сбегаешь. Даже хлеб частенько самим печь приходится… К тому же Анисим всегда делился людской благодарностью. Нет, деньги давали очень редко, а вот яйца, хлеб, колбаску свиную домашнюю, «пальцем пиханную», дичину народ совал. Ну и самогоночку тоже. Но её Анисим в основном отдавал старшине. Не очень он её уважал. Да и пить в части можно только очень аккуратно. Ежели каждый вечер после подобного «калыма» парень напиваться станет – так эту его побочную работу быстро замполит прикроет. А Анисим этого очень не хотел. База-то в глухом лесу стояла – два года перед глазами только лес, военные и паровозы. А тут в люди выбираться начал. Девок увидел. Да и жрачка теперь куда вкуснее была. Вот он и берёгся, сразу же отдавая самогонку старшине. А то стоит бутылку в казарму принести – ушлый народ сразу же на выпивку раскрутит. И всё – амба приработку…

Осенью Анисим проводил на дембель своего друга – ефрейтора Гогохия. Они обнялись, после чего абхаз снова начал зазывать его к себе домой. В Абхазию. Причём не погостить, а насовсем. Жить.

– Приезжай, брат! Жену тебе найдём! У меня сёстры – такие красавицы…

Если откровенно – Анисим серьёзно задумался над этим вариантом. А чего, место благодатное – море, горы, солнце. Всё растёт – груши, мандарины и всякие диковинные фрукты. Да сухую палку воткни – и та через неделю листики выбросит! Опять же, железная дорога есть. То есть и где работать найдётся… Но пока это были просто мысли. Потому как служить ему ещё и служить. А вот друг ушёл. То есть не будет у них больше ночных посиделок с чаем (и не только), рассказов, жарких споров… Гогохия так же оказался любителем истории, и они много спорили о разных вещах. Например, о покорении русскими Кавказа, Крымской и Русско-турецкой войнах. На них у Гогохия был довольно оригинальный взгляд, очень сильно отличающийся от той истории, которую им преподавали в школе… Но одним этим их беседы не ограничивались. Абхаз любил химию, потому как призвался с первого курса химического факультета Грузинского политехнического института имени Ленина, в который поступил после медучилища, и знал множество различных баек. Например, он рассказал Анисиму, что анилин, на базе которого немцы создали самую мощную в Европе и мире химическую промышленность, был открыт аж три раза подряд. И только лет через десять после первого открытия какой-то немец установил, что три разных химических соединения, принёсших славу своим первооткрывателям, являются одним и тем же веществом [3].

После дембеля друга с дополнительным заработком начались проблемы. Потому что пошла движуха на базе. Занимавшие немалую часть линий отстоя «Овечки» и «Букашки» массово пошли под списание, потому что в связи с активным переходом железных дорог СССР на тепловозную и электровозную тягу на базу резерва начали поступать куда более новые машины. И под них нужно было освободить площадки хранения. Для чего эти самые «Овечки» и «Букашки» требовалось привести в рабочее состояние и перегнать к месту переплавки. А Анисим, единственный из срочников, имел не только профильное железнодорожное образование, но ещё и опыт ремонта. Вследствие чего его припрягли по полной. Ну а когда с ремонтом было почти закончено, выяснилось, что времени на освобождение площадок осталось очень мало. Потому что перегонные бригады уже гонят на базу паровозы. Вследствие чего из военнослужащих базы в пожарном порядке сформировали несколько паровозных бригад, одну из которых и возглавил ставший уже старослужащим Анисим. Так что о прежних временах скучной службы теперь можно было только вспомнить с ностальгией… Зато удалось покататься по региону и многое повидать – Невьянск, Челяба, Свердловск, Нижний Тагил, Верхняя Пышма, Пермь.

А перед одной из последних поездок в Челябинск Никодим Евграфыч попросил его о помощи в личном деле – когда он будет возвращаться после того, как сдаст на переплавку очередной паровоз, то заглянет в посёлок Лесной, который располагался всего в восьми десятках километров от города, в Кунашакском районе, и передаст гостинец его свояку. А также заберёт у него гостинец уже для него самого. Ну, парень и пообещал. Чего ж не помочь хорошему человеку. Тем более и ехать недалеко. Ну, по местным меркам.

Когда крепкий и высокий старший сержант в слегка выцветшей, но аккуратной форме, стукнув пару раз для порядка в калитку, зашёл на чистый, ухоженный двор дома, который ему указали соседи, то его сердце пропустило удар. Потому что в ответ на его: «Здоровы будете, хозяева!» – с грядки поднялась крепкая, стройная деваха с толстой, в руку толщиной, косой и-и-и… буквально пудовыми гирями за пазухой. Утерев пот со лба запястьем измазанной в земле руки, она сверкнула задорной белозубой улыбкой, полыхнула яркими синими очами и ответствовала:

– И тебе здоровьичка, гость дорогой. Зачем пришёл? Кого надобно? Али свататься собрался?

Анисим замер, поражённый в самое сердце. Уж больно девка была хороша. И на лицо, и на фигуру, и бойкая – за словом в карман не лезет… Ну как в такую не влюбиться?

– Я не… я к Гавриле Петровичу, – мгновенно осипшим голосом произнёс он. – От свояка его – Никодима Евграфыча. С гостинцем…

– От дядьки Никодима, значит? Ну, тогда прошу в дом. Тятя только через час появится. Так что отдохни с дороги. Молочка парного испей… – И девка, развернувшись, величаво двинулась в сторону чистого, отскоблённого до белого дерева крыльца, на ходу выпрастывая подол, который подоткнула, чтобы не цеплялся за сорняки и не мешал полоть. А Анисим побрёл за ней будто привязанный, ошалело пялясь на скульптурно вылепленные голые ножки, которые, правда, довольно быстро скрылись под выпущенным подолом.

Вечером, лёжа на сеновале, на котором ему постелили, Анисим понял, что пропал. Запала ему в душу эта девчонка. Её звали Марьяна, и она училась в ветеринарном училище. А отец её также был сверхсрочником. Только служил не на базе железнодорожного резерва, а на окружных военных складах, расположенных поблизости. А ещё он был знатным охотником. Ну так всю войну снайпером отвоевал… Причём побывал и в тех местах, где его батя погиб. Хотя на фронте они не встречались… Анисима он принял хорошо и обстоятельно расспросил. Кто, откуда, какую профессию имеет, что о делах в стране и мире думает? А то ишь как маоисты раздухарились! Да и на перевороты всякие год богатый – в Ираке, в Сирии, в Эквадоре, в Гватемале, в энтом, прости господи, как его… а-а-а – Того, опять же в начале года был. А год-то ещё не кончился!

А когда на следующий день Анисим, получив посылочку для старшины, прощался у калитки с Марьяной, которая вроде как опять полола грядки, а увидев его, подошла проводить гостя, та внезапно прянула поближе и, запунцовев, клюнула его в щёку губами. После чего умчалась в дом. А парень на деревянных ногах отправился на станцию, где его обещались подсадить на проходящий мимо товарняк…

С Марьяной всё сложилось. Не только она поразила его в самое сердце – высокий, статный, крепкий сержант в лихо заломленной пилотке тоже с первого взгляда запал девушке в душу. Так что уже следующей весной они сыграли свадьбу… Хотя за своё счастье побороться пришлось. Потому как Марьяна считалась завидной невестой, поэтому ухажёры у неё в посёлке были. И немало. Поэтому Анисиму пришлось припомнить начало службы и всё время до свадьбы вести, так сказать, диверсионную работу, «выбивая» противников по одному. Нет, до смертоубийства дело, слава богу, не дошло. Просто один из ухажёров вляпался в нехорошую историю с воровством досок с лесопилки… чем он спокойно занимался всё то время, что на ней работал, и никто этого не замечал. А вот сейчас – заметили. Так что от «уголовки» ему удалось открутиться еле-еле. А из посёлка вообще уехать куда подальше… А второй, который служил водителем директора леспромхоза, возвращаясь ночью домой с блядок, с пьяных глаз наехал на валяющуюся на дороге колоду, которая неизвестно как туда попала, и разбил директорскую машину. Ну а кто его заставлял так напиваться за рулём?

Вот так Анисим и оказался после дембеля не в Абхазии, а в посёлке Лесной в восьми десятках километров от Челябинска.

На свадьбу тесть подарил молодой семье граммофон с двумя десятками пластинок из шеллака, которые привёз трофеями из Германии. Правда, все они были на немецком языке, но мелодии на них были славные. После свадьбы местная молодёжь частенько собиралась у них в доме, чтобы потанцевать под эти пластинки. Ну а мать отписала дочери швейную машинку «Зингер» с ножным приводом. Ещё дореволюционную. На тяжеленной чугунной станине. Потому что ей муж подарил более современную, подольскую, намного более лёгкую… «Зингер» купили ещё для прабабушки Марьяны, но её конструкция оказалась абсолютно неубиваемой. Практически любую проблему можно было устранить, просто разобрав её и почистив.

С работой тоже всё устроилось. Тесть позвал к себе, на военные склады.

– Парень ты надёжный, рукастый, свояк мне всё про тебя рассказал. Характеристики опять же хорошие. Комсомолец. Так что ежели я ещё словечко замолвлю – тебя возьмут. А такой работы в наших краях днём с огнём не сыщешь. К тому же и для хозяйства полезно. На складах каждый год много всякого списывается – так что и на обустройство есть что откуда взять…

Ну Анисим и решил не искать добра от добра.

Потихоньку поставили дом, хозяйство – завели коровку, свиней, кур, кроликов. Марьяна оказалась хорошей хозяйкой – всё у неё в руках горело, любое дело спорилось… Анисим же под влиянием тестя пристрастился к охоте. Завёл собак, ружьишко. Да не одно – кроме «тулки» с помощью тестя прикупил для сего дела списанную с военных складов «берданку». Их начали продавать охотникам ещё до революции… Чуть погодя на пару с тестем поставили пасеку. Так что деньги водились. Одного мяса и птицы в заготконтору сдавали, почитай, на тысячу рубликов новыми, притом что ни себя, ни друзей-соседей-сродственников ни разу не обделили. А таковых было много. У Марьяны только родных братьев и сестёр ещё четверо было. И трое из них жили в городе, где, понятное дело, нормального хозяйства не заведёшь. Но всем хватало… Плюс яйца. Плюс шкурки. Плюс мёд. Да и на дикоросах Марьяна с подружками тоже неплохо зарабатывала. Ну и зарплату не на пустоту тратили, а на хозяйство. Так что дом вскоре обзавёлся железной крышей, а возле крыльца встал купленный, опять же с помощью Гаврилы Петровича, почти новый, с хранения, «Газ-69». А там и детки пошли.

Старшая родилась легко. И была спокойной. А вот вторую не уберегли. Что там у неё было – Анисим до конца и не понял… какое-то непрохождение, только Марьяна вернулась из роддома чёрной от горя. И почти два месяца отходила от всего произошедшего. Анисим крутился как белка в колесе, успевая и на службе, и на огороде, и в хлеву, и с кролями, а всё одно, ежели бы не помощь тёщи – не справился бы. Но и так упахался до того, что стал подумывать о том, чтобы продать корову и кроликов. На них больше всего времени уходило… Но потом Марьяна оправилась и снова взяла хозяйство в свои крепкие ручки. И всё пошло по-старому. За исключением того, что на её лбу навсегда поселилась горькая складка.

На очередного ребёнка они решились только через три года. И на этот раз всё прошло нормально. В положенный срок родилась крепенькая девочка, в отличие от сестры оказавшаяся весьма горластенькой.

Весной шестьдесят девятого их подняли «в ружьё». Как выяснилось, советские войска вступили в вооружённый конфликт с китайцами на острове Даманский, который вполне мог перерасти в полноценную войну. Так что сверху поступила команда срочно готовить развёртывание частей и соединений по мобилизационному плану… В напряжении прошли вся весна и большая часть лета. Мобилизация, слава богу, так и не началась, но упахались все по полной. Не говоря уж о том, что на своих складах пришлось перекидать в вагоны вооружения, снаряжения и боеприпасов на несколько эшелонов, в мае сверху спустили распоряжение откомандировать помощь на дальневосточные склады. Анисим из сверхсрочников был самым молодым и здоровым – ему и выпало ехать.

Из командировки Анисим вернулся младшим лейтенантом. И не то чтобы чем-то по своему непосредственному направлению отличился, просто в районе тех складов, к которым прикомандировали его группу, располагались две зоны, с одной из которых ушла на рывок группа рецидивистов. Да не просто ушла, а напала на караул и завладела оружием. А потом подошла к периметру складов и расстреляла из захваченного автомата патруль, прихватив на этом ещё парочку автоматов. Вот когда формировали поисковую группу – он и вызвался помочь. Охотник же, чай… хоть и местность не знает – но на подхвате всяко лучше кого другого будет. По лесу ведь ходить – не то что по улице, даже и деревенской: не так ногу поставишь, и всё – вывих! А это, считай, – конец поиску. Ну куда по тайге с травмированным?

Зэков они нагнали. И захватили. Не всех. Двоих пришлось кончить на месте. Потому что они начали поливать солдат и Анисима с местным проводником из двух стволов. Ну и сам парень без «подарка» от сволочей не остался. Прилетело в ногу. Хорошо ещё что в мякоть. Так что к моменту отъезда домой он уже вполне передвигался на своих двоих… И вот когда он в госпитале отлёживался – ему и прилетели младлейские звёзды на погоны. Потому что в госпитале внезапно появился командующий Дальневосточным военным округом генерал-полковник Толубко. Вообще-то он прибыл навестить бойцов, раненных на острове Даманский, но зашёл и в их палату. А когда узнал, что Анисим – его земляк, то есть тоже с советской Украины, расчувствовался и одарил парня офицерским званием. Мол – молодец! Не какая-то там тыловая крыса, а настоящий боец – быть тебе офицером! Но Анисиму это принесло только головную боль. Уезжать из Лесного он никуда не собирался, а на прежней должности ему теперь находиться нельзя. Она ж для сверхсрочника, а не для офицера! Да и выслуга уже подходила. Он осенью должен был получить два своих сверхсрочных оклада… которых теперь ему не видать как своих ушей. Плюс и в зарплате явно должен потерять. Ну, учитывая все доплаты… Так что удружил ему генерал-полковник, прямо скажем, не по-детски!

Но был во всём этом и положительный момент. Жена, когда узнала, что он словил пулю, сначала отходила его полотенцем, но зато вечером они так жарко «здоровкались» в постели, что она в ту же ночь понесла. Анисим давно мечтал о сыне, но у них новый ребёнок как-то всё не получался и не получался. А тут вишь как – раз и готово!

Парень вышел на загляденье – крупный, солидный, в больнице его даже обозвали «Председателем». Ну дык четыре с половиной кило – не шутка! Сестрёнки всё время паслись у колыбельки, то подсовывая младенцу бутылочку с водой, то втыкая в рот выплюнутую пустышку, а когда малой начинал хныкать – неслись к матери с криком:

– Мама, он опять обкакался!

Со службой так же всё сложилось – лучше не придумаешь. Через пару месяцев после возвращения Анисима из командировки ушёл на пенсию начальник отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов, и начальник складов тут же предложил эту должность новоиспечённому офицеру. Тайком перекрестясь от свалившейся удачи. В эту глушь начальство, как правило, отсылало самых ярых залётчиков, от которых нормальной работы ждать было бессмысленно. Так что склады держались в основном на сверхсрочниках. А тут такой подарок – готовый начальник отдела, который ещё и будет держаться за место. Потолок звания на этой должности – майор, так что о том, где искать должность для повышения, у него следующие лет десять голова болеть не будет. Ну а как оно там дальше повернётся – уже новый начальник складов думать будет. Потому что старый к тому моменту уже давно будет на пенсии.

Так и продолжалась жизнь. Старшая окончила школу и уехала в Свердловск поступать в институт. Поступить не поступила, но так там и осталась. Устроилась работать на Уралмаш. Там и мужа себе нашла. Средняя пошла по стопам старшей. То есть так же после школы поехала поступать в институт. В Пермь. И тоже по первости не поступила. Ну дык школа-то у них в посёлке какая была? Из учителей половина без образования – жёны офицеров да сверхсрочников, да и тех некомплект. Часто бывало, что английский вёл физкультурник, физику – математичка, а литературу – учительница химии… Но в отличие от старшей – не сдалась и на третий год смогла-таки осилить планку и стать студенткой Пермского медицинского института.

Марьяну пригласили ветеринаром на недавно открытую звероферму, занимавшуюся разведением соболя, что благотворно сказалось на заработке. Так что помогать дочерям было чем. Старшей даже удалось прикупить кооперативную квартиру. Правда, пришлось раздать немало взяток, но с этим справилась женская половина. Причём самой ушлой оказалась средняя. Они вместе с мамой, оставив хозяйство на папку, выдвинулись в Свердловск, где всё и провернули. После чего Анисим заявил, что с такой ловкостью ей в торговлю надобно было идти, а не в медицину. На что та заявила, что ловкий человек где угодно своё не упустит.

Сынок после школы решил пойти по стопам отца. Ну, относительно… Погоны-то он надел, но морские. Уехал в Ленинград поступать в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. Анисим, к тому моменту доросший до капитана, хотел сопроводить сына – но тот оказался наотрез. Сам большой… Он вообще рос самостоятельным парнишкой. С пяти лет уже помогал маме в курятнике и на огороде, с десяти полностью взял на себя уход за кролями, а в тринадцать взял первого зайца из «малопульки» – малокалиберной винтовки Тульского завода. Анисим прикупил её в семидесятом для охоты на боровую и мелкую дичь. Ну и чтобы сына потихоньку приобщать к охоте. А как позже выяснилось – не только его. Средняя тоже поучаствовала. Ну дык она с детства была шебутной. Скорее пацанкой, чем девочкой… хотя, повзрослев, расцвела. Обе девки красотой и статью в мать пошли. Ну а сынок – в отца. Такой же бугай вымахал.

Младшенький сестринскую традицию сломал – поступил с первого раза. Анисим с женой даже сумели съездить к нему на присягу. Среднюю дочь на хозяйство вызвали и поехали. Так она им наказала сразу не возвращаться, а минимум недельку в Ленинграде провести. По музеям походить, по дворцам разным. А о хозяйстве не думать. Она – справится… Ну они так и поступили.

Ленинград произвёл на Анисима неизгладимое впечатление. Даже мыслишка появилась сюда перебраться. Но как появилась – так и ушла. Ну куда хозяйство денешь? К тому же здесь, в посёлке, он – уважаемая величина. Офицер, начальник отдела, дом – полная чаша, машина… А кем он в Ленинграде будет? Одним из тысяч майоров? К тому же тут ещё умудриться попасть служить в сам Ленинград надо. Скорее всего, если переводом идти, его снова на какие-нибудь лесные склады законопатят. Всей и разницы, что тут восемьдесят километров до Челябы, а там столько же до Ленинграда будет. Да – сын рядом. Но это пока учится. А куда потом попадёт – бог знает. Зато дочки, наоборот – через полстраны. Так что об этой мысли он жене даже не заикнулся.

Горбачёвская «катастройка» по ним особенно не ударила. Жили-то, почитай, своим хозяйством. В магазине скуднее стало – начали своё масло и майонез делать, а хлеб выпекать Марьяна ещё в родительском доме наловчилась. Ну хозяйство ещё расширили. Анисиму даже пришлось кое-какие книги по агрономии почитать. И выучить слова «доломит» и «кизельгур». Про последний, кстати, он прочитал, что на его основе динамит делают. Вот подишь ты какие дела – а он его в землю закапывает, чтобы родила лучше, да коровам со свиньями и кролям в корм добавляет, чтобы болели меньше! Но – справились… Детям – да, им помогать пришлось куда больше. Почитай, каждую неделю кому-то сумки с продуктами пришлось отвозить. То есть старшая чаще всего сама приезжала. Ну дык ей ближе всего было. А вот среднюю и младшего они с Марьяной поделили. В Ленинград чаще всего мотался Анисим, а в Пермь – Марьяна. До того момента, как её однажды в поезде ограбили, забрав не только все сумки с продуктами, но и все деньги. После этого Анисим все доставки взял на себя, наказав и старшей доче сидеть на месте и не дёргаться. Мол – и безопаснее, и внуков хоть повидаю…

Хотя ближе всего они сошлись с внуком от средней. И когда дедушка приезжал в Пермь, они с ним частенько ходили вдвоём гулять, однажды добредя до местной «царь-пушки» – крупнокалиберного орудия производства Мотовилихинских заводов, изготовленного по технологии американского инженера Родмана. Анисим по профилю деятельности на Мотовилихинских заводах бывал не раз – чай, отдел артиллерийского вооружения и боеприпасов возглавлял, поэтому ему про эту «царь-пушку» уже рассказали. Вот он и поделился рассказанным с внуком…

– Пушка эта, Стёпка, по-хитрому сделана. Когда её делали, хорошего металла для пушек лить ещё не умели, поэтому она и такой формы. Как бутылка – видишь? Там, где пороховой заряд закладывают, – всё очень толсто, потому что, когда порох поджигают – он очень сильно на стенки ствола давит. Пока снаряд не сдвинет и себе место для горения от этого не увеличит… Поэтому, чем дальше снаряд по стволу пройдёт – тем меньше пороховые газы на стенки ствола давят. Вот потому у этой пушки чем ближе к дулу, тем стенки ствола тоньше. Вот так и получилась такая форма – бутылка… А ещё её отливали особым образом. Сразу после отливки в ствол трубу вставили, в которую запустили холодную воду.

– А зачем?

– Для крепкости. Наружные слои металла при этом охлаждаются медленнее внутренних и как бы обжимают внутренние стенки ствольного канала. Отчего орудие куда прочнее выходит.

– Деда, а почему сейчас так пушки не делают?

– Как так?

– Ну, как бутылки. У меня картинки про войну есть – так там у пушек совсем не такие стволы.

– Совсем как бутылки – да, не делают. Но если присмотреться, то можно заметить, что даже у современных пушек та часть, которая ближе к казённой, ну то есть той, куда снаряд и гильзу с порохом вставляют, – всё одно толще той, которая ближе к дулу. Просто это не так явно выражено. Ну так и металл нынче куда крепче, чем тогда умели делать. Эвон, посмотри, какая у этой пушки толщина ствола даже у дульного среза. В твою ладонь, почитай. А у тех, что сейчас, – палец, много два. А ведь они гораздо мощнее этой.

Внук посмотрел на него с уважением.

– Деда, а ты всё-всё-всё на свете знаешь?

– Да уж куда мне, – рассмеялся Анисим…

После развала Союза начались сокращения. Вернее, они начались раньше, ещё при «Горбаче», но их тихий мирок особенно не затронули. На складах и так некомплект был. После горбачёвских реформ все в «бизнес» ударились, так что набирать сверхсрочников и прапорщиков стало куда сложнее. На дикоросах и грибах куда больше заработать можно было. А на «левых» рубках – так и вообще… Ну а офицеры-тыловики по-прежнему ехали в эту лесную глушь с не слишком большой охотой. В более населённых местах такие возможности для «бизнеса» открывались, что оторопь брала! А здесь что делать – лапу сосать на голом окладе? Так что те сокращения закрыли, просто «порезав» в штате должности, по которым и так были пустые вакансии. А вот когда Союз рухнул – всё и началось. Причём сокращения ещё были не самой большой проблемой. Просто «большой дерибан», начавшийся ещё с момента принятия решения о выводе ГСВГ из бывшей ГДР, наконец-то докатился и до их глуши. А что – склады-то были богатые, много чего «прихватизировать» можно было. Просто до них до этого руки не доходили. Ну не то чтобы совсем… но сейчас пришло время заняться ими по полной. Вот и стали стариков на пенсию выдавливать, а взамен в их кабинетах появились и принялись по-хозяйски обустраиваться молодые, мордатые капитаны и майоры с вороватым взглядом. Такие, которых раньше никаким калачом в эту глушь было не заманить. А сейчас набежали…

На пенсию Анисим вышел сразу, как предложили. И с радостью. Увы, на майорскую зарплату с дико взлетевшими ценами уже стало никак не прожить, а так нагло воровать, как нынче требовалось, – он не привык. Коробило его… Так что возможности полностью сосредоточиться на хозяйстве он только обрадовался. Тем более что Марьяна, за время работы на звероферме нахватавшаяся всяких хитростей, предложила ликвидировать кролей и заняться нутриями. А что – мясо не хуже, зато шкурка куда дороже. И кормить есть чем – и своего мяса в достатке, и дичину Анисим по-прежнему с охоты таскал. Хотя совсем уж далеко и надолго он теперь в тайгу не ходил – возраст… Ну а ежели ещё и не шкурки продавать, а те же шапки, воротники или унты с бурками – так и вообще очень солидная прибыль выходила. Так что спустя некоторое время Анисим освоил и скорняжное ремесло. Что очень помогло пережить тяжёлые девяностые. И не только пережить. Когда, спустя пару лет, кроме нутрий они начали разводить и норок, в семье появилась такая деньга, что удалось помочь с жильём сначала средней, у которой народилась ещё и дочка, а потом и младшенькому. Того после выпуска занесло на Тихоокеанский флот, в Петропавловск-Камчатский. Как он потом шутил: «Из Питера в Питер переехал», потому как на Дальнем востоке Петропавловск-Камчатский так же именовали Питером… Попали они туда в самое трудное время – армия и флот сидели на голодном пайке, так что в бараке, в котором им с женой и сыном выделили комнату, частенько даже света не было. Местная электростанция работала на флотском мазуте, с закупкой и доставкой которого были регулярные перебои. Так что младшенький даже чуть семью не потерял! У жены ото всех этих жизненных неурядиц выкидыш случился – вот она и поставила ему условие, чтобы он вывез их из этого «каменного века». А иначе – развод… Ну он и занялся, в ближайший отпуск отвез жену с сыном к родителям в Лесной, а сам, заняв у бати денег, отправился обивать пороги в Питере и Москве. В отличие от советского времени, в кадровых службах деньги теперь не просто брали беззастенчиво, но ещё и требовали. Мол, нет денег – нет и перевода…

Договориться удалось, так что по возращении из отпуска сын начал готовиться к возвращению в свою «альма-матер», где ему светила должность преподавателя. Ну а Анисим выдвинулся в «культурную столицу», разузнать насчёт жилья. Потому как хоть Питер – место куда более цивилизованное, нежели Камчатка, мыкаться по съёмным квартирам молодой семье тоже не с руки. С зарплатами-то у военных за это время ненамного лучше стало – и так только на самое необходимое будет хватать. А если ещё за съёмную квартиру платить…

Цены в «культурной столице» оказались лишь чуть-чуть менее неподъёмными, чем в столице главной. Но Анисим покряхтел, подумал, походил и сумел-таки сторговать домишко в пригороде. В Шушарах.

Несмотря на вроде как неплохие заработки на норках, денег хватило в обрез. Даже на ремонт ничего не осталось. Но сын и такому был рад – благодарил.

– Ничего, бать, – прорвёмся. Что-то подкопим, что-то сам потихоньку сделаю. Главное – есть где голову приклонить, а остальное – наживём.

А спустя три месяца на их дом в уральском посёлке напали. Пришлые какие-то. Чуть ли не из Питера. Приехали вечером на двух чёрных джипах, с ходу выбили калитку, пристрелили собак и-и-и… Короче, у них были даже автоматы, но против опытного охотника с верной «берданкой», которую он за это время не раз уже перебрал своими руками, – и они не помогли. Ну и соседи вмешались. Здесь у всех в доме не по одному ружью имелось, да и держались местные друг за друга всегда. Если что случилось – всем миром наваливались. Сызмальства знали, что уральская деревня – такое дело. В одиночку не прожить… Так что отбились. А джипы потом в соседнем озерце притопили. В глубоком бочажке. Потому что на милицию ныне никто не надеялся.

Но полностью тихо всё не прошло. Через месяц Анисима арестовали и продержали в СИЗО почти полгода. Всё крутили, вертели, пытались заставить сознаться, что он людей поубивал. Даже пару раз побить в камере попытались. Ну как попытались… побили. Но не так, как хотелось. Потому что, несмотря на года, Анисим по-прежнему был дюже здоров и крепок. Нет, если заточку ему в печень тихонько сунут – так он ничего сделать не сможет и помрёт, но его пытались не убить, а принудить рассказать, куда пришлые бандюки делись. А он стоял на своём – знать не знаю, не было никого. А следы на стенах дома и сарая от пуль – так то мужики с охотничьими стволами баловались… Так ни на что его раскрутить и не удалось. Может, поэтому и выпустили.

Когда вышел – начал Марьяне предлагать бросить всё и уехать. Уж больно испугался за неё, когда бандиты напали. Она-то, вот ведь боевая какая – не стала, как он велел, в подполе хорониться, а взяла его «тулку» и из заднего окна по бандитам палила. И хоть ни по кому не попала, но, скорее всего, потому и отбиться получилось. Не смогли бандюки до подхода помощи с тылу зайти…

Но жена от переезда напрочь отказалась.

– Ну куда хозяйство бросим? Так хоть чутка детям помогать получается, а коль хозяйства не будет – в нахлебники пойдём? Так у них и без того ртов эвон сколько. Ещё два кормить скажешь? А на какие деньги? Да и что там в городе безопасного? Каждый день в телевизоре только и новостей – того убили, того взорвали, того украли да паяльником пытали. А Питер – так вообще самый бандитский город! Эвон какой про него сериал сняли – ужас просто, чего там творится! Да и бандюки-то эти откуда приехали? То-то и оно…

Умерла она в пандемию. И как эта зараза её зацепила в ихней-то глуши? А с другой стороны, она где-то за неделю до того, как заболела, к старшей ездила – внуков проведать. Как она сказала – напоследок. Мол, до средней и младшенького уже не доеду – здоровье не то, а вот к старшенькой – осилю. Как чувствовала… После похорон Анисим сел в опустевшем доме и задумался. Несмотря на то что хозяйство они уже давно сильно уменьшили, отказавшись от коровы и сильно сократив число кур – только чтобы свои яйца были, – норок по-прежнему держали. Хотя сам он ничего уже не шил. Толку не было – спрос упал, да и люди теперь хотели непременно фирменного. Со всякими ярлыками. Да и с продажей всё стало куда как сложнее… Так что Анисим теперь ограничился только выделыванием шкурок, которые продавал одному ушлому посреднику, отправлявшему их далее куда-то в Китай. Но по деньгам они были самыми прибыльным. Так что они с Марьяной скрипели, кряхтели, но тянули. Им-то самим уже ничего не надо было, но детям следовало помогать. Их-то самих отцы-матери вырастили, выучили, в люди вывели – нынче их черёд свою кровь тянуть и в люди выводить. Жизнь так устроена… Но в одиночку он хозяйство точно не потянет. И силы не те, и жить в этом доме теперь стало совсем невмоготу. Уж больно всё здесь напоминало об ушедшей жене…

Так что спустя пару месяцев Анисим вышел из знакомой калитки, повернулся, пожал руку новому хозяину его усадьбы, да и двинулся тихим шагом в сторону станции.

У старшей он не остался. Пожил месяцок, понял, что сильно напрягает – та по-прежнему жила в той самой кооперативной квартире, которую они справили ей ещё при Горбачёве. Они тогда постарались – хорошую нашли. Двухкомнатную. Просторную… Вот только сейчас в ней, кроме дочери с мужем, ютилась ещё семья их старшего сына с ребёнком и младшенькая. Средний сынок учился в институте в Челябинске и вроде как собирался закрепиться там. Но кардинально это проблему не решало. А те деньги, что они старшенькой передавали все эти годы, – как-то разошлись. То на отдых слетали, то машину поменяли на более престижную, опять же старшего за деньги в институте выучили – так всё и утекло как вода сквозь пальцы.

Со средней другое вышло. Та свою ушлость по полной реализовала – открыла частную клинику. Так что деньги у неё были. А вот семьи – нет. С первым мужем она развелась довольно быстро. Потом выскочила замуж второй раз. За какого-то чиновника. Но того вскоре посадили. После чего она развелась уже с ним и решила больше замуж не ходить. Так и жила в своё удовольствие, меняя любовников. Даже сына и дочку, чтобы не мешались и под ногами не путались, отправила учиться в Англию. И отец рядом со своим укоряющим взглядом ей ну совсем не был нужен… Нет, она его не гнала, даже квартиру предлагала купить. На другом конце города. Уговаривала:

– Пап, там такой район – тебе точно понравится. Лес рядом, пруд, поликлиника новая!

Но Анисим отказался. Сказал, к сыну поедет. А на те деньги, которые она собиралась на квартиру ему потратить, – предложил сестре помочь. Её старшенькому квартиру купить.

– Сама ж сказала, что это мои деньги, потому что ты те деньги, которые мы тебе отправляли, – в раскрутку своей клиники пустила. Вот и потрать их так, как я тебе велю – помоги сестре. А не сделаешь – прокляну, – сурово заявил он средней.

Питер встретил его дождём. И улыбающимся сыном.

– Вот сынок, – неловко пошутил старик, – приехал тебе на шею усесться. Не прогонишь?

– Ну что ты такое говоришь, пап, – возмутился младший, – вы с мамой столько для нас сделали, что мы вам по гроб жизни обязаны. Мой дом – твой дом! К тому же я уже давно мечтал вас с мамой к себе перетянуть. Я тут дом перестроил, так там для вас с мамой своя комната запланирована. Жаль, что не успел…

Дом Анисиму понравился. Он в своём сам и электрику делал, и воду проводил, и септик устанавливал, а также, уже в новом веке, сподобился и водяное отопление сделать. Ну, чтобы Марьяне жизнь облегчить. Не единолично, конечно, где сам не тянул – специалиста звал. Но при этом смотрел за ним внимательно. В деревенский дом по телефону специалиста не вызовешь: если что сломалось – или сам чини, или сиди без тепла и света днями, а то и неделями. А зимы на Урале суровые – дом вымерзает в момент… Так вот здесь у сына всё по уму было сделано. Ну, в основном. А те огрехи, которые он хозяйственным взглядом приметил, – и самому устранить можно. Потихоньку. Инструмент есть, руки помнят – так чего б не заняться?

Следующие несколько лет прошли вполне себе покойно. Средняя дочь отца послушалась – купила для сына старшенькой квартиру в Свердловске. О чём лично перед отцом и отчиталась, приехав в гости к брату вместе с прилетевшим на каникулы Стёпкой.

– Вот пап – как ты и велел, сестре помогла. Не сердись на меня.

– Да я и не сержусь, – расчувствовался Анисим. – И спасибо тебе за доброту. Эх, жаль – мать не видит. Вот бы порадовалась…

А потом они с дочерью и внуками – Стёпкой и Тимофеем, сыньим младшеньким, неделю гуляли по Питеру. Как выяснилось, доча, несмотря на то что жила в Перми, Питер знала неплохо.

– Ну так я, считай, последние лет двадцать каждую весну на недельку сюда приезжаю. Уж больно Питер весной хорош… Только один раз и пропустила – когда тут «зоолетие» праздновали. Слишком много «высоких» гостей тут в тот год было. Мне подруги рассказывали, что народ по городу перебежками передвигался – как под обстрелом… Так что я тут, считай, местная. А то и получше. Большинство местных про некоторые музеи, в которых я побывала, даже и не слышали. Ты вот, например, знаешь, что у вас в Шушарах раньше музей железных дорог был?

– Это там, где паровозы стоят? – удивился Анисим. – Я думал, тут база железнодорожного резерва, навроде той, на которой я срочную службу проходил.

– Да нет – там, скорее всего, запасники музея. А сам музей рядом с Варшавским вокзалом расположен. В Библиотечном переулке.

– А там взаправду настоящие паровозы есть? – восторженно спросил Тимка.

– Взаправду-взаправду, – рассмеялась дочь.

Когда она уехала, они с Тимкой съездили-таки в этот музей. Электричкой до Балтийского вокзала, а потом неторопливо, пешочком дотелепали до Варшавского… От музея внук пришёл в полный восторг. Да и Анисим тряхнул стариной и, вспомнив прошлое, много чего Тимке рассказал про паровозы… С тех пор так и повелось. Каждые выходные Анисим брал Тимку и они ехали куда-нибудь в музей, парк или на открытую экспозицию – Эрмитаж, Артиллерийский музей, Военно-морской, Русский, «Аврора», Инженерный замок, фрегат «Штандарт», Военно-медицинский, Кунсткамера, Петропавловка, Петергоф, Пушкин, Гатчина, Шлиссельбургская крепость, Павловск… Тимка был неуёмным почемучкой, поэтому Анисиму приходилось нелегко. Он готовился к каждому выезду – читал, смотрел ролики в интернете. Ну, чтобы, так сказать, не ударить перед внуком лицом в грязь. Хотя запоминалось туго. Память уже не та была. Но восхищение, которое выказывал Тимка, по возвращении взахлёб рассказывая родителями, что «Деда столько всего знает!», окупало всё. К тому же погружаться в историю было куда приятнее, нежели смотреть на современность. В родных местах уже как десять лет шла война. Наследники фашистских прихвостней – Бандеры и Шухевича – обстреливали его родной город…

Вот и в тот день они с внуком отправились в Павловск. Тимоху аж потряхивало от нетерпения. Потому что последний раз в музей они выбирались аж два месяца назад. Как раз в Железнодорожный. Он Тимке нравился едва ли не сильнее всех остальных, потому что в нём имелся паровоз в разрезе. Большой, настоящий, а его внутренности были раскрашены в разные цвета и местами подсвечены. Послевоенная «Эрка», в точности как те, которые Анисим в своё время ремонтировал. Тимка его устройство с его помощью уже наизусть выучил. И временами даже едва ли не за экскурсовода работал, присаживаясь на уши тем, кто готов был слушать, и лихо рассказывая, какие детали как называются и за что отвечают… Потому что в конце осени Анисима сильно прихватило. То ли простуда, то ли тот самый COVID, что свёл в могилу любимую, и до него наконец добрался. Но, похоже, за это время подлый вирус сильно ослабел. Так что насмерть он его не свалил… Однако две недели Анисим с температурой провалялся. А потом месяц с лишним восстанавливался. Ну так лет-то ему уже сколько – девятый десяток пошёл. Все друзья и бо́льшая часть ровесников уже давно в могиле, а он до сих пор небо коптит… Но в это воскресенье они с внуком решили доехать до Павловска. Чего-то ему там в школе задали, с этим местом связанное. Вот он и упросил съездить посмотреть. Походили по дворцу, потом прогулялись по парку. А когда уже вышли, Анисима и прихватило по новой. Да как сильно… Они как раз проходили мимо «Урны судьбы», на которую он рукой и опёрся.

– Деда, что с тобой? – испуганно закричал мальчик.

– Это… Тимка… беги – позови кого, – задыхаясь, забормотал старик, кляня себя последними словами. И куда попёрся, старый? Давно же понятно, что на ладан дышит. Помрёт – кто внука до дома довезёт?

– Деда?!

– Беги-беги… и-и-и… это – позови, но сам не иди. Подожди там где-нибудь… – Нечего ему видеть, как дед помрёт.

– Ага, я счас… – закричал Тимка и бросился бежать. А Анисим устало сполз по постаменту урны, нащупывая в кармане мобильный телефон. Вот ведь незадача какая! Надобно сыну позвонить. Или невестке. Чтобы о внуке побеспокоились… Но достать его ему была не судьба. Когда он неловко сунул руку в карман, в голове будто бомба взорвалась. А потом наступила тьма.

– Ай! Да чтоб… Дзынь, бзац, трам-бам-данс… Оу-у-у… – Худой шестилетний мальчишка, занявший позицию за одной из огромных напольных ваз, высунулся из-за неё, обозрел увиденную картину и довольно ухмыльнулся. Жирный ливрейный лакей, только что поскользнувшийся на разлитом масле и грохнувший об пол поднос с фарфоровым чайным сервизом, сделанном в маленьком городке к западу от Парижа с коротким названием Севр, а попутно ещё и облившийся кипятком, катался по полу, дёргая обваренной рукой и тихонько повизгивая. Мальчишка полюбовался на всё происходящее ещё пару мгновений, после чего тихо выскользнул из-за вазы и практически бесшумно скользнул в низкую дверцу, скрытую в стене. А из анфилады ему в спину летел рёв старшего лакея, оперативно прибывшего на место происшествия.

– Рукожоп! Дубина стоеросова! – И сразу же удар. – Хресь!

– Акакий Антипыч, я ж…

– Хресь! Хресь! Хуег схуёженный! Хресь!

– Да тут же ж…

– Хресь! Хресь!

Мальчонка удовлетворённо кивнул и нырнул в темноту. А вот не хрен руки распускать и за жопу хватать… Ужо теперь посветит фонарями под обеими глазами. Да и из ливрейных он теперь точно вылетит, как пробка из бутылки шампанского.

Когда Анисим с внуком ходили по дворцам, ставшим музеями, им даже в голову не приходило, что совсем рядом с парадными коридорами, украшенными великолепной отделкой и разделяемыми роскошными дверями, изукрашенными резьбой, литыми золочёными ручками и вычурными аксессуарами, есть и другие. Неприметные. Сделанные заподлицо со стенами и встроенные в них так, что пока они закрыты – их довольно сложно заметить. Не тайные, нет. Потому что о них прекрасно известно множеству людей. Так как предназначены они для передвижения самого низшего слоя слуг – полотёров, истопников, прачек, сенных девок и так далее. То есть тех, чья бедная заношенная рвань, в которую они одеты, усталые лица и согбенные от тяжёлой работы спины точно будут раздражать взор хозяев дворца и их гостей, а лапти и ветхие опорки – пачкать дорогой паркет. И Данилка, в тельце которого и попал майор в отставке, сызмальства принадлежал к таковым. Причём, вследствие своего сиротства и крайне грязной работы, к их самому низшему слою. Так что, когда он проходил даже этими – узкими и полутёмными – коридорами, его либо сторонились, либо шпыняли. Мол, ты, вонючка, а ну забейся в щель и не отсвечивай, не видишь – я иду! Причём те, кто ему этим пенял, зачастую одеты были куда беднее мальчишки. Да и место в негласной иерархии слуг занимал не шибко выше. Ну а мальчонка что – забивался. Потому что нраву он был тихого и пугливого… Так что все эти скрытые от глаз коридоры, а также их повороты, тупички и узкие сквозные норки к моменту попадания Анисима в это тельце его прежний хозяин изучил, считай, досконально. Ибо для него это было жизненно необходимо… Ну а Анисиму – то есть, теперь уже ему следовало привыкать к новому имени, Данилке – удалось, так сказать, заполучить этот его опыт.

Нет, никакой памяти мальчишки он не получил. Так что даже язык ему пришлось осваивать с ноля. Потому что в этом времени он заметно отличался. Ну и кто он, откуда здесь взялся, чем занимается в этом дворце, каковы его социальные позиции – всё это ему пришлось выяснять самостоятельно. Да что там это – даже собственное имя этого тела он узнал от посторонней худой, но весьма шустрой девчонки, которая подвизалась посудомойкой у «чёрной кухарки». Она приносила ему поесть, когда он лежал пластом в чулане неподалёку от кухни. На полу, на собственном кожушке, который не пропал, похоже, даже не столько потому, что не был никому по размеру – на заплаты пустили бы или зимние портянки, а лишь потому, что он был донельзя изношен. Настолько, что шерсть на нём истёрлась больше чем наполовину. А так бы точно ноги приделали. Как выяснилось – среди дворни это было в порядке вещей… Так вот, никакой сознательной памяти он не получил. А вот мышечную… тут что-то осталось. И когда он, уже после того, как отлежался и немного ожил, начал передвигаться этими тёмными коридорами, у него регулярно начали будто сами собой всплывать желания то нырнуть в какой-то отнорок, то свернуть в тупичок, в котором внезапно оказывалась невысокая, по колено нормальному человеку, и довольно узкая дверка, в которую сам Данилка вполне пролезал. Вот так, постепенно, повинуясь инстинктивным велениям тела, он и восстановил как своё знание всех переходов, так и навыки скрытного передвижения. А до всего остального пришлось уже доходить собственным умом.

Вообще-то с этой поркой ему очень повезло. Ну если можно так сказать, конечно. Хорошенькое везение – почитай неделю валяться в полубреду, пребывая между жизнью и смертью, а потом ещё почти месяц в состоянии, когда лежать можешь только на животе, а ноги и руки еле шевелятся… Но зато никаких расспросов! Потому что первую неделю он просто физически не мог разговаривать. Повредилось у него что-то «внутре», как выразился дед Осип – главный коновал среди конюхов, который попутно пользовал ещё и дворню. Ну не врача же истопнику, или даже лакею, звать? К тому же врача среди обитателей дворца и вовсе не было. Если заболевал кто из господ – того приглашали из Питера. А поскольку никаких телефонов или там телеграфов здесь ещё и в помине не было – оказание любой медицинской помощи обычно растягивалось на несколько дней. Сначала гонца отправят – на что ему цельный день потребуется. И это хорошо, если ещё никакой метели или там ливня не случится, а то и за два дня может не добраться. Дороги-то в России сами знаете какие. Особенно сейчас… Ежели курьеры «под тремя колокольцами», которым на каждой почтовой станции лошадей по первому слову меняют, из столицы до Москвы дня за четыре могли домчать, то обычному путешественнику минимум неделя требовалась. Ну если лошади добрые и с погодой повезёт. А на худых лошадях так и все две… Потом пока доктор доберётся, пока поймёт, кого и от чего лечить (а как иначе – на иного пациента и лекарства тратить жалко) – там и лечить уже некого. Помер пациент. Анисим, пока пластом лежал и женские сплетни слушал, про два таких случая узнал. То есть совсем недавно, «о прошлом месяце», произошёл только один. Но в связи с ним припомнили и второй.

Как бы там ни было, у Аниси… то есть уже теперь Данилки был почти целый месяц на то, чтобы собрать информацию и разузнать, кто он есть и за кого его тут держат. Результат… не обрадовал. Во-первых, он – крепостной. Дворцовый. Что, с одной стороны, хорошо, потому как дворцовые, как правило, никогда не голодают. Да ещё всегда обуты-одеты. И не в дерюгу, а почти всегда в доброе сукно. Правда, такие как Данилка, – в старое, заношенное и рваное. То есть такое, что раньше носили другие слуги, на которых эта одёжка, как правило, и пришла в негодность. Но всё равно, сукно есть сукно. А с другой стороны – плохо. Потому что подобной прислугой торгуют вовсю. Крестьян-то, как правило, покупают или одаривают деревеньками. То есть в этом случае чаще всего переход от одного хозяина к другому ничего в их жизни практически не меняет. Как жили в своём доме, со своим хозяйством – инда с парой курей, а когда и с лошадёнкой, коровкой и парой овечек да гусями, – так и продолжают жить. Даже на барщину ходят на то же самое поле. Да и оброк зачастую продолжает собирать всё тот же управляющий. Только отправляет его уже другому хозяину. А вот дворня – другое дело. Данилка, уже когда начал вставать и потихоньку шкандыбать по тёмным, «служебным» коридорам дворца, улучил момент и сунул нос в лежащую в курительной комнате газету. Больше чтобы узнать, в какое время он попал и чего вообще вокруг происходит… И, с трудом продравшись сквозь все эти «яти» с «фитами» напополам с «юсами», нашёл на последней странице объявления типа: «у Пантелеймона, против мясных рядов, продаётся лет 30 девка и гнедая лошадь», «продаю малого 17 лет и меблей». Причём продавцы частенько честно писали о недостатках «товара». Например: «хороший малый, лакей, но извешался: из девичьей его не выгнать» или «повар – золотые руки, но как запьёт, так прощай на целый месяц». И подобные объявления его слегка озадачили. Потому как в советской школе его учили, что крепостное право – это натуральное рабство. А здесь вдруг «хозяин» расписывается в собственном бессилии справиться с запоем «раба». Ну прям как какая-нибудь жена. Но та хоть в партком или профком пожаловаться может… хотя, как правило, это всё равно заканчивалось ничем. Алкоголика не переделать. Но всё ж таки – это как это? Какое-то странное рабство получается.

Во-вторых, он мал и в дворцовой «росписи» слуг не значится. То есть при дворне прибывает «из милости». Ну и потому, что способен делать что-то, чего другие делать не могут. Например, пролезать в печные и каминные трубы и чистить их «изнутре». Вернее, был способен. Пока был здоров. А вот сейчас со всех сторон как ни крути – нахлебник…

Что же касается времени, то попал он в девятнадцатый век. В самое его начало. На дворе стоял одна тысяча восемьсот третий год. Февраль месяц. Место же он узнал и сам. Когда начал передвигаться. Павловский дворец! Правда, пока не слишком напоминающий тот, в который они с внуком регулярно приезжали.

Сейчас во дворце шёл активный ремонт. Вернее, даже стройка. Потому как часть его сгорела очень сильно. Едва ли не до фундамента. А часть не очень, но стены и обои настолько сильно пропитались запахом гари, что их тоже решили разобрать и построить заново. Ну а хозяева – госпожа бывшая императрица с младшими детьми, а также их воспитатели и всякие приживалы – на это время куда-то съехали. Но сильно меньше народу во дворце не стало – тех, что уехали, заменили строители, главным среди которых был архитектор Воронихин, котировавшийся среди дворни невысоко. Ибо был сыном крепостного. А может, и сам оставался таковым. Тут мнения различались… Но при этом он умудрился поучиться во Франции и Швейцарии. Блин, что-то не то всё-таки с этим крепостным «рабством»…

Пока Данилка валялся, отходя от порки, всё было более-менее. Его жалели, кормили, обихаживали прям как какого барина, как, хихикая, сообщила ему девочка-посудомойка. К нему в чуланчик даже однажды зашла сама «барская барыня», то есть ключница – самое главное лицо среди дворни! Зашла, посмотрела, выслушала девчонку, которая таскала ему еду, – похоже, её поставили его обихаживать… да и так же молча вышла. На том всё и закончилось… А вот когда он немного окреп – отношение тут же разительно изменилось. Даже те, кто раньше жалостливо гладил его по голове и пускал слезу при его виде, теперь грубо шугали его, стоило ему только появиться в пределах видимости. Да ещё норовили затрещиной наградить! А «чёрная кухарка» прямо заявила, что ежели он не прекратит «дурь валять», то его быстро в деревню продадут. Отчего-то дворня этого очень боялась… Или какому-то «Калякину». Эта фамилия почему-то многих приводила в настоящий трепет. Особенно молодых лакеев. А когда Данилка попытался выяснить, почему, то понял, что «европейские ценности» появились отнюдь не в двадцатом веке. Да и на родной земле постарались укорениться не в двадцать первом… Хотя говорить о подобном вслух сейчас считалось очень неприличным.

Подобное отношение Анисиму не понравилось. И выводы он сделал. Разные. Во-первых, несмотря на то что ни спина, ни «внутре» у него пока не зажили, вследствие чего передвигался он пока слегка скособочившись, – свою работу парнишка исполнять начал. Тем более что, кроме него, никто этого сделать всё одно не мог. После пожара подобраться к трубам можно было либо изнутри, через печи и камины, куда взрослые, естественно, пролезть не могли, либо взобравшись к устью трубы по ней самой. Крыши-то на значительной части дворца либо сгорели, либо были разобраны – вот трубы и торчали будто персты, указующие в небо. Но тело у мальчонки, несмотря на общую тщедушность, оказалось весьма жилистым, пальцы – цепкими, так что Данилка довольно быстро наловчился карабкаться по трубам, что твой кошак. Ну и, во-вторых, со всеми, кто как-то ему вредил, вскоре после этого начали происходить разные неприятности.

Первым пострадал тот самый истопник – когда он валялся пьяным в своей каморке, кто-то пролез внутрь и сломал ему ногу. Кто это был – так узнать и не удалось. Хотя истопник твердил, что это точно Данилка. Но когда того позвали «на правёж», тот, шмыгая носом и подпустив слезу в голос, задал резонный вопрос: а как шестилетний мальчонка мог это сделать? Да, истопник валялся вусмерть пьяным и даже ничего не почувствовал, но как он физически мог сломать кость взрослому мужчине? Ну то есть он не этими словами говорил, конечно – куда проще, да ещё вовсю размазывая сопли… но мысль донести сумел. Поэтому его отпустили. А колченогого истопника выгнали взашей. Он был из бывших солдат, то есть вольный, так что продать его было невозможно, да и пил сильно. Так что держали его больше из милости и за старые заслуги. Как же – «государю анпиратору» служил… Но когда к беспробудному пьянству прибавилось ещё и увечье – никто дальше его держать не стал. Нравы здесь были простые сверху донизу: можешь работать – паши, нет – взашей. Дед Осип в качестве последней милости сделал ему на сломанную ногу шину из пары обломков досок, после чего бывшего истопника выкинули за ворота… А через три дня крестьяне из Глинки, соседней деревеньки, привёзшие по оброку продукты, сообщили, что тот даже до их деревни не дошёл. Прямо на дороге волки порвали. Волки! Порвали насмерть человека! В паре вёрст от Павловского дворца! Ну такое сейчас время.

Его смерть Данилку особенно не тронула. Потому что он был одним из главных виновников смерти мальчонки. В смысле – бывшего владельца этого тела. Тот ведь умер. Именно поэтому Анисим и смог занять это тело, оставшееся без хозяина. Как и почему – у него никаких идей не было. Книг про попаданцев он никогда в жизни не читал, вообще даже не знал, что существует такое направление в фантастике. Да и саму фантастику не особенно жаловал. Нет, то, что совсем не читал, – сказать было нельзя. Случалось. В детстве. Жюль Верна там… или Беляева – «Продавец воздуха». Но особенного впечатления они на него не произвели. Исторические показались интереснее – великолепная трилогия Василия Яна про Батыево нашествие, изумительный цикл Дмитрия Балашова «Государи Московские», Пикуль, «Трое из навигацкой школы» Нины Соротокиной, по которым потом сериал «Гардемарины» сняли, «Ермак» Фёдорова, а в перестройку стали доступны и очень интересные иностранцы – Морис Дрюон с серией «Проклятые короли» и супруги Голон с циклом про «Анжелику – маркизу ангелов». Хотя последнее – это, скорее, беллетристика с историческим уклоном. Но ему понравилось. Да что ему – этот цикл даже Марьяна с удовольствием прочитала, хотя больше любила другие книги – всякие слезливые мелодрамы. Ещё шутила над этим: «Я ж баба, нам ведь только дай возможность поплакать – никогда не упустим!» Эх, Марьяна… а хорошо бы было, чтобы и её вот так же, как и его, в кого-то закинуло. Но это вряд ли… Хотя он и попытался потихоньку спрашивать. Ну так… вроде как исподволь. Там строчку из любимой песни припомнить, тут чего памятное из их жизни рассказать, вроде как слышал от кого, здесь – про подружку её упомянуть и какую-то её характерную черту… Увы – бесполезно. Никто не отреагировал. Ни из мелких, ни из подростков, и даже с совсем взрослыми бабами всё мимо прошло. Да и вообще не было никакой уверенности в том, что он попал в прошлое именно своего мира. Уж больно оно отличалось от того, чему Анисима когда-то учили в школе. Да и от тех роликов и фильмов по истории, которые он временами смотрел в интернете тоже. В некоторых из них вообще утверждалось, что всё, что мы знаем по истории, – ложь и извращение, а на самом деле всё было совершенно по-другому. Вплоть до того, что вместо царя Ивана Грозного на самом деле властвовали аж три царя, которых брехуны-академики отчего-то записали как одного. Так что вокруг вполне мог быть какой-нибудь другой мир или вообще параллельная реальность. Просто очень похожие… Ему интернет как-то подсунул ссылку на лекцию одного «волосатика» по поводу существования временны́х парадоксов и этих самых параллельных миров, позволяющих их преодолеть. Смотрел он её недолго, всего минут пять, и самое начало, но про миры и реальности кое-что запомнил… Так вот, даже если его Марьяна после своей смерти, которая случилась, на минуточку, на несколько лет раньше, чем его, тоже в кого-нибудь «вселилась», совершенно не факт, что это случилось в этом же мире, а не в каком-нибудь другом. Так что вскоре он прекратил все подобные попытки.

Второй досталось «чёрной кухарке». Сначала-то он её за жалостливую держал, потому что та его и по голове гладила, и слезу пускала, но продержалось это дай бог неделю. После чего она начала его так гонять и шпынять, что тот истопник мог ангелом показаться. Тётка оказалась весьма двуличной, и все эти благости демонстрировала, похоже, исключительно потому, что к Данилке выказала благорасположение «барская барыня», перед которой она слегка лебезила. Но когда стало ясно, что особенного интереса мальчонка у неё не вызывает, – так тут же всё и кончилось… Кухарка слегка подворовывала, но это среди прислуги зазорным не было. Воровали все. И у всех. Даже у семьи императрицы. Причём высшим шиком было – не отдать. Даже если заметили и поймали. Сделать глупое лицо, расплакаться, на колени броситься, крест начать целовать – но не отдать. Мол – я не я и лошадь не моя… Но при этом надо было всегда помнить, что и у кого можно взять. Чего-нибудь дорогое и приметное – ни-ни. Могут весь дворец на уши поставить, исправника вызвать и все комнаты, где прислуга обитает, сверху донизу перетряхнуть – кому такое понравится? Тем более что кое-что сворованное было у всех, и хранили это, как правило, в личных вещах… А вот нечто мелкое – булавку там маленькую со стеклярусом, простую костяную табакерку с остатками нюхательного табака, пару пуговиц, не шибко дорогой гребешок – это крали беззастенчиво. Ну а кухарки воровали продукты. Но только и именно продукты. И исключительно по чину. «Белая кухарка» могла стащить и часть окорока или ветчины, а «чёрной» была доступна только крупа и сало. Но и это если беречься и не борзеть… а «чёрная» оборзела. И Данилка это заметил. Он вообще старался именно «подставы» устраивать по минимуму. По многим причинам – и потому что любая «подстава» оставляет следы, которые могут привести к нему, но в первую очередь потому что в этом просто нет необходимости. Потому что люди в большинстве своём всё делают сами. Из-за собственной жадности, зависти, гордыни… ну и остальных смертных грехов. Они же не зря называются смертными? Ну вот… Так что в девяти случаях из десяти не нужно ничего придумывать и изобретать какие-нибудь «подставы». Всё необходимое человек уже давно сделал сам. Достаточно просто тем или иным способом открыть окружающим глаза на то, что он делает. Причём лучше всего, если это обнаружат его недруги и конкуренты. Или в крайнем случае начальники. Всё остальное случится само собой…

Так вот, кухарка одним недобрым вечером стырила на кухне кусок «пармской ветчины» фунта на полтора весом. А это был настоящий «зашквар», как говорил внук Стёпка. Во-первых, потому, что это была господская еда и «чёрная кухарка» к ней никакого отношения иметь не могла. Ну и во-вторых, даже «белая» такими кусманами не воровала. А Данилка давно ждал чего-то подобного. Каждый вечер у «собачей» дверки из скрытого коридора присаживался и через щёлку наблюдал. Ну а как увидел… короче, «белой» кухарке про это донесла та самая девчушка-посудомойка, а та уже сама перехватила «чёрную» в тот момент, когда она почти прошмыгнула в свой закуток. И извлекла украденное у той из-под подола… Ой как та выла! В ногах у «барской барыни» валялась. Но ничего сделать не смогла – уже через два дня её отослали в деревню.

Потом был один из таких же мальчишек-дворовых, правда, почти на пять лет старше, решивший самоутвердиться, гнобя малолетку, которого кто-то облил содержимым ночного горшка, затем плотник из нанятых на стройку, любящий без дела раздавать затрещины, от которых потом голова три дня гудела, помощник мундшенка, частенько запускающий руку в подведомственный винный погреб и любящий по пьяному делу цепляться к тем, кого он считал ниже себя по положению… Так, постепенно, все недруги и закончились. Этот жирный ливрейный был, считай, последним из таковых. Причём из свежих. Его привезли из какого-то из питерских дворцов, где он так же чем-то проштрафился, и этот урод, не разобравшись, сразу же попытался подмять под себя мальчонку. Местные-то уже осознали, что трогать эту «росомаху» себе дороже выходит. Не успеешь наехать – как тут же на тебя начинают обрушиваться неудачи… И ведь хрен обвинить получается! То есть нет, не так – обвиняли его, почитай, при каждом происшествии, но всякий раз оказывается, что у парнишки откуда-то оказывалось железное алиби… За что Анисим очередной раз благодарил двоюродного дядьку. Тот ещё перед армией его поучал:

– Не дерись. Только если уж совсем припрёт. Да и в этом случае – опасайся. Эвон ты какой здоровый – приложишь кулачком, да и убьёшь! И всё – пошёл по этапу… Да и грех на душу, брать человека жизни лишая, – тоже не дело. Так что ты лучше по-умному – так, чтобы и твоим недругам плохо было, и ты в стороне остался.

– А как это сделать-то? – спросил тогда Анисим.

– А вот я тебя сейчас кое-чему научу. Ну а потом, как первый раз получится, – уже сам всякие уловки придумывать будешь. Тут главное привычку выработать не кулаками махать, а прежде головой думать. И как её освоишь – дальше куда легче пойдёт…

Аниси… кхм, Данилка потом долго его с благодарностью вспоминал. Что во время срочной службы, что потом. Хотя поначалу ух как обида брала, когда с грузинами схлестнулся. Так и хотелось нос обидчику в рожу вбить, да так чтобы тот из затылка вышел… но сумел сдержатся и поступить по уму. А потом это уже в привычку вошло…

Выбравшись из коридора в господскую кухню, Данилка громко поздоровался с «белой кухаркой»: «Здоровьечка тебе, тётка Ефросинья. Как что? Труба тянет? Ещё чем помочь надо?»

Кухарка изменилась в лице, тут же натянув на него угодливую улыбку и даже не заметив этого. С определённого момента она инстинктивно начала относиться к этому мальчишке как к гремучей змее. Несмотря на то что вроде как что в формальной, что в неформальной иерархии дворни стояла куда выше его. Но ну его от греха…

– Ой, Данилка, – да всё хорошо. Очень славно ты трубу почистил – тянет как положено.

– Может, воды с колодца наносить?

– Да наносили уже – не беспокойся. – Кухарка всплеснула руками и, ухватив со стола нож, торопливо отпахала от свежеиспечённого каравая, который «отдыхал» под полотенцем, здоровенный кус, ловко «собрав» из него и толстого шмата окорока бутерброд солидных размеров.

– Вот накось – перекуси. Совсем, вижу, забегался с утра!

– Спасибо, тётка Ефросинья. Дай бог тебе здоровья и детей побольше! – поблагодарил Данилка.

За прошедшее время его статус в местной иерархии сильно поменялся. Если раньше тихий и забитый мальчик находился практически на самой нижней ступени, то сейчас, после всего что случилось, его уже держали… да непонятно за кого! Но точно кого-то довольно опасного. Подтверждением этому было то, что когда он нагло перехватил у одного из лакеев порванную шёлковую простыню, отданную ключницей вроде как «на тряпки», и, окинув того безмятежным взглядом глубоко посаженных голубых глаз, заявил: «Это мне на исподнее, дядя. Совсем износился! Не обидишь сироту?» – то лакей в ответ на эту наглость лишь нервно сглотнул и ответил: «Да бери, парень, бери…»

Кухарка зарделась. Как ни крути – а доброе слово и кошке приятно.

– А можно мне ещё молочка, тёть?

Кухарка замерла, раздражённо нахмурившись, а затем покосилась на сидящего перед ней паренька и махнула рукой. Ну его – от одного стакана не убудет.

– Сейчас налью, Данилушка…

Когда он покончил с-с-с… ну, наверное, полдником, на кухню бегом влетела та самая девчонка-посудомойка. Она нынче так же поднялась в негласной иерархии. Но в основном его «отсветом», так сказать. Нет, и свои «заслуги» были – девчонка шустрая, старательная, приметливая, эвон как «чёрную кухарку» подловила (ага- ага – она сама, помним…), но только лишь этим она на «белую кухню» ни за что бы не перешла. Тут посудомойками взрослые тётки работают. И за своё место обеими руками держатся – и не подходи! А сейчас-то уж и вообще – вдовствующая-то императрица с семьёй в отъезде. Так что «белой кухарке» работы почти и нет. Из всей «господы» человек семь всего и осталось на весь дворец…

– Возвращаются, матушка, возвращаются! – возбуждённо заорала юная посудомойка. – На Ильин день!

– Кто?

– Да государыня! Со всей семьёй.

– Как это? – удивилась кухарка. – Ещё ж недоделано!

– А вот так вот! – пожала плечами девчонка. – Дядька Дормидонт рассказал, что гонца прислали. К завтрему мусьё Кристоф обещался прибыть. Проверять всё будет и ругаться по-французски.

– А почему ругаться-то? – удивился Данилка, одним глотком приканчивая остатки молока.

– Ну как жаж, – удивилась девчонка. – Он же всегда ругается…

Кухарка слегка посветлела лицом и покосилась на мальчишку. Вот и посмотрим, «Данилушка», как ты вывернешься… «Мусьё Кристоф» был дворецким, то есть официальным главой всей прислуги. Так что «барская барыня» числилась у него в подчинении. Мужчиной «мусьё» был серьёзным и солидным и не терпел ни малейшего непослушания. А во дворце отсутствовал, потому что убыл вместе с семьёй вдовствующей императрицы – надо же было кому-то обеспечивать их быт. И вот теперь он возвращался. Так что можно было не сомневаться, что когда он узнает, что какой-то мелкий пащенок умудрился установить тут свои порядки, а он точно узнает – те, кто ему об этом сообщит, не то что найдутся, а прям в очередь выстроятся, – сопляк получит по полной… И не то чтобы установленные им порядки её сильно так напрягали – пожалуй, даже наоборот, отношения среди челяди даже как-то подуспокоились и стали более ровными и благовоспитанными, но сам факт того, что она вынуждена хоть как-то оглядываться на безродного сопляка, – раздражал необычайно.

Данилка же исподтишка следил за сменой выражения лица кухарки. И оно ему не сильно нравилось. Нет, то, что после возвращения «государыни» вся выстроенная им с таким трудом негласная иерархия, в которой трубочист Данилка занял одну из верхних позиций, будет подвергнута серьёзной атаке – он не сомневался. В конце концов, подавляющее большинство тех, кто отбыл с «государыней» на новое место жительства, априори занимали в местной дворцовой что гласной, что негласной иерархии слуг куда более высокие позиции. Потому что иерархия слуг – всегда отражение отношения к ним господ. И если эти самые господа вот этих слуг выделили (ну тем, что забрали с собой именно их) – значит, они более важны и значимы… Но Данилка надеялся, что сумел завоевать достаточный авторитет хотя бы среди тех, кто остался. Однако злорадная гримаса, отразившаяся на лице «белой кухарки», явственно показала ему, что это не так. И что как минимум часть той прислуги, которая оставалась во дворце, сильно недовольна той позицией, которую он сумел занять. О-хо-хонюшки… ну что ж, снова придётся пободаться. Ну или линять из дворца…

Ещё когда он только пришёл в себя и осознал куда попал, Аниси… то есть теперь уже Даниил начал задумываться над тем, как жить дальше? И где? Потому что дворец ему показался не очень хорошим вариантом – слишком уж он здесь на виду. И слишком многие тут имеют власть над крепостными. Причём зачастую – смертельную. История настоящего хозяина этого тéльца – тому пример… Но как стартовая площадка он вполне подходил. Ему ж ещё расти и развиваться – а для этого нужно хорошо питаться и получать правильную физическую нагрузку. И с первым, и со вторым во дворце должно было быть куда лучше, чем где-нибудь в деревне. Про питание и говорить нечего – голодно в русской деревне. Он помнил старую пословицу, которую не раз поминала его бабушка: «То не голод, не беда, коли ржица не рода, а то голод и беда – коль не ро́дит лебеда…» Причём по большому счёту от голода русскую деревню избавил не социализм и колхозы – последний голод в СССР случился в 1947 году, а до этого были ещё и 1932-м, и 1921-м… а новые сельскохозяйственные технологии, многие из которых были разработаны как раз «проклятыми капиталистами». В интересах получения прибыли, естественно, но и с голодом они попутно справились. Во всяком случае, в своих странах. В Африке-то и многих регионах Азии множество народа голодало и в XXI веке. Причём и те страны, которые выбрали, так сказать, социалистический путь развития, и те, кто остался на капиталистическом. Да и вообще – под старость лет Анисим начал считать все эти «измы» полной чушью. Потому что пришёл к выводу, что жизнь людей зависит от них очень и очень слабо. Главными же являются две вещи – доступный стране технологический уровень и качество управления. А как показал опыт, они от «измов» практически не зависят. Хотя ушлые ребята из так называемого «цивилизованного мира» любили приписывать все успехи своей демократии. Отчего получались странные вещи, когда, например, едва ли не главным принципом демократии объявлялась непременная сменяемость власти, вследствие чего те же англичане постоянно тыкали этим в Россию, но при этом Ли Куан Ю, бессменный премьер Сингапура с 1954 по 1990 год, а затем ставший сначала старшим министром при фактически назначенном им самим преемнике Гок Чок Тонге, а затем и министром-ментором в правительстве своего сына – Ли Сянь Луня, считался вполне легитимным демократом. Более того, такая ярая «демократка», как Маргарет Тэтчер, очень комплиментарно высказалась в его сторону, заявив: «Раньше Сингапур учился у Великобритании, а теперь Великобритания должна учиться у Сингапура». А такой общепризнанный «демократ», как президент США Никсон, назвал его выдающимся государственным деятелем мирового масштаба. И почти шестьдесят лет практически непрерывного пребывания у власти (окончательно с поста министра-ментора он ушёл только в 2011-м) никак этому не помешали. Так что это работает как-то совсем по-другому. Но как именно – Анисим за свою жизнь до конца так и не понял.

Да и с правильной физической нагрузкой в деревне тоже будут проблемы. Во всяком случае, пока он такой сопляк. Ну кто будет принимать во внимание его планы и желания? Сразу же возьмут в оборот и заставят пахать до дрожи в конечностях. Причём впроголодь. Потому что кто будет тратиться на чужого сироту, когда свои дети от голода пухнут? А помрёт – так туда ему и дорога… Так что для начала он решил задержаться во дворце, просто немного улучшив свою социальную позицию. Но слегка увлёкся. И теперь, похоже, пришло время пожинать плоды своей ошибки.

Вообще-то над вопросом, что делать и как ему дальше жить, новоиспечённый Данилка задумался уже давно. Когда смог впервые подняться на ноги. До этого его мысли по большей части занимал вопрос: как его сюда закинуло? Но этот вопрос остался без ответа. Потому что Анисим не мог себе представить, хотя бы просто в какую сторону думать! Научный эксперимент, вышедший из-под контроля? Так вроде как в музее никаких научных лабораторий быть не должно? Это ж музей! Божий промысел? Хм… бо́льшую часть своей жизни Анисим прожил в убеждении, что Бога нет. А когда, под конец жизни и под влиянием жены начал задумываться о том, что, может быть, что-то такое и есть, то всё, что он про него узнал и услышал, говорило о том, что сам он такого подарка, как новая жизнь, – точно не заслужил. И грехов на нём достаточно, и веры в нём маловато… Инопланетяне? Ну вообще бред! Тогда что? Непонятно… А вот про свою дальнейшую жизнь прикидки у него уже появились.

Задача номер один – вырасти и нормально развиться, не потеряв здоровья. Ну с этим всё более-менее понятно… Задача номер два – надобно всеми силами выбираться из крепостных. Да, это очень сложно. Но возможно. Особенно в условиях России. Даже в советских учебниках истории приводились примеры, как крепостные выкупали себя из зависимости – собирали деньги на отхожих промыслах, организовывали успешные артели, совершали подвиги на войне. А уж в постсоветское время таких историй появилась масса. Та же «звезда» Белого движения в России – генерал Деникин – был сыном крепостного крестьянина, отданного в рекруты. А закончил этот самый рекрут службу в чине майора. Совсем как Анисим. Чем не пример для подражания?

Но армию он рассматривал как резервный вариант. Просто потому, что в современной армии рядовому солдату, а ни на что более высокопоставленное он рассчитывать не может, – сдохнуть можно очень запросто. И тактика здесь такая – с голой грудью на пушки и бегом в штыковую, и медицина такова, что даже лёгкое ранение – чаще всего путь на тот свет! Потому что правильной обработки ран тут ещё не знают, а из медикаментов – мох да корпия. Тот самый истопник-алкоголик, ну, который «государю-анпиратору» служил, по пьяному делу много чего понарассказывал… Да тут даже йод ещё не известен! Так что даже касательное или лёгкое сквозное ранение очень часто заканчивается гангреной и смертью. Не говоря уж о бешеном проценте небоевых потерь. В этом времени положить половину армии не в бою, а от банальной дизентерии – ещё вполне обычное дело. Так что на первом месте стояли другие варианты, которые он пока ещё обдумывал.

Ну и третьей была задача – заработать денег на достойную жизнь. Но с ней было куда легче, чем со второй. Он ведь знает и умеет очень многое из того, что здесь пока не умеет делать никто – рамочный улей, например. Анисим знал, что тот был придуман как раз где-то в начале XIX века. Но уже после Первой Отечественной. Той, что 1812 года. И именно в России. Он про развитие пчеловодства много читал, когда они с тестем пасеку затеяли… Или разведение пушного зверя? Здесь этого вообще никто не знает. На зверя только охотятся! Опять же теплицы и выращивание помидор с картошкой. Нет, в России этим тоже, скорее всего, занимаются. Но очень немногие и скорее как экзотикой. А он может не только поставить выращивание почти на промышленную основу, но и развернуть производство новых блюд весьма экзотического вкуса. Те же маринованные помидоры с огурцами! Они у его Марьяны таким вкусными получались – пальчики оближешь! А закручивали банки они всегда вместе. Ну дык под пять сотен банок за сезон выходило. Одна Маряьна на этих банках просто померла бы! Так что всю технологию он вполне себе помнит – чего сколько и в какой момент в банку добавлять. Когда этим занимаешься из года в год на протяжении более сорока лет – знания сами собой в голове откладываются… Или паровозы. Скоро ведь в России построят Царскосельскую железную дорогу. А потом и Октябрьскую… ну то есть Николаевскую. Это которая из Ленингра… то есть Санкт-Петербурга в Москву. А он про паровозы знает столько, сколько никто и нигде в этом времени не знает. Потому что не только учился в железнодорожном техникуме, но ещё и их ремонтировал! Так что должен какой-нибудь из вариантов сработать. А какой именно – будем смотреть…

– А чего ты здесь делаешь?

– Я-то? – Данилка улыбнулся и поболтал ногами. – Самолётики пускаю.

– Что? – Стоявший перед деревом, на котором сидел маленький трубочист, мальчишка в красивом костюмчике, белых чулках и блестящих, лакированных туфлях с пряжками, забавно открыл рот.

– Самолётики.

– А что это?

– Самолётики-то? А – вот! – Даниил выудил из-за спины кусок газеты и сноровисто сложил из него обычный бумажный самолётик. После чего размахнулся и запустил его в воздух. Глаза стоящего под деревом мальчишки восторженно округлились.

– Ух ты-ы-ы… C’est magnifique! [4] – Он резко развернулся и бросился к приземлившемуся на траву самолётику. – C’est juste miracle! [5]

– Это ты сейчас по-каковски сказал? – поинтересовался Данилка, доставая из-за спины мелкое яблочко и с хрустом откусывая кусок.

– Excusez-moi? [6] – удивлённо начал мальчик, но тут же продолжил по-русски, слегка картавя: – Э-э-э… по-фганцузски, – после чего покосился на самолётик, который он уже успел подобрать и, робко покосившись на Данилку, спросил: – А-а-а… можно я его возьму.

– Да бери, – махнул рукой в ответ маленький трубочист. – Я себе ещё наделаю.

В этот момент откуда-то из-за зарослей кустов, за которыми они беседовали, послышался взволнованный женский голос:

– Votre Altesst, ou etes etes-vous? [7]

Мальчик в костюмчике недовольно оглянулся и пробурчал на французском: «Oh mon Dieu – encore!» [8] – но, тут же поправился, перейдя на русский: – Это мадемуазель Клементина, моя гувернантка. Она завела себе кавалера, который приходит встречаться с ней во время нашей прогулки. И когда он приходит – они ничего вокруг не видят. А мне скучно. Вот я и пошёл погулять. – Тут его лицо просияло, сразу став очень симпатичным. – И не зря – самолётики увидел.

Данилка согласно кивнул, а потом подмигнул мальчишке:

– Это ещё ерунда – я вот сейчас делаю большой самолётик, не только из газеты, а ещё и из щепок. А ещё вырезаю для него лётчика…

– Кого?

– Ну человечка! Он у меня будет летать на этом самолётике. И куда дальше, чем летают обычные!

– Ух ты-ы… А когда ты его сделаешь?

– Дай-ка подумать? – Данилка воздел очи горе́ и задумчиво похлопал себе пальцем по губам. – Послезавтра, наверное… А ты что, хочешь посмотреть?

Мальчик рассерженно блеснул глазами.

– Да конечно же!

– Ну тогда приходи сюда послезавтра в это же время, – улыбнулся Данилка. – Думаю, у меня всё уже будет готово. Ну если меня не будет – значит, или недоделал, или работа подвалила.

– Рабо… – мальчик удивлённо воззрился на сидящего на ветке сверстника. – А ты кто?

– Я-то? Я – трубочист, – гордо заявил Даниил.

– Трубочист?! – на лице мальчишки нарисовалась великое изумление.

– Ну да.

– А-а-а… а как же ты придумал самолётики?

– Делов-то, – улыбнулся маленький трубочист. – Когда на крыше стоишь – такие мысли в голову приходят… прям ух!

Мальчишка полыхнул завистливым взглядом.

– А мне никогда не разрешат залезть на крышу…

Данилка покровительственно улыбнулся.

– Держись меня – и всё сделаем. Я знаю, как туда пробраться, чтобы никто не заметил.

– Правда? – глаза мальчишки полыхнули надеждой пополам с восторгом.

– Votre Altesse? Grande-duc! [9] – раздалось уже гораздо ближе и с нотками паники в голосе.

– Зуб даю! – побожился Данилка, как это делали в его первом детстве.

– Э-э-э… а зачем мне твой зуб? – удивился мальчик.

– Ну это так говорят, – пояснил маленький трубочист. – Мол, точно сделаю, а коль нет – можешь мне зуб выбить!

– Ой! – мальчишка ошеломлённо округлил глаза и, подняв руку, засунул её себе в рот и осторожно потрогал себя за зуб. – Это, наверное, больно.

– А как же – конечно, – согласно кивнул Данилка. – Так что если чего не можешь сделать – лучше не обещать…

– Votre Altesse? Out e caches-tu, petit sale coquin? [10]

– Похоже, тебя уже обыскались, – усмехнулся Данилка. – Беги давай. И не шали сильно. Чтобы тебя послезавтра снова на прогулку привели.

– Эх, – вздохнул мальчишка. – Тебе-то хорошо – тебя вон даже на крышу отпускают. А у меня никакой жизни нет – туда не ходи, здесь не сиди, это не делай, да ещё учиться…

– Да уж, – серьёзно кивнул Данилка. – Жизнь у тебя – не сахар. Но это ничего – мы с тобой её быстро расцветим всяким разным интересным. Ну, если ты, конечно, захочешь.

Глаза мальчишки полыхнули яркой надеждой.

– Ты это… зуб даёшь?

– А то, – солидно кивнул маленький трубочист. – Сам увидишь. Но сейчас – беги. А то ещё эта твоя мадемуазель Клементина разозлится и нажалуется кому-нибудь. И всё – плакали твои прогулки.

– Эта – может, – грустно кивнул мальчик и, развернувшись, быстро юркнул в узкий проём среди кустов. Данилка проводил его взглядом и, развернувшись, запихнул несколько газетных листов, прибережённых на всякий случай, себе в штаны, затянув их верёвкой, которую он использовал вместо пояса. После чего ловко соскользнул вниз по стволу… Ну что сказать – первый контакт установлен. «Клиент» заинтересован. Так что послезавтра посмотрим – удастся ли поймать его на крючок? Шансы на это были достаточно велики…

«Мусьё Кристоф» оказался той ещё сволочью. Он не стал ни в чём разбираться, а сразу после того, как ему что-то нашептали про Данилку, распорядился того продать. Причём тому самому страшному «Калякину». Ещё специально поинтересовался:

– Калякин мальцов до семи лет дороже покупает? Ну вот ему и продайте…

Слава богу, до Данилки эта информация дошла раньше, чем до него добрался конюх, коему поручили найти маленького трубочиста и запереть в чулане. Ну как дошла… Та самая девчонка-посудомойка и принесла. Она ещё вчера Данилке рассказала, кто на него «мусьё Кристофу» нажаловаться намерен. Всех перечислила! И откуда только узнала? Впрочем, он ещё в прошлой жизни понял, что добыча подобной информации – это непознаваемая женская магия. Так что в этой он просто спокойно ею пользовался. Не безвозмездно, нет. У посудомойки были проблемы с парой парней – молодым конюхом лет пятнадцати и лакеем чуть старше сорока. С пятнадцатилетним – потому что тупой и ничего не видит, а с лакеем, потому что противный и зажимает. И Данилка с ними помог – одному раскрыл глаза, а второму… второй был едва ли не первым из тех, кто побежал к «мусьё Кристофу» жаловаться на маленького трубочиста. И горячо поддержал принятое им решение.

Так что когда до той каморки, где обитал Данилка, когда не лазал по трубам, добрался конюх – юного трубочиста там уже не было. И найти его оказалось невозможно. Вот, вроде где-то здесь… но где именно – непонятно. То в Камердинерской из камина сажа сыплется, то в Парадной спальне следы золы на полу, то кто-то из слуг заявит, что видел мальчонку… но поймать его никак не удавалось. «Мусьё Кристоф» даже сердиться начал. Конюха «на прави́ло» отправил за нерасторопность. А на поимку мальчонки ажно троих из дворни мобилизовал – истопника и пару лакеев из числа тех, что с ним вместе приехали. Но ничего не помогло! Так и уехал несолоно хлебавши. Но зло затаил. Как и конюх, которому всю спину за Данилку располосовали. Ну а сам Данилка, после того как «мусьё Кристоф» обратно к «государыне» отъехал, как ни в чём не бывало объявился на кухне. Вошёл такой, верёвка с гирькой на плече, и заявил:

– Уф, чой-та я проголодался, тётка Ефросинья – покормишь меня?

Та вздохнула. Вот ведь наглёныш, знает же, что она – «белая кухарка» и готовит только для бар, а всё одно жрать именно к ней приходит. Но и ловок, шельма. Эвон как от поисков схоронился!

– Садись – чего уж там…

А на следующий день с тем лакеем, что «мусьё Кристофу» на маленького трубочиста первым жаловаться побежал – беда приключилась. Шёл-шёл, да и упал. И дорогущую вазу разбил… Хотя выл и божился, что это не он. Мол, упал-то он упал, но от его башки до той вазы сажень была – не меньше. Так что вазу кто другой разбил… Ага, только как тогда в его волосах мелкий фарфоровый мусор оказался? Так и поехал в деревню, коровам хвосты крутить… Да и с конюхом вскоре оплошка вышла. Конь его копытом в грудину лягнул! Почему – непонятно. Это ж мерин был. Старый. И смирный. Никогда за ним такого не водилось. А подишь ты – в этот раз как нашло чего-то…

Но зато когда, уже после приезда «государыни», дворецкий вновь велел мальчонку отыскать – никто из старожилов сильно стараться не стал. Нет, искали, конечно, – разве ж дворецкому возразишь? Бегали по дворцу, кричали и ругались… К тому же кое-кто из вернувшихся тоже к поискам присоединился. Хотя старожилы им потихоньку рассказали, что парнишка не простой – чёрт ему ворожит. Вот как есть… Те, конечно, сначала не поверили, но когда один из ливрейных, заметив парнишку, попытался его схватить, а заместо этого влетел всем телом в низкий книжный шкап в библиотеке Марии Фёдоровны, напрочь побив два стекла и заляпав драгоценный паркет и книжные корешки кровью из порезанных рук и рассаженной щеки, за что потом не только получил плетей на конюшне, но и с треском вылетел из ливрейных, – пыл поисков заметно убавился. Так что пащенка снова так и не нашли. Тот как сквозь землю провалился. Правы оказались старожилы – не иначе ему чёрт ворожит! Ну или где в трубах спрятался! Он же мелкий и шустрый – ну вот и забился. Ничего, жрать захочет – вылезет… Наверное. А если и нет – так пусть «мусьё Кристоф» сам разбирается. Он – голова! А мы так…

В таком режиме Даниил продержался почти две недели. Если честно, он понадеялся на то, что со временем до дворецкого дойдёт глупость противостояния с сопливым мальчишкой, точно не добавляющая ему авторитета, и он просто спустит ситуацию на тормозах – то есть сделает вид, что не отдавал никаких распоряжений. Но тот оказался слишком упёртым. Плюс несколько дворовых из числа тех, кто прибыл вместе с ним, оказались из числа необучаемых. Несмотря на все свалившиеся на них неприятности, они упорно продолжали искать маленького трубочиста. Засады на него устраивали. Гонялись, когда видели… Так что через две недели стало понятно, что вопрос надо решать радикально.

Вариантов решения было два. Первый – побег. В принципе с этим особенных проблем не было. Если уж он во дворце сумел две недели скрываться, то из дворца выскользнуть – раз плюнуть. К тому же за прошедшее время Данилка сумел приодеться, обзавестись кое-каким инструментом – небольшим ножом, шилом, иглой с нитками, а также подкопить запасец продуктов и даже насобирать немножко денег. Всего восемь копеек, но в этом времени это – очень приличная сумма. Ну для такого, как он. Если считать в пирогах с ливером, парой каковых, судя по рассказам, можно наесться, так это полтора десятка пирогов. То есть на эти деньги можно прожить неделю… ну учитывая, что сейчас август и на ночлег можно не тратиться. Но это был не слишком хороший вариант. Во-первых, его очень просто могли ограбить. Одёжку-то он себе подобрал добротную, а кальсоны с нательной рубахой у него вообще были шёлковыми. От вшей. Да-да, из той самой рваной простыни… Ну и деньги. Для многих восемь копеек – вполне серьёзные основания, чтобы перехватить ножом горло мелкому пащенку. Или придушить его по-тихому где-нибудь в уголке… Во-вторых, даже если он и сумеет избежать подобных опасностей – для выживания в городе ему, скорее всего, придётся примкнуть к какой-нибудь уличной шайке. А это непременные проблемы в будущем. Ну когда он тем или иным способом разбогатеет и заведёт семью. Ну вот точно его в покое не оставят – придут, напомнят, попробуют заставить поделиться. Увы, криминал – дело такое. Вход – рупь, выход – десять. И чаще всего вперёд ногами… Так что вариант с побегом Даниил оставил запасным, а в качестве главного решил попробовать зацепиться за кого-то, кто сможет его прикрыть от «мусьё Кристофа».

Идеальным вариантом выглядела «государыня». И будь Данилка при другой должности, он бы, пожалуй, нашёл бы, чем её зацепить. Нет, никакой постели – что вы, он же ещё клоп малолетний! Да и даже будь постарше – к таким особам такие орлы в кровать запрыгнуть мечтают, что мама не горюй! Дворяне, графы, князья… Но вот заинтересовать, очаровать, стать предметом не вожделения, а заботы – варианты были. Но, увы, его к ней просто не подпустят. Во всяком случае, на такое время, чтобы он успел её заинтересовать. Она – главное лицо, так что практически никогда не остаётся одна, всегда рядом с ней буквально толпы – лакеи, слуги, фрейлины, придворные, приживалки. Даже ночью кто-то есть рядом… Так что в покровители нужно было подбирать другой объект. Тем более что выбор был. Двор при вдовствующей «государыне» был не слишком велик, к тому же далеко не каждый из придворных мог бы защитить Данилку от преследований дворецкого, особенно если тот закусит удила, – но с полдюжины таковых точно имелось… Но маленький трубочист решил попытаться пойти другим путём. Через детей.

Всего при «государыне» таковых пребывало пятеро: три дочери – Мария, Екатерина и Анна и двое сыновей – Николай, фактически ровесник Даниила, и Михаил, на два года моложе. Старшие сыновья – император Александр I и великий князь Константин, жили отдельно. А старшие дочери уже были замужем и жили за границей. Вернее, одна из них – Елена, герцогиня Мекленбург-Шверинская. Её старшая сестра – Александра, палатина венгерская, умерла родами два года назад. И жизнь у неё в Австрии, частью которой нынче являлась Венгрия, была совсем не сахар. Ну так шептались среди слуг…

Варианта с девочками маленький трубочист просто не придумал. Никакого. Ну чем их мог заинтересовать мелкий мальчишка с измазанной сажей рожей? Да даже и с умытой, но крепостной и трубочист! А вот с мальчиками… тут были варианты. Особенно со старшим из присутствующих сыновей. Тем, который почти ровесник. Данилка себе даже должность присмотрел. Кофе-шенк!

Кофе он любил ещё с юношеских лет. Оно было для него олицетворением того, чего он никогда не имел и о чём не мог даже мечтать – жарких южных стран, тропических джунглей, далёких портов с чудесными названиями, вычитанными у Грина, – Лисс, Зурбаган, Гельгью… Один глоток этого горьковатого напитка – и ты в своих мечтах уносишься далеко-далеко, к жарким ночам с горячими южными красавицами и приключениям! Хотя почти всю сознательную жизнь разбирался он в нём весьма средне. А куда деваться? В советское время в магазинах продавались всего два вида кофе – в зёрнах и растворимый. Сорта, особенности… не, не слышали. Если только где-то в Москве или Ленинграде. Когда они с женой поехали к сыну на присягу, он случайно узнал, что кофе в зёрнах может быть робустой или арабикой (другие виды в советскую торговлю практически не поступали), но у них на Урале подобного различения не было. В зёрнах – и точка… Что же касается растворимого, то вот его он любил не очень. Нет, удобно, конечно: ложку бросил, кипятком залил – и готово! Но вкус не тот… Хотя на работе держал именно растворимый. Ну когда получалось достать. А вот так называемые кофейные напитки вообще не переносил. Их было много – «Ячменный», «Новость», «Кубань», «Арктика», «Золотой колос», «Летний»… В большинстве из них вообще кофе не было. Тот же «Золотой колос» состоял на 75 % из ячменя, на 15 % из овса и на 10 % из ржи. У них на складах в продуктовом отделе такого много хранилось… Да у них чего только не хранилось! Даже мешки с пеммиканом, полученные ещё во время войны от американцев по ленд-лизу. Так-то он должен храниться не дольше пяти лет, но в условиях склада при соблюдении температурного режима… да тоже не намного больше. Но поскольку это был продукт «иностранного производства», списать его оказалось куда сложнее, чем другие продукты. Особенно в больших объёмах. Так что его сослуживец – начальник отдела продовольственного обеспечения майор Дедирко, тихий алкоголик, усланный из Киевского военного округа за какую-то серьёзную провинность, – частенько матерился по поводу того, что, несмотря на прогорклость, ему никто списание этой «американской дряни» не подписывает. Импортный продукт, твою мать… Так вот – кофейные напитки его не прельщали. Он что – скотинка крупнорогатая, чтобы фураж заваривать? Да и не было за кофейными напитками того флёра далёких стран, который был у кофе.

А вот для заварки зернового кофе он даже прикупил как-то по случаю набор турок и поддон с мелким песком, чтобы заваривать настоящий «кофе по-турецки»… Ну а когда уже к сыну в Питер перебрался и с помощью внуков открыл для себя «Ютуб» – так вообще даже экспериментировать начал на старости лет. Ну как экспериментировать… просто смотрел ролики о том, как народ извращается, кофе по-разному заваривая, – и пытался повторить. В домашних условиях и используя подручные средства. Покупать себе профессиональную кофемашину ему и в голову не пришло – вот ещё… Он что, барин какой, чтобы на своё невинное увлечение огромные деньги спускать? Так что то, что предложить на этом поприще, – у него было. Достаточно сказать, что здесь ничего не слышали о таком обычном для покинутого им времени напитке, как «капучино». Не говоря уж о всяких «латте» или «рафах». Осталось как-то заинтересовать маленького великого князя, чтобы попытаться пролезть на эту должность. И вот сегодня он сделал для этого первый шаг. На первый взгляд вполне удачно, ну а как оно там на самом деле – будет ясно через пару дней.

Два дня пролетели быстро, но когда Данилка притащился на условленное место приблизительно к тому же времени – Николая здесь не оказалось. Он подождал час, но мальчишка так и не пришёл. Это было странно… Паренёк вроде как заинтересовался. Так почему не пришёл? Не пустили? Наказан? Вроде как на кухне об этом не судачили. Впрочем, с того момента, как Даниил, так сказать, «ушёл в партизаны», его возможности по оперативному получению информации заметно сократились. Потому что теперь он не мог в любой момент, когда ему надо, обратиться к своему главному источнику информации – девчонке-посудомойке. Теперь подобный момент надо было подгадывать, выбирая время, когда поблизости от неё никого не было. К тому же после возвращения прислуги, сопровождавшей «государыню» во время её отъезда, её снова отставили от «белой кухарки». Так что информацию по «господам» она теперь получала, так сказать, более «кружным» путём. А несколько других женщин из дворни, у которых он раньше тоже разживался информацией… не специально, просто присаживаясь рядом послушать, о чём они болтают, теперь едва он появлялся – мгновенно замолкали и разбегались, вроде как по своим делам, которые у них вот прям сейчас внезапно образовались. Потому что никому из них не хотелось, чтобы «мусьё Кристофу» настучали, что они общаются «с пащенком», на которого тот так ополчился.

Подождав ещё немного, Данилка слез с дерева и начал по новой запаковывать свой планер. Ну да, он сделал из щепок и газетной бумаги модель планера. По типу тех, чертежи которых публиковались в журналах «Юный техник» и «Моделист-конструктор». Он такие выписывал… То есть сначала просто читал. В библиотеке. Когда учился в школе и потом в техникуме. «Моделиста-конструктора» у них в библиотеках не было, а вот подшивки «Юного техника» встречались. И пользовались большой популярностью. Особенно в техникуме. Ну так народ-то там подобрался к технике весьма предрасположенный – на железнодорожников учились, как-никак… А выписывал он их много позже. Для сынка. Ну когда тот немного подрос. Хотя и сам читал эти журналы с интересом. И кое-что полезное для себя почерпнул. Например, сделал по опубликованным в «Моделисте» чертежам верхний багажник на машину. Сварил из прутка. Да и подобный планер они с сыном как-то делали. То есть гораздо лучше, конечно, потому что с материалами и инструментами в СССР начала восьмидесятых было заметно легче. Здесь у него под рукой не было ни тонкой фанеры для нервюр, ни лобзика, ни тонкой, но прочной пергаментной бумаги… Возможно, что-то из этого где-то в этом мире даже и было, но вот у них во дворце ничего такого он отыскать не сумел. Так что пришлось обходиться тем, что было в доступе – тонкой щепой, которую он сделал самостоятельно, клейстером из взятой на кухне муки, суровой ниткой и газетами. Поэтому планер получился тяжёлым и летал плохо. Но всё равно в разы лучше, чем бумажный самолётик. А вырезанная из дерева фигурка лётчика служила хорошим утяжелителем носа.

Впрочем, всё получилось более-менее далеко не с первого раза. Первые три планера он разбил напрочь. Четвёртый летал. Но как-то неубедительно. Потому что получился совсем уж перетяжелённым. Более-менее полетел только пятый. С четвёртой попытки. И только после этого он отправился запускать бумажные самолётики перед великим князем… Но сейчас, похоже, его план пошёл псу под хвост. Интересно, на чём всё споткнулось? И что теперь делать? Нет, он точно сделает ещё одну попытку. А может, даже и парочку. Но если и они не сработают? Тем более что другой идеи, как привлечь внимание, помимо бумажного самолётика у него больше нет. Она, по его прикидкам, должна была сработать стопроцентно. И вроде как сработала. А вот что случилось дальше – непонятно…

Он успел полностью упаковать планер и аккуратно обмотать получившийся свёрток верёвками, как вдруг из-за кустов послышался торопливый топот ног, а в следующее мгновение сквозь прореху в зарослях на полянку буквально влетел великий князь.

– Ты… ещё… не ушёл… моло…молодец… здорово… й-а… уф… еле-еле… уф… удгал… – быстро заговорил он, задыхаясь и глотая слова.

Данилка быстро засунул руку в торбочку, которую он всюду таскал с собой, – она для него была таким местным вариантом «тревожного чемодана». Ну чтобы если появится необходимость бежать – сделать это не совсем с голым задом, и достал оттуда бутылку с остывшей кипячёной водой, заткнутую тугой пробкой из рулончика вываренной кожи. В этом времени он пил только такую – хрен его знает, какая зараза имеется в местной воде, а нормальных лекарств здесь ещё нет и в помине. Достаточно сказать, что здесь даже в королевских и императорских семьях люди вовсю мрут от туберкулёза, дифтерита и даже тифа с холерой.

– На вот, хлебни.

– Merci… Э-э-э… то есть спасибо, – шумно выдохнул мальчик и присосался к горлышку.

– Фух… я так se depecher… то есть тогопился. Боялся, что ты уйдёшь…

– Да уж собирался, – усмехнулся маленький трубочист. – Ну что – спытаем мой большой самолёт?

– Oui, certes… то есть – конечно! – Когда он волновался, то инстинктивно переходил на французский. Судя по всему, именно он был для него родным. А русский он знал куда хуже, и для того, чтобы говорить на нём, ему, похоже, приходилось сосредотачиваться и прилагать усилия. М-да… с одной стороны, знать иностранные языки уже с детства – дело хорошее. Даниил в прошлой жизни читал о том, как Пётр I отправлял дворянских недорослей на учёбу за границу, а они там, не зная языка и не обладая никакими полезными для жизни за границей навыками, вместо того чтобы учиться – голодали и побирались. С другой – элита русского общества вследствие этого была вроде как совсем не русской… ну так по всему выходило. Хотя все эти говорящие на французском лучше, чем на русском, воспитанные французскими и немецкими гувернёрами, выросшие на французских, английских и немецких книгах и носящие платье исключительно по иностранной моде дворяне вполне себе встали грудью против говорящих с ними на одном языке и воспитанными в одной культуре наполеоновскими и немецкими офицерами что во время Первой, что во время Второй Отечественной… ну той, которую потом, в СССР стали называть Первой мировой. Встали и сражались. И гибли. За Россию. Наравне с солдатами. Значит, не всё было так однозначно… Ну да это было не его ума дело.

– Ну, тогда давай распаковывать. А то машинка у меня получилась шибко хрупкая, так что я её просто так переносить опасаюсь. Поломается ещё.

Как говорил кот Матроскин из популярного советского мультика: «Совместный труд для моей пользы – он объединяет». Так что следующие пять минут – пока планер был наново распакован и Данилка забирался на дерево для того, чтобы отправить его в полёт с более высокой точки, они с Николаем провели очень плодотворно. Ну с точки зрения тех задач, которые Даниил ставил перед собой. Великий князь был сильно увлечён, и вопросы из него сыпались один за другим. А маленький трубочист отвечал на них максимально обстоятельно:

– Нет, махать крыльями он не умеет…

– Так птицы тоже так же летают – видел же наверно, как чайки висят над берегом и парят над волнами, раскинув крылья…

– Нет, для человека подобный самолёт сделать пока нельзя…

– Да потому что материалы не те – он получится слишком тяжёлый и не сумеет подняться в воздух…

– В Южной Америке есть дерево, называемое бальсой, – вот из него можно попробовать…

– Не знаю…

– Ну ты и спросил…

– Нет, в пушке человека скорее разорвёт…

– Да не знаю я! Я ж трубочист, а не учёный…

Так что к моменту старта Данилка даже слегка утомился. Но зато великий князь явно оказался очарован странным трубочистом… А затем наступило время триумфа.

– Ты это – держи меня за пояс, а то сверзюсь с дерева ненароком, – попросил парень Николая. Больше для того, чтобы тот почувствовал свою сопричастность, нежели действительно опасаясь падения. Тело ему досталось достаточно ловкое и сильное – работа трубочистом этому способствовала. Не был бы он ловким – давно бы разбился и помер. А то, что он за последние полгода наладил вопрос с питанием и начал регулярно делать развивающие упражнения на те группы мышц, которые раньше не слишком задействовались, – ещё более пошло ему на пользу, хотя внешне сдвиги пока были не слишком заметны… И маленький великий князь, сверкая глазами от возбуждения, вцепился ему в верёвку, которой тот был подпоясан.

– Ну, с богом, – выдохнул Данилка и с силой запустил планер в проём между ветками под углом градусов пятнадцать к горизонту. И тот величаво поплыл по воздуху. Николай замер, провожая конструкцию восхищённым взглядом, а затем выдохнул:

– C’est incroyable! [11]

Запускали они планер с высоты где-то метров трёх – далее не полезли, так что пролетел он метров пятнадцать. Это означало, что аэродинамическое качество у него приблизительно равно пяти – больше, чем у бумажных самолётиков, но куда меньше нормальных планеров, у которых оно с двадцати пяти только начиналось. Увы, для чего-то большего нужны расчёты и материалы, а не работа по наитию и смутным воспоминаниям… Но и этот полёт произвёл на Николая неизгладимое впечатление.

– C’est incroyable… – зачарованно выдохнул он ещё раз, когда планер проскользил по траве и остановился. После чего развернулся к Даниилу и умоляюще уставился на него.

– А можно… я?

– Ну неси.

Мальчик соскользнул с дерева в мгновение ока, не заметив, что порвал рукав шёлковой рубашечки и ободрал руку. И помчался к планеру так, что пятки засверкали. Даниил еле удержался, чтобы не крикнуть ему, чтоб тот был осторожнее. Планер был очень хлипкой конструкции… Но с точки зрения его главной задачи поломка планера уже ни на что не влияла. Даже если он сломается – из текущей ситуации Данилка выжал всё что мог. Николай заинтересовался им и эмоционально привязался. Более ничего сделать нельзя. А если сломает планер… да и пусть! Вместе сделаем следующий.

Но маленький великий князь оказался достаточно осторожным, так что планер был доставлен к месту следующего старта в целостности и сохранности. Данилка помог Николаю забраться на ветку, подержал планер, пока тот переводил дух, и проинструктировал:

– Значит, тут надо не кидать, а толкать, причём так, чтобы толчок шёл не в брюхо, а как бы вдоль. И чтобы нос был направлен на ладонь выше окоёма. Понял?

– Oui… – выдохнул Николай, пересохшими губами.

– Ну тогда – давай…

Великий князь двинул рукой и качнулся вперёд, едва не слетев с ветки. Но маленький трубочист сумел его удержать, так что, восстановив равновесие, Николай зачарованно уставился на летящий планер, а затем восторженно завопил:

– Il vole! Tu vois, ca vole!!! [12]

А Данилка стоял, крепко держа его за талию. До него внезапно дошло, что это для него самого этот планер – всего лишь грубое повторение уже ранее сделанного. А вот этот мальчик сейчас чувствует себя чуть ли не богом. В крайнем случае, каким-нибудь мифическим Дедалом. Он сам, своими руками, отправил в полёт то, что летать просто не могло. Никак… ну разве только в виде брошенной палки или комка бумаги. Но оно летело. И это он его запустил!

Но тут, как бы в ответ на его вопль, из-за кустов раздался нервный женский голос:

– Nicholas, Ou etes-vous? Approchez-moi tout de suite! [13]

Маленький великий князь на мгновение испуганно съёжился, но затем медленно выпрямился и, развернувшись к Даниилу, требовательно спросил:

– А что ты ещё умеешь делать, трубочист?

Данилка замер. Эвон оно ка-ак? Вот только что рядом с ним стоял восторженный маленький мальчик, а сейчас перед ним великий князь. Вроде вот тут же стоит – на ветке, рядом совсем… ан нет – уже совсем другой человек. Он всегда плохо относился к монархии – ну что это за такой политической строй, когда человек становится главой государства просто по рождению. А если он дурак? Или лентяй? Или моральный урод? Но опыт жизни при Бориске, а также парочка более поздних уже американских президентов показали, что демократия и выборы ни от дураков, ни от лентяев, ни даже от запойных пьяниц и страдающих глубокой деменцией инвалидов во главе страны не спасают никак. И никого. Даже самую демократическую страну мира… А сейчас он внезапно понял, что в монархии что-то есть. Что-то важное. И что когда человека вот так, с рождения, с детских лет, учат править – анализировать, принимать решения, отдавать приказы и повелевать, – это начинает как-то работать. Покамест непонятно как и уж точно не всегда, но работать…

– Ну не знаю… фонарик летающий могу сделать. На свечке.

– Как монгольфьер?

– Как что… а-а-а, это тот, на котором летом в Петербурге француз летал? Ну да, наверное… – Об этом чуде, случившемся в столице Российской империи в конце июня этого года, судачили на кухне почти три недели. Да и до сих пор тема время от времени всплывала. Ну как же – человек в небеса поднялся! Хотя воочию, естественно, никто из дворни этого не видел. Но те, кто отъезжал с «государыней», хвастали перед остальными тем, что «у мово свояка есть кума, у которой деверь видел собственными глазами, как на Фёдора Стратилата хранцуз безбожный на пузыре в небеса вознёсси»…

– Ну и так задумок всяких много… Токмо образования мне не хватает. Читать-то я научился. И цифирь складывать тож… но много мудрёных слов не знаю. – Данилка замолчал и попытался мило покраснеть. Ну как получится. После чего негромко добавил: – А ещё я кофей заваривать умею. Так, как тут никто не умеет. Вкусна- а-ай…

– А ну-ка завари мне этого своего… с пенкой.

– Сей секунд, ваше высокопревосходительство! – Данилка лихо козырнул, приложив руку к маленькой казачьей папахе, и выскочил из дверей.

Должность кофе-шенка он получить не смог. Это оказалась весьма важная придворная должность, за которую интриговали даже дворяне, и при великом князе Николае такой штатной единицы не было. А должность при императрице уже была занята. Зато удалось пролезть в «казачки» – то есть стать этаким мальчиком на побегушках, которого, слава богу, накрепко прикрепили к личной свите великого князя Николая. По его собственному повелению, утверждённому решением его матушки – вдовствующей императрицы и единоличной хозяйки Павловского дворца. Та ажно снизошла до личной беседы с мелким дворцовым крепостным, чем-то сильно заинтересовавшим её третьего сына. То есть, конечно, чем именно он его заинтересовал, ей доложили. Причём в подробностях. Более того – она даже на это посмотрела. Но ничего не поняла. Какие-то щепки, обломки и мусор… А всё потому, что к тому моменту, когда «государыня» пришла посмотреть на то, чем таким-этаким заинтересовался её сын, сделанный Данилкой планер уже потерпел крушение. Ну так запускали-то его все кому не лень! От самого Николая до гвардейцев-семёновцев, осуществлявших охрану дворца и стоявших здесь в караулах. Причём к запуску привлекли даже и тех, кто стоял на постах, что для бывшего майора выглядело совсем уж вопиющим нарушением Устава гарнизонной и караульной службы. Но для местных это, похоже, было в порядке вещей. Даже воспитатель Николая, генерал Ламздорф, ничего не высказал по этому поводу, хотя как военный, по мнению бывшего майора, должен был первым пресечь подобное нарушение. Впрочем, кто его знает, чего записано в нынешних уставах? Может, там первым пунктом идёт «угождать всем высокопоставленным аристократам и особенно лицам императорской крови»? Как бы там ни было – его планер продержался достаточно долго для того, чтобы его увидели младший брат Николая – Михаил, уже упомянутый воспитатель обоих младших великих князей генерал Ламздорф, «высочайшая няня» графиня Ливен, а также ещё около полусотни придворных, офицеров, солдат и прислуги. А полдюжины из них ещё и удостоилась права самолично запустить планер в полёт… Так что Данилка даже удивился тому, сколько тот смог продержаться. По его прикидкам, он должен был выдержать пять-шесть запусков, максимум – не более десяти, а продержался почти два десятка. И сломался лишь тогда, когда дюжий семёновец по велению генерала Ламздорфа запустил его с недоделанного балкона второго этажа правого крыла. Уж слишком сильно тот его швырнул. Так что планер, ещё не покинув руку гвардейца, громко хрустнул и камнем рухнул на засыпанный мелкими камешками двор. Генерал Ламздорф, наблюдавший полёты со ступенек дворца, нахмурился и, бросив: «Бесполезная игрушка!» – развернулся и ушёл внутрь дворца, движением руки повелев обоим младшим великим князьям следовать за собой. Что едва не стало для Данилки полным провалом всех его усилий. Нет, не потому, что генерал Ламздорф не одобрил его творение, главные зрители-то – юные великие князья – были в восторге, а вследствие того, что пока он собирал обломки своего детища, к нему подобралось двое лакеев и сцапали его, тут же притащив под светлы очи «мусё Кристофа». Он здесь тоже присутствовал. Ну дык кто бы сомневался…

– Ну что, пащенок, добегался? – На русском «мусьё Кристоф» говорил с заметным акцентом, но достаточно чисто. – На конюшню его – сорок плетей!

– Ох ты ж… – ахнул кто-то из дворни. Сорок плетей – верная смерть. Даже для взрослого. А уж мальчонке-то и десятка может хватить. Да что там десяток – энтот-то в прошлый раз после единого удара кнутом едва отлежался. И хотя он с того момента довольно сильно окреп, но сорок плетей… Данилка дёрнулся, пытаясь вырваться, но лакеи держали крепко. Чёрт! Попал как кур во щи. И как он мог так расслабиться? А самое обидное, что всё почти получилось… Маленький трубочист отчаянно огляделся. Что делать? Сейчас ведь уволокут на конюшню и запорют! Но тут высокие двустворчатые двери дворца распахнулись, и на пороге появилась сама «государыня».

– Государыня императрица! – громко проорал один из гвардейцев и вытянулся во фрунт. Все же остальные, кто толпился во дворе, с интересом пялясь на разворачивающееся действо под названием «наказание неуловимого», поспешно склонились в поклоне.

«Государыню» Данилка до сего момента, конечно, видел, но издалека. Женщиной она была весьма в теле, но вполне симпатичной. Ну, на взгляд бывшего майора. И для сорокалетней женщины. Единственное, что сильно портило её в его глазах, – это выражение лица. Оно почти всегда было надменным и очень часто презрительным…

Она подошла к нему совсем близко и уставилась на него холодным взглядом.

– Трубочист?

– Да, Ваше императорское величество. – Данилка поспешно склонился в глубоком поклоне, слегка созоровав и изобразив не крестьянский, а скорее придворный, дворянский поклон. – Позвольте выразить своё восхищение перед столь прекрасной и величественной женщиной… – Этой фразой он рисковал. И сильно. За подобное любого из дворни могли запросто забить на конюшне. Чтоб знал свое место, холоп! Ишь чего удумал – самой императрицей восхищаться, пусть и вдовствующей. Такому быдлу, как вы, дозволяется только одно – глаза в землю и не дышать! Восхищаться же могут только дворяне. Но он решил рискнуть. Всё равно конюшня светит – так что самое время…

– Хм, а ты галантен, мальчик. – Императрица подняла взгляд на «мусьё Кристофа» и негромко уточнила на французском: – C’est l’enfoiré de quelqu’un? [14]

Дворецкий вздрогнул и изумлённо проблеял:

– Э-э-э-м… je ne sais pas, Votre Majesté! [15]

– Хм, ладно… ну показывайте мне, что тут у вас летало аки птица, – громко заявила она. – Это же ты сделал. – «Государыня» вновь обратила внимание на Данилку. – И где твоё творение?

– Так вот оно, ваше величество. – Маленький трубочист дёрнул плечом, вырывая руку из захвата одного из лакеев, и подскочил к обломкам планера. – Сломалось. Господин гвардеец его со всей дури как кинет – у него крыло и обломилось. Так что нет его сейчас. Сломано.

– Как ты сказал – со всей дури? – Вдовствующая императрица рассмеялась. – Так ты не только галантен, но и остёр на язык. Милый мальчик… Следуй за мной, – повелела «государыня». После чего развернулась и двинулась в сторону дверей.

Уже через полчаса начисто отмытый и переодетый в более свежую и куда более нарядную одежду Данилка был представлен пред светлые очи владычицы Павловского дворца. Рядом с ней чинно устроились три девочки и два пританцовывающих от нетерпения пацана… Вернее, девочка здесь была одна – младшая из сестёр, Анна. Две остальные были уже девушками. К старшей из них – семнадцатилетней Марии – в прошлом месяце уже даже прибыл жених, наследный принц Саксен-Веймарский Карл Фридрих. Ну, так болтали среди дворни… И чего это они все так в этих немцев вцепились? Средняя же, пятнадцатилетняя Екатерина, пока была ни за кого не сговорена. Или просто дворня об этом ещё не знала. Кроме них рядом с «государыней» стояли ещё несколько человек, бо́льшую часть из которых Даниил знал. Естественно, заочно – по слухам, ходящим промеж дворни.

– Ну рассказывай, как такое удумал – людей в небо запускать? – строго произнесла «государыня».

– Так то не я, матушка. – Тут Данилка рискнул и попытался изобразить нечто вроде галантного поклона, который видел в фильме «Собака на сене». Здесь таких па-де-де уже никто не делал (да и делали ли что-то подобное вообще или это просто режиссёр придумал для смеху), но выглядел подобный поклон в исполнении сопливого семилетки куда забавнее обычного поклона. Даст бог – развеселятся, а весёлый человек всегда благорасположен к тому, кто его развеселил. Недаром короли шутов частенько одаривали… как, впрочем, и били. Ну да тут не угадаешь. Недаром классик написал: «Минуй нас пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь». Но у него выхода нет…

– Как не ты? – Императрица недовольно покосилась на стоящего рядом дворецкого. Уже снаушничал, сволочь… – А кто же?

– Так – хранцуз! – невозмутимо заявил Данилка. – Бают, что он над Санкт-Петербургом на Фёдора Стратилата в небесах летал на бычьем пузыре от быка-великана. Ну, ежели то, что среди дворни болтают, – правда…

– Как? На бычьем? А-ха-ха… – «Государыня» снова весело расхохоталась, а успокоившись, повелела: – Подойди.

Данилка прянул вперёд. Императрица раскрыла маленькую сумочку и выудила из нее серебряный рубль.

– Вот возьми – повеселил… А как ты этот «самолёт» сделал?

– Так я голубей ел, государыня, – бесхитростно сообщил Данилка. – Я ж малый ещё. И в списках дворни не состою. Так что кормят чем бог пошлёт… – Это уже давно было не так, ну, или следовало признать, что в этом отношении бог к Данилке был весьма благосклонен, но признаваться в этом Данилка не собирался. – А я ж расту. Мне всё время есть хочется. Вот и ловил по крышам и чердакам, когда случалось… Ну и когда ощипывал – на крылья дивился. Как они устроены… А как-то ещё чайку господь сподобил камнем прибить. В ей, заразе, мяса куда больше было, токмо оно рыбой сильно воняет. Но я и там тоже крылья рассмотрел. Все-все косточки. Вот и начал думать, как ето повторить. А там такая хитрость есть…

Рассказ о началах бионики «государыне» быстро надоел. Так что она жестом прервала Данилку и спросила:

– Мой сын, Николай, просит отдать тебя ему в услужение. Чего делать можешь?

– Да всё, государыня! И воротники крахмалить, и галстухи повязывать, и ботинки чистить, так чтобы блестели, как у кота яйца…

– Как? У кота? Почему?

– Так он же их каждый день вылизывает, да по нескольку раз!

– А-ха-ха-ха… – На этот раз расхохоталась не только императрица, но и все окружающие.

Так что разговор закончился хорошо. Хотя с Даниила семь потов сошло. Нет, делать перед начальством вид лихой и придурковатый, как завещал Пётр Великий, он научился ещё во время срочной службы. Что его потом не раз выручало. Даже когда он был уже в майорском чине… Но сегодня этого было мало. Потому как нужно было ещё и расположить к себе очень разномастную компанию. Ибо государыня государыней, но она, как солнце – далеко, а вот рядом очень много людей, которые куда ближе и сталкиваться с ними ему придётся куда чаще. Неприятностей же они могут доставить ему ничуть не меньше… Но вроде как всё удалось. А когда возник вопрос, что ему шить из одежды – потому как ливреи даже на близкий размер в запасах не имелось, – он и предложил пошить ему «черкеску» с папахой. Потому как от лакейской ливреи его воротило. Самая холопская одежда! А «казачки», судя по слухам, уже встречались. Правда, по большей части в виде «арапчонков». Но он для такого цветом кожи не вышел… Правда, были ещё «гайдуки», но они чаще всего набирались из куда более взрослых. Да и функции у них были скорее охранные.

– Вот, извольте пожалуйста, ваше высокопревосходительство!

Воспитатель великих князей генерал Ламздорф величественно принял чашку «капучино», сделал глоток и с наслаждением закатил глаза.

– Вот как это у тебя получается? Кофе-шенк государыни императрицы тоже твой рецепт вроде как освоил, а всё одно у него кофий совсем не такой.

Данилка молча стоял напротив, поедая глазами генерала. Вопрос был риторический, поэтому ответа на него не требовалось. Хотя ответ был. Дело в том, что, как выяснилось, вариант заваривания кофе, именуемый очень похоже – «капуцин», – в этом времени уже имелся. Но местный рецепт довольно сильно отличался от того, который любил, умел и практиковал Данилка. А кофе-шенк «государыни» сумел раздобыть именно его… Ну, когда та, попробовав заваренный Даниилом кофе, отправила его учиться у «сопляка». Чего тот делать совершенно не собирался. Не может же взрослый, состоявшийся кофе-шенк с большим опытом слушать всяких сопляков? Ну вот и он не стал, а пообщался с другими такими же из числа тех, кто служил при императоре и больших сановниках, где и надыбал нужный рецептик… который оказался не совсем тем. Ну или, вернее, совсем не тем.

– Значит, просишь, чтобы тебя вместе с великими князьями к учителям допустили?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство!

– Зная-ятно… ЧТО?! То есть как это никак нет?

Данилка быстро заговорил, добавив в голос плаксивых ноток:

– Да на что мне учителя-то, ваше высокопревосходительство. Я и сам разумен – самолёт вот сделал. А науки всякие – для меня сложныя. У меня уму не хватит их понять. Да ишшо языки разные. Ну зачем мне оне? Я с немцами всякими говорить не собираюсь. Вот ещё! Коль они сюда приехали – так пусть сами русский учат, а не мы ихний…

– А ну – цыц! – рявкнул генерал. – Раскричался мне тут, балаболка. Волю почуял? Вот я тебе сейчас… Сказано будешь заниматься – значит будешь. И не сметь мне перечить!

Он сделал громкий глоток и сердито грохнул чашечкой о блюдце. А Данилка скорчил грустную рожу и опустил голову. Но окончательно не сдался. Подняв на генерала полные слёз глаза, он со всхлипом спросил:

– Чего, и языки эти иностранные учить тоже, да?

– Непременно учить! Сам проверять буду! А то ишь волю взял…

Выволочка продолжалась ещё минут десять, после чего из-за закрытых дверей послышался звон медного колокольца, а затем они распахнулись, и в комнату, в которой находились они с генералом, выметнулось два буйных вихря – Николай и Михаил. А вслед за ними вошёл высокий мужчина в несколько старомодном сюртуке – учитель математики великих князей.

– Добрый день, ваше высокопревосходительство, – степенно поздоровался он с генералом Ламздорфом.

– Добрый-добрый, – сердито пробурчал тот в ответ. – Значит, так – с сего часа кроме великих князей на занятиях будет присутствовать ещё и вот этот «казачок». И спуску ему не давать. Спрашивать пуще других!

На лице учителя нарисовалось недоумение. Ну да – маленькие князья-то учились уже давно, а этот «казачок»… но спорить с генералом было себе дороже.

– Всё понятно, ваше высокопревосходительство.

Вообще-то предложение о том, чтобы Данилку допустили до занятий вместе с маленькими великими князьями, озвучил Николай. Он не забыл того, что сказал ему маленький трубочист на дереве сразу после запуска модели планера… Вот только после того, как Данилка разобрался с тем, как устроены отношения юных членов императорской фамилии со своим воспитателем, ему стало понятно, что просто попросить об этом – значит полностью погубить дело. Несмотря на то что на столь высокий пост его выбрал сам бывший император Павел I, а также вроде как немалый опыт генерала в подобном деле, полученный ещё со старшими великими князьями, Матвей Иванович оказался средоточием качеств, которые делали его абсолютно неприспособленным к выполнению подобной задачи. Во-первых, он был твёрдо убеждён, что главной задачей воспитателя является воспитание в ребёнке послушания. Всё остальное – естественные и точные науки, искусства, языки и так далее – всего лишь инструмент для этого. И не более. Во-вторых, любимым методом воспитания этого самого послушания у генерала был запрет. Лишь только ребёнка что-либо заинтересовывало и он начинал заниматься этим с большим интересом, как тут же следовал запрет. Нельзя! Стоп! Запрещено! И наоборот – то, что не приходилось маленьким великим князьям по душе, начинало твёрдо внедряться в практику. Молчать! Делать, что велено! Ещё! И ещё! А завтра будете заниматься этим ещё на час дольше… Исполнять!

Поэтому, когда Николай попросил допустить Данилку до занятий, бывший майор едва не взвыл, понимая, какой будет реакция генерала… Слава богу, тот сразу не воспринял эту просьбу как нечто серьёзное. Плюс сработало то, что его отношение к Данилке было вполне благожелательным. В первую очередь благодаря самому Данилке. Тот разузнал, чего ему нравится больше всего, и пару раз подстроил ситуацию, когда генерал застал его за отработкой ружейных приёмов с палкой. Генерал застал «казачка» в тот момент, когда тот рьяно маршировал на заднем дворе, командуя сам себе: «Шагом марш!», «На краул!», «Нале-во!», «Напра-во!» – да так лихо, что сердце генерала возрадовалось. Плюс генерал сильно пристрастился к его «капучино»… Так что Данилке удалось сначала спустить просьбу Николая на тормозах, ну а сейчас вообще сделать вид, что идея учиться вместе с великими князьями ему шибко не нравится. Чего натура генерала снести просто не смогла. Как это так – какой-то «казачок» смеет проявлять недовольство тем, что никак не может находиться в его воле. Немедля заставить! Да ещё и наказать! Пущай мучается, ещё и иностранные языки изучая. А уж я проконтролирую, дабы и не смел отлынивать. По всей строгости спрошу!

А если бы просто попросили, так не то что не разрешил бы – на конюшню отправил бы. На правёж. Это ж надо было что удумать – дворового пащенка языкам учить! Да тут ещё посмотреть надо, нет ли здесь какой крамолы…

Следующие несколько дней для Данилки были адом. Нет, объём и уровень знаний в этом времени был гораздо меньше, чем даже во времена его школы, но вот подача… Здесь пока никто особенно не озабочивался удобством изложения материала – учитель просто вещал, а ученики должны были разбираться в этом самостоятельно. Особенно такие, как Данилка. К маленьким великим князьям всё-таки проявлялось некое снисхождение… если учителя видели, что они совсем не понимают изложенное – то старались разъяснить. Так что Даниил мог только поблагодарить судьбу за то, что эти двое мальчишек были шебутными и немного ленивыми… как, впрочем, большинство детей в этом возрасте, вследствие чего подобные разъяснения учителям приходилось делать на каждом уроке. Но порку на конюшне в субботу он всё равно заработал. Слава богу, она происходила в присутствии примчавшихся на конюшню Николая и Михаила, которые строго следили за тем, чтобы бывшего маленького трубочиста особенно сильно не били. Данилка подстраховался и в первый раз пообещал пацанятам, что сразу после порки он, если будет в состоянии, проведёт их на крышу. Вот они и следили за тем, чтобы он непременно остался «в состоянии», повелительно покрикивая на конюха, если тот ударял слишком уж сильно. Плюс пороли его, как малолетку, розгами, а не кнутом. Так что было хоть и больно, но терпимо.

На крышу они тогда попали, хотя Данилку после порки слегка лихорадило. И что в этом времени за привычка – чуть что, сразу на конюшню и пороть? Как будто других наказаний нет… В тот раз они просидели там почти полчаса. Уж больно мальчишек очаровал открывшийся вид. После чего он увёл их вниз. И поплохело ему за это время, и надолго исчезать из поля зрения нянек и гувернанток тоже было нельзя.

Остаток субботы и воскресенье он отлёживался… ну как – обязанностей слуги с него никто не снимал, так что только лишь лежать не получилось. Но Николай оказался понимающим парнишкой и особенно сильно его не напрягал. Даже сам оделся к воскресному семейному обеду… Хотя Данилке вставать всё равно пришлось. Потому что вдовствующая императрица так же пристрастилась к «капучино», а заваривать его правильно пока получалось только лишь у него одного. Но справился…

А с понедельника всё началось по новой.

Проблемы с языками были ожидаемыми. В школе он учил немецкий, но после войны с учителями была большая напряжёнка. У них, например, язык преподавал учитель географии, бывший фронтовой разведчик, нахватавшийся по верхам во время войны. Понятно, что после подобного обучения допросить пленного или уточнить по карте расположение штаба либо артиллерийские позиции у них в классе мог любой. А вот разговаривать… С английским же и французским он столкнулся только уже в зрелом возрасте и исключительно через эстраду. Нет, от «Битлз» или «Роллинг Стоунз», как всякие там «столичные», он не фанател, но среди полученных от тестя с патефоном пластинок было несколько с композициями Синатры и Поля Робсона. А уже гораздо позже он по случаю прикупил пластинки Мирей Матьё и Джо Дассена. Хотя на патефоне эти пластинки воспроизводились весьма паршиво. Несмотря на то что он регулярно перебирал его собственными руками… И Анисим, из своего неуёмного любопытства, с помощью словарей и учительницы из местной школы, в которой учились его дочери и сын, умудрился перевести все их песни, которые имелись на пластинках. А то как это – слушать песню и не знать, о чём она? Это ж песня – её понимать надо! Так что кое-какая языковая база у него была. Но в текущей ситуации языки ему давались очень тяжко. Уж больно далеко мальчишки оторвались от его текущего уровня. Ну дык они французским владели лучше, чем русским, а мамка у них – вообще немка! Как и воспитатель, и няня. И уже после первых занятий он понял, что порка по субботам теперь станет для него регулярным пунктом распорядка на многие месяцы, а то и годы.

Русский язык… читать он научился уже давно. Продрался через все эти яти, фиты и юсы и наловчился их игнорировать, скорее угадывая, как читать то или иное смутно похожее слово. А вот писать… тут всё было плохо. Все правила нужно было учить заново. Причём было их как бы не больше, чем в той грамматике, которую он изучал в школе. Ну так и букв здесь так же было больше!

А вот с арифметикой, по поводу которой он считал, что уж здесь-то он будет на коне, вышло забавно. Нет, большую часть примеров и формул он освоил если не влёт, то очень близко к этому. Но, увы, и здесь так же оказался большой подводный камень. Имя ему было – единицы измерения. Пуд, фунт, золотник, четверть, гарнец, аршин, сажень, вершок, пядь… да ещё и то, что при одном и том же названии эти единицы измерения в зависимости от местности и страны имели свои собственные значения. То есть тот же дюйм кроме английского был ещё баварский, который меньше английского, баденский, который больше, а также испанский, рейнский, ревельский, старопольский коронный и так далее… А часть из них и безо всякой зависимости. Скажем, тех же саженей, как выяснилось, было аж пять штук – мерная или маховая, косая, казённая, «без чети» и с «с четью». Плюс дроби. Как оказалось, несмотря на то что десятичные дроби здесь были уже известны, никто ими особенно не пользовался. Так что обычным примером задачи было нечто типа: «Прибавить 3/8 пуда ржи к 11/16 пуда, а потом разделить получившееся на одиннадцать человек, из которых четверо мужчин, которым потребно на две меры больше, чем женщинам, и на три, нежели детям. Сколько получил каждый мужчина, женщина и ребёнок и сколько помимо мужчин было женщин и детей?» Короче, и здесь блеснуть не удалось. Ну почти. Обычные-то цифры – без привязки к мерам веса, длины и объёма – он вычитал, складывал, делил и умножал вполне себе шустро. Вот только подобных примеров в здешних учебниках было не особенно много.

Кроме того, будущим правителям преподавали географию, военное дело, механику, физику, Закон Божий и массу других предметов, среди которых были этикет и танцы. По последним Данилку постоянно шпыняли. А вы попробуйте изобразить какие-нибудь танцевальные па, когда у вас вся спина зудит после субботней порки? Ну и обязанности слуги с него тоже никто не снимал. Как и приготовление «капучино». Он почему-то пользовался особенной популярностью, а вот раф, макиато, де олья и латте оказались не столь популярны. Нет, их пробовали, хвалили, но заказывали в основном почти исключительно «капучино».

Так прошло несколько месяцев, и на день Преподобного Нектария Болгарина Битопольского и его старца Филофея из Карейского скита Афонских спина Данилки впервые за всё время обучения оказалась в целости и сохранности. Потому что в этот день он впервые смог, всё ещё путаясь и коверкая слова, ответить на все вопросы, заданные ему учителем французского языка. Николай с Михаилом вовсю забавлялись, слушая его ответы, но учитель благосклонно кивал и в конце заявил, что «этот мальчик его порадовал». А поскольку на Законе Божьем он чётко оттарабанил все спрошенные молитвы и достаточно точно пересказал житие Симеона Столпника, а на арифметике ему сегодня попались примеры без дробей – никто из учителей не выразил неудовольствия его прилежанием. Да и вся неделя прошла хорошо. Была пара занятий, на которых он неминуемо вляпался бы, но как раз в этот день в гости прибыли старшие сыновья, и «матушка-государыня» вызвала Данилку с занятий, дабы порадовать Российского императора и его первого брата фирменным «капучино». Так что он выдюжил. Смог. Получилось… От следующих порок это его, конечно, не спасёт, но впереди забрезжил маленький шанс на то, что чем дальше, тем они станут всё менее и менее регулярными.

А потом наступило Рождество. Со всеми его праздничными атрибутами – ёлкой, вертепом со Святым семейством, катаниями на санях, балами… которые прошли полностью мимо Данилки. Потому что на Святки всё семейство укатило в Петербург, заселившись под бок к старшему сыну – императору России Александру I в Зимний дворец. А Данилку не взяли… То есть Николай вроде как хотел, потому как сам ему об этом говорил, но его желания, судя по всему, оказалось недостаточно. И это едва не стало для Данилки роковым. Потому что «мусьё Кристоф» ничего не забыл. И ничего не простил…

Спасла Данилку собственная наглость. Потому что спать он завалился в спальне Николая. Прямо на его кровать. А пришли за ним в каморку, в которой он обычно ночевал. На сундуке. А вы что думали – что для прислуги кто-то озаботился сделать кровати? Как бы не так! Практически вся дворня спала где ни попадя – по большей части прямо на полу или там на предметах мебели – тех же сундуках, лавках, ларях… Данилке-то ещё хорошо – он маленький, а вот как взрослому мужику умаститься на крышке сундука длиной всего метр с небольшим? И ведь умащивались. Потому как спать на каком-никаком «мебле» было престижно. И тот же дюжий старший лакей коротал ночи, скрючившись именно на сундуке. Ибо на полу ему было невместно…

Так вот, когда тати с грохотом распахнули двери в чулан, в котором он обычно квартировал, Данилка вскинулся на кровати и замер, осознавая, что творится. А потом взлетел на ноги и метнулся к окну, торопливо скидывая накидной замок и изо всех сил потянув створку.

– Нет яго здеся! – послышалось из короткого коридорчика. Данилка зло стиснул зубы и, бросив не до конца открытое из-за образовавшейся наледи окно, метнулся к двери, встав рядом с косяком. Конечно, можно было спрятаться под кроватью, она тут была вполне себе мощная, с балдахином и с простынёй, свисающей почти до пола – но достанут ведь! Так что он решил рискнуть и попытаться, так сказать, выскользнуть на оперативный простор… Эх, торбочку свою верную в чулане оставил – идиот! Слава богу, железная свайка всегда при нём. За оружие её никто не считает – в свайку тут играет и стар, и млад, а приложить при необходимости ей можно нехило. Так что даже если поймают в дверях – есть шанс оторваться…

Двери с треком распахнулись, едва не приложив его створкой, после чего в спальню ввалились два лакея в меховых безрукавках. Ну дык «государыня» в городе – вот и топили сейчас куда меньше, поэтому народ утеплялся чем мог. Данилка и сам спал одетым. Дворецкий, сволочь, – экономил. Явно разницу себе в карман кладёт…

– Здеся он! – обрадованно заорал первый. – Прячется где-то! Гля-кось кровать помята…

– Как бы он того – в окно не выпрыгнул. Гля-кось – открыто, – возразил ему второй.

Дожидаться, что будет дальше, Даниил не стал, выскочив из-за двери и-и-и… едва не воткнувшись головой в пузо «мусьё Кристофа». Тот занял своей немалой фигурой большую часть дверного проёма.

– Sale enfoire! – зашипел тот, будто натуральная змея, хватая Данилку за волосы. Но это оказалось его ошибкой.

– Шлесь! Шлесь! Шлесь… – Мальчишка остервенело заработал тяжёлой и острой кованой свайкой.

– Оу-у-у! – взвыл «мусьё Кристоф», выпуская его волосы, но Данилка на этом не остановился:

– Шлесь-шлесь… шлесь!

Два последних удара пришлись в мошонку, а ещё один в колено. Француз отчаянно завизжал, а Данилка, увернувшись от пальцев первого из подбежавших лакеев, рванул вперёд по коридору. Конечно, его могла ждать засада из какого-нибудь очередного лакея, но он понадеялся, что дворецкий не стал для поимки сопляка разрабатывать целую специальную операцию с дальним перекрытием путей отхода и всем таким прочим… и оказался прав. Двое лакеев в меховых безрукавках были единственными, кого дворецкий привлёк к своей операции. Так что больше ему никто не встретился.

До конца Святок Данилка ныкался по своим старым укрытиям. А по возвращении семейства «государыни» прямо у крыльца рванул к генералу Ламздорфу и, размазывая по лицу сопли и слёзы, с надрывом поведал «дяденьке» о том, что «мусё Кристоф» ночью затащил его в спальню к Николаю, бросил на кровать и попытался содрать с него кальсоны, отчего ему пришлось отчаянно защищаться. Похоже, что дворецкий об инциденте ничего не доложил – то ли собирался сделать это по приезде, то ли просто стыдно стало, что три взрослых мужика не справились с каким-то сопляком, так что первой до ушей генерала дошла версия Данилки. После чего дворецкий был вызван по светлые очки воспитателя великих князей. А когда тот с трудом пришкандыбал, нахмурившийся генерал, отметивший хромоту и общую скособоченность, наличие которых полностью объяснялось рассказом «бедного ребёнка», повелел предъявить к осмотру «срамное место». Поскольку Данилка сообщил, что, отбиваясь, пару раз врезал по «главному источнику опасности». Дворецкий от подобного требования пришёл в изумление и тут же вспомнил о своих дворянских корнях и иноземном происхождении, на основании которых напрочь отверг подобные притязания. Чем очень сильно разгневал Матвея Ивановича… который немедленно запросил аудиенции у «государыни».

Как там развивались дела дальше и чем дворецкий пытался оправдаться – до Данилки дошли лишь очень смутные слухи. Вроде как там было какое-то ещё дознание и, баяли, срамное место у француза кто-то всё-таки посмотрел. О чём было доложено «государыне». Как и о том, что утром того дня, о котором Данилка рассказал генералу как о дне происшествия, девки замывали пол в спальне Николая и стирали измазанные кровью штаны и кальсоны «мусьё Кристофа». А что там было точно и генералу ли удалось убедить «государыню» в том, что человеку с подобными наклонностями, да ещё и облечённому кое-какой властью, далее позволять пребывать поблизости от парочки юных великих князей не стоит, либо она сама так решила – Даниилу никто не рассказал. Но он от этого не сильно и страдал. Главное, что спустя всего два дня «мусьё Кристоф» из дворца исчез. Куда он делся – неизвестно. Среди дворни слухов об этом ходило много – и обратно во Францию уехал, и в Москву перебрался, а то и вообще к тому самому пресловутому «Калякину». Мол, рыбак рыбака… Более всего кумушки переживали о том, как умело охальник скрывал свои извращённые наклонности. Хотя всё ведь на виду было – парочка лакеев при нём почти всегда ошивалась. И даже ночью. Да и на баб и девок он особенного внимания не обращал. Только одну Маланью, что о прошлом годе от лихоманки за три дня сгорела, иногда в бане пользовал… так она, страдалица, сказывала, что он её не обычным естеством имел, а, прости Господи, всё в задницу своим отростком тыкал. Ну прям как содомиты друг дружку! Раньше думали – потому как француз, а ныне вот оно как выяснилось… На том это приключение для Данилки и закончилось.

– Хлесь! Хлесь! Хлесь! – Розга мерно опускалась на его спину. Данилка лежал на колоде, привычно прикусив зубами щепу. И не то чтобы это ему было так уж нужно – просто уже привычка выработалась. Потому что его до сих пор пороли весьма регулярно. Конечно, не каждую субботу, но пару раз в месяц – прилетало. Так что привычка выработалась. А так-то ему щепка уже и не нужна была. Привык. К тому же пороли его последнее время всё больше не «за вину», а «для порядку». А это, как выяснилось, – две большие разницы…

Вообще, в этом времени к физическим наказаниям относились очень спокойно. Как к чему-то вполне обыденному. Ну, типа, как сын Анисима в его прошлой жизни к штрафу за превышение скорости с камеры. Мол, бывает – дело житейское, косанул немного, вот и попал… И он тоже постепенно таким отношением проникся. Делов-то на полчаса. Ну, вместе с дорогой до конюшни и одеванием/раздеванием. А на самой конюшне так вообще на полминуты. А боль… человек ко всему привыкает. «Моржи», эвон, в ледяную воду ныряют и плескаются в ней в удовольствие. А тут всего-то полминуты потерпеть – чепуха!

– Всё, получил урок – можешь вставать, – добродушно прогудел конюх. С ним у бывшего трубочиста отношения давно уже были нормальные. Даже дружеские. Потому что Данилка время от времени улучал момент и выставлял мужику водочки. Нет, в его хозяйстве она не водилась – Николаю только-только исполнилось девять лет, так что в его «буфете» имелись только сладости. Ну и кофий. Но у Данилки доступ к ней имелся. Потому что он уже вполне обжился в среде личной прислуги семьи и вследствие этого получил кое-какие преференции. Нет, ему самому, естественно, никто бы не налил, но «для дела», и не часто – взять получалось. Тем более что в настоящее время водка вся ещё полукустарного производства. Её делают все кому не лень, но главными производителями являются, вы не поверите – монастыри! Ну всё как при Борьке-алкоголике… Сделал он это как из прагматических соображений – конюх был тем, кто непосредственно осуществлял все физические наказания во дворце, так и исходя из собственного жизненного принципа – зла никому не спускать, но добро по возможности множить. Так что со всеми, кто когда-то от него пострадал, он постарался сначала восстановить, а затем и улучшить отношения. Ну, ежели они сами были не против подобного развития ситуации. Если же были – бог им судья… пока они не пытались снова как-то навредить Данилке. В этом случае для них всё становилось гораздо хуже… Так, один из тех двух лакеев, которые когда-то по приказу дворецкого пытались поймать его в апартаментах Николая, вследствие чего после того, как их начальник и покровитель исчез из дворца, они резко скатились по иерархической лестнице, затаил зло. И попытался исподтишка отомстить бывшему трубочисту… После чего ему прилетела такая ответка, что пришлось бежать из дворца. Правда, убежал он недалеко и бегал весьма недолго, и окончилось это для него отдачей в рекруты. И это хорошо ещё никого по пути не прибил, дурень, – а то б вообще на каторгу пошёл… А вот второй своё «падение» пережил спокойно. И потому до сих пор пребывал на своей официальной должности – ливрейного лакея. А это в иерархии дворцовых слуг – величина немалая.

– Ну что, теперь на крышу? – встретил его вопросом младший брат Николая – великий князь Михаил, едва бывший трубочист вернулся из конюшни в основное здание. Заботами Даниила, втянувшего младших великих князей в свою «программу развития», включающую в себя растяжку, физические упражнения и обтирание снегом зимой с обливанием холодной водой летом, Мишенька изрядно окреп и, несмотря на то что он был на два года младше и Даниила, и старшего брата, в размерах уступал им не сильно. А уж в готовности к проказам мог обеим дать большую фору.

– Не-е-е… – протянул бывший трубочист, степенно стягивая ладный кожушок, который ему сшили всего три месяца тому как. – Не получится нынче. Снегу сам видишь, сколько намело.

Михаил резко погрустнел… Вообще, положение Данилки при великих князьях было очень странным. С одной стороны – слуга. Причём крепостной. Одежду чистить и обиходить, обувь от грязи очищать, на стол накрывать, галстухи (да-да, сейчас использовалось именно такое произношение) повязывать и всё такое прочее – его обязанности, которые бывший трубочист исполнял со всем тщанием. И не только потому, что за этим многие следили, но и потому, что это было в его привычке. Есть у тебя набор должностных обязанностей – будь добр исполнять их со всем возможным тщанием. А если что не нравится – уходи с должности. Третьего не дано… Он так привык, и это ему очень помогало. Как в прошлой жизни, так и в этой. Потому что, как он уже упоминал, за исполнением слугами должностных обязанностей тщательно следили. Причём не столько старшие среди прислуги – та же «барская барыня» с новым дворецким и старший лакей, но и лично генерал Ламздорф и даже графиня Ливен. «Бабушка», как её звали юные великие князья и княгини. Вот уж кто на самом деле царствовал над дворней. Да и не только над ней… Всех знала, всё примечала и могла одним движением пальца как обрушить чью-то судьбу, так и вознести. Не в неведомые выси, отнюдь… на одну, максимум две позиции. Причём Данилка так и не понял, было ли это следствием ограниченности её возможностей или её сознательным выбором. По всему выходило – второе.

Данилку на беседу она приглашала три раза. Первый, когда его только назначили в прислугу Николаю. Разговор тогда состоялся не слишком длинный, но весьма подробный – кто, где, откуда? Чего знаешь/умеешь? Как своё назначение оцениваешь? Кому за него благодарный? Чего делать ни в коем случае не должен, даже ежели мальчишки просить будут? Второй… когда он первый раз проскочил мимо субботней порки за огрехи в учёбе. И он был куда более обстоятельным. Даниил после него даже начал опасаться, что вылетит из окружения Николая, как пробка от шампанского из бутылки. Уж больно «бабушка» его пытала. И в первую очередь не о нём самом, а о Николае. А он вертелся как уж на сковородке, пытаясь и не сказать ничего, что потом Николай может расценить как предательство, и не рассердить «бабушку». Но получалось плохо. Почти на каждый вопрос приходилось выбирать – либо сдавать Николая, либо рисковать вызвать неудовольствие графини Ливен. И чаще всего приходилось выбирать неудовольствие… Хотя Данилка отлично понимал, что «бабушка» в настоящий момент куда влиятельнее маленького великого князя. И если она решит вышвырнуть Даниила – тот никак на это повлиять не сможет. Но всё равно упрямо вскидывал подбородок и заявлял:

– Не знаю, ваше высокопревосходительство, я ещё мал, разумом не крепок – ничего такого не замечал…

К концу «беседы» он уже окончательно смирился с крахом всех своих планов и с тем, что из дворца придётся бежать, но как-то обошлось. А вот третий раз – нынче. Перед поркой…

С другой – он был соучеником великих князей и их ближайшим соратником по детским играм. Не единственным. Были и другие. Например, Володенька Адлерберг – сын бывшей официальной воспитательницы Николая и Михаила графини Адлерберг, незадолго до переноса сюда сознания бывшего майора ставшей начальницей Смольного института благородных девиц. До появления Данилки именно он считался самым близким человеком для Николая и Михаила из числа ровесников. Но после того как его maman получила своё нынешнее назначение и его семья вследствие этого переехала из Павловского дворца в Петербург, они стали встречаться не слишком часто. В основном только зимой, когда семья «государыни» переселялась из любимого Павловска в Гатчину или Зимний, под бок к старшему сыну. К тому же он был на пять лет старше Николая, что в этом возрасте довольно большой срок… Хотя Николай и Михаил его приезду всегда радовались. Володенька в настоящий момент обучался в Пажеском корпусе и потому так или иначе участвовал во всех значимых мероприятиях, проходящих в столице Российской империи, – самых значимых балах, свадьбах высокопоставленных персон, празднествах. Поэтому все слушали его рассказы с большим интересом. И Данилка в том числе… Например, именно от него они в первый раз услышали подробный рассказ о «полёте француза на монгольфьере».

Время от времени появлялись и другие мальчишки. Но Даниил отличался от них тем, что был рядом всегда. Каждый день. А ещё он был неиссякаемым источником разных интересностей… Они построили новый планер. Потом сшили из тонкой кожи «брызгалки», с которыми устраивали весёлые сражения в окружающем дворец парке. Катали из бумаги трубочки и «перестреливались» из них жёваной бумагой. Собрали калейдоскоп. Сделали летающий китайский фонарик. Причём не один, а несколько дюжин. И устроили «китайский фестиваль летающих фонариков», передачу о котором в «Клубе кинопутешествий» Анисим когда-то смотрел. Правда, закончилось всё тем, что сгорело два стога сена на заднем дворе, за что Данилка снова был отправлен на конюшню… Кроме этого они собственноручно сделали себе по складному ножу в очень неплохо оборудованной дворцовой мастерской, в которой, к изумлению Данилки, довольно часто появлялась и сама «государыня». Как выяснилось, она увлекалась резьбой по камню, янтарю и кости, весьма ловко управляясь с токарным станком. Во дворце имелось немало вещей её работы – настольные украшения, чернильницы, камеи. Что едва не породило у бывшего майора когнитивный диссонанс. Потому что его ещё со школьной скамьи учили, что все эти цари-князья – сплошь прожигающие жизнь бездельники, не способные ни на что путное… Так что к появлению своих младших отпрысков в мастерской в их собственное свободное время она отнеслась весьма одобрительно. И даже, поняв, кто послужил этому причиной, пожаловала бывшему трубочисту ещё один серебряный рубль… Так же каждый смастерил себе под руководством Данилки по луку со стрелами. Вернее, по два. Потому что первыми, изготовленными в мастерской, с удобными рукоятями и костяными накладками, они попользоваться не успели. Те были отобраны генералом Ламздорфом «во избежание». Но на этом дело не окончилось, потому что спустя неделю они обзавелись новыми. Из орешника. И сделали они их, используя собственные ножи. Но это оказалось даже интересней, потому что Данилка сообщил мальчишкам, что на этот раз они изготовили настоящие английские «лонгбоу», а когда те поинтересовались, что это такое, – пересказал им «Белый отряд» Конан Дойла… Ну и при наличии луков дело никак не могло обойтись без игры в индейцев. Вследствие чего у маленьких принцев чуть позже появились и «томагавки» из здоровенных кованых гвоздей. Ими пробивали подходящую палку, после чего кончик расплющивали и затачивали на камне. Они даже в дерево втыкались! Но ни новых луков, ни «томагавков» они уже никому не показали, тщательно спрятав их в дворцовом парке. Так же как и головные уборы из гусиных перьев.

Если честно, Данилка использовал историю с луками и «томагавками» в качестве теста. Ему нужно было понять, насколько эта великокняжеская малышня способна молчать и не проколоться. Во дворце же столько посторонних глаз – кроме Ламздорфа и графини Ливен был ещё сонм дворцовых слуг, учителя, гвардейцы охраны и так далее. То есть за младшими детьми покойного императора почитай каждую минуту наблюдали десятки глаз, и вырваться из-под их внимания можно было на очень небольшое время, которое практически полностью будет потрачено на полузапретные игры. Полу-, потому что их пока ещё не запретили, но, если он правильно вычислил характер воспитателя младших великих князей, – едва только тот о них узнает, как мгновенно их запретит. Вот он и решил посмотреть, насколько мальчишки способны быть осторожными и как умеют держать язык за зубами… Он ставил максимум на неделю. Но ошибся. Они спокойно доиграли в индейцев до начала сентября.

Конечно, эти игры происходили далеко не каждый день, а как следует отрывались они, только когда «государыня» с приближёнными уезжала из дворца куда-нибудь в гости, но даже так пацанята оказались – кремень. За что в качестве вознаграждения получили несколько недель пересказа романов Фенимора Купера, Майн Рида и Карла Мая. Ну, насколько он их помнил… так что Николай взял себе имя Чингачгука, а Михаил стал Виннету – сыном Инчу Чуна. Себе же Данилка скромно оставил псевдоним Зверобоя… Однако в начале сентября младший из братьев – Михаил – всё-таки прокололся. И Данилка, естественно, снова попал на конюшню. Но это лишь добавляло ему авторитета в глазах мальчишек. Их-то наказывали максимум лишением сладкого, а вот их соученику и… похоже, уже, несмотря на крепостной статус, вполне себе другу – поркой. Но он не унывал и вскоре выдумывал ещё что-нибудь, что взрослые снова называли проказой, а маленькие великие князья – интереснейшим приключением.

То есть его влияние на маленьких великих князей выходило куда сильнее, нежели у любого иного соученика. Взять те же обтирания снегом и обливания холодной водой… мальчишки орали, вопили, но послушно обтирались и обливались! Причём сейчас уже по нескольку раз на дню. И если Николай довольно быстро к ним привык, то Михаила пришлось поначалу заставлять и убеждать. Главным аргументом послужило то, что он буквально с рождения был назначен на высокий пост генерал-фельдцейхмейстера. То есть вот этот сопляк в настоящий момент являлся главой всей артиллерии русской армии! И куда ему на подобный пост со слабым здоровьем? Не говоря уж о том, что он на нём вообще сможет сделать в свои-то шесть с небольшим лет! Нет, всё-таки монархия с подобными вывертами – явно вещь в себе…

Даниил временами задумывался: а может ли всё то, чем они занимались, как-то отразиться на будущем? Поменяется ли оно? Николай ведь будет императором… хотя сейчас он пока даже не цесаревич. Наследником Александра I объявлен его второй брат – Константин, но даже и он пока считается временным. Все ждут появления у императора сына. Почему он не появился в той истории – Даниил совершенно не помнил, потому как Александр I вроде как был вполне себе здоров и женат. И вполне себе нормальных наклонностей. Поскольку кроме жены имеет ещё и любовницу – жену гофмейстера Дмитрия Нарышкина, которому вследствие этого вскоре светит чин обер-егермейстера. О последней он узнал уже здесь – ходили слухи среди дворни… Но всё это в той истории, похоже, как-то не помогло, и следующим императором стал Николай. Однако же в прошлой истории рядом с Николаем и его младшим братом не было вот такого Данилки с его проказами и рассказами. Не было таких тайн, рассказов про индейцев, лазаний на крышу, планера и летающих фонариков. А в этой – подишь ты, появилось.

Изменится ли вследствие этого хоть что-то? Или, как учил марксизм-ленинизм, всё, что происходит в мире, есть следствие столкновения интересов различных классов и борьбы угнетённых за свои права, личные же желания и устремления отдельных людей на фоне этого сродни устремлениям одиночной букашки… Вот только что-то он как-то пока никакой борьбы в среде дворцовых крепостных не наблюдает. Друг с другом за тёплые места – сколько угодно, и наушничают, и интригуют, и подставляют друг друга вовсю, а с эксплуататорами – ничего и никак… Или сказывается отсутствие авангарда всех угнетённых в борьбе за свои права – рабочего класса? Так в конце XX – начале XXI века с рабочим классом тоже было далеко не всё хорошо. Несмотря на уверенность Маркса в том, что численность рабочих будет всё увеличиваться и увеличиваться, что и сделает неизбежным победу во всём мире социализма, а потом и коммунизма, – где-то со второй трети XX века она, наоборот, начала падать. И в конце концов в наиболее технологически развитых странах упала до почти незначительных величин. Да и те, по определению Ленина, в значительной части скорее относились к так называемой «рабочей аристократии» – всякие там наладчики робототехнических комплексов, операторы обрабатывающих центров и станков с числовым программным управлением, то есть были заклеймены им как «перебежчики в стан буржуазии». Какая уж тут всемирная революция… А бо́льшая часть населения как-то незаметно переместилась в вообще не описанный Марксом «средний класс», который, несмотря на все апокалиптические заявления типа: «Средний класс стремительно исчезает», – вполне себе неплохо чувствовал и никаких революций устраивать не собирался. Так – побузить по воскресеньям… Те же «жёлтые жилеты» во Франции уж какие демонстрации по выходным устраивали, многие миллионы на митинги и шествия по воскресеньям выходили – и чего? В понедельник все спокойно шли на работу, продолжая горбатиться на тех, кого вчера называли эксплуататорами и угнетателями. А если и устраивались какие-то забастовки, то очень локальные и довольно короткие. День-два-три – и всё.

Впрочем, вскоре он выкинул эти размышления из головы. Потому что даже если от личности что-то и зависело, то умение сделать лук из орешника и китайский фонарик из огрызка свечки, планок и пергаментной бумаги вряд ли как-то сильно изменит будущего императора. А просто умение работать руками… так оно точно было и в той истории. Потому как посещение мастерской и работа в ней входили в курс обучения обоих великих князей. Так что Даниил решил считать, что ничего из того, что он делает, никак на будущее не повлияет. И это его порадовало. Ему хотелось, чтобы его страна снова победила в Великой Отечественной войне и первой запустила человека в космос. А для этого нужно, чтобы ничего в истории сильно не поменялось…

– Ну что, отпустили? – поинтересовался Николай, когда Даниил добрался до его апартаментов. Бывший майор кивнул и вприпрыжку бросился к буфету. До второго завтрака оставалось всего минут пятнадцать, так что ему следовало по-быстрому накрыть на стол. В отличие от остальных приёмов пищи, когда вся семья собиралась за одним столом, – этот был индивидуальным. Вернее, двойным. Совместным для обоих младших сыновей «государыни». Потому что в зависимости от расписания занятий мог быть слегка сдвинут в ту или иную сторону. А занятия у них были даже сегодня, в субботу.

– Сильно лупили?

Даниил пожал плечами, продолжая молча расставлять тарелки и раскладывать столовые приборы. На второй завтрак их полагалось немного – всего четыре. Две вилки, нож и ложка. А вот для обеда требовалось минимум девять. Ну, если он был обычным, семейным. Во время парадного число приборов могло доходить и до пятнадцати. Одних ложек требовалось четыре – столовая, десертная, чайная и кофейная. А ножей вообще пять. И всё требовалось разложить определённым образом…

– А всё равно было здорово. И всем понравилось! Даже брату. Ну ты же сам видел!

Данилка молча хмыкнул. Сегодняшняя порка стала результатом выступления, которое подготовили младшие дети «государыни». В семье было принято устраивать этакие мини-концерты или небольшие спектакли, вот только сюжеты большинства из таковых у детей вызывали оскомину. Потому что повторялись из года в год. Вот Николай с Михаилом и насели на Даниила с требованием придумать что-нибудь этакое… Он сначала отнекивался, но, когда к братьям присоединилась ещё и их сестра Анна – лёгкая, весёлая девочка, не испытывающая особого рвения к наукам, зато очень неплохо рисовавшая, – сдался.

Поскольку все привыкли, что сюжеты на церковные праздники повторяются – особого контроля за ними не было. Так что когда из дверей в залу, в которой была устроена импровизированная сцена, вышла процессия из трёх мальчиков, один из которых, одетый «казачком», волок в руках гитару, а двое других были одеты в одежду, напоминающую французские морские мундиры, и одной девочки, одежда и причёска которой чем-то напоминали китайские или японские, все присутствующие слегка удивились. Между тем дети взобрались на сцену и выстроились в ряд.

– Maman, mes petits frères et ma petite soeur nous ont fait une surprise? [16] – негромко поинтересовался у матери решивший в этот вечер посетить мать и братьев с сестрёнкой Александр I.  Но та лишь нервно дёрнула плечом. В этот момент Николай сделал шаг вперёд и громко объявил:

– Девушка из Нагасаки!

После чего Данилка сделал шаг назад и присел на стоящую у стены банкетку. А затем ударил по струнам. А двое стоящих перед ним великих князей и одна великая княжна затянули:

– Да-дах! – и дюжий семёновец шмякнулся на задницу, а немного потёртый егерский штуцер образца 1798 года вырвался из его рук и отлетел в сторону. Николай, выглядывавший из небольшого окопчика, отрытого шагах в десяти от позиции, с которой гвардеец стрелял, досадливо сморщился и ударил кулаком по земляному брустверу.

– Вот дьявол! Опять!

Ну а Даниил тяжело вздохнул. Похоже, его первая настоящая попытка хоть что-то изменить в этом времени окончилась полным провалом… Ну не дворовые же песни со стихами Пушкина и сказками Андерсена таковыми считать?

С того момента, как бывший майор в отставке очнулся в теле несчастного маленького трубочиста, прошло более пяти лет. За это время бывший тщедушный мальчонка вытянулся и весьма окреп. Ну да ему в этом году исполнилось уже двенадцать лет. Судя по рассказам дворни, он родился в начале весны 1796 года, то есть Николай был старше его меньше чем на месяц. Причём отцом Даниила явно был кто-то из придворных. Об этом говорило имя. Среди крепостных оно встречалось весьма нечасто… Издали можно даже предположить, что как бы не сам Павел. Уж больно оба мальчишки были похожи по фигуре, но вблизи становилось ясно, что парни совсем не родственники. Черты лица были разными. Впрочем, судя по всему, виноват в этом был бывший майор. Потому как чем дальше, тем он больше замечал в своей внешности знакомые черты. Вероятно, сознание всё-таки как-то оказывает влияние на физическое тело. Так что на кого стал бы похож маленький трубочист, когда подрос, – теперь точно ответить было нельзя.

Сегодня они с братьями проводили очередное испытание новой пули для нарезного оружия. И оно снова оказалось неудачным.

Всё началось в конце лета прошлого года, когда в Россию пришли известия о заключении «позорного» Тильзитского мира. Такое окончание Войны четвёртой коалиции, к которой Российская империя присоединилась вследствие крайнего недовольства результатами войны предыдущей, третьей коалиции, в которую её втянул главный русский торговый партнёр – Великобритания, не понравилось никому… Эта держава пока ещё не являлась той самой «империей, над которой никогда не заходит солнце», но все те подлые методы и приёмы, которые и позволили острову с не слишком большим населением (в настоящий момент население Британии немногим превышало десять миллионов человек) установить свою власть над столь огромными территориями, население которых исчислялось сотнями миллионов, уже использовались по полной. Так что подкуп, шантаж, разделение и стравливание, а также подкуп малой части народа и использование их для порабощения и управления всеми остальными – с точки зрения английской элиты, являлись вполне себе легитимными методами «управления». И не только в английских колониях, но и по всему миру. Только с Североамериканскими штатами у них вышла промашка… впрочем, большинство населения там составляли те же самые англичане, так что распознать привычные методы для них было не так уж и сложно. А затем и самим взять их на вооружение. Хотя свою «революцию» они делали как раз под лозунгами «никогда больше»…

Так что, несмотря на то что по Тильзитскому миру Российская империя, в отличие от своих союзников, практически ничего не потеряла, отношение к нему в Петербурге и России в целом было крайне негативным. Русское общество чувствовало себя крайне уязвлённым теми условиями, которые навязали стране. И это несмотря на то, что Наполеон взял на себя обязательства не оказывать помощи османам, с которыми империя вела очередную кровопролитную войну, а также передал России Белостокскую область и «благословил» на захват Финляндии, которая на данный момент принадлежала шведам и с территории которой они уже не раз пытались «взять реванш» за все поражения, понесённые ими со времён Ивана III. А то и Александра Невского! Помните же, откуда он получил это почётное прозвище – разгромил шведов на реке Неве. Неподалёку от Колпино. У устья Ижоры. Там даже музей есть – небольшой двухэтажный особнячок. Они с Тимкой туда как-то ездили. Ну когда ему параграф про Невскую битву по истории задали учить… И случилась эта битва за пару лет до знаменитого Ледового побоища.

Так вот, Тильзитский мир в обществе не приняли и именовали его не иначе как поганым. Ну да, «наше всё» – Пушкин, которого Даниил «ограбил» на «Руслана и Людмилу», в своём стихотворении «Наполеон», написанном на смерть великого корсиканца, писал: «Тильзит!.. (при звуке сём обидном уже не побледнеет росс)». То есть, считай, пятнадцать лет об этом позоре помнили, и даже взятие Парижа в 1814 году окончательно не изгладило его из памяти… Ныне великий поэт пребывал в лоне семьи и о своей будущей огромной славе даже и не ведал. Потому что никакого Царскосельского лицея, в котором раскрылся и огранился его талант, ещё и в проекте не было. Поэтому о своём «ограблении» он даже не подозревал. Но вот сочинительством стихов уже, возможно, баловался… Так вот, поскольку и Николай с Михаилом так же приняли этот позор близко к сердцу (а вот француз, который учитель, наоборот – несмотря на то что он вроде как был беженцем от французской революции), Даниил решил рискнуть и, так сказать, немного «попрогрессорствовать». Ну как это было описано у знаменитых советских фантастов братьев Стругацких. Бывший майор фантастику не очень любил, но две книги братьев прочитал – «Понедельник начинается в субботу» и «Трудно быть богом». Вот во второй как раз и были в наличии эти самые «прогрессоры» – люди, которые тянули жителей чужой планеты напрямую из феодализма в социализм, поддерживая местных изобретателей и внедряя разные социальные и политические новации. Впрочем, не слишком успешно… Если честно, сам он ничем подобным особенно заниматься и не думал – только в рамках своего будущего дела, но уж больно остро мальчишки реагировали… вот он и предложил очень маленькую новацию, которая называлась «пуля Минье».

Про неё он так же узнал в музее. Был там стенд с несколькими пулями для дульнозарядных ружей и винтовок – пули Минье, Петерса, Вилкинсона и Нейслера. Кой черт принёс Тимку к этому стенду – трудно было сказать. Уж больно эти пульки выглядели неказисто… Но тогда бывший майор испытал приступ стыда. Потому что ничего не смог рассказать внуку об этих пулях. Так что, когда вернулись домой, – залез в интернет и основательно разобрался. Но без толку. Тимка о них больше ничего не спрашивал. Впрочем, с ним такое часто бывало. Например, он как-то залип на картечницу Гатлинга-Горлова. Вился вокруг неё, вопросы разные задавал… и хотя Анисим кое-что про картечницы слышал, на большинство вопросов он тогда тоже ответить не смог. Так вот – пришёл домой, залез в интернет, разобрался, а внук взял да и забыл о ней напрочь. И при следующих посещениях этого музея к ней даже не подходил…

Естественно, мальчишки мгновенно заинтересовались. Разговор происходил во время перерыва в занятиях, так что Данилка быстренько нарисовал пулю в разных вариантах: это она в разрезе, это – когда её закладывают в ствол, а вот это – когда она уже идёт по нарезам… По черчению у него в школе всегда пятёрка была, да и потом, во время работы на ремонтном участке, он ещё больше наблатыкался детали в разных ракурсах рисовать. Так что нарисовал всё довольно понятно.

– Понимаете, эти пули способны достаточно точно попадать на пять-шесть сотен шагов… Вот на каком расстоянии сейчас солдаты огонь из ружей открывают?

– Ну-у-у… – маленькие великие князья переглянулись. Военным делом они интересовались очень активно, но «государыня» едва ли не костьми ложилась, дабы отвратить сыновей от подобного занятия. Так что пока их знания в этой области были весьма ограниченны.

– …Четыреста шагов?

– Не больше двухсот! – твёрдо заявил Даниил. Эту цифру он помнил ещё с прошлой жизни. – А реально стреляют даже ещё с более близкой дистанции. Ну а скорость приближения противника на поле вряд ли сильно превысит обычные строевые сто двадцать шагов в минуту. Им же строй держать надо! То есть за то время, пока противник подойдёт на свой выстрел, наши будут стрелять лишние две, а то и три минуты. И? Арифметику помните? Сколько дополнительных залпов они успеют сделать за это время? Сколько врагов успеют убить до того, как они начнут стрелять уже в них? Ну, если заряжать эту пулю в нарезной мушкет будет так же легко, как и в обычный, гладкоствольный.

Мальчишки переглянулись и поёжились. Так про войну они ещё никогда не думали. Для них в этом возрасте бой – это совсем не математика, а ружьё штыком вперёд, саблю наголо – и ура-ура! И тут от дверей послышался голос генерала Ламздорфа:

– Четыре-шесть залпов, – громко заявил Матвей Иванович, входя в классную комнату. – Хорошо обученный солдат умеет делать до четырёх выстрелов в минуту, но при залповой стрельбе больше двух не получится. Так что за двести шагов неприятеля по нему успеют сделать четыре залпа, а за триста-шестьсот… Только вот особенного толку не будет – у линейной пехоты прицельные приспособления весьма условные. Даже для стрельбы на дальность в двести шагов, не говоря уж о пятистах и уже тем более шестистах. Потому-то чаще всего залп берегут до дистанции шагов в сорок – максимум пятьдесят. А потом – марш-марш, в штыки!

Данилка упрямо набычил голову.

– Всё одно можно научить. Особливо по крупной цели – колонне или каре. – Он был в этом уверен. – Потому как у охотничьего ружья тоже прицельные приспособления весьма условные – обычная планка, однако заряд по цели попадает весьма точно. Птицу даже влёт бьют… Хотя расстояния там куда меньше, чем четыреста шагов, и стреляют дробью, но и цели куда меньше. – Пусть даже первым залпом всего одного из двадцати положат, а последним – одного из десяти, то за шесть залпов это будет… – Он возвёл очи горе, высчитывая цифру. – Сорок пять человек! Так что если при начале атаки получается сто на сто, то к тому моменту, как дело к штыкам перейдёт, врагов останется только половина. Это значит, супротив кажного врага аж двое наших солдат драться станут. Как быстро наши солдаты их упокоят? И сколько нашей живой силы не то что в живых останется, а ещё и без единой царапины? И готовых на других врагов броситься и ещё где нашим помочь. Двое супротив одного – это ж о-го-го!

– Экий ты арифметик стал… – благосклонно усмехнулся генерал. – А что это ты за пулю придумал, которую в нарезной ствол можно так же быстро вложить, как в гладкоствольный? Ну-ка покажи…

Так и началась эта эпопея.

Вот только действительность оказалась очень непростой. Для экспериментов им выделили уже снятый с вооружения армии егерский штуцер образца 1798 года, калибром в семь с небольшим линий. Что примерно соответствовало калибру основного оружия русской пехоты – фузеи солдатской образца 1756 года. С такими громили пруссаков, турок и даже французов «чудо-богатыри» Суворова, но и на сегодня оно было самым массовым в войсках. Хотя разнобой в армии был знатный. По словам Ламздорфа, который взял все эксперименты мальчишек под свой полный контроль, на вооружении русской армии находилось более двадцати разных образцов длинноствольного оружия, среди которых встречались монстры калибром не только в семь, но и в восемь и более линий…[20] Так что, буде всё получится – останется только сделать нарезы в стволах гладкоствольных пехотных ружей и – опа! Армия встречает Наполеона нарезным оружием!

Но первый же эксперимент окончился полным провалом. Нет, пулю Минье они изготовили. И снарядить её оказалось достаточно легко. Всё равно не настолько, как в гладкоствольную фузею, потому как у той калибр пули по сравнению с калибром ствола был меньше почти на два миллиметра, так что в ствол она просто проваливалась, но в разы легче, чем в нынешние обычные нарезные. Так что на два залпа в минуту подобной скорости заряда хватало с лихвой… Вот только обычные пули-то круглые, а пуля Минье – удлинённая. То есть, несмотря на внутреннюю полость, она заметно тяжелее. Плюс вдавливается в нарезы всем своим удлинённым корпусом, а не узкой полоской на круглом боку, как обычная пуля для штуцера. То есть площадь контакта нарезов с внутренней поверхностью ствола так же куда больше. Как, соответственно, и сила трения… Вследствие чего при использовании «штатного» порохового заряда штуцер этой пулей просто «плевался». А усиленный заряд, как выяснилось, во-первых, давал куда большую отдачу и, во-вторых, способен разорвать ствол ружья. Нет, оружие, конечно, проверяют на прочность ажно двойным стандартным пороховым зарядом – и оно должно выдержать. Но это ж один проверочный выстрел! А вот когда усиленными зарядами начинают садить постоянно, да ещё и из неновых ружей – разрыв ствола происходит очень быстро. Иногда даже на втором выстреле… Вот они и встряли, подбирая нужную навеску, экспериментируя с формой пули и степенью её удлинения. Но всё получалось как в той байке: нос вытащишь – хвост увязнет, хвост вытащишь – нос увязнет. То есть решение одной проблемы порождало или неимоверно усугубляло другую… И это ещё не говоря о том, что некоторыми проблемами, на фоне главных кажущимися довольно мелкими, они даже не начинали заниматься. Например, усиленный пороховой заряд порождал целый факел выброса из запального отверстия, регулярно обжигая стрелка, а его длина была таковой, что, бывало, добивало и до соседа по шеренге…

– Ну, что делать будем? – уныло спросил Николай, выбираясь из окопчика и подходя к гвардейцу, который поднимался на ноги, с болезненной гримасой потирая плечо.

Данилка задумчиво почесал щёку. М-да… пожалуй этот эксперимент пора прекращать. Для «пули Минье», которую он по-простому обозвал «расширительной», требуется куда меньший калибр. Минимум на пятую часть, а то и вообще на четверть. Ему ведь и в голову не пришло тогда уточнить, какого калибра были натуральные винтовки под эту пулю, а зависимость веса от калибра нелинейная. Вот у него на складах во времена, когда он только начинал работу, были снаряды для 20-мм и 23-мм авиационных пушек. Так, снаряд 20-мм весил 99 г, а 23-мм – целых 190 г. То есть разница в калибре всего 15 %, а в весе – практически в два раза. Но что предложить взамен? Впрочем, есть одна идея…

– Да есть один вариант… – задумчиво произнёс парень. – Заметно хуже, но, пожалуй, реальнее. Во всех отношениях.

– Да? – тут вскинулся стоящий рядом Михаил. – А какой?

– Тоже расширительная пуля, но для гладкоствольного ружья. Так же летит дальше, но стрелять по колонне или иному плотному строю можно максимум на четыреста шагов, – начал он рассказывать про пулю Нейслера. – Выглядит как этакий колпачок. И по весу от обычной не слишком отличается. Так что мудрить с зарядом не придётся. Наверное… всё-таки по стволу она будет идти куда туже, чем обычная.

Мальчишки слушали внимательно. И не только они. Так же внимательно слушал семёновец и подошедший поближе капрал из того же полка. Больше никого рядом не было. Это был уже не первый их неудачный эксперимент, так что зрители больше в эту глухую часть дворцового парка не приходили.

– А главное – если всё получится, то для использования этой пули не придётся ничего делать с ружьями! – До Данилки только недавно дошло, что его эксперименты с «пулей Минье» даже в случае удачи всё равно не закончатся ничем путным. Ну не будет никто останавливать производство оружия, которого русской армии и без того не хватало – регулярно подкупали у иностранцев, тех же австрийцев или англичан с пруссаками, – чтобы организовать нарезку стволов у уже выпущенных. Да и мощностей на это нет. Производство штуцеров составляло малую часть от общего производства оружия – вот на эти объёмы и имелись станки для нарезки стволов. Так что даже пройди всё нормально – за четыре года, оставшихся до Отечественной войны, удалось бы перевести в нарезные дай бог десятую часть фузей. И это ещё если деньги на это найдутся. А если винтовки делать с нуля – общий объём производства пехотного оружия упадёт в разы! Так что войну с Наполеоном русская армия в этом случае встретит не с грозным оружием, а с голой жопой… А вот пуля Нейслера никаких переделок не требовала.

– Ну давай попробуем, – вздохнув, произнёс Николай. То, что вроде как такой перспективный проект окончился пшиком, сильно его разочаровало. Он уже, наверное, в мечтах представлял себе, как русские полки громят всех врагов, а все вокруг восхищаются им как главным организатором всех этих побед… Это было вполне объяснимо. Даже многим взрослым людям свойственно ещё до получения первых результатов начинать мечтать, как они будут пользоваться их плодами, мысленно тратить ещё не заработанное, так же мысленно купаться в лучах славы, а тут – мальчишки.

Следующие несколько дней прошли в организационных хлопотах. Следовало вернуть штуцера, обзавестись разрешением на новые эксперименты, получить взамен пехотные ружья, переделать пулелейки… К удивлению Даниила, генерал Ламздорф провальными результатами испытаний оказался вполне удовлетворён. Похоже, он рассматривал их как очередной способ ткнуть своих подопечных носом в их собственную незрелость и очередной раз подчеркнуть необходимость учёбы и послушания. С первым бывший трубочист был согласен на сто процентов, а вот со вторым… не на сто. Нет, то, что умение подчиняться – непременная компетенция любого военного, он освоил хорошо. Как говорил Суворов: «Не научившись повиноваться – не научишься повелевать!» Но без инициативы хорошего командира не бывает. Николаю же предстояло стать не просто командиром, а командиром над командирами – самим государем императором! Так что ему инициатива нужна была как воздух. Ламздорф же делал всё возможное, дабы всю инициативу в мальчиках убить на корню и загнать их в рамки правил и установлений. Существенную часть из которых он волюнтаристски устанавливал сам. Что у него получилось в прошлом варианте истории – бог весть, но судя по тому, что как раз во времена Николая Россия сильно отстала от Англии с Францией в научном и промышленном отношении, что закономерно окончилось поражением в Крымской войне, вероятно – получилось это у него хорошо. Нет, Николай старался. Более того – многое у него получилось. В конце концов, первые железные дороги в России были построены именно в его правление. Да и сам он получил в обществе прозвище «царь-инженер». Это уже потом авторы советских учебников подхватили придуманное «обиженкой» Герценом, закорешившимся с Ротшильдом, прозвище «Николай Палкин» и вписали его в учебники… Однако, увы, сделанного оказалось недостаточно. Но здесь вроде как ситуация пока развивалась не так однозначно. И во многом благодаря Даниилу. Один случай с луками взять – Ламздорф запретил, но они всё одно новые луки сделали и свои планы в индейцев поиграть реализовали. Да и другие его «шалости» тоже на это работали. Хотя он, конечно, в первую очередь затевал их, чтобы посильнее маленьких великих князей к себе привязать. Совместные детские шалости – они очень часто в крепкую взрослую дружбу перерастают. И хоть здесь на это шансов было немного – уж больно разный у них социальный статус, – но как минимум на кое-какое покровительство в будущем рассчитывать было можно. А ему много и не надо – выбраться из «крепости» и заиметь возможность начать какое-нибудь своё дело… Но даже и так некое влияние на характер Николая и Михаила они точно оказывали. Так что, дай бог, у старшего из них с царствованием всё сложится хотя бы немного получше. Неуютно как-то жить в стране проигравшей, он знает, он жил, – в стране-победительнице куда как лучше. Такой опыт у него тоже имелся.

Как бы там ни было – с подготовкой всё прошло хорошо. Более того, им для экспериментов предоставили новенькое пехотное ружьё, принятое на вооружение весной этого года. То есть только-только. Оно было сконструировано на базе французского и английского образцов и имело несколько меньшие калибр и вес.

Испытания новой пули начались в начале сентября… и заставили Данилку после первых же двух дней сгонять в дворцовую церковь и поставить свечку. Потому что насколько у них всё шло через, так сказать, задний проход с «пулей Минье», настолько же гладко всё пошло с «пулей Нейслера».

Согласно действующим наставлениям при стрельбе по стандартной местной мишени размерами «мерная» или «маховая» сажень высотой и 2/3 этой же сажени шириной [21], на дистанции 200 шагов, то есть около 140 метров, требовалось положить в цель половину выстрелов. А на дистанции 300 шагов – не менее четверти. Так вот – тот самый семёновец, который столько настрадался при испытаниях «пули Минье», с новой пулей добивался половины попаданий по стандартной мишени на дистанции 400 шагов. Впрочем, дальше точность резко падала. Но Даниил подозревал, что по крупной цели типа вражеской колонны или каре – дистанция в пятьсот, а то и шестьсот шагов вполне достижима… И всё это без каких бы то ни было других проблем. И навеска пороха осталась стандартной, и отдача практически той же самой. Скорее всего, потому, что вес пули даже слегка уменьшился. Максимум на ползолотника в зависимости от образца. То есть ещё и экономия свинца получилась. Небольшая, но приятная… А вот убойность даже подросла. Во всяком случае, на те же двести шагов новая пуля проникала в доски мишени куда глубже, чем обычная, круглая.

Но затем всё затормозилось. Генерал Ламздорф напрочь отказался давать делу дальнейший ход, объявив всё «глупыми мальчишескими бреднями». Хотя протоколы испытаний Даниил оформил по всем своим старым армейским канонам… Обращения мальчишек к матери так же ни к чему не привели. Последней надеждой стал разговор с братом-императором, которого два великих князя очень ждали и на который сильно надеялись. И Даниил был вынужден слегка охладить их пыл.

– Знач так, ребя… тут надо всё сделать по уму. Технически! – Он им уже успел пересказать советский мультик «Фока – на все руки дока», так что на подобный заход они понимающе кивнули. – Просто подбежать и начать жаловаться брату на мать и воспитателя – это загубить всё дело. Потому что в таком случае он даже разбираться не будет, в чём тут дело.

– Так мы ж…

– А неважно! Вы должны слушаться воспитателя и матушку? Ну вот и слушайтесь… А в чём и почему – всё равно.

– И чего тогда делать?

– А вот слушайте, чего я предлагаю…

Пообщаться с братом маленьким великим князьям выпало аккурат на Рождество Пресвятой Богородицы. Когда семья «государыни» прибыла в Петербург для совместного с императором и его семьёй участия в службах и литургии. Похоже, мать с генералом сразу же изложили свою версию «забав» младших братьев, потому что Александр явно ждал, что Николай с Михаилом тут же кинутся к нему, жалуясь на мать и воспитателя. И то, что этого не произошло, явно привлекло его внимание. Так что, когда младшие братья ни на службе, ни на совместном обеде к нему так и не подошли, Российский император не выдержал и сам подозвал к себе обоих младшеньких, дружелюбно спросив, как у них дела, как учёба… и нет ли у них каких-нибудь личных просьб?

– Всё хорошо, мой император, – с достоинством ответил наученный Данилкой Николай. И замолчал. Михаил так же молча кивнул.

– Хм… и ты не хочешь мне ничего рассказать? – Разговор вёлся по-французски, но бывший майор к этому моменту усвоил его достаточно хорошо, чтобы свободно понимать, о чём идёт речь.

Николай вздохнул.

– Очень хочу, брат мой… но маменька и Матвей Иванович строго-настрого запретили мне затрагивать эту тему. И я, как послушный сын и воспитанник, вынужден повиноваться этому запрету.

– Хм… – Александр окинул братьев задумчивым взглядом и, снова повернувшись к Николаю, продолжил: – А ты повзрослел, мой мальчик. Я даже не заметил когда… Но сам ты желаешь мне об этом рассказать?

– Очень, мой император!

– Ну что ж – тогда я, как твой император, на время освобождаю тебя от этого запрета и дозволяю тебе рассказать мне всё то, что ты так желаешь.

Николай не сумел удержать лицо и аж задохнулся от восторга, едва не заорав, но сумел-таки сдержаться и, восстановив на своей пока ещё совершенно детской рожице серьёзное выражение, громко рявкнул:

– Даниил!

Данька, который стоял, замерев, за его правым плечом, порскнул к буфету, на полке которого был заныкан тубус с протоколами, выудил его, раскрыл и чётким движением передал листы в руку Николаю. Заслужив при этом одобрительный взгляд императора.

– Вот!

– Что это?

– Протоколы испытаний… – А дальше началось то, что они репетировали не менее дюжины раз. В покинутом бывшим майором будущем это называлось «презентацией». Он готовил таковые с внуками для школы несколько раз. Да и во время службы так же приходилось выступать с чем-то подобным. Там это называлось «докладом на подведении итогов». Здесь, конечно, не было ни компьютеров с «PowerPoint», ни даже обыкновенных таблиц на ватмане, но на листах бумаги они с мальчишками изобразили всё достаточно чётко. С графиками. И именно они императора, похоже, наиболее сильно и заинтересовали. Потому что именно листы с графиками он рассматривал наиболее внимательно. Ну дык графики для того и придумали, чтобы было более наглядно.

– И что же ты хочешь, мой маленький братик? – задумчиво спросил император, когда Николай закончил свою взволнованную речь. Ну да – во время рассказа он разволновался и под конец едва ли не кричал… Юный великий князь покосился на Даниила, который послал ему весьма сердитую гримаску, и, взяв себя в руки, продолжил уже намного более спокойным голосом:

– Я понимаю, что по молодости лет и неразумности, скорее всего, не предусмотрел всего и пропустил какие-то подводные камни, которые могут сильно сократить ту пользу для русского оружия, кою мы усматриваем в этом изобретении и которая может помочь в любом бою скорее принести славу и победу русскому войску, и потому я хотел бы попросить своего царственного брата прислать нам какого-нибудь талантливого боевого офицера, который сможет оценить наши предложения с практической точки зрения. И вынести окончательный вердикт.

– А чем тебя не устраивает вердикт Матвея Ивановича?

– Матвей Иванович – прежде всего воспитатель и чаще всего выносит решения именно с этой точки зрения. – Николай пожал плечами. – Так что я не исключаю того, что его вердикт прежде всего был вынесен для того, чтобы приучить нас с братом к большему послушанию. Мы не перечили ему и со смирением приняли его решение. Оно для нас – закон. Но мы хотели бы, чтобы, если от нашего изобретения есть хоть какая-то польза, – оно всё-таки было использовано на благо России и во славу её императора! Но сами мы оценить его объективно не способны. Как и любой изобретатель, мы очарованы нашим изобретением. Поэтому я и прошу вашей помощи, мой брат и император.

Александр I несколько ещё мгновений задумчиво рассматривал Николая, а затем утвердительно кивнул.

– Хорошо – так тому и быть. Я подумаю над тем, кому поручу оценить ваше изобретение.

Человек, которому император поручил оценить изобретение его младших братьев, прибыл в Павловский дворец, когда семья «государыни» уже вовсю готовилась к переезду на зиму в Питер. Но подобная задержка пошла команде из двух юных великих князей и одного бывшего трубочиста только на пользу. Потому что Николай, воспользовавшись разрешением брата Александра, вытребовал себе в помощь для подготовки целое капральство измайловцев, шефом которых он и являлся. И гонял его в хвост и в гриву, попутно, по совету Даниила, составляя «Наставление по дальней стрельбе расширительной пулей». Как оно там повернётся – бог весть, но если хорошо, так вот вам уже не только новая пуля, но и всё нужное для её скорого освоения войсками. Потому что любому военному известно, что есть приказ, а есть «сложившаяся практика». И вот чтобы переломить её – одного приказа мало. Ибо почти любой военный, если у него будет возможность увильнуть и не выполнить приказ, спустив его «на тормозах» и сделав всё как привычно, как раньше, как всегда делали, – непременно ею воспользуется. Ещё не хватало напрягаться и учиться чему-то новому, чего напридумывали эти придурки наверху… Они напридумывали – а нам напрягайся? Обойдутся! И справиться с этим можно, только подготовив документ «во исполнение» и скрупулёзно проверяя, как он будет исполняться, жёстко наказывая за небрежение.

Как бы там ни было, когда на ступенях дворца появился молодой генерал-майор со знаками различия артиллериста, капральство уже было сносно натаскано, и на те же четыреста шагов укладывало в мишень залпом не менее 40 % пуль. А при стрельбе по выстроенным в шеренгу шириной во фронт атакующего батальона мишеням процент попаданий вообще поднимался до 60 %. И хотя при приближении он фактически не рос, возрастая на дистанции стандартных 200 шагов всего лишь до 70 %, подобная точность по всем канонам могла считаться невероятной. Конечно, всё это только для нынешних, считай полигонных условий – обученный личный состав, точно определённые дистанции, выверенный и натренированный угол подъёма ружья для каждой из них, абсолютное отсутствие любого противодействия противника… но даже и так, по прикидкам Данилки, выходило весьма впечатляюще. Требования действующего наставления-то так же не в боях проверялись, а на таком же полигоне и в схожих условиях… Так что когда гость чётко отдал честь генералу Ламздорфу и, представившись: «Генерал-майор Кутайсов», – приложился к ручке «государыни», у них уже все было готово. Оставалось только не обосраться при показе…

– То-о-овсь… Пли!

Шеренга измайловцев дружно грянула залпом, окутавшись клубами густого белого дыма.

– Заряжай! – И бойцы принялись торопливо перезаряжать ружья к следующему выстрелу.

– То-о-овсь… Пли! – И шеренги измайловцев снова окутались пороховым дымом.

– Экие молодцы, – довольно воскликнул стоявший рядом с юным великим князем генерал с роскошными бакенбардами по нынешней моде и в мундире с воротником, густо покрытым золотым шитьём. Это был генерал-лейтенант Пётр Багратион, знаменитый командир Дунайской армии и-и-и… несчастный муж, жена которого несколько лет назад укатила «в Европы», где и развлекалась напропалую, совершенно чихая на все письма мужа, призывающие её вернуться в семью. Когда Данилка об этом узнал, ему в голову пришло, что, может, это и послужило причиной гибели генерала в Бородинском сражении? Типа сам искал смерти и наконец её нашёл… Впрочем, возможно, что и нет. Нынче-то умереть – раз плюнуть. Даже при наличии медицинской помощи. Уж больно она пока неуклюжая. А уж ежели с ней немножко подзатянуть – так и всё совсем просто будет.

В Дунайскую армию они прибыли в середине августа, уже на подъезде узнав печальную весть о кончине её командующего – князя Прозоровского. Но на их планах этот печальный инцидент сказался вполне благотворным образом. Принявший командование войсками генерал Багратион слегка притормозил с наступлением, ожидая гонца из Петербурга с подтверждением своих полномочий, хотя и продолжил энергичную подготовку к нему. Однако такая задержка помогла ему выкроить немного времени на то, чтобы посмотреть на презентацию «Николаевской пули», как теперь стали именовать ту самую пулю Нейслера. Сам Багратион отнёсся к презентации вполне благосклонно, потому что был прекрасно осведомлён о том, сколько братья приложили усилий. В те времена, когда они только затеялись с пулей Минье, Багратион пребывал на должности коменданта Павловска и потому был вполне в курсе того, чем они занимаются. Правда, сам особенно в эксперименты братьев не лез. Потому что в тот момент его мысли занимал тайный роман с сестрой Николая и Михаила – великой княжной Екатериной Павловной. Так что был некоторый шанс, что он станет им родственником. Увы, не реализовавшийся… Но благосклонное отношение к Николаю с тех времён у него сохранилось.

Продвижения пули в войсках шло… туговато. Но в целом успешно. И главной движущей силой этого стал генерал Кутайсов. Бывший майор его с трудом, но припомнил. Это был самый молодой генерал из тех, кто погиб на Бородинском поле… Его положение сейчас было весьма двояким. Отец генерала не имел долгой череды аристократических предков за спиной, как, впрочем, и особенных талантов. За исключением одного – он умел весьма ловко обращаться с бритвой. Вследствие чего он стал личным брадобреем наследника престола Павла, а потом ловко сумел войти в его ближайший круг. Где немало преуспел, накопив солидное состояние и став обер-шталмейстером, графом и Андреевским кавалером. Особенно когда его благодетель стал императором… Однако «по пути» он успел оттоптать множество аристократических мозолей. Так что после убийства своего благодетеля был арестован и некоторое время находился в заключении, после освобождения из которого удрал в Европу, где и продолжал пребывать в настоящее время. А вот его сын зарекомендовал себя храбрым и талантливым военачальником, отличившись в «деле при Голымине», а также при Эйлау и Фридланде. Но, несмотря на все его успехи, над ним продолжала нависать тень опального отца… Так что за возможность угодить императору он ухватился обеими руками. Тем более что чем угодить было.

Молодой двадцатипятилетний генерал пришёл в восторг даже не столько от самой пули, сколько от того, как были организованы её испытания. Капральство измайловцев сначала показало разницу в скорости заряжания ружья обычной и новой пулей, которая оказалась весьма незначительной, затем стрельбу как по одиночной мишени, так и по группе мишеней, изображавшей из себя вражеский атакующий строй, на дистанциях 50, 100, 200, 300, 400 и даже 500 шагов. Хотя по поводу последней юный великий князь Николай и заявил, что на такой дистанции стрельба не планируется, потому как «слишком вознесённый ввысь ствол ружья создаёт излишне большие трудности для прицеливания», но по характеристикам пули она вполне возможна.

После каждого залпа проводился подсчёт попаданий, а затем дырки в досках закрашивались растёртым мелом, которым доски были покрыты изначально, – для лучшей видимости попаданий, так что новый залп производился, считай, в чистую мишень. Поэтому все попадания были видны очень наглядно… Результаты каждой стрельбы заносились в отдельный протокол, который потом «подшивался» к итоговому, центральное место в каковом занимала общая таблица, а в конце испытаний на больших листах были вычерчены два «графика нарастания потерь», наглядно показывающие, насколько быстрее падает численность атакующего вражеского подразделения при использовании новой пули по сравнению с обычной. Похоже, Кутайсов с подобным подходом никогда не сталкивался, отчего и пришёл в восторг. Очень уж наглядно получилось…

Ну и результат вышел впечатляющий. Новая пуля позволяла достигать той же точности стрельбы на дистанциях вдвое больших, чем обычная, круглая, позволяя делать по приближающейся вражеской пехоте до четырёх дополнительных залпов, а по приближающейся кавалерии – один-два. В зависимости от того, каким аллюром она будет идти в атаку. Так что уже через два дня Кутайсов укатил в Петербург докладывать императору о результатах.

А ещё через четыре в Павловский дворец прибыла целая рота измайловцев, которую было велено обучить стрельбе новой пулей, дабы представить изобретение под высочайшие очи.

Представление прошло через две недели. На стрельбище измайловского полка. И прошло оно блестяще. Все присутствующие во главе с самим императором Александром I были «удивлены и восхищены». И-и-и… на этом всё закончилось. Никаких иных телодвижений для принятия на вооружение новой пули никто делать не стал. Все усилия Николая привели к тому, что его просто потрепали по щёчке и сказали, какой он молодец…

После того как стало ясно, что этим всё и закончилось, на Николая напала хандра. Он стал подавлен, почти забросил тренировки и закаливания, а временами впадал в дерзость и регулярно грубил не только учителям, но и даже воспитателю и маменьке. Вследствие чего Данилку едва не выгнали из слуг. Вроде как он плохо влиял на юного великого князя… Матвей Иванович-то прекрасно знал, кто был инициатором всех этих нововведений… Но как-то обошлось. Однако Данилка понял, что надо срочно выводить своего юного патрона из этого состояния, потому что иначе всё это окончится очень плохо. Ну зачем России озлобленный и обиженный на весь свет император? Да и станет ли он таковым, ежели будет пребывать в таком состоянии? Ну и с собственными Данилкиными планами в таком случае может произойти полный крах…

– Знаешь, а мне кажется, я придумал, что мы должны сделать, – начал он, улучив момент, когда Николай очередной раз дулся на всех, запершись в своих апартаментах.

– Для чего? – уныло отозвался юный великий князь.

– Для того чтобы твою пулю приняли в войсках.

– Мою?

– А чью же? Мою, что ли? Так мою никто и никогда не примет! Рылом я не вышел. А вот твою – шансы есть.

– Какие? Мы и так сделали всё, что могли. – Николай зло ощерился. – А они все восхищались. Слова всякие приятные говорили… и чего? Ненавижу!

– А вот этого не надо, – наставительно произнёс Даниил и продолжил наставительным тоном: – Кто хочет решить проблему – ищет возможность, кто не хочет – ищет причину её не решать.

– Кто это сказал?

– Сократ. – Ответ на этот вопрос бывший майор по случайности знал. Потому что на столе у начальника складов, на которых он служил, стояла табличка из плексигласа с данным изречением. И, кстати, не у него одного. Он такие две или три подобные встречал за время службы. У разных начальников.

Николай задумался.

– И что ты придумал? – спросил он спустя минуту уже более миролюбиво.

– Смотри: для того чтобы в войсках появились твои пули, их надо откуда-то взять. А откуда берутся обычные пули?

– Их делают.

– Как?

– Пулелейками.

– А кто делает пулелейки?

Николай завис. Потом медленно произнёс.

– Не знаю…

– Во-от, – удовлетворённо кивнул Даниил. – О чём я и говорю. И тут возникает два пути. Первый – выйти на тех, кто делает пулелейки, и как-то заставить их переделать таковые под наши… то есть твои пули. Потому как если пуль в войсках нет – ничего не выйдет… Можем мы это сделать?

– Да откуда я знаю?!

– Тогда есть второй путь. Твоя ж матушка-«государыня» попечительствует над всеми воспитательными домами?

– Ну да.

– Так вот – надобно попросить у неё сделать при Санкт-Петербургском воспитательном доме мастерские, где и организовать производство таких пулелеек. Их же много надо. Во-первых, как говорил Матвей Иванович, у нас в армии ружья да фузеи аж двух десятков разных калибров. И под каждый нужно как минимум одну пулелейку.

– Почему как минимум?

– Дык а ты знаешь, на сколько пуль её хватает? Может, там тысячу отольёшь – и всё. В ремонт. Либо под замену. Или три тысячи. Да даже если и больше – в роте, почитай, полтораста стволов, сколько они за один бой пуль выстрелят? Даже если по десять – уже полторы тысячи пуль улетели. А сколько таких боёв?

– Ну да, может, – согласно кивнул Николай, чьи глаза уже разгорались азартом.

– Во-от. Так что на каждую роту минимум одну. Но, скорее всего, – больше. Потому что, опять же, в роте могут быть разные ружья. Разного типа. Или даже если и одного – но с разным износом. Так что по бумагам калибр вроде как один – а фактически разный… То есть пулелеек точно нужно не одну, а больше. Умножаем на количество рот… Никак нам без своих мастерских не обойтись!

– Точно – сейчас же бегу поговорю с maman, – произнёс Николай, вскакивая на ноги.

– Стоп! – заорал Данилка. – Опять всё испортить хочешь?

– Чёй-та? – набычился Николай. По-русски он говорил весьма простонародно, поскольку на этом языке общался, почитай, только с Данилкой. А у того подобное обращение проскальзывало автоматически. Видимо, остался некий рефлекс от прежнего хозяина тела… Хотя он с ним боролся. И даже преуспел. Но Николай с Михаилом простонародных словечек всё равно нахвататься успели.

– А той-та, – слегка поддразнил великого князя бывший трубочист. – Если бы ты вот так же к брату-государю помчался, когда нам Матвей Иванович категорически запретил дальше твоей пулей заниматься – что бы было?

– Ну-у-у… ничего. Просто повелел бы maman с Матвеем Ивановичем слушаться – да и всё на том.

– То-то и оно. Вот и тут надо всё продумать и момент подгадать. Когда твоя матушка благосклонно к нашему предложению отнесётся. Плюс сами пулелейки – ещё не всё. Ежели мы их просто изготовим и по ротам разошлём даже с самым грозным письмом – их просто засунут в дальний угол, да и забудут, куда положили.

– Чёй-та?

– А то, что надо войскам ценность этих пуль доказать.

– Так мы же уже доказали? Вон как все расхваливали и восхищались!

– Кто все – свита?

– Ну-у-у… да.

– Так где войска, а где свита? – ухмыльнулся Даниил. – Не-ет, ваше высочество, то, что мы свите показали – надобно в каждом гарнизоне повторить. Ну или как минимум в самых многочисленных – в Санкт-Петербургском, Московском, на юге… и так далее. Да пригласить на эту «показуху» побольше офицеров, а то и унтеров. Чтобы своими глазами всё увидели и руками пощупали. Тогда только толк и будет!

– Как ты сказал – показуху? – удивился Николай. А потом радостно улыбнулся. – Так и сделаем!

– Обязательно! – кивнул Даниил. – Если, конечно, ваше высочество не будет ходить по дворцу опустив нос и на всех злиться. Тем более что для «показухи» у нас благодаря Кутайсову уже всё отработано. Достаточно вытребовать ту роту измайловцев, что уже подготовлена, – и вперёд по гарнизонам. Готов к путешествию-то?

– А то! – восторженно выдохнул Николай.

– Ну тогда давай думать, как к твоей матушке с идеей подкатывать будем.

– Под как? – удивился Николай. М-да… что-то бывший майор расслабился. Словечки из будущего попёрли. И это ещё хорошо, что он того языка, на котором внуки разговаривали, не знает. Всякие там «кринж», «краш», «мэйт», «свайп» и всё такое. А то вообще бы спалился…

Мастерские при Воспитательном доме, оказывается, уже были, но запустить их работу в нужном направлении удалось только через три месяца. Несмотря на то что Данилка с Николаем не только продумали, но и прорепетировали разговор, а также подгадали момент, когда «государыня» находилась в наиболее благодушном настроении, – первой её реакцией был отказ. Слава богу, не категоричный – а то шансов совсем не осталось бы… маменька просто отмахнулась бы и велела Николаю не забивать себе голову подобными вещами и прилежно учиться. Так что потребовалось ещё несколько «подходов», прежде чем им удалось-таки попасть в Воспитательный дом и ознакомиться с мастерскими. Ну что сказать… лучшее, что можно было сказать об этих мастерских, – это то, что они были. Всё остальное было матерным. Во-первых, здесь почти не было не только станков по металлу, но и обыкновенных слесарных верстаков. Основной станочный парк представляли станки по дереву. Инструментарий тоже был заточен под это направление. Зубил, напильников, ножовок по металлу и кусачек практически не имелось. Набор инструментов был представлен в основном долотами, стамесками, рубанками, фуганками да коловратами и всем таким прочем. Кузня так же была оборудована весьма скудно. Вагранки же не было совсем… Плюс контингент Воспитательного дома оказался тот ещё. Как выяснилось, в Воспитательном доме оставляли только самых болезненных и квёлых деток, а наиболее здоровых передавали на попечение государственным крестьянам. Так что особенных мастеров тут не водилось… Отчего юные великие князья вновь впали в уныние, и Данилке пришлось вспоминать все армейские приёмы мотивирования подчинённых на великие свершения. Ну, с учётом того, что он и близко не был для мальчишек командиром.

Однако мало-помалу дело наладилось. Николаю удалось убедить матушку расширить и переоснастить мастерские, в чём значительно помогло то, что она и сама не брезговала поработать на станках, а затем, месяца за полтора, получилось разработать пулелейку со сменными губками, выдающую с одной заливки по четыре пули приемлемого качества. После чего юные великие князья совместно провели очередную сложную интригу, закончившуюся разрешением императора устроить после Пасхи новый показ расширительной пули войскам Санкт-Петербургского гарнизона, на которое были приглашены командиры дивизий, полков и батальонов не только из частей, дислоцированных в столице и ближайших окрестностях, но и из Ревеля, Новгорода и Гельсингфорса. Главным организатором, по старой памяти, опять был поставлен генерал Кутайсов, которого, кстати, тоже удивило то, что после столь успешного показа – а он реально был успешным, потому что по его итогам молодого генерала даже наградили, – всё намертво встало. Так что он с удовольствием воспользовался полученным предложением и снова деятельно принялся за работу.

В процессе подготовки выяснилась одна шокирующая подробность – оказывается, едва ли не главным тормозом в продвижении новой пули стал лично воспитатель великих князей, не поленившийся посетить практически всех, от кого зависело это самое продвижение, и убедить их в том, что и матушка-«государыня», и сам император вовсе не заинтересованы в продвижении данной пули в войска и что весь состоявшийся показ – всего лишь этакая игра, которую император разрешил из жалости к младшему братику… Зачем он это сделал – оставалось загадкой. Разъярённому Николаю, прискакавшему к воспитателю разбираться с подставой, тот что бы то ни было объяснять отказался, заявив, что сделал это исключительно для их с братом пользы, а чем закончились разборки с участием «государыни» – братьям никто не сообщил. Но отношения между юными великими князьями и их воспитателем это испортило напрочь. На «триумвирате», состоявшем из Николая с Михаилом и включённого в его состав волей великих князей Данилки, было решено на этот раз воспитателя не прощать и воздать ему сторицей… Что выразилось в том, что Матвею Ивановичу при каждом удобном случае поминали «предательство русских воинов», которых в результате едва не увенчавшихся успехом действий генерала «точно погибло бы куда более, чем станет ныне». А начавшиеся через некоторое время попытки генерала хоть как-то объяснить свои действия – напрочь отвергались.

Как бы там ни было – новое представление благодаря энергичности Кутайсова прошло отлично. Без дураков. Даниил оценил это не столько по вполне себе ожидаемым восторженным отзывам, но и по тому, что после окончания действа молодого генерала окружило множество офицеров, интересующихся тем, где можно приобрести пулелейки на новые пули и нельзя ли как-нибудь вытребовать себе в полк несколько унтеров-измайловцев в качестве инструкторов для их освоения. Подобное было тем более лестно, что подобный интерес выказывали офицеры победоносных полков, буквально вот только что разгромивших давнего врага России – Швецию… Вернее, формально война пока ещё не была закончена – переговоры о мире ещё шли вовсю, – но боевые действия практически прекратились.

После чего Николай с Михаилом были официально приглашены на аудиенцию к императору, который выразил им своё благоволение. Ну а Николай, воспользовавшись этим, подсунул брату-императору план по продвижению пули в войска. Так что дело мало-помалу пошло…

В июне Николаю с Михаилом после очередной серии интриг, в которых они с помощью Данилки уже немного наблатыкались, удалось получить у maman разрешение отбыть с ротой измайловцев и генералом Кутайсовым на представление новой пули, которую все уже потихоньку начали называть «николаевской», войскам московского гарнизона. Поначалу «государыня» и слышать об этом не хотела, но когда мальчишки взамен пообещали прекратить третирование генерала Ламздорфа, который к тому моменту уже дважды обратился к государыне с прошением об отставке со своего поста воспитателя юных великий князей – так его достала устроенная ими травля, – она слегка пошла на попятный, заявив, что травлю Матвея Ивановича они прекращают немедля, она же взамен оставляет решение на волю сына-императора. Императора же удалось убедить аргументом, что успех сего деяния работает на заметное повышение авторитета семьи императора в глазах общества. Мол, даже её юные представители горячо радеют за державу и не покладая рук трудятся над всемерным возрастанием её силы и могущества. Потому как то, чем заканчивается неприятие императора обществом, всей их семье намертво впечаталось в память на примере их собственного отца.

Ну а к августу Николай с Данилкой добрались до Дунайской армии. Контрабандой. Поскольку изначально Николаю с охраной, в качестве которой выступали те самые измайловцы, разрешено было доехать только до Киева и не верстой южнее. Но при подъезде к Калуге у генерала Ламздорфа прихватило почки, вследствие чего он был вынужден прекратить путешествие и остановиться на лечение, а молодого Кутайсова в Киеве получилось склонить к авантюре. Несмотря на то что Матвей Иванович по-прежнему исполнял обязанности воспитателя и братья действительно прекратили его травлю, восстановить прежний авторитет в глазах своих воспитанников он так и не сумел. Так что во время путешествия до Москвы и организации показательных стрельб именно Николай играл во всей их многочисленной команде первую скрипку, лично обсуждая все проблемы с Кутайсовым, а также пару раз отдав измайловцам приказы напрямую, минуя Ламздорфа, который вроде как был назначен главным. И генерал-лейтенант это проглотил… Но только в отношении старшего из братьев. Михаила, несмотря на все его жуткие страдания и горячие просьбы, отправили домой. Везти к воюющей армии сразу двух юных великих князей Кутайсов отказался категорически.

– Та-да-дах! – отгремел последний залп, и генерал Багратион, благосклонно кивнув, двинулся к мишеням, даже не дождавшись команды поручика:

– Ружья – на руку! От мишеней отвер-тай! На пле-чо! – Ну а за ним устремилась целая свита генералов и офицеров.

Когда вся эта толпа добралась до последней линии мишеней, расположенной на дистанции в пять сотен шагов, Багратион придирчиво осмотрел их, после чего удовлетворённо кивнул и повернулся к Николаю, скромно стоявшему слева от него.

– А знаете, ваше высочество, вы не совсем правы – стрельба на столь дальней дистанции, по моему мнению, также имеет смысл. Особенно с таким превосходным результатом.

Николай с достоинством поклонился.

– Я весь внимание, ваша светлость! С удовольствием выслушаю мнение столь прославленного полководца. – За время путешествия Данилке пришлось несколько раз делать внушение своему «хозяину», которого на почве «победы» над воспитателем слегка занесло. Причём один раз дело дошло до того, что Николай, разозлившись, сказал, что велит продать его в деревню… На что Даниил молча собрал вещички, оделся и уже через час предстал перед «хозяином» в лаптях и с котомкой, сообщив, что готов к отправлению. И Николай, остынув, дал заднюю, позволив теперь уже Данилке дать юному великому князю почувствовать на собственной шкуре, что такое «итальянская забастовка» и с чем её едят. Два дня подряд Николай буквально «прыгал козликом» перед своим слугой, который невозмутимо чистил туфли, одежду, заваривал кофе, перестилал постели и-и-и… молчал. Ни сказок на ночь. Ни рассказов и бесед днём. Ни жарких обсуждений по вечерам. Ни-че-го. Обычный слуга-крепостной вместо товарища по играм и соратника по мечтам и планам. Пусть пока ещё наивно-детским, но таким удивительным. И, как выяснилось, удивительными их делал именно вот этот крепкий, жилистый крепостной… А потом они помирились. И Данилке удалось убедить своего «хозяина» поумерить пыл и вместо надменности и высокомерия, на которые он начал срываться, демонстрировать любым своим собеседникам максимально доброжелательное внимание и готовность слушать.

Багратион довольно улыбнулся. Ну так доброе слово и кошке приятно, а тут хоть и сопляк ещё, но всё равно – принц крови! Ну если европейским манером обозвать.

– Дело в том, что при сближении с противником огонь обычно ведут две, ну максимум четыре первые шеренги. Потому что весь остальной состав подразделения его не видит. А также потому, что выстрелы из глубины строя могут поразить своих же солдат. У вас же, при стрельбе на дальность в пятьсот, а то и четыреста шагов, стволы пехотных ружей задраны вверх настолько высоко, что впереди стоящие ряды не будут никак задеты. Потому что и факел выстрела уйдёт вверх, и пули будут лететь по весьма крутой траектории. И хотя точность стрельбы из задних рядов будет весьма невысока, но эффект всё равно будет. Особенно если учесть, что пули на противника так же будут падать сверху по весьма крутой дуге, то есть в качестве цели у них будут не невысокие полосы его передних шеренг, которые к тому же видят только те солдаты, что стоят в голове батальонной колонны, а вся колонна вражеского батальона на всю её глубину.

– Это… очень ценное замечание, – быстро сориентировался Николай. – Не будете ли вы возражать, если я сошлюсь на вас как на автора данного предложения в «Наставлении по стрельбе расширительной пулей», которое я сейчас редактирую? – Данилка, как обычно стоявший за левым плечом Николая, едва заметно удовлетворённо кивнул. Его школа! После того как манеры Николая удалось откорректировать в нужную сторону, авторитет юного великого князя начал расти завидными темпами. Очень у многих людей, которые были не только признанными авторитетами в своей области, но и сами по себе являлись весьма влиятельными и опытными, сложился образ великого как «благонравного и весьма достойного юноши, внимательно прислушивающегося к советам умных людей». Данилка слышал подобную формулировку собственными ушами. Ну, когда раздувал самовар сапогом за задах палатки… И это был ещё один и очень положительный итог текущего путешествия. Причём по значению для будущего императора он едва ли не превосходил всю эту эпопею с пулей.

– Вот как? – удивился Багратион. – Вы готовите и «Наставление»? Весьма скрупулёзный подход! Мне будет позволено ознакомиться с ним?

– Был бы весьма признателен и готов выслушать любые замечания. Для такого молодого человека, как я, советы столь опытного и общепризнанно талантливого военачальника, как вы, генерал, будут особенно ценны…

В Дунайской армии они задержались на неделю, устроив ещё одну «показуху», как это теперь с удовольствием называл и Николай, и собрав заявки на количество пулелеек. Хотя юный великий князь страстно желал остаться на подольше. Ну, чтобы дождаться побед, которые ну вот непременно вскоре случатся. Возможно, даже выехать на линию фронта. Она же здесь, рядом! А войска уже выдвинулись к крепости Мэчин… Но, увы, к концу недели до ставки Багратиона добрался выздоровевший таки генерал Ламздорф, который категорически потребовал немедленно возвратиться в Санкт-Петербург. А заодно отправил Данилку на новую порку. Эх-ма… а он уже даже подзабыл, как оно бывает. Почитай полгода уже не пороли… А когда Николай попытался спорить – потребовал от Багратиона отослать Николая своей волей, взамен пригрозив неудовольствием со стороны как «государыни», так и самого императора, на аудиенцию к которому он отправится сразу же по прибытии в Петербург, дабы доложить о «преступном самоуправстве генерала Кутайсова». Данилке пришлось буквально «за штаны» держать Николая, который порывался устроить грандиозный скандал, каковой ну вот точно не разрядил, а лишь усугубил бы всё. Но в конце концов ситуацию удалось-таки разрулить. Николай согласился вернуться, но только взамен на отсутствие каких бы то ни было претензий к Кутайсову. А тот решил написать прошение об отставке, обосновав её тем, что давно уже считал, что ему не хватает образования и он собирается поехать в Европу поучиться в каком-нибудь приличном университет. Так что, доехав вместе до Киева, они, тепло попрощавшись, расстались с молодым генералом, отправившимся в сторону Вены.

По возвращении Данилка снова раскрутился на порку. На этот раз от «государыни». Что там ей наплёл Ламздорф – он не знал, но явно что-то непотребное. Потому что он-то как раз отговаривал Николая от поездки в Дунайскую армию… да, не так-то и активно, потому что в том же Киеве воинских частей почти не осталось, а на Дунае их было в избытке, но отговаривал же! А его раз – и на конюшню… Нет, надо скорее выходить из крепости. А то так, глядишь, за чужую вину и вообще насмерть забьют. Это ладно здесь конюх прикормленный, а на Дунае его шпицрутенами пороли. Ими человека насмерть забить – делать нечего… Ладно перед поркой лично Николай переговорил с капралом, который отвечал за подобные наказания. Чего уж он там ему сказал – Данилка не знал, но во время порки капрал больше боялся ненароком сильно лупануть, нежели старался это сделать. А то хрен его знает, чем бы порка закончилась.

Как бы там ни было – их авантюра с расширительной пулей увенчалась успехом. Полным или ограниченным, покажет только война. Но с расширением производства пулелеек пришлось повозиться. И по итогам этой возни Даниил понял, что нужно обзаводиться собственными мастерскими.

– Бум! Бум! Бум…

– Одерживай!

– Бум! Бум!

– Стоп! Замена… – Пожилой мастер развернул к Даниилу потное лицо, улыбнулся и протянул ему короб.

– Вот, ваша милость, за сегодня уже третий гросс доделываем!

Даниил протянул руку и, взяв одно из перьев, попробовал его упругость. После чего удовлетворённо кивнул. Наконец-то! После почти двух лет проб и ошибок им удалось-таки подобрать и металл, и технологию обработки, которые позволили сделать то, о чём он так давно мечтал, мучаясь с заточкой гусиных перьев, – металлическое перо!

На самом деле металлические перья здесь были. Вроде как. Во всяком случае, рассказы о том, что в Европе какой-то граф, герцог или король пишут специальными перьями из золота и серебра, вовсю ходили. Но, насколько Даниил понимал, эти штуки больше были понтами, нежели теми самыми хорошо знакомыми ему металлическими перьями.

Он пошёл в школу в сорок девятом, так что учился писать именно ими. Первые шесть лет у него на парте стояла чернильница-непроливайка, а в выемке рядом с ней лежала та самая деревянная ручка со вставным металлическим пёрышком. И лишь когда он перешёл в седьмой класс, мать смогла наскрести денег и купить ему авторучку, которую можно было заправлять чернилами. И это была третья авторучка во всем их классе… Так что то, что должно получиться в итоге, бывший майор представлял очень хорошо. И для этого ни золото, ни серебро не очень подходили. Потому что хорошее перо в первую очередь должно быть упругим. А также дешёвым. И производиться массово. Иначе конкурентную борьбу с гусиными перьями оно не выиграет… Нет, можно делать и престижные варианты, покрывая металл тонким слоем тех же серебра или золота (например, с помощью анодирования), но основа – пружинная сталь. Однако по удобству обращения и долговечности металлическое перо бьёт гусиное по всем фронтам. Поэтому, когда после окончания производства пулелеек настало время задуматься о том, чем занимать персонал мастерской далее, он вспомнил именно о них.

Мастерская при Павловском дворце была обустроена весной 1810 года. Поводом для её развёртывания послужило то, что мастерские при Воспитательном доме не справлялись с заказами. А также то, что «государыне» не очень нравилось, что её младшие сыновья при любой возможности сбегают в Воспитательный дом. И если из Павловского дворца сделать это было почти невозможно, то вот когда они переселялись на зиму в Елагин или Зимний дворцы – они делали это почти каждый день… Вот под этой маркой Николай и выпросил у матушки возможность оборудования собственной металлической мастерской. Дворцовая, в которой работала сама «государыня», не годилась. Там было так же скудно с инструментами работы по металлу, как и в той, которая находилась в Воспитательном доме. В смысле, поначалу. Сейчас-то ситуация изменилась кардинальном образом… но мощностей всё равно не хватало. А централизованного производства пулелеек, как выяснилось, в стране не существовало. То есть их изготавливали на оружейных заводах вместе с партией ружей и отправляли в войска. Если же нужно было больше или там старая ломалась – делай сам, где хочешь. Хоть в деревенской кузнице, если такая возьмётся за работу. Тем более что сама конструкция была незамысловатой и допуски весьма вольными. Калибр пули вполне мог отличаться от калибра ружья более чем на десять процентов. Всё как писал Лесков в своей сказке про Левшу – «ан пуля-то в стволе болтается». Вот только чистка кирпичом тут вовсе ни при чём – оно изначально так предусматривалось. А вот с новой пулей такое было совершенно недопустимо. Потому что в таком случае терялся сам её смысл… Так что пришлось организовывать централизованное производство, которое мастерская Воспитательного дома в одиночку не тянула.

Мастерская получилась шикарной. Благодаря старшим братьям Николая – Александру и Константину, решившим потрафить младшеньким, а также поддержке «государыни», увидевшей в мастерской шанс хоть немного сдвинуть интересы младших сыновей в сторону от военной стези, её удалось оснастить по последнему слову современной техники. Персонал набрали из подростков… То есть мастеров прислали с Олонецких заводов, подобрав опытных, но уже пожилых, которые на основном производстве из-за возраста уже не тянули, но обучить могли хорошо, а вот основной рабочий персонал был набран из сирот и «последышей» – полуголодных пятых и седьмых детей петербургских заводских окраин, среди которых пустили слух, что набирают «в работные» с обучением профессии и регулярной кормёжкой. Последнее и решило дело. Полуголодных кандидатов набежало немало, так что из кого выбрать – было.

Получилось всё не сразу. Пока молодёжь осваивалась – двое до кости обожглись горячим металлом, один оттяпал себе палец, а трое ухарей из числа беспризорников, записавшихся в рабочие из хитрости, через три дня после заселения в казарму вскрыли замок на шкафу с инструментом и украли оного общим счётом на сорок рублей. Такая большая сумма получилась оттого, что инструмент был в основном английского или немецкого производства. Братики Николая постарались… Так что пришлось быстро строить вокруг мастерских забор и нанимать сторожей, которые через месяц, когда эти трое вернулись вместе со старшими подельниками за новой добычей, подстрелили их в тот момент, когда все они перелезали через забор. Один из беспризорников был убит наповал, а двое других, раненые, попались и были нещадно выпороты, после чего вместе с оставшимися в живых подельниками были проданы на Урал. Ну, так говорили среди дворни… Сам Данилка вообще узнал эту историю задним числом, потому что с головой был занят налаживанием производства и борьбой с браком, которого первое время была уйма. На одну пулелейку, в которой все положенные размеры были соблюдены с требуемой точностью, приходились три, а иногда и четыре таковые, которые никуда не годились. Причём подточить/подтесать из брака под нужный результат можно было только ещё одну. Остальные шли на выброс. Потому как даже в переплавку отправлять их было некуда. Плавильных печей в мастерской не было предусмотрено, а везти получившийся металлический лом куда-то на заводы было дорого и не на чем. Потому как никакого транспорта при мастерской не было – сырьё и готовая продукция доставлялись и вывозились телегами, выделенными военным департаментом. А снаряжать дополнительные, дабы отвезти брак обратно на заводы, в департаменте отказались. Так что все отходы производства просто сваливались в кучу на заднем дворе.

Однако мало-помалу процесс пошёл. И к концу одиннадцатого года практически все роты и эскадроны Российской императорской армии были обеспечены необходимым числом пулелеек. Но, по оценкам вернувшегося из заграничной поездки Кутайсова, которого, по старой памяти, привлекли в военную комиссию, возглавляемую братом Николая – действующим цесаревичем Константином, – реально стрельбу новой пулей освоило не более половины армейских подразделений. А уж совсем хорошо, так, чтобы, как предложил Багратион, уметь стрелять залпом всем батальоном на дистанцию в пятьсот шагов – не более пятой части. И это по самым оптимистическим оценкам. Впрочем, Пётр Иванович оказался ярым сторонником освоения войсками новой пули и энергично внедрял её применение во всех войсках, которыми он командовал. Так что «оптимистические оценки», скорее всего, не очень сильно отличались от реальных. К тому же время ещё было. Хотя после отказа Александра выдать за Наполеона одну из своих сестёр, а также конфискации оным владений родственника Российского императора по бабке – Екатерине II – герцога Ольденбургского и возобновлении торговли России через нейтральные страны со своим главным торговым партнёром, Великобританией, то есть при прямом нарушении «континентальной блокады», дело явственно шло к войне.

Насколько помнил бывший майор, Наполеон перешёл границу страны почти как Гитлер – в конце июня. Ну или, вернее, Гитлер как Наполеон, поскольку француз сделал это первым… Когда точно, Даниил вспомнить не смог, но где-то близко. Так что на то, чтобы подтянуть уровень подготовки войск, оставалось ещё более полугода. Вот только в том, что это время будет использоваться эффективно, у бывшего майора были большие сомнения. Потому что бардак здесь в войсках и в военном ведомстве в целом творился знатный. И теперь он даже был немного благодарен Ламздорфу за организованный им «комплот». Потому что тот позволил привлечь внимание к ситуации, вследствие чего она и сумела разрешиться благоприятным образом. А вот пойди дело своим чередом – вполне возможно, что результаты испытаний были бы точно так же выброшены в мусор и пуля не была бы принята на вооружение армии, но не вследствие злокозненных действий Матвея Ивановича, которые им удалось купировать с таким скандалом, а из-за всеобщей лени и безалаберности, присущей военной бюрократии. Причём обнаружилось бы всё это уже после начала войны. А то и после её окончания…

Ну да это было не его дело. Всё что мог – он сделал. Во всех отношениях. Что там получится в масштабах страны и с войной – бог весть, но вряд ли станет хуже. Пуля Нейслера, конечно, не вундерваффе, но лишний залп-другой на сближении – точно уменьшит свои потери и увеличит у французов. Немного… уж точно не настолько, как показывают арифметические расчёты. Поле боя – не полигон, бой – не тренировка. Но курочка по зёрнышку – и, глядишь, к Бородину наших окажется на тысчонку-другую побольше, а французов на столько же поменьше. Да и само Бородино с меньшими нашими потерями пройдёт. Так, глядишь, и Москву сдавать не придётся… Хотя не факт, что это будет хорошо. В прошлый раз Москва оказалась для армии Наполеона большой ловушкой. Недаром он из неё сбежал уже в середине октября, когда понял, что с политической точки зрения её захват и близко не дал ему того, на что он так надеялся. Нашим даже штурмовать, или там осаждать, или обходить её не пришлось – сам удрал!

Но это уже совсем не бывшему майору решать. Он и в своей армии больших высот не достиг, а здесь и вообще сейчас в слугах у ребёнка подвизается. И неважно, что этот ребёнок – великий князь. Ребёнок – это ребёнок. Они и так с новой пулей далеко выше возможного в данном возрасте горизонта скакнули – с массой влиятельных людей лично познакомились, о Николае как о думающем, деятельном, но и способном выслушивать чужие мнения и принимать их во внимание человеке заявили. Плюс Ламздорф укорот получил и сейчас ведёт себя с обоими юными великими князьями куда аккуратнее, чем ранее. Да уж, подставился он по полной… Что же касается войны – в прошлый раз победили безо всякой новой пули. Значит, и здесь сдюжат. Зато в своих планах ему удалось продвинуться неплохо. Например, получилось заиметь неплохо оснащённую мастерскую под боком. Тем более что в её доходах у него была своя доля. Аж целых двадцать процентов. Ещё по сорок имели Николай и Михаил.

Он специально подвёл обоих братьев к мысли устроить на базе мастерской «акционерное общество», задействовав для этого ещё и их преподавателя политической экономии – Анатолия Карловича Шторха, который горячо поддержал эту идею, приложив большие усилия для её продвижения перед «государыней», которая поначалу рассердилась от подобного предложения. Мол, невместно великим князьям заниматься таким низким делом, как промышленность и торговля… Но Анатолий Карлович сумел убедить её, приведя в пример Британский королевский дом, совершенно не гнушающийся «побочных заработков» и в своё время вкладывавшийся даже в пиратов, а также Петра Великого, лично участвовавшего в заведении почти трёх сотен заводов, а дожал уверениями в том, что таким образом юные великие князья смогут лучше освоить преподаваемые им экономические теории. Мол, мастерская и продажа её продукции – это не «низкая промышленность и торговля», а эффективное учебное пособие, с помощью которого юные великие князья смогут лучше освоить основы экономики государства… Так что теперь Данилка, несмотря на крепостной статус, являлся гордым обладателем акций компании «Павловские механические мастерские». Во множественном числе – потому как ограничиваться одной мастерской братья не собирались… но расширение пока было в отдалённых планах. Насущной же задачей было создать продукт, на котором акционерное общество будет зарабатывать после того, как закончится эпопея с пулелейками… И Данилка предложил перо, с которым они так долго мучились. И вот наконец это вроде как получилось. Причём получилось не только само перо – с ним справились ещё полгода месяца назад, – получилось сделать технологию их массового производства. Выход перьев с одного набора прессов и штампов к настоящему моменту составлял не менее трёх гроссов [22], то есть 432 единицы в день. И это была ещё, считай, полуэкспериментальная линия, которую довольно легко было масштабировать. Но сначала надо было посмотреть, как новый товар будет продаваться.

Нет, в том, что рано или поздно перья начнут разлетаться, как горячие пирожки, сомнений не было, но до этих «рано или поздно» предстояло дожить… И в этом вопросе то, что мастерские числились «учебным пособием» великих князей, было большим преимуществом. Поскольку в том случае, если потенциальные покупатели окажутся излишне консервативными и жадными и перья будут расходиться куда медленнее планировавшегося, банкротство им не грозит. Ибо мастерские финансировались из дворцового бюджета.

– Ну что? Ну как? Получилось? – встретили Данилку возбуждённые голоса двух братьев и сестры. Шестнадцатилетняя Анна некоторое время назад как-то очень гармонично вписалась в дуэт двух братьев, хотя до поездки Николая и Михаила по гарнизонам с новой пулей принимала участие в их забавах весьма эпизодически. Возможно, потому, что после той шалости с исполнением песни «Девушка из Нагасаки» ей влетело сильнее всего. Созданный ей образ графиня Ливен охарактеризовала как «вульгарный и непристойный», а «государыня» вменила ей в вину то, что она, как старшая, не остановила братьев от подобной «непристойной шалости». Что довольно надолго отдалило Анну от братьев. Потому как после этого любые предложения о совместных действиях она буквально встречала в штыки. И изменилась эта ситуация, только когда Николай с Михаилом «блеснули» с новой пулей.

Впрочем, причина сближения была не единственной. Ещё одним фактором стали… «Николкины сказки». Ну да, именно вот таким образом они с братьями решили обозвать те самые сказки и истории, которые он им рассказывал. А вернее, пересказывал. Этот сборник… то есть, вернее, сейчас это уже были сборники, потому что их теперь было несколько, пока существовали только в рукописном виде. Причём начали они их записывать ещё во время поездки по гарнизонам. Всё равно в дороге делать было нечего. Особенно когда приходилось останавливаться в городах, пережидая ливни. Увы, России не досталось наследства от римлян в виде хороших дорог, так что то, что здесь называлось этим словом, дорогами назвать было сложно. Для балов даже Николай на тот момент был ещё маловат – ему только исполнилось тринадцать лет, а Михаилу вообще одиннадцать, визиты вежливости им обоим быстро надоели и они скинули их на сопровождавших их взрослых, так что обычное времяпровождение высокопоставленных особ во время путешествия оказалось мальчишкам недоступно. И идея записать сказки оказалась некоторой отдушиной. Они с Николаем даже регулярно спорили о сюжете, потому что тот иногда упирался, доказывая, что Данилка рассказывал им не совсем так, как записывает… Кстати, именно во время этого путешествия Даниил впервые рассказал Николаю о железных дорогах.

Как бы там ни было – по возвращении в Павловск они довольно быстро закончили первый том из тридцати одной сказки. Эта цифра была неслучайной – сказок должно было хватить на каждый вечер даже при самом длинном месяце. А вообще Даниил планировал целое собрание сочинений из двенадцати томов. Ну, чтобы на каждый месяц было по отдельному тому. У него даже появилась мысль разделить подобное собрание на четыре цикла – Зимний, Весенний, Летний и Осенний… По сюжету, эти сказки мальчику Николке, у которого были мама и няня, рассказывал на ночь домовой Данилка, о котором ни мама, ни няня даже не догадывались. Поэтому не оставляли ему на ночь у камина блюдечко с молочком и ломоть хлеба. Вот он и открылся мальчику, попросив кормить его в обмен на сказки… Аллюзия на Николая была явная, но непрямая, так что Даниил понадеялся, что прокатит.

Однако беда пришла откуда не ждали. Тетрадку со сказками случайно увидел духовник и едва не устроил скандал по поводу «сознательного очаровывания детей богомерзкой бесовщиной», в качестве которой он обозначил не только домового Данилку, но и некоторых героев сказок, например ту же Снежную королеву или Хозяйку медной горы. Слава богу, как раз в этот момент во дворец завернул по пути из Пскова в Петербург владыка Иреней, архиепископ Псковский, Лифляндский и Курляндский, член Святейшего Синода. Его высокопреосвященство оказался очень умным дедулей, он активно занимался литературной деятельностью, сделал много переводов с греческого, а ещё, к удивлению Даниила, был действительным членом Российской академии наук. Вот такие в Русской православной церкви нынче были архиепископы…

Владыко выслушал обе стороны, представленные, с одной стороны, духовником, а с другой – возбуждёнными отпрысками императорской фамилии и скромно молчащим Данилкой, пролистал тетрадку, хмыкнул и вызвал Данилку на приватный разговор.

– Откуда сии сказки узнал, отрок?

Данилка поёжился. Нет, что говорить, он продумал сразу, как только начал разгораться скандал. Но хватит ли этого такому человеку? Эвон какие у него глаза умные…

– Да много где слышал, владыко… Что-то сенные девки друг дружке зимними вечерами рассказывали, что-то от деда Аграфёна, что о третьем годе преставился, слышал. Он из моряков был торговых, во многие города ходил, а сказки любил жуть как… – На самом деле более всего дед Аграфён любил пить «горькую», но вот хорошо приняв, действительно начинал рассказывать всякие сказки и байки. Правда, больше на морскую тематику – про кракена и морского змея, которые направо и налево топят корабли, про псоглавых людей, что живут за морем, и всё такое прочее… К тому же его язык довольно быстро начинал заплетаться, вследствие чего речь деда становилась не слишком внятной, так что окончания его сказок и баек почти никто никогда не дожидался. Просто различить что-то внятное не получалось… Так что пример был сильно притянут за уши. Но если расследование будет неглубоким – могло прокатить.

– А чего и сам придумал. Дед-то, как выпьет, так у него язык заплетаться начинает – вот я и заместо него окончания многих сказок и придумал. Ну, чтобы его высочествам угодить. Они страсть как сказки раньше любили… – Тут Данилка сделал паузу в рассказе, потому что следующее, что он собирался сказать, могло сыграть как в его пользу, так и наоборот. Но он решил рискнуть:

– А ещё, владыко, оченно мне обидно стало, что их высочества, господа великие князья, шибко слабо на родном языке говорить умеют… – Это был о-о-очень тонкий лёд. Какой-то крепостной критикует царствующую фамилию? Ну бред же! Запороть его до смерти немедля… Но у дедули были уж очень умные глаза. Да и та информация о его заслугах переводчика тоже побуждала рискнуть. Ну явно же он родной язык ценит. Может, под этой маркой и в Академии подвизается…

– Вот я и решил попробовать через сказки им с родным языком помочь. – Данилка замолчал и замер. Владыка Иреней тоже молчал, уперев в Данилку задумчивый взгляд. И так продолжалось почти пять минут. После чего архиепископ отмер и, встав со стула, двинулся в сторону дверей, взяв с собой тетрадку со сказками.

Выйдя в залу, в которой собрались остальные во главе с «государыней» и графиней Ливен, владыка подошёл к столу, опустил на неё тетрадь и, молча ухватив перо, обмакнул его в чернила и размашисто написал на обложке: «Благословляю», – после чего подписался со всеми регалиями. Затем поднял взгляд на Николая и произнёс:

– Вздумаешь издать – милости прошу. Епархиальную типографию предоставлю. – После чего повернулся и вышел из дворца.

Вот тогда Анна этими самыми сказками и заинтересовалась. А там и пошло-поехало… К настоящему моменту только «Николкиных сказок» они исписали на шесть тетрадей. А были ещё и «Мишуткины», в которые собрали все стихотворные – «Руслан и Людмила», «Сказки о царе Салтане» и другие… Хм, то есть пока не все. Ершовская «Сказка о коньке-горбунке» пока в письменном виде не существовала. Уж больно царь там был выставлен в неприглядном виде… А «Сказку о попе и его работнике Балде» Данилка и вовсе пока опасался рассказывать. Ну после едва не устроенных ему церковью неприятностей…

– Получилось-получилось, – улыбаясь, кивнул Даниил.

– Ура! – звонко заорали три юных голоса. – А когда продавать начнём?

– А с продавать пока погодим, – слегка притушил он их энтузиазм. – Неужто не помните, как мы обсуждали – первым делом подарки! Государю императору, матушке «государыне», всяким другим важным…

– Ты только где в свете матушку «государыней» смотри не обзови, – фыркнула Анна. – Ныне у нас одна государыня – Елизавета Алексеевна. Ну, покамест… – Просторечные привычки братьев, источником которых был сам Данилка, добрались и до великой княжны. – Ежели братец не решит жениться на своей любовнице-польке, которую он выдал замуж за престарелого Нарышкина.

Согласно слухам, ходившим между дворни, которые ему по-прежнему поставляла бывшая девчонка-посудомойка, ныне поднявшаяся до младшей кухарки на «белой кухне», этому «престарелому» Нарышкину в настоящее время не было ещё и пятидесяти, а в момент его брака с урождённой Святополк-Четвертинской, которая и была любовницей Александра I, и того меньше. Но с точки зрения шестнадцатилетней княжны он, естественно, был глубоким стариком.

– Понял, учту, ваше высочество, – отреагировал Даниил лёгким поклоном. Всё-таки, несмотря на всю вновь образовавшуюся у великой княжны близость с братьями, бывший трубочист к ней пока относился с некоторой опаской. У него-то с ней никакой близости не было. Так что для неё он оставался всего лишь слугой. Причём крепостным. Да, необычным, забавным, полезным и даже немного интересным. Но не более.

– Значит, нам надобно теперь искать ювелира? – уныло произнёс Михаил. – Эх, опять разговоры-договоры.

– Так а вы, ваше высочество, вспомните, что нам Анатолий Карлович говорил. Предпринимательство – основа экономики. И в первую очередь оно является поиском и установлением ранее не существующих связей между хозяйствующими субъектами…

– Как это? – Анна округлила глаза.

– Ну, вот раньше торговля гусиными перьями была отдельно, а ювелиры – отдельно, – пояснил Николай. – А теперь, с появлением пера металлического, нам надобно, чтобы они встретились и друг дружке помогли. Ежели мы это сделаем и результат будет успешный – значит, мы предприниматели, а ежели нет – значит, нет.

– А зачем тебе, братец, становиться предпринимателем? – великая княжна округлила ротик.

– Да незачем! – слегка вспылил Николай, но тут же взял себя в руки и пробурчал: – Это урок такой! Чтобы разобраться, как это на деле работает… Ну или не работает. Тогда – разоримся.

Это, естественно, было не так, потому что снимать мастерскую с дворцового баланса никто не собирался – да и не такие уж и большие это были расходы… Так что разорение им не грозило. А вот успех – наоборот, должен был изрядно их обогатить. Как бы смешно это ни звучало в отношении великих князей… Просто у них действительно почти не было денег. Да, они жили на всём готовом, их учили, лечили, кормили и так далее лучшие профессионалы, но вот в карманах у них почти всегда было пусто. Даже петушка на палочке не купить… Карманные деньги членам императорской фамилии выдавались очень изредка. Но с появлением у мастерских прибыли всё должно измениться. По договору с матушкой всё, заработанное мастерскими, шло в их карманы и они сами решали, как и на что это тратить: гульнуть на все деньги или вложиться в расширение и покупку новых станков. Но объяснять сестре подобные нюансы Николай не собирался. А то ещё делиться заставит. И плевать, что ничего подобного предварительные договорённости не включали. Женщины – они такие, умеют раскрутить мужиков на всякие шляпки, булавки…

– Ладно, пойдёмте дальше сказки записывать. Какую сегодня писать будем?

В таких обыденных хлопотах прошёл ноябрь. С ювелиром договорились. Даже с тремя. Один – придворный ювелир брата Александра саксонец Кристоф-Андреас Рёмплер, пришедший в восторг от идеи, – вызвался изготовить самые красивые «держалки» для перьев из дорого дерева и мрамора, а также украсить и сами перья. Кроме него в дело были приглашены ещё двое – баварец Гамбс и швейцарец Кротье из Базеля. Они приняли заказ на «держалки» и украшения перьев, но классом пониже. То есть на украшения каждой ручки в сборе должно было пойти почти в четыре раза меньше золота и других материалов, чем на те, что делал Рёмплер. Причём деньги на украшения удалось провести через «государыню» как расходы на подарки к Рождеству.

А перед самым Рождеством пришли вести о том, что турки, с которыми упорно воевали аж с 1806 года, наконец-то согласились подписать мир. И это известие Даниила слегка ошеломило. Потому что он помнил, что в прошлой истории Кутузову удалось заключить мир только в следующем году. Перед самым Наполеоновым нашествием. Потому что та война в учебниках истории так и называлась: «Русско-турецкая война 1806–1812 гг.». Так-то их много было… ну, Русско-турецких. Из следующих он помнил Крымскую, которая началась именно как Русско-турецкая, и ту, что случилась в 1877–1878 годах и закончилась освобождением Болгарии. Там ещё на Шипке много солдат помёрзло. И самую славную военную песню – «Прощание славянки» – именно к ней сочинили [23]. Кстати… Даниил задумался. Ну, про его поэтические успехи после «Руслана и Людмилы» многие уже в курсе, так может того – песня-то ко времени! Вот только в нотах он совсем не разбирается. Но мелодию подобрать на гитаре, пожалуй, сможет… Ну да ладно – не о том речь. Так вот, с турками в этот раз замирились на несколько месяцев раньше. Хорошо это или плохо? С одной стороны – хорошо. А с другой… а ну как Наполеон из-за этого раньше на Россию нападёт и дойдёт до Москвы на пару месяцев быстрее. То есть уйдёт он из неё ещё по теплу… Ох, что-то не то он сотворил с этой пулей. Не хотел ведь лезть! Собирался только своими делами заниматься. И дёрнул же чёрт…

Подарки на Рождество произвели фурор. Ну дык недаром Данилка лично отбирал перья. А потом ещё над ними немного поработали и ювелиры, убрав даже малейшие задиры. Так что изготовленные ими ручки едва ли не сами прыгали в руку. С гусиными ну просто никакого сравнения…

Император, попробовав, даже несколько расчувствовался и выдал короткий спич, в котором осыпал своего младшего брата Николая самыми превосходными эпитетами. Но реакция Николая на эту речь Даниилу не очень понравился. Тот стоял, покраснев, насупившись и опустив взгляд. А когда они вернулись в выделенные юному великому князю апартаменты в Зимнем, зло полоснул взглядом по Даниилу и пробурчал:

– Это ведь не я всё, а ты. Ты всё придумал. А хвалят меня…

Бывший трубочист тут же напрягся. Началось… Нет, с одной стороны, хорошо, что юный великий князь всё это понимает, а то встречались ему в старой жизни уроды, которые ничтоже сумняшеся приписывали себе все чужие заслуги. Ну помните же формулу: любой успех – «благодаря моим усилиям», а любая неудача – «из-за вашего слабого старания…». Николай же, судя по реакции, понимал где, сколько и чьих заслуг. Вот только какие выводы он сделает из этого понимания? Потому что одно дело – отдать должное главному организатору общих побед, а другое – убрать его с глаз долой, чтобы не мозолил глаза и не напоминал о недостаточном собственном таланте. Если реакцией Николая будет второй вариант, для Даниила это означает крах всех его планов. Даже если его просто отошлют в деревню, а не отправят, например, в солдаты. А что – через год уже вполне вариант. Тогда война будет в самом разгаре – солдаты точно будут требоваться. Потери-то будут дикие. Тактика нынче такая – залпы ружей и пушечные ядра в полный рост принимать… Нет, за прошедшее время он уже многого достиг – выучил языки, чего в прошлой жизни у него не было, обтесался, приобрёл некоторое знание этикета. Больше, конечно, как слуга – сервируя стол и прислуживая сидящим за ним, но тем не менее… Да и тем же танцам его обучили. Плюс удалось, так сказать, «легализовать» свой уровень образования, попутно адаптировав его к текущим реалиям. А то к нему точно появились бы вопросы… Только как ему это поможет в пехотной шеренге под французскими залпами? Да и деревня – это куда бо́льшие проблемы с реализацией его планов. Нет, кое-какие возможности там тоже имеются. В учебнике истории, по которому он учился в советской школе, был пример одного крепостного, который, скопив чудовищную сумму в сто тридцать тысяч рублей, сумел-таки выкупиться из крепости [24]. Так что шансы есть. Но сколько он будет копить сравнимую сумму? Минимум десятилетия! А по планам Даниила получить свободу он должен был в ближайшие пять лет… И что делать?

– Кхм… Ваше высочество, – осторожно начал бывший трубочист. – Конечно, у меня много придумок… Но, как мне кажется, вы не до конца разобрались, почему я все их рассказываю именно вам. Не матушке-«государыне», не вашим воспитателям, не ещё кому другому… А делаю я это потому, что без вас, ваших талантов и способностей, все эти придумки останутся всего лишь забавными словами. И не более…

Данилка почти полчаса заливался соловьём, расписывая, как много для успеха что пули, что металлических перьев сделал Николай. И-и-и… даже не сильно и врал. Ведь действительно, без поддержки юного великого князя от идей и мыслей, высказанным сопливым бывшим трубочистом, скорее всего просто отмахнулись бы. А то и вовсе подняли на смех… Так что после этого разговора юный великий князь слегка подуспокоился и уснул. Но бывший майор на этом не остановился. За следующие две недели он ещё пять раз заводил подобные разговоры, причём два раза в присутствии Анны и Михаила. И если в первый раз Анна отпустила несколько едких замечаний в сторону настороженно зыркающего на брата и сестру Николая, заставив того возмущённо покраснеть, то во второй она тут же принялась ластиться к брату, выпрашивая у него ещё парочку готовых перьев с «держалками» от ювелиров. Потому что всё, что они сделали, – очень быстро закончилось. В высшем свете Петербурга внезапно стало невероятно модно заиметь «вечное перо», как его обозвали с лёгкой руки Даниила. Оно, конечно, было не совсем тем, что называли вечным пером во времена молодости Анисима, но по сравнению с гусиным, которое требовалось очинять через пару-тройку десятков строк, новые металлические перья вполне можно было считать «вечными»… Так что ювелирные мастерские оказались завалены работой. Сами они торговать «держалками» не могли, потому что Данилка заранее уточнил, как здесь обстоят дела с патентным правом, и озаботился получением «привелея»… попутно представив это как ещё одну заслугу Николая. Потому что не было бы у них в сотоварищах хотя бы одного великого князя – сколько бы они ждали оформления «привелея»? Год? Или три? А тут всё было сделано за две недели… Эти речи принесли ещё один неожиданный эффект. Они настолько воодушевили Михаила, что тот заявил, что лично возьмётся за оформление следующих «привелей». Для чего вот прям сейчас возьмётся за изучение особенностей патентного права. А на вопрос, где он эти новые «привелеи» возьмёт, бесхитростно заявил:

– Ну так Данилка ещё что-нибудь придумает!

План выпуска… уже не перьев, а ручек в целом пришлось срочно корректировать. Те, которыми занимались ювелиры, в значительной части разошлись в качестве подарков. Например, парой ручек были от лица императора награждены победители турок Кутузов и Багратион, а мальчишки общим решением вручили таковую своему другу Кутайсову. На что он взамен вручил им свежеотпечатанный собственный труд под названием «Общие правила для артиллерии в полевом сражении», на заглавном листе которого Даниил тут же вытребовал собственноручный автограф автора. Они все трое этот труд с удовольствием прочитали. А Михаил, как фельдцейхмейстер, его вообще зачитал буквально до дыр…

Между тем спрос на перья летел вверх по экспоненте. И ювелиры его удовлетворить пока не могли. Особенно большие проблемы у них вылезли с самим пером. Уж больно тонкая работа была в нанесении на него узоров и украшений, притом что его нельзя было перегревать, дабы не потерять упругость. Так что Данилка запустил в производство упрощённые варианты – с украшенной «держалкой» и обычным пером. Причём украшения были разного уровня – от обычных деревяшек, но из ценных пород дерева, либо моржового зуба и с нанесённой резьбой, до несколько более богатых вариантов с инкрустацией. Обычные деревянные палочки-держалки делать было рано – металлическое перо всё ещё считалось за эксклюзивный товар, так что сначала нужно было снять с рынка все «сливки». К тому же с началом навигации новые перья и ручки начали во всё больших объёмах закупать иностранцы. И это при том, что местный спрос был ещё очень далёк от удовлетворения! Так что Данилка на собрании акционеров, которое было проведено по всем правилам и под личным наблюдением учителя по экономике, продавил решение пустить всю полученную прибыль на расширение производства. Для чего неподалёку, около деревни Сусары, была куплена земля, на которой начала строиться большая мануфактура. Но пока она не заработала, бо́льшую часть новых заказов пришлось размещать на других заводах и мастерских, как говорили в покинутом им будущем – отдать на аутсорсинг. Что потребовало для начала хотя бы найти те мастерские, которые были способны это потянуть. Слава богу, это касалось в первую очередь «держалок». Спрос на сами перья пока удавалось удовлетворять работой мастерских… Короче, мальчишки крутились как белки в колесе, организовывая всё новые и новые «предпринимательские связи». Ну и учёбу так же никто не отменял. Так что они почти перестали следить за происходящим за пределами их непосредственных интересов.

А в конце первого месяца лета взорвалась бомба. В Петербург прискакал гонец, сообщивший, что 24 июня этого, 1812 года войска французского императора Наполеона перешли реку Неман и вторглись в пределы Российской империи…

– Да-дах! – Дверь с грохотом распахнулась, так ударившись ручкой о стену, что с неё посыпалась штукатурка. А в классную комнату, в которой Даниил, Николай и Анна сосредоточенно редактировали «гранки» очередного тома «Николкиных сказок», влетел Мишка.

– Ур-ра! Ура! Ура!!! – завопил юный великий князь, прыгая вокруг стола.

– Да что ты такой довольный? Что случилось-то? – недовольно пробурчал Николай. По-русски. После начала войны все трое демонстративно перешли на русский язык, практически отказавшись говорить на любом другом. Впрочем, никаких особенных проблем им это не принесло. Наоборот, когда об этой инициативе узнали в свете, очень многие к ней присоединились. Что весьма удивило бывшего майора. Он был уверен, что богатые и власть имущие любят некие необременительные действия – накропать табличку, надеть значок или футболку с надписью «Le suis Charlie» и пару часов постоять на митинге – всегда пожалуйста, а вот как-то действительно напрячься – это не про них. А напрягаться пришлось многим. Русская высшая аристократия реально говорила на французском и частично на немецком куда лучше, чем на вроде как родном. Так что многим пришлось даже нанимать учителей-логопедов и ставить себе произношение, навсегда коверкая свой безупречный французский… Впрочем, здесь пока аристократы ещё считали для себя доблестью выйти перед строем полка со шпагой в руке и выдержать вражеский залп. Так что усилия по изучению языка, которым раньше многие пренебрегали, на самом деле были не слишком обременительными.

– Нам разрешили поехать к брату в действующую армию!!! – восторженно завопил Михаил, к которому через мгновение присоединился и Николай. Даниил и Анна с усмешкой переглянулись. Когда семнадцати- и пятнадцатилетний лбы вопят и скачут вокруг стола, будто трёхлетние дети, – это действительно забавно…

Война с Наполеоном для Даниила прошла… никак. Нет, он, как и все, волновался и с жадностью ловил любые известия с фронта. Даже несмотря на то, что вроде как знал, чем всё окончится. Потому что реально он знал, чем и как всё окончилось в прошлом варианте реальности, а вот чем всё кончится сейчас – ещё вилами на воде писано. Сработает ли новая пуля так, как ожидается? И как это изменит ситуацию? Насколько помнил бывший майор – наибольшие потери на поле боя наносит артиллерия, а с ней у сторон ничего не поменялось. То есть новая пуля может вообще ничего не решить… А если даже и решит, то только ли в лучшую для нас сторону? Например, что произойдёт, если Наполеон из-за бо́льших потерь не сможет захватить Москву? Или сбежит из неё раньше? Приведёт ли это к тому, что он сумеет вывести из России не тридцать тысяч, как в прошлый раз, а сто? Или даже двести? И как в этом случае война пойдёт далее? Вопрос, вопросы…

Весь 1812 год они провели в Петербурге, так ни разу и не выехав в любимый «государыней» Павловский дворец. В первую очередь потому, что матушка Николая и Михаила желала, так сказать, держать руку на пульсе, а известия до Павловска доходили с опозданием на день-два-три. В зависимости от того, решит Александр сразу по получении новых известий отправить гонца к матушке или его отвлекут какие-то неотложные дела… Так что волнения были. Радость от побед – тоже. Горе от поражений… ну-у-у, гораздо меньше, чем у других. Хотя у него и были мысли, что не всё так уж однозначно, но внутренне он верил в то, что в этот раз будет точно не хуже, и все поражения временные, и что вслед за потерянной Москвой непременно будет взятый Париж. Нет, так-то все верили и надеялись, но-о-о… и поражение под Смоленском и оставление Москвы произвели на всех очень тягостное впечатление. Несмотря на то что «своих» – то есть Николая с Михаилом и Анну – бывший трубочист как мог подбадривал, постоянно заявляя, что французы заплатят за всё… И для подобных заявлений у него было куда больше оснований, нежели просто знание того, как всё закончилось в прошлый раз. Основываясь на пусть и отрывочных, но всё-таки относительно полных собственных знаниях он всё больше осознавал, что война идёт немного по-другому. Не совсем, нет – основные сражения произошли там же, где он и помнил. А помнил он довольно много. В конце концов, история всегда была его любимым школьным предметом, а Отечественная война 1812 года была слишком значимым событием Российской истории. Да и потом, уже во взрослом возрасте он много читал. А когда гулял с внуками по питерским музеям – ещё и дополнил свои знания. Например, про те же пули Минье, Петерса, Вилкинсона и Нейслера он узнал, именно когда гулял с Тимкой… Так что про Наполеоновские войны он, вероятно, знал больше, чем девяносто процентов его сограждан. Но всё же профессиональным историком он не был. Поэтому его знания всё равно оставались фрагментарными. Так, например, он знал, что Смоленское сражение в его прошлой истории продлилось три дня. Но точные даты из головы вылетели. Поэтому он не мог точно сказать, в те же самые даты оно произошло или сдвинулось по времени… Но когда он узнал, что нынешнее сражение затянулось на шесть дней и в один из них – четвёртый, войска Наполеона даже были отброшены, правда не от Смоленска, а от деревеньки неподалёку – Рудни, стало ясно, что что-то действительно меняется. Хотя на тот момент пока всё ещё было непонятно, насколько и в какую сторону.

Бородино здесь тоже случилось. И, к его удивлению, сражение произошло в тот же самый день, что и раньше – восьмого сентября. Это бывший майор помнил точно! Потому что в ознаменование этой битвы восьмое сентября было объявлено Днём воинской славы России [25]. Результаты были… да чёрт его знает какие. Ну не помнил он числа потерь ни русских, ни французов. Но было у него ощущение, что здесь потери оказались поменьше. Во-первых, потому, что на этот раз Кутайсов выжил, хотя и был сильно ранен. А во-вторых, после Бородино перед уходом русской армии из Москвы здесь состоялось ещё одно сражение – под деревенькой Одинцово. Правда, по масштабам оно было куда меньше – скорее просто двухдневными арьегардными боями, но после него стало окончательно ясно, что ситуация изменилась. И его послезнание можно отправлять псу под хвост. Во всяком случае, в отношении этой войны.

В Москву Наполеон всё-таки вошёл, и произошло это в начале октября. Раньше или позже, чем в предыдущем варианте истории, – бывший майор сказать не мог [26]. Опять не помнил… И продержался в городе до конца месяца. Всё это время французский император безуспешно рассылал письма и Александру, и Кутузову, и массе других респондентов, пытаясь склонить своих vis-a-vis к заключению мира в том числе и самим фактом своего пребывания в древней русской столице. И так же, как и в прошлой истории, ему это не удалось.

В остальном всё шло по прежним лекалам – пожар Москвы, партизаны, Тарутинский манёвр, Малоярославецкая битва… вот только отступающую французскую армию зажали не на Березине, а на Друти, под Толочиным. Во время этой битвы погибли маршал Удино и семнадцать французских генералов, среди которых бывшему майору была знакома только фамилия Понятовского. После чего Наполеон рванул от армии прямиком в Париж. Похоже, понял, что всё… Потому что измученные остатки его войск, которым удалось прорваться через Друть, далеко не ушли. Их зажали уже через семьдесят вёрст – на всё той же Березине, где и разгромили окончательно, взяв там в плен почти двадцать тысяч обмороженных и измученных солдат и офицеров. На чём «Великая армия» и закончилась… Так что с пулями он, похоже, заморочился не зря. «Курочка по зёрнышку» всё-таки сработала. И если в прошлый раз Наполеону удалось-таки вывести из России тридцать тысяч своих лучших войск, в том числе почти всю гвардию, которой он так дорожил, что даже не бросил в бой в критический момент Бородинского сражения, то в этот раз ему так не повезло… Но – гений есть гений. Тем более что весь 1813-й он действовал на уже привычном, европейском театре боевых действий. Так что весь следующий после похода в Россию год Наполеон вполне успешно оборонялся, дав несколько сражений, парочку из которых он даже выиграл… ну или, точнее, одно – выиграл, а одно – не проиграл. Но сильно это ему не помогло. А сражение, которое здесь обозвали «Битвой народов», состоялось не при Лейпциге, а чуть западнее – при Эрфурте. И закончилось оно точно так же, как и помнил Даниил, – разгромом французов. Так что к концу тринадцатого года всем стало ясно, что на этот раз Наполеон точно проиграет…

Но все эти битвы прошли мимо юных великих князей. Потому что всю войну они провели в Петербурге, так что обо всех манёврах, битвах, победах и поражениях они узнавали постфактум. Поэтому реальная война их практически никак не затронула. В войска их не пускали (хотя Николай с Михаилом очень рвались), и ничего помимо того, что уже было сделано, они более не придумали и не сделали. Ну и никаких советов генералам никто так же не давал. Даже Даниил. Да у него никто их и не спрашивал… На волне патриотизма Данилка попытался припомнить хоть что-то, но первая же попытка с динамитом окончилась полным крахом. Динамит в принципе вещество очень простое, потому он и стал первой более-менее широко используемой взрывчаткой. Он состоит всего из двух компонентов – нитроглицерина и кизельгура, а способов его использования в военном деле – масса. Например, фортификационные работы или те же мины… Так вот, кизельгур здесь был, хотя назывался по-другому – кремнистая, или «диатомитова» земля. А вот нитроглицерина не было. Вообще. Совсем.

Потом он припомнил, как во время «срочки» на спор замесил мазь Вишневского и собрался осчастливить сим лекарством русских военных медиков. Но тут случилась та же засада, что и с динамитом. Потому что быстро выяснилось, что из трёх её компонентов в настоящий момент известны только два – дёготь и касторовое масло. Причём второе – дорогой зарубежный продукт, поскольку растение, из семян которого оно производится, ост-индского происхождения. А вот где брать ксероформ, да и что вообще это такое – никто не знает. При этом, вполне вероятно, данное вещество уже существовало, вот только пока называлось как-то по-другому. Ну как тот же анилин…

Потерпев фиаско с динамитом и мазью Вишневского, Данилка успокоился и остальное время провёл в обычных делах и заботах. Большая мануфактура по производству металлических перьев заработала, хотя поначалу пришлось заниматься вовсе не перьями, а снова налаживать производства пулелеек. Те, что сделали до начала войны, уже к осени 1812 года частью износились, а частью были потеряны… Но с начала 1813-го такие же пулелейки начали делать и оружейные заводы, так что появилась возможность не только вернуться к производству перьев, но и потихоньку начинать расширять ассортимент. Бывший майор припомнил конструкцию плакатных перьев, при помощи которых в покинутом им времени частенько приходилось оформлять наглядную агитацию в казармах и на складах, и через некоторое время пустил в производство несколько подобных образцов. Плюс они начали изготовление самых простых деревянных «держалок», так что круг тех, кто мог себе позволить новомодное «вечное перо», резко расширился. Комплект из простенького штампованного пера и «держалки» стоил всего пять копеек, но, в отличие от гусиного, был заметно удобнее и работал куда дольше. Так что «на круг» использование ручки с металлическим пером выходило дешевле, чем регулярно покупать дюжинами гусиные. Петербургское чиновничество новые перья оценило весьма резво. А за ним подтянулось и провинциальное.

А ещё они с Николаем наконец-то потихоньку довели до ума пулю Минье… а вернее, Петерса, потому как у них получилась конструкция без железного колпачка тыльной части пули. Только не под русский калибр, а под английскую винтовку Бейкера, калибр которой был на 1/5 меньше, чем у егерского штуцера образца 1798 года, использовавшегося в их предыдущих экспериментах. Новая винтовка при выстреле по-прежнему лягалась, но уже не сбивая с ног, а весьма терпимо. Даже для семнадцатилетних пареньков, которыми к тому моменту стали Данилка и Николай. Тем более что они к своим семнадцати годам благодаря как регулярным занятиям, так и, похоже, генетике, вымахали в настоящих богатырей. Вследствие чего у них получалось поразить из винтовки с новой пулей ростовую фигуру на дальности в пятьсот и даже бывало, что и шестьсот шагов. Причём не местную «лошадь», а вполне привычную бывшему майору – полтора на полметра. Ну и отсутствие нормального капсюля так же заметно ощущалось… Впрочем, юный великий князь получившийся результат оценил недостаточно высоко. Получилось – и ладно. Всё одно на войну не успели. Так что винтовку со всей сопутствующей принадлежностью он сбагрил на Даниила.

Николай с Михаилом успокоились только через пять минут. И тут же умчались в свои апартаменты. Собираться. Хотя выезд явно планировался не на сегодня. В этом времени вообще всё делается неторопливо. Уж такие здесь связь, транспорт и традиции… Так что время собраться точно будет. И много. Даже по самым скромным прикидкам – вряд ли меньше недели.

Так оно и оказалось. В путь тронулись после Святок. Большой компанией. Кроме Матвея Ивановича и роты измайловцев с эскадроном кавалергардов, которые составляли конвой великих князей, с ними в путь тронулись «кавалеры к воспитанию», которых назначили к братьям… похоже, потому, что авторитет главного воспитателя – Ламздорфа – в глазах братьев уже стал ниже плинтуса [27]. Это были статский советник Саврасов и генералы Алединский и Арсентьев. Кроме них в свиту вошли так же один из самых любимых преподавателей братьев – военный инженер полковник Джанотти – и доктор Рюль. Так что компания получилась большая и весьма представительная.

До Берлина добрались довольно быстро – уже через две с небольшим недели они въехали в столицу Пруссии. Этот город был примечателен тем, что здесь Николай должен был познакомиться со своей невестой – дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III принцессой Шарлоттой.

В Берлине они пробыли почти неделю. Николай был очарован своей юной, шестнадцатилетней невестой. По возвращении с приёма, на котором и произошло знакомство, он взволнованно рассказывал Даниилу:

– Данька – ты не представляешь! Она такая, такая… вся тоненькая, воздушная… а какая умная! Мы с ней беседовали об английских поэтах, а ещё о теориях господина Адама Смита… И она во всём этом разбирается!

«М-да… какие у девушки разносторонние увлечения», – подумал про себя бывший трубочист. Но благоразумно удержал своё мнение при себе. Влюблённые юноши такие… юноши!

Впрочем, ему на путешествие было грех жаловаться. Нет, он ни в кого не влюбился, зато похоть потешил изрядно.

Второй раз девственность он потерял полтора года назад – с той самой кухаркой, которая бывшая посудомойка. Причём для неё это оказалась куда более впечатляющим опытом, чем для него. Нет, она давно на него поглядывала – потому как он вырос весьма симпатичным пареньком. Но кроме того, чтобы «потешить естество», она, похоже, планировала ещё и привязать к себе робкого… ну или бойкого девственника, забравшегося в такие служилые выси, что и подумать боязно. Эвон – с великими князьями запросто общается. И оне это терпят! Но всё получилось по-другому… Данилка, поймав целую серию «посылов» от ставшей весьма ядрёной девахи, подумал и решил, что пора. Да на мозги гормоны к тому моменту давили уж очень сильно… После чего оприходовал мужнюю жену и мать троих детей… которой в том году исполнилось девятнадцать лет, со всем пылом юности и мастерством долгого семейного опыта. Отчего предмет его стараний испытала столь много удовольствия, что охрипла от ора. А под конец даже не выдержала и потеряла сознание. После чего, очнувшись, долго лежала, вцепившись в него руками и ногами и навалившись своей немаленькой грудью, бормоча нечто бессвязное:

– Ой, хорошо-то как, миленький… ой сладко-о-о… ох, как ты меня славно отодрал – ажно рученьки дрожат и ноженьки отымаются… ой, как жеж я теперь с мужем-то буду… ох, бяда-то кака… – и всё такое прочее. Короче, из этого бормотания выяснилось, что он уже давно, по мнению женской части дворни, вырос в «настоящего красавчика». И многие девки на него поглядывали… О чём он в принципе догадывался. Уж больно прозрачные намёки ему кидали. Причём не только дворовые девки… Но он решил поберечься от втягивания во всякие женские интриги, для чего и «поддался» своему старому и уже не раз проверенному «кадру». Тем более что никаких «эстетических» противоречий она у него не вызвала. За прошедшее время она успела «налиться и округлиться», и рождение троих детей, один из которых к тому моменту уже умер, пока никак на её фигуре не отразилось. Как и смерть ребёнка – на психике. В отличие от будущих времён, здесь это было вполне себе привычным делом. Дети умирали у всех. Что тут говорить – у самой «государыни» к настоящему моменту из десяти детей живы были только семеро.

Так вот, за время пребывания в Берлине он успел «огулять» двоих. Причём одна из них была служанкой, горничной в том дворце, который им выделили для проживания, а вот вторая – баронессой. Анна Мария Шарлотта Вильгельмина… и как-то там дальше ещё. Данилка до конца так и не запомнил. Убиться можно, какие в этом времени у немецкого дворянства длинные имена… Так что все восхищённые вздохи Николая Данилка принимал со спокойствием умудрённого жизнью старика. Каковым, он, кстати, и был на самом деле. Ну, если вспомнить его истинный возраст и жизненный опыт…

На местных балах и приёмах ему побывать не удалось. У принимавшей их прусской королевской четы было в достатке своих слуг, так что Николай его с собой не брал, а попроситься бывшему майору и в голову не пришло. Зачем? В отсутствие великого князя, который проводил с юной невестой всё свободное время, он не только успевал похоть тешить, но и погулял по Берлину, немного потратившись только в книжных лавках. Немецкий-то ему в голову вдолбили хорошо (ага, через спину). Да и практика была – «государыня» среди своих, в числе которых было множество остзейцев (достаточно вспомнить того же генерала Ламздорфа и графиню Ливен), частенько переходила на родной немецкий. Так что немецкий он знал заметно лучше французского и английского.

Городок был… ну так себе. Рейхстага ещё нет, Трептов-парка тоже, так что из чего-то более-менее знакомого он обнаружил Бранденбургские ворота. И то только потому, что он помнил фотографии, как на них советские солдаты водружали красное знамя. Так-то он в Берлине никогда не был… Конечно, и Питер пока тоже далеко не тот, который он знал, – ещё нет Александрийского столпа, Исаакия, Храма на крови, совсем другой Невский без Клодтовских скакунов, нет ни одного из вокзалов, зато Петропавловка, Зимний, Казанский собор и Медный всадник вполне уже на месте. Как и Летний сад. Впрочем, он тоже пока довольно сильно отличается от себя в будущем. Хотя не сказал бы, что в худшую сторону…

После Берлина они тронулись в сторону Веймара, где царствовала сестра Николая и Михаила – Мария Павловна, ныне великая герцогиня Саксен-Веймар-Эйзенахская, а затем неторопливо добрались до Брухзаля, где со своим двором квартировала действующая «государыня» – жена брата Николая, императора Всероссийского Александра I, Елизавета Алексеевна, урождённая Луиза Мария Августа Баденская. Там с Данилкой случилось ещё одно и очень впечатляющее сексуальное приключение…

Похоже, в Берлине он проявил себя настолько хорошо, что информация о его сексуальных талантах пошла гулять по европейским женским будуарам. Так что дамы, подвизающиеся при дворе Елизаветы Алексеевны, возжаждали самолично убедиться в том, что слухи о «юном русском казаке» правдивы…

Нет, внешне всё выглядело благопристойно – «высокородная сестра» вежливо попросила Николая взять с собой «в свет» своего слугу, «который известен многими талантами», куртуазно намекнув, что имеет в виду поэтические способности. «Мишуткины сказки»-то уже не только вышли, но и, как выяснилось, были переведены на немецкий и французский. А первой частью в них шла всё та же «Руслан и Людмила»… Высокородная же «невестка» Николая заявила, что ей очень хочется послушать какую-нибудь поэму, которую «юный талант» написал о войне с Наполеоном.

Даниила это поначалу привело в ступор. Он-то об этом даже и не думал, а вот так с бухты-барахты выдать что-то поэтическое? Вот это за-са-да… Пришлось лихорадочно вспоминать «Бородино» Лермонтова. Потому как ничего соответствующего моменту он больше практически не помнил. Если только Давыдовское «Деды, помню вас и я, испивающих ковшами, что сидели вкруг костра с красно-сизыми носами». Но это точно не подойдёт. Потому что те самые деды, которых в этом стихотворении поминал Денис Давыдов, – ещё вполне себе орлы и коршуны… Но, слава богу, Лермонтов оказался вполне в тему – из уст семнадцатилетнего юноши вполне себе естественно звучало:

– Награждается знаком отличия Императорского военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия!

– Служу императору! – рявкнул Даниил, сердце которого сильно колотилось. А как иначе-то? Его наградили «солдатским Георгием» – самой главной солдатской наградой дореволюционной России. А Николай и Михаил получили по полноценному ордену. Николай за «отменную храбрость и уничтожение главаря банды дезертиров», а Михаил… ну-у-у… скорее за происхождение. Нет, в формулировке так же была «отменная храбрость», но ситуация вышла скорее курьёзной. Михаил в момент нападения дремал в карете с «кавалерами», так что выбрался он наружу со шпагой наголо, когда фактически уже всё закончилось. Впрочем, понял он это не сразу. И успел пырнуть шпагой одного налётчика, который уже отбросил ружьё и тянул руки в гору, сдаваясь выбегавшим из леса измайловцам. Причём даже попал. В задницу… Так что, поскольку он сумел нанести врагу какой-никакой ущерб, – его тоже решили представить к «Георгию».

Михаил получил четвёртую степень, а Николай – третью. Ну а Данилку наградили, считай, за компанию. И по настоянию Николая. Причём он сам об этом ничего не рассказал. Данилке об этом поведал Михаил, который сообщил, что во время встречи с братом Александром Николай честно рассказал о том, что растерялся и был спасён своим слугой, который потом умудрился сбегать до лошадей, принести пистолеты и лично подвигнуть Николая на выстрел. Причём то, что он попал именно по главарю, как потом это подтвердили пленные, было чистой случайностью. Юный великий князь просто выпалил по ближайшей крупной цели… Короче, Николай признался во всём. И был вполне понят своим братом, результатом чего и стало вот такое тройное награждение: Николая и Михаила – орденами, а Даниила – «солдатским Георгием», потому как ничего более по статусу ему было не положено. Да и этот «Георгий» так же был не положен. Он ведь солдатом не был! Но за время войны уже было несколько случаев, когда знаком отличия награждали гражданских лиц, так что решили и здесь не жмотиться…

– Виват! Виват! Виват!!! – взревели десятки лужёных глоток, после чего на новоиспечённого кавалера знака отличия накинулись рослые бойцы в кавалергардских мундирах. Ну да – после того боя кавалергарды признали его за своего. Они ведь первыми ввязались в схватку, поэтому многие видели всё с начала и до конца – и как он сдёрнул с седла Николая, и как метнулся за пистолетами, и как прикрыл юного великого князя, когда на него бросился брат главаря… Так что они вроде как приняли его в своё боевое братство. Ну а он отплатил им… песней. Да-да, той самой – «Кавалергарда век недолог» из фильма «Звезда пленительного счастья». Тем более что он всё равно с ней уже спалился – он ведь её уже исполнил при дворе действующей «государыни» Елизаветы Алексеевны в Брухзале. Правда, тогда на немецком. Ну теперь повторил на русском… И это привело кавалергардов в восторг. Всех. То есть не только из того эскадрона, что состоял в конвое великих князей Николая и Михаила, но и весь полк. Его даже «тайком» посвятили в «почётные кавалергарды». На ночной попойке. А в кавычках, потому что об этом «тайном посвящении» был в курсе весь русский гарнизон Парижа. Ну почти…

– Ну что – рад награде? – поинтересовался Николай, когда Даниила наконец выпустили из круга поздравлявших его гвардейцев.

– Конечно, – гордо произнёс парень, покосившись на простенький крест, приколотый к черкеске. – Благодарю, ваше высочество!

– Ты его достоин куда больше, чем я своего, – посмурнев, пробурчал Николай. Он никак не мог себе простить тех растерянности и страха, которые охватили его при нападении.

– Не согласен, ваше высочество – вы были молодцом! Что же касается начальной растерянности – первый раз в бою все теряются. Ну вот абсолютно! Мне об этом даже генерал Багратион говорил, когда про свой первый бой рассказывал. А он признанным храбрецом был… И вы ещё очень быстро себя в руки взяли и этого главаря упокоили.

– Багратион? – Николай недоверчиво уставился на Даниила.

– Ну да, – невозмутимо закивал парень. Багратион ему ничего такого не рассказывал, но подтвердить этого не может – потому что так же, как и в прошлый раз, погиб при Бородино. Но мог же… Мог. Тем более что растерянность в первом бою – общепризнанный факт. Так уж человек устроен… Да и говорили об этом Николаю уже. Многие. Те же Алединский и Арсентьев. И Даниил считал, что этого хватит. Но нет – похоже, Николаю нужно было подобное признание ещё и от самого Данилки…

– Но ты же не испугался!

– Ещё как испугался! Просто меня-то ведь не первый раз убить пытались. – Это была истинная правда. Нет, в войне он до этого даже в прежнем теле не участвовал, но вот в схватке с возможным смертельным исходом – далеко не один раз. Даже если про беглых зэков не вспоминать – в тайге на охоте приходилось и с медведем-шатуном схлестнуться, и с росомахой, и с волчьей стаей, да и тех же бандитов вспомнить, которые к нему домой из Питера прикатили. И в этой жизни ему так же подраться пришлось. Хотя и по большей части не насмерть. Впрочем, это как посмотреть: ежели бы его тогда в спальне Николая «мусьё Кристоф» с парочкой лакеев прихватил – ой не факт, что Данилка после этого выжил бы. Вот он об этом и напомнил:

– Или ссильничать насмерть… – Николай удивлённо покосился на него, затем в его глазах мелькнуло понимание, после чего он вздрогнул и поёжился.

– Но в тот раз у меня рядом никого надёжного не было. А в этот – был. Вот я и оклемался куда быстрее.

После такого пассажа юный великий князь некоторое время молча шёл рядом, осмысливая слова своего слуги, а когда они уже подходили к выделенным им апартаментам, снова покосился на Данилку и, осторожно расправив плечи, робко улыбнулся.

– Ты лучше скажи – разрешили? – поинтересовался Даниил, когда они вошли внутрь и остались одни, так что соблюдать политес стало не обязательно.

– Да. Выезжаем через неделю. Вместе с сестрой Екатериной.

Старшая сестра Николая – Екатерина, вдовствующая герцогиня Ольденбургская, – в настоящий момент активно занималась поисками себе второго мужа. И её поездка в Англию была вызвана в том числе и тем, что среди выбранных ею кандидатов присутствовали герцог Кембриджский и герцог Кларенс. Она вообще была деятельной особой, но в первую очередь сосредоточенной на себе. Так что особенных проблем от совместной поездки Даниил не ожидал. Во всяком случае, их точно должно было быть куда меньше, чем ежели бы они поехали вместе с императором…

До Парижа они добрались через неделю после бойни у Суассона. Из почти пяти десятков нападающих, при виде четырёх карет, охранявшихся всего лишь десятком кирасиров, решивших, что они ухватили бога за бороду и им попалась казна русской армии, в плен сдались всего семь человек. А выжили из них только четверо. Нет, не потому что троих добили – просто такой здесь был процент выживания после ран. Даже лёгких. После чего Ламздорф потребовал остановки и отправки гонца к Александру. Что братьям жутко не понравилось. Но, как выяснилось чуть позже, – задержка оказалась удачной идеей. Потому что, когда информация о нападении на братьев дошла до Российского императора, – он немедленно отправил курьера со строжайшим повелением развернуться и отправиться обратно в Брухзаль, под крылышко к императрице. Ибо, несмотря на то что Париж уже был взят, некоторые подразделения французской армии пока не сложили оружия, плюс по округе бродило немало банд дезертиров. Да и войска «союзников» так же не отличались примерным поведением, пытаясь «прибарахлиться» любыми способами – два десятилетия почти непрерывных войн изрядно разорили Европу. Так что «попасть под раздачу» можно было не только с французами… Но благодаря задержке с гонцом они разминулись – тот отправился к Суассону через Санлис и Вилле-Котре, они же выдвинулись в сторону Парижа южнее – через Шато-Тьери и Мо. Так что к тому моменту, когда гонец их наконец-то догнал, – они уже въехали в Парижские предместья, откуда возвращаться в Брухзаль было уже бессмысленно.

Российский император квартировал в доме бывшего министра иностранных дел Франции и члена регентского совета при наследнике Наполеона I и королеве Марии-Луизе Талейрана, расположенном на улице Сен-Флорентин. Причём это было его личное решение. Александр не хотел следовать традиции Наполеона – сразу же заселяться в самые дорогие дворцы побеждённых.

Братьев он принял незамедлительно. И как раз на этой встрече Николай и рассказал всё о бое с дезертирами под Суассоном, перебив полные льстивого восторга рапорта «кавалеров»… после чего и начались все телодвижения с награждением. Ну а по окончании встречи Александр спросил у братьев, чего бы они больше всего хотели в Париже?

Первым отвечал Михаил, который заявил, что мечтал бы иметь возможность задать вопрос великому Грибовалю, но тот уже умер, и поэтому он просит о разрешении пообщаться с Жаном Бартелемо де Сорбье. Это желание вызвало восхищённые шепотки между придворных. Ну как же, великий князь попросил не какую-то «игрушку», не дворец, не доступ «к телу» какой-нибудь знаменитой развратной красотки, а встречу с «гением артиллерии», калибром не слишком уступавшим самому Бонапарту. Так что второй брат как бы не затмил первого. Впрочем, учитывая то, что он с рождения был пожалован в должность фельдцейхмейстера, подобный интерес не был совсем уж неожиданным… Николай же заявил, что готов посмотреть всё, что хочет показать ему его царственный брат, но просит у него разрешения посетить Англию и ознакомиться с её промышленными успехами… Ну дык недаром Даниил капал ему на мозги всё их путешествие!

Александр благосклонно пообещал выполнить просьбы братьев, но только после того, как они «помогут ему в Париже», а находившийся в этот момент в особняке Талейрана какой-то британский виконт – то ли посланник короля Великобритании, то ли просто британский аристократ, решивший добавить себе престижа пребыванием поблизости от русского императора, – услышав это, тут же вылез с предложением Николаю предоставить тому для проживания в британской столице его собственный особняк.

Так что проблема оказалась только в сроках. Русский император и сам собирался посетить Британию, поэтому поначалу предполагал взять Николая с собой. Но это означало, что те планы, которые Даниил составил на Англию, в жизнь хрен воплотятся. Потому что в Лондоне Александр I снова попросит у братьев «помощи», которая, как и в Париже, будет заключаться почти исключительно в присутствии на балах и приёмах, а так же иных светских мероприятиях… А по планам бывшего трубочиста Николай должен задержаться в Лондоне на минимальный срок, почти сразу отправившись в большое путешествие по Англии, по пути посетив Бирмингем, Манчестер и Эдинбург, причём по пути в столицу Шотландии он непременно должен был заехать в крошечную деревушку Киллингворт… вернее, на расположенные рядом шахты.

Дело в том, что преподаватель путевой автоматики и телемеханики в Елецком железнодорожном техникуме Николай Азарович Усман был фанатом паровозов. И они, молодые балбесы, быстро поняли, что если во время занятий раскрутить его на рассказы про его увлечение, то можно спокойно пробездельничать весь урок. Чем частенько и пользовались… Впрочем, Анисим был одним из тех, кому эти рассказы действительно были интересны. Жаль только, что бо́льшую часть из них он подзабыл. Но кое-что запомнил. Например, то, что «самый великий человек в истории железных дорог» – английский изобретатель и теоретик железнодорожного дела Джордж Стефенсон – сейчас делает первые шаги своего славного пути, работая механиком на Килингвортских шахтах. И что именно в этом году он построит свой первый паровоз, которому даст название «Блюхер» – в честь прусского фельдмаршала… Вот только когда именно это произойдёт – Даниил не помнил. Только год. Но это было неважно. Даже если это произойдёт осенью – паровоз строится долго. Особенно если он первый. Так что Стефенсон всяко в теме. И встреча с ним точно заметно усилит уже и так заметный интерес Николая к железнодорожному делу. Что позволит Данилке очень заметно продвинуть собственные планы, в воплощении которых этому легендарному англичанину отводилась весьма немаловажная роль.

Остаток времени пребывания в Париже Данька был нарасхват. В первую очередь потому, что песня про кавалергардов оказалась очень популярной среди русских частей. И очень многие офицеры начали буквально домогаться Даниила, чтобы он сочинил нечто подобное и про них. Буквально проходу ему не давали. Нет, без наглости и со всем уважением – народ даже деньги ему совал. Неизвестно кто запустил этот «флеш-моб», но в полках почти одновременно начали пускать по кругу кивер «на песню», собирали в него всем полком, после чего делегаты представали перед светлые очи Николая и просили свести их с «канпазитаром», чтобы он написал их полку песню «как у кавалергардов». После третьей подобной делегации Даниил пришёл в ужас. Потому что написать (а, вернее, вспомнить и переделать) песню для каждого полка русской армии он был физически неспособен! Так что пришлось обращаться к Николаю, чтобы он оградил его от подобных делегаций. Отчего делегации новых полков начали обижаться… В конце концов удалось прийти к некоему компромиссу. Данька пообещал написать несколько песен – но не каждому полку в отдельности, а типа для родов войск.

Первыми в этом деле стали артиллеристы. Здесь Даниил обошёлся малой кровью, слегка переделав знакомый марш артиллеристов. Так что уже через неделю половина Парижа распевала:

– Та-дах!

– Есть! Ты снова попал! Дьявольский стрелок!!! – восторженно заорал английский лейтенант, прибившийся к измайловцам после того, как французы в очередной раз выбили англичан из леса у фермы Угумон. – Кого на этот раз ты прикончил? Самого Наполеона?!

– Это вряд ли… – хмыкнул Даниил, загоняя в ствол винтовки очередную пулю. – Но одет он был пышно. Точно какой-то генерал.

Николай сердито запыхтел, проделывая то же самое со своей винтовкой. Он мазал заметно чаще Даниила, но всё равно продемонстрированные ими двумя меткость и скорострельность были в глазах окружавших их солдат чем-то выдающимся! Причём как верных измайловцев, так и всей той солянки из англичан, немцев и русских, которая скопилась в этом амбаре.

То, что они попали на это поле, расположенное в пятнадцати верстах к югу от Брюсселя, неподалёку от небольшого городка Ватерлоо, стало итогом цепи случайностей, благодаря которой они задержались в Британии до весны 1815 года, и-и-и… личной воли великого князя Николая Павловича.

До столицы Шотландии они добрались только к началу октября, потому что Николаю взбрело в голову заехать ещё и в Глазго, где он облазил все имеющиеся в городе и окрестностях металлургические заводы, а также посетил несколько верфей. Он вообще демонстрировал столь большое внимание к судостроению и морскому делу вообще, что Даниил даже начал опасаться, что его планы могут накрыться медным тазом. Просто потому, что Николай станет ярым моряком, плюнув на железные дороги. Его же море ну совсем никак не привлекало…

В Эдинбурге Николая принял лично Уильям Фредерик, 2-й герцог Глостерский и Эдинбургский, племянник нынешнего короля Георга III, довольно тучный, но ещё не старый мужчина, строго блюдущий честь члена британского королевского дома… к которому его не очень-то и относили. Ну то есть не к британскому, а к Ганноверскому. К изумлению Даниила, выяснилось, что во внутренней иерархии британской королевской семьи принадлежность к Ганноверскому дому стояла выше принадлежности к британскому. Да и династия пока называлась не Виндзоры, а Саксен-Кобурги Ганноверские. Виндзором же пока назывался только лишь замок неподалёку от Лондона, которым короли Англии владели аж с XI века. Вне зависимости от того, какую фамилию они носили.

Обычно герцог проживал в Лондоне, в особняке, расположенном в Тайберне, либо в своём поместье в Суррее, время от времени выбираясь в Кембридж, ректором университета в котором он числился последние три года. А в Шотландии он появлялся только тогда, когда королевская семья выезжала на отдых в Балморал. Но в последние несколько лет в связи с болезнью короля и всеми теми войнами, которые вела Великобритания, подобные путешествия стали крайне нерегулярными. Так что все те дела, которые он как герцог Эдинбургский обычно попутно решал в подобных поездках, подвисли и поднакопились. Вследствие чего в этом году ему пришлось задержаться в Эдинбурге и после отъезда королевской семьи из Балморала. Так что к моменту появления русского великого князя в столице Шотландии он так же всё ещё находился здесь. Вот и пришлось изображать гостеприимство перед «северным варваром».

Приём прошёл весьма холодно – тучный дядька как мог демонстрировал своё величие и задранную самооценку, кроме всего прочего в процессе разговора небрежно заявив, что к нему обращались шведы с предложением принять корону, но он-де, не согласился. Пф! Шведы… Нашли дурака! Слава богу, Николай сдержал свою юношескую порывистость и реагировал довольно вежливо. Хотя под конец по нему стало видно, что он весьма недоволен общением. Но к тому моменту и герцог так же заметно подустал. Потому что всё время аудиенции прихлёбывал херес. Здесь, на севере Острова, в середине осени было уже довольно холодно, а камины как средство обогрева никогда не были хоть сколько-нибудь эффективными – так что для сугрева все средства были хороши… Вследствие чего аудиенция не затянулась. А на следующий день герцог, который, вероятно, к моменту аудиенции уже закончил свои дела… ну или просто ему хуже горькой редьки надоело пребывание в Эдинбурге, то есть ой как далеко от Лондона, убыл из города. Поэтому дальнейшее пребывание Николая в столице Шотландии более не было омрачено обязанностью общаться с сэром Уильямом Фредериком.

Пребывание в Эдинбурге запомнилось и Николаю, и Даниилу. Город был красив… особенно Королевская миля. Нет, хватало и грязи. Но её в это время хватало везде, даже в столицах. Причём что в Лондоне, что в Париже её было как бы не побольше, чем в Эдинбурге… Плюс руководство местного университета, узнав о появлении Николая, путешествие которого по Англии к этому времени было широко разрекламировано газетами, быстренько подсуетилось и приняло русского великого князя в почётные доктора Эдинбургского университета. А что – Оксфорду можно принять русского императора Александра I в почётные доктора, хотя он никакими открытиями на научном поприще и близко не отметился, а Эдинбургу его брата – нет, что ли? Да у этого юного великого князя куда больше оснований для подобного! Он придумал новую пулю, очень неплохо зарекомендовавшую себя на поле брани и к настоящему моменту принятую на вооружение всеми цивилизованными странами. А как активно он интересуется наукой и техникой – посетил Уатта, не побрезговал взять в руки лопату и поработать кочегаром на фактически вершине британского инженерного гения – новейшем паровозе «Блюхер». Так что британские газеты, не стесняясь, вовсю сравнивали его с его предком – первым русским императором Петром Великим, который когда-то тоже поработал несколько месяцев плотником на голландской верфи! Ну и с его братом-императором, конечно… И сравнение было отнюдь не в пользу последнего.

И именно это событие стало главным лейтмотивом их пребывания в Эдинбурге.

Университет в Эдинбурге всегда был на особом положении. Именно благодаря ему столица Шотландии получило наименование «Северных Афин»… и хотя пик славы города и университета, освящённый такими именами, как экономист Адам Смит, историк Эдуард Гиббон, написавший «Историю упадка и разрушения Римской империи», поэт Роберт Бёрнс и несколько десятков других славных учёных, поэтов, литераторов и механиков, уже был позади – она ещё далеко не прошла. Так что в университете Эдинбурга по-прежнему было много людей, идей и диковин. Вследствие чего Николай пропадал там целыми днями, по вечерам возбуждённо рассказывая Даниилу, с кем он общался и о чём они беседовали.

В один из дней он вернулся ещё более возбуждённым, чем обычно.

– Мы сегодня беседовали с сэром Бэрдом, и я понял, что мы должны срочно открыть в России ещё пять университетов!

«Сэр Бэрд» являлся ректором университета и профессором лингвистики. Причём преподавал он иврит и семитские языки. Кроме того, он был рукоположенным священником Шотландской церкви и Председателем её Генеральной ассамблеи. В университете ходили злые слухи, что своими высокими постами он более всего обязан удачной женитьбе – его тестем был Томас Олдер, лорд-провост Эдинбурга, но, как бы там оно ни было на самом деле, дядькой он оказался деятельным и особенных косяков не порол. А наоборот, на всех своих постах старался быть полезным и делать то, что считал действительно нужным.

– О как! – удивился Данилка. – И зачем?

– Потому что это не дело – в маленькой Шотландии, в которой живёт менее двух миллионов жителей – целых четыре университета, а в огромной сорокамиллионной России всего три!

– Хм… – Даниил демонстративно принял задумчивую позу. – Хорошо, а скажите мне в таком случае, Ваше Высочество, – кто в них будет учиться?

– В смысле? – удивился Николай.

– Ну-у-у… как мне кажется, для того чтобы поступить в университет, требуется уже обладать кое-какими знаниями. И немалыми. Так?

– Ну да, – кивнул Николай. – Но в дворянских семьях…

– А ты не поинтересовался, сколько дворян учится в Эдинбургском университете? – перебил его Даниил. Николай удивлённо воззрился на него.

– В смысле сколько? Все!

– Да ты что?! – саркастически воскликнул Даниил. – Тогда ты, может быть, расскажешь мне, из какой семьи вышел сэр Бэрд? Кто был его отцом?

– В смысле, кто? – Николай замер, хмуря лоб. После чего нерешительно продолжил: – Ну, судя по тому, что он является зятем…

– А-рен-да-тор, – по слогам произнёс Даниил. – Его отец был арендатором. Сэр Бэрд родился на ферме Инверэвон в приходе Бо’Несс в западном Лотиане. То есть, по существу, его отец был обычным крестьянином. Только вот не крепостным. В этой стране крепостных нет уже с XV века. – Он сделал паузу, после чего продолжил: – А недворян в университете более половины. Причём это в этом, Эдинбургском, расположенном в столице Шотландии. А, скажем, в Университете Глазго таких три четверти. А в Абердинском – две трети… И это никого не смущает. Более того, Роберт Бёрнс, поэтическая звезда Шотландии, человек, которым шотландцы гордятся более, чем многими правителями и полководцами и чей день рождения празднуют как официальный или церковный праздник, – так же сын крестьянина. Причём грамоте он обучился в приходской школе, образование в которой сейчас доступно практически каждому. – Всё это Даниилу рассказали уже не один раз в эдинбургских пабах. Причём рассказывали в каждом, в который он заходил. И с гордостью добавляли, что Бёрнс у них тоже пил. Вон там – гляди, вон его любимый столик… – Но даже этого уже, по мнению, кстати, именно сэра Бэрда, далеко недостаточно. Поэтому он последовательно выступает за создание в каждой деревне полноценной школы. – Даниил замолчал, испытующе глядя на Николая. Тот замер, напряжённо думая.

– То есть ты считаешь, что если не решить вопрос с крепостной зависимостью и всеобщим образованием, новые университеты не нужны? – Юный великий князь в принципе был совершенно не против освобождения крестьян. Как и всеобщей грамотности. Даже строго за. Такие у него были учителя… Кстати, по большей части те же самые, что и у его брата Александра. Который тоже признавал все недостатки крепостничества. Но, признавая это, что Александр, что Николай воспринимали вопрос его отмены как… этакий чистый гуманизм. Рабство – это не хорошо. Крепостничество – суть рабство. Значит, надо как-то расстараться, поднатужиться и искоренить крепостничество. Пусть с потерями и расходами, но такова уж доля культурного и цивилизованного человека. Так что надо, надо заняться этим… но в своё время. И не сильно обременяя казну. Ну и, естественно, не создавая особенного напряжения в среде дворянства. А то ещё прилетит табакеркой по голове…

– Ты, похоже, кое-что не понимаешь, – медленно продолжил Даниил. – Если не решить эти вопросы – университеты не помогут. Тем более что их нужно вовсе не «ещё пять», – слегка передразнил он Николая, – а-а-а… сколько там в Шотландии на два миллиона населения? Четыре? Значит, на сорок требуется восемьдесят. И это только чтобы догнать Шотландию. А она, как ты помнишь, в своё время проиграла Англии и стала её частью… Но у нас даже на восемь студентов будет взять неоткуда! Потому что дворянское семейное образование – оно о-о-очень разное. Мы ж с тобой Фонвизина учили. Митрофанушку помнишь? Ну вот… Так что, если этого не сделать, – страна начнёт быстро отставать от той же Англии, а также от Франции, Австрии, Голландии и других передовых стран. Сейчас-то мы блистаем – как же, самая сильная страна Европы! Победители Наполеона! Наша армия неисчислима, а пушки мощны… вот только – вспомни паровозы. И паровые машины вообще. Как нам рассказал Уатт, уже сейчас в Британии трудятся минимум десять тысяч паровых машин – откачивают воду из шахт, приводят в движение станки, таскают грузы по железным дорогам и рекам… Так вот – пройдёт немного времени, и пароходы повезут грузы и людей даже через океаны, а в промышленности, на сотнях тысяч заводов и фабрик, бо́льшая часть которых будет создана отнюдь не дворянами, а сотнями тысяч этаких английских вариантов Аникиты Демидова, который у нас отчего-то за столько лет появился всего один, – свободными грамотными людьми, способными оценить или даже создать самостоятельно новый продукт, товар или технологию… Ну как наш знакомый Джордж Стефенсон, например, – сын шахтёра между прочим! Так вот, на этих заводах и фабриках начнут работать не десяток, а многие сотни тысяч паровых машин, обслуживаемых грамотными и образованными механиками, с помощью которых будут создаваться невиданные механизмы и инструменты. И оружие. Оружие, которое также потребует грамотную и образованную обслугу. Зато один образец подобного оружия будет одним выстрелом сметать целые роты солдат, вооружённых петровскими дульнозарядными фузеями… Не ждёт ли нас в этом случае судьба Индии? Там ведь тоже было развитое государство, с искусными крестьянами и ремесленниками, продукцию которых с удовольствием покупали британские купцы. И живёт там куда больше народу, чем в России. Под двести миллионов. Или уже за двести? Неважно. А важно то, что их ремесленники делали великолепные, удивительные, замечательные… зачастую куда лучше английских мечи, сабли, копья и луки. Иначе с чего бы то их покупали английские купцы. А ты сам видел, сколько в Англии лавок, продающих индийское оружие, ткани, посуду, мебель, дары земли… Но когда туда пришли солдаты с ружьями и пушками – всё это оказалось бесполезно. Сделать же свои ружья и пушки они не смогли. Не оказалось технологий. И всё. Многочисленность не помогла. Как и великолепные сабли и луки. – Он сделал паузу, бросив взгляд на Николая, который выглядел слегка пришибленно. Потому что, по словам его слуги и-и-и… друга? Да, друга. Он сейчас понял, что на самом деле так считает… Так вот, судя по его словам, вопрос уничтожения крепостной зависимости и всеобщей грамотности – это не вопрос гуманизма и человеколюбия, а вопрос выживания государства. И если это так… Николай аж зажмурился от открывающейся перспективы.

Следующие несколько дней изрядно напряжённый великий князь сутками пропадал в университете. С кем он там встречался и что обсуждал – Даниил не знал. Потому что все эти дни Николай его сторонился… ну как сторонился – все его заботы он принимал как должное, но вот никаких обсуждений услышанного или узнанного с Даниилом в эти дни не случалось. А перед самым Рождеством вернулся как-то сумрачный.

– Нам нужно срочно собираться и ехать обратно, – глухо заявил он. После чего минуту помолчал и продолжил: – Ты прав. Всё так и есть. Мне рассказали, как англичане завоевали Шотландию. И что творили в Ирландии. Не хочу моей стране такой судьбы…

Даниил в ответ промолчал, но про себя удовлетворённо кивнул. На судьбы России он не замахивался, но в том, что в реализации всех этих планов Николая ему точно найдётся достойное место, – был уверен. А большего ему и не надо. Над большим пусть императоры думают. Оба – нынешний и будущий…

Сразу выехать не удалось. Помешала непогода. А затем праздники. Но после Святок, во время которых Николаю пришлось нанести с дюжину визитов – за время пребывания в Эдинбурге у него здесь образовалось немалое количество знакомств, отказать которым в их приглашении было бы невежливо и недальновидно, – они наконец тронулись в путь.

До Лондона великий князь со свитой добрался только во второй половине февраля. Можно было сделать это куда быстрее, отправившись на корабле, но Николай решил снова проехаться по промышленным и университетским центрам Британии. Так что в Лондон они въехали довольно большим караваном, в котором кроме свиты и измайловцев с кавалергардами ехали ещё около двух десятков молодых и не очень учёных, механиков и преподавателей, бо́льшая часть которых были шотландцами и ирландцами. Среди них не было ни одного, фамилию которого Даниил помнил из его прошлой жизни, но это было неважно. Эти люди были отобраны Николаем, который побеседовал лично с каждым, дабы убедиться в их профессионализме и желании работать, так что дело они своё знали… Ещё перед выездом из Эдинбурга они с Даниилом обсудили все те мысли и стремления, которые обуревали Николая, и наметили кое-какие первоначальные планы. Тогда было решено сосредоточиться на том, что́ Николай способен сделать здесь и сейчас. То есть он не отказался от желания поставить вопрос с крепостной зависимостью и всеобщим образованием перед братом Александром, но Даниил буквально несколькими вопросами, главными из которых были два – «сколько это будет стоить» и «чем это обернётся для империи», убедил его не гнать лошадей. И заняться тем, что он сможет делать сам и сейчас. А именно – начинать создавать материальную и кадровую базу под будущее промышленное развитие России. Ведь за время путешествия по Англии Николай увидел множество промышленных предприятий, на которых работают английские станки, английские паровые машины и английские паровозы, – значит, нужно сделать так, чтобы Россия также начала производить станки, паровые машины и паровозы в достаточно больших масштабах. А для этого в первую очередь нужны грамотные и обученные люди. И лучше всего, если эти люди будут их собственными, а не приглашёнными со стороны. И у них – вот ведь какая неожиданность… – есть все возможности обзавестись такими людьми. Потому что, во-первых, главной над всеми сиротскими воспитательными учреждениями империи ещё с конца прошлого века является матушка Николая – Мария Фёдоровна. И, во-вторых, никто особенно не представлял, что с этими самыми сиротами делать. Нет, то, что их надо вырастить и дать им в руки какое-то ремесло, было понятно. Но вот дальше-то что? А дальше был пинок под зад – и живи как хочешь. В современной же России выжить без поддержки семьи, рода или какого иного «обчества» было практически невозможно… Даже если ты и владеешь каким-нибудь ремеслом. И у сапожников, и у цирюльников, и у плотников, и у офеней есть свои по большей части негласные сообщества, которые дружно давят конкурентов. А на такие хлебные места, как половые в трактирах, вообще устраивались только земляки и по серьёзным рекомендациям от родственников. Так что, если взять сирот «под крыло», что, при условии поддержки этой идеи со стороны «государыни» сделать очень даже просто, а потом обучить их требуемым знаниям и навыкам – всё должно получиться… И именно для обучения будущих кадров Николай и навербовал всех этих учёных, механиков и преподавателей. Причём то, что они были подданными короля Великобритании, было достоинством, а не недостатком. В очередном разговоре с Николаем Даниил не удержался и использовал памятную ему ещё со школьных уроков истории идиому «Англия – мастерская мира», после чего было дружно решено, что наиболее талантливая часть их будущих соратников по промышленному развитию России непременно будет отправлена сюда на стажировку. А то и на обучение. В конце концов, у Николая образовалось огромное количество личных знакомств в университетской среде Эдинбурга, во главе с самим ректором университета. Так что место, куда отправлять людей на учёбу, проблемой не было.

В Лондоне они задержались почти на две недели, и главной причиной этого стал человек, фамилию которого они услышали от Уатта – Ричард Тревитик. Этот энтузиаст железнодорожного дела заявился к Николаю с предложением выкупить его детище – увеселительную железную дорогу с паровозом, который назывался очень амбициозно: «Поймай меня, кто сможет». А всего он, как выяснилось, к настоящему моменту построил уже пять паровозов, одну паровую карету и-и-и… оказался единственным, кто запатентовал конструкцию паровоза. Когда Даниил об этом узнал – он насел на Николая с идеей завербовать этого человека. Вот только, увы, против него в настоящий момент было открыто сразу несколько дел о банкротстве, так что его выезд за пределы Англии на официальных условиях оказался невозможен…

Увеселительную железную дорогу они купили. Вернее, её развалины. Ну да в своей способности восстановить и даже улучшить оную Даниил не сомневался. Зато в таком состоянии она им досталась, считай, за копейки… Кроме того, Николай договорился с Тревитиком о том, что, если тот самостоятельно доберётся до Петербурга, – он примет его на работу и положит довольно солидное жалованье. Потому что Даниилу удалось-таки зажечь его высочество идеей Царскосельской железной дороги, и тот загорелся запросить её у брата как подарок на свою свадьбу. Шанс на то, что тот согласится профинансировать её постройку, был, и неплохой. В конце концов, дорога пригодится и самому императору – в то же Царское село ездить. Да и стоит она немного. Ну, относительно… А под шумок можно где-нибудь в Шушарах, неподалёку от их совместной мануфактуры по производству металлических писчих перьев, развернуть и строительство паровозо- и вагоноремонтного завода. Дорогу-то обслуживать надо. Как и её подвижной состав. Ну вот и будет, где её обслуживать. А там, глядишь, и сами строить начнём… И деньги на постройку дороги под британского инженера и изобретателя выделят куда охотнее, чем под Данилку. Во всяком случае, пока. Так что лучше он ещё какое-то время побудет «при» господине Тревитике, раз уж со Стефенсоном не сложилось.

Перед самым отправлением случился казус. Отправившийся в банк, дабы обналичить очередной аккредитив, Иван Фёдорович Саврасов, действительный статский советник и почётный опекун Санкт-Петербургского Опекунского совета, на которого были возложены обязанности воспитателя и финансового управителя, взамен оставшегося в Париже с Михаилом генерала Ламздорфа, вернулся с сообщением, что банк отказался выдавать ему деньги. Мол, у него уже скопилось русских аккредитивов почти на полмиллиона фунтов стерлингов, а оплачивают их с очень большим скрипом. И никакие усилия Саврасова и ссылки на принадлежность его воспитанников к императорской фамилии ничего не дали. А посланник Российской империи в Лондоне – граф Ливен – в настоящий момент находился в австрийском Бадене, при особе Российского императора, который был одним из главных дирижёров проходящего там Венского конгресса, который должен был решить судьбу Франции и всей постнаполеоновской Европы в целом. Вследствие чего им пришлось отложить отъезд ещё на некоторое время. Потому что даже найм корабля сделать было не на что…

А когда финансовые вопросы наконец-то оказались решены и они с Николаем утром выдвинулись из особняка, в котором квартировали всё это время, им навстречу попался мальчишка-газетчик, громко кричавший:

– Последняя новость! Узурпатор покинул остров Эльба и высадился во Франции! Королевские войска массово переходят на сторону узурпатора!

Николай остановил наёмную карету, в которой ехал, и, подозвав мальчишку, кинул ему монету в два пенса, получив свежий, пахнущий краской номер. Саврасов, ехавший с ними в карете, подался вперёд.

– Ну что там?

Николай, за время путешествия по Англии сумевший освоить английский уже на уровне французского и немецкого, быстро пробежал глазами первую страницу, после чего упёр взгляд в статского советника.

– Иван Фёдорович, у меня к вам большая просьба.

– Всё что в моих силах, Николай Павлович, – несколько пафосно отозвался он.

– Я прошу вас доставить в Петербург всех нанятых мной людей и всё остальное, что я закупил.

– Э-э-э… понял, но-о-о… почему вы хотите поручить это мне?

– Потому что сам я вместе с измайловцами и кавалергардами немедленно отправляюсь в Антверпен, дабы присоединиться к союзной армии.

– Но-о-о… ваше величество, как же…

– Не спорьте, Иван Фёдорович – сделайте, как я прошу. Мы не можем себе позволить, чтобы в предстоящей схватке с узурпатором в союзной армии не было ни одного представителя русского оружия…

Саврасов был не согласен с подобным решением, но, в отличие от Ламздорфа, который закусил бы удила и до последнего попытался бы настоять на своём (хотя совершенно не факт, что с этим Николаем у него это бы получилось), довольно быстро сдался под напором великого князя…

– Два друга играли в лапту два часа. Сколько играл каждый?

– Э-э-э… – Стоящий перед ним мальчишка, одетый в драный армяк явно ему не по размеру, замер от напряжения, едва не сведя глаза к переносице. – Так это… час стал быть!

Данька усмехнулся и покачал головой.

– Ещё вопрос – растёт три клёна, на каждом клёне семь веток, на каждой ветке по пять орехов, сколько орехов растёт на клёнах?

– Так это… – Он замолчал и, подняв руки к лицу, начал чего-то высчитывать, шевеля губами. – Сто и ишшо… ишшо пять. Вот!

– Неправильно! На клёнах орехи не растут. Свободен! – Даниил махнул рукой и поёжился. Новая кожа на спине чесалась.

– Эт как это? – обиженно произнёс мальчишка, но затем махнул рукой, шмыгнул носом и вышел.

– Следующий, – выкрикнул бывший трубочист и огорчённо вздохнул. Это был уже сто шестьдесят седьмой кандидат. И снова неудача. А всего пока удалось отобрать двенадцать человек. Надо же было не меньше двадцати пяти. Именно на такую цифру они с Николаем договорились с маменькой.

Дверь распахнулась, и в комнату, настороженно озираясь, вошёл новый кандидат.

– Садись, – скомандовал Даниил. – Писать-читать умеешь? Цифирь ведаешь?

– Да, – кивнул тот. Это было правдой. Прежде чем кандидатов допускали в эту комнату, все они были проверены на грамотность и способность к счёту. Но жёстких стандартов в этой области пока не существовало. Так что подобной проверкой отсекались только совсем уж неграмотные. Остальных следовало проверить ещё раз.

– Тогда бери газету и читай вслух.

Кандидат осторожно потянул на себя газетный лист и, наморщив лоб, начал:

– Вы-со-чайшая грамота Все-ми-лос-те-вий-ше пожалована дей-стви-тельному стат… статс-кому советнику…

Читал он неплохо. Временами запинаясь, конечно, но уж точно лучше половины тех, кто входил в эту комнату. Так что после проверки знания арифметики Даниил перешёл к логическим загадкам.

– Идут трое – два отца и два сына. Как такое может быть?

Паренёк задумался, а потом просиял.

– Так ежели оне дед, отец и сын – тако и выходит!

– Молодец! – одобрительно кивнул Даниил. – Тогда вот тебе ещё – идут гуси на водопой. Посмотрел один гусь вперёд – перед ним семнадцать голов, посмотрел назад – позади сорок две лапы. Сколько всего шло гусей?

Паренёк снова задумался. Потом так же, как и предыдущий, привлёк на помощь пальцы. А затем осторожно ответил:

– Дык это, тридцать восе… ой, нет – тридцать девять! Того, кто счёл головы да лапы, забыл!

– Верно, – довольно кивнул Даниил. Неужели ещё один? – К реке подошли двое. А там лодочка махонька – только на одного. Но оба сумели переправиться. Как такое сладилось?

На этот раз паренёк задумался на куда большее время. Сидел, морщил лоб, чесал затылок. Похоже, почти уже сдался… но тут его лицо вспыхнуло озарением, и он радостно возгласил.

– Дык оне ж, наверное, на разных берегах реки были. Один сел в лодку и переплыл, пригнав ея к другому…

Из следующих семи загадок кандидат решил шесть. И это был самый успешный результат на данный момент.

– Как тебя зовут-то, умелец загадки разгадывать?

– Аграфён я, – разулыбался паренёк, понявший, что прошёл этот строгий отбор.

– Ну что ж, Аграфён – вот тебе жетон. Иди в соседнюю комнату. Там сбитень, баранки и такие же, как ты, умельцы загадки разгадывать. Познакомься. – После чего повернулся в сторону двери и крикнул: – Следующий…

– Ну, что там у нас получилось, Карл?

Молодой бывший помощник аптекаря смешно блямкнул губами и, быстро раскрутив винты, откинул крышку автоклава, после чего щипцами ловко извлёк из него небольшой брусок дерева густо-чёрного цвета и поднёс к носу.

– Вроде бы всё хорошо. Но надо сделать спилы.

Даниил согласно кивнул.

– Ну это понятно, но на первый взгляд что скажешь?

– На первый взгляд этот вариант – лучший. Цвет бруска более густой, так что пропитка явно более глубокая. Теперь, повторюсь, следует сделать спилы и провести натурные эксперименты. Потому что вполне возможно, что другие составы будут более эффективными. Но даже в этом случае не всё так однозначно – состав на основе каменноугольной смолы заметно дешевле, поскольку использует в качестве сырья отходы коксового производства. Так что многое зависит от того, окажется ли он настолько менее слабым, чтобы перебить меньшую цену…

Даниил широко улыбнулся. Он-то знал ответ на этот вопрос – до появления бетонных шпал деревянные во всём мире пропитывали именно креозотом…

За зиму и начало весны он изрядно похудел. Потому что на него навалилось столько… Когда он вплотную принялся за работу, выяснилось, что в настоящий момент для постройки железной дороги в России не было ни-че-го! Если, конечно, подходить к ней с теми мерками и стандартами, к которым он был привычен. Причём это «ничего» начинало чувствоваться ещё даже «на подходе». Например, такое дело, как организация учебного процесса. Возьмём первое – освещение. Для него имеются только свечи и лучины. Но они, мать твою, не дают достаточно света! Нет, прясть там или сапоги тачать – может, и хватит, да и то вопрос… но вот писать, считать, чертить – зрение посадишь в момент. Или надо городить целые люстры или подсвечники с пятком-десятком свечей, на которых просто разоришься! А очков тут нет. Вообще. Максимум лорнеты. Но те вещь статусная и дорогая… Пришлось озаботиться этим вопросом.

На первое время сделали свечные лампы. Слава богу, на мануфактуре была небольшая гальваническая мастерская, которую оборудовал лично Даниил. Для покрытия перьев тонким слоем серебра. Потому что платить за подобное ювелирам очень быстро стало не по карману. Первоначальный ажиотаж спал, и цены на «престижные» перья резко упали… Вернее не так – самых денежных клиентов внаглую переключили на себя те самые ювелиры, начав закупать самые дешёвые перья и самостоятельно покрывать их серебром и золотом, изготавливая к ним роскошные держалки, за которые они честно отчисляли долю владельцам «привелеи». Вот только доля та по сравнению со стоимостью получившегося продукта составляла жалкие крохи… Конкурировать с ними было очень сложно, но полностью отдавать им этот сегмент Даниил не захотел, решив попытаться удержаться хотя бы в среднем ценовом секторе. Для чего требовались хотя бы посеребрённые перья… И он придумал покрывать их серебром с помощью гальванопластики, а потом «дорабатывать напильником».

Как раз в тот момент он в первый раз столкнулся с тем, что в этом времени ничего нет – нет аккумуляторов, нет генератора, нет нужных растворов. Всё пришлось делать самому. Ну, что смог… Как устроен самый распространённый в советское время простой свинцовый аккумулятор, бывший майор знал отлично. Он его разбирал не раз – и свинец из пластин выпаивал на дробь и самодельные пули, и, во времена совсем уж тотального дефицита, самостоятельно ремонтировал. А куда было деваться – либо починишь, либо машину на прикол… Но заряжать-то его чем? Ладно, как устроен выпрямитель – он знал. Но где взять детали? А ток? Генераторов-то нет… Слава богу, Вольтов столб уже был известен. И в России тоже. Более того – с его помощью даже электрическую дугу умудрились сделать! Причём русский – физик, академик Санкт-Петербургской академии наук Василий Петров… Так что сборку Вольтова столба удалось заказать в физической лаборатории академии. Вот только проработали эти с позволения сказать батарейки всего три дня. Слава богу, за это время удалось покрыть серебром около сотни перьев, чего хватило на месяц. А когда понадобились следующие – Вольтов столб он попробовал собрать сам. Получилось. Так что следующие уже собирал «гальваник», паренёк, которого он научил… да, почитай, профессии. Гальваника. Как готовить раствор. Как собирать «гирлянды» перьев. Как делать Вольтов столб. И всё. Он умел только это. Причём с крайне низкой эффективностью – сотня-две посеребрённых перьев в месяц. В зависимости от спроса… Но зато, когда ему понадобилось покрыть серебром отражатели свечной лампы, место, где это сделать, было. Тем более что таких отражателей ему понадобилось немного – штук двадцать. Шесть ламп на класс и по шесть на две мастерские. Ну и парочку домой.

Но понятно было, что это временное решение. И надо делать керосиновые лампы. Как их сделать, он тоже знал. И в детстве дома пользовался, и потом – всё время службы керосиновые «летучие мыши» у него стояли на всех складах в качестве дежурного освещения. А поскольку их срок службы до списания был установлен в 25 лет, время от времени эти лампы приходилось чинить. Но опять же, для их изготовления не было самого главного – керосина. Совсем. Все лампы нынче были исключительно свечные или масляные. Плюс проблемы с фитилём. Не то что совсем. Хлопковые фитили здесь имелись и продавались, но исключительно под масляные лампы. Этакие тоненькие жгутики. Поэтому ни о какой «семилинейке» и речи быть не могло… Так что этот вопрос он пока отложил.

И так почти со всем – пропиткой для шпал, болтами, гровери, инструментами, самими рельсами, подшипниками… даже примитивными, скольжения, – были большие проблемы. Потому как здесь даже о банальном баббите никто не слышал. Нет, бывший майор знал, как его изготовить. Не раз этим занимался, когда ремонтировал свой старенький «Газ-69», – у него все подшипники коленвала как раз баббитовые были, а когда настали времена тотального дефицита, баббитовый сплав резко стало не достать. А у него как раз проблемы с двиглом начались. Вот и пришлось самостоятельно разбираться, из чего и как его делают. Тем более там всё было просто – олово, сурьма и медь. Нет, в заводском точно какие-то ещё добавки имеются, но даже получив такой, самый примитивный баббит, его «козлик» вполне себе нормально пробегал ещё почти пятьдесят тысяч километров. Причём не по асфальту, а по просёлкам и лесным дорожкам… Но если всё делать самому, они эту железную дорогу с паровозами для неё вообще никогда не построят. Ну или лет через тридцать. Так что пришлось выбирать, чем заниматься сразу, а что оставить на будущее. Но вот с пропиткой шпал деваться было некуда – шпалы без пропитки сгнивают за пару-тройку лет! А в питерском сыром климате как бы и не быстрее… Но чем их пропитывать? Ведь креозота, как выяснилось, здесь тоже нет!

Пришлось озаботиться разворачиванием собственной химической лаборатории. И искать для неё персонал. Сам Даниил её не потянул бы. Химию он помнил о-о-очень смутно и фрагментарно. Причём самым ярким воспоминанием был лозунг, висевший на стене школьного химического кабинета: «Далеко простирает химия руки свои в дела человеческие… Михаил Ломоносов». И куда с такими знания в химическую лабораторию? Слава богу, с помощью Михаила, который, в отличие от Николая, остался в Питере и время от времени его навещал, удалось найти одного молодого остзейского немца, работавшего помощником аптекаря в Петербурге, на которого его работодатель жаловался, что он своими экспериментами всю аптеку провонял. Даниил предпочёл бы какого-нибудь студента-химика, но, к его удивлению, в университете химического факультета просто не существовало. Лаборатория химии была, но при Академии наук, а факультета – нет. Как такое может быть – он не понимал… Так что пришлось довольствоваться помощником аптекаря. Паренёк оказался пытливым и умным, но с образованием были некоторые проблемы – гимназию он бросил. Впрочем, на первом этапе годился и такой – а там посмотрим.

Слава богу, кокс здесь уже знали, хотя применение его было пока не сильно распространено. Во всяком случае, в России. Но с чем начинать эксперименты – было. Да и на пропитку шпал для Царскосельской дороги тоже с натяжкой могло хватить. А вот чтобы строить чего больше – уже нет. Ну да когда до этого большего дело дойдёт – вполне возможно, металлургия уже перестроится и с отходами производства кокса дело станет обстоять получше.

– Ладно, тогда – действуй, – кивнул Даниил бывшему помощнику аптекаря и, развернувшись, вышел из лаборатории. У него на неё были большие планы – пора заниматься спичками плюс неплохо бы было сделать нормальный капсюль. Про его состав он, как охотник, кое-что знал. Не всё и неточно – патроны-то у них большинство крутило самостоятельно, но капсюли все использовали покупные фабричные, но то, что в состав капсюля входит гремучая ртуть, сульфид сурьмы и бертолетова соль, он помнил. Точного соотношения он не знал, только что бертолетовой соли было больше всего, а сульфида сурьмы – меньше, но очень большим выигрышем было то, что все три эти вещества были уже известны. Так что особых проблем не предвиделось. Год-два – и точное соотношение подберут.

На улице пахло весной. Данька втянул такой вкусный после вони химической лаборатории воздух и блаженно зажмурился. Тут слева разнеслось зычное: «Ыы-ыть! Тпру-у-у…» – крестьяне привезли очередную порцию леса. Ну дак стройка-то затевалась грандиозная! Одних новых цехов планировалось построить шесть – литейка, инструментальный, прокатный, химический, заготовительный и вагоносборочный. Паровозы Тревитик должен будет строить на Кронштадтском литейном заводе. Ну если всё сложится так, как они спланировали. Бывший майор решил в этот процесс не лезть и ограничиться путевым хозяйством и вагонами. Потому как незачем выдавать потенциальным конкурентам передовые технологии… ибо если он влезет в паровозостроение – точно ведь не удержится. Начнёт свой язык подкладывать. Да уже несколько раз подложил… вот и хватит! Того, что после этого получится, на короткую ветку от Питера до Павловска вполне хватит. А вот когда займёмся настоящими дорогами, тогда и сделаем паровозы получше.

Данька вздохнул и двинулся по дороге к своей избе. Предстояло закончить чертежи вагона третьего класса и товарного. Англичанин уже неделю отсутствовал, занятый ремонтом и усовершенствованием своей «Увеселительной железной дороги», так что работать можно было в тишине и спокойствии. А то он всё время совал свой нос в чертежи и забрасывал вопросами. Так что приходилось подстраховываться. Например, первые образцы вагонов не имели букс… «Увеселительную железную дорогу» разрешили собрать на Марсовом поле. В дальнем от Невы углу. Даниил рассматривал её в первую очередь как хороший рекламный проект. Ну и как место практики для учащихся железнодорожного училища.

– Барин, мы это… – окликнул его мужичок в потрёпанном армяке, когда он уже подходил к своей избе, – брёвна привезли. Куды скласть?

– Вон туда езжайте, – махнул рукой Данька в сторону сарая перьевой мануфактуры. – Там спросите. – За складирование материалов отвечал управляющей мануфактурой… которую, наверное, уже стоило называть заводом. Потому что там уже появился достаточно значимый станочный парк. Например, вырубку перьев уже осуществляли вырубными прессами, а для освобождения заготовок от заусенцев использовались галтовые барабаны. Всё это увеличило выход перьев на порядок и ещё сильнее сократило цену. Настолько, что даже при том, что за границей так же начали производить металлические перья, русские по-прежнему были вне конкуренции по качеству и цене. Так что основной объём выпуска сейчас шёл на экспорт, принося очень неплохие деньги. На которые в настоящий момент и разворачивалось и строительство завода, и содержалось училище, и даже велась подготовка к строительству железной дороги. Потому что финансирования от казны пока что не было.

Взбежав на крыльцо, он подхватил веник и отряхнул снег с валенок. Вот, кстати, ещё одно высокотехнологичное изделие… До попадания сюда типичная русская деревня времён Российской империи в представлении бывшего майора – это избы-пятистенки с русской печкой и тремя окошками по фасаду, мужики в лаптях или валенках, драные треухи, шеренга косарей на полях и заливных лугах… Так вот ничего этого пока нет. Избы низкие, больше похожие на сараи, с примитивными очагами, топящиеся по-чёрному, вместо русской печи. Лапти… лапти встречаются, но не очень часто. Летом чаще всего ходят босые, зимой – в опорках, кусках кожи, стянутых ремешками вокруг ступни, замотанной в онучи, – гражданский вариант обмоток. Привычной косы-литовки тоже нет. Косят серпами либо недалеко от них ушедшей косой-горбушей. Так что, когда его изгнали из дворца, пришлось самостоятельно озабочиваться изготовлением валенок. Сам он их никогда не валял, но в их посёлке через три двора жил один дедок, который этим промышлял. А во времена тотального дефицита даже развернул целое производство. На чём и выжил… Так что процесс бывший майор представлял довольно неплохо. Но именно представлял, а не знал точно. Так что получилось что-то похожее на валенки только после нескольких недель совсем неудачных, почти неудачных и частично удачных экспериментов. Но сейчас валенками занималось уже пятеро мужиков из соседней деревни, для чего пришлось сделать небольшую пристройку к мануфактуре по производству перьев. Ибо дело это оказалось весьма прибыльное. Потому как, чуть позже выяснилось, валенки-то здесь уже были известны, но считались обувью дорогой и престижной. Так что продавались за весьма приличные деньги. И позволить их себе могли только относительно обеспеченные люди…

Изба встретила теплом. И темнотой. Увы, ни о каких трёх окнах по фасаду здесь пока речи не шло. Окошки у типичной крестьянской избы пока были маленькие, потому как оконное стекло было дорогим и крестьянам явно не по карману. Вместо стекла использовали всё, что хотя бы немного пропускало свет, – бычий пузырь, слюду, рыбий паюс, даже тонкий холст, но про теплоизоляцию с подобными материалами можно было забыть. То есть жить с таким окном всё равно что с распахнутым… что очень чувствовалось в морозы. Вследствие чего окна старались делать как можно меньше, а в морозы небольшие оконные проёмы вообще затыкали соломой. Так что с естественным светом в избах было плохо.

Даниил скинул полушубок на руки Прошке.

– Сейчас обедать будете, вашмилсть, али погодите ещё?

– Потом, – махнул рукой бывший трубочист, – пока поработаю.

В той части избы, которую он отвёл под свою мастерскую, было единственное в избе нормальное окно. Ну да он-то стекло себе вполне мог позволить… Правда, с ним был своя засада. Нынче оконные стёкла делали так – выдували стеклянный баллон в кокиль в виде более-менее длинной металлической трубы с разъёмом, после чего отрезали от баллона верх и низ, раскрывали металлическую трубу по разъёму, а полученную таким образом стеклянную трубу разрезали вдоль и аккуратно раскатывали в лист. Понятно, что поверхность при этом получалась весьма волнистая. Так что видно сквозь застеклённые подобным стеклом окна было с заметными искажениями. Ну и в доме при ярком солнце рябило в глазах… Окно было со второй зимней рамой. Выставной. То есть неоткрывающейся. Как вставили в окно осенью, так и живи с ним до весны. Никак по-другому устроить себе нормальное освещение с нормальной же теплоизоляцией не получилось.

Даниил присел на табурет и взял линейку. Линейка была немецкая. В России подобных не производили. Кстати, вот и ещё группа товаров для заработка. Где только людей на всё взять…

Дорогу решили строить стандартной колеи – 4 фута и 8½ дюйма. Даниил помнил, что в прошлый раз Царскосельская железная дорога была с совсем нестандартной колей, точный её размер он не запомнил, но вроде как больше 1,8 метра. Ну куда такое годится? Вообще ни к селу ни к городу… Здесь же Тревитик пытался пропихнуть колею от своей «увеселительной», которая была чуть больше 1,2 метра. Но тут уж Данька упёрся рогом. И протащил международный стандарт. Можно было, конечно, оставить привычный российский – 1520 мм, но он помнил, как им рассказывали, сколько геморроя создавал на границе переход с одной колеи на другую. Он занимал часы! Причём технология переустановки вагонов с заменой колёсных пар – это уже XX век, а до того приходилось просто тупо перегружать товары на границе из вагонов с одной колеёй в вагоны с другой. Стандарт же в 1435 мм, насколько помнил бывший выпускник железнодорожного техникума, имели более 70 % всех железных дорог мира… Нет, можно было бы ограничиться одним из стандартов узкоколейки – например, теми же 3,5 футами. Объём перевозок по будущей дороге эта колея перекроет с запасом, а строительство обойдётся заметно дешевле – за счёт меньшей ширины насыпи и, соответственно, меньшего объёма земляных работ, плюс меньшая длина шпал и ширина мостов, – но Даниил решил пока не множить сущности. Потом-то у него в планах были и узкоколейки, и дековильки, которые здесь точно уже не будут так называться, но при подобном тотальном дефиците ресурсов всё-таки будет разумным сосредоточиться на главном направлении.

Вагоны планировалось строить пяти образцов: три пассажирских – I, II и III классов, платформа и товарный вагон. Товарный представлял из себя нечто вроде обычной «теплушки», то есть НТВ – нормального товарного вагона. Да-да, те самые «восемь лошадей, сорок человек». Вот только, так сказать, труба пониже и дым пожиже. Потому что грузоподъёмность НТВ составляла двадцать тонн, а того, чертёж которого сейчас делал бывший выпускник железнодорожного техникума, – всего триста с небольшим пудов. То есть около пяти тонн. Увы, что нынешние рельсы, что те, которые, даст бог, если переговоры Николая окажутся удачными, начнут делать на демидовских заводах, вряд ли выдержат нагрузку более десяти тонн, а это и получался общий вес вагона вместе с грузом. Даже те усовершенствованные, чертёж которых он отправил на Урал вместе с Николаем. Но для перевозки тех же восьми лошадей или сорока человек подобной грузоподъёмности вполне хватало… Платформа представляла из себя основу этого суррогатного НТВ с площадкой для груза и небольшими бортиками. Пассажирские вагоны так же базировались на этой стандартной основе. Первый класс представлял из себя этакую огромную карету… ну или нечто типа вагона-салона с диванчиками и столиками на шесть-девять человек. В зависимости от того, будут ли среди пассажиров дамы с совсем уж пышными платьями. Впрочем, ехать в таком вагоне можно было и вдвоём, и даже в одиночку. Выкупай весь вагон – и вперёд… Второй класс – что-то среднее между купе и теми же каретами. В одном вагоне было устроено три купе, в каждом из которых имелась собственная дверь, ведущая прямо на платформу. Внутри два дивана напротив друг друга, на которых из-за отсутствия коридора вдоль вагона вполне свободно могли усесться по три пассажира. Даже учитывая современные пышные женские платья… Ну а третий класс был, по существу, обычным вагоном «конки». Только без «империала». В нём на простых деревянных лавках могли разместиться двадцать четыре пассажира. Ну, если не учитывать тех, кто мог встать в проходе…

Если их с Тревитиком прикидки по мощности разрабатываемого паровоза подтвердятся, он сможет таскать не менее десятка таких вагонов с полной загрузкой. А если считать только пассажирские, то и до пятнадцати. Но очень вряд ли, что у них будет столько пассажиров. Как минимум первые лет пять. Потом-то народ привыкнет и оценит…

Увлёкшись, Даниил заработался до поздней ночи. Ну дык свет-то в мастерской всё одно шёл от свечных ламп, которых здесь было установлено две штуки. На всю мастерскую их не хватало, но рабочее место освещалось достаточно неплохо… Кстати, их производство так же начало приносить немалую копеечку. Ну после того, как «гальванёр» научился реанимировать Вольтовы столбы, для чего достаточно было после падения напряжения разобрать батарею и провести по поверхности каждой медной пластины примитивной наждачкой из мелкого песка на куске полотна, а потом собрать заново… и повторять так до полного химического истощения элементов. Это резко снизило накладные расходы и сделало свечные лампы вполне себе ходовым товаром. Слой серебра на отражателе был совсем тоненьким – в четверть миллиметра, так что самая дорогая часть лампы выходила себестоимостью всего в несколько копеек. А всё остальное – основа, держалка, постамент – делалось и собиралось в единое целое в училищной мастерской руками учеников на практических занятиях.

Он бы работал и дальше, но в мастерскую внезапно влетел испуганный Прошка и шёпотом просипел:

– Там это – его высочество…

– Михаил? – уточнил Даниил, отрываясь от чертежа. Прошка молча закивал. Михаила он видел не в первый раз, но до сих пор жутко робел. Ну как же – великий князь, член императорской фамилии…

Даниил разогнулся и с хрустом потянулся.

– Чё там пожрать есть?

Прошка удивлённо уставился на своего хозяина… ну не совсем – так-то он относился к дворцовому ведомству, но пребывал-то в услужении у Даниила.

– Дык там же…

– Да, ты прав, – не стал спорить бывший трубочист. – Сначала поздороваемся с гостем.

Михаил с мороза был большой и румяный.

– Ваше высочес… – начал Даниил, склоняясь в вежливом поклоне, но тот не дал ему закончить, радушно облапив его. Всё-таки его усилия с обливанием холодной водой и растиранием снега принесли свои плоды – эвон какой медведь получился. Поменьше их с Николаем. Но тоже хорош, хорош… И регулярно болеть он прекратил уже годам к тринадцати.

– Чего такой синий, Данька? Опять над своими бумагами сидел, не разгибаясь?

– Такова моя работа, ваше высочество.

– Ай – отстань, не высочествуй тут мне. Давай – обращайся как раньше…

Ввалившийся вслед за Михаилом прапорщик в форме лейб-гвардии Конной артиллерии батареи весьма юного вида озадаченно уставился на юного великого князя. Михаилу только что исполнилось семнадцать лет, и Александр I сразу после этого, помятуя высказанное им в Париже желание, а также имевшийся у него с рождения пост фельдцейхмейстера, назначил младшего брата шефом лейб-гвардии Конной артиллерии. После чего его конвой перевели в состав этого формирования, переодев в форму Конной артиллерии и частично поменяв и дополнив. Этот прапорщик был из новеньких и в Сусарах появился впервые. Так что подобное панибратство со стороны великого князя в отношении какого-то… м-м-м… непонятного, в простой одежде и войлочных тапках было ему в диковинку.

– Чем занимаешься?

– Да пожрать собирался… – усмехнулся Даниил. Глаза прапорщика в изумлении округлились. Такого обращения с великим князем он уж точно не ожидал. А Даниил вгляделся в него. Блин, какое-то лицо у этого вьюноша было знакомое. Где-то он его видел…

– О – дело! Чего у тебя тут есть? Я на морозе проголодался.

– Каша гречишная з мясом, – просипел испуганный Прошка. – И огурец солёный.

– Ну давай – мечи всё на стол. Покормишь моих орлов?

– Ыкх… – Прошка сглотнул, потом шумно вздохнул, после чего с трудом выдохнул: – Ага, вашмил… то есть васьсияс… ой, то есть эта…

– Ты давай – корми, а не именуй, – усмехнувшись, посоветовал ему Михаил, после чего Прошка мелко закивал и рванул за занавеску, за которой скрывался кухонный уголок. Печь в этой избе бывший майор сложил сам. Точно такую же, как была у него самого в его старом доме. Ну, пока он не установил котёл… Печь Подгородникова! Тот придумал её ещё где-то в конце 1920-х, и в народе она получила название «теплушка». Потому что грела куда лучше обычной русской и тратила на это заметно меньше дров. Анисим прочитал об этой печи в журнале «Сельская жизнь» и, когда строил свой дом, загорелся сложить. С первого раза не получилось – пришлось переделывать, но после третьей переделки печь заработала как надо. Так что он даже некоторое время «калымил», зарабатывая неплохую деньгу в соседних деревнях…

– Ну так расскажешь, чем занимался? – вновь спросил Михаил, с удовольствием наворачивая кашу с мясом, щедро сдобренную топлёным маслом. После всего, что случилось с Николаем и Даниилом во время их путешествия по Англии и после него, он твёрдо решил, что Даниил – первейший залог всяческих приключений. И что если хочется от жизни чего-то чудесного и невероятного – надо держаться поближе к нему… Даньку подобное отношение слегка смешило, но поскольку это шло ему только на пользу, он не стал пытаться его развенчать. Да и вряд ли получилось бы. Михаил был в таком возрасте, когда мыслят категорично и безапелляционно и если уж чего решают: влюбиться ли, возненавидеть ли, выбрать ли жизненную стезю или чего такое подобное, – то уж точно на всю жизнь!

– Да отчего не рассказать? – отозвался Даниил. – Секрета в этом нет. Дорабатывал чертежи вагонов, потом план посёлка при заводе, затем рисовал образцы рабочей одежды.

– Рабочей одежды? – удивился прапорщик, но тут же прикусил язык, слегка испуганно уставившись на великого князя. За столом они сидели вчетвером – Михаил, Даниил, знакомый подпоручик, исполнявший обязанности командира конвоя и подошедший чуть позже, и вот этот новенький смутно знакомый прапорщик. Остальные бойцы за стол просто не поместились бы – изба-то, за исключением печи, была обычной крестьянской, к тому же часть её была занята под его мастерскую. Так что места в «красном углу», в котором стоял стол, было маловато.

– Ну да. – Бывший трубочист пожал плечами. После чего произнёс этаким наставительным тоном: – Здесь, на этом заводе, будет закладываться будущая промышленная мощь Российской империи. Здесь будут работать самые образованные и передовые инженеры, механики, мастера и рабочие. И это означает, что у них должно быть всё самое наилучшее – рабочая одежда, инструмент, бытовые условия и так далее…

– О как! – оживился Михаил. – Покажешь, что напридумывал?

– Конечно, – Даниил пожал плечами. – Но сначала доедим, лады? А то с утра во рту маковой крошки не было.

Прапорщик снова дёрнулся, а затем напряжённо всмотрелся в Даниила. После чего его глаза расширились, и он несколько удивлённо спросил:

– Скажите, а это не вы тот самый Даниил, который написал «Руслан и Людмилу»?

– М-м-м… вроде да. Во всяком случае, меня считают её автором.

– Боже мой! – взвился прапорщик. – Я так мечтал с вами познакомиться! Вам тоже эту сказку рассказала няня? Я сначала слышал её именно от неё. Не в стихотворной форме, конечно, и куда более короткую, но… Разрешите представиться – Александр Пушкин.

Бывший майор замер, не донеся ложку ко рту.

– Как?

Пушкин же вроде как должен был всё ещё учиться в лицее. Его ж в первый выпуск набрали, а тот должен был учиться шесть лет. С 1811-го, когда лицей как раз и учредили, и по 1817-й – Даниил помнил, он уточнял. И именно из-за Александра Сергеевича. Всё ж-таки он обокрал его на его первую поэму, которую тот начал писать, ещё будучи учащимся… А сейчас только начало шестнадцатого.

Стоящее перед ним будущее «солнце русской поэзии» смущённо потупилось.

– Понимаю, вы, возможно, не слышали…

– Ой, оставьте, Александр, – замахал руками бывший майор, лихорадочно размышляя над тем, как же это он так накосячил, что изменилась судьба великого русского поэта. Эдак он ещё вообще бросит писать стихи… – Садитесь. Желаете пообщаться? С удовольствием уделю вам время. Но после того как расскажу Михаилу Павловичу всё, что он пожелает знать. Извините – у него право первой ночи.

Михаил, с удовольствием наблюдавший за их общением, едва не подавился.

– Как? Право первой ночи? Ну ты всё тот же шутник, Данька… – И он расхохотался. После чего подмигнул прапорщику. – А я тебе говорил, что тебя сюрприз ждёт, Сашка? Вот тебе и сюрприз! – После чего повернулся к бывшему трубочисту: – Саша у нас тоже поэт, и он мне все уши прожужжал, прося познакомить его с автором «Мишуткиных сказок». Я не удивлюсь, если он только из-за этого в конные артиллеристы пошёл! Ну, чтобы с тобой познакомиться… – Данька исподтишка выдохнул. Значит, стихи он всё равно пишет.

– А у нас после ваших подвигов при Ватерлоо многие решили уйти из лицея и поступить на военную службу, – бесхитростно сообщил Саша Пушкин. – Мои друзья – Виля Кюхельбекер, Антон Дельвиг, Ваня Пущин… Саша Горчаков тоже хотел, но ему папенька категорически запретил.

– И что, все в армию? – удивился Данька. Как-то оно… непонятно. Типа Отечественная война и зарубежные походы русской армии не сподвигли, а участие горстки русских в битве при Ватерлоо – сподвигло. Что-то как-то странно выходит…

– А куда ж ещё? – удивился Саша. – Эта война для России, чай, не последняя. Будет возможность отличиться.

– Или голову сложить, – усмехнулся Данька.

– Или голову сложить, – согласно кивнул Пушкин. – Такова наша, офицерская доля.

После еды все перешли в мастерскую, и Даниил разложил свои эскизы.

– А это что?

– Роба… ну то есть, рабочая одежда.

– Это для чего это? – удивился подпоручик. – Зачем мужиков баловать?

– Здесь не просто мужики будут, а обученные и образованные. И обучение это мне в копеечку встанет, – пояснил Даниил. – Предприятие будет очень передовым и с самыми современными технологиями – лучшим в мире, так что на него рабочего просто так из деревни не возьмёшь… И вот чтобы такого рабочего или мастера попусту не потерять – всё это и придумано.

– Ну уж и самым лучшим? – не поверил подпоручик. – Вот в Англии…

– Был я в этой Англии, – усмехнулся бывший майор. – Как вы помните, мы из неё под Ватерлоо и приплыли… Так вот, мы её всю с его высочеством великим князем Николаем объездили – и в Лондоне на верфях и фабриках побывали, и в Бирмингеме, и в Глазго, и на Киллингвудских шахтах, и в Эдинбурге. Так вот я вам скажу: до того, что мы тут построим, англичанам далеко. Нет, по отдельности некоторые вещи у них ещё встречаются, а вот чтобы так, чтобы все вместе, – этого нет. И если и появится, то только после нас. Мы точно первые будем. – Он замолчал. И все так же замолчали, обдумывая его слова.

– А как это одежда – чтобы рабочего не потерять? – влез Саша Пушкин.

– А вот смотрите. Во-первых, она будет делаться из парусины со специальной пропиткой. Ну, чтобы плохо горела. Так, чтобы, если на неё искра или окалина попали, она бы не вспыхнула и не прожглась мгновенно до тела. Во-вторых – видите, какие у ней карманы?

– Какие?

– С клапаном. Это сделано специально, чтобы ветошь или пакля, будучи положены в карман, не торчали из него и не цеплялись за движущиеся части станков… И вот ещё смотрите – здесь рукава и нижняя часть брючин на ремешках. Чтобы плотно обхватывать запястья и лодыжку. Опять же, чтобы брючины и обшлага не затянуло в станок.

– А вот это что на брюках?

– Это? Подтяжки. Чтобы брюки не болтались.

– А как…

После обсуждения рабочей одежды перешли к ознакомлению с планом заводского посёлка.

– А это что?

– Это? Это Дом культуры.

– Как-как? Дом культуры?! И для чего же он?

– Ну, у нас же рабочие будут образованными и культурными. Так что здесь будут библиотека, комнаты для игры в шашки и шахматы, место для репетиций рабочего хора и оркестра, зал для танцев. Залы для занятий спортом. И рядом летняя площадка для танцев, а также летние площадки для спортивных игр – городки, лапта, свайка, чиж…

– Эк вы, батенька, размахнулись… – усмехнулся подпоручик. – Работные мужики в шашки-шахматы играть не будут. Незачем им это. Неинтересно. Им бы горькую пить да жену бить…

– Мои – будут, – не согласился Даниил. – Объявлю турнир с призовым фондом рублей в пятьдесят – так побегут учиться. А там и втянутся.

– Ну да – тогда, может, и сработает, – задумчиво кивнул подпоручик. – Но зачем это вам?

– Да всё для того же. Для сохранения ценного персонала. Сами подумайте, в каком виде работники на следующий день после пьянки с дракой на работу придут? Руки трясутся, глаз заплыл, ухо распухло и распоряжений не слышит… А детали у меня будут крупногабаритные. И часть сильно разогрета. До красного каления. Не дай бог упустят – так не один покалечится… А где новых брать? Опять учить – деньги тратить. Да и пока выучишь – работа страдать будет…

Уже при прощании выяснилось, что Михаил заехал к Даниилу по пути в Царское Село, куда императорское семейство отправилось почти в полном составе.

– Кстати, могу дать тебе малую надежду на то, что твоя опала если и не будет снята, то может чуть-чуть ослабиться, – сообщил Михаил уже с седла. – Ваш с Николаем англичанин вроде как закончил со своей увеселительной железной дорогой. И хочет на её открытие выпросить тебе разрешение на нём присутствовать. Потому как ты дал много ценных советов и сильно поспособствовал её улучшению. Так что брат склоняется к тому, чтобы это тебе дозволить. Хотя матушка по-прежнему против… Но ты готовься.

– Эх-ма! Эхм… эхм… эхм… Навались, православные! Эхм… Одерживай! Ещё чутка… Всё! Встала.

Даниил осторожно присел, выкарабкался из-под балки и с хрустом разогнулся.

– Устали, барин? – весело поинтересовался дюжий чернявый мужик – старший артели, которая работала на строительстве моста через Обводной канал.

– Есть немного, – улыбнулся в ответ бывший трубочист, а ныне цельный «товарищ управляющего строительством Гатчинской железной дороги». – Зато размялся…

Николай вернулся из своей поездки по стране в начале мая 1816 года. К тому моменту опала Даниила практически сошла на нет. То есть во дворец его никто не вернул – он так и продолжал жить в Сусарах, в посёлке при строящемся заводе, но после поездки на открытие «увеселительной железной дороги» негласный запрет на его посещение Петербурга был фактически снят. Нет, никто ему об этом не объявлял, просто через пару недель после сего торжественного мероприятия, бо́льшую часть которого он скромно простоял в стороне, в посёлок прискакал курьер с сообщением, что его в среду ждут на аудиенцию в Зимнем дворце вместе с «господином Тревитиком», где они с англичанином будут докладывать о проекте железной дороги. Вот так вот – с налёту… ничего ни обсудив, ни спланировав, ни подготовив обоснования. Так что бывшему трубочисту пришлось следующим утром подхватываться и лететь как угорелому в Петербург, захватив с собой все готовые чертежи и прикидки по маршруту.

Но этого оказалось недостаточно. По приезде Ричард обрадовал его тем, что государь-император, под настойчивым влиянием матери, решил не ограничиваться только лишь дорогой до Царского Села, повелев проложить маршрут не только до него и даже не до Павловска, а до самой Гатчины. И это создало определённые трудности. Насколько помнил бывший майор, в покинутом им будущем электрички на Гатчину ходили с Балтийского вокзала. А на Пушкин и Павловск – с Витебского… Но посидели ночку, прикинули маршрут, нарисовали на карте и выдали запрошенный результат. Хотя эта загогулина добавляла один лишний относительно крупный мост через Ижору и два десятка вёрст общей длины дороги, зато в этом случае дорога выходила даже длиннее, чем Стоктон – Дарлингтон, которая была первой публичной железной дорогой в истории. Ну, в старой… которая теперь уже, понятно, будет совсем другой. И дорога Стоктон – Дарлингтон уже точно не будет первой.

На следующий день Данька, отоспавшись, оставил Ричарда готовить доклад, а сам быстренько сгонял до Академии художеств, где отыскал парочку «пансионеров», которым показал свои выполненные в трёх проекциях чертежи вагонов I и II классов и попросил по-быстрому сделать несколько акварелей, изображающих веселящуюся публику, едущую в этих вагонах. Плюс изобразить вид поезда в целом на фоне живописного пейзажа. Поскольку изображения паровоза пока не было, договорились изобразить поезд таким образом, будто он находится в повороте и паровоза не видно за вагонами…

На «презентации» проекта императорской семье бывший трубочист по большей части помалкивал. Бо́льшую часть информации изложил Тревитик, как и ответил на большинство вопросов. Которых было немало. Практически все присутствующие, которых было под два десятка, потому что помимо императорской семьи тут присутствовали ещё и члены свиты, за прошедшие две недели уже успели как минимум раз прокатиться на «увеселительной железной дороге». Так что более-менее представляли, о чём идёт речь… Ему пришлось вмешаться, только когда Аракчеев, также присутствовавший в зале, поинтересовался, можно ли использовать «сие творение» для перевозки войск и есть ли какие-то прикидки по вместимости и грузоподъёмности.

– Вот в этот вагон, если оборудовать его нарами, влезает сорок человек, а если сделать примитивные стойла с кормушками – то восемь лошадей с запасом фуража. – Он указал на рисунок товарного вагона, после чего перелистнул лист. – А грузоподъёмности вот этой платформы хватит на 12-фунтовую пушку с передком. Ну или на две 6-фунтовые. Планируемый к производству паровоз должен быть способен за один раз утянуть до полутора десятков таких вагонов и платформ со средней скоростью в двадцать – двадцать пять вёрст в час. За половину суток при наличии нескольких паровозов до Гатчины возможно протянуть четыре подобных эшелона.

Аракчеев замер, наморщив лоб, а потом с удивлением произнёс:

– Так это что, можно будет при необходимости за день перебросить до Гатчины гвардейский полк с артиллерией? Ли-и-хо…

На эту реплику оживился император Александр, уставившийся на старательно вычерченную схему будущей дороги с куда большим интересом, чем ранее.

Потом началось обсуждение бюджета, и прикидки Тревитика с Даниилом сразу же показали всю свою несостоятельность. Потому что цена выкупа земель оказалась заметно больше, чем они посчитали. Так что всё повисло на волоске. Но тут Данька вытащил акварели… и под давлением присутствовавших в зале женщин решение о строительстве дороги было принято.

После чего началась работа над детальной проработкой проекта, вследствие чего он начал регулярно появляться в Петербурге у Тревитика, и никаких вопросов при этом к нему более не возникало. Впрочем, возможно, дело было ещё и в том, что все были заняты подготовкой свадьбы самой младшей из сестёр, Анны, с наследником короля Нидерландов, который прибыл в Петербург в январе 1816-го. Так что всему императорскому семейству со всеми присными было не до него. Ну кроме Мишки. Но и он также был задействован в свадебных торжествах.

В апреле Данька нашёл ещё одного химика в свою лабораторию. Ну как в лабораторию… Алексей Гаврилович Волков был адъюнктом по химии Петербургской академии наук. Правда, уже в отставке. И поэтом. Вот такие здесь были химики… Так что Даниилу о нём рассказал Саша Пушкин.

Поначалу Волков категорически отказался присоединяться и в чём-то участвовать – отговаривался возрастом, слабым здоровьем, но, когда посмотрел всё те же акварели и послушал воодушевляющую речь бывшего трубочиста, нехотя согласился приехать и посмотреть, какие у них там затруднения. Ненадолго. Один раз. А приехав, походил по посёлку, поприсутствовал на занятиях в железнодорожном училище, зашёл не только в химическую, но и в гальваническую мастерскую, после чего согласился-таки «посотрудничать». В лаборатории он появлялся не чаще раза в неделю, но при этом даваемые им советы и выдвигаемые идеи оказались весьма ценными. Так что уплачиваемые деньги он отрабатывал в полном объёме. Всё-таки Клаусу пока явно не хватало не только образования, но и опыта. Он был ещё в начале пути.

Так что к возвращению Николая, которого и Данька, и Михаил ждали с большим нетерпением, вопросы с химией, в пул которых входила и пропитка шпал, и смазочные материалы, и пропитка для брезента, были либо решены, либо находились в процессе решения.

В Сусарах Николай появился на третий день после приезда. То есть даже особенно не отдохнув после возвращения. Облапил Даниила, с порога заявил ему:

– Рельсы будут. Первую партию уже катают. Хотя брака пока много, но обещают наладить дело. Есть там один мастеровой – Ефим Черепанов, он пару лет назад на Нижне-Турьинском заводе листокатальные станы наладил. Так вот, он и рельсокатальный сделал. Под твой профиль. Уже к июню обещают сделать тысяч десять пудов рельс, а к концу навигации – не менее сорока.

Даниил задумался. Нарисованный им профиль был под узкоколейный рельс типа Р24, способный с хорошим запасом выдержать нагрузку 5 тонн на ось. В принципе, под такую нагрузку хватило бы и Р18, но он не знал уровень качества здешнего металла. Поэтому решил взять Р24. Пятьдесят тысяч пудов рельс – это… Чёрт! Не то что до Гатчины – даже до Царского Села не хватит! Там нужно не меньше шестидесяти пяти тысяч пудов. А до Гатчины вообще почти сто пятьдесят…

– А больше не получится сделать?

Николай задумался.

– М-м-м… ну я могу отписать, чтобы делали второй стан. Но даже если сейчас напишу, запустят они его в лучшем случае в августе.

– Пиши! А то мы эту дорогу четыре года строить будем…

– Нет, нам надо, чтобы к моей свадьбе она уже была готова. А свадьба через год!

– Значит – пиши! Если до конца речной навигации не поставят шестьдесят пять тысяч пудов рельсов – даже до Царского Села не дотянем… Ну да ладно, лучше расскажи – как съездил?

Николай вздохнул.

– Знаешь, я тебе не поверил, когда ты сказал, что с точки зрения промышленности у нас в стране пустыня. Ну как же – столько заводов… Пушки льём. Корабли строим. Мостов чугунных в Санкт-Петербурге уже ажно четыре штуки сделали. Флот содержим, который уже способен кругосветные экспедиции осуществлять. Демидовы и Строгановы свою продукцию за границу поставляют… Так вот – ты прав. По сравнению с Англией мы действительно пустыня. Нам строить, строить и строить! Всё – деревни, города, шахты, рудники, мосты, каналы, железные дороги…

С Николаем они тогда проговорили почти до утра. И очень плодотворно. Причём Даниил неожиданно для себя совершил одно удивительное открытие. А именно – дела с промышленностью в России оказались не настолько ужасными, как ему казалось. Несмотря на все рассказы Николая. Он-то по стране прокатился один раз – ну тогда, когда они с Николаем пропагандировали новую пулю по гарнизонам, – и во время того путешествия перед ними стояла совершенно другая задача, нежели знакомиться с уровнем промышленного развития… Так что представлял он этот уровень весьма приблизительно. И больше по вынесенным ещё из школы представлениям о вечном и всё углубляющемся отставании царской России от наиболее развитых стран. Так вот, похоже, пока это отставание ещё не слишком углубилось. Оно, несомненно, было. И на фоне англичан Россия выглядела весьма бледно. Но на фоне англичан сейчас не менее бледно смотрятся и французы с немцами. Потому что англичане уже реально стартанули, а вот остальные ещё пока раскачиваются… Но для Даниила подобное настроение Николая означало, что его собственные планы получат ещё бо́льшую поддержку со стороны великого князя. И это было хорошо. Потому что после того, как его удалили от Николая, он начал опасаться, что интерес к нему и его делам со стороны великого князя заметно охладеет. Как говорится: с глаз долой – из сердца вон! Но если Николай воспримет задачу промышленного развития России близко к сердцу, типа как собственную жизненную миссию – всё будет хорошо. Если, конечно, Даниил хорошо покажет себя на этом поприще. А он покажет.

Кроме того, удалось затронуть ещё один важный вопрос.

– Знаешь, строить новые заводы, конечно, нужно, – задумчиво произнёс бывший майор, закончив с обдумыванием рассказанного, – но главного вопроса они не решат.

– Ну да, помню – крестьянская крепость и народное образование… – начал Николай, но Данька его перебил:

– Кто всё произведённое будет покупать?

– В смысле? – удивился пока ещё даже не наследник российского престола. – Да ты знаешь, сколько иностранного я видел? Станки, инструмент, кареты, ткани, аксессуары… да если мы только это сумеем заменить выпущенной нашими заводами и мастерскими продукцией, то это…

– Да даже если мы научимся всё это производить – совсем не факт, что сумеем заменить. – Даниил вздохнул: – Ключевое слово тут – «иностранного»! Пётр, конечно, был Великий и очень много полезного сделал для страны, но одна очень вредная вещь после него осталась. Привычка преклоняться перед всем иностранным. Сам посмотри – до сих пор, несмотря на войну с Наполеоном, у нас всё дворянство на французском разговаривает в разы лучше, чем на русском. Вы вон тоже, когда меня к тебе с Михаилом слугой взяли, на русском почти не разговаривали… Так что иностранное – да, покупать будут. Потому что оно – иностранное. А вот наше… – Данька вздохнул. – Те, кто мог бы, – у них денег нет. Или особенных возможностей. Потому что даже если деньги и есть, светить ими опасно. А ну как помещик отберёт? А те, кто сейчас покупает иностранное, – так и будут его покупать. Именно потому, что иностранное… Так что просто построить заводы – мало. Надо ещё и создать в обществе моду на русское. И наша дорога тут очень в тему. Потому что мы впервые делаем что-то передовое, промышленное и грандиозное раньше, чем Европа. Но это только первый шаг. Немаловажный, но первый…

Следующий месяц прошёл как обычно – в суете и диком напряге. Данька занимался трассировкой и разбивкой маршрута железной дороги. Тревитик доверил ему это дело после того, как убедился, что Данька разбирается в нём как бы не лучше его самого. Ну так, а как оно иначе-то? Его же этому учили. В техникуме. Пусть и куда в меньшем объёме, чем было бы в институте… Но в нынешнем времени про железные дороги почти вообще ничего не знали. Не было ни отраслевых стандартов, ни особенного опыта их прокладки, ни уж тем более внятного опыта их эксплуатации. Во всём мире на подобных дорогах в настоящий момент работало дай бог десяток-другой паровозов крайне примитивной конструкции, остальные же «рельсовые пути» использовали исключительно гужевую тягу. А то и вообще вагонетки на них катали вручную… Так что даже те по всем меркам нормального образования весьма куцые знания, которые имелись у бывшего майора, на голову превосходили всё то, на что мог полагаться англичанин. Так что после того, как они вместе проложили первый участок – от места будущего вокзала и до Лиговского канала, Тревитик торжественно заявил, что оставляет дальнейшую прокладку на Даниила, сам же вплотную займётся строительством паровозов. И ускакал на завод. Несмотря на то что именно он числился «Главноуправляющим строительства Гатчинской железной дороги».

К настоящему моменту первая очередь дороги – от будущего вокзала и до Павловска – уже была размечена и на ней вовсю велись земляные работы. То есть делались насыпи и где нужно – выемки… Ну как вокзала – станции. Названия «вокзал» тут не приняли. Ещё и удивились – с какого это «станцию отправления по железной дороге» именовать так забавно? Тут что концерты устраивать собираются? Или балы? Потому что само слово «воксал» здесь уже было известно и означало некое публичное увеселительное заведение. Потому как это именование произошло от английского «Vauxhall» – названия общественного сада в одноимённом районе Лондона, в котором часто устраивались концерты, гулянья, карнавалы и всё такое прочее… После того как ему это рассказали, бывший майор припомнил, что вроде как в истории железных дорог это название пошло от «вокзала» в Павловске, в котором как раз такие увеселения и устраивались. Вроде как там выступал сам Иоганн Штраус со своим оркестром. Вот только Данька не помнил – отец или сын? Так вот – между этим павильоном для концертов была выстроена галерея, по которой можно было пройти от станции железной дороги. То есть павильон со станцией из-за этой галереи стали восприниматься единым целым. Ну вот оно и поехало… Так что, в отличие от множества других словечек, которые у него с удовольствием перехватывали и начинали использовать окружающие, с «вокзалом» так не случилось. «Станция» же в русском языке использовалась минимум с петровских времён… Так что пока все остановочные пункты будущей дороги, которых планировалось аж четыре штуки – Сусары, где был запланирован большой разъезд и дополнительная ветка до завода, Царское Село, Павловск и Гатчина, – именовались именно станциями. Кроме Сусар разъезды должны были быть устроены ещё и на конечных станциях – в Петербурге и Гатчине. Там же планировалось устройство и разворотных кругов для паровозов. Вагоны разворачивать не планировалось.

Кроме разметки трассы на Даньку легла разработка стрелочного хозяйства, а также системы безопасности и управления движением. Просто Тревитику это даже в голову не пришло. Ну не сталкивался он ещё ни с чем подобным! Все железные дороги (или скорее уж рельсовые пути), с которыми он имел дело ранее, представляли из себя всего лишь одну нитку рельсов, по которой туда-сюда ходили вереницы сцепленных вагончиков и вагонеток. И по большей части на гужевой тяге. Это он начал переводить их на паровую, причём по собственной инициативе. А то до сих пор бы таскали конями… Кроме того, уже после начала работ выяснилось, что помимо паровозов очень нелишним было бы сделать рельсовый экскаватор и паровой кран. Плюс точно не помешала бы пристань для разгрузки пребывающих с Урала рельсов. Но хотя бы её удалось скинуть на профессионалов из корпуса инженеров путей сообщения, под которыми здесь по большей части пока понимали водные… Уж что-что, а строить пристани на Руси умели.

Плюс он взял на себя изготовление шпал. Всё – и заготовку древесины, и распиловку, и пропитку… Как выяснилось, о применении каменноугольной смолы для предохранения шпал для рельсовых путей от гниения Тревитику было известно. Её кое-где применяли. Но широкого распространения эта технология не получила. В первую очередь потому, что применяли её весьма примитивно – просто-напросто обмазывая шпалу со всех сторон простенькой кистью. При такой обработке образовавшаяся на поверхности тоненькая защитная плёнка повреждалась уже на этапе монтажа пути, со всеми вытекающими последствиями. Так что при подобной технологии шпала сгнивала лишь немного медленнее, чем будучи вообще ничем не обработанной. Вследствие чего там, где требовалась долгая работа или условия были сложными, просто использовали более качественную древесину – дуб, бук, граб. Ага – для шпал! Даниил, когда услышал об этом – чуть не подавился… А там, где это было некритично, тупо регулярно меняли шпальную обрешётку, не заморачиваясь никакой пропиткой. Данька же сразу оборудовал нормальный в его представлении участок пропитки. С постом подготовки и автоклавами. Конечно, технология вакуумирования пока была за пределами его возможностей, но обеспечить давление в автоклавах хотя бы в пять атмосфер уже было вполне возможно. А это позволяло пропитать заготовку консервационным раствором (у бывшего майора пока язык не поворачивался назвать его креозотом) на глубину где-то 2–3 миллиметра. Увы, не пять, как оно требовалось по ГОСТу, но и это было неплохо. При такой глубине пропитки случайная царапина уже не станет причиной преждевременного выхода шпалы из строя.

Вследствие всего этого вся его жизнь этим летом состояла из сплошного метания между трассой будущей железной дороги, Сусарами, Питером и даже Кронштадтом. Потому что пригляд за тем, как идут дела у Тревитика, был делом не менее важным, чем всё остальное. Нет, никаких новых идей он ему более не подкидывал – того, что уже рассказал, хватало, но пускать на самотёк процесс их воплощения было нельзя. Уж больно увлекающейся натурой был англичанин. Вполне мог сотворить что-то непотребное… например, в состоянии увлечённости забубенив рабочее давление котла на одну-две атмосферы выше, чем способны выдержать нынешние заклёпки.

Так что, заскочив по пути на стройку в Сусары, Данька отправился в сторону будущей «отправной станции Гатчинской железной дороги», в которой размещался, так сказать, штаб строительства. Но по пути застрял у строящегося моста через обводной канал. Здесь как раз устанавливали временные опоры под пролёт, причём «рабсилы» для этого явно не хватало. Ну он и помог…

Тревитика в штабе не оказалось. Как выяснилось, последние два дня он здесь не появлялся – похоже безвылазно торчал на заводе. Всё над паровозом новой конструкции работает, похоже… Дабы потрафить заказчику, он решил назвать его «Tsar». Судя по чертежам, которые видел Даниил, машина действительно должна была обогнать своё время. Насколько бывший майор помнил рассказы Усмана, первым паровозом с трубчатым котлом была стефенсоновская «Ракета», которую тот построил аж в 1829 году, а «Tsar» был оборудован именно им. Плюс он был двухцилиндровым, с горизонтальным расположением цилиндров в передней части конструкции и имел формулу 0–3–0 с двумя ведущими осями. То есть нагрузка на ось у него составляла меньше четырёх тонн… Зато на только что законченную пристань как раз сейчас выгружали очередную партию рельс, пришедших с Урала. Так что Даниил, услышав эту новость, тут же подорвался и рванул к пристани.

Рельсы были вполне неплохие. Во всяком случае, первые партии были намного хуже. Такие, что в будущем такие рельсы ни один ОТК не пропустил бы – геометрия плавает, концы неровные, отверстия в оконечностях для крепления соединительных накладок даже на взгляд неодинаковые… Так что пришлось их доделывать уже на месте. Но справились. Скорости и нагрузки на этой дороге будут небольшие – так что выдержат. Всё равно других нет. Англичане пока ещё исключительно чугунные рельсы льют. А те ещё хуже… Так, а где балласт? Пара куч со щебнем – это курам на смех. Хм… значит, будет возможность потренировать бригаду укладчиков. Тем более что в качестве неё планируется использовать учеников железнодорожного училища. Вот такая у них планируется практика. Не только лишь их, конечно, рельс – штука тяжёлая. Даже этот, облегчённый, длиной двадцать футов, то есть почти на четверть короче, чем по ГОСТу, весит почти полторы сотни килограмм. Минимум вшестером ворочать надо. И не с мальчишескими силами…

Он уже собирался ехать дальше, в порт, а затем в Кронштадт, как вдруг со стороны Семёновского моста послышался дробный грохот подков, а затем на мосту показалась мчащаяся галопом кавалькада всадников. И спустя две минуты Даньку уже обнимал буквально слетевший с коня Николай.

– Так и знал, что тебя здесь застану. Тоже не удержался, когда услышал, что очередная партия рельсов пришла?

– Кто б мне ещё об этом сказал, – усмехнулся Даниил. – Случайно получилось. Я смотрел, как идут дела на мосту через Обводной канал – это ж самое сложное сооружение на участке до Царского Села. Мост через Кузьминку намного у́же. Ну и по пути решил доехать глянуть на станцию. И только тут узнал про рельсы.

– Ну и как тебе? – поинтересовался Николай. – Я, кстати, написал насчёт второго рельсокатального станка…

– Рельсы-то? Пойдёт. Но косяков ещё много.

– А что не так-то? – нахмурился Николай.

– Ну вот смотри. – Даниил подвёл его поближе. – Вот здесь, видишь, геометрия головки снова поплыла. Если такой рельс установить на повороте – есть опасность схода. А вот тут концы неровные. При прохождении колёс будет дрязг. Вот здесь дырки для крепления накладок пробиты на разном расстоянии друг от друга и от конца рельса… Я планировал, что дырки в накладках мы будем пробивать прямо на заводе, а тут получается, что как минимум часть придётся бить по месту. То есть выделять мастера, ставить кузню, обеспечивать её инструментами и углём. Конечно, расход небольшой, но незапланированный. А дорога и так в копеечку выходит. Его превосходительство господин Гурьев [34] и так в нашу сторону желчью исходит, а если мы ещё и за смету сильно вылезем… А делов-то всего – сделать шаблон и бить дырки по нему, а не на глазок, как здесь сделали. – Он вздохнул. – И ведь писал я уже обо всём!

Николай стиснул зубы и пошёл пятнами.

– Ну, теперь я им отпишу-у-у…

– Ладно-ладно – не кипятись. Это всегда так бывает, когда что-то новое делать начинают. В процессе поправим… Ты только рельсы посмотреть приехал?

– Не только. Думал вдоль дороги проехаться, глянуть как там что. Ну и к тебе в Сусары завернуть.

– Я в Сусарах дай бог пару дней в неделю появляюсь, а всё остальное время тоже в разъездах. Сейчас вот в Кронштадт собираюсь. Посмотреть, как там у Тревитика дела…

– Тогда и я с тобой! – тут же вскинулся Николай. – На паровом катере поедем. Пакетбот дюже долго идёт…

– Кстати, ты знаешь, что на тебя жалобу написали? – поинтересовался Николай, когда они доехали до причала у Зимнего и перебрались на паровой катер.

– Кто?

– Да чинуши какие-то флотские. Мол, ты на свои шпалы корабельные рощи флотского резерва сводишь.

– Я?! – изумился Даниил. – Да у меня половина шпал из ели. Когда пилят – такая вонь стоит… А те, что из сосны, – из дальних от воды боров. Их к реке или каналу хрен доставишь! Какой это флотский резерв?

– Ну так ты сам говорил – прогресс неостановим. – Николай рассмеялся. – Вот и эти смекнули, что железная дорога рядом проходить будет, – и часть лесов перевели во флотский резерв. Всё честь по чести: появилась возможность транспортировки – появилась возможность забрать эти леса и боры в резерв…

– Ну, во-первых, эта возможность ещё не появилась, – сумрачно пробурчал Даниил, – и с такими чинушами и не появится. Как они представляют себе постройку дороги без шпал? Так что тут мимо… А во-вторых…

– Да не парься, – усмехнулся Николай, слегка подначив Даньку его же словечком. Это вам не «вокзал», оно тут же в оборот пошло… После чего продолжил в том же духе: – Я всё разрулил!

У Ричарда всё было в ажуре. Паровоз уже обретал очертания. И они были весьма необычными. Во-первых – у него была будка. Да-да, нынешние паровозы не были оборудованы никакой крышей над головой для механика и кочегара. Более того, во многих из них вообще не имелось места для экипажа. Тыльная часть паровозов обрывалась топкой. И всё. Даже какой-то небольшой площадки при ней не было. Кочегар и механик размещались на небольшой прицепной площадке с запасом дров – этаком прототендере, с которого они и управляли паровозом. Запаса воды не предусматривалось вовсе. Что заправили в паровоз – с тем и ехали. Причём некоторые элементы управления размещались сбоку или спереди паровоза, так что, чтобы их применить, механику требовалось соскочить с тендера и, забежав сбоку или перед паровозом, дёрнуть рычаг и открыть клапан… Во-вторых, он имел «метельник» – то есть отвал впереди. Даниил объяснил его необходимость англичанину тем, что в России частые и обильные снегопады. В Англии в начале XIX века зимы тоже были гораздо холоднее и снежнее, нежели в будущем, но настолько снежными они всё-таки не были, в чём Тревитик уже успел убедиться на своём собственном опыте. Так что это усовершенствование он принял спокойно. А вот конусообразную трубу с искроуловителем он не принял. Сказал, что это излишне и бесполезно усложняет и удорожает конструкцию.

Завидев Николая и Даниила, англичанин, над чем-то увлечённо трудившийся у горна, скинул фартук и рукавицы и быстро подскочил к ним.

– Рад вас видеть, ваше высочество. Пришли полюбоваться на моего «Tsar»?

– Ну так это самое впечатляющее зрелище во всём Санкт-Петербурге. – Николай поощряюще улыбнулся. А Данилка довольно кивнул. Молодец, князь, – моя школа. На хер великосветский снобизм – доброе слово и кошке приятно, а уж людям… Тревитик же аж покраснел от удовольствия. И, похоже, тут же решил, так сказать, «поделиться поощрением». Потому что повернулся к Данилке и произнёс:

– Даниил, вы были абсолютно правы, когда настаивали на ширине колеи в 4 фута и 8½ дюйма. В более узкий габарит два цилиндра не вмещаются… Да, и эта ваша рабочая одежда – очень удобна. Действительно, ничего не цепляет, и окалина не прожигает. Могу я попросить вас доставить на завод двадцать комплектов?

– Без проблем.

– Большое спасибо. – Англичанин величественно кивнул, после чего вновь повернулся к Николаю. – Ваше высочество, хочу показать вам…

Вечером, когда они уже плыли на катере обратно в Петербург, Николай внезапно спросил:

– А какой мощности у вас планируется машина?

– Лошадей шестьдесят-семьдесят, – отозвался бывший майор. – А может, и чуть больше. А что?

– Да тут есть один шотландец, который пароход строит. У него свой завод на Матисовом острове… Обещает по осени уже запустить. Так вот, его паровая машина будет всего где-то в шесть или семь лошадиных сил.

– О как! – удивился Даниил. Он и не знал, что в эти времена в России кто-то строил пароходы. Пусть даже и иностранцы. Тот же паровой катер, на котором они добрались до Кронштадта, был английской постройки.

– Он и в строительство железной дороги сильно влезть хотел, как про неё услышал. У него действительно хорошо оборудованный завод, и он пытался получить подряд на конструкции для мостов через Обводной канал и Ижору. Но уж больно цену заломил. Вот они с Тревитиком и не договорились. Но я сейчас подумал – может, всё-таки получится вам наладить с ним сотрудничество? Ему для его пароходов точно более мощные машины не помешают.

– Если Ричард с ним посрался – точно не договоримся. Он жутко самолюбивый. Ну ты и сам знаешь… Но пароходы мы сможем и сами строить. Попозже. Когда с паровозами справимся. Так что ты проследи, чтобы ему монополию не отдали, лады?

– Хорошо…

Остаток лета прошёл всё в тех же трудах и заботах. До конца навигации с Урала доставили только пятьдесят пять тысяч пудов рельс, причём их качество к сентябрю существенно возросло. Но пути удалось проложить только до Лиговского канала, мост на котором был ещё не закончен. В отличие от того, что на Обводном. Подвела не до конца продуманная логистика. Рельсы-то и балластную засыпку до места монтажа доставляли от пристани рядом с будущей конечной станцией на первой изготовленной на заводе платформе, в которую впрягли пару лошадей… а вот транспортировка шпал создала проблему. Как их доставлять от склада в Сусарах к месту укладки, Данька не продумал. Нет, после того как пути дойдут до Сусар, всё было понятно. На тех же платформах. Но пока никаких рельс от участка пропитки при заводе и до места монтажа верхнего строения пути не имелось. Так что приходилось возить их телегами по насыпи. У той-то все подъёмы и спуски были сглажены, так что пяток шпал крестьянская лошадка по такой «дороге» вполне тянула…

Ну а в начале ноября в дверь к Даньке постучались очень необычные гости.

Когда Прошка отворил дверь, в комнату, пригнувшись, вошёл дюжий мужик на вид не менее пятидесяти лет от роду и мальчишка лет двенадцати-тринадцати.

– Здравствуйте, ваша милость. – Мужик поклонился, смущённо мня в руках картуз. – Мы это… приехали узнать, нужно ли чего ещё поправить… ну с рельсами. Али ещё с чем.

– Вы – это кто? – не понял Даниил.

– Так Черепановы мы. С Урала…

– Ах, принцесса удивительно красива! – растроганно произнёс Тревитик и, не удержавшись, вытер уголок глаза кружевным платком. Даниил молча кивнул. Вокруг ревела восторженная толпа. Ну как вокруг… в основном за ограждением. Те, кто столпился на перроне, вели себя заметно более сдержанно. Хотя глаза большинства присутствующих тоже горели, а веера взволнованных дам казались крыльями огромной стаи птиц, которая готовилась разом взлететь в небесную синеву… Паровоз, блестя ярко начищенными медными деталями, медленно подтянул «свадебный состав» к перрону и замер, выпустив клубы белого пара. Оркестр грянул… бывший майор удивлённо выкатил глаза – убей бог, это был «Марш Преображенского полка»! Он не раз маршировал под него на строевых смотрах. Да уж – не знал, что он уже написан. Но выбор для свадьбы как-то… Короткая дверца головного вагона с кузовом «ландо», изготовленного специально для этой церемонии и богато украшенного букетами цветов, лентами, бантами и всем таким прочим, распахнулась, после чего подошедший быстрым шагом Николай, стоявший во главе встречающих, подал руку невесте, помогая ей сойти на перрон. Раскрасневшаяся невеста вцепилась в руку жениха и обдала его жарким взглядом сияющих глаз. Только он! Только этот русский богатырь и князь-инженер мог придумать подобное! Теперь о её свадьбе будут говорить минимум полгода! Да что там говорить – вся европейская пресса будет обсуждать и смаковать подробности столь неожиданной церемонии. Шутка ли – невеста с родителями, а также самые именитые гости прибыли в Санкт-Петербург на специальном «свадебном поезде», которому это название подходило как никогда ранее. Да и состав гостей оказался весьма представительным. Кроме короля Пруссии, прибывшего, дабы лично сопроводить свою старшую из дочерей к алтарю, на церемонию изволили прибыть короли Баварии и Саксонии, брат Людовика XVIII и, как его называли во Франции, «настоящий король» граф д’Артуа, фактический правитель Австрии и главный «переустроитель» Европы после Наполеоновских войн, а так же любовник вдовы Багратиона, князь Меттерних и личный представитель короля Британии герцог Веллингтон. Прибытие последнего было связано с некоторыми неприятностями. Нет, не у Даниила. Для него, скорее, все окончилось как раз приятностями… Просто до англичан каким-то боком дошли слухи, что английского дворянина (ну его же в дворянство возвёл лично Веллингтон) русского происхождения подвергли порке на конюшне. После чего они через посла весьма раздражённо поинтересовались у русских, насколько эти слухи являются правдой…

«Приятности» же Даньки заключались в том, что по итогам всех состоявшихся разбирательств ему пожаловали поместье в полторы тысячи десятин с тремя деревеньками, в которых обитало две сотни душ крепостных. Причём пожалованные земли вплотную примыкали и к строящейся железной дороге, и к так же всё ещё строящемуся вагоностроительному заводу. Так что ежели он запланирует дальнейшее расширение завода, вопрос с землёй для этого был практически решён.

Но пока даже уже имеющаяся территория была освоена не полностью… Он было собрался сразу, с налёта, дать крестьянам вольную, но, поговорив с управляющим, решил покамест ничего не трогать. Опять же исходя из мудрости будущего: «Работает – не трогай». Тем более что заниматься этим вопросом серьёзно – вдумчиво, не торопясь – у него в ближайшие пару лет точно не получится. А по-другому заниматься этим не стоит. Ибо вполне может быть, что ставшие свободными люди… просто вымрут от голода. Ну вот такая ситуация сложилась в «дарованных» ему трёх деревеньках. Так что он решил ничего не менять, пока не закончится строительство дороги и у него не станет побольше времени… Единственное – на прошлый 1816 год он освободил всех от оброка. Уж больно год был плохой – холодный, промозглый, то есть с урожаем было совсем швах. Впрочем, для стройки это оказалось даже хорошо. Крестьяне из окрестных деревень валом повалили наниматься в работники, причём готовы были делать это буквально за гроши. Так что удалось даже немного сэкономить… Нет, не так – немножко снизить перерасход средств. Об экономии тут и речи не шло.

Как бы там ни было, поскольку у него появилась своя земля, – у Даньки тут же появился зудёж в руках насчёт собственного дома, который он собирался обустроить по последнему слову науки и техники… Причём не нынешней, а той, из будущего. Всё ж таки свой собственный дом в посёлке он во многом обустраивал своими руками. А то, что не своими, – потом своими руками поддерживал в исправном состоянии и регулярно ремонтировал. Но пока времени на это не было. Совсем. Несмотря на то что дорогу к Царскому Селу они дотянули ещё к маю месяцу, а до Павловска – вот только что (слава богу, второй рельсокатальный стан на Урале сумели запустить ещё в июле), до Гатчины им было ещё пахать и пахать. К концу будущего года дай бог до моста через Ижору дотянут. Так что полностью дорога будет готова только через пару лет. А уж сколько будут достраивать всю сопутствующую инфраструктуру… Хотя участок до Царского Села был уже практически закончен в полном объёме. То есть здесь всё было уже построено. Ну почти… Вокзал в Петербурге, который здесь пока именовался «отправной станцией», станция в Сусарах, в самом Царском Селе, разъезды, ветка до строящегося вагоностроительного завода, будки путевых обходчиков, морг… всё было уже закончено постройкой. Лишь на паре объектов ещё шла финишная отделка второстепенных помещений. Причём Данька предложил Николаю оформить всё это в «русском стиле». А когда тот, не поняв, попросил уточнить – нарисовал ему московский Исторический музей. Ну как помнил… То есть начертил. Несмотря на все уроки рисования, именно рисовал он не очень. А вот чертёж в трёх проекциях смог забацать весьма близко к оригиналу. Ну ему так показалось… Николай подумал-подумал, да и согласился. А что, по нынешним временам вполне себе – ново, свежо, молодёжно!

И вообще, прошедшие полтора года были весьма плодотворными. Железнодорожное училище обзавелось весьма именитым преподавателем. И это были не Черепановы… которые, как выяснилось, были не братьями, а отцом и сыном. Так что «паровоз братьев Черепановых», соответственно, оказался построен совсем не братьями. Ну если они и были теми самыми строителями первого русского паровоза… Впрочем, шансов на то, что в это время где-то на Урале имеются какие-нибудь другие Черепановы, обладающие нужным для постройки паровоза уровнем знаний и компетенций, а также схожими возможностями по доступу к требуемым для этого дела ресурсам, был исчезающе мал.

Новым преподавателем стала другая легенда – Кулибин, прослышавший о таком чуде, как железная дорога, в своей нижегородской глубинке и не поленившийся написать Даньке личное письмо. Дедушка он был уже довольно старенький, но, судя по письму, весьма живенький. Так что бывший майор тут же пригласил его в Сусары, пообещав всё рассказать и показать, а взамен попросив принять должность преподавателя, пообещав не сильно обременять его обязанностями. Ему показалось полезным заиметь подобного преподавателя в истории первого не только в России, но и в мире железнодорожного училища. Для пущего авторитета. Недаром же на Руси всех рукастых мужиков издавна именовали Кулибиными. Дедушка действительно оказался весьма шустрым и небесполезным. Потому как по прибытии мгновенно впрягся в процесс обучения без какой-либо скидки на возраст и сопутствующие ему болезни, мгновенно став любимцем всех учеников. И, кроме того, за прошедшее время сумел наладить работу училищных мастерских на куда более высоком уровне, а также, пользуясь своими старыми связями, изрядно их расширить и пополнить оборудованием.

Черепановы же, которых в Питер отправил управляющий заводами Демидовых, сильно струхнувший после получения письма от Николая, дабы они там, на месте, разобрались со всеми «косяками», пробыли в гостях у бывшего трубочиста более полугода, двинувшись обратно к себе на Урал только в мае нынешнего, 1817-го. Старший – Ефим, был весьма основательным мужчиной, а его руки оказались готовым измерительным инструментом. Пользуясь только ладонью и рукой в целом, он весьма точно определял длину, толщину и высоту практически любого элемента конструкции с погрешностью максимум в четверть «линии». То есть менее миллиметра… Разобравшись с претензиями к рельсам, они тут же принялись дотошно вникать во все другие детали железнодорожного строительства. Так, паровоз «Tsar» они с сыном облазили вдоль и поперёк. Более того – они поучаствовали в сборке второго и третьего экземпляров, заодно предложив несколько усовершенствований, парочку из которых Тревитик даже принял. Кроме того, они с сыном так же поработали на прокладке рельсового пути, после чего заявились к Даниилу и буквально вывернули его наизнанку своими вопросами. Потом пришла очередь мостов. Причём в строительстве тех, что тянули через Кузьминку и через Ижору, они так же умудрились поучаствовать лично. Ну а затем досконально разобрались с вагонами. Но на этом дело не ограничилось – они всё так же степенно и по-уральски основательно совали свои носы всюду, куда могли дотянуться. Так, они детально разобрались с Даниловой печью – ну так-то не его, а Подгородникова, но в этом времени её первым построил именно он… с окном со второй рамой, рамочным ульем, который оказался единственной «инновацией», которую бывший майор внедрил на «своих» землях, изрядно подивившись тому, что тот здесь пока не изобретён, и с тем слабым подобием «кульмана», который он сделал для себя, чтобы было легче работать с чертежами. А также изучили весь процесс валяния валенок. Кроме того, после того как они прокатились на «Елизавете», колёсном пароходе конструкции Берда, построенном им на базе тихвинской барки и пущенном в эксплуатацию в ноябре 1815 года до Кронштадта и обратно, они заявились на его завод и также облазали его весь. Отчего едва не случился скандал… Плюс у Даниила с ними были долгие беседы длинными зимними вечерами. Разговор вёл в основном Ефим, Мирон же залезал на печку и лежал там, блестя любопытными глазёнками и внимательно слушая, о чём говорит отец со столичным «барином». В том, что внимательно, Даниил имел не раз возможность убедиться.

Перед отъездом Ефим торжественно попрощался с бывший майором, поблагодарив «барина» за всё то внимание, которое он им уделил, и пригласил приезжать к ним на Урал, пообещав, что встретят его «по-царски». Данька отшутился стандартным в будущем:

– Спасибо, но лучше уж вы к нам…

– Тронулись. Тронулись! – загомонили вокруг, и Даниил вынырнул из воспоминаний. За то время, на которое он «залип», вспоминая прошедшие месяцы, вся толпа прошла через здание «отправной станции» и вышла наружу, где их ждали украшенные цветами и лентами кареты. И вот теперь свадебный кортеж двинулся в сторону Зимнего, в церкви которого и должно было произойти венчание.

Даньке в том «свадебном поезде» места не нашлось. Как, впрочем, и в том, что прибыл по рельсам. Хотя Николай пытался его туда впихнуть… но не сложилось. Больше потому, что Даниил сам придержал его за штаны. Ну совсем ведь не повод для конфронтации. Он на этом поезде уже накатался прям всласть. Не на свадебном, конечно, а на том, что послужил ему основой. Потому что до того, как сажать в него столь высокопоставленных пассажиров, надо было всё проверить, провести испытания, обучить персонал – от машиниста с кочегаром и кондукторов до путевых обходчиков и работников водонапорной башни… Так что в последний месяц перед свадьбой Даниил спал по четыре часа в сутки и мотался по всей дороге, инспектируя всё и вся и залезая буквально в каждую дыру. Не дай бог в чём-то опозоримся – скандалу будет…

Зато приглашение на торжественный обед у него было. Причём за него даже не пришлось никому сражаться. Потому что видеть Даниила на этом обеде подле себя захотел лично Веллингтон. Так что, скорее всего, и место за столом у бывшего дворцового трубочиста будет не совсем уж на задворках… Впрочем, он себя не переоценивал. Явно же «шкандаль» с поркой англичане использовали для того, чтобы выбить у Александра I какие-то преференции, а вовсе не из чувства справедливости или оскорбления собственного достоинства… впрочем, Веллингтон мог и лично оскорбиться. Насколько Даниил смог его понять за те пару с небольшим месяцев, которые они с Николаем обретались при его штабе перед Ватерлоо, сэр Артур Уэлсли в душе был романтиком. И вполне потакал себе… если это не противоречило его прагматическим задачам. Впрочем, романтизм был пока в моде. Ну а потакание себе со стороны высшей аристократии «в моде» было всегда… У бывшего майора даже зародилось впечатление, что свадьба Николая вышла столь представительной именно потому, что всем этим королям, герцогам и курфюрстам с графьями очень сильно захотелось немного «попотакать себе» и ознакомиться с новым «Чудом света» – первой в мире публичной пассажирской железной дорогой на паровой тяге. Такие интриги за места в остальных вагонах «свадебного поезда» разворачивались, такие страсти бушевали – именитые иностранные гости чуть ли не на дуэли друг друга вызывали по этому делу… А всё потому, что в Европе пока с железными дорогами всё было не очень хорошо. Из тех стран, которые по уровню своего промышленного и технологического развития, а также имеющимся финансам могли себе это позволить, дороги строились пока что лишь в Великобритании. Да и там почти исключительно как заводские и рудничные. Во Франции с деньгами было совсем плохо, хотя после возвращения из этой поездки графа д’Артуа, может, чего и наскребут. В Австрии… просто не видят в ней необходимости. Меттерних – жёсткий консерватор, так что он, скорее всего, воспринимает эту дорогу как дико дорогую и пафосную игрушку, не имеющую никакого реального смысла. Типа её построили специально под свадьбу, чтобы поразить гостей. Он уже нечто подобное ляпнул в узком кругу. Николай, которому об этом доложили, Даньке сам об этом рассказал… С Пруссией же и остальными германскими княжествами другая засада – лобби речных перевозчиков, которое костьми ложится, стараясь не допустить даже мысли о строительстве подобных дорог, видя в них своих конкурентов. Правильно, в общем, видит, но этим они отбрасывают назад развитие своей страны. Ну да кто такой Даниил, чтобы беспокоиться о Германии… Так что Россия реально стала первой и, если брать только континентальную Европу, единственной, в которой начали строиться общедоступные железные дороги. Вот только уж больно дорогой она получилась. И это было не очень хорошо. Потому что, когда они с Николаем посидели и, пока предварительно, подбили бабки, стало понятно, что никакой другой дороги в ближайшие лет десять в России не появится. На неё просто нет денег. И на чём тогда Даниилу зарабатывать? Нет, заказа на вагоны его строящемуся заводу хватит ещё на пару лет, а вот что потом? Вагоностроительный завод в стране, у которой имеется только одна железная дорога длиной в полсотни вёрст, никому не нужен. И с этим нужно было срочно что-то делать…

– А как там продвигается ваш проект парового крана? – поинтересовался Тревитик, когда они неторопливо двинулись в сторону Зимнего дворца. Торжественный обед должен был состояться именно там. Несмотря на то что вокруг «оконечной станции железнодорожного пути» сегодня собрались все извозчики Петербурга, добраться до него каким-то иным образом, нежели пешим порядком, было невозможно. Все пролётки уже расхватали. Ну так и людей-то здесь собралось тысяч под пятьдесят минимум! И у большей части собственных выездов не имелось.

Англичанин тоже был приглашён на торжественный обед – он ведь был как бы главным строителем «свадебного подарка» великому князю Николаю Павловичу. Хотя самой дорогой Ричард занимался по минимуму, приняв хоть какое-то участие в строительстве только первых двух вёрст пути, после чего скинул всё на Даньку, занявшись практически исключительно созданием паровозов. Но официально главой строительства и всего «предприятия» в целом был именно он.

– М-м-м… идёт потихоньку, но для моих целей он как бы получается излишне мощным. Ну если использовать котёл вашего паровоза. – Бывший майор, лучше всех в этом времени понимая все выгоды стандартизации, решил делать новые образцы промышленной техники на базе уже отработанного котла паровоза Тревитика. Ну в базе. Число и расположение цилиндров, а также размеры самого котла и объём топки в принципе можно было варьировать, но собирать всё планировалось из уже освоенных и, считай, стандартных элементов. И хотя выигрыш по цене получался не настолько большим, как при конвейерном производстве, потому как практически все детали – от заклёпки и болта и до жаровых труб здесь всё равно изготавливались вручную, но вот по качеству он должен был стать весьма значительным. Одно дело, когда каждая деталь это, считай, созданный вручную шедевр, а другое – когда эти детали делают люди, сосредоточенные на изготовлении именно их, причём массово, привычно, набив руку и основательно разобравшись с тем, где чаще всего случается брак.

– А что ещё вы планируете сконструировать на основе моего котла?

– Да я пока больше не думал. Тут бы дорогу хотя бы закончить…

– Это – да, – вздохнул Тревитик, и они некоторое время двигались молча.

Впрочем, о том, что он не думал о новых конструкциях, Данька соврал. Думал. Потому как, если с железными дорогами замаячила засада, надо было понять, на чём ещё можно зарабатывать. И в связи с этим у него уже появились некоторые мысли. Во-первых – землечерпалки. В настоящий момент главными торговыми и логистическими путями Российской империи являлись реки. Впрочем, не только Российской… Недаром речные перевозчики в Германии оказались способны блокировать строительство железных дорог – они также держали в своих руках бо́льшую часть перевозок Германии. Сходным образом дело обстояло и во Франции, и в Нидерландах, и во множестве других развитых стран. Развивая торговые пути, эти страны в первую очередь строили каналы, а не дороги… Причём с появлением железных дорог этот процесс не остановится. Достаточно вспомнить те же Панамский, Беломорско-Балтийский, Среднегерманский или Волго-Донской каналы – их ведь строили уже в XX веке, когда железные дороги находились на пике своего развития. А если припомнить нереализованные проекты, от поворота сибирских рек и до канала из Каспийского моря через весь Иран до Персидского залива, – так вообще дух захватывает! Далее – углубление фарватеров и портов. Старые русла ведь частенько заиливаются или заносятся песком. Так что по всем меркам землечерпалки – очень перспективный товар… Одна беда – бывший майор напрочь не знал, как построить эту самую землечерпалку. Ну не встречались они ему близко на жизненном пути. Причём даже те, которые он видел хотя бы издалека, были почти исключительно гидромеханическими, то есть землесосными. И их конструкция для него была ещё большим туманом, чем обычные черпаковые. Так что её конструкцию ещё предстояло разработать и испытать… Во-вторых – экскаватор. Когда-нибудь железные дороги ведь всё равно начнут строить, не так ли? И вот тогда экскаватор точно пригодится. В-третьих – паровой копёр. Когда строили мосты – бывший майор насмотрелся на то, как забивали сваи. Процесс можно было охарактеризовать двумя словами – мучительное извращение. В-четвёртых – машины для пароходов. Сами суда он строить не собирался – для этого специалисты в России имелись, а вот машины для них – почему бы и нет. С Бердом Ричард действительно напрочь разосрался, но неужели они не найдут ещё какого-нибудь партнёра? Тем более что паровая машина Берда по сравнению с тем, что построил Тревитик, была жутким, махровым примитивом с КПД в жалкие даже не проценты, а их доли. Так-то КПД паровоза не выходит за 10 %, чаще всего вообще не поднимаясь выше 6–8 %, но то, что сделал Берг… Впрочем, в прошлой истории он даже с такой чудовищной конструкцией вполне себе мог в Питере процветать. Потому что его примитивные машины имели главный выигрыш – они уже были в наличии. Но здесь вам не там. Здесь и сейчас в России уже имеются куда более продвинутые конструкции… Ну и, в-пятых, по очереди, но не по важности, – паровые машины для механического привода станков и насосов на заводах и фабриках. В настоящий момент все виды станков по обработке что дерева, что камня, что металла, а также насосы, воздуходувки и всё остальное подобное, могли похвастаться только двумя видами приводов: на основе физической силы – чаще всего человеческой, когда люди либо крутили ручку, либо нажимали на педаль ножного привода, но иногда для этого использовали животных – лошадей или быков… либо на основе водяного колеса. И наиболее продвинутые и крупные предприятия использовали именно последний. Вследствие чего у них было два ограничения. Во-первых, производства приходилось размещать рядом с источниками этой самой водяной силы, то есть возле рек и ручьёв, чаще всего ещё и строя на них запруды и плотины. И, во-вторых, зимой они работать не могли. Потому что вода в средней полосе России превращалась в лёд… Нет, совсем уж работа заводов и фабрик в зимнее время не останавливалась. На крупных предприятиях всегда есть чем заняться – заготовка угля, ремонт домен и плавильных печей, а также насосов, станков, изготовление запаса израсходованных за время интенсивной работы резцов и иного инструмента… но с выпуском основной продукции на предприятиях, использовавших водяной привод, в зимнее время были большие трудности. А, как вы знаете, зима для России – самое протяжённое время года. И вот тут паровая машина, способная работать вне зависимости от сезона, могла дать водяному приводу сто очков вперёд и всё равно выиграть.

У подъезда Зимнего дворца их остановил караул, потребовав предъявить приглашения. После чего до самого зала, в котором был накрыт торжественный обед, их более никто не проверял. Чем бывший майор даже умилился. Какое наивное время… В зал уже запускали, но виновников торжества – молодой четы с родственниками – пока ещё не было. Как и самых именитых гостей, в числе которых, несомненно, был и герцог Веллингтон. Так что распорядитель аж завис на минуту, глядя то на приглашение Даниила, то на стол, на котором ему полагалось место, то на самого бывшего трубочиста. Как-то у него не сходилось в голове вот это, в весьма скромном сюртуке с минимум украшений (а точнее, с их абсолютным отсутствием – даже мелкого перстенька не было) и стол, за которым должны были размещаться самые именитые гости. Несмотря на «богатую» фамилию… Так что в конце концов распорядитель даже подозвал кого-то из дворцовых слуг и, отойдя в сторону, начал у него что-то выспрашивать, тыкая пальцем в бывшего трубочиста. Но тот Даньку сразу узнал и что-то быстро прошептал тому на ухо. После чего все вопросы снялись… ну почти. Потому что Тревитик также был крайне удивлён выделенным Даниилу местом. Удивлён и явно расстроен. Данька успел поймать его завистливый взгляд…

Молодую чету, появившуюся в зале после венчания, встретили бурными аплодисментами. Взгляды новоиспечённого мужа, которые он бросал на свою юную супругу, были преисполнены нежности, ну а ответные взгляды юной супруги горели восторгом и любовью. Ну ещё бы, несмотря на все слухи о богатстве русских императоров, – такой свадьбы она не ожидала!

Герцог Веллингтон был, как обычно, монументален. Данька даже слегка оробел, когда тот подошёл к столу и, скупо кивнув, опустился на соседний стул. Да и поздоровался он с бывшим трубочистом поначалу весьма сухо. Так что Даниил уже начал прикидывать, как бы ему побыстрее сорваться с этого мероприятия… Но, когда они «уговорили» первый бокальчик вина… которое бывшему майору не слишком понравилось – он всю жизнь предпочитал либо водочку, либо наливочки на собственноручно выгнанном самогоне, – англичанин немного расслабился и вполне себе благосклонно перекинулся с Данькой несколькими фразами. А когда число бокалов превысило три, и вообще развернулся к нему, окидывая своего визави этаким отеческим взглядом.

– Daniel, – начал он на английском, – я рад, что у вас всё устроилось… Мне рассказали, что вы приняли значительное участие в строительстве этой удивительной железной дороги.

– М-м-м… не такое уж и значительное, – вежливо отозвался Данька, прикидывая, кто и что мог рассказать англичанину. И что можно и, главное, стоит рассказывать ему самому. – Я просто следовал указаниям господина инженера Тревитика.

– А вот он мне рассказывал, что постройка самой дороги – в основном ваша заслуга. Он же был по большей части занят строительством паровоза.

Бывший майор мгновенно напрягся. «Он мне рассказывал» означало, что Веллингтон лично беседовал с Тревитиком. Но тот ни словом об этом не обмолвился. Почему? И чем закончился разговор? Оценил ли Веллингтон открывающиеся перспективы и решил ли обратить своё высокое внимание на соплеменника-неудачника… который в «дикой» России внезапно показал себя талантливым инженером и блестящим организатором, благодаря которому эта варварская страна сумела обскакать «светоч прогресса» – Великобританию как минимум на одном направлении? И если оценил – что он ему предложил? И чем это грозит самому Даниилу? Ну и России…

– Это не совсем так, ваше сиятельство – первые несколько вёрст мы строили вместе. Господин инженер меня учил. И только после того, как дорога была построена до Лиговского канала и господин Тревитик убедился, что я осознал все допущенные мной ошибки и более не буду их допускать, он позволил мне работать самостоятельно… – Это было не совсем так, а вернее, совсем не так – ошибки и ляпы чаще допускал именно Тревитик, но зачем это было знать Веллингтону? Тем более что сам Тревитик ему точно об этом не рассказал. Слишком самолюбив. – Но и далее он регулярно меня контролировал и заставлять исправлять то, что я сделал неправильно.

Веллингтон задумчиво кивнул.

– А ещё он мне рассказал, что ты дал несколько весьма ценных советов по поводу конструкции паровоза.

Данька едва ли не со скрипом заставил себя хоть немного покраснеть. После чего продолжил крайне смущённым тоном:

– Я очень благодарен господину инженеру за столь высокую оценку моих весьма скромных усилий. Хотя я сам бы их настолько высоко не оценивал. Если уж по правде… то тот же Ефим Черепанов куда более ценные советы дал.

– Yefim Cherepanov? – чуть коверкая, удивлённо произнёс Веллингтон.

– Ну да – крепостной мастер с уральских заводов, на которых нам рельсы ката… лили, – с лёту поправился Даниил. О том, что рельсы на уральских заводах уже не лили из чугуна, как во всех остальных странах, а катали из пудлингового железа, здесь пока ещё не было широко известно. И Даниил желал, чтобы это оставалось так как можно дольше… Хотя, если Веллингтон пообещал Тревитику покровительство и решение вопроса с кредиторами в обмен на возращение в Англию, эта тайна останется тайной не слишком долго. Уж отличить чугун от железа англичанин был вполне способен, так что в этом случае речь могла идти только о технологии рельсопрокатки. Но и её сохранить в тайне сколь-нибудь надолго было проблематично – прокат и станки для его производства известны в Европе со времён Леонардо да Винчи.

– Крепостной? – слегка удивился английский герцог, после чего кивнул и о чём-то задумался. После чего до конца обеда Даньку уже не беспокоил. А бывший майор едва досидел до этого самого конца. Чёрт! Если над Тревитиком более не будет висеть «дамоклов меч» заключения в долговую тюрьму, что при покровительстве Веллингтона практически неизбежно, он вполне может в ближайшее время вернуться обратно… со всем тем пулом технических знаний и умений, которые приобрёл здесь. И мгновенно стать для Даниила самым главным конкурентом! К тому же у него уже есть опыт патентования паровоза – да он первый в мире, кто это сделал… и если он запатентует «Tsar», обойти некоторые технические решения, использованные в нём, при нынешнем уровне развития технологий будет о-о-очень проблематично. Особенно в России.

Так что Данька едва досидел до конца обеда… Слава богу, Артур Уэлсли лично ему никаких предложений так и не сделал – похоже, решил, что этот молодой бывший лакей великого князя на самом деле ничего особенного из себя не представляет и все слова Тревитика о нём были всего лишь данью уважения в сторону его прошлого хозяина – Николая. Так что едва присутствующие начали подниматься из-за стола и выдвигаться кто в залу для танцев, а кто в курительную комнату, бывший трубочист подорвался и побежал искать «счастливого новобрачного». Потому что без него сделать хоть что-то не представлялось возможным…

Новобрачного он нашёл. Но когда попытался ему рассказать о появившихся проблемах и своих опасениях, был мгновенно послан. Не до тебя сейчас… Более того, Николай был изумлён, что «в такой день» тот пристал к нему с какими-то «бредовыми задумками». После чего Даниила едва ли не за шиворот выволокли за, так сказать, «линию оцепления», состоящую из куда более родовитых аристократов, и чуть ли не дали пинка под зад. Мол, знай свой место, холоп… Так что Зимний он покидал в раздрае.

Но зато пока добирался до вокза… то есть «отправной станции», успел немного успокоиться. И решить, что ничего катастрофического пока не случилось. Здесь ведь не XX и уж тем более не XXI век с их мгновенной связью и скоростными передвижениями. Здесь даже до Москвы ехать дни и дни. А уж до остальных столиц… Так что день-два ничего не решат… наверное. А вот мысли насчёт того, что делать, дабы не влететь на непременные суды с англичанами как в России, так и по всей Европе, – немного оформились. Но даже с ними следовало сначала переспать, после чего ещё раз всё обдумать на свежую голову.

До Сусар он добрался на паровозе. Таковых на дороге имелось уже три. И ещё три строились. Причём два из них в настоящий момент находились здесь, на «отправной станции» в Питере. Ну на случай какой-то поломки на локомотиве, тянущем «свадебный поезд». Данька на сегодняшнем мероприятии подстраховывался как мог… Вот на «резервном» он и отправился.

Дома всё было в порядке. Народ, которому по случаю свадьбы Николая как главного «покровителя» всего дела, был предоставлен выходной, гулял, отмечая знаменательное событие. И только Карл, по своему обыкновению, торчал в химической лаборатории. Потому как её окна были освещены ярким светом керосиновых ламп… нет, не «летучих мышей», хотя их они также начали понемногу производить. Пока исключительно для собственных нужд. Но ставить обычные керосиновые лампы в лабораторию, в которой вовсю шли эксперименты с инициирующим составом для капсюлей и попытки получить красный фосфор для производства привычных спичек, Даньке показалось опасным. Так что он с помощью парочки особенно смышлёных пацанов из числа учащихся железнодорожного училища разобрал ту самую «безопасную рудничную лампу», которую подарил Николаю Стефенсон и, повозившись недели три, сделал на её основе нечто вроде «света шахтёра», которых во времена своей молодости в Ворошиловграде повидал достаточно. И даже ковырялся в сломанных. Которых в их шахтёрском крае немало валялось по сараям… В основном пришлось повозиться с горелкой, потому как лампа Стефенсона была масляной. Внешне же главное отличие было в том, что для лаборатории лампы были сделаны без подвеса. Ну а заводские цеха и мастерская по производству валенок стояли тёмными.

Следующий день прошёл более-менее спокойно, а вот ещё через день на станцию Сусары прибыл великий князь Михаил, который вызвал Даниила к себе.

– Ну, рассказывай, баламут, – добродушно начал он, привычно облапив бывшего слугу брата и наперсника по детским шалостям, едва тот вошёл в кабинет начальника станции, в котором великий князь и расположился, – чего у тебя произошло? Чем ты там брату попытался в день его свадьбы голову заморочить…

Данька вздохнул.

– Прошу прощения, ваше высочес…

– Так, с этим – прекращай. Мы с тобой тут один на один, – он покосился на притулившегося в уголочке Сашу Пушкина, – ну почти… но он – свой. Так что без величаний давай.

Ну Даниил и рассказал…

– И что по-твоему стоит делать? – несколько недоумённо спросил Михаил. Даже Николай, который лично посетил не одну верфь, завод или контору во время своих путешествий как по Великобритании, так и после возвращения – по России, не очень-то разбирался в перипетиях патентного законодательства, Михаил же был вообще далёк от всего этого. Так что ему беспокойство Даниила было совершенно непонятно.

– Ну смотри – новых железных дорог пока в стране строиться не будет, так?

– Ну-у-у… так. Скорее всего. – Он покосился на сидящего в углу Пушкина. – Хотя, насколько я знаю, Николай Никитич… ну Демидов договорился с Николаем, после того как всё закончится, обсудить насчёт дороги у себя на Урале. Уж не знаю, куда и откуда… но был вчера точно такой разговор. Из-за него, кстати, Николай и вспомнил, что ты к нему в день свадьбы из-за чего-то там прицепился. И попросил меня съездить к тебе и уточнить.

– Вот как? Это хорошо, – обрадовался бывший майор. – Но он же вроде как безвылазно живёт в Италии?

Михаил хохотнул.

– Ну на свадьбу даже короли и курфюрсты приехали, оставив свои государства на министров, а уж наши-то…

– Понятно… но всё равно нам нужны и другие рынки. И в первую очередь – заграничные. Ну, чтобы за то время, пока у нас снова не начнут строиться железные дороги, этот наш завод не умер. А лучше чтобы ещё и развился. Дабы, когда дороги опять начнут строиться, мы могли строить их куда быстрее. Потому как пятьдесят вёрст за три года – курам на смех… Но чтобы торговать нашей продукцией на заграничных рынках, нам нужно, чтобы всё, что мы здесь напридумывали и будем производить, никто не мог бы оспорить и через суд запретить нам это продавать. А то и ещё какой-нибудь штраф на нас наложить в пользу того, кто будет считаться изобретателем и обладателем патента.

– Но паровоз-то ведь действительно сам Тревитик придумал.

– Да ни разу не сам! – взвился Даниил. – Жаротрубный котёл – моя идея, насчёт будки – я тоже подсказал, форма рельса – опять я… да там половина всей конструкции моя! А если дорогу взять, так не меньше четырёх пятых… Да и не собирается никто его без ничего оставлять. Он тоже должен быть в патент вписан – с этим сомнений нет. И пусть даже его фамилия первой стоять будет… Так что, если действительно уедет в Англию, – пусть строит свои паровозы сколько захочет. Главное, чтобы никто нам самим палки в колёса вставлять не смог…

С Михаилом они проговорили почти полтора часа, и по итогу было решено, что уже завтра в Сусары прибудет специалист по привелеям, как здесь сейчас именовались патенты, под руководством которого Данька оформит несколько заявок, которыми этот специалист займётся в Петербурге. Кроме того, он сделает ещё несколько экземпляров подобных заявок на немецком, английском и французском языках, которые будут с фельдъегерями разосланы по русским посольствам при дворах самых значимых европейских домов, со строгим наказом запустить процесс регистрации патентных заявок уже в этих странах… Михаил пообещал лично взять процесс регистрации под контроль и постоянно теребить обоих братьев – и Николая, и даже императора – насчёт того, что это надо сделать как можно быстрее…

Короче, когда Даниил вышел на перрон, провожая Михаила, он чувствовал себя намного спокойнее. Конечно, никаких гарантий в том, что предпринятые усилия принесут плоды, не было. Но как бы там дальше дело ни повернулось, он успокаивал себя мыслью, что по этой проблеме он сделал всё, что мог.

– Карл, опять?!

Руководитель химической лаборатории «Павловского механического завода», как ныне называли «Павловские механические мастерские», смущённо покосился на Даниила и вздохнул. Данька же в ответ неодобрительно покачал головой. Ну что за привычка – пробовать на вкус любую химическую дрянь. Он тут, значит, изгаляется – вытяжки делает, лабораторные шкафы с фильтром, взрывобезопасными лампами лабораторию оснащает, – а его главный химик, ничтоже сумняшеся, всякую дрянь в рот тянет. Сдохнет же придурок! И дело не в том, что сейчас любой более-менее толковый химик – жуткий дефицит… уж одного-то нашли бы. Просто жалко дурака. Потому что Карл Клаус – не только толковый химик и прирождённый экспериментатор, но и очень неплохой человек. Даром что остзеец…

– Ладно, что там по спичкам?

– Вот. – Клаус вытащил из кармана рабочего комбинезона почти привычный коробок, отличающийся от тех, которые помнил бывший майор, только размерами – во-первых, в этом было не около полусотни спичек, а полная сотня, плюс каждая отдельная спичка была раза в два толще и, соответственно, длиннее привычной ему. Потому что лущильный станок мог производить шпон, который потом и распускался на спички, только такой толщины.

– Ты что, его лично в кармане, что ли, таскал? – изумился Даниил.

– Вы же сами, ваша милость, говорили, что до начала массового производства следует стараться сохранять состав и ключевые технологии в тайне. А лучше всего это делается в том случае, когда круг посвящённых максимально ограничен. Поэтому я решил этот этап испытаний провести лично. Тем более что особенной опасности для меня с новым составом головки не было, – спокойно ответил Клаус. Данька покачал головой…

Дело в том, что большой проблемой первых образцов «фосфорных спичек», с которыми они начали экспериментировать, была очень большая чувствительность головки к трению, отчего они загорались даже прямо в коробке, когда тёрлись головками друг о друга от тряски. Происходило это потому, что в этих самых первых образцах использовался белый фосфор. Просто потому, что никакого другого на тот момент не было. Так что Волкову с Клаусом пришлось изрядно помучиться, прежде чем они научились делать из обычного белого фосфора тот самый неведомый «красный», который требовал от них их работодатель. Эксперименты заняли полтора года, прежде чем при очередном из них – с нагреванием белого фосфора в атмосфере углекислого газа – удалось получить то, что требовалось. Ещё год потребовался для отработки технологий массового получения данного вещества, а также доведения до ума конструкции машины для нанесения химического состава на деревянную палочку… и ожидания, пока будет изобретён лущильный станок. Что и произошло в этом году. Причём, к удивлению бывшего майора, уверенного, что в текущем времени все технологические изобретения, не связанные с ним самим и его заводом, делаются где-то на Западе, случилось это в Российской империи… Нет, утверждать, что ничего подобного ранее где-то изобретено не было, он бы не взялся – может, что-то и было, – но все усилия торговых агентов по поиску любого образца рабочего лущильного станка, предпринятые ими как минимум в девяти странах – Великобритании, Франции, Австрии, Италии, Пруссии, Баварии, Вюртемберге, Швейцарии и Швеции, – никаких результатов не принесли. Нужного ему станка никто не выпускал… Поэтому, как только из Вольного экономического общества пришло письмо, в котором сообщалось, что в Ревеле широкой общественности был представлен образец станка, похожий на то, что он так долго искал, – Даниил подорвался и рванул в Ревель.

Переговоры с изобретателем станка – профессором Фишером, прошли весьма непросто. Фишер отчего-то решил, что Даниил собирается украсть или просто отжать его изобретение. Ну чтобы зарабатывать на нём многие тысячи рублей. Но бывшему майору после весьма серьёзных усилий удалось-таки убедить его в том, что ему на хрен не нужен такой геморрой. Так что они договорились о том, что Данька заберёт первый образец этого станка, сразу оплатив не только его, но и производство ещё трёх таковых. И если станки покажут себя нормально, заказ может быть расширен ещё на десять. Потому что со спичками он собирался повторить вариант, который у них получился с металлическими писчими перьями, с которыми удалось не только стать на какое-то время монополистом на рынке, за это время выжав с него максимум дохода, но и затем за счёт завоёванного на начальном этапе авторитета и максимально низкой себестоимости товара удержать за собой максимальный для одного производителя объём рынка. Так что, несмотря на то что металлические перья уже производились в шести странах Европы, продукция «Павловских механических мастерских»… то есть теперь уже «Павловских механических заводов», занимала не менее четвёртой части суммарного европейского рынка. А в России так и две трети… И со спичками он планировал провернуть то же самое. Но для этого требовались две вещи – максимальные объёмы и максимальная механизация производства. Именно поэтому он так и зациклился на идее непременно заполучить лущильный станок, а не ограничиться ручным лущением, как сейчас делали все.

Так вот, с того момента, когда они экспериментировали ещё с белым фосфором, у них сложился некий «регламент испытаний», включивший в себя непременное ношение коробка со спичками в кармане, на предмет того, не случится ли внезапное возгорание. С белым фосфором такое происходило сплошь и рядом… А вот с красным практически не случалось. Но всё равно – не лично же начальнику химической лаборатории это проверять?

– Карл, у тебя трое подчинённых – все отобраны, проверены и с ними заключены контракты с такими штрафами за излишнюю болтовню, что они не то что никогда не расплатятся, а вообще вынуждены будут почку продать, если чего разболтают… почему ты их не используешь? Тем более что они и так в курсе и всех составов, и всех технологий.

Клаус удивлённо посмотрел на бывшего майора.

– А-а-а… зачем им почку продавать? И кто её купит?

Данька досадливо сморщился. Блин, опять вырвалось… Вообще, после того как он покинул ближайшее окружение великих князей, он стал куда меньше следить за своим языком. А зря. С этими словечками из будущего спалиться проще простого.

– Да неважно – ты на вопрос ответь!

Клаус насупился и отвернулся. Для него всё было абсолютно понятно: эксперимент имел некую потенциальную опасность – значит, проводить его следует на себе. Бывший майор вздохнул. Ну вот что за люди…

– Ладно – проехали. Что там по промышленной установке по получению керосина?

– Доделываем, – спокойно ответил Клаус. Выражение «ладно – проехали» он уже знал. – Если никаких сбоев не произойдёт – в марте запустим.

Первая в России промышленная нефтеперегонная установка была построена в новом «заводском кластере», который Даниил разворачивал в устье реки Мга, в тридцати пяти верстах от Сусар. То есть ещё до невских порогов. Сначала там сделали небольшой порт, до которого пришлось построить тридцатипятивёрстную ветку железной дороги, на какую почти «в ноль» ушла вся прибыль от заводов и гатчинской железной дороги за полтора года. Потом там был построен первый в мире цилиндрический железный резервуар для хранения нефти, объёмом около семисот пудов – потому как поставки нефти пока были крайне нерегулярны. После чего там же начался монтаж разработанной в лаборатории ректификационной колонны «по патенту французских инженеров Адама, Берара и Перье». Увы, патент пришлось покупать. После того как удалось оформить патенты на паровоз и элементы железной дороги в большинстве европейских стран – столь явно пренебрегать европейским патентным правом было просто невыгодно… Из более-менее крупных патенты не получилось сделать только в Англии и Османской империи, а во всех остальных пусть со скрипом и треском, но всё получилось. Даже в Швейцарии, хотя Николай с Михаилом и ворчали, что это только лишние расходы. Мол, лучше бы на эти деньги ещё чего построил… Они вообще к заводским делам проявляли регулярный интерес. Не глубокий, нет… но посещали его регулярно и с удовольствием слушали подробные объяснения рабочих, мастеров и самого Даниила.

Вообще-то у него с великими князьями за последние годы сложились весьма странные отношения. С одной стороны, они практически не вмешивались в оперативное управление их столь разросшимся совместным «акционерным предприятием», неизменно одобряя все его решения… а чаще всего даже и не ведая о них и отмахиваясь, когда он пытался им про это рассказывать. То есть доверие к нему было вроде как весьма велико. А с другой – явно от него отдалились… Впрочем, по-другому, наверное, и быть не могло. Слишком большая разница в статусе. Это в детстве и отрочестве не слишком обращаешь внимание на статус того, с кем играешь и шалишь, а когда дети взрослеют, общественные нормы тут же вылезают на свет. Тут, скорее, стоило удивляться тому, сколь долго их «приятельствование» продлилось… Впрочем, не факт, что оно окончательно закончилось. Во всяком случае, что Николай, что Михаил при встрече продолжали общаться с Даниилом почти как раньше. Особенно наедине. Да и это самое «отдаление» вроде как имело под собой и иные, причём достаточно веские основания. В конце концов, тот же Михаил почти сразу после свадьбы брата уехал в своё «учебное путешествие», из которого вернулся только этим летом. А у Николая вообще ребёнок родился. Сын! Первенец… И на доверии это «отдаление» пока тоже никак не сказалось. Наоборот, именно благодаря ему Даниилу и удалось как построить новый порт в устье Мги, так и проложить до него ту самую ветку, а также развернуть строительство нефтеперерабатывающей установки… да много чего ещё сделать.

Впрочем, нельзя сказать, что доверие было только лишь следствием некой старой привычки. В конце концов, завод действительно показывал хорошие результаты – за прошедшие два с небольшим года было изготовлено восемь паровозов и порядка ста пятидесяти вагонов разного назначения.

К удивлению Даниила, Гатчинская железная дорога оказалась весьма популярной. Так что число пар поездов в сутки довольно быстро возросло с первоначальных двух сначала до четырёх, а сейчас уже и до семи. Причём три из них были исключительно товарными. Вследствие чего ежедневно в работе были задействованы не менее восьми паровозов. Ещё один стоял на дежурстве, а последние два в этот день проходили обслуживание. Увы, современные локомотивы требовали практически ежедневного обслуживания, чуть ли ни еженедельного мелкого и регулярного среднего ремонта… То есть дорога оказалась загружена практически до предела. Ну учитывая её однопутность и весьма невысокие скоростные показатели паровозов. Увы, обещанного Николаю «часа до Павловска» с учётом всех остановок достичь так и не удалось – но по местным меркам даже такая, ограниченная скорость была сродни телепортации… И это не только позволило уже через полгода работы выйти на безубыточность, но и к настоящему моменту вообще превратило дорогу в весьма прибыльное предприятие. Ну с учётом того, что сама дорога была «подарком» на свадьбу Николая, то есть строилась за государственный счёт… Впрочем, когда Данька всё посчитал, выяснилось, что даже если бы это было не так, дорога бы всё равно окупилась. Причём даже с нынешними ценами на билет – лет за восемь. А если их немного поднять – что сделать было вполне возможно, потому как билеты, как правило, распродавались в ноль и лишь в очень отдельные дни «всего лишь» на девяносто процентов, а это явственно показывало, что потенциал повышения цены есть, и немалый, – то и того меньше.

Кроме того, на заводе за это время было построено семь судовых паровых машин. В основном для завода Берга. После того как Тревитик покинул Петербург, бывшему майору удалось-таки наладить отношения с энергичным шотландцем, хотя это и потребовало определённых усилий. А уж каких усилий стоило доказать, что их машины лучше тех, которые производит сам Берг…

А вот с Ричардом они расстались плохо. Узнав о патентах, англичанин устроил настоящую истерику, заявляя, что его «ограбили». Мол, он лично и единолично построил паровоз, а ему в «сопатентники» впихнули непонятно кого, сделав всего лишь «одним из». Причём английский посланник в Санкт-Петербурге – сэр Уильям Шоу Кэткарт, 1-й граф Кэткарт – его в этом всецело поддерживал, дойдя с жалобами до самого императора. Чем Александр I был сильно недоволен. Так что в тот момент, несмотря на всю поддержку Николая и Михаила, всё буквально зависло на волоске. Император вполне мог решить, что хорошие отношения с британцами ему куда важнее какого-то там мутного заводика… Однако бывший майор решил идти до конца и в декабре 1817-го подготовил в Сусарах, вероятно, первую в Российской империи настоящую, по всем правилам и канонам «презентацию», собрав представительный «конклав» из инженеров и пригласив прессу и просто именитых гостей как из числа местных аристократов, купцов и промышленников, так и иностранцев.

Официально это должна была быть презентация новой продукции завода – созданных на базе парового котла паровоза судового парового двигателя, парового крана, парового копёра, парового привода для станков и землечерпалки. Тревитик, естественно, был тоже приглашён. И приехал. Причём с порога принялся максимально демонстрировать своё недовольство… Но его ждал сюрприз. Потому началась презентация с того, что в цех, в котором она проходила, вручную закатили паровоз с частично снятой обшивкой котла и с раскрашенными в разные цвета частями, после чего Даниил, пригласив англичанина подойти поближе, начал задавать ему вопросы насчёт того, кто придумал вот эту деталь, которая раскрашена в жёлтый цвет, а вот эту – синюю, а вот это приспособление? Тревитик краснел, бледнел, бурчал что-то непонятное, а бывший майор спокойным голосом рассказывал, что вот эти вот, раскрашенные жёлтым, – все без исключения его предложения, эти – мастера Кронштадтского завода Еремея Погудина, эти – мастера Нижне-Турьинского завода Ефима Черепанова… И что они все очень благодарны инженеру Тревитику за тот вклад, который внёс он сам, отчего его фамилия во всех патентах и стоит на первом месте, но посмотрите сами – здесь в разные цвета раскрашено более половины паровоза. А то, что не раскрашено, по большей части уже известно и использовалось в ранее построенных конструкциях, первой из которых, кстати, была конструкция французского инженера Николя Куньо, которую он создал ещё в 1769 году. В ней уже был использован и котёл, и топка, и цилиндр…

Короче, Тревитик выскочил из цеха как ошпаренный, даже не став смотреть на основную «презентацию», но зато на следующий день во всех газетах Петербурга вышли обширные репортажи, в которых, естественно, центральное место занимала не сама презентация, а её скандальное начало. И существенная часть из них была быстро перепечатана множеством европейских газет. После чего все «бурления» вокруг ситуации «с английским инженером, обманутым коварными русскими», быстро сошли на нет… А у «Павловских механических заводов» появились новые заказчики. Как отечественные, так и иностранные. Всё-таки кое-какая информация о новой продукции заводов в этих репортажах имелась. И среди прочитавших их нашлись люди, которые ею заинтересовались.

Землечерпалок пока удалось изготовить всего две, причём одна из них пока так и не была продана. Но только лишь потому, что активно использовалась самим Даниилом. Именно благодаря ей в устье Мги удалось построить тот самый порт с парой причалов… Товарами же, наиболее сильно заинтересовавшими заграничного потребителя, к удивлению Даниила, стали паровой кран и паровой копёр. Они расходились буквально как горячие пирожки… если такое можно было сказать о конструкции весом далеко за тонну. То есть за ними реально стояла очередь из иностранных покупателей.

А вот фабричный привод пока сделали только один. И исключительно для собственных нужд.

Сейчас кроме кранов и паровых копров завод был занят исполнением большого заказа для Демидовых.

Та встреча Демидова с Николаем, о которой ему рассказал Михаил на третий день поле свадьбы Николая, привела к тому, что у Даньки отобрали почти половину выпускников железнодорожного училища, отправленных на Урал в помощь отцу и сыну Черепановым, которые затеяли большое железнодорожное строительство. Нет, не публичной железной дороги по типу Гатчинской или там Уральской горно-заводской железной дороги, ставшей первой железной дорогой на Урале в истории бывшего майора… – здесь всё было куда приземлённее. Железнодорожные пути строили от рудников, шахт и мест лесозаготовок к заводам и фабрикам, что, впрочем, было не так и сложно. Рельсовые пути там по большей части существовали уже давно. Только деревянные. И на гужевой тяге… Впрочем, одно другому не мешало. Так что сейчас ветка от Нижнего Тагила протянулась уже до основанной около пятнадцати лет назад на полпути до Верхнесалдинского завода деревеньки Никольское. А к осени будущего года должны были дотянуть и до самой Верхней Салды. Но этим дело явно не ограничится. Черепанов-старший писал, что уже идёт трассировка пути для веток на Невьянск и Кушву, но когда начнётся само строительство – пока сказать трудно. Нет ни денег, ни людей… Как бы там ни было – Демидовы заказали двадцать паровозов и почти две сотни грузовых вагонов и открытых платформ. А вот пассажирских пока только десяток. Больше им было не нужно… Этого заказа заводу должно было хватить лет на пять. Ну, с учётом того, что заказы на паровые копры и краны также продолжают поступать бесперебойно. А вот дальше надо будет думать, чем занимать людей.

Что же касается железнодорожного училища, слава богу – забрали самых великовозрастных. Более молодые пока продолжали учёбу. Но Даниил решил летом, от греха подальше, наиболее толковых отправить учиться в Европу. По три человека – в Швецию, в Упсалу, во Францию, в Германию, и пятеро – в Великобританию. В Эдинбург. Кроме обучения в университетах по нескольким направлениям – математике, химии, физике, оптике и медицине, – они все должны были ознакомиться с обустройством заводского дела в тех странах, в которых они обучались, для чего все получили рекомендательные письма от ректора Эдинбургского университета и от великого герцога Тосканского, с которым на короткой ноге был Николай Никитич Демидов, стараниями которого Даниил и лишился своих подготовленных кадров. Так что бывшему трубочисту удалось договориться с ним о подобном взаимообмене…

Что касается другой продукции заводов – с перьями, как уже упоминалось, всё было хорошо. Более того – предлагаемый ассортимент изрядно расширился. Кроме писчих «разного виду», как было написано в рекламной брошюрке, начали выпускать ещё десяток видов плакатных и рейсфедеры. Причём на этом расширение ассортимента не остановилось. В настоящий момент готовились к производству первые русские «готовальные наборы», а также бытовые измерительные приборы типа линеек, угольников и транспортиров. Причём в двух вариантах – металлическом и деревянном. Плюс вовсю шла работа над таким тонким измерительным инструментом, как штангенциркуль. Уж им-то бывший майор, освоивший этот инструмент ещё в железнодорожном техникуме, за свою жизнь пользовался довольно много. Не столько, конечно, сколько какой-нибудь заводской рабочий, но на порядки больше среднего обывателя… Хотя о массовом производстве такого инструмента пока не могло идти и речи. Просто пока не имелось станков с требуемым классом точности. Так что в работе были исключительно экспериментальные образцы, изготавливаемые исключительно вручную и с индивидуальной подгонкой каждой детали. Но если бы не личное участие Кулибина, даже этого бы не получилось. Дед реально имел золотые руки и очень-очень-очень светлую голову.

Ну и с производством керосиновых ламп дело также потихоньку налаживалось. Пока сосредоточились на производстве только самых дорогих вариантов, потому как до ввода в действие ректификационной колонны на новом заводе в устье Мги керосин производился только на, по существу, кустарно-лабораторной установке в объёме всего около пятнадцати вёдер в день, представлявшей из себя этакую помесь между привычным европейским (или, если уж быть исторически точным, – арабским) аламбиком, самогонным аппаратом и «чеченским самоваром». Причём пять вёдер бывший майор оставлял для заводских и собственных нужд…

Ну да – собственных. В этом году он построил-таки себе дом. Двухэтажный деревянный особняк в русском, так сказать «теремном», стиле. Довольно большой – более пятисот «квадратов». И это если считать без подвала, в котором был расположен обширный погреб с ледником и топочная с водяным котлом и небольшим паровым насосом, и без мансарды, на которой были оборудованы три комнаты для слуг и два кустарно сделанных бойлера с горячей водой для отопления и душа. Впрочем, такие площади получились только потому, что когда Данька предоставил проект собственного дома на рассмотрение «совета акционеров», поскольку собирался задействовать в строительстве мощности завода плюс типа «взять кредит» из оборотных средств, потому что свою долю прибыли он так же неизменно пускал на развитие, как и доли обоих «старших партнёров», – Николай затребовал в нём по комнате себе и в тот момент находившемуся в таком же, как у него, «учебном путешествии» Михаилу. Ну они же тоже собираются регулярно посещать «свой завод» – а где останавливаться? И что, что от завода до Петербурга или Царского Села максимум полтора часа езды? А если общение затянется? То-то и оно… То есть сначала разговор вообще шёл о целом блоке апартаментов, но бывший майор взвился и заявил, что он в «помеси музея с дворцом жить не будет». Так что Николай с Михаилом милостиво согласились считать будущую Данькину «избушку» этаким «охотничьим домиком» или даже вообще «шалашом на пленэре» и ограничиться одной комнатой на каждого. Небольшой. Метров по сорок. Зато при каждой из этих комнат предусматривалось оборудование туалетной комнаты, в которой имелся унитаз, биде, раковина со сливом и – вершина сантехнического искусства бывшего майора – душевая кабина! Плюс водяное отопление… Надо ли говорить, что первая же ночёвка великих князей, совмещённая с празднованием новоселья, которое он устроил для своих высокопоставленных покровителей… а может, всё ещё и немножко приятелей, почти сразу по возвращении Михаила из путешествия, – привела их в полный восторг. Причём настолько, что оба немедленно затребовали оборудовать всё точно так же и у них во дворцах… Даниил насилу отговорился большой загруженностью. Но явно ненадолго. Так что впереди явственно замаячила ещё и пара цехов по производству сантехнического и отопительного оборудования. Ну ясно же, что парой великих князей дело не обойдётся… Что его, откровенно, пугало. Он и так уже загружен – дальше некуда, ну куда ещё-то? Но с другой стороны – сам же Николаю на мозги капал по поводу необходимости промышленного развития России, так вот тебе, пожалуйста, ещё одно направление, которое, если его не застолбить, точно уйдёт под иностранцев. И будут русские денежки опять привычно течь за границу, развивая чужую, а не свою промышленность.

«Увеселительная железная дорога» после пуска Гатчинской резко просела по доходам. Ну ещё бы – ведь в Питере появилась настоящая и куда более продвинутая. Но Данька уговорил Николая, за которым она «числилась», не бросить её, а демонтировать и перевезти в Москву. Железным дорогам требовалась реклама, и «увеселительная железная дорога» была вполне способна её обеспечить… К удивлению обоих, этот переезд оказался вполне в тему и с коммерческой точки зрения. На волне интереса к железной дороге, вызванного валом газетных публикаций о свадьбе великого князя Николая Павловича, во время которой железная дорога, несомненно, оказалось одним из основных «гвоздей программы», в среде московской публики возник ажиотажный интерес к сему «чуду вонючему». Так что уже за первые два месяца работы в старой столице «увеселительная железная дорога» не только окупила свой переезд, но и заработала достаточно денег на своё функционирование в течение всего следующего года. После чего её ждал переезд в Нижний Новгород, затем в Казань. А затем «в очереди» стояли Киев, Минск, Варшава и Рига. Причём если в относительно небольшие в настоящий момент города типа Нижнего, Казани и Минска дорога должна была быть отправлена за, так сказать, свой счёт и именно в рекламных целях, потому что именно эти направления Данька планировал развивать первыми (ну после Москвы, естественно), то в Киев, Варшаву и Ригу – за счёт местного купечества, которое скинулось и прислало к Николаю представителей с просьбой открыть у них «диковину». Чему Даниил был очень рад – а ну как они и на настоящие дороги смогут деньги собрать?

С «химическими» делами Данька закончил, только когда уже стемнело. Потому как одной лабораторией эти дела не ограничилось. Ещё была небольшая мастерская по производству капсюлей, под которые он переделал как все закупленные им в Англии винтовки Бейкера, так и их с Николаем седельные пистолеты. Кстати, на них он тоже оформил патент. И уже успел продать его Сестрорецкому оружейному заводу. Ну то есть военному ведомству, которое потом и передало его в Сестрорецк. В первую очередь потому, что знакомые кирасиры, видевшие эти пистоли в деле, замучили его просьбами продать их им. Причём число претендентов уже с первой недели превысило число доступных для продажи экземпляров минимум на порядок… Судя по тому, что он слышал, поставлять эти пистолеты в войска за государственный счёт не планировалось, но, видимо, кавалергарды достали не только его, вследствие чего в войсках было разрешено приобретать сии пистолеты за собственный счёт. Как раз чтобы удовлетворить образовавшийся спрос, и было организовано производство в Сестрорецке.

Сами капсюли в принципе уже давно были известны и даже в некоторых странах защищены патентами, но в боевом оружии практически не использовались. Дорого. Для любого нынешнего государства дорого. Даже для той же Британии… Но вот так – за свой счёт – кое-что получилось. Так что здесь Россия неожиданно для себя снова оказалась впереди планеты всей.

Впрочем, продажи капсюльных пистолетов пока были весьма небольшими. Насколько было известно Даниилу, за первый год производства удалось изготовить всего около двух сотен экземпляров, а продать – чуть больше ста шестидесяти. Но спрос потихоньку рос.

Если честно – более лезть в оружейное дело бывший майор не хотел. Он и тогда всем этим занялся почти исключительно для того, чтобы заработать авторитет в глазах мальчишек, буквально повёрнутых на военном деле… ну и плюс впереди была война с Наполеоном, так что хотелось и как-то, пусть в малом, помочь своим, и на всякий случай иметь хотя бы в своих руках что-то поубойнее «петровской фузеи» или местного штуцера, пулю в который надо было загонять молотком. Но те времена прошли.

Напоследок Данька заехал на участок пропитки шпал, расположенный на отшибе. Уж больно процесс вонючий получился. Ну когда участок работал… Сейчас-то он делал это от случая к случаю, потому что после той ветки до порта в устье Мги железнодорожные пути более не строились. Но всё равно Даниил время от времени приказывал его запускать. В первую очередь для того, чтобы персонал не терял квалификации и были основания выплачивать им заработную плату. Да и запас шпал не помешает. Потому что была идея сделать себе ещё и морской порт. Причём расположить его приблизительно в тех местах, где он находился в XXI веке. Сейчас это место было пустынным, голым и никому не интересным, потому как находилось в паре-тройке вёрст от городских окраин… А то с отгрузкой продукции иностранцам заказчикам был тот ещё геморрой! Сначала её по железнодорожной ветке везли в тот самый новый небольшой порт в устье Мги, там перегружали на баржи или речные барки и везли уже в морской порт Санкт-Петербурга, который в настоящий момент располагался в самом центре Питера, практически под окнами Зимнего дворца, – на стрелке Васильевского острова. И уже там разгружали в арендованный за немалую денежку склад, в котором копёр или кран дожидались перегрузки на морское судно.

Технических препятствий к реализации этой идеи не было. Ну учитывая наличие парового копёра, крана и землечерпалки. А если туда ещё пробросить ветку железной дороги, соединив её с той, что вела до причалов в устье Мги, – вообще должна была получиться конфетка! Причём интересная довольно многим. Ну учитывая, что по этой новой объединённой ветке от устья Мги и до нового порта они обходили невские пороги… Но пока эти планы были отложены в долгий ящик. Потому что ни времени, ни людей, ни финансов на это просто не было.

Когда слегка усовершенствованные розвальни с утеплённой сидушкой и раздвижным тентом, которые нынешний «управляющий Павловскими механическими заводами» приобрёл для ближних разъездов, въехали в заводской посёлок, на заводе как раз закончилась смена. Так что из проходной валом повалили мужики, которые, завидя «директорскую Волгу» мощностью в одну лошадиную силу, дружно приняли на обочины и сорвали с головы шапки, согнувшись в поклоне. А как иначе-то – начальство едить!

– Тпру-у-у… – Данька натянул поводья, заметив в толпе знакомое лицо. – Маркел?

– Я, ваша милость! – дюжий мужик в тёплом полушубке выступил вперёд и снова поклонился.

– Новоселье справил? Как печь работает? – Даниил улыбнулся. Маркел был мастером участка сборки вагонов. Хорошим мастером. А по нынешним временам так и отличным: во-первых – грамотный. Читал, писал и даже уже в чертежах мал-мала начал разбираться. Во-вторых – строгий и аккуратный. И сам, и своим подчинённым спуску не давал. Вследствие чего он одним из первых на заводе был награждён… новым подворьем.

Несмотря на то что Анисим родился и вырос в Ворошиловграде, всю сознательную жизнь бывший майор прожил в глухом лесном посёлке под Челябинском. И такая жизнь ему вполне нравилась. Хотя дети все поголовно у них с Марьяной стали городскими… Но до того времени, когда это станет, как говорили в будущем, определяющим трендом, было ещё лет сто пятьдесят. Сейчас в городе жил мизерный процент населения, большинство же рождалось, росло, создавало семью и обрастало хозяйством там же, где жили их предки – родители, деды, прадеды… И жизненный уклад в семьях практически не менялся. Причём даже заводские рабочие вели ту же самую крестьянскую жизнь, которую вели их предки. Потому как у подавляющего большинства имелось своё хозяйство с огородом, скотиной и всем таким прочим. Ну за исключением совсем уж нищей швали, к которой относились презрительно. Вот те – да, ютились в рабочих казармах, снимали углы у вдов и стариков… и страстно мечтали вырваться оттуда и завести своё хозяйство. Так что заводские рабочие в это время что по менталитету, что по жизненному укладу являлись практически теми же самыми крестьянами, отличаясь от классических только тем, что вместо отработки барщины на поле барина отрабатывали, считай, ту же самую «барщину» у того же самого барина, но в цеху. И то, что им за это платили какие-то деньги, ничего по большому счёту не меняло. Да и платили обычно далеко не всем. Ну за исключением «Павловских механических заводов»… Ну а в свободное время они с удовольствием вкалывали на своём подворье, всю заработанную денежку вкладывая опять же в него. Именно в нём и была вся их жизнь, её смысл и успех. И бывший майор, разобравшись в ситуации, решил пока этот уклад не рушить. Зачем – если всё работает? К тому же наличие подворий напрочь снимало вопросы организации питания персонала… Нет, небольшую столовую, где за вполне скромную плату можно было весьма сытно покушать, он на заводе завёл. Но среди рабочих она особенной популярностью не пользовалась. Там ведь за обед надо было платить деньги!

Так вот, жизнь своим рабочим и мастерам он решил сильно не менять, а вот бытовые условия можно было и улучшить. Но не всем сразу – на это у него просто денег не было, он и на свой дом, считай, занял, – а лучшим… Плюс такой подход должен был поднять мотивацию для остальных работать лучше. И Маркел был одним из первых, кому повезло… то есть, вернее, кто заслужил подобное везение.

Его новое подворье, по меркам Даниила, не представляло из себя ничего из ряда вон выходящего – если честно, сам проект бывший майор разработал на основе типового проекта жилого дома колхозника Белорусской ССР аж 1944 года. Когда он собирался строить свой собственный дом, то довольно неплохо изучил эту отпечатанную на жёлтой бумаге брошюру. Хотя свой дом у него вышел в разы больше и удобнее.

В основе лежала вполне привычная изба-пятистенка с сенями и тремя окнами по фасаду и типичной русской печью с лежанкой в качестве системы отопления… Но для нынешнего времени это был почти хай-тек! И потому что здесь предусматривалась печь с трубой, а девяносто процентов сегодняшних крестьянских изб топилось «по-чёрному», и потому что здесь были запланированы полноценные окна со стёклами и двойными рамами – первой распашной, а второй, зимней, – выставной, и потому что в этом доме был предусмотрен «утеплённый» туалет. Не в самом доме, естественно, а на скотном дворе, поэтому и не «тёплый», а утеплённый. Но туалет! Да ещё и под крышей! Увы, в настоящее время крестьяне, извините за неаппетитные подробности, ссали либо с крыльца, либо вообще в ведро, которое потом просто выплёскивалось из двери куда подальше. А про то, как они ходили «по-большому», – вообще умолчим.

Короче, это было типичное подворье крепкого «середняка» начала XX века. Но сейчас-то на дворе шла ещё первая четверть XIX… Причём подворье немного улучшенное. Потому что печь в этом доме Даниил выложил сам, лично. Подтянув в «ученики» парочку печников, которых ему отыскали в соседних деревнях. Ну чтобы более печами не заморачиваться. Потому что вроде как уже не по чину… Ну да – ту самую печь Подгородникова, которую бывший майор считал вершиной развития русских печей. Нет, может, где были и лучше, но ему они как-то не попались… Печники поначалу к его «блажи» отнеслись снисходительно. Мол, чего этот молодой «барин» про печи знать может, чего они сами не знают, но когда разобрались… Короче – теперь печи в заводском посёлке они обязались класть его рабочим бесплатно. За науку. Но не более одной в месяц. Потому как на большее времени у них не хватит. Зарабатывать надоть…

– Греет «матушка», – ласково, с теплотой, будто речь шла о живом существе, произнёс Маркел. А затем снова низко поклонился. Не в пояс, а, как это говорится, «в пол».

– Спасибо, ваша милость, уважили – так уважили. И ноги таперича не мёрзнуть, и тепло в доме цельный день, и дров на неё уходить куда менее.

И стоявшие вокруг мужики загомонили. Кто согласно, кто восторженно… а кто и завистливо.

– Так по работе и честь, – усмехнулся бывший майор. – За Богом – молитва, за царём – служба, а за мной – работа – никогда не пропадут. Ну – бывай… Но-о-о, родимая. – Он тряхнул вожжами.

Дома его ждали гости. На коновязи у «терема» были привязаны две лошадки, а чуть дальше – у «барака-гостиницы» – ещё два десятка. Данька слегка сморщился и вздохнул. Вот принесла нелёгкая… Он надеялся принять душ, поужинать и завалиться спать, но, видно, не судьба. Лошадей у «терема» он узнал – Мишкин ахалтекинец и конёк Саши Пушкина. С последним, кстати, нарисовалась проблема. Он же поэт, рифму на раз чувствует – вот и начал удивляться тому, какие разные у Даниила стихи. Мол, в «Руслане и Людмиле» одна ритмика, а в «Бородино» уже совершенно другая. Ну и так далее… И очень это было ему удивительно. Мол, стихи одного автора очень друг на друга похожи – ритмикой, лексикой, любимыми и, соответственно, наиболее используемыми сочетаниям, а у Даниила всё разное. Необычно! А как оно может быть похожим, если изначально все те стихи, что бывший майор за свои выдаёт, – разные люди писали? Вот и попробуйте это Пушкину объяснить… Так что Данька, от греха подальше, практически полностью перестал выдавать новые стихи и песни. Потому что – ну его на хрен!

Распаренный Михаил встретил его в гостиной с чашкой кофе. Ну да – Данька обучил Прошку готовить «капучино». Правильно готовить… И, кстати, не его одного. Ещё когда Даниил находился в опале, к нему прислали парнишку с запиской, в которой ему было велено обучить его готовить тот самый кофе. Бывший трубочист противиться не стал – а смысл? Но Николай с Михаилом по-прежнему считали, что «настоящий капучино» можно выпить только у Даниила. Даже если он уже делает его не сам. Хотя им-то как раз бывший трубочист чаще всего заваривал его именно сам. Ну, по старой памяти.

– И где ты так долго катаешься? У гостей уже желудок к позвоночнику прилип, а хозяина всё нет и нет.

– Прошка! – рявкнул Данька, расстёгивая китель… ну да, он сшил себе нормальный китель от ПШ. Почти такой же, в котором проходил всю свою сознательную жизнь. Даже с погончиками. Ну, лёгкими такими, как на модном плаще, который ему Марьяна прикупила в семьдесят седьмом в Челябинске. А так всё похоже – боковые карманы с клапанами, внутренний карман для документов, отложной воротник… правда без петлиц. Ну и сукно потолще. Раза в два. Но всё равно на порядок удобнее, чем нынешняя одежда. – Почему гости голодные?

– Да не ругайся на него. – Михаил расслабленно махнул рукой. – Мы сами сказали, что тебя ждать будем. Зато я под душем от души поплескался.

Это – да, плескаться под душем младший великий князь любил. Поэтому и канючил больше всех, чтобы ему такой во дворце оборудовали… И вот ведь зараза – непременно хотел, чтобы это Данька лично сделал. Потому как бывший майор уже не раз предлагал ему вариант: прислать пару человек, которые вместе с ним делали разводку воды по дому и прокладку канализации – нонешние-то трубы в одиночку тягать замаешься, – чтобы они ему всё устроили. Уж на одну-то душевую их бы хватило. Ну под присмотром Даньки, конечно… но он всё равно бы за то время, пока бы они работали, в Санкт-Петербурге появился бы пару раз по делам. Так что нашлось бы время заехать глянуть. Но нет – упёрся. Только лично Даниил!

– Ну раз так – то накрывай на стол, – уже более спокойно приказал Прошке бывший трубочист. После чего повернулся к гостям.

– Я сейчас быстренько сполоснусь и через пять минут спущусь, ваше высочество.

Михаил скривился.

– Ну вот ты опять начинаешь… – У них это стало чем-то вроде игры. Данька даже при встрече наедине или узким «близким кругом» начинал величать Николая и Михаила полностью как положено, а те сразу же делали вид, что им это не нравится и что они вроде как уже давно договорились общаться запросто… А с другой стороны – это был некий маркёр. Если Даниил с ходу начинал разговор безо всяких реверансов – значит, ситуация серьёзная и требует максимального внимания, а очень часто ещё и быстрой реакции. Во всяком случае, так у них было с Николаем. Ну а Михаил с детства привык повторять за старшим братом… Но бывший трубочист был почти уверен, что, если он перестанет делать вот такие заходы с «величанием» в нормальной обстановке даже наедине, ни Николаю, ни Михаилу это не понравится. А зачем ему лишние проблемы?

На обед… то есть уже ужин у них был плов. У бывшего майора это было одной из «коронок». Так-то кухня в их семье лежала полностью на Марьяне, но он также умел готовить несколько блюд – во-первых, шашлык… в их среде это всегда было исключительно мужским блюдом! Во-вторых, этот вот самый плов. И в-третьих, пельмени. Они у них в семье вообще были семейным делом. Когда дети были маленькими, то в начале декабря, когда у них на Урале начинались устойчивые морозы, они забивали свинью, телка… ну или покупали телятину на рынке в соседнем городке, потом Анисим проворачивал на ручной мясорубке фарш, затем вместе с Марьяной замешивали тесто (одна она бы не справилась – теста готовили целую бадью) и садились всей семьёй лепить пельмени. Долго. И много. Полторы, а то и две тысячи. Считай, на всю зиму. Пельмени складывались на большие деревянные подносы и выносились в сарай, под крышу, где застывали на морозе и так и лежали до весны… Так вот здесь он не только сам время от времени делал плов, но и обучил этому кухарку, в качестве которой он забрал из дворца ту самую девку-посудомойку, что выхаживала его после порки, а затем поставляла ему слухи со всего дворца и с которой они того… кувыркались. Без последствий. В этом деле бывший майор был вполне опытен, иначе бы у них с Марьяной не трое детей было, а штук пятнадцать. Уж больно они с ней любили это дело… Потому как с противозачаточными в СССР почти до самого конца были большие проблемы. Нет, презервативы и всякое такое типа резиновых колпачков и спиралей для женщин вроде как было, но до их посёлка в уральской тайге ничего не доходило от слова «совсем». Да и эффективность всего этого была весьма сомнительной. Ну если судить по тому, что фактически до 1990-х главным средством избавления от детей в Советском союзе был аборт [35]. Причём чаще всего криминальный. Потому что несмотря на то, что в СССР он был вполне официально разрешён ещё где-то с начала 1920-х годов, отношение в обществе к тем, кто его делал, было крайне негативным. А сделать аборт и оставить его в тайне можно было только подпольно. Так что ему пришлось научиться всяким хитростям от высчитывания сроков до-о-о… всякого разного. Не будем углубляться…

Поначалу плов не оценили. Прошка так вообще ругался под нос и отказывался есть это блюдо из «басурманского семени»… Но потом распробовал. И теперь, когда его отправляли за продуктами, постоянно как-то химичил, дабы прикупить хоть немного риса. Даже если рис ему кухарка не заказывала.

После ужина Данька вздохнул и устало двинулся в кабинет, в сопровождении весьма воодушевлённого Михаила. Дело в том, что тот уже почти два месяца мучил его просьбами предложить какие-нибудь усовершенствования для артиллерии. Мол, ты умный – эвон, Николаю пулю подкинул, «штуцер быстрозарядный», с которым вы оба с братом при Ватерлоо отличились, да так, что сам герцог Веллингтон тебя в дворяне возвёл… ну так помоги другу-фельдцейхмейстеру! Ну чего тебе стоит?

Данька же всеми силами пытался увернуться от этой чести. Нет, про артиллерию он знал много. Куда больше, чем про те же винтовки или там металлические перья. Всё ж таки недаром он двадцать с лишним лет прослужил начальником отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов. И с подведомственной материальной частью пришлось разобраться, и по артиллерийским заводам поездить, и с умными людьми поговорить… Но это была другая артиллерия. Потому как самым старым образцом, с которым он столкнулся по службе, была знаменитая грабинская ЗиС-3. Всё, что было старше, к моменту его прихода на склады было давно списано и отправлено на переплавку. Поэтому ничего из того, что он знал более-менее хорошо и о чём мог рассказать, на текущем технологическом уровне было просто невоплотимо. Совсем. Вообще… Нет, кое-что он знал и про более старые образцы. Например, про ту же пермскую «царь-пушку». Недаром он внуку про неё рассказывал. Или про пушку Барановского – самое первое в мире орудие с унитарным снарядом… Но лезть он в это не хотел. Никак. Даже в качестве «прожектёра» и советчика со стороны. Потому что стоит только раз что-то толковое ляпнуть – потом не слезут. А у него и без того времени нет. А вот проблем – куча… Но Михаил был неостановим.

– Ну что – давай рассказывай, что надумал? – весело заговорил Михаил, устраиваясь за его столом. Даниил вздохнул и, подойдя к шкапу с дверками, открыл его ключом и вытащил тонкую папку. Вернувшись к столу, он достал из папки пару листков и протянул Михаилу.

– Вот, всё что смог придумать.

Самый молодой из великих князей и фельдцейхмейстер Российской армии тут же впился глазами в текст. В кабинете на некоторое время повисла напряжённая тишина, прерываемая только время от времени раздававшимся удивлённым хмыканьем Михаила.

Спустя пятнадцать минут он с задумчивым видом отодвинул листки и замер, уставя взгляд в тёмное окно. После чего снова хмыкнул и протянул:

– Да уж… Нет, со штатом батареи и тактической подготовкой всё понятно. Мы уже с Кутайсовым и Засядько покумекали и в будущем году будем разворачивать учебную артиллерийскую бригаду и подавать прошение на высочайшее имя об организации специального артиллерийского училища… Впрочем, твои предложения по структуре училища, отбору кандидатов и сроку обучения от того, что мы надумали, довольно заметно отличаются… Так что над ними мы ещё подумаем. И кое-что, пожалуй, в проектах подкорректируем. Но вот остальное… Уж больно это всё как-то долго и муторно у тебя вырисовывается.

– А как ты думал? – Даниил пожал плечами. – Сам помнишь, как мы поначалу с нарезной расширительной пулей мучились – и ничего сделать не смогли. Пришлось делать гладкоствольную. А к нарезной вернуться только через четыре года. И получилось только на английской винтовке, калибром на одну пятую часть менее… Так и здесь. Хочешь что-то лучше – развивай технологии. – Он сделал паузу, окинул Михаила испытующим взглядом и улыбнулся про себя. Уж больно этот молодой, статный мужчина выглядел озадаченным. А как ты хотел, милок? Раз – и достал из шляпы новую пушку? Как фокусник кролика. Так не бывает.

– К тому же пока ничего глобального делать не надо. Только эксперименты. Заведи при этом вашем новом училище и учебной бригаде испытательный полигон, подбери в его штат людей, которым это интересно, – и вперёд! Пусть десяток образцов окажутся никуда не годными, на одиннадцатом всё получится… Только надо сразу, с первых шагов, наладить плотный контакт с артиллерийскими заводами. А то можно придумать пушку с выдающимися характеристиками, но стоимостью в крыло само… кхм… в целый фрегат, которую из-за этого никто никогда на вооружение не примет. Ну да я об этом писал…

С Михаилом они проговорили почти четыре часа. Его энтузиазм после прочтения написанного и состоявшегося разговора заметно поутих, но полностью не исчез. Так что спать Данька уполз несколько обеспокоенным… Но и подсовывать молодому фельдцейхмейстеру откровенную лажу, дабы от него отстали, ему тоже совесть не позволила. Так что он честно написал почти всё, что смог припомнить полезного из того, что хотя бы теоретически можно было воплотить в этом времени. Ну плюс-минус лет тридцать-сорок. То есть в первую очередь, естественно, плюс… Ну да ничего – как-нибудь вывернемся.

До своей постели он добрёл уже около двух часов ночи. Отчаянно зевая. Но когда лёг – сон куда-то ушёл. Так что он довольно долго лежал в кровати и смотрел в окно, за которым тихо плыли вниз, на землю, пушистые снежинки. И вспоминал. Вспоминал, как шестнадцать лет назад появился в этом мире. Как поставил перед собой задачу выжить. Потом вырасти. Потом стать свободным… Что ж, эти задачи он выполнил. Даже перевыполнил. Потому что он не только стал свободным, но ещё и дворянином. И даже сумел заложить основу под будущую жизнь. Причём довольно прочную. И работающую не только на него, но и на страну. С тем и уснул…

– Молитвами Святых Отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас…

Даниил с непокрытой головой стоял в первом ряду рядом с императором и смотрел, как митрополит Серафим, епископ Новогородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Священного синода ведёт чин освящения Александровской железной дороги.

Железную дорогу Санкт-Петербург – Москва в этой, новой реальности, изменившейся после того как сознание бывшего выпускника железнодорожного техникума и мастера ремонтного участка Ворошиловградского паровозостроительного завода, отслужившего десятки лет на лесных складах резерва Министерства обороны СССР, завершив свою службу в звании майора и должности начальника отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов, попало сюда, в тело мальчика-трубочиста Павловского дворца, закончили строительством в ноябре одна тысяча восемьсот тридцатого года. Официально затратив на её возведение шесть с небольшим лет.

Работы по её сооружению начались ещё при Александре I, именно поэтому она, в отличие от той, что была построена в реальности бывшего майора, и именовалась Александровской. И бóльшая часть трассировки её маршрута к осени тысяча восемьсот двадцать пятого была закончена… но потом случилось восстание декабристов, опала Даниила и его ссылка в Архангельск, поэтому собственно стройка началась ни шатко, ни валко. Вследствие чего по-настоящему активно её начали строить только осенью двадцать седьмого. Так что фактически дорогу построили всего за три года. В то время как в прошлой жизни Даниила Николаевскую дорогу строили восемь лет. Причём строили-то её гораздо позже, когда опыт строительства железных дорог в мире уже был накоплен… Почему же сейчас получилось настолько быстрее?

Ну, во-первых, на момент начала строительства Николаевской железной дороги опыта по постройке железных дорог в мире действительно было накоплено намного больше, но вот в России его фактически не было. Потому как на тот момент в России существовала всего одна коротенькая Царскосельская железная дорога протяжённостью менее тридцати вёрст с почти нигде не использующейся колеёй шириной в тысячу восемьсот миллиметров и крайне убогим подвижным составом. А вот нынешнюю, Александровскую начали строить тогда, когда в стране уже были построены и активно эксплуатировались железные дороги общего пользования суммарной протяжённостью около тысячи вёрст – Гатчинская и Уральская горнозаводская! Ну, учитывая все ветки последней – к Сальде, Богомоловскому и другим рудничным и заводским посёлкам, а также всё ещё строящиеся таковые в стороны Челябы и Тюмени… То есть здесь строить железные дороги в стране уже не только умели, но и делали это лучше всех в мире. Да что там говорить – именно в России в настоящий момент имелось единственное в мире профильное учебное заведение – Железнодорожное училище, а, кроме того, ещё и специализированная гвардейская воинская часть – Лейб-гвардии железнодорожный батальон!

Во-вторых – на её строительстве гораздо меньше воровали. И это была прямая заслуга графа Николаева-Уэлсли. Не только его одного, конечно, государь-император тут тоже приложил свою, так сказать, тяжёлую отеческую руку – уж больно быстрой и показательной была расправа со вскрытыми Даниилом хищениями, но вскрыл-то их именно он и его люди. По большей части, кстати, выпускники его Железнодорожного училища. Да и Николая на подобную суровость так же подвигнул он. Впрочем, того особо подвигать и не требовалось – он сам тот ещё гроза казнокрадов… А вот интересно – в той, другой истории, из будущего которой Данька сюда провалился, Николай был таким же? Ой, сильно похоже, что нет… Особенно много о личности другой, базовой реинкарнации молодого императора бывший майор не знал, но о том, что на строительстве Николаевской железной дороги воровали жутко и все, во главе с самим доверенным лицом Николая I, курировавшим строительство, – графом Клейнмихелем, читал неоднократно. Впрочем, и во время восстания декабристов нынешний Николай тоже вёл себя совершенно по-другому – чуть ли не в одиночку на бунтовщиков кинулся! Ну дык в тот раз у него не было ни опыта продавливания «николаевской пули» через бетонную стену яростно сопротивляющейся российской бюрократии (да ещё и во главе с его собственным воспитателем) перед самым началом Отечественной войны, ни целого дня натуральной мясорубки на ферме Угумон во время битвы при Ватерлоо, ни собственноручно упокоенного брата Наполеона – Жерома, короля Вестфалии, ни наезда старших братьев и маменьки в момент возвращения в Петербург, ни создания собственной гвардейской части, ни личного участия в строительстве Уральской горнозаводской железной дороги… а ведь человек – это прежде всего его собственный личный опыт. Ну и характер, конечно… но характер-то можно закалить.

В-третьих – сам проект Александровской дороги по сравнению с Николаевской был намного проще и дешевле. Потому что Николаевская дорога изначально строилась двухпутной. И полным комплексом. То есть одновременно с путями за государственный счёт строились и все станции, полустанки и разъезды, а также депо, водокачки и даже… морги. Ну да – чтобы в случае железнодорожных аварий было куда складывать трупы. Александровская же строилась однопутной. И в режиме жесточайшей экономии. Даже отправную станцию сразу строили только одну – в Москве, неподалёку от Сухаревской башни. Более того – поначалу рассматривался вопрос и в Москве станцию не строить, а приспособить под неё ту самую Сухаревскую башню – ну там перроны к ней пристроить, навесы над ними и так далее, а все службы разместить в башне, но затем от этой идеи отказались. Ну почти… Башню было решено так же отдать под нужды железных дорог, разместив там кроме управления дороги ещё и железнодорожную топографическую службу и управление железнодорожного мостостроения. С прицелом на будущее – из Москвы-то железные дороги много куда тянуть придётся. Особенно учитывая те земли, которые Николай подарил ему на свадьбу… Ну а из Санкт-Петербурга поезда должны были отправляться с уже давно построенной отправной станции Гатчинской железной дороги. Да и первые полтора десятка вёрст они также должны были идти по путям Гатчинской железной дороги и лишь в районе Сусар уходить в сторону Москвы. То есть часть дороги, причём одна из самых муторных – проходящая по самому Питеру и его ближайшим окрестностям, – уже была построена… Но только этим меры экономии не ограничились.

Даниил с Николаем экономили где только могли. Например, станции в Твери, Торжке, Вышнем Волочке, Великом Новгороде, Чудовом яме, Тосно, а также остановочные пункты в местечках поменьше, – были отданы на откуп местным властям. Николай дал аудиенцию представителям местных шестигласных дум[50] этих городов, на которой объявил, что дарует им право выбрать проект и построить за свой счёт городские железнодорожные станции. Сами проекты были уже разработаны и заранее нарисованы по спецификациям Даниила профессорами и студентами Архитектурного училища при Экспедиции кремлёвского строения – увы, именитые архитекторы столь приземлёнными заказами как-то не заинтересовались и некоторый интерес проявили только к проекту здания Московской и, в будущем, Санкт-Петербургской отправных станций… Разработанные проекты предусматривали все необходимые помещения – от залов ожидания для разноклассной публики, кассовых залов, пристанционных буфетов и ресторанов, туалетов и до телеграфной станции с отдельным входом. Они все были выполнены в едином «русском» стиле, но немного отличались друг от друга количеством и формой «шатров», епанчей, гульбищ, выпусков, а также размерами и дизайном парадного крыльца, ну и некоторыми другими архитектурными деталями. Но в общем и целом все строения дороги должны были быть выполнены в едином стиле.

Выбор проектов, по совету Даниила, осуществлялся следующим образом: у дома градоначальника каждого из городов из нескольких деревянных щитов сбивали большой стенд, накрытый сверху двускатной крышей-навесом, на котором вывешивались изображённые на больших листах ватмана (он уже существовал, прикиньте) в двух проекциях анфас/профиль плюс общий вид в три четверти несколько ранее отобранных гласными городской думы проектов. Под каждым из проектов устанавливался железный ящик с замком и прорезью, в который можно было кидать денежку. Народ подходил, любовался и кидал свои рубли, полтины, гривенники и копейки в ящики, голосуя за понравившийся проект. Ну а через месяц тот проект, который собрал больше всего денег, принимался в работу… Даниил в своей прошлой жизни читал о том, что где-то, вроде как в Сибири, за какое-то здание так уже голосовали. Там ещё было про мальчика, который последний бросил свою копеечку, чем и обеспечил победу одному из проектов. Ну, или, в другой интерпретации, про нищего, вывернувшего кошель в один из ящиков с таким же результатом. Что точно там строили – Данька не помнил, то ли тоже вокзал, то ли городскую думу, то ли здание университета… но эту байку он Николаю рассказал. А тот за неё ухватился, выставив не как попытку сэкономить, а как царскую милость. Мол, дал подданным проявить инициативу и сделать всё, как им самим придётся по нраву. И, к глубокому удивлению новоиспечённого графа – это сработало! Народ с воодушевлением и голосовал, и собирал деньги. Да ещё и вокзалы повыбирали себе самые большие и пафосные – куда крупнее, чем построил бы Даниил, даже если у него были бы на это деньги.

Так вот, вследствие всего этого, а также того, что общий объём всех (и, особенно, земельных) работ из-за однопутности был ниже по сравнению с Николаевской минимум на треть, а также из-за того, что дорога строилась на двадцать лет раньше, то есть и расценки на работы так же были заметно ниже, – общие трудовые и финансовые затраты на постройку оказались меньше едва ли не наполовину.

Ну и, в-четвёртых – «кракозябли». То есть паровые экскаваторы, которые здесь именовали «паровыми лопатами». Их конструкция уже была отработана во время строительства Уральской горнозаводской железной дороги, поэтому особенных проблем ни со строительством, ни с подготовкой экипажей для них не имелось. Так что первая начала работу уже в ноябре двадцать седьмого, от Тосно, куда к тому моменту успели дотянуть рельсы, вторая – в апреле следующего, от Старого Крюкова, куда дотянули рельсы от Москвы. В июле успели собрать третью и дотащить её баржой, буксируемой пароходом, до Вышнего Волочка. А на исходе осени туда же отправилась и четвёртая. Две этих «кракозябли» начали формирование насыпи от Вышнего Волочка по расходящимся направлениям в сторону Новгорода и Твери. На прямых и ровных участках они не очень-то и выигрывали у артелей землекопов, но вот там, где перепад высот становился хоть немного больше обычного, то есть требовалось делать либо высокую насыпь, либо глубокое «корыто», вследствие чего объём земляных работ резко возрастал – «кракозябли» были вне конкуренции!

Создателю и содетелю человеческого рода, дателю благодати духовныя, подателю вечного спасения: Сам Господи посли Духа Твоего Святаго с вышним благословением на дорогу Сию…

– Ну что, готов к выступлению, Данька? – прошептал в ухо стоящий рядом Император и Самодержец Всероссийский. Даниил поёжился и уныло покосился на своего друга и господина.

– А может, всё-таки ты сам…

– А вот хрен тебе, – всё так же шёпотом обломал его Николай. – Я сказал – ты доклад делать будешь, понятно?!

Даниил тяжко вздохнул. И кой чёрт дёрнул его рассказать Николаю о японских дзайбацу и корейских чеболях. Тем более что он был совершенно не уверен в том, что то, что он рассказал императору, соответствует действительности… Точнее – не так. Он был почти уверен в том, что то, что он рассказал – этой самой действительности, скорее всего, не соответствует. И рассказал он Николаю всего лишь очередную байку из интернета. Ну, о том, как представители японской и корейской аристократии скорешились с местными богатыми купцами и промышленниками и создали этакие промышленно-торговые конгломераты под рукой местных даймё, которые резво двинули вперёд экономику этих стран… Так вот, бывший майор был практически уверен, что это – именно что байки. А как оно всё было устроено на самом деле – бог знает. Но молодой император завёлся…

Дело в том, что, несмотря на все их железнодорожные успехи, отставание России от «Запада», под которым в первую очередь понимались Англия и Франция, потому что единой Германии после роспуска Наполеоном Священной Римской империи германской нации со столицей в Вене в тысяча восемьсот шестом году… каковая, впрочем, и так к тому моменту уже практически дышала на ладан, не существовало – всё ещё оставалось весьма существенным.

Пинок, который получило богоспасаемое отечество от охальника Петра I, за время правления какового, несмотря на все его ошибки, косяки, пьянки и поражения, страна приросла землями, сотнями новых заводов, десятками городов и портов, а также учебными заведениями, музеями, театрами, кунсткамерами, картинными галереями и всем таким прочим, уже давно сошёл на нет. Так что Россия начала потихоньку скатываться в очень похожее дремотное состояние, в котором находилась перед восшествием на престол первого русского Императора.

Нет, нельзя было сказать, что ничего не делалось – делалось, и немало! Всё так же строились заводы, открывались школы и университеты, железные дороги вон прокладывались, да ещё такими темпами, которых пока не существовало нигде в мире… но ведь и при батюшке Петра Алексее Михайловиче тоже многое делалось – те же солдатские полки «на европейскую манеру» именно при нём начали формироваться, механизация начала внедряться – водоподъёмную машину в Кремле при нём установили, опять же первый русский полноценный военный корабль – двадцатидвухпушечный фрегат «Орёл» его радением был построен, но всё это Россию-матушку из её дремотного состояния вырвать так и не смогло. Только Пётр сподобил…

Положение усугублялось тем, что, если исключить из анализа Англию и Францию – средний уровень промышленного развития практически всех остальных европейских государств был пока не слишком высок. Уж точно не выше российского… Ну, может, Голландия со Швецией заметно выделялись по старой памяти. Но зато Россия почивала на лаврах главной победительницы Наполеона! Причём эти лавры были, пожалуй, погуще, нежели в той истории, которую ныне помнил только бывший майор. Ведь благодаря в тот момент ещё Великому князю Николаю англичане даже Ватерлоо не смогли записать в исключительно свой актив – что уж говорить про остальную войну… Так что общее настроение российского общества в отношении военной и экономической силы Империи было благостным. И это всех в России вполне устраивало. Всех… кроме самого Императора! Он-то благодаря рассказам Даниила прекрасно представлял, к чему это приведёт.

Вот Николай и решил, что пришло время вновь взбодрить Россию-матушку. Но не так, как Пётр, который едва ли не четверть населения на своих войнах и стройках угробил (ну, как о том писали в интернете), а несколько поспокойнее. Так, чтобы рывок случился не хуже, а вот потерь поменьше.

Тем более что ситуация сложилась, вполне к этому располагающая, – Российская империя в настоящий момент не вела никаких войн. Более того, опасности возникновения оных вблизи её границ на данный момент были весьма незначительны. Старые враги повержены: Швеция – лишилась Финляндии и была умирена, Польша – разделена и вовсе исчезла с карты Европы, Османская империя после потери Мореи и ряда других фактически отколовшихся провинций – ослаблена донельзя, да ещё и находится в затяжном конфликте со своим сильным, хотя и даже вроде бы пока ещё вассалом – пашой Египта Мухаммедом Али. Священная Римская империя германской нации… на месте бывшей главной державы Европы, в значительной степени заслонившей континент от османского нашествия, ныне существовал целый конгломерат полунезависимых в основном немецкоговорящих государств, одно из которых, кстати, причём по европейским меркам весьма крупное, с населением аж в полтора миллиона человек – Ганновер, являлось личным владением британских королей. Причём очень значимым. Как Николай с Даниилом узнали во время своего путешествия в Великобританию в тысяча восемьсот пятнадцатом году, для британской королевской фамилии статус внутри Ганноверского дома был важнее и выше по значению, нежели внутри собственно британского… Да и нынешняя Австрия скорее союзник, нежели враг. Со времён матушки Екатерины вместе турка воевали. И неплохо. Тот же Суворов свой титул графа Рымникского получил, командуя армией, в которой большинство составляли именно австрийцы[51]. Пруссия тоже больше союзник, нежели враг, да и покуда заметно слабее Австрии. Италия… а нет её. Ну как единой страны. Южная половина – это королевство обеих Сицилий, центр с Римом – Папская область, за контроль над которой активно соперничают австрийцы с французами, север – конгломерат различных лимитрофов типа Великого герцогства Тосканского, Ломбардии или континентальных владений королевства Сардиния. Испания пока так и не сумела оправиться от наполеоновской оккупации, да и последние четверть века почти непрерывно вела обессиливающую её войну за контроль над своими многочисленными колониями в Америке, которую к тому же ещё и проиграла. Так что сейчас она находилась практически в руинах. Остальных же европейцев можно пока вообще не учитывать. Поэтому время для рывка было почти идеальным.

Одна проблема – у страны было очень плохо с деньгами. А именно – с государственным бюджетом. Вот прям ОЧЕНЬ плохо. Настолько, что только что завершившаяся стройка государственной железной дороги была едва ли не на две трети оплачена из доходов «Павловских заводов». Так что за идею организации русского варианта дзайбацу и чеболей, как возможности подстегнуть в стране промышленную революцию в нужных областях за счёт частного капитала (ну как это представлялось молодому императору), Николай ухватился прямо обеими руками. И никакие отговорки Даниила, что он почти ни хрена о них не знает, а все его знания – суть байки из интернета, его с этой позиции не сдвинули… Идею я уловил, она мне понравилась – так что будем делать, и точка! А раз ты, сволочь такая, на все твои отговорки всё равно про всё это знаешь лучше любого другого человека нашего времени – то тебе и задачу ставить. Организационную… То есть я вот сейчас соберу общеимперское совещание промышленников и предпринимателей, приурочив его как раз к окончанию строительства Александровской железной дороги, затащу на него до кучи ещё и самых богатых аристократов, прокачу их для пущей убедительности по свежепостроенной дороге, после чего ты им на этом самом совещании и разъяснишь, как им нужно правильно родину любить. Понял меня? Вот и хорошо!

Тут Даниила некультурно пихнули в бок, после чего громкий голос императора пророкотал над ухом:

– Ну чего застыл, граф, пожалте в вагон.

– А? Что? Закончили уже? – встрепенулся Даниил, после чего развернулся и поспешно двинулся в сторону салон-вагона, прицепленного к паровозу вторым, сразу после вагона с императорским конвоем.

Вышневолоцкий вокзал был расположен на окраине города… то есть, вернее, за окраиной. Все остановочные станции строились именно так – в отдалении. Потому что Николай с Даниилом решили попытаться продвинуть в градостроении тот самый «русский стиль», объявив, что рядом со станциями можно будет строить дома только в таком же стиле. Мол, хочешь что-то другое, модное во всяких там Франциях-Австриях, – стройся в стороне. А вот туточка – только так! Поэтому и станции отодвинули подальше. Ну, чтобы места под строительство побольше было. Привокзальные площади ведь всегда были настоящей «торговой Меккой». Даже в XXI веке. А уж сейчас-то… Кстати, позднее именно это решение стало считаться точкой отсчёта мировой архитектуры в переходе её к застройке городов кварталами, выполненными в едином стиле. И вообще к более-менее массовой гражданской застройке по некоему плану. Потому что до того момента застройка городов была по большей части хаотичной. Даже крупные города в основном застраивались как бог на душу положит… Нет, квартальная застройка тоже была, достаточно вспомнить квартал Фуггеров – Фуггерай в Аугсбурге, построенный аж в начале XVI века, но происходило это очень от случая к случаю. Так что массовое непременное требование застраивать какой-то городской район домами исключительно в одном архитектурном стиле и с явным выделением некоего центра застройки в виде хотя бы той же привокзальной площади оказалось значимой новинкой в архитектуре.

Сама станция, отделка которой всё ещё продолжалась, сильно напоминала уменьшенный вариант доходного дома Никонова, что по улице Колокольной, 11, в Петербурге. Там, всего в двухстах пятидесяти метрах, располагался музей Арктики и Антарктики, в котором бывший майор побывал со всеми своими внуками по очереди, так что тот дом ему примелькался… В отличие от дома Никонова, вокзал был всего лишь двухэтажным, но для Вышнего Волочка, население которого за время стройки хоть и ещё немного подросло, но пока так и не достигло знаковой цифры в десять тысяч душ, и этого было с избытком.

Салон-вагон императора был коротким и вмещал один зал совещаний, использовавшийся и как столовая, а также два просторных купе, маленькое служебное и туалет. Он был сделан по лекалам того, который Даниил спроектировал ещё для Демидова. Нет, на заводе уже вовсю разрабатывались новые образцы пассажирских вагонов – в два с лишним раза длиннее и с четырьмя осями, то есть намного более похожие на те, к которым привык бывший майор, но именно что разрабатывались. Причём не торопясь. Даниил решил пока не тратить деньги на постановку на производство новых моделей вагонов, ограничившись уже существующими – сделанными на базе стандартной «теплушки». Потому что с деньгами было совсем туго, а корректно просчитать объём пассажиропотока между двумя столицами пока было невозможно. Даже за рубежом никаких подобных прикидок ещё не было, потому что бóльшая часть общественных железных дорог, по которым осуществлялись регулярные пассажирские перевозки, была построена в России. Даже в Англии публичных железных дорог пока имелось всего две штуки – Стоктон – Дарлингтон, протяжённостью двадцать пять миль, и только-только законченная постройкой Манчестер – Ливерпуль – самая длинная во всей Великобритании… протяжённостью аж тридцать миль! Нет, общая протяжённость всех железных дорог Англии, скорее всего, не уступала российской, а может быть, даже и несколько превосходила, но подавляющее большинство их было рудничными и заводскими. Причём в значительной степени – ещё и на гужевой тяге… Впрочем, в России подобные дороги также пока были по большей части на гужевой тяге. Большинство владельцев заводов, фабрик и рудников пока не собирались тратить деньги на покупку паровозов. Впрочем, довольно скоро это должно было измениться…

Ещё что-то вроде как строилось в США. В Мэриленде. Между городами Балтимор и Огайо. Но закончилось ли строительство, или ещё идёт – пока информации не поступило. Но США в данный момент были тем ещё аграрным захолустьем, с неразвитой промышленностью, производящей по большей части кривые и некачественные подделки под европейские товары. И он бы вряд ли обратил внимание на эту дорогу, если бы не курьёзный факт, заключающийся в том, что эта дорога строилась со вполне привычной ему колеёй шириной тысяча пятьсот двадцать четыре миллиметра, которая в его прошлом варианте реальности повсеместно считалась российской… То есть к моменту его попадания сюда она потеряла четыре миллиметра, но изначально была именно такой.

В других же странах дела с железными дорогами обстояли ещё хуже… Достаточно сказать, что первую железную дорогу в Пруссии, длиной около двадцати верст, которая должна была соединить Берлин и Потсдам, должен был строить Даниил. Её трассировка была закончена этим летом, а с весны должно было начаться и само строительство. А с австрийцами, которые захотели такую же, но от Вены до Бадена, небольшого городка, расположенного в Венском лесу, в котором в тысяча восемьсот пятнадцатом году как раз и проходил тот самый Венский конгресс, на котором и были определены контуры мирового устройства подытожившие Наполеоновские войны, переговоры вот только закончились. Ну, не совсем вот только – в сентябре, но по местным меркам это было, считай, только что. Уж больно неторопливое пока было время… И слава богу, что переговоры закончились успешно. Потому что австрийцы оказались привередливы и, кроме Даниила, пригласили к участию в конкурсе на строительство ещё и англичан. Слава богу не Тревитика, у которого отчего-то дела на родине последнее время шли совсем плохо, а Стефенсона, у какового как раз всё было в порядке. Более того – он был сильно перегружен делами на родине. Достаточно сказать, что ту же вышеупомянутую дорогу Манчестер – Ливерпуль строил именно он. И это был отнюдь не единственный проект, который он сейчас воплощал… Так что сильной заинтересованности в этом контракте Стефенсон не проявил. В отличие от представителей Даниила, которые были заинструктированы донельзя. Потому что ему эти зарубежные контракты были нужны как воздух. Ибо строительство Александровской дороги высосало из «Павловских заводов» буквально все соки. И никакого возмещения в ближайшее время ожидать было нельзя. Потому что всё, что будет зарабатывать дорога в ближайшие десять лет – пойдёт на её достройку. Ибо Даниил был совершенно уверен в том, что уже через несколько лет питерской отправной станции, в роли каковой в настоящий момент выступала гатчинская, перестанет хватать. Она-то ведь строилась для коротенькой Гатчинской дороги со смешным и грузо–, и пассажиропотоком, а тут – дорога между двумя столицами! Вопрос был в том, как быстро это произойдёт – через два года, три или через пять? Да и одной нитки путей тоже вскоре станет недостаточно. Хотя здесь бывший майор надеялся на более долгий срок. По его прикидкам, вопрос со вторыми путями должен был приобрести остроту не ранее чем лет через шесть-восемь… Но их строительством следовало озаботиться гораздо раньше. Потому что строить второй путь на интенсивно работающей дороге – тот ещё геморрой. И тем больший – чем больший грузопоток по ней идёт…

Нет, Данька всё равно не считал ошибкой своё решение изначально строить дорогу однопутной. Ну не потянули бы они сейчас двухпутную… или она просто высосала бы все наличные средства не только из «Павловских заводов», но и из бюджета! Она ведь и так много высосала. Но, слава богу, не досуха! Да и вообще – неработающая дорога деньги сжигает и пожирает, а работающая – зарабатывает. Так что потихоньку доведём до ума… Но деньги были нужны позарез. У заводов уже начались проблемы с оборотными средствами – пошли задержки с выплатами поставщикам, с уплатой налогов, даже зарплаты работникам пришлось время от времени задерживать… не будь Данька ближайшим другом императора, а «Павловские заводы» их совместной собственностью – дело вообще могло бы зайти о банкротстве! Однако, слава богу, дорога наконец была достроена. Так что есть надежда, что всё потихоньку наладится… Но возможность заработать за рубежами их богоспасаемого отечества Даниилу требовалась позарез.

– Уф, устал, – шумно выдохнул Николай, усаживаясь в кресло, стоявшее во главе стола. – Эй, кто там – давайте чаю. И к нему хоть баранок каких…

– Не извольте беспокоиться, Вашество, – несколько фамильярно отозвался выглянувший из крохотного служебного купе, расположенного прямо напротив туалета, кофе-шенк. Ну а что – приближённый слуга. Данька в своё время сам в таковых ходил Счас всё будет!

– Чё-то как-то затянуто сегодня было, – пожаловался Даниилу император и стянул с плеч парадный мундир. – На Урале всё как-то пошустрее прошло. И золотое звено, и речи, и молебен с освящением…

– Ничего, – усмехнулся Даниил, следуя примеру императора. В вагоне было натоплено. – Это, вероятно, последний раз, когда Ваше Императорское Величество в церемонии открытия дороги участие принимает. Далее будем стараться без вас обходиться. Но в этот раз – никак. Чай, на данный момент – самая длинная железная дорога в мире, да и соединяет обе российские столицы…

– Ну и хорошо, – повеселел Николай. – А то и без того дел по горло. Ладно, как там ваши с Мишкой дела? Сдвинулись с места? А то пора уже Кавказом как следует заняться. Не дай бог снова случится здесь эта твоя Крымская война – без замирённого Кавказа столько геморроя огребём…

Данька поморщился – блин, император Всероссийский, а выражается как гопник из девяностых… а всё его собственная несдержанность. Сам же виноват, что в лексиконе Николая подобные словечки появились.

– Две первые учебные батареи миномётов уже сформированы и вот-вот должны убыть на Кавказ, – отрапортовал бывший майор.

Самым большим практическим интересом Николая в отношении будущего, естественно, было оружие и всё, связанное с войной. Но, увы, повторить хоть что-то из более-менее известных бывшему майору образцов вооружения на современной им с Николаем технологической базе оказалось абсолютно невозможно! Ну нет сейчас технологий, чтобы изготовить не только банальные ЗиС–3, которые даже на его складах стояли в самом дальнем углу самой отдалённой карты хранения, но хотя бы ещё более раннюю трёхдюймовку образца тысяча девятьсот второго года. А что-то заметно более раннее Даниил даже руками не щупал – максимум видел в Артиллерийском музее или вообще на фото и картинках. Так что как они устроены, и из каких материалов, и по каким технологиям сделаны – представлял весьма смутно.

Если же попытаться как-то продвинуть технологии, то даже с учётом невероятных усилий и упрощений получалось что-то дико дорогое и всё равно ублюдочное. Примером чему оказались те «монстры», которые, используя накропанные им записки, сумели разработать и изготовить Михаил с Кутайсовым и Засядько. Они попытались сделать стальное нарезное орудие, и после нескольких лет почти непрерывных экспериментов, на которые были потрачены десятки тысяч рублей, у них получилась пушка стоимостью как целая батарея и с ценой одного боеприпаса дороже дюжины обычных бомб. Причём дульнозарядная… А если ещё вспомнить, что при изготовлении этих орудий выход годных стволов не превышал одного из семи, потому что это были первые стальные орудия в мире, причём подобной цифры удалось достигнуть вот только-только – не следовало удивляться тому, что в российской армии к настоящему моменту имелось всего шесть батарей, вооружённых подобными пушками. И всё было за то, что эта цифра вряд ли сильно увеличится…

Но всё равно фельдцейхмейстер русской армии Великий князь Михаил был страшно доволен своим «первым блином». Потому что, несмотря на все недостатки, орудие получилось очень точным, дальнобойным и с чрезвычайно мощным снарядом – при собственном весе пушки, сравнимом с восьмифунтовками, орудия били удлинённой одиннадцатифунтовой гранатой аж на три версты. Причём разрывной заряд у этой гранаты был больше, чем у стандартной двенадцатифунтовой бомбы. Для горских аулов, которые в настоящий момент обстреливали эти батареи, подобные пушки являлись самыми настоящими осадными орудиями, сметающими любые укрепления и любое сопротивление… Но для Даньки во всём этом проекте наиболее важным было не количество орудий и совершенство их конструкции, а то, что конструкторы и металлурги приобретали опыт разработки и производства орудий из стали. Поэтому он надеялся, что, приобретя данный опыт, эти трое сотоварищей освободят его от необходимости заниматься этой сферой. Потому что сам он не очень хотел отвлекаться на разработку и производство вооружений, его дело – железная дорога… ну и всё более-менее с ней связанное!

Но пока, увы, до этого было далеко. Так что в настоящий момент у него на загривке мёртвой хваткой висло аж два представителя августейшего семейства – Великий князь Михаил и сам Император. Да-да, он тоже настырно требовал непременно сделать какое-нибудь могучее и полезное оружие из будущего… Вследствие чего Даниил в какой-то момент и вспомнил ещё об одном типе артиллерийского вооружения – миномётах. А что – по конструкции вполне себе стандартная для этого времени гладкоствольная мортира не слишком большого калибра… просто с весьма необычным станком и немного другим боеприпасом. Так что, несмотря на непривычную конструкцию, никаких проблем с разработкой и производством быть не должно. А вследствие того, что Михаил со своими артиллерийскими «апостолами» – Кутайсовым и Засядько – уже получили кое-какой опыт проектирования и производства стволов из стали, а также из-за того, что для миномётов не требовались стволы с нарезами, а давление и температура в относительно коротком гладкоствольном стволе должны были быть заметно меньшими, чем у привычного орудия, что, опять же, резко понижало технологическую сложность изделия – он понадеялся, что от него потребуется только идея. Так что он решил рискнуть…

Миномёты получились весьма похожими на те, которые когда-то имелись у него на хранении, – стальная гладкая труба с опорной плитой и двуногой. Разве что ствол пришлось делать чуть побольше калибром – три с половиной дюйма, то есть восемьдесят девять, а не привычные восемьдесят два миллиметра, и с более толстыми стенками… По характеристикам им, конечно, до классических миномётов было очень далеко – увы, чёрный порох и пока ещё весьма слабая металлургия не позволили сильно приблизиться даже к древнему советскому БМ–36. Так что «Лёгкая батальонная вьючная мортира» при собственном весе в семь пудов оказалась способна забросить чугунную мину весом пять фунтов, снаряжённую тремя четвертями фунта чёрного пороха, поражающую противника в радиусе где-то двадцати шагов, на дистанцию максимум в полторы версты. На что вполне хватало примитивного механического прицела, который оказалось возможно изготовить на основе уже существующих технологий… То есть по сравнению даже с самыми первыми советскими БМ–36 получившееся орудие было по всем параметрам хуже советского аналога где-то в два раза. Но зато оно стоило лишь чуть-чуть дороже стандартной полковой трёхфунтовки и при этом разбиралось на три части – так что расчёт был способен переносить её даже на собственном горбу. Единственным уязвимым местом можно было считать боеприпас – он тоже был весьма дорогим, но на фоне снарядов для «монстров» его цена выглядела весьма терпимо. К тому же с переходом к массовому производству самая дорогая его часть – ударный взрыватель – должна была сильно упасть в цене.

Плюс боезапас для миномётов можно было вполне распихать по солдатским ранцам или казачьим «сидорам». То есть для переноски полного боекомплекта батареи из четырёх миномётов достаточно было всего одной пехотной роты. Причём даже неполной… Так что получившаяся система решала одну из самых основных проблем артиллерии в горах – недостаточную подвижность, часто не позволявшую задействовать её в штурмах горных аулов или природных узостей, в которых горцы так любили устраивать засады. А если ещё вспомнить, что миномёты вполне способны вести огонь на таких углах возвышения, которых обычным орудиям никогда не достигнуть – для горной войны они становились практически настоящими «вундервафлями». Ну, если жизнь подтвердит все их предположения… для чего обе экспериментальных батареи и были отправлены на Кавказ. И конечно, после того как удастся насытить миномётами войска.

– Ладно – садись, давай бахнем по стопке, да и делами займёмся…

Несмотря на вроде как деловой настрой, к делам перешли, только когда поезд добрался до Торжка. То есть через два с половиной часа, за которые состав преодолел чуть меньше семидесяти вёрст. Ну вот такие сейчас были скорости… Впрочем, для местных и это было сродни чуду. Даже курьер «под колокольцем» подобное расстояние преодолевал не менее четырёх-пяти часов, а обычный путешественник на собственном шарабане мог ехать подобное расстояние и пару суток. И это ещё по хорошей погоде…

В Торжке в императорский вагон ввалился флигель-адъютант со свежими депешами. Николай молча принял принесённые бумаги и принялся вскрывать пакеты… почти сразу же злобно выругавшись. Даниил напрягся, уставя взгляд на императора.

– Холера добралась до Москвы, – зло пояснил Николай и вздохнул. – Даст бог, совещание провести сможем, а вот выставку придётся отменять. – Он подумал немного, зыркнул на флигель-адъютанта, по-прежнему стоявшего перед ним, потом покосился на Даниила и продолжил: – Она ж у тебя уже неделю как работает?

Даниил молча кивнул.

– Ну вот аккурат после специального показа для тех, кто на совещание прибыл – её и закроем.

Даниил снова кивнул. А что тут можно сказать – эпидемия!

В пределах Российской империи холера, поначалу более привычно именуемая «чумой», появилась летом сего года, отметившись вспышками в Астрахани и Тифлисе. Меры против неё были приняты незамедлительно – в стране тут же принялись выстраивать карантинные кордоны, разворачивать карантинные дворы, проводить профилактические мероприятия… Николай даже его дёрнул на предмет того, как с эпидемиями справлялись в будущем. И очень удивился рассказу о COVID–19…Как бы там ни было – Данька ничем особенным помимо того, что здесь и так делалось, помочь не смог. Единственное полезное, что он вспомнил – это два слова: «хлорка» и «карболка». Но насколько это помогло и помогло ли хоть как-то – он не представлял… А потом случился «чумной бунт» в Севастополе. И Николай взбеленился! В город были направлены жандармы, гарнизон был усилен, и головы полетели со всех. В том числе и с начальников. Сам командующий Черноморским флотом адмирал Грейг был отставлен от должности. Что привело в натуральный трепет всю чиновничью верхушку губерний… Это ли помогло, либо что-то другое, но распространение холеры слегка замедлилось. Так что остаток лета, а также почти всю осень холера пугала только отдельными вспышками на юге и в Поволжье, почти нигде не разворачиваясь в полную силу. И вот тебе такая новость…

– Значит, так, – Николай развернулся к флигель-адъютанту, – а давай-ка, пока паровоз заправляют, пригласи сюда Закревского, Голицына и-и-и… кто у нас там в Москве в обер-полицмейстерах? Муханов? Он в поезде? Вот, и его тоже! Эх, жаль Егор Францевич в Петербурге остался, – с сожалением покачал головой император. – Ну да ладно…

Едва адъютант скрылся за дверью, Даниил поднялся на ноги принялся одеваться.

– А ты это куда собрался?

– Пойду проверю паровоз, – невозмутимо отозвался Данька. – В этом я хоть немного разбираюсь.

– Это ты так завуалированно намекаешь, что думать о том, что с холерой в Москве делать, вместе с нами не будешь?

Бывший майор скривился.

– Ваше Величество, ну что вы из меня эксперта по всем вопросам делаете-то? Я им ни разу не являюсь. Ну вот совсем. Я готов вам помочь во всём, в чём действительно разбираюсь, хоть немножко, но не во всём же на свете!

Николай насупился, но затем махнул рукой.

– Ладно – иди, коль не желаешь помочь. – А когда Даниил был уже у двери, обиженно буркнул в спину: – Предатель…

– Как вы сказали?

– Узкоколейная, – повторил Даниил. – У обычной, назовем её «полноколейной», железной дороги… например, у той, что только вот запустили между двумя столицами, колея шириной в четыре английских фута и восемь с половиной дюймов. Или, ежели мерить французскою системою – одна тысяча четыреста тридцать пять миллиметров. Её придумал великий английский инженер Стефенсон, и именно по таким стандартам строятся публичные железные дороги в Англии и некоторых других странах, – пояснил он. Его собеседник, сын внебрачного отпрыска Екатерины Великой и один из крупнейших российских сахарозаводчиков – граф Алексей Алексеевич Бобринский – понимающе кивнул. Оно, конечно, в области железнодорожного строительства Англия по сравнению с Российской империей была в не слишком большом авторитете, но пиетет перед заграницей в общем и Англией в частности в среде русской аристократии по-прежнему был велик. Так что никаких вопросов не последовало.

– А у этой, – продолжил между тем Данька, – ровно в два раза меньше. Два фута и четыре с четвертью дюйма. Или, по той же французской системе, – семьсот пятнадцать миллиметров… – Основным стандартном узкоколейных дорог в СССР были семьсот пятьдесят миллиметров. Таковой колеёй обладали почти девяносто процентов всех узкоколейных дорог страны. Но встречались и другие. Например, Сахалину в наследство от японцев досталась колея шириной тысячу шестьдесят семь миллиметров. Встречались и метровая, и девятисотмиллиметровая, и шестисотмиллиметровая колеи. А по всему миру был ещё больший разнобой… Так что Данька, пользуясь тем, что как минимум на какое-то время стал главным новатором железнодорожного строительства в мире, решил сразу установить некий отраслевой стандарт. Ну, чтобы потом не путаться. А то, что колея будет чуть у́же, чем привычная ему стандартная советская узкоколейная, – это не беда. Семьсот пятнадцать – не шестьсот миллиметров, так что сильно параметры не упадут. К тому же в покинутом им мире встречались и ещё более узкоколейные железные дороги – их называли микроколейными, и у большинства таковых колея была пятнадцать дюймов, то бишь триста восемьдесят один миллиметр…

– И для чего это сделано?

– Дело в том, что грузоподъёмность стандартного товарного вагона в настоящий момент составляет триста пудов… – принялся обстоятельно пояснять Даниил. На самом деле грузоподъемность вагона НТВ, по образцу которого он сделал свои товарные вагоны, даже на старте их производства составляла не меньше шестисот пудов, то есть около десяти тонн. Но таковой она оставалась не слишком долго и довольно быстро была увеличена сначала до двенадцати с половиной, а потом и до пятнадцати тонн и более… Но всё дело в том, что вагоны НТВ были приняты на снабжение железных дорог в конце девятнадцатого века. В середине его семидесятых годов, если он правильно помнил. То есть почти на полвека позже. И к тому моменту в стране была уже совершенно другая металлургия, нежели та, что имелась ныне. Потому и конструкция рам вагонов, и рельсы, по которым они должны были ходить, были заметно совершеннее и грузоподъёмнее… Нынешние же рельсы были заметно легче и куда хуже качеством. Так что нагрузка в десять и более тонн на ось, а так и получилось, принимая во внимание, что вес самого вагона НТВ также составлял десять тонн, для них была слишком большой и способной привести к катастрофе. Поэтому и была установлена подобная загрузка. И нагружать вагоны выше установленной нормы в триста пудов запрещалась категорически! Но для нынешнего времени возможность одним махом всего за сутки перевезти по суше триста пудов на расстояние нескольких сотен вёрст была чем-то далеко за пределами любых привычных стандартов. В телегу-то редко когда грузили более двенадцати, максимум пятнадцати пудов… А если ещё вспомнить, что цеплять к паровозу всего один вагон никому и в голову не придёт, а десяток вагонов могут перевезти и целых три тысячи пудов, – то железная дорога не только кроет любой другой сухопутный транспорт, как бык овцу, но и является серьёзным конкурентом и речному!

– …И ежели требуется перевозить большие объёмы грузов с достаточно высокой скоростью, составляющей для грузовых поездов почти двадцать вёрст в час, а для пассажирских до тридцати, – столпившиеся вокруг Даниила делегаты совещания возбуждённо загудели, – то полноколейная железная дорога будет вне конкуренции. Однако некоторые направления не обеспечивают необходимых объемов грузов. Да и расстояния, на которые нужно перевезти грузы, также иногда не слишком большие – пять вёрст, десять, тридцать… Вот для таких направлений выгоднее построить не полноколейную железную дорогу, а узкоколейную. Вагоны, используемые на ней, способны перевозить до ста пятидесяти пудов, а предназначенные для неё паровозы вполне способны разгонять состав до пятнадцати вёрст в час. Чего на таких расстояниях вполне хватает. Зато… – Даниил сделал паузу, окинул присутствующих внимательным взглядом, после чего закончил: – Стоимость как самого строительства, так и подвижного и тягового состава подобной дороги составит от половины до четверти обычной, в зависимости от местности, по которой она должна будет проходить.

– О как! – удивлённо воскликнул генерал Шепелев, также участник совещания, которому после смерти заводчика Баташова перешли по наследству Выксунские заводы. – Интересно, интересно…

– А вот скажите, Даниил Николаевич… – обратилась к нему протиснувшаяся через толпу мужчин статная пожилая дама. Это была графиня Орлова-Чесменская, наследница огромного состояния своего отца, которое она щедро тратила на восстановление Юрьевского монастыря. Императору с трудом удалось оторвать её от столь богоугодного дела, и то только лишь потому, что она, кроме монастырских проблем, интересовалась ещё и коневодством. – А эту вашу узкоколейную дорогу на поля проложить можно? Ну, чтобы урожай с полей к реке вывозить… Или к току?

– Узкоколейную, пожалуй, что и нет, – ответил бывший майор. – Но это и не беда. Для этого у нас есть ещё одна дорога. Идёмте-ка за мной… – В покинутом им будущем такие дороги назывались «декавильками», но здесь их начали именовать «кронштадтками». Потому что первый комплект этих путей с вагонетками (вагонами их подвижной состав именовать, пожалуй, не стоило) прямым распоряжением императора был поставлен на форты Кронштадта. Для подвозки к орудиям бомб и пороховых зарядов.

– Вот, посмотрите. – Даниил указал на полностью металлическую рельсо-шпальную решётку, уложенную прямо на земляной пол пакгауза, в котором была развёрнута выставка. Последний месяц осени не сильно располагал к устройству экспозиции на открытом воздухе… Поверх неё был представлен и короткий состав из вместительных вагонеток. – Эта дорога укладывается на более-менее ровную поверхность буквально за один-два дня, в зависимости от того, какой длины пути потребуются, либо чуть дольше, если поверхность нужно ровнять и подсыпать. После чего вполне себе эксплуатируется сколько надобно. Месяц – так месяц, год – так год, больше – так и больше. А потом снимается и укладывается в другое нужное место.

– А для неё тоже эти… паровозы надобны?

Даниил улыбнулся.

– Да нет, Ваше Сиятельство, здесь достаточно гужевой тяги. Видите – на головном вагоне дышла. И конструкция у них быстросъёмная. Так что их можно очень просто перекинуть на задний вагон, после чего перезапрячь лошадей и отправить состав вагонеток обратно. Но можно и руками толкать. Только в этом случае загружать вагонетки нужно поменьше. Иначе при любом подъёме или спуске – замучаются толкать или притормаживать.

– А сколько в энти вагонетки грузу принять можно? – влезла с вопросом суровая старушка – владелица Сысертских заводов Наталья Алексеевна Колтовская. Она в настоящий момент очередной раз судилась за контроль над ними, вследствие чего готова была, в отличие от Орловой-Чесменской, принимать горячее участие в любых проектах, осуществляемых под рукой императора, надеясь на то, что её лояльность правильно оценят. Так что мандат участника совещания выгрызла буквально зубами. Да и на самом совещании вела себя весьма активно… – И какая у них колея?

– Колея ровно на три фута более узкая, нежели у полноколейной железной дороги – то есть один фут и восемь с половиной дюймов, – ответил Даниил. – То бишь по французской системе – пятьсот два миллиметра. А грузоподъёмность сильно зависит от того, на какое основание укладывается рельсо-шпальная решётка. Ежели на камень, как в фортах Кронштадта, так и сотню пудов грузить можно. А на влажную землю более пятидесяти пудов грузить не советую…

– А там что за паровоз с такими странными колёсами? – величественно поинтересовался статный генерал – это был бывший командующий русским оккупационным корпусом во Франции и нынешний наместник Его Величества в Бессарабии, а также Бессарабский и Новороссийский генерал-губернатор Михаил Семёнович Воронцов. Николай действительно постарался и собрал на совещание самые сливки – аристократов, купцов, промышленников, чиновников, причем невзирая на пол и возраст. Действительно всех, у кого были хоть сколько-нибудь значимые капиталы или хотя бы знания и технологии. Так что и Клаус, и Шиллинг, и Амосов были также здесь представлены.

– А это техническое устройство называется локомобиль.

– Вот как? Как-то он очень похож на-а-а…

– Паровоз для узкоколейной дороги? – закончил за него Данька. – Да, похожесть просматривается. Потому что они сделаны на базе одного и того же котла. И опять же, этот локомобиль также можно использовать для транспортировки каравана повозок – тех же телег, причём вне рельсового пути… – Это заявление вызвало взрыв возбуждения. Ну как же, практически всем было известно, что самой главной статьёй затрат при строительстве железной дороги является именно прокладка пути. Подвижной состав на этом фоне стоил не слишком много… А тут, оказывается, строить пути совсем не обязательно!

– Но использовать его в этой ипостаси не слишком удобно и выгодно. Потому как железнодорожные пути не зря прокладывают по определённым правилам – с определёнными уклонами, нужными радиусами поворота, оснащают рельсами… Без всего этого эксплуатация паровиков дело крайне невыгодное и, скажу вам честно – опасное… – Гул голосов превратился в разочарованный.

– Так что ценность данного механизма не в том, что он может тянуть повозки. А в том, что он – очень удобный передвижной привод всяких механических устройств. – Даниил откинул руку в сторону, в которую ему тут же вложили указку. – Вот смотрите – здесь расположен массивный приводной шкив, на который надевают ремень, который потом можно подсоединить, например, к приводам лесопилки, веялки или мельницы, водяному насосу или механическому молоту и станкам в мастерской, либо измельчителю или приводу для копра… применений много. А колёса ему нужны более для того, чтобы у будущего владельца голова не болела, как ему доставить от станции или пристани до нужного места конструкцию весом триста-четыреста пудов. – Данька развернулся влево и ткнул указкой. – Вон, обратите внимание – там, на стенде, после которого начинаются всякие бытовые устройства навроде ламп и примусов, прикреплены плакаты на ватмане, на которых наш художник изобразил различные способы применения локомобиля. Там же вы можете получить и brochure, в которых собраны материалы нашей экспозиции и которые вы можете забрать с собой… Но прежде чем нам с вами попрощаться, я хочу снова вернуть вас к предыдущему образцу узкоколейной железной дороги. – И Даниил быстрым шагом двинулся в указанном им самим направлении.

– Должен вам сообщить, что у узкоколейной дороги есть ещё одно серьёзное преимущество… – начал он, добравшись до нужного места. – Как вы знаете, согласно указу государя императора, все полноколейные железные дороги ныне решено строить за государственный счёт, после чего они будут пребывать в государственной собственности. А вот с узкоколейными дело обстоит несколько иным образом…

– О как! Да что выговорите! Интересно, интересно… – Народ возбуждённо встрепенулся.

– Да-да, господа… сейчас готовится новый указ императора, согласно которому построить себе узкоколейную дорогу может совершенно любой собственник. После чего она становится его собственностью сроком не менее чем на двадцать лет!

– Интересно… вот как… хм… – загомонили присутствующие.

– А почему только на двадцать?

– О нет, не только на двадцать… на двадцать – это минимум. То есть на двадцать лет – это в том случае, если дорога будет построена по тому маршруту, по которому через эти самые двадцать лет будет запланировано строительство полноколейной государственной железной дороги. Тогда – увы, ничего не поделаешь… Но если таких планов через двадцать лет не появится, срок пребывания такой дороги в частных руках вполне может быть продлён.

– А как угадать, появятся такие планы или не появятся?

– Да тут и гадать не придётся, – усмехнулся Даниил. – Мы сейчас разрабатываем программу строительства и развития железных дорог империи. Там всё и будет указано… Но я рекомендовал бы вам в первую очередь ориентироваться на собственные интересы и строить дороги там, где они позволят существенно сэкономить и ускорить оборот ресурсов и готовой продукции именно вам. Я почти уверен, что как минимум ваши собственные потребности узкоколейная дорога закроет и с большой лихвой… Что же касается других мест, то, если вы собираетесь стать заказчиком или подрядчиком строительства подобной дороги, я рекомендую вам хорошенько подумать и основательно посчитать – ибо, с одной стороны, узкоколейные железные дороги, построенные в тех местах, в которых в ближайшее время строительство полноколейных дорог не планируется, могут сохраниться в ваших руках и более двадцатилетнего срока, но с другой – полноколейные железные дороги планируется строить по направлениям наибольшего планируемого грузопотока. То есть быстро построив там узкоколейные, вы за достаточно короткий срок и окупите свои вложения, и очень неплохо заработаете. Причём куда больше, нежели на второстепенных и третьестепенных направлениях. Так что думайте…

– А по каким направлениям будут строиться полноколейные железные дороги в ближайшее время?

– Всё будет изложено в программе… но могу вам сказать, что в ближайшие годы планируется построить не так много дорог. И строить их будут в основном из Москвы и Санкт-Петербурга. Из Москвы на Тулу и далее на Орёл, а также на Минск, Владимир и Нижний Новгород, а из Санкт-Петербурга на Гельсингфорс, Петрозаводск и Ригу.

– И всё?

– В ближайшие десять лет точно всё, – если быть совсем уж откровенным, он не был уверен, что в эти годы удастся построить даже то, что он озвучил. А всё проклятая нехватка средств!

– А как же дороги на Урале?

– С Уралом всё сложнее… – Даниил нашёл взглядом Демидова. Николай Никитич заметно постарел, но выглядел ещё крепким. Бывший майор испытывал некоторое смущение в его отношении – с тысяча восемьсот пятнадцатого года Демидов жил в Италии, попутно исполняя обязанности посланника в Великом герцогстве Тосканском, одном из лимитрофов, которые где-то в этом веке итальянский национальный герой Джузеппе Гарибальди объединит в королевство Италия. Когда точно это произошло – Даниил не помнил, но про Гарибальди и в школьном учебнике было написано, и потом, после школы, он читал про него в серии «Жизнь замечательных людей». Плюс смотрел пару фильмов… Как бы там ни было – сейчас Демидов, вследствие увлечения своего младшего и любимого сына железнодорожным строительством, вынужден был бóльшую часть времени проводить в России, оставив любимую Италию. Что ему точно должно пойти не на пользу. Увы, климат Урала куда более суров, чем климат Великого герцогства Тосканского, так что умрёт он, скорее всего, куда раньше, чем в реальной истории… но тут уж ничего не попишешь[52].

– Дело в том, что Николай Никитич и остальные акционеры построили свою дорогу первыми в стране – задолго до принятия указа государя. Посему специальным решением императора их дорога по правам владения будет приравнена к узкоколейным. Так что она останется во владении своих акционеров все следующие двадцать лет после принятия данного указа. Как, кстати, и все построенные продолжения этой дороги, вплоть до соединения их с основной железнодорожной сетью страны. Потому что государству невыгодно, чтобы восточная часть будущей единой железнодорожной сети страны имела нами же самими устроенные препятствия в виде точек перехода с одной колеи на другую…

До выделенных ему покоев в Кремле Даниил добрался уже в темноте. Ну да в Москве в декабре всегда темнело рано.

Николай ввалился в его спальню, когда Данька, сидя на кровати, запихивал себе в рот кусок холодной курицы. Ни пообедать, ни поужинать он сегодня не сподобился.

– Ну, как всё прошло? – поинтересовался император, падая на кресло у небольшого столика, который в покинутом бывшим майором будущем назвали бы журнальным.

– Нормально! – пожал плечами Даниил. – Это ж не полностью новая экспозиция. Две трети её у меня были готовы ещё к прошлогодней Мануфактурной выставке. Ну, той, что была устроена на Университетской набережной, в Южном пакгаузе… Но вопросов было много.

– Да я не только о выставке. Как само совещание оцениваешь?

Даниил вздохнул.

– Знаешь… не вижу я как-то энтузиазма. Может, доклад у меня получился неудачный, может, просто идея дурная, но особенного воодушевления я не почувствовал.

– Это ты зря, – вскинулся император. – Хоть меня в зале и не было, но я заходил и с балкона в зал заглядывал. Когда ты заявил, что Россия имеет амбицию не только догнать, но и перегнать в промышленном развитии все страны мира, – у мно-о-огих глазки заблестели. И усы с бакенбардами встопорщились! А это внушает мне надежду… Люди ещё не забыли, что мы самого Наполеона победили и Париж взяли, так что у людей уверенность в собственных силах есть. Недаром за резолюцию так дружно голосовали. Так что неправ ты, неправ – есть шансы, и неплохие!

– Ну дай господь, – махнул рукой Даниил. – Но я бы тебе советовал не обольщаться! Ежели хотя бы одно объединение, которое можно будет с дзайбацу или чеболем сравнить, у нас получится – уже хорошо будет.

– Во-первых, одного нам мало будет, – резонно возразил Николай. – Нам конкуренция между ними нужна. Так что минимум два. А лучше – три! А, во-вторых… одно у нас и так есть.

– Какое?

– А наши заводы? – удивился император. – Чем тебе не чеболь? Номенклатура продукции – шире не бывает – от паровозов и пароходов до писчих перьев, мясорубок, унитазов и керосина! Да ещё ты под эту железную дорогу умудрился новые заводы запустить: этот, как его – крепёжно-метизный и станкостроительный, на котором, кстати, если те слухи, что до меня тут дошли, не обманывают, ты для модного дома своей жены какие-то швейные машинки придумал производить.

– Это больше не для модного дома, а для швейного производства, – устало пояснил Даниил. – Модистки-то и на руках всё что надо сошьют, а вот для большого… ну это… тиража, так сказать, то есть производства платьев для женщин средних и чуть выше средних доходов – швейные машинки очень пригодятся.

– Эк вы размахнулись, – хмыкнул Николай. – Думаешь, будут покупать? Так-то бабы платье себе либо сами шьют… либо у модисток.

– А чего ж не будут? – пожал плечами Даниил, продолжая жевать курицу. – Они ж не просто платье будут покупать, а модное, да ещё от таких мастериц, каковые высший свет одевают. О чём специальная эмблема на платье будет… Лейбл.

– Как?

– Label – это по-английски этикетка, – повторил Даниил и, протянув руку, ухватил со столика кувшин с молоком и отхлебнул прямо из него. – Знак такой специальный, который всем покажет, что платье сие, а также шляпка, перчатки или ещё что подобное не средней руки модисткой пошито, а в модном доме «Аврора» самой графини Николаевой-Уэлсли. А благодаря швейной машинке стоить оно будет даже дешевле, чем у той же модистки…

Император нахмурился.

– Опять что-то из будущего?

– Ну да, – кивнул Даниил и усмехнулся. – Способ тратить поменьше, а денег брать побольше. Ты ж мне за дорогу сколько лет теперь выплачивать будешь? Десять, двадцать? А так хоть жена на жизнь заработает – будет на что дом содержать.

– Вот не надо мне тут, – сердито дёрнул рукой император, – ты сам хотел эту дорогу построить!

– Хотел, – согласился Даниил. – И построил. Всё одно её строить пришлось бы, причём именно тебе… а так мы эту дорогу на двадцать с лишним лет раньше построили. Чем плохо-то?

– Тем, что денег теперь в казне ни на что нет! – возвысил голос император. – Сам же мне все уши прожужжал и про грамотность, и про медицину, и про реформу налогообложения[53], чтобы была возможность избавить крестьян от крепости… а на какие шиши я тебе должен всё это делать-то? Деньги где брать?

– Так железная дорога деньги, наоборот, преумножать будет, – возвысил голос в ответ Даниил. – Я же тебе говорил…

– Ага, говорил, – сварливо прервал его император, – вот только ты ещё говорил, что эта дорога первые десять лет всё, что заработает – всё на себя тратить и будет. Или скажешь – не было такого?

– Было, – устало махнул рукой Даниил. – Но я не только те деньги имею в виду, что сама дорога зарабатывать будет. Вот сам увидишь, как во всех городах и сёлах, что поблизости от дороги располагаются, торговля и производство оживятся… Так что, если хочешь, чтобы и на учебники, и на медицину, и на выкупные платежи хватило, – надо дороги строить.

– Посмотрим, – угрюмо буркнул император. – А то говорить-то все горазды… а потом вместо денег – швейные машинки предлагают.

– Так, как наладим производство швейных машинок, – так тебе и мундиры солдатские так же станут куда дешевле обходиться. Особенно ежели согласишься полевую форму ввести взамен всей этой попугаистости…

– Военный мундир должен быть красив! – вскинулся Николай.

– Ага-ага, чтобы солдата легче выцеливать было, – в который раз пробурчал привычный аргумент бывший майор. Впрочем, покамест это был не очень-то и аргумент… ну пока на поле боя царствовали гладкие стволы и дымный порох. Но очень скоро ситуация должна была измениться.

– Ну, нравятся тебе нынешние мундиры – оставь их в качестве парадной формы. Пусть на парадах да дворцовых караулах блистают… А на поле боя другая форма нужна. Я тебе уже сто раз про то рассказывал! – В конце концов, насколько помнил Даниил, красные мундиры и лохматые медвежьи шапки, в которых несут охрану Букингемского дворца британские королевские гвардейцы даже в XXI веке, тоже вроде как из этих времён, из Наполеоновских войн, но повседневная и полевая форма у них – вполне себе современный камуфляж. И чего Николай упирается? Но вот поди ж ты…

– Ладно, не заводись, – умиротворяюще произнёс Николай. – Кстати, должен тебе сообщить, что я решил всё-таки не отменять бал. Так что твоя жена блеснёт своим новым платьем…

– О как! А как же холера?

– Да с холерой вроде как проскочили, – махнул рукой император. – С того случая, о котором нам ещё в поезде сообщили, больше пока никто не заболел. Так что рискнём… Заодно и модный дом твоей жены ещё раз прорекламируешь. Мне Сашенька все уши прожужжала про её новое платье. Говорит, сама ни за что такое не надела бы!

– Чего это?

– Ну-у-у, говорит – она будто голая в нём, – он хохотнул. – Самому уже не терпится поглядеть…

– Но-но-но, – вскинулся Данька. – Без поползновений – яйца оторву!

– Яйца? Государю?! – грозно взревел Николай, и они дружно расхохотались.

Музыка смолкла, и они с Евой Авророй остановились в центре зала. На несколько мгновений в зале Московского дворянского собрания установилась полная тишина, а затем… разразилась просто буря аплодисментов. А Даниил и Ева Аврора замерли, ошеломлённые обрушившимися на них овациями. И в первую очередь они относились именно к жене бывшего майора.

С точки зрения будущего её платье было довольно строгим – длинное, в пол, почти без разрезов… почти, потому что небольшой разрез всё-таки имелся. В самом низу – на ладонь от подола. При движении едва обнажавший туфельки. Потому что без него даже ходить в этом платье было бы почти невозможно, а уж танцевать… Плечи были обнажены и буквально парили над залом в облаке мелких страусиных перьев, образующих этакое воздушное кольцо по верхнему обрезу платья. Украшений было минимум – стройную шейку обвивало изумительное ожерелье, в комплекте к которому шли тяжёлые серьги, браслет и массивный перстень, выполненные в одном стиле. Но главным было не это. Сам фасон… в том будущем, в котором бывший майор до попадания в тельце мальчишки-трубочиста прожил свою предыдущую жизнь, он назывался «платье-чулок»… Сделать его сейчас оказалось невероятно сложно! Хотя бы потому, что в настоящий момент были большие трудности с любыми эластичными материалами. Потому что ни резина, ни гуттаперча пока не были изобретены, что уж говорить о чём-то типа спандекса или лайкры… Так что после того, как Даниил только высказал идею подобного платья, им с Евой Авророй пришлось очень сильно поломать голову насчёт того, какую ткань для него использовать. Нашли. Через полтора года. На английском острове Джерси. Правда там делали ткань в основном из шерсти, причём довольно толстую и эластичную весьма относительно, так что для того чтобы сделать то, что им требовалось, пришлось изрядно повозиться – приходилось буквально изворачиваться и «вставать на уши», работая на грани доступных технологий… а иногда и перешагивая эту грань. Но полгода назад у них получилось соткать ткань из шёлковой нити требуемой толщины и приемлемой эластичности. К тому моменту Данька успел сто раз проклясть свой длинный язык. Уж больно сложная инженерная задача оказалась. Ей-богу, новый тип паровоза разработать было легче, чем технологию производства этой ткани, – всем станкостроительным заводом год с лишним головы над новым типом ткацкого станка ломали… Но как бы там ни было – эта проблема в конце концов была решена. Но только эта! Дальше следовало решить ещё дюжину других – крой, швы (потому что в столь облегающем платье привычные швы выпирали как шрамы), украшение ткани – по задумке платье должно было выглядеть внешне строго, но при этом от него должно было невозможно оторвать глаз, так что над этим тоже пришлось поломать голову.

А всё началось из-за того, что Данька, рассказывая о своих делах и проблемах, неожиданно для себя умудрился увлечь Еву Аврору практически неподъёмной на данный момент задачей – создать Модный дом, который сможет если не сбросить с пьедестала, то хотя бы потеснить на нём признанных законодателей европейской моды – французов и австрийцев. На первое время хотя бы здесь, в России… Вот такая идея пришла в хорошенькую головку Евы Авроры после того, как она наслушалась рассказов своего «русского Леонардо». И сбить её с этой позиции оказалось невозможно! Она твёрдо заявила, что хочет быть «достойной его гения». Бывший майор даже психовал потихоньку от жены – ну какой он, на хрен, гений-то?! Он, по существу, просто делает то, чему его когда-то учили в Елецком техникуме. Причём довольно часто не очень-то и удачно – с массой косяков и регулярными провалами. И все его успехи – всего-навсего повторение пройденного… Но как бы там ни было, это во многом заставило его ломать голову и упорно вгрызаться в проблемы, встающие перед Евой Авророй. Он ведь тоже хотел быть её достойным… Вот так, потихоньку, они и пришли к сегодняшнему дню.

– Аврора, вы… великолепны! – с чувством произнёс первым подскочивший к ним Великий князь Михаил. Ну да, он тоже был здесь. Ева Аврора зарделась и отвела взгляд. Но стало ещё хуже. Потому что она увидела, что все мужчины в зале буквально пожирают её глазами. Данька нахмурился и сделал шаг вперёд, слегка заслоняя жену. М-дам, похоже, они несколько того… перемудрили. Если уж Михаилу так по мозгам ударило, что он, при всех их отношениях, на его жену слюни пускать начал, то чего уж ожидать от остальных! Да о чём вообще говорить-то – Аврора действительно выглядела сногсшибательно. Без дураков. Платье облегало её как перчатка, отчего при каждом движении ткань туго очерчивала то грудь, то стройное бедро, то крепкие ягодицы… вроде как ничего не открывая и в то же время открывая всё. Так что жена Даниила в этом своём платье выглядела как бы даже не на порядок эротичнее и сексуальнее, нежели если бы она была просто голой! А ещё танец…

Вальс уже был достаточно известен и не являлся на балах чем-то новым, но до пика популярности, времён Иоганна Штрауса, ему пока было далеко. И уж тем более вальсом нигде пока балы не открывались. В том числе и потому, что он считался несколько вульгарным. Излишне чувственным… Но этот бал открылся именно вальсом. И – да, их с женой вальс был офигеть каким чувственным. Настолько, что где-то на середине танца другие пары начали останавливаться и оттягиваться ближе к стенам, давая им с Евой Авророй всё больше и больше места. Так что последние такты они с ней танцевали уже практически в полном одиночестве, ибо все остальные просто стояли и смотрели на них. То есть на неё… И мужчины, и женщины. Причём, если от взглядов женщин платье на Еве Авроре должно было вспыхнуть, то практически все присутствующие мужчины, казалось, готовы были разорвать жену Даниила на тысячу мелких кусочков и сожрать. Давясь и захлёбываясь от вожделения… И делать что-то было уже поздно. Из памяти всех присутствующих здесь мужчин этот танец теперь не вытравить даже калёным железом.

Но, при всех минусах, это означало, что Модный дом «Аврора» уже завтра будет буквально завален заказами на платья этого фасона! Особенно если учесть, что на балконе сейчас работают аж трое художников, лихорадочно пытаясь как можно быстрее сохранить на бумаге свои впечатления от увиденного. Дабы потом их можно было бы растиражировать. Потому что Модный дом «Аврора» кроме всего прочего ещё и является издателем иллюстрированного модного журнала. И центральным материалом очередного номера должен стать репортаж об этом бале… Да-да, вот так – врага надо бить кулаком, а не растопыренными пальцами!

– Ты бы, Мишка, чем яйца к Данькиной жене подкатывать, сильно ими рискуя кстати, свою бы лучше на танец пригласил, – пророкотал сбоку голос императора, лишь чуть отставшего от своего младшенького братца, – да платьице ей этакое заказал. Пока очередь не образовалась с версту длиной… А то ишь, слюни распустил, говнюк. – И Николай отеческой рукой отвесил брату не такой уж и лёгкий подзатыльник. Отчего бывший майор незаметно облегчённо выдохнул. Он как-то не ожидал, что платье и танец произведут на мужскую половину бала столь мощное впечатление, вследствие чего, увидев взгляды мужчин, направленные на его жену, сильно напрягся. Нет, о том, что Даниил ближник и, так сказать, фаворит императора, знали все, так что обычно отношение к нему было весьма благожелательным. Даже временами подобострастным. Ну кому в здравом уме захочется испортить отношения с самим государем? Но когда мужикам сносит башку от тестостеронового взрыва – речь о здравом уме уже не идёт! Особенно если учитывать нынешнее весьма лояльное отношение к адюльтеру. Так что бывший майор уже всерьёз приготовился массово бить морды… запрет дуэлей-то с него императором так и не снят! Но после того как император публично дал укорот даже своему родному брату – накал страстей точно должен заметно снизиться. Так что появился реальный шанс, что всё обойдётся.

И какое-то время действительно обходилось. Так что следующие два часа прошли относительно нормально. Ева Аврора тоже была немало ошарашена обрушившейся на неё реакцией… нет, они с Даниилом, конечно, ожидали всплеск интереса, и сильный – ради этого всё и затевалось, но уж точно не тот, что случился. Так что она, от греха, отказывала большинству кавалеров, которых тут же набежало огромное количество, оставив большинство строчек в своей агенд[54] незаполненными, и танцевала почти исключительно с мужем, что для балов было нонсенсом… но Николай это одобрил. После того как она согласилась отдать ему два танца. Так что кроме мужа и императора Ева Аврора отдала посторонним только две кадрили. И то лишь потому, что одному из этих посторонних – наместнику юга России графу Воронцову – было под пятьдесят, а второму – московскому генерал-губернатору князю Голицину – почти шестьдесят, что для нынешнего времени было очень солидно. Средняя продолжительность жизни в нынешние времена в Российской империи вряд ли превышала лет тридцать – тридцать пять, так что пятидесятилетние мужчины считались уже глубокими стариками… Даже Мишка после отповеди брата приглашать Еву Аврору так и не рискнул.

Так что Даниил успел немного успокоиться и пообщаться с народом.

Дольше всего они проговорили с Клаусом. Тот вовсю разворачивал их с Данькой совместный химический концерн, который они сделали на паях. Началось всё с… соды. Бывший майор припомнил, что самый крупный химический концерн мира – немецкий BASF – расшифровывается как «Баварская анилиновая и содовая фабрика». Анилина тут пока ещё не открыли… ну, или, просто не знали, что некое уже открытое вещество и есть тот самый анилин, а вот с содой всё было нормально. Она была, ею торговали, но её производство пока что было почти исключительно кустарным. Так что «окошечко», через которое можно было залезть на этот рынок, как это сделала чуть позже та же BASF, вполне себе имелось. Плюс Данька дополнительно напряг свои весьма скудные химические познания. Действительно скудные. Потому что бытовые… но, к его удивлению, оказалось, что они таки есть. И среди них имеются настоящие жемчужины! Например, он припомнил, что на советской упаковке аспирина красовалась надпись – «ацетилсалициловая кислота». Что это такое, здесь никто не знал, но в самом названии заключалась формула. Тем более что, как выяснилось, салицил здесь был уже известен. Его вот только-только открыл какой-то француз… А аспирин был тем самым продуктом, который позволил состояться такой мощной фармацевтической фирме мирового уровня, как «Байер». Плюс на момент своего создания аспирин был настоящим прорывом в фармацевтике – прорывом мирового уровня, а уж сейчас-то… Во всём этом, правда, была одна закавыка – не получался у них пока аспирин. Никак не давался, сволочь такая.

Или вулканизация резины? Любой советский автолюбитель имел в багажнике набор для ремонта шины, состоящий из куска «сырой резины» и вулканизатора. А после того как в конце восьмидесятых годов ХХ века из магазинов исчезли даже намёки на очень широкий ассортимент товаров, ремонтировать шины бывшему майору пришлось о-очень много. И не только используя готовые магазинные наборы. Они ведь тоже исчезли… Так что «техпроцесс» вулканизации, пусть и весьма примитивный, бывший майор освоил досконально. Особенно когда вынужден был разобраться в том, как именно он проходит и из чего можно сделать кустарную замену исчезнувшим магазинным комплектующим… А сейчас нашёл вариант, как передать эти знания Карлу, не вызывая у него особых вопросов. Ну не то чтобы совсем-совсем, но на уровне, когда он сам не захотел их задавать.

Результатом этого, кстати, стало то, что один из выпускников железнодорожного училища, прошедший затем обучение в одном из европейских университетов… вроде как в Гейдельбергском, сейчас плыл в Бразильскую империю, снабженный аккредитивами на очень солидную сумму. Он должен был прикупить как можно больше земель… «загаженных» гевеями. Да-да, именно так – к удивлению Даниила, натуральный каучук в настоящий момент не пользовался особенным спросом. Просто пока ещё никто не придумал, как можно использовать эту липкую, неприятную на ощупь и не слишком устойчивую к температуре субстанцию. Галоши из неё делать? Так они растекались на жаре и ломались на морозе. Мячи для гольфа? Та же картина. Одежду пропитывать? Так, опять же, либо растает от жары и загадит то, что под ней, или задубеет от холода и одежда просто сломается как картонка. А уж как он воняет… Так что земли, на которых росла гевея, считались именно «загаженными» их зарослями, и их часто продавали за копейки, чтобы не мучиться с вырубкой этих совершенно бесполезных деревьев, которые из-за своего сока даже в топку не годились. Уж больно вонючим получался дым.

Но скоро всё должно было измениться. Потому что после почти года усилий Клаус сумел-таки разработать нужный техпроцесс. Так что с резиной у них, в отличие от аспирина, всё должно получиться.

Ещё одним совместным проектом у них с Карлом стало строительство коксовых батарей на подаренных ему на свадьбу землях по Кальмиусу. Увы – пока только их. О металлургическом производстве речи ещё не шло. Просто не на что было… Так что кокс ему пока что был не особо и нужен. А вот каменноугольный дёготь – наоборот. Из-за него эти батареи они в основном и построили. И бóльшая часть шпал, которые пошли на Александровскую железную дорогу, были пропитаны креозотом, изготовленным из каменноугольного дёгтя, получившегося при переработке в кокс угля местных месторождений. Ну а ставший как бы побочным продуктом сего процесса кокс пока по большей части просто складировался под навесами, в ожидании, когда у Даниила появятся деньги на строительство домен. И люди, которые будут на них работать. Пока же там не было почти ничего – несколько деревенек из купленных без земли крестьян средней полосы, выкуп которых ему был разрешён личным повелением императора, и пара «агрономических станций», организованных Московским обществом сельского хозяйства. Потому что выращивать на местных чернозёмах рожь и овёс, как это было принято в деревнях средней полосы, являлось глупостью, а ничего более переселённые крестьяне растить пока не умели. Так что эти самые станции должны были отобрать наиболее выгодные для местных земель культуры и обучить крестьян их выращиванию… А пока крестьяне растили что могли, а недоборы возмещали, работая на коксовых батареях, как на отхожем промысле. Но чего-то более сложного они не потянули бы. Так что ни на что большее бывший майор со своей дырявой казной пока что не замахивался.

Кроме того, Данька пообщался с Демидовым, Амосовым и Голицыным и уже почти совсем выдохнул, как вдруг его жене приспичило в «дамскую комнату». И вот после этого полыхнуло…

То есть сначала всё выглядело вполне невинно – к ней подскочила парочка каких-то подруг, которых Данька знал очень шапочно, и потащила куда-то «потрещать». Недалеко. К колонне. Плюс там маячила какая-то пожилая матрона… ага-ага, лет эдак сорока. Но выглядела она по меркам будущего на все шестьдесят с лишним. Так что он не особенно напрягся… а потом Ева Аврора подошла к нему и сказала, что отлучится в «дамскую комнату».

– Не беспокойся, – она погладила его по руке, – я ненадолго.

– Хорошо, – кивнул Даниил и, улыбнувшись супруге, вновь повернулся к стоявшему рядом Шиллингу. Дела у того шли просто отлично. В отличие от Клауса, его предприятие уже неплохо раскрутилось и к настоящему моменту закончило прокладку линий электрического телеграфа до Москвы, Тулы, Гельсингфорса и Риги, а сейчас тянуло провода в сторону Нижнего Новгорода, Воронежа, Киева и Варшавы. В принципе, Павел Львович мог действовать и быстрее, но они с Шиллингом договорились, что там, где это возможно, линии телеграфа будут идти параллельно железной дороге. Для чего её будущие маршруты требовалось сначала хотя бы оттрассировать. Вот он пока не торопился…

– Удивляюсь я вашей семье, Даниил Николаевич, – вздохнул Шиллинг, проводив взглядом Еву Аврору. – У вас с женой такое трогательное отношение друг к другу, такая любовь в глазах, когда вы друг на друга смотрите…

– Пример с Государя, – усмехнулся Данька. Он совершенно не помнил, какие были взаимоотношения у Николая с его женой в той, другой истории, из которой он оказался в этом времени, но здесь император с Александрой Федоровной, урождённой Шарлоттой Прусской, действительно демонстрировали редкое семейное единение и трогательную заботу друг о друге.

– Хм, я бы сказал наоборот, – усмехнулся Шиллинг, потом вздохнул и вернулся к предмету разговора. – Так вот, мы испытали ваш свинцовый аккумулятор, и должен сказать, что в связке с вашим прибором, который вы назвали генератором, это открывает удивительные возможности для…

Когда Ева Аврора не вернулась через пятнадцать минут, Даниила охватило лёгкое беспокойство. Так что спустя ещё пару минут он извинился перед Павлом Львовичем и быстрым шагом двинулся в сторону боковой двери, через которую вышла Ева Аврора с подругами.

Перед дверью маячило двое. В белых кавалергардских мундирах. Заметив Даниила, они задёргались, потом один из них открыл створку и засунул голову внутрь, а второй шагнул навстречу Даньке.

– Граф, не могли бы вы помочь мне… – нервно начал он с лёгким акцентом, выдававшим его не совсем русское происхождение, но закончить свой спич не успел. Бывший майор просто с силой оттолкнул его и, ухватив второго за украшенный серебряными позументами воротник мундира, выдернул его голову из проёма двери и отбросил в сторону. Шаг вперёд, и Данька замер, услышав громкий мужской голос:

– Соглашайтесь, графиня! Мы уедем в Берлин, Париж, Рим, Лондон – куда захотите! Я брошу к вашим стопам весь мир! Со мной вы будете счастливы!

Прямо перед ним торчала спина рослого белокурого мужчины, обтянутая знакомым кавалергардским мундиром, из-за которой виднелась обтянутая злополучным платьем изящная фигурка жены. Детали из-за мужчины различить было сложновато, но Даниилу показалось, что она вжалась в стену, пытаясь максимально отстраниться от нависающего над ней красавчика.

– Отойдите от меня, князь. – Голос Евы Авроры зазвучал холодно и возмущённо. – Я уже устала вам объяснять, что вы мне неинтересны. Мне от вас ничего не нужно. Я уже счастлива. Со своим мужем. И никого другого мне не нужно…

– Р-р-рыхг, – кавалергард зарычал и сначала отшатнулся, а потом качнулся вперед и схватил жену Даньки за обнажённые плечи.

– С этим холопом? С трубочистом?! – взревел он. – Как низко вы пали! Вам самой не отвратительно – ложиться в постель с быдлом, раздвигать перед ним ноги… вам, дворянке древнего шведского рода!

Как Данька очутился рядом с этим уродом – он сам не помнил.

Хрясь! Удар в скулу отбросил кавалергарда от Евы Авроры. Чт-лок! – размашистый удар по яйцам подбросил его и заставил скрючиться в позу «зю». Хлысь! – следующий удар выбросил рослого красавца из коридорчика на паркет бальной залы. Впрочем, на пол упали двое. Белокурый красавец, пристававший к Еве Авроре, спиной выбил створку двери, которую держал один из его подельников, коего этой створкой так же сбило с ног. Тресь! Хрясь! Шлесь! – двоечка в солнечное сплетение и в нос, а затем завершающий удар ногой снова по яйцам поставил точку в драке, окончательно вырубив красавчика, столь неосмотрительно решившего домогаться его жены, и обрушив тому на усы поток крови из разбитого носа. Зал замер.

– Хм-м-м… друг мой, за что ты так с ротмистром? – небрежно поинтересовался возникший рядом Николай. В охватившей зал мёртвой тишине его голос прозвучал особенно громко.

– Защищаю честь семьи и вразумляю неразумных доступным мне способом, – прорычал в ответ Даниил, переводя дыхание. – Дуэли-то вы мне запретили, поэтому приходится вот так – добрым словом и кулаком.

– Во-от оно что… – протянул Николай и, сделав несколько шагов, подошёл вплотную к валяющемуся на паркете телу. Кавалергард выглядел… да плохо он выглядел. Нос свёрнут набок, усы и мундир забрызганы кровью, на скуле наливался огромный синяк. – Сла-а-вно. Я гляжу, со словами ты явно не переборщил, а вот кроме кулака для вразумления щедро использовал и другие части тела.

Данька молча пожал плечами, продолжая сверлить валяющееся на паркете тело злым взглядом. Император обвёл взглядом зал и остановил его на той парочке кавалергардов, что торчала у двери, когда бывший майор шёл к ней. Сбитый дверью успел вскочить на ноги, но не бросился на помощь товарищу.

– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь забыл князь Косакруцкий[55]? – светским тоном, в котором, однако, сквозила арктическая холодность, поинтересовался Николай. – Насколько я помню, он ещё после прошлого прегрешения был отослан в своё имение с запретом до следующего лета приближаться к обеим столицам.

Кавалергарды переглянулись. Потом один из них нервно поклонился.

– Пше прошем, государь, мой двоюродный брат всегда отличался неукротимым нравом. И в бою, и в жизни. Вы же его за это и ценили…

– И это означает, что я должен простить ему пренебрежение моей волей и домогательства к жене ближайшего друга? – холодно осведомился Николай. – Вам не кажется, что в этой логике где-то имеется серьёзная ошибка, господа?

– Он нас не послушал, – пряча глаза, пробормотал второй. – Вы же знаете, Ваше Величество, Ксаверий-Иероним всегда слушал только себя… как и все Косакруцкие.

– В нормальной, цивилизованной стране пренебрежение волей Государя является изменой, – холодно произнёс император. – Или вы не считаете Россию такой страной? А может, у поляков свои представления о верности?

Кавалергарды насупились и сверкнули глазами. В этот момент тело на паркете дёрнулось и застонало.

– Матка боска Ченстоховска, – пробормотал князь Косакруцкий, приподнимаясь на руках и окидывая зал мутным взглядом. – Что это было?

– Возмездие за наглость, – глухо бросил Даниил. Князь дёрнулся и развернулся к нему, но тут же его лицо исказила болезненная гримаса, и он вскинул руки к голове и простонал: – Пся крев…

Его двоюродный брат прянул к нему, поддержав князя за плечи, и что-то тихо зашептал ему на ухо. Народ в зале начал потихоньку подтягиваться поближе – всем хотелось занять местечко поудобнее в преддверии скорой развязки скандала. Ну не может же представитель древней аристократической фамилии и природный князь спустить бывшему холопу подобное поведение? Значит… а вот что всё это значит и что будет – все и хотели как следует рассмотреть. Но всё пошло не так, как ожидалось…

Князь успел только вскинуть голову и упереть в Даньку гневный взгляд, как вдруг двери в торце зала резко распахнулись и на пороге появился запыхавшийся посыльный. Стоявший за левым плечом императора Бенкендорф встрепенулся и быстрым шагом выдвинулся навстречу гвардейцу. Тот что-то негромко ему доложил, после чего чётким жестом передал слегка помятый и замызганный пакет. Александр Христофорович нервно схватил его и всё тем же быстрым шагом вернулся к императору, протянув тому пакет и одновременно наклонившись к нему и что-то негромко сказав. Николай окинул его недовольным взглядом, но ничего не сказал, а взяв пакет, разорвал конверт. Несколько мгновений он вчитывался, а затем… полыхнул лицом.

– Что-о-о-о?! Да как они посмели!

Зал замер, а император воткнул гневный взгляд в троицу кавалергардов и звенящим от ярости голосом проревел:

– Так вот чего стоит верность поляков?! – После чего сделал шаг вперёд и навис над всё ещё валяющимся на паркете Косакруцким. – Этого – взять! В железа! Остальных – тоже под арест… – После чего развернулся к залу и всё тем же звенящим от ярости голосом сообщил: – В Варшаве восстание. Поляки устроили резню русских, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков. Они убили даже моего брата[56]!

Зал ахнул, а Николай развернулся к Даниилу и куда тише с горечью произнёс:

– Почему ты мне не рассказал?

Бывший майор потупился. А что тут ответить? Потому что из всех польских восстаний он хоть что-то помнил только о восстании Тадеуша Костюшко, которое здесь уже давно случилось. Но даже его точных дат он не помнил. Ну не интересовался он, при всём его увлечении историей, польскими восстаниями в Российской империи. Но как это его оправдает в глазах Николая? Он же ведь «из будущего», значит, должен был знать…

– А сейчас нужно вставить на место шплинт и зафиксировать правую тягу. Ты сможешь, давай…

Великий князь Александр перехватил поудобнее пинцет и, сдвинув на глаз подвесную лупу, осторожно ухватил подмагниченным кончиком тонкую проволочку шплинта. Руки четырнадцатилетнего мальчишки едва заметно дрожали от волнения, по вискам тёк пот, а кончик языка был высунут изо рта и прижат к правой щеке. Осторожное движение и-и-и…

– Отлично! – удовлетворённо кивнул Даниил. – А теперь аккуратно загни кончики… Молодец!

– А мы его сегодня запустим?

– Конечно! Можем прямо сейчас, – улыбнулся бывший майор.

– Ура-а-а! – закричал мальчишка и, соскользнув со стула, бегом ринулся из мастерской в коридор, прижимая к груди только что собранную действующую модель паровоза. Даниил усмехнулся и покачал головой. Всё повторяется… Его отец точно так же когда-то мчался запускать их первый планер, потом летающий фонарик из вощёной бумаги, затем колёсный кораблик с пружинным приводом. Ну а с его сыном они дожили до куда более сложных игрушек – в игровой, расположенной через три комнаты от классной комнаты, была построена модель настоящей железной дороги. Большая – пять на три аршина. И уже совсем почти полностью готовая. Там было всё – горы, мосты, тоннели, здания вокзалов и водокачек, миниатюрные стрелки и семафоры, дворцы и избы, маленькие фигурки людей, лошадей, коров, свиней и даже кур. Ну и поезда – настоящие составы из пяти-шести вагонов и платформ. Не было только одного – тягового состава, первый образец которого юный Великий князь вот только что закончил сборкой. Так что уже через пять – семь минут, когда встроенная в модель паровоза миниатюрная спиртовая горелка как следует разогреет котёл, первый состав этой маленькой, детской, но при этом вполне себе полноценной дороги наконец-то тронется в путь…

Бал в Московском дворянском собрании закончился тем, что Николай уволок его в свои апартаменты в Кремле, где принялся орать:

– Как ты мог не помнить об этом, как?! Ты же говорил, что увлекался историей!

– Именно что увлекался, – огрызался Данька, – а не был профессиональным историком. Хочешь, расскажу тебе набор вооружения легионера позднего легиона? Времён Траяна, например… Либо технологию изготовления турецкого составного лука? А хочешь – устройство картечницы Гатлинга? Или где расположены руины Трои? Могу даже на карте показать! Вот это я знаю. Потому что это мне было интересно! Понимаешь? Это – интересно, а бунты поляков или, мать их, когда там точно и как делили эту вонючую Польшу, мне интересно не было! Никогда! Я про неё и знаю-то больше по романам Сенкевича. Или по «Четырём танкистам и собаке». Сам я её историю почти не изучал! Понимаешь?

– Каким танкистам? – озадаченно уточнил император, но бывший майор только раздражённо махнул рукой. Ну вот как ему объяснить-то? Короче, поорали они друг на друга в тот вечер изрядно. То есть, конечно, больше Николай на Даниила, чем наоборот, но и Данька не всё время в одиночку плюхи получал. Императору тоже в ответ прилетало время от времени. А то смотри какую моду взял – во всём его винить…

Прооравшись, Николай буркнул:

– Сиди здесь. – После чего открыл двери и проорал: – Эй, кто там – немедленно ко мне Бенкендорфа, Закревского[57], Дибича, Голицына и…

А Данька воспользовался моментом и, отойдя к буфету, торопливо налил себе бокал кларета. После получаса их взаимной ругани пить хотелось сильно.

Приглашённые начали заходить почти сразу же, как Николай отошёл от двери. Видимо, ждали где-то поблизости. Ну да, если вспомнить, в каком состоянии духа император убыл с бала, предугадать его дальнейшие действия было несложно. Так что они явно подстраховались и заранее собрались, мать его…

К Даньке сразу же подошёл Бенкендорф.

– Не волнуйтесь, Даниил Николаевич, я лично доставил вашу супругу до ваших апартаментов.

– Благодарю вас, Александр Христофорович. – Бывший майор благодарно кивнул. Мысль о Еве Авроре у него давно уже в голове свербела, но ведь орущему императору не скажешь: «Обожди, твоё Величество, мне жену до дому проводить надо»?

– Как государь? Сильно гневен? – ещё больше понизив голос, уточнил Главноуправляющий третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Данька в ответ лишь молча кивнул.

– Ну ещё бы, – снова вздохнул Бенкендорф, – Его Величество – богопомазанный Царь Польский[58], первый за столько лет, и такое предательство…

Совещание продлилось почти до самого утра, хотя на хрена ему надо было на нём присутствовать, Данька так и не понял. Но задать этот вопрос Николаю не рискнул. Так и просидел всю ночь в углу…

Судили-рядили долго. Войска-то в очень большой части были стянуты на Кавказ, где дела, похоже, шли куда лучше, нежели в изначальной реальности. Особенно много про то, как нынче идут дела на Кавказе, Даниил не знал – ему своих проблем хватало выше крыши… но то, что никакого Шамиля там до сих пор не появилось, ему было известно. Самым главным мусульманским кади на Кавказе и символом местной «борьбы за свободу», то есть сохранения существующих порядков со всеми этими кровной местью, регулярными набегами, грабежами и торговлей рабами, там считался не Шамиль, а некий Гази-Мухаммед, о котором бывший майор не знал ничего. Но к настоящему моменту его уже успешно «унасекомили». То ли в прошлом, то ли даже ещё в позапрошлом году… а новых «слётов» местных имамов, на которых, по традиции, и утверждали главу всех мусульман Кавказа и, так сказать, «символ сопротивления оккупантам», с той поры провести вроде как не удалось. То есть они, конечно, пытались, но-о-о… как-то не получилось. Постоянно что-то мешало. По большей части артиллерийские обстрелы или штыковые атаки.

Ну да войск на Кавказе по сравнению с той историей, сведения о которой остались только в памяти бывшего майора, здесь явно было больше. Причём, судя по всему, – в разы. Да и действовали они, похоже, куда более активно. Недаром тот же Михаил частенько туда наведывался. Пострелять из своих любимых пушек. А попробуй-ка поведи ту скучную, тягомотную и унылую светскую жизнь, с конными прогулками вместе с дамами, фланированием по улицам с регулярными визитами и приёмами и всем таким прочим, что описал Лермонтов в «Герое нашего времени», коли у тебя под боком регулярно торчит брат государя императора, прибывший на Кавказ именно повоевать! Перечитайте, что там за «война» велась – удивитесь. Вот потому-то она и тянулась почти пятьдесят лет… Да и сам Николай постоянно держал под контролем всё, что там творилось, и регулярно «подбадривал» Ермолова, командующего Кавказской армией[59], усиленно побуждая его действовать активнее. Уж больно государь не хотел, чтобы эта рана на теле империи продолжала кровоточить до самой Крымской.

Как бы там ни было – из-за этого в настоящий момент войск вокруг столицы и в западной части империи оказалось как-то не слишком. И собравшиеся генералы всю ночь пытались найти решение – откуда их взять и как их оттуда перебрасывать в Польшу. Потому что даже если решиться в достаточно широкой степени задействовать иррегуляров типа калмыков и башкир, к чему вроде как все начали склонятся под утро, от Уфы и Элисты до Варшавы порядка двух с половиной тысяч вёрст. А железной дороги на обоих маршрутах пока нет и не предвидится…

И только когда набившиеся в залу генералы покинули помещение, выяснилось, зачем Николай велел ему торчать в зале всё это время. Едва только за выходящим последним Бенкендорфом закрылась дверь, император развернулся к Даниилу и, боднув его сумрачным взглядом, угрюмо спросил:

– Ну а ты что скажешь?

– В смысле?

– Ну как там у вас с подобными бунтами справляются?

– Ковровыми бомбардировками, – сердито бросил Даниил. – Ну чего ты у меня всякую чушь спрашиваешь? Я же тебе не один раз уже рассказывал, что я – интендант. Да ещё и лесовик. Всю службу в лесных складах просидел, так что в ваших стратегиях ничего не разумею и ничего толкового и знать не могу…

– Не ври, – вскинулся император. – Ты и в эти ваши… как их… командировки ездил. Причём, как-то, даже когда ваши эти там целую армию разворачивать собирались… И книжки умные читал. Исторические. В которых все войны и бунты давно по полочкам разобраны. И по стране в отпусках покатался. Сам же рассказывал, как с внуками в этот ваш Волгоград ездил на Мамаевый курган, где у вас в сражении столько солдат сошлось, сколько во всех нынешних европейских армиях, вместе взятых, не факт что имеется… Так что много где был и много чего видел. И ещё у вас этот… как его… а-а-а, вспомнил – телевизиор был, который про всё в мире рассказывал. – Николай погрозил ему пальцем. – Я всё помню, все твои рассказы… Так что давай – поведай мне, что ещё можно с этим бунтом сделать?

– Ага-ага, телевизор ему… – пробурчал Данька. – Там чего ни возьми – вранья больше, чем правды. Так что толку от меня – шиш да ни шиша. А для ковровых бомбардировок у тебя авиации нету… – Он замолчал, и они некоторое время бодались взглядами.

– И чего? Совсем сказать нечего?

Данька задумчиво пожал плечами.

– Да вроде нет… если только я бы ещё озаботился обязательно заняться максимально активным освещением всей нашей будущей операции в прессе. У нас же в Европке что ни государство – так «уважаемый партнёр», которому нам в карман насрать – самое милое дело. Так что стоит только нашим войскам хоть шаг за пределы казарм сделать – как нас всех тут же начнут грязью поливать.

– Это уж точно, – вздохнул Николай.

– Ну и вот. Чтобы это дело хоть немножко ослабить – стоит на опережение действовать.

– И как же?

– А сразу начать бюллетени всякие выпускать о зверствах поляков. И о нарушении ими не только законов войны, но и всех мыслимых заповедей – как христианских, так и просто человеческих… Тем более что, судя по тому, что я услышал, – тут ни придумывать, ни приукрашивать ничего не надо. Это ж надо было придумать – такие зверства творить! Хуже фашистов!

– Кого? – удивился император.

– Долго рассказывать, – отмахнулся бывший майор.

– А я уже и не тороплюсь, – осклабился Николай. – Так что давай-ка садись и вещай. Всё, что вспомнишь. И не только про прессу. А чего из этого использовать – я уж сам как-нибудь решу…

Они проговорили ещё около часа, после чего настало время идти на завтрак. Император слушал его очень внимательно и даже задавал вполне вменяемые вопросы. Ну да про важность информационной войны Даниил начал задвигать ещё во времена, когда они были совсем юными, и добился в этом кое-каких успехов, свидетельством чему была хотя бы та пресс-конференция, которую дал юный Великий князь Николай сразу после битвы при Ватерлоо… Впрочем, сам бывший майор про эту самую информационную войну знал весьма мало. Так – общие сведения и какие-то крупицы, которые вычитал во всякой публицистике. Со вполне понимаемым уровнем достоверности… Вследствие чего озвученные им рекомендации были довольно примитивны – настойчиво вести пропаганду, стараясь врать поменьше, а публиковаться почаще, очернять противника, ржать и ехидничать над его собственными обвинениями, вместо того чтобы отвергать их или пытаться оправдываться, и мазать грязью не только врагов-поляков, но и работающих на них пропагандистов из других стран. Даже если они пока ещё считаются дружественными. Ну и не ограничиваться только лишь грязью…

Так что Даниил выдал всё, что помнил. И, похоже, его слова произвели достаточно сильное впечатление. Потому что всё время завтрака Николай пребывал в весьма загруженном виде, временами задумчиво поглядывая на бывшего майора, отчего Ева Аврора, также присутствующая за столом (и бывшая здесь единственной женщиной, потому что императрица была в очередной раз беременна и эта беременность протекала не очень легко), время от времени бросала на мужа встревоженные взгляды… а в конце трапезы выдал:

– А знаешь – я решил назначить тебя старшим воспитателем к Сашке.

– Чего?! – изумился Даниил.

– Того, – передразнил его тут же повеселевший Николай. – Пора моего парня по-нормальному обучать. И я так думаю, что лучше тебя с этим никто не справится…

– Кхм, – откашлялся Данька. – но я, как бы…

– Ничего – справишься, – отрезал император. – В Польшу я тебя всё равно не пущу. Нечего тебе там делать… А вот над планами строительства железных дорог тебе стоит хорошенько подумать. Ну куда это годится – железные дороги строим более всех в Европе, а войска к западным границам всё равно приходится пешкодралом отправлять?

Данька слегка понурился. Нет, особенной вины он по этому поводу не чувствовал. Как ни напрягайся – железную дорогу к западным границам за это время построить было невозможно. Максимум от Питера до Риги. Или от Москвы до Минска. То есть именно или-или. Да ещё и не параллельно с Александровской, а вместо… Но вот окупить ни первую, ни вторую в ближайшие десять лет никак не получилось бы. Да что там окупить – даже содержать было бы не на что! Ну нет по этим направлениям грузопотока, сравнимого с тем, что между Москвой и Питером. Сейчас основной поток грузов перевозится по рекам и морям, и вся логистика выстроена именно под это… Да и другие мысли по поводу железных дорог у него витали. Страна-то большая, а дорог нету. Никаких, не только железных. Одни направления… Вместо дорог в лучшем случае реки. Но они зимой замерзают. А зима здесь пока долгая и заметно более холодная. То есть навигация по рекам севера и центра России длится максимум полгода. А во многих местах и того меньше. Поэтому товарообмен как между регионами, так и с заграницей – очень далёк от возможного. Да и общая связность страны также весьма слаба… Поэтому Данька собирался в первую очередь строить железные дороги между севером и югом, а также на восток – на Урал, в Сибирь, и далее. Сибирь-то заселять надо. И Приморье… Мало ли что его пока ещё и нет – будет[60]! Тем более что грузопоток по этим направлениям был и весьма значимый. Уральский металл аж в Англию поставлялся, правда пока именно что по рекам, но первая ласточка в виде Уральской горнозаводской дороги там уже взлетела. А тут вон оно что вылезло…

– Дороги пока надо строить там, где они себя окупить могут. Ну или хотя бы содержать. То есть где грузопоток нормальный… Ну, в крайнем случае там, где дороги смогут сделать его нормальным. А если только на военные нужды ориентироваться – так только хуже будет. Потому что все деньги, что можно было на армию пустить, – на дороги уйдут. Да и их не хватит. Так что и дороги без содержания в конце концов обветшают и развалятся, и армия.

Николай в ответ на это заявление раздражённо сверкнул глазами и махнул рукой. На этом тот разговор и закончился. Вот так он и стал воспитателем старшего сына и наследника императора…

Когда Даниил вошёл в комнату с игрушечной железной дорогой Александр уже поставил паровозик на рельсы и, всё так же высунув язык от усердия, аккуратно подцеплял к нему головной вагон игрушечного состава. А рядом с ним виднелась склонённая головка его старшенькой – юной графини Николаевой-Уэлсли. Ну да она, даром что ещё мелкая совсем, время за Александром хвостиком носилась. А он относился к ней как к младшей сестрёнке. Даже косички ей заплетал. Бывший майор сам видел. И где только научился, пострел? Великий князь как-никак – вряд ли его кто специально учил чему-то подобному… Впрочем, его старшенькая оказывала на людей магнетическое воздействие – она была настолько очаровательна, что этому шустрому бесёнку с огромными живыми глазами, который явно унаследует красоту своей матери, никто не мог ни в чём отказать. Ну вот совсем ни в чём… Данька еле слышно хмыкнул, но затем напустил на себя серьёзный вид и придирчиво проконтролировал работу мальчишки, после чего удовлетворённо кивнул.

– Ну что ж – молодец! Разжигай котёл – и будем запускать.

Юный Великий князь обрадованно сверкнул глазами и прыжком переместился к шкафчику, на полке которого хранилась небольшая фляжка со спиртом. Подхватив её, он подскочил к паровозику, откинул крышечку миниатюрного тендера и осторожно залил в него полшкалика[61].

Спустя семь-восемь минут паровозик, издав короткий свисток, медленно двинулся вперёд, потянув за собой состав из шести миниатюрных вагончиков и одной платформы. А его старшенькая восхищённо взвизгнула, заставив мальчишку довольно покраснеть.

Данька около минуты полюбовался на восторженные мордашки Великого князя и собственной дочери, которые, не отрываясь, наблюдали за рукотворным чудом, к которому мальчишка лично также приложил немало труда, а затем мягко положил ему руку на плечо.

– Ну а теперь, Александр, вам нужно решить задачу. Смотрите – исходя из грузоподъёмности вагонов и объёма запасов тендера, состав нашей дороги одним рейсом способен перевезти роту оловянных солдатиков на расстояние…

Поручение Николая оказалось весьма хлопотным. В первую очередь потому, что Даниил привык делать всё порученное максимально хорошо. Так что прежде чем даже не столько вносить какие-то изменения в процесс обучения и воспитания Великого князя, но хотя бы просто как-то встроиться в этот процесс, – потребовалось разобраться в том, чему и как вообще учат Великого князя. Что оказалось весьма непростой задачей. Настолько непростой, что пришлось даже обращаться к Николаю. Потому что числящийся в главных воспитателях до сего момента генерал-лейтенант Ушаков весьма ревниво отнёсся к подобному «вторжению» Даниила в его «епархию». Он состоял воспитателем, хоть и не главным, ещё при Николае с Михаилом, так что считал себя лицом весьма опытным в воспитании и приближённым к императорскому дому. То есть почти незыблемым авторитетом, да ещё и таким, коему позволены некоторые вольности. Вследствие чего принялся активно выживать внезапно возникшего «варяга», предполагая, что Даниил просто не осмелится жаловаться, опасаясь из-за конфликта лишиться столь почётного поста, которого он, по разумению генерала, несомненно, долго и упорно добивался. В чём и просчитался. Поскольку для бывшего майора поручение Николая было скорее обузой, нежели почётным знаком благоволения, после пары попыток наладить отношения он просто плюнул и пошёл к Николаю, сообщив ему, что в таких условиях не имеет возможности исполнять данное ему поручение. А посему просит отставить его с данного поста и вернуть к тому делу, в котором он видит наилучшее применение собственным способностям… После чего император вызвал его и всех остальных воспитателей и учителей наследника к себе и устроил им всем жёсткую порку. Да-да, и Даньке тоже. Типа, не хрен было бегать-жаловаться – сам должен был этот конфликт разрулить. Тебе полномочия дадены? Ну и вот – пользуйся. Тех, кто не справляется – отставь, кого нужно – арестуй, а кого потребуется – и пристрели. И впредь с подобной мелочью, граф, ко мне не лезьте. Мне с Польшей проблем хватает… После каковой речи все присутствующие заметно спали с лица и более проблем бывшему майору не доставляли.

Так что к Крещению программа обучения Александра заметно поменялась. Во-первых, достаточно сильно увеличилась физическая составляющая. Граф Николаев– Уэлсли ввёл в программу обучения цесаревича кроме конных прогулок и фехтования, которые ему и так преподавали, ещё и уроки гимнастики и английского бокса. Причём проинформировал царственного отца юного ученика, что кроме отработки стоек, ударов и правильного дыхания в программе занятий будет обязательно присутствовать и то, что он обозвал английским словом «спарринги».

– Так-то на кулаках ему вряд ли когда в жизни драться придётся, но я эти занятия для другого ввожу, – сообщил он Николаю. – Парень у тебя, конечно, умница, но, уж прости, мамками-няньками изнежен и духом слабоват. Так что пусть учится держать и наносить удары. В любых условиях – устал, больно, кровь из разбитого носа течёт… а всё одно надобно стоять и драться. Без такого умения русскому императору – смерть. И самого грохнут, и страну просрёт…

Во-вторых, он убавил часы занятий латинским языком, а также греческим, риторикой и музыкой. Не убрал совсем – нет. Без знания греческого и латинского человек ныне не считался образованным, а риторика для будущего правителя – одна из главнейших наук. Но сократил. А взамен увеличил часы на, так сказать, «работу руками». Мол, блистательный прадед – Пётр I – не гнушался и топором помахать, и кузнечным молотом, и у токарного станка постоять. Аж целую должность ввёл – придворного токаря, на каковую назначил Андрея Нартова. Так что ежели не хочешь посрамить память великого предка и отцовы надежды – надобно соответствовать… И запущенная нынче игрушечная железная дорога минимум на десять процентов была результатом трудов юного наследника.

Сделано это было для того, чтобы наследник престола начал хоть немного разбираться в технике и механике, а через это ещё и проникся важностью и значимостью задачи технологического развития страны. А то стоит им с Николаем помереть – и, глядишь, всякое промышленное развитие страны возьмёт, да и прекратится. А то и начнёт назад откатываться. Как это, считай, и произошло после смерти Петра I. За время его правления в России триста новых заводов появилось, а как царь помер – так половина из них в течение пары десятков лет разорились и закрылись. Не оказалось в стране бюджета чтобы их развивать и продукцию их покупать – всё на балы да наряды для вереницы императриц ушло, а также на смотры с парадами да фейерверки.

С железной дорогой цесаревич играл почти два часа. Запускал и останавливал паровозик, переводил стрелки, отправляя состав на разные пути, менял вагончики… попутно решая задаваемые Даниилом задачи. Его подружку через полчаса увели домой – на дневной сон, а он всё никак не мог оторваться от этой игрушки. А потом Даниил своей волей снова отправил его в классную комнату. Настало время других уроков.

До дома бывший майор добрался только в девять часов вечера голодный как волк. И решил поесть один, не беспокоя жену, которая снова была на сносях. Но когда он принялся за ужин, дверь малой столовой открылась и внутрь вошла Ева Аврора, осторожно поддерживая свой живот.

– Как ты? – участливо поинтересовался бывший майор, подскакивая с места и помогая жене усесться. Ева слабо улыбнулась.

– Ты такой заботливый, мой «Леонардо».

Даниил слегка смутился. Здесь отношение к беременным со стороны мужчин было… никаким. Это были не их проблемы. Совсем. Даже у любящих супругов. Беременность и роды – забота женщин. Мужчины на это просто не отвлекаются… Он же был продуктом совсем другого времени. Так что все его весьма скромные по меркам будущего знаки внимания воспринимались ею буквально как вершина любви и заботы.

– Ну это же наш малыш!

Жена улыбнулась.

– Он сегодня сильно толкался.

– Тебя не тошнило?

– Давно уже нет. – Она мягко улыбнулась и, взяв его руку приложила её к своему налившемуся новой жизнью животу. Ребёнок почувствовал это и мягко толкнулся изнутри.

Забеременела она ещё до того памятного бала. Ну, который закончился мордобоем. Но узнала об этом уже после… ну нет здесь пока в аптеках тестовых полосок! Но зато есть понимание о циклах и бабки-повитухи, секущие это дело куда эффективнее дипломированных докторов. Так что уже к середине января всё стало ясно.

Своей беременности Ева Аврора страшно обрадовалась, потому что очень страдала от того, что после пяти лет замужества всё никак не может подарить мужу наследника. Ну, вот такие здесь были представления о долге и главном женском жизненном предназначении.

Но узнал он об этом только после того, когда она… извинилась перед ним! Ну да, извинилась, что так подвела их семью, не сумев родить мальчика. Данька аж ошалел, растерянно уставившись на свою юную супругу, которой недавно исполнилось двадцать три. Потому что в этом её «проступке» в значительной мере был виноват сам… Нет, никаких противозачаточных препаратов пока ещё не изобрели (ну кроме «кондома» из бараньих кишок), но вот про «недельные циклы», привязанные к срокам овуляции, в покинутом им будущем читал. Жаль только, уже намного позже того времени, когда это способно было хоть как-то повлиять на их с Марьяной половую жизнь… А вот сейчас решил применить это знание. Ну, чтобы его юная жена окрепла после рождения дочери. А оно вон как вышло…

– Сильно устал? – участливо поинтересовалась Ева Аврора, когда Даниил вернулся на своё место и снова взял вилку с ножом.

– Да не очень, – пожал плечами Данька. – Сначала с Александром позанимались. Наконец-то запустили его игрушечную железную дорогу. Потом пришлось заехать в Корпус инженеров путей сообщения, где и застрял.

Они улыбнулись друг другу… но затем милое личико жены снова стало озабоченным.

– От государя никаких известий?

Даниил стиснул губы и покачал головой. Николай отбыл к войскам в Польшу, категорически отказавшись брать его с собой.

– Я даже думать не хочу о ситуации, когда твою голову потеряю, – безапелляционно заявил он. – Так что нечего за мной увязываться. Ты здесь куда нужнее и полезнее будешь. А кому мою спину прикрыть – без тебя найдётся. – И никакие аргументы насчёт того, что если с Николаем что-нибудь случится, то самому Даниилу просто не жить – уж слишком много мозолей он оттоптал и слишком лакомым куском владел, изменить его мнение не смогли.

Ева Аврора протянула руку и погладила его по щеке.

– Не волнуйся, всё будет хоро… – И осеклась. Потому что двери столовой резко распахнулись, и на пороге вырос дворецкий, за спиной которого явственно виднелась фигура в военном мундире. Даниил замер. Неужели… Николай?

– Что? – сипло выдохнул он. Дворецкий сделал шаг в сторону, пропуская унтер-офицера. Тот сделал шаг вперёд и, набрав воздуха в грудь, гулко начал:

– Государь император…

– Chyba się zgubiliśmy… Cholerna śnieżyca![62]

Генерал Радзивилл натянул поводья и слегка приподнял капюшон, вглядываясь в темноту. Бесполезно! Дождь, ливший сплошной стеной, не давал ничего разглядеть. Ну и где этот чёртов хутор, который обещал им поручик Влачевский, являвшийся уроженцем здешних мест? Неужели им придётся часами плестись в темноте по этому бурелому в поисках хоть какого-то укрытия? В таком случае лучше было бы просто сдаться этим восточным варварам. Уж как минимум крышу над головой и сухую одежду генералу и имперскому князю они бы обеспечили. Да и за горячей похлёбкой дело бы тоже, пожалуй, не стало…

Восстание началось славно – бурно, громко, весело! Русских войск в Варшаве было постыдно мало – глупый российский император отчего-то очень воодушевился идеей присоединить к своей варварской империи каких-то совсем уж диких горцев, обитающих на Кавказе, и множество частей были отправлены на ту войну. Так что со штурмом казарм проблем не возникло. Кроме того, восставший народ изрядно пограбил русских купцов и, как обычно, евреев, а перепившиеся студенты и мещане вдоволь поразвлекались с их жёнами и дочерями, а также с оставшимися в городе родственницами русских военных, сначала изнасиловав их, а потом прогнав голыми через всю Варшаву, весело погоняя тех кнутами и зашвыривая камнями до самой Вислы, где их и притопили. Ну а что ещё с ними делать-то – московитских ублюдков плодить?

В принципе, ничего из ряда вон выходящего не произошло – все революции пестрят подобными эпизодами. Те же французы во время своей Великой тоже изрядно поизмывались над собственными аристократками, раскладывая и хором употребляя оных на порогах их собственных дворцов, которые параллельно весело разграблялись. Цивилизованным нациям пристало делать вид, что ничего непотребного не происходит – обычная борьба за свободу… Но русские варвары поступили подло! Они буквально завалили Европу памфлетами, в которых выставляли горячих польских патриотов и борцов за свободу злобными ублюдками, способными только лишь грабить и насиловать. И самое обидное, им даже не пришлось ничего придумывать! Всё, что они излагали в своих памфлетах – являлось абсолютной правдой. Да, по его глубокому убеждению – извращённо поданной, раздутой, неполной, искусно препарированной, но всё-таки правдой. Которая очень сильно ударила по имиджу польских борцов за свободу в просвещённых странах. Но особенно сильно им навредило то, как получилось с наместником Царства Польского – Великим князем Константином.

Этот недоумок, брат обоих варварских императоров – прошлого и нынешнего, – в принципе был вполне безобиден. Покорённый великой польской культурой и красотой польских женщин, он позволял полякам почти всё, не замечая, что его потуги стать здесь своим вызывают у истинных патриотов Польши всего лишь презрительную усмешку. В их глазах он вёл себя как мелкий африканский князёк, очарованный величием Британии и начавший носить европейскую одежду, устраивать five o'clock, и учредивший Английский клуб, при этом даже не догадываясь о том, что в глазах истинных англичан он всегда будет стоять ниже самого нищего британского сквайра… Но его терпели. И льстили в глаза. И прощали ему пребывание в его постели одной из первых польских красавиц. Потому что он был лучшим вариантом из всего того, что могла предложить эта варварская империя, тем не менее сумевшая разгромить самого Наполеона… Нет, в салонах Варшавы было принято отдавать главную роль в поражении великого корсиканца британцам, восхищаться великим Веллингтоном, оправдывая катастрофический восточный поход Бонапарта, в котором он потерял свои самые опытные и подготовленные войска холодом, бездорожьем, звериной природой восточных варваров, способных спать на снегу и питаться хвоей и отринувших все мыслимые правила цивилизованной войны, но Михаил Гедеон, прошедший ту войну с первого до последнего дня, отлично знал, что это не так. В той войне победили именно русские. Значит, русские были сильны. А раз нет шансов – нужно смириться и получить лучшее из возможного. И Великий князь Константин был как раз этим самым единственно возможным лучшим. Особенно учитывая, что он, с одной стороны, был братом нынешнего императора, а с другой – терпеть его не мог. И потому максимально ревниво относился к попыткам младшего братца совать свой нос в польские дела.

Так продолжалось до июля прошлого года. До «Трёх славных дней»[63]. Князь вздохнул… и поперхнулся водой, стёкшей с задранного капюшона.

– Пся крев! Эй, кто там… что мы остановились? – За шумом дождя послышался топот… то есть чавканье копыт, после чего перед Михаилом Гедеоном возникла слабо различимая тёмная масса.

– Пан Главнокомандующий, – просипел голос вахмистра Скшетусского, – поручик Влачевский сбился с дороги, но предлагает двигаться. Где-то впереди должна быть река, на берегу которой он надеется определиться, куда направляться дальше.

– Ну тогда чего мы стоим? – ворчливо пробурчал Михаил Гедеон. – Давай, давай – naprzod…

Победившая революция во Франции всколыхнула поляков. Потому что мечта о свободе любимой Родины всегда горела в сердцах польских патриотов. И они никогда не смирились бы с тем, что их страна исчезла с карты Европы. Никогда!

– Очень… очень выдающаяся идея! – натужно просипел Виллие. Похоже, он где-то прихватил простуду… ну, или, голос слегка ослаб от старости. Шутка ли – ему в этом году должно было исполниться шестьдесят три года! Но при этом Яков Васильевич был ещё вполне себе крепок и вполне успешно продолжал исполнять должности лейб-хирурга и президента Медико-хирургической академии. Именно ему Николай пару лет назад передал все записки со знаниями «из будущего» по медицинской части, которые сумел выжать из памяти бывшего майора. Там было весьма немного – и сам Даниил был ни разу не врач, и нынешний уровень технологического развития не давал особенно развернуться. Например, что толку писать об аппарате Илизарова, если повторить его на текущей технической базе невозможно? Или про антибиотики? А кое-что они с Клаусом и сами были не прочь воплотить в жизнь. Например, тот же аспирин… з-зараза такая. Ну никак не удавалось пока отработать техпроцесс его получения. Не то чтобы совсем – тут подвижки появились, а именно чтобы производить его много и относительно дёшево… Но всё-таки кое-что вспомнить удалось. Причём не только из медицины, но и из всякого смежного. Например, известный любому советскому школьнику эксперимент с бульоном и двумя колбами с разными горлышками, в той истории проведённый великим французским учёным Пастером, здесь носил имя «эксперимент Виллие». После чего, кстати, Яков Васильевич стал ярым сторонником жёсткого внедрения правил гигиены. Причём везде – от военных госпиталей, больниц и родильных домов до казарм, трактиров и торговых лавок. Так что можно было надеяться, что тот австрийский врач-гинеколог, которого коллеги запихнули в психиатрическую лечебницу, где его просто забили насмерть всего лишь за то, что он требовал от медицинского персонала хорошенько мыть руки, если они подходили к роженицам после того, как поковырялись в трупах в морге, теперь останется в живых[64]. Ему о нём рассказывал ефрейтор Гогохия ещё во времена «срочки»… но вот как его звали – Данька уже напрочь забыл.

Но главным всё-таки была медицина, вспомнить удалось не так уж и мало – горчичники (прикиньте, их до сих пор не придумали), активированный уголь (тоже не использовался), медицинские банки, привычный бывшему майору стетоскоп с резиновыми трубочками, благодаря которому, кстати, заметно увеличился спрос на производимую одним из его подразделений резину, использование хлорки и карболовой кислоты, всё та же мазь Вишневского и шприцы! Те образцы, которые сейчас применялись для парентерального введения лекарств, иначе чем чем-то пыточным и считать было нельзя. В лучшем случае эти образцы напоминали шприц из фильма «Кавказская пленница», которым «вакцинировали» персонаж Моргунова. Причём не стеклянный. В худшем… не стоит вам этого знать. Спать будете спокойней.

Знакомый ему с детства многоразовый стеклянный шприц с рисками на стеклянном цилиндре пока сделать так и не удалось даже им. Из-за крайне слабого развития в стране стекольного дела! Пришлось делать полностью металлический с рисками на штыре поршня… Но браться ещё и за стекло у Даниила не было ни времени, ни желания. Он и так постоянно отвлекался на разные проблемы. Например, чтобы оснастить будущие школы учебниками, пришлось заняться разработкой технологии производства бумаги из древесной массы. Иначе они выходили ну очень дорогими… Ох и повозиться пришлось, но, слава богу, – справились. И хоть бумага получилась крайне дрянной по качеству – тяжёлой, ноздреватой, желтоватой и с массой включений типа мелких щепочек, но зато достаточно дешёвой для того, чтобы на доходы от модного дома «Аврора» уже в этом году удалось напечатать почти десять тысяч учебников арифметики и грамматики…

Ну а сейчас Яков Васильевич увлечённо рассказывал Даниилу об опыте применения ещё одной идеи из того списка. А конкретно – фиксации переломов и иных повреждений конечностей с помощью… гипса. Да-да, до сего момента гипс для этого не применялся!

– Представьте себе, Даниил Николаевич, с помощью гипсовой фиксации конечностей нам удалось во время этой компании снизить число ампутаций минимум на треть!

Данька слегка напрягся. Это ж как они, получается, до этого руки-ноги свободно резали-то, что использование примитивной гипсовой повязки так резко сократило число ампутаций? Виллие покосился на него, после чего улыбнулся и эдак отечески похлопал по плечу.

– Ладно, не буду вас больше отвлекать своими стариковскими разговорами. Но ежели что ещё вам ваши умники по медицинской части отыщут – милости прошу. Отнесусь со всем возможным вниманием… – Даниил уважительно улыбнулся в ответ. Ну вот – другое дело. А поначалу губы кривил. Типа, ну что может этот сопляк толкового по медицинской части предложить? И только прямое указание императора заставило старого шотландца хоть как-то заняться переданной запиской… которую «залегендировали» как некий совместный труд выпускников Железнодорожного училища, отправляемых на обучение в европейские университеты. Типа им была поставлена задача порыться там в архивах и посмотреть, что «передовая европейская мысль» за долгие века накопила. В разных областях. А ну как чего полезного, но пока самими европейцами непонятого или по каким-то причинам забытого и недооценённого удастся отыскать? И вот теперь эти «залежи» работали на развитие российской медицины… и на её авторитет. После «эксперимента Виллие» Яков Васильевич точно войдёт в анналы истории не только как медик и чиновник, но и как выдающийся учёный-биолог мирового уровня.

Но Даниил относился к этому вполне себе спокойно. Он сам вот ни разу не собирался заниматься медициной. Да и даже если бы захотел – точно справился бы куда хуже Виллие. Потому что у того был и опыт, и авторитет, и связи, и даже достаточная близость к императору. Недаром же он числится у Николая в лейб-хирургах! А у бывшего майора кроме этой самой близости за душой ничего не было. Он это очень явственно осознал в тот момент, когда у него в доме появился тот посыльный из Зимнего…

– Господа! – Данька вздрогнул и развернулся. У высоких дверей, за которыми находился зал, в котором обычно проходили заседания Государственного совета, возник Кочубей. Виктор Павлович был уже в летах, но ещё крепок. – Прошу заходить. Государь скоро будет.

– М-м-м… князь, не подскажете, – обратился к нему стоящий рядом с дверью в небольшом кружке соратников главная звезда русской либеральной оппозиции… а также председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета Российской империи Николай Семёнович Мордвинов, – появилась ли, наконец, повестка сегодняшнего заседания? Как-то необычно прибывать на заседание, даже не зная, что требуется обсудить?

– Нет, повестки пока нет. Государь сказал, что обо всём объявит лично!

Мордвинов недовольно хмыкнул, но больше ничего не сказал.

А Данька слегка напрягся. Он как-то упустил из виду, что ему не прислали повестку. Впрочем, опыт участия в заседаниях Госсовета у него был небольшой. Потому что, несмотря на навязанный ему Николаем ещё сразу после Декабрьского бунта, окончившегося здесь с куда меньшими потерями с обеих сторон и куда большим «пшиком» со стороны восставших, статус члена Государственного совета – регулярным посещением подобных мероприятий Даниил себя не обременял. Потому как считал, что ему там нечего делать… Ну вот не государственный муж он ни разу и ломать голову по поводу вопросов административного устройства, законодательства, налоговой политики или там взаимоотношений с другим странами – ему в дугу не упёрлось. Бывшему майору и так было чем заняться, да ещё и Николай нагружал его, помимо того, чем он сам хотел заниматься или хотя бы в чём разбирался хоть немного лучше, чем кто-либо в этом времени, дополнительно всяким разным так, что временами дышать некогда было! А если и случится какой промежуток – так лучше его дома, с женой провести. И детьми.

Ну да – в августе прошлого года, как раз когда русские войска начали штурм Варшавы, у него родился сын. Наследник! Маленькое солнышко с крайне умным и серьёзным личиком и яркими, как у мамы, глазками… Аврора вся светилась, когда брала его на руки. И, хотя кормила сына, по нынешнему обычаю аристократических семей, кормилица – молодая финка гренадёрских статей, которая родила свою дочь всего лишь за три дня до того, как разрешилась от бремени графиня Николаева-Уэлсли, но Аврора проводила с малышом куда больше времени, чем это было в обычае у её подруг и знакомых. Она даже отодвинула все дела своего Модного дома и на некоторое время попросту закрыла свой салон, уже давно ставший в Петербурге весьма популярным местом, – лишь бы проводить с долгожданным сыном побольше времени. Жена даже велела поставить в их спальню вторую колыбельку и время от времени брала парня к ним на всю ночь, вставая к ней, как когда-то это делала Марьяна… что приводило всё высшее общество Петербурга в некоторый шок. Ну не принято было подобное здесь и сейчас ни разу! Высокопоставленные матери, родив, сразу же передавали новорождённую дитятю на попечение кормилиц, мамок, нянек, уделяя им дай бог несколько минут в течение дня. Типа зайти, проведать и проконтролировать прислугу. Причём с течением времени ситуация не сильно менялась, и хоть какой-то интерес для родителей детки начинали представлять, только когда наступало время искать им «партию». Ибо удачная партия для отпрыска могла повысить статус и значимость самих родителей… Конечно, таковых было не прям уж сто процентов – встречались и любящие семьи, уделявшие детям куда больше своего драгоценного времени, но даже на их фоне семья Даниила и Авроры всё равно сильно выделялась. Так что в высшем свете было составлено категоричное мнение, что чета Николаевых-Уэлсли – «сумасшедшие родители». Особенно учитывая, что с дочей они вели себя совершенно таким же образом.

Короче, если была хоть малейшая возможность увернуться от заседания Государственного совета, Даниил её, как правило, не упускал. Но, увы, на тот раз ничего не сработало. Потому что вчера, на совместном ужине с Государем, только два дня как возвратившимся из Польши, Николай прямо приказал Даньке непременно присутствовать на сегодняшнем заседании. И осторожные расспросы бывшего майора о том, чем вызвана подобная категоричность, ни к чему не привели… Император вообще вернулся из Варшавы в каком-то задумчивом состоянии. И чем он там занимался ещё почти полгода после того, как последние очаги сопротивления были окончательно раздавлены – было загадкой. Ну, как минимум для Даниила.

– М-м-м… я думаю, господа, скорее всего речь пойдёт о польских делах, – произнес сенатор Кушников. Даниил был знаком с Сергеем Сергеевичем через его дядю – историка Карамзина. Они с ныне покойным Николаем Михайловичем были включены императором в комитет, занимавшийся разработкой программы для начальных школ, бóльшую часть из которых составляли церковно-приходские. Бывший майор совершенно не помнил, как оно там было в той, другой истории, но здесь в программу церковно-приходских школ кроме письма и чтения, в качестве учебника для которого использовались Евангелие, Псалтырь и Жития святых, а также арифметики, оказывается, входила и история[65]. Что его прямо поразило… потому что для него ЦПШ с юных лет были олицетворением всего самого отсталого в образовании. Над слабо образованными так и смеялись: «Ты чего такой тупой – ЦПШ окончил, что ли?» Впрочем, если подумать – это были насмешки из тех времён, когда всеобщее образование стало обыденностью. А для сегодняшнего времени практически поголовной крестьянской неграмотности церковно-приходские школы вполне могли считаться большим шагом вперёд. Так что Даниил тогда засунул всю свою воспитанную временами всеобщей грамотности неприязнь к ЦПШ куда подальше и впрягся в процесс по своей привычке – с полной отдачей, постаравшись внести в разрабатываемые программы весь свой опыт советского школьника и студента. Ну и любителя истории. Другого-то у него было… Ну а что получилось – не ему судить.

– Может, и о польских, – согласно кивнул генерал граф Толстой – начальник департамента военных дел, усаживаясь на своё место за круглым столом. Даниил познакомился с ним, когда Николай очередной раз насел на него насчёт всякого военного. И бывший майор, уставший уже от подобных наездов, не придумал ничего лучшего, как разразиться общевойсковыми уставами. Да-да – Дисциплинарным, Строевым, а также Внутренней и Гарнизонной и караульной службы. Потому что других он и не знал. Он же ни дня не служил в боевых частях… а в его собственной службе правоустанавливающими документами являлись не уставы, а всякие Положения и соответствующие приказы Службы тыла. Вот он и выдал всё, что помнил… Хотя помнил он не так уж и много. И, если бы ему не приходилось регулярно принимать зачёты у подчинённых офицеров и прапорщиков по этим самым уставам – наверное, он вообще не вспомнил бы ничего. Однако – вспомнил. Пусть и дай бог треть от того, что было в них написано… Но даже то, что вспомнил, привело генерала от инфантерии Толстого в настоящий восторг. Он прямо-таки смаковал чеканные формулировки:

Неприкосновенность часового заключается в:

особой охране законом его прав и личного достоинства;

подчинении его строго определённым лицам – начальнику караула, его помощнику и своему разводящему;

в обязанности всех лиц беспрекословно выполнять все требования часового, определяемые его службой;

в предоставлении ему права применять оружие в случаях, указанных в Уставе Гарнизонной и караульной службы…

– Ах, какие формулировки! Прям гранит, да нет – сталь, булат! Вот лучше и сказать нельзя!

Ну ещё бы – эти формулировки оттачивались даже не годами – столетиями…

– Ох, – вздохнул, вероятно, самый высокопоставленный чиновник империи на текущий момент – граф Литта. Итальянец в настоящее время являлся председателем едва ли не самого важного департамента Госсовета – государственной экономики, но Даниил с ним был знаком весьма слабо. Как-то не сильно они с ним пересекались всё это время… – Сколько вреда этот мятеж нанёс. Всё хозяйство страны в расстройство пришло… И Государь так до сих пор от гнева не отошёл. Давеча письмо его перечитывал – так он пишет: «Ежели шляхетский корпус уже не был бы расформирован – разогнал бы его на хрен!» А ещё собирается извергнуть из перечня наград орден «Белого орла» и запретить танцевать на балах полонез. Мол, чтобы вообще никаких упоминаний о мятежниках…

– Это ж он ещё в самом начале писал, – тут же отозвался Кушников.

– Ну да, – закивал Литта, – я же сказал – перечитывал. – И всем стало понятно, что главной целью этого заявления Юрия Помпеевича было упомянуть факт того, что государь император пишет ему личные письма. Между тем граф повернулся к Даниилу.

– Ну а вы что скажете, уважаемый Даниил Николаевич? Вы с государем уже виделись после его возвращения. Даже ужинали семьями вчерась. Неужели даже упоминаний никаких не было?

– Нет. – Данька покачал головой. – Просто приказал, дабы я на сегодняшнем заседании непременно присутствовал, и всё.

– Ну так вы обычно не часто радуете нас своим посещением, – усмехнулся Кушников. – Настолько, что вам для сего, похоже, прямое указание императора требуется.

Данька пожал плечами.

– Просто не считаю себя достаточно компетентным для решения обсуждаемых здесь вопросов. Увы, господа, мне до вас и по опыту, и по возрасту, и по заслугам – как до Луны пешком, – добавил он немного лести. Ему в пень не упёрлись недоброжелатели подобного уровня…

– Как-как – до Луны пешком? – Граф Толстой весело расхохотался. – Вот любите вы, Даниил Николаевич, метко формулировать…

В этот момент двери залы распахнулись и внутрь стремительно вошёл Николай.

– Господа! Государь! – рявкнул князь Кочубей.

Все встали и склонились в глубоком поклоне.

Николай ворвался в зал в сопровождении ещё нескольких человек, среди которых были герои подавления польского мятежа генералы Дибич, Гейсмар, Паскевич и другие. Быстрым шагом обойдя огромный круглый стол, император добрался до своего кресла и опустился на него, нетерпеливо махнув рукой остальным.

– Садитесь, господа, садитесь… не будем терять времени – сегодня у нас много дел.

Генералы остались стоять, выстроившись полукругом вдоль стены за спиной императора.

Члены Государственного совета и те, кто был приглашён на сегодняшнее заседание личным повелением государя, молча опустились на стулья и замерли, преданно уставившись на государя, которого бóльшая часть присутствующих не видела больше года. С того самого момента, как император отбыл к войскам, направленным на подавление польского мятежа.

Нет, в принципе, задержку можно бы было объяснить обширным расследованием – всего по делу о мятеже было арестовано, задержано либо, в крайнем случае, отправлено в имения, где и посажено под домашний арест, почти семьдесят тысяч человек. И на то, чтобы разобраться с каждым, требовалась уйма времени. Николай же ещё во времена следствия по делу Декабрьского мятежа показал, что предпочитает лично участвовать в подобных расследованиях. Или как минимум очень плотно их контролировать… Но даже когда следствие практически закончилось и начались суды, он всё равно продолжал оставаться в Польше. Причём после этого круг его общения неожиданно изрядно расширился. К нему зачастили дипломаты и официальные лица из других стран – австрийцы, пруссаки, французы… а также шушера поменьше типа тех же бельгийцев, голландцев и всяких там представителей Пьемонта и Королевства обеих Сицилий. Столь высокая дипломатическая активность вызывала немало удивления. Ладно – австрийцы с пруссаками, в конце концов именно между этими странами вкупе с Россией была когда-то разделена Речь Посполитая. Так что всё, что происходило на бывшей польской территории, так или иначе как-то затрагивало и их интересы. Поэтому даже прибытие самого канцлера Меттерниха, со времён Венского конгресса носящего почётное звание «Архитектора Европы», было бы как-то объяснимо. Но зачем там появились остальные?

Так что взгляды, направленные на государя, были полны ожидания множества ответов.

– Господа, я не вполне удовлетворён тем, как вы в частности и вся Россия в целом воспользовались теми возможностями, которые я предоставил, – строго начал Николай. – Вы все, несомненно, помните, что на совещании по развитию российской промышленности, которое состоялось в Москве буквально в момент начала польского мятежа, было принято некоторое количество решений, которые я считаю если не судьбоносными, то как минимум очень значимыми для страны. И перед своим отъездом к войскам, на последнем заседании Государственного совета, мы с вами приняли целую программу в исполнение решений того совещания… И что же я узнаю по возвращении? – Николай замолчал и обвёл присутствующих суровым взглядом.

Члены Государственного совета подобрались, переглянулись, а потом князь Кочубей, громко откашлявшись, начал:

– Государь, Совет сделал всё, чтобы поддержать ваши начинания…

– И что же? – перебил его Николай. – Сколько открыто новых заводов? Сколько проложено узкоколейный железных дорог для вывоза продукции из глубинки? Может быть, мне кто-нибудь скажет число полоняников, выкупленных у кочевников членами Государственного совета, которых отправили на заселение новых земель, или хотя бы использовали для расширения старых производств? Вы сами мне год назад плакались, что самым большим препятствием для расширения производств является нехватка рабочих рук, которая непременно усугубится, ежели отменить крепость для крестьян. И я очень долгое время шёл вам навстречу, оттягивая решение этого крайне болезненного для империи вопроса. Почти все цивилизованные страны уже давно избавились от этого дремучего пережитка прошлого, и только мы без рабства никак обойтись не можем… И что же? Я для кого этот указ писал? Вот вам – сколь угодно рабочих рук! В Царстве Польском живёт почти три с половиной миллиона человек, и кочевники наловили аж несколько сот тысяч – и что? Оказывается, вам эти рабочие руки не нужны – так, что ли? Сколько вы у них выкупили? Всего девяносто тысяч? Да и большинство из них всего один человек… А остальные что?

Сидящие вокруг стола председатели департаментов, а также наиболее влиятельные члены Совета нервно задёргались и начали переглядываться. Николай же развернулся в сторону Даниила и ткнул в него пальцем.

– Вот прав ты был, Данька, когда говорил мне, что ни хрена из того совещания не получится. Как всегда прав… А я, дурак такой, не верил. Думал, мы, русские, ещё весь мир заставим содрогнуться от наших успехов, да так, что вся эта иностранщина, все эти англичане, французы и немцы со шведами рты поразевают на наши успехи глядючи! – Тут император резко выбросил вперед правую руку, пальцы которой были сложены во всем известный жест, и ткнул дулей в сторону князя Кочубея и графа Литты. – А вот вам! Накося-выкуси! Ни хрена мы делать не хотим…

Разнос продлился не слишком долго, но тон императора, а также полдюжины генералов, командующих закалёнными в бою войсками, только что задавившими мятеж польских аристократов, которые в настоящий момент молчаливо возвышались за спиной самодержца, заставил присутствующих осознать, что время э-э-э… размеренности… или разморенности закончилось. И более терпеть неисполнение своих повелений государь не намерен. Так что все распоряжения императора, многие из которых, если уж быть до конца откровенными, оказались членам Государственного совета совсем не по вкусу, несмотря ни на что нашли самую горячую поддержку. А все высказанные им инициативы вызывали неподдельный энтузиазм. Во всяком случае, присутствующие совершенно не стеснялись его демонстрировать…

И – да, Кушников с Толстым оказались правы. Речь на заседании в первую очередь велась о бывшей Польше. Но и не правы тоже. Потому что эта речь была не столько о крамоле, приведшей к бунту, и планах противодействия оной, и не о преобразовании Царства Польского в некие новые административные образования с гораздо меньшими степенями свободы, как предлагали некоторые члены Госсовета, а, скорее, о том, как… ограбить бывшую Польшу. Как выкачать из неё побольше денег, ресурсов, людей… Через конфискации, продажи отторгнутых имений, передачу в руки государства принадлежавших мятежникам ценностей, акций, счетов в банках империи и, если получится, то и зарубежных. И что надо сделать, чтобы получилось… Это привело кое-кого из присутствующих в настоящую оторопь. Как так – поляки не будут прощены? Высокопоставленным участникам мятежа не получится ограничиться недолгим заключением в собственных имениях или просто отъездом за границу, где они, поглощая устрицы и фуа-гра во французских ресторанах, будут демонстрировать трагическое выражение лица и стоны об «утерянной родине» и мазать грязью «эту варварскую империю – оплот всего самого гнусного и мерзкого, что было только создано человечеством»? А когда граф Литта попытался осторожно указать императору, что подобные подходы точно озлобят польскую аристократию, причём настолько, что можно будет ожидать повторения мятежа в самом недалёком будущем, Николай злобно оскалился и рявкнул:

– А мне – плевать.

– Эм-м-м… что?

– Мне плевать на поляков.

И давно обжившийся в России итальянец обескураженно оглянулся, как будто ища поддержки у соратников. Но все, на кого пал его взгляд, только отводили глаза.

– Но-о-о… Ваше Величество, – вновь заговорил граф, – это – крайне недальновидный подход. У поляков есть определённые традиции, например, та же традиция рокоша. Ещё со времён Речи Посполитой. Если вы помните, пан Зебжидовский…

– Я же сказал – плевать, – прервал его Николай. – И вообще, Польша уже очень скоро станет совсем не нашей головной болью.

– Не нашей?! Но-о-о…

– Да-да, именно не нашей. – Николай ухмыльнулся. – Не хочу, чтобы в нашей империи продолжал жить столь подлый народ. Так что я обменял её.

– Обменяли? На что?

– На Галицию и Лодомерию! – С этими словами Николай обернулся и подмигнул впавшему в шок Даниилу. Блин! Это что, император обменял предателей-поляков на махровых бандеровцев? Да как ему это только в голову пришло?!

– Как, вы говорите, ваше имя?

– Отто фон Бисмарк, Ваша Светлость. – Молодой человек с достоинством поклонился, не заметив, что сидящий перед ним за столом русский граф впал в этакий ступор. Ну а вы бы не впали после такого-то заявления?

– Кхем… а чем вызвано ваше желание завербоваться ко мне? – осторожно поинтересовался Даниил, когда немного отошёл.

– Понимаете ли, граф, – с несколько потешной серьёзностью начал молодой человек, – я шесть лет отучился в университете имени Георга-Августа в Гёттингене и понял, что не очень хочу следовать предначертанному пути, а был бы рад найти что-то новое, что-то своё… Вы же, Ваша Светлость, известны тем, что постоянно делаете это самое новое. Должен признаться, я позволил себе удовольствие прокатиться на построенной вашими инженерами дороге Берлин – Потсдам и пришёл к выводу, что за этими дорогами – будущее Пруссии! И я хочу стать частью этого будущего. А где можно это сделать лучше, как не там, где это будущее уже во многом воплощено в жизнь? То есть в России. И лучше делать это вместе с тем, кто это будущее и воплощает. Вот поэтому я и хочу предложить вам свои услуги…

Когда молодой человек покинул номер Даниила, тот ещё долго сидел, пялясь на закрывшуюся дверь. А вот интересно – это тот или не тот? Ну мало ли – может, в Пруссии живёт несколько Отто фон Бисмарков? Но чуйка твердила ему, что, скорее всего, тот. Уж больно по возрасту подходит. Насколько помнил бывший майор – звёздным часом известного ему Бисмарка был тысяча восемьсот семьдесят первый – год сокрушительной победы Пруссии над Францией и образования Второго рейха. Сколько ему было в тот год, Данька напрочь не помнил, но вряд ли меньше пятидесяти и больше шестидесяти пяти. Он же после этого ещё какое-то время оставался при власти, значит, в семьдесят первом совсем уж стариком быть не мог… Этому же, по его словам, сейчас всего восемнадцать. Выглядит и говорит он тоже как раз на этот возраст. Эвон сколько пафоса нагнал… Так что в тысяча восемьсот семьдесят первом ему будет пятьдесят шесть. Так что, скорее всего – тот… Даниил усмехнулся и потёр ладонью лицо. Да уж – он уже тут столько бабочек затоптал, что охренеешь. И вот, похоже, ещё одна. Да такая жирная! Впрочем, уже не первая. Пару месяцев назад в его «сети» уже попалась одна добыча, которая, по его скромному мнению, ничуть не уступала сегодняшней…

Данька нервно хмыкнул и пробормотал:

– Так – пора закругляться и валить на Родину. А то я даже не знаю, какой счёт мне выставит судьба за подобную удачу… – После чего поднялся, подошёл к двери номера, который он снял под офис, и, приоткрыв дверь, высунул голову в другую комнату, оборудованную под приёмную.

– Ну что там – есть кто ещё? – спросил он, приоткрыв дверь.

– Нет, Ваша Светлость, на сегодня всё, – вежливо сообщил ему секретарь.

Даниил хмыкнул – ты смотри, ещё и догадался пойти последним. Точно – тот!

С Польшей всё случилось не совсем так, как тогда напридумывал себе в панике бывший майор.

Во-первых, Польшу отдали не всю. Восточная часть, вплоть до Вислы, с городами Ломжа, Белосток, Люблин остались российскими. Впрочем, Австрия тоже не отдала всю Галицию и Лодомерию. Например, тот же Краков так и остался австрийским. Варшава же теперь стала приграничным городом. Причём граничила она нынче аж с двумя государствами – Россией и Пруссией, потому что, и это во-вторых, север отдали Пруссии. В обмен на Мемельский край. Чем пруссаки оказались весьма довольны. Потому что присоединённые территории были намного богаче и населённее отданных, а портов на Балтике у Пруссии и так хватало… Ну а сама Варшава с остальной частью русского Царства Польского отошла австриякам, которые взамен избавились от (к большому удивлению бывшего майора) весьма прорусской части своей многонациональной империи. Да-да, как выяснилось, никакой махровой националистической, протобандеровской идеологии в Галиции пока и в помине не было. Никаких «Украина по над усе!» Наоборот, большинство местных были яро уверены в том, что они – русские! И так они себя и именовали. Правда, с некоторым подвывертом – не русские, а руськие… ну или русины. А Украˊиной, то есть окраиной, их земли частенько назывались потому, что располагались на самой западной окраине русских земель, которые в тяжелые для всех русских годы отторгли соседи. И никаких идей насчет «древнего племени укров», которые изобрели плуг и колесо, а также выкопали Чёрное море, и потому им теперь все вокруг должны, как земля колхозу, в настоящий момент не имелось.

Причём к России тянулись не только жители Галиции и Лодомерии – как выяснилось, в настоящий момент среди славян всего мира была очень популярна идеология панславянизма, которая, среди всякого прочего, предполагала, что в некоем славном и счастливом будущем все славяне Европы соединятся вместе в огромном едином славянском государстве… основой которого все, конечно же, видели именно Российскую империю. Ну а кого ещё-то? Да и зачем? К чему искать какие-то альтернативы, если вот оно – самое большое и сильное славянское государство, не так давно наглядно доказавшее свою силу и мощь, разгромив величайшего военного гения всех времён и народов – Наполеона! Чего лучшего желать-то? Особенно если вспомнить, что больше-то независимых славянских государств в мире пока и не имелось. Сербское княжество, образованное после второго Сербского восстания, можно было считать независимым лишь теоретически, потому что на его территории, в том числе и в самой столице – Белграде, до сих пор стояли турецкие гарнизоны. Другие южные славянские земли – Болгария, Босния, Герцеговина – до сих пор официально входили в состав Османской империи. Так же как и Хорватия, Словения, Чехия и Словакия – в состав Австрии. Вот и тянулись славяне к единственному государству, в котором они были, так сказать, государствообразующим народом, а не прозябали на вторых-третьих ролях под турецкой или немецкой пятой. Потому что сыр в мышеловке под названием «настоящие европейцы» пока ещё никто не придумал…

Сам обмен территориями прошёл относительно спокойно. Более того – к удивлению бывшего майора, после того, как об обмене было объявлено, с территорий, отдаваемых немцам и австрийцам, в Россию потянулись караваны крестьян и мелких ремесленников. К удивлению, потому как в его представлении поляки всегда стремились не на Восток, а на Запад. Любыми путями. В покинутом им времени в Европе одно время существовал даже устойчивый мем – «польский водопроводчик», потому что едва только пал «железный занавес» – поляки дунули в западноевропейские страны так, что только пятки засверкали… А тут отчего-то проявилась обратная ситуация.

Он даже попытался разобраться. Ну, когда, отпросившись у Николая, рванул к Висле, собираясь предложить добровольным переселенцам отправиться в подаренные им императором земли. Людей в тех местах, несмотря на то, что он регулярно покупал крестьян и заманивал всяких переселенцев и погорельцев, по-прежнему очень не хватало… Но те из поляков, кому он задавал вопросы – либо отмалчивались, либо смурно отвечали:

– Wiemy jak pod Niemcami Żyć – nie musimy takiego[66]!

И именно во время этого обмена территориями до Даньки окончательно дошло, что сейчас во главе империи стоит совершенно другой Николай, нежели тот, который был в его истории. Потому что он не только устроил этот обмен, отдав поляков пруссакам и австриякам, чего тот, исторический Николай, истово соблюдающий заветы Священного союза, никогда бы не сделал, но ещё и умудрился немало заработать на мятеже и обмене!

Нет, ни австрияки, ни пруссы за территории ничего не приплачивали, более того – получили на обмен куда более богатые земли, чем отдали, но надобно вспомнить, что на передаваемых территориях почти перед самой передачей был подавлен вооружённый мятеж, после которого прошло расследование и состоялись суды, по итогам которых было проведено множество конфискаций. И вот это конфискованное в казну имущество перед передачей территорий и было выставлено на аукционы, в процессе которых за него были выручены весьма неплохие деньги. О-о-очень неплохие – настолько, что почти возместили русской казне затраты на эту войну… А дополнительным бонусом стало то, что часть земель и другого имущества на территории, отошедшей австриякам, была выкуплена подданными короля Пруссии, а на территории, что отошла пруссакам, – подданными императора Австрии. Причём не только австрийскими немцами, но и венгерскими, богемскими и словацкими аристократами. Уж больно привлекательные стартовые цены были выставлены на конфискованное… Что было, кстати, вполне в местных традициях. В той же Речи Посполитой во времена её независимости вполне себе существовали поместья французских, чешских и немецких аристократов, а едва ли не самые влиятельные из её магнатов – Радзивиллы – с гордостью носили титул имперских князей, тем самым де-юре являясь вассалами императора Священной Римской империи германской нации… Короче, на вновь присоединённых землях образовалась та ещё солянка, которая в будущем должна была принести обоим соседям империи много головной боли и послужить поводом для конфликтов, что должно было пойти на руку России. Впрочем, конфликт у них в этом веке и так должен был случиться. Про австро-прусскую войну бывший майор знал чрезвычайно мало – он интересовался ею только лишь в рамках своего интереса к конструкциям и тактике применения картечниц – этих предшественниц пулемётов, которыми заинтересовался, когда они с внуком наткнулись на них в Артиллерийском музее, но про то, что она была, помнил прекрасно. И даже приблизительное время, когда она происходила – где-то середина шестидесятых. Незадолго до франко-прусской, которая окончилась образованием Второго рейха. Вот про неё он знал куда больше. Но, увы, до неё Даниил дожить особенно не рассчитывал. Не с этой медициной…

Выйдя из номера, оборудованного под офис, Данька спустился на ресепшен (как тут у немцев он правильно назывался – чёрт его знает) и заказал ванну. В этом времени она была тем ещё геморроем. Даже если в номере, как это было у него, имелась туалетная комната с ванной… Для того чтобы её принять, сначала требовалось натаскать воды в дровяной титан, потом разжечь его и нагреть воду, затем наполнить нагретой водой здоровенную жестяную лохань, и лишь после этого можно было наконец-то приступать к помывке… Чёрт, в России, благодаря ему, уже во многих дворцах, особняках, богатых частных домах и даже некоторых дорогих гостиницах уже вовсю имелись системы водоснабжения и канализации с полноценными туалетами и ванными комнатами, а здесь такого по большей части и близко не имелось. Даже в Берлине. Хотя системы водоснабжения и канализации в Германии появились ещё в Средневековье, к настоящему моменту они, практически повсеместно, пребывали приблизительно на том же средневековом уровне. То есть даже при наличии труб водоснабжения вода в лучшем случае заводилась на кухню дома. Заводить её ещё и в комнаты здесь никто пока особенно не старался. Зачем? Служанка всегда кувшин и тазик и принесёт, и выльет. Да и ночной горшок тоже. Так что нечего слуг баловать…

Естественно, занимались этим всем местные слуги, но ждать, пока они всё сделают, следовало более получаса. Так что Даниил спустился в ресторан, поужинать.

Полученные от польских аукционов деньги позволили казне наконец-то рассчитаться с Данькой за Александровскую железную дорогу и заметно продвинуть кое-какие реформы – медицинскую, образовательную, научную… Бывший майор не помнил, в каком году в его истории была открыта Пулковская обсерватория, но здесь она начала работу с лета тысяча восемьсот тридцать четвёртого года[67]. Кроме того, после удачного завершения Берлинско-Потсдамской и Венско-Баденской железных дорог к Даниилу пошли новые заказчики. Да и старые не исчезли. Вследствие чего сейчас у бывшего майора в портфеле лежали заказы на строительство аж семи новых железных дорог в шести странах, две из которых были весьма крупными – Берлин – Франкфурт-на-Одере протяжённостью более ста вёрст, а также гораздо более длинная Вена – Краков, протяжённостью почти четыреста пятьдесят вёрст. Причём, что пруссаки, что австрияки, похоже, только ими ограничиваться не думали, с определённым интересом поглядывая в сторону теперь уже австрийской Варшавы… Так что деньги у него появились. Но и направлений, куда их потратить, также прибавилось. Например, исходя из проявленного австрийцами и пруссаками интереса к дороге до Варшавы, им с Николаем тоже стоило подумать насчёт того, как ускорить строительство дороги на неё со своей стороны. Или даже двух – от Риги, куда уже почти довели дорогу из Санкт-Петербурга, и-и-и-и… от Москвы. Через Минск. И её так же, похоже, придётся строить за счёт Даньки. Потому что денег в казне едва-едва хватает на уже действующие проекты. А к строительству дороги от Москвы в западном направлении ещё даже не приступали. Хотя в программе развития железных дорог она была предусмотрена – начало её строительства было запланировано только лет через семь-восемь. Но если австрияки и прусский король проявят такую инициативу – делать нечего. Придётся строить. Нельзя упускать возможность сразу объединить дорожные сети трёх государств…

Но, увы, прежде чем браться за столь масштабные проекты, требовалось резко расширить материальную базу. На демидовских рельсах такой объём строительства было уже не потянуть… Да что там рельсы – в стране начал потихоньку ощущаться дефицит металла. То есть не только для рельсов – для всего! Так что цены на него явственно поползли вверх, грозя похоронить многие начинания. И причиной этому стало не только активное железнодорожное строительство. В стране реально начала разворачиваться массовая индустриализация. Так, если в железнодорожном строительстве и производстве подвижного и тягового состава Даниил пока являлся практически стопроцентным монополистом, то, например, в производстве паровых машин и пароходов – давно уже нет… Ну при строгом классическом подходе. Так-то, что там, что там – продукция, произведённая его заводами и верфями, которых к настоящему моменту стало уже семь, причём одна из них была расположена на Урале, а ещё две – в Сибири, занимала где-то от пятидесяти до шестидесяти пяти процентов рынка, что по всем меркам экономической науки будущего могло считаться монополией.

Так что металла не хватало. И это ещё слава богу, к настоящему моменту англичане резко нарастили собственное производство железа и стали, почти прекратив закупку их за рубежом. Вследствие чего огромный объём металла, ранее поставлявшийся Демидовыми (да и не только ими) на британский рынок, теперь влился на российский. А то ситуация уже превратилась бы в катастрофическую… Но, судя по ежегодному росту объемов потребления – и этот резерв был практически исчерпан. Так что задачу развития материальной базы требовалось решать, и как можно быстрее. Тем более что основа, опираясь на которую её можно было решать как ко всеобщей, так и к его собственной выгоде, у Даньки была – да-да, те самые подаренные Николаем земли на юге. В их недрах хранилось немыслимое богатство – железная руда криворожского бассейна и уголь Донбасса. И главным препятствием для освоения был недостаток рабочих рук…

Поужинав, Даниил поднялся в номер и, раздевшись, погрузился в горячую воду, прокручивая в голове всё, произошедшее сегодня. Да уж, кого-кого, а Бисмарка в своей приёмной он точно не ожидал! А вот интересно, что случится с Германской империей, если её главный архитектор пойдёт по другому пути и вообще уедет в другую страну? Нет, в том, что она непременно будет создана, бывший майор практически не сомневался. Исторические процессы необратимы – немцы хотят объединиться по множеству причин, и потеря всего одного человека, пусть и такого важного, остановить этот процесс не сможет. Но вот то, как, когда и на каких условиях они это сделают, – вполне может как-то поменяться. И если франко-прусская война, подытожившая данный процесс, состоится лет на пяток попозже – это станет для России только благом…

Проектом, который можно было назвать «вербовочным», он занялся позапрошлой осенью.

То есть идея этого проекта зародилась у него давно. В том, покинутом им будущем он как-то прочитал, что бóльшая часть белого населения США – это потомки отнюдь не англичан, как это многим кажется, а вовсе даже немцев. Да-да, вот так вот – белые американцы в большинстве своём потомки эмигрантов, приехавших из Германских княжеств!.. А уже здесь, вспомнив об этом, внезапно осознал, что это означает очень важную вещь. А именно – что заставлять немцев уезжать с родины не нужно. Они уже едут! Причём эмиграционный поток из Германии достаточно большой – точно больше, чем из Англии и всех её пока ещё многочисленных колоний… То есть главная проблема любых переселенческих программ, на которую обычно тратится едва не большая часть сил и средств, состоящая в том, чтобы побудить людей стронуться с места, – в случае с немцами каким-то образом уже решена. Так что можно попытаться, используя пару-тройку рекламных фишек из будущего, немного «отщипнуть» от этого потока, перенаправив получившийся «ручеёк» в нужном ему направлении. Ну а то, что, при удаче, США в будущем окажутся несколько менее населёнными, а может, и, потеряв некоторое количество трудолюбивых и образованных переселенцев, чуть менее развитыми – было всего лишь небольшим дополнительным бонусом. Для его целей, считай, вообще неважным, но, памятуя, как оно там в будущем всё развернулось – вполне себе приятным.

Единственной напрягавшей его во всей этой идее проблемой была лояльность. В конце концов, Россия в будущем будет минимум дважды воевать с немцами. Причём во второй раз, во время Великой Отечественной, эта схватка будет в буквальном смысле – не на жизнь, а на смерть! Но, немного подумав, Данька решил, что будущая лояльность – дело именно будущего. Вот пусть в будущем о ней голову и ломают. Потому как совершенно не факт, что в будущем эти войны случатся. А ну как Россия к тому моменту станет настолько сильной, что на неё соседи по континенту и вякнуть бояться будут. Ну как СССР. Почему бы ему не образоваться раньше? Ленин вон писал, что главной движущей силой революции является рабочий класс – так нате-подвиньтесь. Он, Даниил, число это движущей силы множит, не разгибаясь. Только на восьми его Сусарских заводах уже почти тридцать тысяч человек трудится, а если взять и те, в которых он долю имеет, потому как их появлению так или иначе поспособствовал, а также все те верфи и заводы, которые в других регионах открыты, – так и все пятьдесят… Да и немцев в России сейчас и без него – хоть жопой жуй. Причём многие из них состоят на ключевых постах – генералы, губернаторы, академики, ректоры университетов, министры. Того же Канкрина взять – целый министр финансов. И работает не за страх, а за совесть! Да и что касается будущего – мировых войн и всего такого… те же потомки немцев в США как минимум дважды воодушевлённо и патриотично разносили на куски, сжигали и вбомбливали в каменный век города, в которых жили их собственные предки. Достаточно вспомнить, что командующим стратегической авиацией США, тысячные армады которой и разносили немецкие города в пыль и щебень, был генерал Карл Стэтц, как раз и являвшийся потомком немецких эмигрантов. Значит, англосаксы с проблемой лояльности справились. Неужто мы настолько хуже?

Ещё одним побудительным мотивом заняться именно немцами было то, что в настоящий момент немцы – одна из наиболее образованных европейских наций. Даже крестьяне в массе своей не только умели читать и писать, но и владели куда большим разнообразием агрономических приёмов и культивировали несколько большее число различных культур, нежели русские. Например, германские дорфы уже сейчас выглядели куда более уютно и богато во многом из-за того, что местные бауэры гораздо активнее занимались садоводством, нежели русские крестьяне. В России предпочитали почти исключительно огороды… Ну а процент грамотных среди немецких ремесленников, судя по той информации, которую бывший майор отыскал в статистических сборниках, почти равнялся таковому среди рабочих его головного завода. Но он своих рабочих специально учил, щедро вкладываясь в содержание школ и зарплаты учителей и выплачивая всем успешно закончившим школы и специализированные профессиональные училища повышенную зарплату, так что неграмотными у него оставались только недавно принятые подсобные рабочие, а у немцев такой процент был средним по стране… Ну и количество квалифицированных ремесленников, станочников, механиков и инженеров не только на сто тысяч населения, но и в абсолютных цифрах в Германии в настоящий момент так же было заметно больше, чем в России. И многие из них отправлялись в эмиграцию именно потому, что конкуренция на местном рынке была слишком большой… Причём это даже учитывая, что они с Николаем уже изрядно вложились в народное образование! По самым скромным прикидкам бывшего майора, число начальных школ и реальных училищ в России к настоящему моменту превосходило то, которое было в его прошлой истории, как минимум в два раза. А численность учащихся в них – как бы даже и не в три! Как, кстати, и численность студентов в университетах… Хотя общее число этих учебных заведений не увеличилось. Несмотря на то, что были открыты два новых университета – Екатеринбургский и Харьковский, два старых были закрыты. Виленский – уже довольно давно, ещё во времена, когда Даниил строил дорогу на Урале… из-за обнаруженной там крамолы, пустившей в этом университете глубокие корни, а Варшавский – разогнан сразу после мятежа. Впрочем, Варшава теперь – австрийская головная боль… Но набор в университеты за это время резко увеличился. Насколько сильно по сравнению с прошлой реальностью – бог знает, но не менее чем в два с лишним раза. Плюс открыли несколько кафедр и факультетов, которые, скорее всего, в той, прошлой, теперь уже не случившейся истории, были открыты на десять, пятнадцать, а то и двадцать лет позже. Но основных плодов всех этих усилий ещё предстояло дождаться… Поэтому вот прямо сейчас кадров для развития «южного кластера» у него просто не было. Всё, что готовилось и выпускалось что университетами, что его собственными училищами, включая Железнодорожное, напрочь забирали старые проекты. Ну как старые… вновь построенные железные дороги тоже были тем ещё кадровым насосом. Но они уже были как бы делом привычным. А на строительство с нуля крупного промышленного кластера, включающего в себя металлургический, сталепрокатный, механический, а потом ещё и станко– и паровозо– с вагоностроительными заводами, людей не было. Совсем. Поэтому на юге, в долине Кальмиуса, продолжали сиротливо гореть одинокие коксовые батареи, основная продукция которых тупо сваливалась под навесы в ожидании времён, когда она будет востребована… И без массового притока рабочих рук, заметная часть из которых были бы ещё и хотя бы минимально квалифицированными, эту проблему было просто не решить. Так что зиму тысяча восемьсот тридцать второго – тридцать третьего года Данька почти полностью отдал подготовке.

К апрелю на его верфи в Сормове были закончены постройкой четыре специализированных судна, одним из которых был пароход, оснащённый двумя наиболее мощными паровыми машинами, а тремя другими – баржи несколько специфической конструкции. Они предназначались для… выставки. Выставки достижений… ну теперь уже точно концерна «Павловские механические заводы». Впрочем, нет – далеко не только его. Потому что на этой выставке была представлена и продукция сельского хозяйства, выращенная на двух опытных станциях Московского общества сельского хозяйства, развёрнутых на его южных землях по его просьбе. Он собирался развивать сельское хозяйство в своих землях на строго научной основе, обеспечивая максимальный товарный выход. Да и основная масса переселенцев была предназначена для резкого расширения кормовой базы в его землях. Тысячи рабочих его вновь построенных заводов надо было чем-то кормить… Так что на специально установленных лотках и стендах в одном из отсеков выделенной под это баржи лежали покрытые лаком, дабы сохранить вид как можно дольше, початки кукурузы, крупные, круглые головки подсолнуха, а также помидоры, кабачки, баклажаны, перцы и патиссоны в огромных стеклянных банках, залитые формалином. Всё это была продукция опытных станций Московского общества сельского хозяйства, устроенных на его землях, которые он содержал и финансировал. Но центральное место в экспозиции занимал ОН. «Эталон плодородия»!

Данька узнал о нём в будущем, когда помогал внуку готовить доклад для школы о Всемирных выставках. Вот тогда он и вычитал, что в российской экспозиции на Всемирной выставке в Париже, состоявшейся в 1899 году, был выставлен куб (а вернее – кубище) воронежского чернозёма со стороной в целую сажень, то есть более двух метров (больше человеческого роста!), который потом передали в Парижскую палату мер и весов в качестве этого самого эталона плодородия… Ну и решил, что это очень удачный ход. А потом проклял эту идею… потому что найти место, где можно было не только вырезать такой здоровенный кусок чистого чернозёма, но и доволочь его до ближайшей реки, загрузить на баржу и доставить в Питер, где и происходила основная подготовка экспедиции, стоило таких нервов и усилий, что когда это наконец закончилось, Данька выпал из процесса на трое суток. Нужно было отоспаться и восстановить душевное равновесие. Впрочем, жена и дети вполне себе успешно справились с этой задачей.

К началу июня караван из парохода и трёх барж был готов к выдвижению. Внутри и на палубах располагалась экспозиция, бóльшую часть из которой он готовил ещё к Первой мануфактурной выставке в Санкт-Петербурге, состоявшейся ещё в тысяча восемьсот двадцать девятом году – паровозы, вагоны, вагонетки, локомобили, керосиновые лампы, примусы и мясорубки, косы и плуги, конные сеялки и косилки, металлические лопаты, кирки, чугунные сковороды и печные вьюшки, а также три достаточно больших макета будущих заводов, изготовленных учащимися Архитектурного училища при Академии художеств… ну и экспозиция «даров земли» с тем самым «эталоном плодородия».

Маршрут был разработан заранее. Данька решил первым делом добраться до Рура. Потому что Рур для него являлся символом германской промышленной мощи. А ну как удастся зацепить и вытащить местных мастеров… Так что первая остановка была запланирована в Бохуме или Эссене. Где получится. Потому что у бывшего майора были опасения насчёт того, насколько долго ему позволят «соблазнять» местных. Ибо одно дело, когда они сами собираются и уезжают куда захотелось, – на это никто пока особенного внимания не обращал, а другое – когда кто-то вот так специально заманивает. Так что сначала – Рур!

Пятнадцатого июня караван из парохода и трёх барж вошёл в Рейн и, не делая нигде остановок, поднялся по нему с его слияния с его притоком и давшим название всему этому региону – Руром, после чего вошёл в эту реку и уже по ней поднялся до Бохума, где и пришвартовался, перекинув на берег сходни с барж. Идти дальше, до будущего главного промышленного центра этого региона – Дортмунда, смысла не было. Потому что выяснилось, что Рур был только на самом старте своего взлёта, и в настоящий момент Дортмунд был не очень большим городком, серьёзно уступающим в развитии тем же Бохуму и Эссену… После чего Данька пару дней, пока разворачивались и окончательно расстанавливались принайтовленные «по штормовому» для перехода через Балтийское море экспонаты, порысил по округе и отыскал неподалёку бродячий цирк-шапито. И уже на следующий день по Бохуму и окрестностям двинулся… цирковой парад с дрессированными слонами, танцующими лошадями, гимнастами, силачами и клоунами, над которыми развевались флаги и были натянуты плакаты с предложением посетить Уникальную русскую выставку товаров и продукции.

Ну что сказать – всё получилось. И даже больше. На выставку выстраивались огромные очереди, о ней писали газеты, к Даниилу зачастили посыльные от бургомистров немецких городков, предлагавшие разные льготы за то, что он завернёт к ним… Так что в Бохуме пришлось задержаться на два лишних дня. В Эссене на три. Потом были Дуйсбург, Везель, Эммерих, Арнем… Народ валил валом. Посетители выставки со вполне объяснимым интересом рассматривали всё это металло-механическое великолепие, но гвоздём программы, естественно, был «эталон плодородия». Перед ним они просто зачарованно застывали… После чего их тут же брали в оборот выдрессированные служащие, аккуратно всучивая рекламные брошюры, в которых были красиво расписаны предложения переселенческой программы. Кто требуется, куда, что может получить, на что рассчитывать в будущем и как добраться…

Неожиданная проблема нарисовалась в том, что существенная часть посетителей не просто пялилась на экспонаты, а активно требовала их продажи. Всего – от кос и сеялок и до локомобилей и пароходов, также представленных в основном моделями… Так что Даньке пришлось уже через неделю срываться с места и нестись на пароходе домой, дабы организовывать поставки продукции. А потом мчаться обратно, чтобы организовать закупки и поставки металла. Потому что дефицит железа и стали в России этим летом скакнул на новый уровень… Слава богу, за время этих своих судорожных «прыжков» к себе в Сусары и обратно бывший майор успел наработать кое-какие связи, которые в процессе сумел ещё и немножечко развить. В конце концов, торговать продукцией своих заводов в розницу ему просто было некем. Все люди, которых он взял с собой, были задействованы в обслуживании выставки и отборе и собеседовании с наиболее многообещающими кандидатами. Так что местные партнеры ему были просто необходимы… Но мало-помалу всё наладилось. К сентябрю между его портом под Петербургом и немецкими землями мотались уже семь пароходов (четыре из которых ему пришлось взять в аренду), которые везли в немецкие княжества продукцию «Павловских механических заводов», а обратно – металл в слитках и прутках… ну и переселенцев. Увы, ни регулярных рейсов, ни, так сказать, «прямых трансферов», для которых Даньке пришлось арендовать немецкие, голландские, датские и шведские суда, – не хватало… И всё равно спрос на продукцию не был удовлетворён даже на треть!

Но когда в октябре Данька со своей выставкой-караваном вернулся в Питер и выслушал доклады от своих управляющих, выяснилось, что всё, с чем этим летом столкнулся он сам, это не ад, а так – адок. А самое адище творилось именно на юге!

Нет, основная задача была не просто выполнена, а многократно перевыполнена – причём по всем направлениям. Ему действительно удалось завербовать не только литейщиков, механиков и других мастеров и рабочих, трудившихся на заводах Рура, а также несколько специалистов, знакомых с литейным производством. Но дело было в том, что того потока переселенцев из обычных крестьян и мещан он просто не ожидал! И это едва не закончилось катастрофой.

Несмотря на то, что весной он отправил в свои земли на Кальмиусе целую команду специалистов, задачей которой был приём и размещение переселенцев, уже к исходу июля выяснилось, что для того их количества, которое уже прибыло, не хватает ничего – ни еды, ни подготовленных мест размещения, ни инвентаря, ни белья, ни даже рабочих мест. Ну, так он, в самом лучшем случае, рассчитывал на первом году программы на восемь – максимум десять тысяч человек, а к концу июля прибыло уже двадцать две тысячи. А к началу октября – почти тридцать пять! Так что переселенцы жили в шалашах, питались чуть ли не наловленными лягушками, копали землю руками и таскали её в кульках из дерюги. Работы на всех не хватало. За место на глиняных ямах кирпичных заводиков, в которых люди часами ногами в дождь и ветер месили глиняную смесь для формирования кирпичей, устраивались кровавые драки… И дело было не в том, что её не было вообще – работу просто не было кому организовывать. Присланные Даниилом люди зашивались, спя по три-четыре часа в сутки и мотаясь по окрестностям, дабы закупить продовольствие и найти хотя бы самый простой инвентарь.

В отчаянии его управляющий обратился к графу Воронцову – и тот, после некоторого раздумья, решил оказать содействие. Причём по полной! Михаил Семёнович поднял войска, приказал выделить палатки, развернуть полевые кухни, поделиться продуктами и инвентарём. Казалось бы, проблема решена… но, увы, вмешались высшие силы – на Россию накатывал голод, затронувший в том числе Херсонскую и Екатеринославскую губернии. Так что цены на продовольствие резко скакнули. А к потоку переселенцев из немецких княжеств присоединились и беженцы из охваченных им центральных губерний России – Орловской, Тамбовской, Рязанской. Отчего взвыли местные помещики – ну как же, крепостных теряют! Так что Николаю пришлось спешно разруливать ситуацию, действуя где «кнутом», где «пряником», который выражался в том, что он пообещал им возмещение от графа Николаева-Уэлсли за утраченную «собственность». Так что вернулся Даниил, считай, к финансовым руинам… Положение несколько спасли деньги, заработанные вследствие ажиотажного спроса на продукцию «Павловских механических заводов» в германских княжествах. Но даже с ними финансовая ситуация оказалась весьма острой. Однако благодаря приобретённому этим летом опыту у него появился план, как разрешить этот навалившийся на него вал проблем…

Так что всю зиму Даниил занимался анализом итогов прошедшего года, а также устранением ошибок и тщательным планированием новой экспедиции. Заводы работали, считай, круглосуточно, изготавливая продукцию, которая летом пойдет в германские княжества. Число пароходов, задействованных в проекте, возросло до семнадцати. Выставок, которые теперь можно было уже назвать «выставками-продажами», было обустроено две. Одна из них, с которой он собирался отправиться сам, должна была пройти по Эльбе, в процессе поднявшись по Хафелю и Шпрее до Берлина, а вторая – вновь быстренько пробежавшись по Рейну, охватив оставшиеся в прошлом году не охваченными из-за случившегося ажиотажа и вызванных этим задержек Дюссельдорф, Кёльн, Кобленц и Висбаден с Франкфуртом-на-Майне, потом должна была перейти в Одер и работать уже на нём.

Выбравшись из ванной, бывший майор натянул халат и, шлепая босыми ногами, добрался до кровати. Забравшись под пуховое одеяло, он некоторое время лежал, раздумывая, стоит ли что-то почитать перед сном, или плюнуть… потом решил плюнуть и задул стоявшую рядом керосиновую лампу.

Весна началась с проблем. Выяснилось, что процесс, запущенный в прошлом году, в этом так и не подумал останавливаться. Так что едва только море очистилось ото льда – в российских портах появились первые переселенцы. Причём довольно много. И их поток начал быстро нарастать. Так что Данька даже начал подумывать о том, чтобы списать все уже сделанные затраты и отказаться от новой экспедиции. Зачем – если эффект продолжается? Но тут вмешался Николай.

– Значит, так, Данька, ни от чего ты отказываться не будешь. Но я согласен – жирно тебе будет столько народу к себе забирать. Так что повелеваю поделиться. Мне эвон ещё Сибирь заселять надо с Приамурьем. И нижнее Поволжье…

– Да я как бы и не против, – пожал плечами Даниил. – Только как ты их убедишь ехать в те места, а не куда они изначально отправились?

– А вот это я с тебя стребую. Эвон ты какую выставку придумал, чтобы немцев к себе заманить, – теперь давай, поработай на империю. Придумай, как их убедить сменить конечную точку на Сибирь!

– Да откуда ж мне это знать?! – возмутился Данька.

– Ничего не знаю, – отрезал государь. – Сделай! Государство тебе в лице графа Воронцова помогло на юге, да и я с возмущёнными помещиками дела разрулил – теперь твоя очередь!

– Ага-ага, разрулил, за счёт моего же кармана, – пробурчал Данька. Но толку не было – Николай упёрся, и сдвинуть его с этой позиции было невозможно… Так что всю первую половину лета Данька торчал в Питере и мотался в Ревель, Пернов, Ригу и Гельсингфорс, в которые и шёл основной поток переселенцев, просеивая прибывавших на предмет нужных специалистов и ломая голову, как отправить остальных туда, куда надо Николаю. Они ж этим «эталоном плодородия» были зазомбированы. Так что ехать хотели только туда, где есть такая земля… Кое-как сдвинуть ситуацию получилось только к концу июля. И помогла в этом, как ни странно, близость тех мест к Китаю. Китай в эти времена интересовал многих – уж больно солидные деньги поднимали англичане на чае, фарфоре, шёлке и других китайских товарах, и информация о том, что из тех мест, в которые их приглашают переселяться, до Китая можно пешком добраться, зацепила многих… Так что вернуться к своим планам ему удалось только в начале августа.

До Берлина бывший майор добрался только четвёртого августа. Ночевки в купе и каютах ему за это время надоели хуже горькой редьки, так что он ещё из Гамбурга отправил управляющему этой выставкой-караваном телеграмму, в которой велел снять ему пару смежных номеров в каком-нибудь приличном отеле и оборудовать в одном из них кабинет с приёмной, оставив второй для проживания. Денег это стоило на фоне других расходов совсем небольших, зато работать можно будет не за качающимся столом и спать не под перестук колёс… Ну да – их с Шиллингом совместное предприятие вышло уже на международный рынок и в настоящий момент занималось прокладкой телеграфных линий и поставкой оборудования в пяти европейских странах: Швеции, Пруссии, Австрии, Швейцарской конфедерации и Дании. Так что в Берлине телеграф уже действовал.

Первый «гость», вызвавший серьёзную оторопь, появился в начале сентября. Это также был молодой человек, что было, впрочем, вполне объяснимо – молодость более мобильна и куда слабее держится за родовое имущество. Да и не факт, что в юном возрасте есть за что держаться. Потому что за то, что есть – ещё держатся старшие родственники, которые пока вполне в силе и авторитете. Да и частенько молодежи не слишком и хочется держаться, а мечтается о чём-то новом, своём, лично сделанном.

– Меня зовут Альфред Крупп, – представился посетитель, заставив Даньку в ступоре замереть. – И я слышал, что вы набираете персонал для своих новых заводов на юге Российской империи.

– Э-э-э… как?

Молодой человек слегка посмурнел. Но терпеливо повторил:

– Меня зовут Альфред Крупп. Я – управляющий небольшим семейным предприятием в Эссене. И я хочу предложить вам свои услуги в руководстве и осуществлении строительства вашего нового завода. – Он запнулся, понимая, что подобная заявка в устах столь молодо выглядящего человека звучат довольно вызывающе, но затем твёрдо закончил: – Не обращайте внимания на мой вроде как слишком юный возраст – поверьте, мне есть что предложить. Я включился в управление нашим заводом после смерти отца. Мне тогда едва исполнилось четырнадцать лет. А в шестнадцать я стал полноправным управляющим. И за это время очень многого добился. Когда отец умер, на предприятии работало семь человек и на нас висел долг более чем в десять тысяч талеров, а сейчас у нас работает уже более трёх десятков работников и мы не только выплатили все долги, но и третий год показываем прибыль.

– Тогда зачем вы пришли ко мне?

Молодой человек вздохнул и начал рассказывать:

– Предприятие, которым я руковожу, принадлежит нашей семье, в которую входят моя мать, как основной акционер, а также моя тётя и мои братья и сёстры… – начал он. Из дальнейшего разговора выяснилось, что, несмотря на то, что предприятие вроде как прибыльное, но эта прибыльность на грани. А в этом году она ещё и сильно упала. Так что год, вполне возможно, может закончиться и убытками… Причём часть ответственности за падение прибыли лежит именно на Данииле. Потому что тот поток товаров со своих заводов, который он в прошлом, а ещё более уже в этом году выплеснул на рынок германских княжеств, изрядно ударил по местным производителям, отобрав у них покупателей и резко уронив цены и, соответственно, их доходы. И это весьма болезненно отразилось в том числе на семейном предприятии Круппов… Однако часть семьи решила, что первопричиной столь значительного падения доходов стали не внешние факторы, а именно руководство Альфреда. Причём им удалось убедить в его несостоятельности даже его мать, в руках которой находился контрольный пакет! Ну да – мы же всегда ищем виноватого в том, что дела начинают идти не так, как мы планировали. И всегда находим… Так что для Альфреда в настоящий момент всё складывалось очень серьёзно. Вплоть до того, что его собирались отстранить от руководства, заменив на мужа сестры, который, кстати, и был основным инициатором всей этой семейной бучи.

Короче – они договорились… Ну ещё бы – Данька ещё не сошёл с ума, чтобы отказываться от самого Круппа. Стального и пушечного короля! В той истории, которую в этой реальности знал только Данька, именно Альфред Крупп создал первые стальные пушки… А если учитывать, что в строительстве металлургических заводов бывший майор не понимал ничего, да и в металлургии в целом разбирался куда хуже, нежели в железнодорожном деле – то, что удалось завербовать Круппа, можно было считать настоящим «джекпотом». Ну какой у него самого был опыт в металлургии? Да, он жил на Донбассе, общался с пацанами из заводских ФЗУ, то есть кое-что, по верхам, вероятно, слышал и мог припомнить. Плюс уже здесь плотно законтачил с Черепановыми и Амосовым… Но законтачил – не значит работал и осваивал знания. Да он даже конструкцию мартеновских печей не представлял. А ведь следующие лет сто пятьдесят именно в них будет в основном выплавляться сталь… Молодой же Крупп явно понимал в этом намного больше него. И, главное, отлично разбирался во всех современных технологиях… Да и даже если бы это было и не так, – достаточно вспомнить, кем он в конце концов стал, чтобы понимать, какой бриллиант случайно попал ему в руки! А если вспомнить, с какими проблемами пришлось разбираться на юге в прошлом году, – становится совершенно понятно, что в Круппа надобно вцепляться всеми руками и ногами. Если это, конечно, тот самый Крупп. Но скорее всего – это именно он. И дело не в том, что возраст очень подходит… просто ведёт себя человек, несмотря на молодые годы, очень выдержанно и уверенно. Сразу понятно – далеко пойдёт!

Так что ни на что большее он более не рассчитывал. И тут – на тебе! Ещё и Бисмарк…

Данька вздохнул, укутался поплотнее в одеяло и повернулся на бок. Пожалуй, пора заканчивать и возвращаться домой – кто знает, какую подлянку подкинет ему судьба после подобных плюшек. Ну его на фиг это проверять… Теперь главный вопрос – где взять денег?

– Военные гинеи? – Николай удивлённо покачал головой.

– Да, Ваше Величество, – усмехнулся сидящий перед ним седой как лунь старик. – Англичане выпустили их для армии Веллингтона в Испании. И немалая часть оных оттуда попала в бывшие испанские колонии. Вот мы и решили не множить сущности. В конце концов, наши монеты не совсем фальшивые – они отчеканены из полновесного золота… просто не британским казначейством. – Аракчеев улыбнулся. Император несколько удивлённо покачал головой. Когда Данька высказывал предложение о том, чтобы из добытого в Калифорнии золота начать чеканить чужую монету, дабы финансировать развитие русской колонии, император сам счёл его неприемлемым. Чтобы аристократ занялся фальшивомонетничеством? Да никогда! Особенно столь щепетильный в вопросах чести, как граф Аракчеев. Но Данька тогда постарался быть очень убедительным. А может, просто совсем припёрло…

– А вас… м-м-м… это не смущает, граф?

– Чем же? – Выцветшие от старости или жаркого калифорнийского солнца глаза Алексея Андреевича смотрели на императора спокойно и твёрдо.

– Ну-у-у… всё это. – Николай нервно взмахнул рукой. – Как-то это не слишком честно.

– Моя честь – это верность, государь. Вам и империи, – негромко ответил Аракчеев.

– Кхм… понятно, – в некотором замешательстве отозвался Николай. – Очень рад видеть перед собой столь непоколебимый пример верности трону и отечеству.

Аракчеев молча наклонил голову.

– И сколько этих военных гиней вы начеканили?

– На момент моего отплытия почти триста тысяч. Но потрачено и обменено на серебряную монету было около двухсот семидесяти тысяч. Остальные тридцать хранятся в резерве. Как и почти сто тысяч серебряных песо. Разных – чилийских, перуанских, колумбийских. Их мы выручили в бывших испанских колониях за товары, которые вырастили и изготовили у себя. А также получили в размен… Но мы обнаружили на своей территории и залежи серебра. Так что, ежели будет на то ваше повеление – можем начать чеканить и серебряный рубль. Но для этого нужно открыть на территории колонии отделение казначейства и монетный двор. – Аракчеев слегка замялся и пояснил: – Я позволил себе прибыть лично во многом именно для решения этого вопроса. Дабы разъяснить мою позицию и дать все необходимые пояснения…

– Полноте, Алексей Андреевич, – взмахнул рукой император. – Не стоит того. Я чрезвычайно рад нашей личной встрече и готов принять все ваши предложения. Кому как не вам знать все нужды и перспективы наших столь отдалённых территорий.

Аракчеев добрался до Петербурга в ноябре одна тысяча восемьсот тридцать шестого года, затратив на путешествие чуть больше девяти месяцев. И это было почти в три раза быстрее, нежели его путешествие тем караваном, который доставил в Калифорнию ссыльных декабристов. Тогда до места пришлось плыть более двух лет… Ну да в тот раз кораблям пришлось спускаться на юг, дабы обогнуть Южноамериканский континент. Этот беспримерный переход стоил им нескольких сотен погибших – смытых с палуб в шторма, заболевших и умерших от болезней, убитых в поножовщинах в чужих портах, – и одного потерянного фрегата. Но дошли… Конечно, ни о какой активной колонизации при столь долгом маршруте и речи идти не могло, поэтому Аракчеевым был разработан и проложен другой, более короткий, – людей на кораблях довозили до колумбийского порта Колон, расположенного на Атлантическом побережье, где они около недели отходили от долгого плаванья в казармах, построенных на территории купленного русским посланником поместья. После чего по дороге… или, скорее, тропе, проложенной через джунгли, в сопровождении охраны и проводников они за неделю доходили пешком до порта Панама, расположенного уже на Тихоокеанском побережье, где в ещё одном поместье ожидали прибытия корабля, который затем доставлял их уже до Калифорнии.

Этот маршрут был не то чтобы таким уж удобным и лёгким, но вот даже шестидесятишестилетний Аракчеев сумел его преодолеть. Правда, он, скорее всего, от Панамы до Колона ехал на лошади – они по проложенной тропе проходили вполне спокойно, а не шёл пешком… но всё же. А вообще, судя по только что озвученному докладу Алексея Андреевича, за последние пять лет этим маршрутом прошло более двадцати тысяч человек. Как обычных русских переселенцев, причём как добровольных, так и купленных по специальному разрешению, выданному императором Русско-американской компании крепостных[68]… так и всяких там ссыльных типа поляков и иных каторжников. Всего же в настоящий момент в Калифорнии под рукой русского императора проживало более ста пятидесяти тысяч человек, бóльшую часть из которых, естественно, составляли местные аборигены. Но существенная часть из них – не менее сорока тысяч – были воцерковлены и вполне прилично владели русским языком… Хотя, естественно, процесс ассимиляции был ещё в самом начале. Да и трудностей также пока было предостаточно. Однако, судя по докладу Аракчеева, колония жила и развивалась. И не только…

– А эти триста тысяч входят в те две тысячи пудов, о которых вы мне доложили?

– Никак нет, Ваше Величество. Две тысячи пудов – это золото в слитках, которые мы доставили в Санкт-Петербург. То есть та часть, что мы потратили, никак в это число не входит. – Он сделал короткую пазу и пояснил: – Мы вообще старались тратить весьма осторожно. И как можно дальше от Европы. Гинеями мы в основном расплачивались в государствах Тихоокеанского побережья Южной Америки. Там о европейских делах имеют весьма смутное представление, но о военных гинеях слышали. Так что пока нас никто не раскрыл. И, надеюсь, так и будет. Потому что их чеканку мы прекратили уже четыре года как. Необходимости более нет – справляемся. А тридцать тысяч – это остатки того, что начеканили. Но особенной опасности в их содержании нет. Наши гинеи там у многих в кубышках. Как у частных лиц, так и у местных казначейств. Так что всё в местных традициях. Ну а в Мексике и в Североамериканских штатах мы предпочитали тратить заработанные и наменянные серебряные песо. Во избежание, так сказать…

– Хм, это разумно, – кивнул Николай и покосился на сидевшего с краю Даниила. Тот молчал, слегка ошеломлённый тем объёмом работы, который сумел проделать этот сидевший перед ними старик.

Когда бывший майор высказал идею попытаться ухватить какую-то часть калифорнийского и, возможно, аляскинского золота, он прекрасно представлял все трудности, с которыми им придётся столкнуться. Так что по большому счёту, его идея была этаким аналогом «набега кочевников» – то есть создать некую более-менее значимую точку опоры, так сказать «полевой лагерь», развернуть добычу, успеть добыть (а при удаче ещё и выкупить у набежавших на слухи о золоте частных добытчиков) некоторое количество золота, после чего тихо слиться. Ну не хватало ему фантазии представить, как Россия может удержать Калифорнию в своём составе. Особенно учитывая, что как только об открытии месторождения золота станет известно, туда мгновенно хлынут сотни тысяч авантюристов, которым золото напрочь застит глаза… Но даже это должно было принести прибыль! Судя по тому, что Данька когда-то читал, за первые десять лет добычи что в Калифорнии, что на Аляске было добыто приблизительно по тысяче тонн золота, которое было влито в основном в экономику США. И если им удалось бы «отщипнуть» от этого объёма хотя бы один процент – все их усилия можно считать полностью окупившимися. Вливание такого объёма золота в экономику империи должно было дать ей мощный благотворный пинок и хотя бы лет на пять если не снять, то сильно уменьшить вечный недостаток денег в государственной казне… Потому что на территории Российской империи в настоящий момент общий объём добычи золота вряд ли составлял более нескольких тонн в год. Сколько точно, Данька не знал. И это ещё в лучшем случае. В худшем он вполне мог недотягивать даже до тонны…

Но, судя по докладу генерал-губернатора Калифорнии и Аляски, созданный им «полевой лагерь» в настоящий момент имел все признаки крепкой российской окраинной губернии – форты, вооружённые орудиями, снятыми со старых линкоров, использовавшихся как транспорты для перевозки декабристов, порты, прикрытые береговыми батареями, гарнизон из почти семи тысяч штыков и сабель… бóльшую часть которых, впрочем, составляли «калифорнийские казаки», но и несколько батальонов линейной пехоты из числа бывших каторжников, заслуживших частичное прощение, тоже имелось – два крепких городка, деревни, кузни, верфь, железоделательный, медеплавильный и даже пороховой заводики, небольшая, но крепкая эскадра из трёх фрегатов и парочки шлюпов, построенных уже на месте, церкви, школы, бани… Да, блин, во многих коренных русских губерниях всё было обустроено куда хуже, нежели в краю, расположенном на другом конце света! Впрочем, и такого кадрового резерва как несколько сотен высокообразованных декабристов и несколько тысяч бывших солдат гвардейских полков, у них тоже не было. Плюс золото, позволявшее не слишком оглядываться на бюджеты. И великолепный администратор во главе.

Нет, понятно, что всё это лишь по докладам… но Аракчеев всегда был известен своей крайней щепетильностью. Он никогда не врал и не выгораживал себя. И пока не было никаких признаков того, что он отчего-то в последнее время радикально изменился… Плюс веским, хоть и косвенным подтверждением тому, что его доклад близок к правде, были ещё два важнейших момента. Первый состоял в том, что до Европы до сих пор не дошли никакие слухи, связанные с золотом. Вообще никакие. То есть ни о появлении в Южной Америке некоего неожиданного дополнительного числа золотых монет, ни об открытии нового крупного месторождения этого драгоценного металла пока нигде не упоминалось. Ни один агент при европейских дворах ничего подобного не докладывал. Вторым же моментом были две тысячи пудов, то бишь более тридцати двух тонн золота, доставленные в Санкт-Петербург на том же корабле, на котором прибыл и сам губернатор Калифорнии и Аляски. Ибо не просто добыть такое количество золота, которое, на минуточку, было вполне сравнимо (если не превышало) с десятилетним объёмом добычи этого металла на всей территории России, а ещё и провести его аффинаж, переплавку, погрузку на корабль и доставку через полмира и при этом сохранить режим секретности в плохо обустроенной и управляемой колонии было просто невозможно. Так что даже если на месте было и не всё так благостно, как докладывал Аракчеев, то всё равно очень и очень неплохо…

– Ну, что думаешь? – развернулся к нему Николай, едва Аракчеев покинул его кабинет.

– А чего тут думать, – вздохнул Даниил. – Тут радоваться надо. Даже если мы более ни одного пуда не получим – это всё равно больше, чем я рассчитывал. Причём в самых смелых своих мечтах. Потому что в несмелых я вообще боялся, что мы не только не получим ничего, но и все деньги, которые были потрачены на ту экспедицию, окажутся выпущены в трубу.

– Кхм… – Николай самодовольно усмехнулся. – Вот недооцениваешь ты своего императора. Не веришь в него. А зря! – Николай прошёлся по кабинету и предвкушающе потёр руки. – Ну, раз деньги есть, то мы…

– Нет.

– Что нет?

– Денег нет, – вздохнул бывший майор. – Как только мы что-то сделаем с этим золотом – так сразу же всем станет понятно, откуда оно взялось. Вот прям сразу же. И тогда мы более не получим из Калифорнии ни одного пуда. Даже если там и получится что-то добыть – наши корабли тут же начнут перехватывать, брать на абордаж, топить… у тех же англичан огромный опыт в этом деле. Они столетиями испанцев грабили – при том что бóльшую часть этого времени они с испанцами официально вовсе не воевали. Да и французы… того же Сюркуфа вспомни.

Николай остановился и уставился на него с немалой обидой.

– Ты преувеличиваешь.

– Нет. Его даже с корабля выгружать нельзя. И команду на берег выпускать. Мгновенно слухи пойдут. И тогда – всё!

– И что же делать?

– Развиваться, – пожал плечами.

– Как?

Даниил встал и прошёлся по кабинету.

– Смотри – в Европе эти деньги использовать нельзя.

– Но почему?

– Нельзя! – чуть громче повторил он. – В России… тоже нежелательно. Как минимум на европейской её части. Спалимся точно. А вот на азиатской… Я ж тебе про Муравьева-Амурского и Невельского рассказывал.

– Ну-у-у-у… что-то припоминаю.

– Они сейчас, конечно, сопляки, но можно подобрать кого-то поопытней и начать делать то, что делали эти ребята, только на двадцать лет раньше. А их дать этому человеку в помощь… Пообтешутся, опыта наберутся и через двадцать лет начнут уже не с нуля, а с куда более прочных позиций. Представь, насколько упрочатся наши позиции, когда у нас появится промышленный район и относительно густонаселённый анклав на нашем берегу Тихого океана? Тогда нас хотя бы из Аляски ни у кого сковырнуть не получится! Да и с золотом всё намного проще станет. Если мы сможем доставлять его на наше Тихоокеанское побережье, а оттуда уже в Петербург, то вполне получится выдать его за добытое на нашей территории. И в таком случае вполне получится использовать его, особо не оглядываясь… Ну пока информация о месторождении в Калифорнии не разойдётся широко.

Николай нервно прошёлся по кабинету и, остановившись, жалобно посмотрел на Даниила.

– Что, совсем нельзя никак часть в оборот пустить? Столько ж планов продвинуть можно!

Даниил вздохнул.

– Государь! Если ты хочешь получить из Калифорнии ещё хотя бы один груз золота – надобно делать как я сказал… – Он сделал паузу, посмотрел на умоляющие глаза императора, вздохнул и закончил: – Ну, или предпринять очень большие, чудовищные, я бы даже сказал – драконовские меры безопасности. Чтобы никто, во-первых, даже и близко не мог подумать, что это золото добыто не на нашей территории, и, во-вторых, никто не должен даже предполагать, сколько его у нас вообще. Чуть больше, чем обычно, – и точка!

Следующие недели прошли в большой суматохе. Опасения Даньки о том, что стоит только команде корабля сойти на берег, как по Петербургу разнесутся слухи о золоте, слава богу не оправдались. Как выяснилось, Алексей Андреевич подошёл к вопросу соблюдения тайны весьма тщательно. На приисках работали исключительно пленные – индейцы из враждебных племён, совершавших нападения на русские поселения и деревни дружественных туземцев, которых захватили в плен; плавильня и аффинажная фабрика располагались поблизости от мест добычи, химикаты для их работы закупались в разных местах и весьма скромными партиями, а земли, на которых велась добыча, были объявлены заповедными. Что было не так и сложно, потому как в Калифорнии пока жило считаное количество европейцев, да и те в основном на побережье и равнинах. В горах их практически не было. Тот же Джон Саттер, хотя уже и прибыл в САСШ, но пока ещё спокойно фермерствовал в штате Миссури и даже не думал о переселении в Калифорнию[69]. Так что информация о том, что в колонии налажена добыча золота, была известна очень ограниченному числу людей. И эту тайну пока удавалось сохранять. Ну а что касается данной поставки – золотые слитки специально были отлиты в форме стандартных чугунных чушек, обычно употребляемых в качестве корабельного балласта, и перед погрузкой на корабль окрашены в чёрный цвет, а грузили их грузчики из местных, не слишком разбирающиеся в весе и особенностях различных металлов… И это только те меры безопасности, которые бывший майор запомнил из рассказа Аракчеева! А ведь были и другие… Так что о том, что корабль везёт золото, знали считаные люди. Поэтому информация об этом и не появилась в иностранных портах, куда корабль заходил для приёма продуктов и свежей воды. Экипаж считал, что просто везёт генерал-губернатора в столицу для отчёта.

Как бы там ни было – с тайной выгрузкой золота тоже справились. Поскольку корабль после столь долгого путешествия требовал ремонта… ну, или, если уж быть откровенными – разборки на дрова, его вполне легитимно отогнали в Кронштадт и поставили к дальнему причалу. После чего вплотную к нему подогнали пароход, принадлежавший компании «Павловские механические заводы», на который доверенные люди Даниила аккуратно перегрузили «чугунный балласт» со старого корабля, каковой потом «повезли на переплавку». Сразу после чего пароход был отогнан к Олонцу, где на нём была заменена команда, которая повезла груз в далёкое путешествие на Урал, где оно должно было быть переплавлено в стандартные слитки и уже после этого часть его должна была вернуться назад, в Петербург. Ну а другая часть – отправиться совсем в другую сторону.

Что же касается прикрытия, то Данька вспомнил о Ленских приисках, из-за которых вождь мирового пролетариата – Владимир Ильич Ленин – и приобрёл свой псевдоним. После запроса в Горное ведомство выяснилось, что пока никаких относительно крупных приисков на Лене не существовало… так что Николай распорядился немедленно подготовить весьма многочисленную экспедицию в те места. Понятно, что река Лена – огромна и имеет протяжённость более четырёх тысяч километров, так что искать месторождение на её берегах можно очень долго, но бывший майор припомнил ещё один топоним. Бодайбо! В его времени это был город, которого нынче, понятное дело, не существовало, но судя по тому, как звучит это слово, – в качестве названия был взят какой-то местный топоним. Непонятно какой – гора, река, урочище, озеро… но отыскать его было вполне реально. Ну а там – разберутся…

В самой же имперской столице ситуация между тем так же набирала обороты. Пока Даниил занимался привезённым золотом, Николай собрал специальное заседание Государственного совета, на котором был поставлен вопрос усиленной колонизации Калифорнии. Его итогом стало решение открыть в этой новой российской губернии монетный двор и отделение Государственного казначейства. А также в ближайшие пять лет переселить на земли Калифорнии ещё не менее сорока тысяч человек. Для чего кликнуть клич по городам, весям и казачьим землям, а также обязать всех помещиков-должников Дворянского банка выделить из состава своих поместий по одной-две-три семьи (в зависимости от размеров заложенного поместья) для переселения за море, обеспечив их инвентарём, скарбом и пропитанием на время дороги…

Забегая вперёд, следует сказать, что поначалу дворянство отнеслось к затее весьма наплевательски, но после того, как в прессе начали регулярно появляться статьи о наложении штрафа, а то и запуске процесса отчуждения поместий у лиц, пренебрегших исполнением данного указа – дело сдвинулось с мёртвой точки. Впрочем, всё равно бóльшая часть переселенцев, отправившихся в Калифорнию, оказалась отнюдь не из числа помещичьих крепостных.

Кроме того, было принято решение отправить в Калифорнию эскадру пароходофрегатов. Да-да, тех самых, разработанных с подачи Даниила бывшими моряками из числа декабристов. То есть теперь уже не только бывшими – за столь эпический труд, как разработки нового типа корабля и запуск его в серию, тому же Бестужеву с несколькими сотоварищами было объявлено о помиловании. Но запрет на появление в столицах и некоторых крупных городах у них по-прежнему сохранился. Так что у Даньки появилось предположение, кто будет исполнять обязанности офицеров и капитанов на кораблях той эскадры, которая отправится в Калифорнию.

С пароходами, кстати, пришлось повозиться. Пока окончательно отработали архитектуру, обводы, машину, прошло почти пять лет. Особенно много пришлось возиться с винтами. Прежде чем удалось отработать конструкцию и весь пул технологий производства, с разработчиков семь потов сошло. Всё время то каверны на лопастях, то биение, то форма лопастей плавала… Но – справились. Со всем. Так что сейчас уже было не страшно отправлять корабли в долгий поход на другую сторону «шарика».

Фрегаты были созданы на базе типа «Спешный», но, в отличие от своих «прародителей», несли не пять или даже, как у некоторых образцов, аж шесть с лишним десятков орудий[70], а всего двадцать. Но все эти пушки были куда мощнее тех, что стояли на вооружении «предков» и при удаче должны были доставить серьёзные неприятности даже огромным стопушечным линкорам. На что «прародители» были практически не способны.

А ещё, Аракчеев, после всего сделанного осыпанный Николаем милостями, внезапно отказался от почётной отставки и выразил желание вернуться обратно «даже и не в статусе губернатора». Слухи о том, почему он так решил, ходили разные, но большинство утверждало, что это было связанно с женщиной, с которой губернатор Калифорнии сошёлся во время своего пребывания там. Личность этой женщины в разных слухах описывалась по-разному – кто-то говорил, что это вдова мексиканского гранда, родом из испанских колонистов, кто-то – что индианка, ставшая сначала его экономкой, а потом и согревшая его постель. Что, впрочем, после ставшей известной свету более десяти лет назад истории с Шумской, никого особенно не удивило. Многие, кстати, ещё при отправлении того каравана с декабристами посчитали, что основной причиной, побудившей Алексея Андреевича принять предложение императора возглавить сие предприятие, была именно та история… Как бы там ни было – желание Аракчеева вернуться обратно в Новый свет изрядно всколыхнуло аристократическое общество Петербурга. И вылилось это в стремлении довольно многих отпрысков дворянских семей составить ему компанию. Более того, среди фрондирующей молодёжи стало модным публично демонстрировать желание уехать на новые земли, потому как там, по их мнению, непременно должна была иметься та самая желанная «свобода»…

В хлопотах по подготовке нового каравана в Калифорнию прошла вся зима и весна, и всё это время именно это готовящееся событие являлось главным новостным драйвером светской жизни. В свете бурно обсуждали, кто ещё решил отправиться в Калифорнию, кого берёт с собой, сколько и на что потратился… Хотя, конечно, время от времени появлялись и другие новости. Так, в январе следующего, тысяча восемьсот тридцать седьмого года общество всколыхнул указ императора о разрешении самовыкупа крестьян[71]. Многие усмотрели в нём очередное покушение на исконные права дворянства, но поскольку предельные суммы самовыкупа были установлены достаточно крупные, зародившееся было недовольство быстро сошло на нет. Наоборот – кое для кого из многолетних должников Дворянского банка это решение оказалось чуть ли на манной небесной! Потому что банк, ранее относившийся к «соли земли русской» – её дворянству – весьма лояльно, в последний год начал отчего-то ощутимо закручивать гайки. А в апреле свет всколыхнула новость, что владелец обширных земель на юге России и любимец императора граф Николаев-Уэлсли оформил крупный кредит в Дворянском банке. Многие посчитали это знаком того, что дела у этого выскочки начали идти плохо. Потому что до сего момента он обходился без кредитов и даже более того – иногда даже некоторым образом сам кредитовал казну. Например, при строительстве Александровской железной дороги. А нынче вон – за кредитом побежал. Причём кое-кто пошёл в своих предположениях куда дальше… Потому как для чего люди в Дворянском банке кредиты берут? Ну не на хозяйство же… Вот и граф тоже, скорее всего, эти деньги не на свои заводы потратить, а на балы, приёмы и иные ублажения красотки-супруги. Недаром на неё вся мужская половина высшего света слюни пускает. Но до сего момента она из себя скромную корчила, да, видно, наконец и её время пришло – нашёлся кто-то, кто норовистую кобылку объездил. Ну да она часто на балах блистает – вот и попался, похоже, какой молодой корнет или гвардейский поручик. Вот муж и засуетился…

А пятого июня новый караван, в почти полтора десятка судов, пять из которых были новейшими пароходофрегатами, а остальные – частью транспортами, а частью блокшивами из старых линкоров, загруженными переселенцами, инвентарём и оборудованием монетного двора, вышел из устья Невы и двинулся в сторону выхода из Финского залива. Как там оно дальше повернётся с русской Калифорнией – никто точно сказать не мог, но то, что если сегодняшний караван до неё доберётся, шанс на то, что она останется русской, заметно возрастёт – было понятно каждому. Увы, в том числе и недругам России…

– Опускай помалу! – заорал Аносов и махнул рукой. Повинуясь этому жесту, массивная фурма вздрогнула и начала медленно опускаться в кипящий чугун. И почти сразу же сбоку от ванны конвертера запыхтел локомобиль, присоединённый к водяному насосу, с помощью которого в двойные стенки фурмы нагнеталась вода, используемая для охлаждения. Это решение было временным – в литейном цеху планировалась установка двух конвертеров, приводы насосов системы охлаждения фурм которых должна будет обслуживать специальная паровая машина, каковая сейчас достраивалась и должна была войти в строй аккурат к моменту пуска второго конвертера. Ну а пока приходилось обходиться локомобилем…

Первую домну на новом заводе Даньки задули ещё полгода назад – пятого ноября одна тысяча восемьсот тридцать седьмого года. Вторую – через два месяца после первой, в январе тридцать восьмого. Первые плавки чугуна пошли исключительно на бытовые нужды – чугунки, сковородки, колосники, печные дверцы, задвижки и решётки, сборные плиты и кольца для них… Что едва не обрушило местный рынок. Домны-то заложили большие – под планируемые объёмы, а отправлять чугун в переделку сначала было некуда. Вот и пришлось выкручиваться. Крупп, как руководитель, несмотря на молодость показал себя выше всяких похвал – так что к весне продукцией завода оказались завалены не только все окрестные ярмарки и базары, но и лавки в Екатеринославе, Ростове, Екатеринодаре, Одессе, Кишенёве, Яссах, Бельцах, Констанце и дюжине других относительно крупных городов и селений. Что, кстати, вызвало целую волну жалоб, буквально заваливших канцелярию Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора. Так что Даньке пришлось срываться из Петербурга и мчаться сюда, дабы разрулить ситуацию… С Воронцовым они договорились. Ну да тот был вполне адекватным человеком, а Даниил обратился к нему во вполне уважительной манере, что тот, несомненно, оценил. Плюс и-и-и… вспомоществование административному аппарату Юга России бывший майор тоже оказал вполне себе значимое. Так что жалобы спустили на тормозах. А после того как сегодня задули первый конвертер – и жаловаться станет не на что. Потому что теперь основная часть чугуна будет переделываться в сталь и железо, а потом в куда более технологичные изделия, нежели чугунки, сковородки и печные вьюшки. В такие, конкурентов которым здесь, в Причерноморском регионе и на Кавказе, просто не было…

Конвертер, кстати, был новой, усовершенствованной конструкции. Потому что в конвертерах старого образца сталь выходила не очень. Вследствие того при продувке воздухом она сильно загрязнялась азотом… Нет, там были и другие загрязнения – в руде ведь всякие примеси включаются, тот же поганец фосфор, но бороться с ними металлургия к настоящему времени уже научилась. А вот с азотом пока получалось не особо. Поэтому сталь выходила повышенной ломкости… Может, поэтому у Мишки с Кутайсовым и Засядько со стволами новых пушек столько брака шло, что нормальной стали никак не получалось сделать. То есть не то чтобы она была совсем плохая – как раз на нужды Даниила того, что получалось, вполне хватало. Даже рельсы выходили вполне приемлемого качества… ну, при установленных нагрузках на ось. А вот для чего-то, испытывающего заметно бóльшие нагрузки, типа тех же орудийных стволов, – она оказалась не слишком годной. И как с этим справиться, бывший майор не знал. Ну, в требуемых объёмах… Потому что та же тигельная плавка была известна уже несколько сотен лет. Вот только такая сталь получалась буквально золотой… Нет, так-то всё было просто и понятно – использовать для дутья в конвертер не воздух, а чистый кислород. Но вот как получать этот самый чистый кислород в товарных количествах и не по запредельной цене – пока никто не придумал… Не было здесь и сейчас подобных технологий. И народ даже пока не особенно представлял, в какую сторону думать. Ну а сам Данька обо всём этом просто ничего не знал.

Так что Аносов со товарищи провёл очень, ну просто о-о-очень большую работу, дабы найти способы так извернуться, чтобы, используя только то, что можно было сделать здесь и сейчас, связать или ещё как-то освободиться от максимально большого объёма азота, содержащегося в расплаве, – играл с составом флюсов, с футеровкой, пробовал продувать расплав разными газами… ну теми, которые были в доступе. В первую очередь печным и углекислым, которые и так образовывались во время плавок. Заморачивался с присадками… Девять попыток из десяти заканчивались абсолютным пшиком, восемь из ста – приносили крайние незначительные результаты, и лишь одна-две на тысячу заслуживали внимания и продолжения экспериментов… Короче, что-то у него получилось. И, если сравнивать изначальные результаты, вполне себе неплохо. Но всё равно до желаемого уровня дотянуть не удалось. Так что Данька пришёл к выводу, что без мартеновских печей массово получать сталь требуемого качества, скорее всего, не получится. Ну что ж – значит, будем ждать, пока этот француз их изобретёт… Ну или Аносов. Он уже так долго со всем этим возится, что как знать – возможно, новый тип печей, которые позволят производить много дешёвой и качественной стали, изобретёт именно он. Данька, увы, был ему в этом совершенно не помощник. Потому что конструкцию мартеновских печей абсолютно не помнил. Да и по большому счёту, никогда и не знал. Так, всякие обрывки – что-то когда-то краем уха слышал от соседей и пацанов, учившихся в ФЗУ: подина, свод, лётка… да ещё то, что они являются печами регенеративного типа. Но что конкретно это означает – он представлял достаточно смутно. Только что поступающее в печь воздух, топливо или горючий газ, прежде чем подавать в рабочую зону, предварительно подогревали в теплообменнике с помощью образующихся во время плавки раскалённых продуктов горения… Но только ли это имелось в виду, или за данным термином стоит что-то ещё – ему было неизвестно. Так что изобретать мартеновскую печь… которая в этом случае, естественно, будет называться «аносовской» Павлу Петровичу придётся без него. Тем более что у того здесь собралась очень неплохая команда, состоявшая как из его соратников и учеников, которые перебрались сюда вместе с ним с Урала, так и из полудюжины немцев, среди которых четверо были выходцами из Рура, а ещё двое – саксонцами. Ну а если не получится – придётся ждать Мартена.

Прошедший год был, в общем, плодотворным. С золотом удалось разобраться достаточно удачно – после переплавки на Урале его разбили на мелкие партии и распихали по нескольким монетным дворам. Для чего понадобилось принять новый регламент хранения и перевозки ценностей… за разработку которого Николай, как обычно, усадил Даньку. И никакие вопли и крики по поводу того, что он ну вот вообще ничего не знает и никогда не имел дела ни с чем подобным, ни к чему не привели.

– Как это не имел? Ты ж мне сам рассказывал, как ездил начальником караула с эшелоном, который боеприпасы с вашего склада вывозил!

– Так это же совсем другое! Это ж сопровождение военных грузов, а тут – денежные ценности.

– Плевать! – отрезал Николай. – У вас там военные грузы лучше охраняются, чем у нас любые наши ценности…

Так что бывший майор только устало вздохнул. Потому что в этом был весь Николай! Временами Даньке казалось, что он воспринимал его как этакую универсальную палочку-выручалочку. Мол, ты ж из будущего, значит, знаешь, как решить любую проблему. Поэтому – вперёд, на баррикады! И очень обижался, когда Даниил очередной раз пытался объяснить ему, что это вот ни разу не так. А более всего – когда бывший майор ещё и оказывался прав… Так что государь неизменно пытался нагрузить его и крестьянской реформой, и разработкой нового налогового законодательства, а также образцов оружия, технологии производства бумаги из древесины, развитием тех самых «русских чеболей» и поиском алмазов на Вилюе. И когда чего-то из этого не получилось либо получилось с куда меньшей эффективностью, нежели он рассчитывал, – страшно расстраивался. Мол, как же так – он же так всё хорошо придумал, задачи поставил, ответственного назначил, а оно вот оно как обернулась…

Впрочем, иногда подобные методы срабатывали. Так, например, сам Данька мог себе позволить столь надолго оставить свои любимые железные дороги только потому, что у него был Бисмарк. Отто реально взял на себя всю текучку, позволив бывшему майору со спокойной душой отвлечься на свои южные земли.

– Боюсь, футеровка поплывёт, – устало произнёс Павел Петрович, подойдя к Даньке. – Эвон какой факел над раструбом.

– М-да, что-то как-то высокий… – глубокомысленно пробормотал бывший майор. Он в металлургии разбирался по-прежнему слабо, но факел над новым конвертером по сравнению с теми, что он видел раньше, действительно был заметно больше.

– Нихт должен, – мешая русские и немецкие слова, отозвался Крупп. – Ми исползоват новый способ sintern… эм… спеканий для футеровочный кирпич. Они есть должны быть сильнее hitzebesttandig… жаростойкий.

– Ну, посмотрим, – пробормотал Аносов.

– А может, уменьшить приток воздуха?

– Нельзя! Расплав должен бурлить – это помогает лучше избавляться от азота…

Первые прикидки того, что и где строить, Даниил со своим «штабом» сделал уже давно, ещё в первый же год после того, как Николай «одарил» его этими землями. Или, если уж быть до конца откровенным – навязал. Император очень подробно расспросил бывшего майора о местах, в которых прошло его детство… и, похоже, в какой-то момент загорелся идеей обзавестись Донецко-Криворожским промышленным районом лет на сорок-пятьдесят пораньше, чем это случилось в истории Даниила. Именно этим и был вызван этот его подарок на свадьбу… После чего он просто начал буквально пинать Даньку при каждом удобном случае на предмет того, чтобы тот занялся освоением его подарка. Слава богу, эти «удобные случаи» предоставлялись ему не слишком часто. Уж больно сильно Данька был загружен. Да и денег не было… Но бывший майор довольно быстро понял, что государь по-любому с него не слезет. Так что пришлось как-то начинать шевелиться в этом направлении.

Вследствие всего этого первые прикидки были сделаны в первый же год после свадьбы. И результатом их стали две агрономических опытных станции, устроенных Московским обществом сельского хозяйства. Кормить-то работников будущих гигантов металлургии было надо. А чем? Вот работавшие на этих станциях агрономы и разбирались, чем… Следующим шагом стала отправка несколько геологических экспедиций, задачей которых было оконтурить месторождения железной руды под местечком Кривой рог и угля под селом Александровкой на Кальмиусе. Нужно же было понять, на каких территориях не стоит размещать крестьянские хозяйства, потому что там будут заложены карьеры, шахты и заводы… Кстати, село в подаренные императором земли не вошло, так что его пришлось выкупать у помещика Шидловского. После чего выяснилось, что традиция «копанок»[72] на Донбассе вполне себе существует и в эти времена… Ну а после того, как в эти места хлынул поток переселенцев, пришло время заняться этими землями уже вплотную.

Первое, что сделал Данька, – это запустил строительство двух узкоколейных железных дорог. Хотя в данном случае строить сразу полноколейную дорогу было бы более разумно. В первую очередь потому, что между Александровкой, располагавшейся приблизительно на месте будущего Донецка, и местечком Кривой рог было более четырех сотен вёрст. А пробег на одной заправке узкоколейного паровоза был почти в два раза меньше, чем у обычного… Но тут уж ничего не попишешь. Увы, изданный государем указ иных толкований не имел. И хорош бы был Даниил, если бы стал первым нарушителем указа, к разработке которого сам же и приложил руку.

Впрочем, планируемый грузопоток на ближайшие двадцать лет ожидался такой, с которым узкоколейка вполне должна была справиться. Ну по прикидкам Даниила… Хотя один раз он со своими прикидками уже заметно ошибся. Ну, когда «прикидывал» рост объёмов загрузки дороги между двумя столицами. Причём серьёзно так ошибся – в разы! Так что на Александровской дороге сейчас лихорадочно шла достройка второго пути. Плюс в Питере по этой же причине вовсю строились отдельный Московский вокзал и грузовой двор. Ой, похоже, страна начала потихоньку разгоняться. Ну да недаром в советское время железные дороги гордо именовали «локомотивом прогресса»…

Сами заводы решено было строить на берегу Днепра. Данька собирался после первичного насыщения рынка железоделательных и механических изделий юга России попытаться выйти на рынки Османской империи и стран Причерноморья, а также влезть в «мягкое подбрюшье» Балкан через Дунай. Поэтому возможность сразу грузить продукцию на корабли, отправлять вниз по Днепру в Чёрное море, а из него и вверх по Дунаю была очень важна. Так что местом строительства заводов были выбраны окрестности Александровска, который ранее именовался Александровской крепостью. Бывший майор предполагал, что это будущее Запорожье… Именно здесь и должны были сходиться обе узкоколейных ветки, по одной из которых должны были доставлять уголь и уже готовый кокс, а по второй – железную руду криворожского месторождения.

Впрочем, пока обе ветки всё ещё строились. Так что руду и кокс сейчас доставляли либо баржами по Ингульцу и Кальмиусу, либо воловьими упряжками. Долго с такой логистикой было, конечно, не протянуть, особенно учитывая планируемые объёмы, но долго и не требовалось! Ветка до угольных копей Александровки должна была начать работу уже через неделю. Ну а до Кривого рога – где-то через месяц…

Аносов яростно замахал кому-то рукой и быстрым шагом двинулся к лестнице, которая вела к металлическому помосту, подходившему к самой горловине конвертера. Повинуясь этому жесту, один из стоявших на помосте литейщиков резво ухватил пробоотборник на длинной ручке и, подойдя поближе, погрузил его внутрь конвертера. Оставшийся стоять рядом с Даниилом Крупп нетерпеливо вытянул шею, как будто хотел что-то разглядеть на столь далёком для маленького ковша пробоотборника расстоянии… Альфред заметно волновался. Что было вполне объяснимо – из руководителя небольшого семейного предприятия он одним махом пересел в кресло директора крупного металлургического завода, на котором уже сейчас, на начальном этапе, работало в пять раз больше рабочих, нежели на его старом заводе. А когда он будет построен и запущен в полном объёме – под его началом будет почти в тридцать раз больше персонала, нежели дома! И это ещё если он останется руководителем всего одного завода… А ведь его русский работодатель весьма откровенно намекнул ему, что, если Альфред справится с текущими задачами – он собирается поставить перед ним куда более амбициозные! И что в этом случае одним заводом дело точно не ограничится. А ведь когда он отправлялся на ту судьбоносную встречу со стоящим сейчас рядом с ним и напряжённо ожидающим результатов первой плавки русским графом, которого он тогда, собрав о нём сведения, счёл скорее эксцентричным, нежели перспективным, то пределом мечтаний молодого немца была должность начальника какого-нибудь цеха. Ну, или, возможно, что и управляющего, но только если завод окажется не слишком большим. Он весьма трезво оценивал свои шансы, понимая, что что бы он про себя ни говорил и ни рассказывал, его слова – всего лишь слова, а его возраст и, соответственно, малый опыт работы точно играют против него. Но его нынешний начальник подтвердил все предположения о своей эксцентричности, назначив его тем, кем назначил. И Альфред буквально из кожи вон лез, стараясь не разочаровать поверившего в него русского…

Молодой немец нервно облизал губы, покрытые капельками пота – от работающего конвертера шёл сильный жар, так что в цеху было довольно душно… ну и волнение тоже сказывалось, – и покосился на своего работодателя. Тот тоже был весьма напряжён и взволнован… хотя это точно не первый завод, который он запускал. За последний год Крупп узнал о нём довольно много… и почти всё, что он узнал, вызывало в нём искреннее уважение и даже восхищение. Пробиться с самых низов – из рабов, из крепостных – в богатейшие люди страны, выжить в мясорубке битвы при Ватерлоо, получить титул графа, жениться на самой очаровательной и желанной женщине страны… а то и всей Европы – его жизнь казалась сюжетом приключенческого романа! И сильно будоражила кровь молодого немца. А ведь она ещё не закончена. Что же будет впереди?! И, чёрт возьми, Альфред очень хотел быть частью этого самого «впереди»…

– Фурму – вира! – надсадно заорал Аносов, после чего та вздрогнула и медленно поползла вверх. А двое механиков у локомобиля засуетились, притормаживая приводной маховик-колесо. Потому что пришло время отключать водяной насос и перекидывать приводной ремень на шкивы привода наклона ванны конвертера. Расплав дошёл до точки готовности, так что пришёл момент розлива плавки.

– Наклоняй помалу!

Народ, столпившийся в цеху, напряжённо замер. Все – русские, немцы, малороссы, сербы, армяне, болгары, греки… на заводе собрался настоящий интернационал. Потому что эти земли всегда были заселены весьма пёстро. Греки, армяне и болгары частью остались от античных колоний, частью были выведены в эти места из Крыма Екатериной Великой. Сербы – бежали из османского подданства. Части местности неподалёку отсюда даже какое-то время носили название Новая Сербия и Славяносербия, на базе которых был даже развёрнут целый Сербский гусарский полк. Малороссы осели здесь ещё во времена Запорожской сечи. Русские – когда началось массовое заселение бывшего Дикого поля. Ну а немцы были в основном заслугой самого Даниила.

– Пошла сталь… – пронёсся над цехом общий выдох, когда из лётки конвертерной ванны показался край расплава. Ослепительно горящая струя ударила в лоток, разбрызгивая искры, и потекла по нему, растекаясь ручейками по подготовленным изложницам… Главной и основной продукцией нового металлургического завода на начальном этапе его работы должны были стать рельсы, но рельсокатальный стан пока ещё не был готов, поэтому эта и несколько последующих плавок пойдут на пруток и лист, который пока тоже должны были делать вручную, расковывая раскалённые слитки в плоскость паровым молотом. Ну и на склад, который так же пока ещё только строился. Работы здесь было ещё непочатый край… Но это была первая сталь Юга. И в её огненном сиянии перед Данькиными глазами встали видения огромных заводов, густой и причудливой вязи железных дорог, покрывающих землю от Вислы до будущего Владивостока, тысяч мчащихся по ним паровозов и сотен пароходов, над которыми возвышались громады портовых кранов, а над ними ажурные перекрытия десятков мостов, соединяющих берега величественных рек – того будущего, из которого он пришёл и которое, как он понял вот только сейчас, всё это время строил! Блин, и ведь не собирался же ни разу, просто хотел спокойно и в достатке жить – как он во всё это вляпался?

В Петербург граф Николаев-Уэлсли отбыл через два дня после запуска первого конвертера. Его ставка на молодого Круппа – сработала. Несмотря на все задержки, косяки и проблемы, южный промышленный кластер строился весьма быстрыми темпами. Да, возможно, немного отставая от планов – но он же никогда не строил вот так с нуля и полным комплексом нечто столь же грандиозное. Те же «Павловские заводы» росли и развивались не один десяток лет… Здесь же заводские цеха, домны и подъездные пути вздымались ввысь буквально за считаные месяцы! Так что молодой немец показал себя человеком выдающихся талантов. Ну дык недаром Альфред в той, иной истории сумел создать крупнейшую на тот момент промышленную империю Европы. И это учитывая, что ресурсы, доступные ему на том, прошлом старте, были на порядок, а то и на два меньше, чем те, что были в его распоряжении сейчас.

Путь до Петербурга занял всего десять дней. На Днепре ещё стояла большая вода, поэтому пороги пока что были проходимы, так что бывшему майору не пришлось трястись в коляске по проложенному вдоль реки просёлку – паровой катер специальной постройки с минимальной осадкой за сутки вполне нормально преодолел все девять порогов и несколько десятков каменных гряд, доставив бывшего майора до Екатеринослава. А дальше он пересел на нормальный пароход, который всего за неделю преодолел тысячу с лишним вёрст до самого Смоленска, сделав по пути остановку в Киеве на пару дней, для того чтобы нанести визит киевскому губернатору Фёдору Лукичу Переверзеву. Связями с высшим чиновничеством Данька не пренебрегал ещё со времён строительства Горнозаводской железной дороги на Урале. И не зря – эвон как тот же Воронцов помог им с размещением толпы переселенцев. Да и конфликт с местными производителями чугунной утвари именно им был благосклонно спущен на тормозах. Так что тезис о том, что если хочешь снизить издержки – с местной властью надобно дружить, он воплощал в жизнь весьма последовательно… Ну а от Смоленска Данька путешествовал уже с комфортом. Ветка железной дороги от Москвы в западном направлении уже дотянулась до этого города, так что от Смоленска до Москвы он добрался менее чем за сутки.

В Москве Даниилу тоже пришлось задержаться. Потому что в древней столице в эти дни торжественно открывали первую линию конки… Самая первая, что была построена в Петербурге как подарок городу на их с Евой Авророй свадьбу, в прошлом году была серьёзно реконструирована и к настоящему моменту превратилась в кольцо… то есть, если быть более точным – в треугольник, с вершинами в виде Зимнего дворца, а также Гатчинского и пока ещё строящегося Московского вокзалов. Последний строился там же, где и в той истории, которую здесь помнил только бывший майор – в самом конце Невского проспекта… Так что теперь вагоны конки, ставшей двухпутной, ходили по кругу.

Именно эту линию и взяла в качестве основы проекта собственной конки Московская шестигласная дума. Правда, в плане построенная линия представляла из себя не треугольник, а, скорее, трапецию. Первая линия Московской конки начиналась от Санкт-Петербургского вокзала, расположенного неподалёку от Сухаревой башни, далее шла к собору Покрова Пресвятой Богородицы, что на рву, который бывший майор до недавнего времени считал Собором Василия Блаженного, но, как выяснилось, подобное название носил всего лишь один из приделов… далее до построенной ещё во времена Петра городской ратуши, которая размещалась на месте Исторического музея, после чего уходила к всё ещё строящемуся Белорусскому вокзалу. Вернее, официально он назывался Смоленским, но после того как Данька несколько раз, по прошлой привычке, обозвал его Белорусским, все стали употреблять именно это название… Ну а от Белорусского вокзала линия конки прямо по уютным садам Садового кольца возвращалась обратно к Санкт-Петербургскому вокзалу, замыкая полный круг. Так что не поприсутствовать на открытии, а затем и на праздничном банкете Данька себе позволить не мог. Всё по тем же причинам – с местной властью надо дружить… Ну и знакомцев у него в Москве также было немало. Как их не уважить?

До Питера Данька добрался в своём собственном салон-вагоне… то есть числился-то он императорским, но пользовался им по большей части именно Данька. Так что выспаться после банкета удалось нормально. Что оказалось очень кстати. Потому что посыльный из Зимнего встретил его прямо на вокзале.

– Господин граф! Государь ждёт!

Николай был в своём кабинете, в который Даниила пригласили сразу же, едва он появился в императорской приёмной. Под завистливые взгляды толпившихся в ней придворных.

– Вот что, Данька, – с ходу начал он, едва только бывший майор присел. – Придётся тебе принимать министерство.

– Какое? – нахмурился Даниил. Хотя вопрос был явно риторический.

– А что – есть варианты? – хмыкнул Николай. – Путей сообщения, конечно. Всё одно три четверти их бюджета твои железные дороги забирают.

– А фон Толя куда?

Николай посмурнел.

– Карл Фёдорович согласился отправиться в Калифорнию. – Он вздохнул. – Алексей Андреевич, конечно, молодец – великое дело провернул! Калифорния теперь официально наша.

– Это как это? – удивился Данька. Он прекрасно знал, что Мексика напрочь отказывалась признавать те земли за Российской империей и даже рассматривать вопрос компенсации. И вдруг такое заявление!

– Да у них там замятня с одной их провинцией случилась – с Техасом. Туда за последние годы много народу с Северо-Американских Соединенных Штатов набежало – а ты лучше меня знаешь, что за народец там собрался… сам же рассказывал. Вот они и тут подлость замыслили – захотели отделиться. А мексиканцы сами с ней справиться не смогли. Ну и обратились к Аракчееву за помощью… а тот не отказал, но поставил условием этой помощи признание Калифорнии за Российской империей. А мексиканцы подумали-подумали – да и согласились.

– Почему?

– Да кто знает? – пожал плечами император. – Может, до них дошло, что ежели они даже Техас, который под боком, удержать в одиночку не могут, то про Калифорнию, которая от их столицы считай в два с половиной раза дальше, чем Техас, – и цепляться не стоит… А может, Аракчеев те тридцать тысяч гиней в дело пустил и подкупил кого из их чиновников, чтобы те на нужное решение Санта-Анну уговорили. Сам же знаешь, демократия – это в первую очередь про деньги.

– И что? – несколько заторможенно отозвался Даниил. Он как-то всегда был уверен, что Техас – это США, тут он, оказывается – часть Мексики…

– А то, что у нас теперь контры с североамериканцами. Аракчеев отправил на помощь мексиканцам казаков и артиллерию, ну они и показали «свободным фермерам и скотоводам», что такое настоящая армия… А те теперь обижаются, – Николай вздохнул. – Так что нужно срочно обороноспособность Калифорнии повышать. Для чего дополнительные войска туда отправлять. Да и Аракчееву замена нужна – не мальчик уже, чай. Не дай бог помрёт – кто вместо него? Местных, которые там давно, я ставить не хочу – а то ещё получится как у англичан с теми же североамериканцами или у испанцев с их американскими колониями…

Бывший майор тяжело вздохнул. Николай встал и, обойдя стол, подошёл к нему и взял его за плечи.

– Данька – ну ты чего? Ну сам подумай – кто, если не ты?

Даниил поднял глаза и посмотрел на него, после чего вздохнул и произнёс:

– Вот-вот – именно на этом ты меня всегда и ловишь…

– Сегодня снова всех поразишь? – улыбнулся Даниил, глядя на жену.

– Непременно, – мягко улыбнулась она в ответ. – Как это всегда делаешь и ты, муж мой.

Бывший майор снова улыбнулся, но теперь немного смущённо, после чего отвёл взгляд от лица жены и окинул взглядом бальную залу. Императорский Рождественский бал, как обычно, проходил в Зимнем дворце и являлся первым балом, открывающим зимний сезон. Потому что до самого Рождества тянулся Рождественский или, иначе – Филипповский пост, именуемый так потому, что он начинался сразу после дня памяти апостола Филиппа, а устраивать балы во время постов было не принято. Так что Рождественский бал был, пожалуй, самым ожидаемым.

За последние десять лет, прошедшие после того самого московского бала в декабре тысяча восемьсот тридцатого года, традиции балов в Российской империи претерпели некоторые изменения. Например, бóльшая часть их в России теперь начала открываться вальсом, из списка танцев был исключён полонез, а строгое правило, запрещающее супругам танцевать друг с другом более парочки танцев, отдавая остальные «на сторону», нынче соблюдалось уже не так уж строго. Кроме того, на этих балах отнюдь не возбранялось собраться предварительно небольшой группкой, отрепетировать некую новую форму известного танца и представить получившееся остальным присутствующим. Были и другие изменения, менее явные, но вкупе они привели к тому, что появилась новая, более свободная и менее скованная правилами форма бала… которую в европейских столицах, в которых так же попробовали нововведения, начали именовать «русской». Так в приглашениях и писалось – «Вильям Бернард д'Аркур д'Олонд маркиз д'Алонд имеет честь пригласить вас на русский бал». А главной фирменной фишкой этих балов стали непременные «аврорианские платья» – тонкие, вызывающие, дерзко очерчивающие силуэты… обличаемые многими пожилыми матронами и джентльменами как верх непристойности, они сумели отвоевать изрядный кусок рынка моды высшей аристократии. Потому что женщины в них выглядели настолько вызывающе привлекательно, что у мужчин напрочь сносило голову… И хотя, несмотря на то что Ева Аврора, которой Даниил аккуратно и своими словами рассказал про такую обычную для будущего вещь, как франшиза, за последние пять лет открыла филиалы своего «Русского модного дома „Аврора“» в семи европейских столицах – Лондоне, Париже, Вене, Берлине, Риме, Мадриде и Стокгольме, позволить себе сшить подобное платье могли весьма немногие – проводить «русский бал» без хотя бы нескольких приглашенных дам в подобных платьях стало считаться comme il faut. Да и на обычных балах дамы в подобных платьях сразу становились весьма популярны… Но для поддержания этой популярности требовалось постоянно подогревать интерес высокопоставленной «тусовки». Поэтому Ева Аврора регулярно придумывала для своих платьев что-то новое, необычное, привлекающее внимание и вызывающее интерес…

– Ну и что ты придумала на этот раз? – улыбаясь, нежно поинтересовался Даниил, после чего осторожно подхватил жену за изящную ручку, почти по локоть затянутую в тонкую лайковую перчатку, и повёл к позиции, с которой они должны были начинать танец.

– Увидишь, – обворожительно улыбнулась та в ответ.

На этот бал Ева Аврора прибыла в новом, пошитом специально к балу платье со вполне узнаваемым фирменным силуэтом… в аналоги которого, впрочем, было наряжено большинство дам в этом зале. Ну ещё бы – это пусть модницы остальных европейских столиц, вынужденные довольствоваться скромными суррогатами от провинциальных филиалов Модного дома «Аврора», свирепо конкурируют друг с другом за возможность сшить настоящее «аврорианское платье», здесь же – в Санкт-Петербурге, где и располагался сам Модный дом, сшить себе подобное платье может практически любая желающая. Ну, если, конечно, у неё хватит денег за него заплатить… Так что дамы блистали! Потому что эти платья, при всей общей похожести, выраженной в первую очередь в узнаваемом силуэте, всё-таки отличались друг от друга. Какая-то часть достаточно мелкими незначительными деталями, а самые дорогие – весьма значительно. Так, например, платье графини Николаевой-Уэлсли отличалось от остальных тонкой сеткой из золочёной проволоки, обтягивающей шёлковую основу платья, в углах которой было закреплено множество мелких жемчужинок. Совсем мелких – величиной чуть больше спичечной головки. Впрочем, платья и некоторых других дам, в первую очередь из состава первой «восьмёрки», то есть пар, занимающих центральную часть зала, также были обильно украшены этим, судя по размеру зерна, весьма дешёвым декором. Ведь в «восьмёрке» были представлены дамы, способные усыпать свои платья не только крупным и редким жемчугом, но и драгоценными камнями вплоть до изумрудов и бриллиантов… Но осуждающих шепотков практически не было. Потому что графиня Николаева-Уэлсли давно доказала не только петербургскому, но и всему европейскому высшему свету то, что у неё безупречный вкус. Так что подавляющее большинство присутствующих дам сейчас находились в состоянии предвкушения оттого, что они окажутся в числе первых, кто ознакомится с тенденциями, которые будут задавать главные направления европейской моды наступающего года. Жемчуг – так жемчуг…

Даниил с женой вышли на центр зала, встав в центральный круг пар. Кроме Даниила с Евой Авророй, в этом кругу также встали император Николай с женой Александрой Федоровной и ещё шесть пар, выбранных за красоту женщин, а также заслуги мужчин. Их состав менялся от бала к балу; например, сейчас в этом кругу стояли генералы Паскевич и Кутайсов со своими супругами, а также граф Бобринский, которому подобная честь была предоставлена вследствие того, что он, основываясь на весьма сумбурных объяснениях Даниила, сумел-таки создать технологию производства сахара-рафинада – император строго выдерживал курс на всемерное поощрение развития отечественной промышленности и экспортного потенциала страны, используя для сего все способы, даже такие экзотические, как приглашение в танцевальный круг императора… и только Даниил и Николай с супругами имели в этом кругу, считай, постоянное место. Ну, когда Даниил с супругой присутствовали на бале. Потому что без него Ева Аврора на балах практически не появлялась.

С балкона, нависающего над бальной залой, послышались первые звуки вальса. Похоже, играли что-то из Шуберта. Вальсы Шопена после Польского мятежа на императорских балах более не исполнялись.

Данька дождался окончания вступительных тактов и, подхватив жену, закружил её в танце.

– Ты – прекрасна! – прошептал он после того, как они довольно быстро завершили первый круг. – Жду не дождусь твоего очередного сюрприза…

Пока он строил дороги и заводы, его жена неторопливо, но уверенно взошла на пьедестал первой красавицы и главной законодательницы моды страны. Ее фигура, несмотря на рождение уже третьего ребёнка, оставалась достаточно стройной, а если брать по нынешним меркам, так и даже излишне худощавой, ну а владение собственным модным домом и едва ли не самым популярным в Петербурге домашним салоном, который к тому же устраивался в доме, располагавшемся всего в двух сотнях шагов от Зимнего дворца, только добавляло ей привлекательности в глазах остальных. Последним штрихом в этом образе должна была быть какая-то милая чудинка… и она у неё имелась. Причём по текущим меркам – ещё какая! Дело в том, что Ева Аврора категорически не принимала спиритизм. Ну вот совсем! Затронуть в разговоре с ней это экзотическое увлечение означало нарваться на откровенную волну насмешек и сарказма… Причём никто не понимал почему. Ведь спиритизм в настоящее время был самым модным увлечением высшего света всей Европы. К тому же в свете постоянно появлялись истории, вот прям железно подтверждающие реальную природу духов и возможность не только с ними общаться, но и получить от них очень точные и верные сведения из прошлого и даже предсказания будущего. Об этом с полной уверенностью рассказывали такие люди, не верить которым просто не представлялось возможным, – родовитейшие аристократы, поэты-гении, могучие медиумы и другие эзотерики, овладевшие древними и могущественными тайными практиками, позволившими им подчинить такие силы, о которых обычным людям даже думать было опасно… Более того – многие считали, что и сам супруг графини балуется чем-то подобным. Потому как иначе объяснить его успехи на множестве направлений, а главное, непоколебимую дружбу и уважение, испытываемые по отношению к нему самим государем, было просто невозможно. Ну явно же ему помогают могущественные духи! А его жена отчего-то над ними насмешничает. Вот точно что-то здесь нечисто! Околдовал государя – как есть околдовал… Никто и не подозревал, что главным виновником подобного отношения Евы Авроры к спиритизму как раз и является тот, кого и подозревали в общении с этими самыми могущественными духами. Бывший майор точно знал, что всё это – полная чушь. Ну а его жена верила ему абсолютно и непоколебимо.

Когда закончился второй круг, из-за малого количества пар так же оказавшийся весьма быстрым – настало время сюрприза. В зале неожиданно погасла бóльшая часть керосиновых светильников – то есть все, расположенные по стенам. Но таковых здесь было большинство. Свечи в шикарных хрустальных люстрах оказались не зажжены даже на четверть! Так что зал, под слегка испуганное аханье кружащихся в танце дам, погрузился в полутьму… которая тут же огласилась слитным восхищённым вздохом. Потому что платья дам восьми танцующих в центре пар оказались не просто расшиты жемчугом. Как увидели поражённые гости – на каждую, даже самую мелкую жемчужину был нанесён мазок фосфора! И сейчас в центре зала, в чарующем полумраке кружилось восемь пар, силуэты дам в которых горели мягким жемчужным светом… Это было настолько завораживающее зрелище, что спустя пару минут практически все остальные пары прекратили танец и отошли к стенам, чтобы сполна насладиться открывшимся зрелищем… ну или слегка остыть от злости и зависти и хоть немного успокоиться. В конце концов, среди восьми пар счастливчиков был и император с супругой, так что открыто выражать неудовольствие было весьма чревато.

Когда танец закончился, Данька отвёл раскрасневшуюся супругу к стене, где её тотчас же атаковали дамы, восторженно защебетавшие на своём, женском птичьем языке – ни понять содержание, ни даже расслышать что-то в этом гомоне, образующемся из-за того, что несколько женщин говорят одновременно, ни один мужчина не способен, – и замер, привалившись плечом к колонне и с улыбкой смотря на любимую. Чёрт, никогда не думал, что сможет так влюбиться в здешнюю женщину. Да ещё и родовитую аристократку… Все эти аристократы всегда вызывали у него отчуждение. Нет, среди них встречались и вполне приличные люди – те же Багратион, Кутайсов, Аракчеев… но на всех них всегда лежало этакое «родовое проклятие» – впитанное с молоком матери ощущение себя выше других, привязанное с древности рода и знатности крови. Тот же Суворов, не брезгуя питаться из солдатского котла и укрываться солдатской шинелькой, вполне считал себя вправе взять, да и оженить сотню крестьянских девок и мужиков не по любви и даже не по расчёту, а просто по собственному благоволению – выстроив их в две шеренги друг против друга и объявив стоящих напротив женихом и невестой. А потом повелев батюшке всех разом и обвенчать… А вот поди ж ты – он реально влюбился! И продолжал любить до сих пор. Впрочем, любить Еву Аврору было нетрудно – она сама была в него влюблена, причём не только влюблена, но ещё и до сих пор им восхищалась. А восхищение своим мужчиной, горящее в глазах женщины, всегда действует на этого мужчину сродни самому тяжёлому наркотику – если ты на него подсядешь, то жить без него просто не сможешь… И то, что она до сего дня, несмотря на рождение уже троих детей, по-прежнему была просто обворожительна, играло здесь второстепенную роль.

– Скучаете, Даниил Николаевич? – Бывший майор повернул голову и улыбнулся подошедшему Кутайсову. Александр Николаевич заматерел, приобрёл солидность и горделивость во взоре, но его взгляд по-прежнему горел интересом и жаждой жизни.

– Разве можно скучать рядом с такой женщиной, – усмехнулся Данька.

– Ну-у-у… с этим не поспоришь, – усмехнулся Кутайсов. – Кстати, мы провели испытания новых ракет с той самой бензиново-масляной начинкой, которую вы предложили… – Они с Засядько время от времени наседали на него, требуя «придумать что-то новенькое», хотя ни один проект, созданный по озвученным им идеям пока не привёл к полному успеху. Стальные орудия оказались слишком дороги, так что на всю русскую армию их в настоящий момент насчитывалось всего одиннадцать батарей. Да и то только потому, что фельдцейхмейстер российской армии Великий князь Михаил вцепился в них как в свой первый, пусть и относительный успех… А с другой стороны – их расчёты были самыми подготовленными во всей российской артиллерии, потому что туда отбирались лучшие из лучших и потому, что Мишка бросал их на самые сложные и серьёзные задачи… во многом потому, что пушки любой другой конструкции просто были неспособны с ними справиться. Так что эти батареи в русской артиллерии стали настоящей легендой!

Дополнительным плюсом стало то, что конструкцией этих орудий заинтересовались «друзья и партнёры». Так что затраты на их производство удалось частично отбить, продав англичанам, французам и пруссакам по одной батарее с полным боекомплектом. Данька отнёсся к этому вполне спокойно, поскольку знал, что данная конструкция тупиковая и полноценную нарезную пушку на данных принципах создать невозможно. Плюс освоение производства влетит всем попытавшимся их повторить в такую копеечку, что подобное желание можно только приветствовать. Чем больше денег потратят на эти пушки – тем меньше пойдёт на что-то действительно опасное.

– Я слышал, что в войска спущен приказ сдать «Лёгкие батальонные вьючные мортиры» на склады? – светски поинтересовался Даниил. Кутайсов скривился.

– Наши чинуши от Главного штаба начитались докладов английского и французского арсеналов, которые провели испытания захваченных во время Польской кампании лёгких мортир и объявили, что эти мортиры опасны в использовании, потому что-де слишком большой процент снарядов взрывается прямо в стволе. А того не понимают, что англичане и французы испытывали мортиры стрельбой неразорвавшимися снарядами, собранными поляками на поле боя. Так что все они имели пусть и не сработавший, но уже наколотый капсюль. Именно этим и было вызвано то, что более половины снарядов на их испытаниях взорвалось прямо в стволе!

– Но ведь это не единственный недостаток, – осторожно поинтересовался Даниил. – Мне рассказывали, что число невзорвавшихся снарядов достигало трети от выпущенных. Именно поэтому поляки смогли собрать их так много для передачи своим «друзьям»…

– Тут всё зависело от местности, – пожал плечами Кутайсов. – Мне докладывали, что один умник додумался стрелять из мортиры по болотам – так там вообще срабатывал только каждый пятый, а то и десятый снаряд, который попадал на ветки, камни или относительно твёрдые участки почвы. А вот в горах процент корректных срабатываний взрывателей снарядов приближается к девяноста! Так что командующий Кавказской армией Ермолов прислал в Главный штаб сердитое письмо, в котором заявил, что его армия отказываться от вьючных мортир не собирается.

– Votre excellence, les rumeurs sur Votre beauté ne sont pas exagérées – elle obscurcit l'esprit! Je suis frappé au cœur…[73]

Данька резко развернулся. Это кто это так нагло пытается подкатить яйца к его жене в его присутствии?

– Это маркиз де Кюстин, француз, – с лёгкой усмешкой сообщил Александр Николаевич, – выставляет себя ярым сторонником просвещённого абсолютизма и противником республики, поэтому государь принял его весьма благосклонно. Хотя, по слухам, в европейских аристократических кругах он не слишком популярен. Потому что ходят слухи, будто он – педераст… Зато имеет близкие отношения с европейским полусветом, пыжащимся составить из себя новую аристократию – фрондирующими драматургами, художниками, композиторами, поэтами. Ну да в их среде содомия вовсе не порок…

– А чего он тогда скачет вокруг моей жены? – мрачно поинтересовался Данька, которого чем-то зацепила фамилия француза. Что-то он про него читал. Причём вроде как не очень хорошее…

– Ну, ваша жена способна привести в волнение даже ярого педераста, а маркиз вроде как не полностью из таких. Он, скорее, и вашим, и нашим… – скривился Кутайсов. – К тому же он довольно популярен. Прославился своими записками о путешествиях по Англии, Шотландии, Швейцарии, Италии и Испании… Признаюсь – я и сам их пролистал с некоторым интересом. Написано довольно живо, хотя временами и желчно…

И тут Данька вспомнил – маркиз де Кюстин! Его «Россия в 1839 году», являющаяся самым гнусным пасквилем как по содержанию, так и по стилю изложения, стала главным определяющим текстом, на основе которого формировались взгляды европейской интеллектуальной элиты на Россию на протяжении следующих шестидесяти, а то и ста лет. Что послужило причиной написания такого текста – никто так и не понял. Возможно, это был некий заказ, а может, просто таящаяся нынче в сердце почти каждого француза ненависть к стране, посмевшей остановить Великого Наполеона, чьи войска не сдались на развалинах своей сгоревшей столицы, а спустя всего пару лет после этого парадным строем вошли в Париж… Как бы там ни было – даже современники отмечали крайнюю предвзятость и желчность текста. Ну, те, кто пытался хотя бы выглядеть объективным… Остальные же с упоением цитировали самые грязные пассажи, смакуя наиболее шокирующие образцы и заявления и даже не пытаясь проверить, насколько они соответствуют действительности. Впрочем, это вполне стандартная реакция, особенно для чем-то «обиженных» народов. Те же украинцы, многие из которых целыми сёлами мотались на заработки в Россию и видели собственными глазами новые заводы, небоскрёбы и дороги такого уровня, о котором европейцы уже давно позабыли, после начала СВО принялись радостно рассказывать друг другу о разрушающейся стране, покосившихся домах и заборах, ржавых автомобилях и уличных туалетах… при том что даже не побывавшим в России достаточно было просто набрать короткий запрос в интернете, и сразу выяснилось бы, что процент домов, не подключенных к канализации, в России в два раза ниже, чем на Украине – 21% против 40%. Но зачем выяснять правду, если она может разрушить столь приятные иллюзии?

Данька почувствовал, как его качнуло вперёд, но Кутайсов, мгновенно что-то почувствовав, придержал его за локоть.

– Полноте, Даниил Николаевич, не стоит он того. К тому же запрет дуэлировать государь с вас по сей день не снял, а просто морду ему набить… ну не на Рождественском же балу?

В этот момент раздался голос его жены:

– Merci, marquis, je le sais. Mon mari me le dit tous les matins…[74] – Вежливо улыбнувшись, Ева Аврора мягко освободила свою ручку из ладоней де Кюстина и, проскользнув между окружающими её дамами, прижалась к мужу.

– Потанцуем, дорогой? – проворковала она, подхватывая его за второй локоть. Данька ещё мгновение назад готовившийся наплевать на весьма разумные слова Александра Николаевича, замер, всё ещё продолжая свирепо коситься на обнаружившего его о-о-очень недоброе внимание и слегка побледневшего француза, после чего перевёл взгляд на жену, тут же смягчившись.

– А разве в твоём агенде следующий танец уже не занят?

– Пф… – фыркнула Ева Аврора. – Разве это может мне как-то помешать, если я хочу потанцевать со своим мужем?

Когда они уже закружились в водовороте загремевшей музыки, до Даниила донеслись слова, сказанные французу одной из той стайки дам, что ранее окружила его жену.

– Trouvez un moyen de remercier la comtesse, marquis. Elle vous a sauvé la vie. Il faut être absolument imprudent pour traîner derrière la comtesse Nikolaeva-Wellesley en présence de son mari…[75]

Больше де Кюстин на балу к его жене не приближался.

Ночь после бала прошла… волшебно. Нет, они с женой и так были всегда нежны друг с другом, но, похоже, после происшествия на балу Ева Аврора решила доказать ему, насколько любит и желает именно его и как ей плевать на всех остальных… А может, просто сработал древний женский инстинкт, из-за которого женщины вспыхивают страстью к мужчине, показавшему свою силу в схватке за неё. И хотя до «силы» дело на балу не дошло, то, как споро маркиз ретировался и более за весь вечер ни разу не рискнул приблизиться к ней, сделало всё предельно очевидным… Так что они с Евой Авророй уснули уже к утру. Но выспаться Даньке не удалось. Потому что уже в восемь утра из дворца прибыл гонец, передавший повеление немедленно явиться к императору.

Едва Данька вошёл в кабинет императора, как ему навстречу шагнул высокий, широкоплечий и загорелый молодой человек, который, крепко его обнял, после чего, чуть отстранившись, радостно произнёс:

– Как же я соскучился по вам и вашим рассказам, дядя Даниил!

Бывший майор в свою очередь порывисто обнял своего воспитанника и выдохнул:

– Вернулся!

– Да, сегодня ночью, – радостно кивнул цесаревич. – Пока на Балтике лёд не встал – успели дойти до Риги, а дальше уже на поезде. Вы ж, дядя Даниил, уже половину Европы своими железными дорогами застроили…

Это было не совсем так, пруссаки и австрийцы теперь строили свои дороги сами – к той же ветке на Штеттин компания Даниила никакого отношения не имела. Но вот ветки Берлин – Варшава и Краков – Варшава действительно строил бывший майор. Но это были последние контракты в Австрии и Пруссии, которые его концерну удалось отхватить…

– А ты совсем красавчиком стал, – добро усмехнулся Даниил, обводя взглядом столпившийся в кабинете народ – императрица, сёстры, слуги… – окреп, обветрился и шрам где-то заработал. Это кому так не повезло на моего ученика нарваться?

– Вот – узнаю своего воспитателя, – рассмеялся Александр. – А то maman как увидела – так тут же заохала…

Чуть больше двух с половиной лет назад цесаревич отбыл в первое в истории династии кругосветное путешествие, начавшееся с путешествия по России.

Из Петербурга его «поезд цесаревича» по железной дороге добрался до Москвы, в которой он задержался где-то на неделю, после чего, опять же по железной дороге, которую открыли вот только за несколько дней, до того как, добрался до Нижнего Новгорода. Там Александр с сопровождающими и конвоем загрузился на пароходы и спустился вниз по Волге до Казани, по пути устроив несколько одно-двухдневных стоянок в приволжских городах со всем сопутствующим церемониалом – от торжественных обедов с местной элитой до приёмов и балов, а потом поднялся по Каме до Перми. Задержавшись в ней на три дня, он по Уральской горнозаводской железной дороге добрался до Екатеринбурга, посетив по пути Нижний Тагил и Невьянск. В Екатеринбурге Великий князь задержался на неделю, дождавшись Анатолия Демидова, который, верный своей мечте, упорно продолжал строительство дороги к Тихому океану. Цесаревич с Демидовым был знаком ещё с тех времён, когда Анатолий Никитич учился в Железнодорожном училище, и нынешний главный воспитатель цесаревича частенько брал его с собой в Зимний или Царское село… Впрочем, совсем уж в строительное безумие Демидов не впал, так что не стал тянуть линию напрямую, а разумно решил сначала попытаться просто максимально уменьшить время и стоимость доставки грузов между Кяхтой, через которую шла основная торговля Российской империи с Китаем, и Екатеринбургом. Заветы своего учителя – графа Николаева-Уэлсли – о том, что железная дорога должна строиться только там, где есть необходимый поток грузов и пассажиров, он помнил, как «Отче наш»… Так что дорога из Екатеринбурга была дотянута только до Тюмени, до которой два приятеля добрались во вполне комфортабельном салон-вагоне. После чего цесаревич с Демидовым и сопровождающими лицами перегрузились на мелкосидящие колесные пароходы, на которых спустились по Туре в Тобол, а затем уже по нему спустились до его впадения в Иртыш у села Самарово, по пути задержавшись на два дня в Тобольске. Ну, а потом уже по Иртышу поднялись до Омска.

В Омске они провели неделю, поскольку местное общество, польщённое прибытием в их края самого цесаревича, непременно возжелало дать бал в его честь, для чего следовало дождаться, пока все значимые лица съедутся в город из своих поместий и заимок, после чего погрузились в вагоны и двинулись далее по законченной строительством всего полгода назад железнодорожной ветке до только что заложенного поселения Ново-Николаевское[76], расположенного на берегу Оби. Там Великого князя встретил генерал-губернатор Восточной Сибири генерал-лейтенант Руперт, мобилизовавший для «поезда цесаревича» все три имеющихся на Оби парохода, на которых они спустились по реке до впадения в неё Чулыма, а потом поднялись по Чулыму до Ачинска. На чём более-менее цивилизованный путь закончился. Там Александр распрощался с Демидовым, который остался на месте, потому как по весне должно было начаться строительство железнодорожной ветки до Красноярска, и тот собирался заняться проверкой готовности своих людей к этому проекту.

От Ачинска до Красноярска добрались за неделю верхами, загрузив скарб и продовольствие по вьюки, потому как зарядили осенние дожди и дорога для телег и повозок стала практически непроходимой.

В Красноярске снова перегрузились на пароходы, но сильно маломощные, принадлежащие местным купцам, – на них спустились по Енисею до впадения в него Ангары, а затем долго и упорно ползли до Иркутска, расталкивая бортами образующийся на поверхности воды ледок. В Иркутске решили и зазимовать. Цесаревича настолько утомило очень уж неторопливое плаванье, что он решил субсидировать Восточно-Сибирское генерал-губернаторство и выделил Руперту из своих средств деньги на закупку трёх пароходов с более мощными машинами…

По весне тронулись дальше – из Ангары в Байкал, а из Байкала на вёсельных казацких стругах по рекам, а также и конными переходами добрались до Читы, откуда по Ингоде и Шилке спустились до Амура. И уже по Амуру всё на тех же стругах сплавились до нового поселения в устье этой реки, которое буквально пару лет назад заложил молодой майор Николай Муравьёв[77], где цесаревича ожидал отряд паровых фрегатов из состава Калифорнийской эскадры, который доставил его сначала на Аляску, а затем и в Калифорнию.

Впрочем, в Калифорнию они двинулись не сразу. Как выяснилось, принявший дела от Аракчеева новый губернатор Калифорнии Карл Фёдорович Толь принялся за дело весьма энергично и решил изрядно оживить торговлю с местными племенами и увеличить безопасность сообщения между Аляской и Калифорнией. Для чего организовал на западном побережье американского континента сеть торговых факторий и построил три опорных базы в виде фортов с береговой батареей. Причём, судя по рассказу цесаревича, как минимум парочка из оных располагалась в тех местах, где в оставленном бывшим майором будущем стояли города Сиэтл и Ванкувер[78].

В Калифорнии Александр задержался на зиму, по весне перед самым отъездом приняв представителей компании Гудзонова залива, с которыми от имени императора подписал документы о разграничении территорий между этой компанией и РАК, которыми закончился тянущийся уже несколько лет конфликт между этими двумя образованиями. Согласно им, граница между территориями Русско-американской компании и Компании Гудзонова залива на западе североамериканского континента проходила по рекам Маккензи, Лиард, Тоед, Расинг, Финлей и Фрейзер…

Данька в ответ на это известие только покачал головой. Как оно там было в прошлой истории, он не знал, но, скорее всего, конфликт там тоже был, и, судя по всему, там англичане напрочь продавили РАК. Но здесь вам не там. Здесь у России была мощная опора в виде полностью взятой под свою руку Калифорнии и куда более плотно заселённой русскими Аляски, а также войска и собственная эскадра паровых фрегатов на Тихом океане. Ну и ещё она уже почти пятнадцать лет активно подгребала под себя Тихоокеанское побережье континента и территории по эту сторону водораздела Скалистых гор. Так что английским торгашам здесь ловить было нечего… Впрочем, они не сильно и старались. Их бизнес был построен на продаже американских мехов в Европу, так что противоположное побережье континента было им пока ещё не сильно интересно. Потому как логистика в сторону Европы из этих мест была сильно затруднена.

Дальше Александр отправился уже по весне – сначала до колумбийского порта Панама, затем по уже натоптанной дороге сквозь джунгли до Колона, а там его «поезд» снова загрузился на паровой фрегат Калифорнийской эскадры, прибывший в Колон в обход Южной Америки, экипаж которого был составлен из выслуживших свои сроки и отправлявшихся на родину матросов и офицеров, в США. Восстанавливать изрядно попорченные участием русских в мексикано-техасской войне на стороне Мексики отношения… И ему удалось! За три месяца они посетили Джексонвилл, Чарлстон, Вашингтон, Филадельфию, Нью-Йорк и Бостон, и везде у цесаревича получалось буквально очаровать местное общество. Впрочем, пока сами американцы во многом воспринимали себя этаким захолустьем, дальней окраиной цивилизованного мира, так что к наследнику могучей державы, повергнувшей самого Наполеона, отношение было с большим пиететом.

После САСШ Александр отправился в Великобританию, и первым городом, который посетил Александр на её территории, был Эдинбург, в университете которого существовала община русских студентов, образовавшаяся там ещё двадцать с лишним лет назад, после того, как Даниил начал отправлять на учёбу в этот университет выпускников Железнодорожного училища… Из-за чего цесаревич в городе немного задержался, не только уделив время светским обязанностям, но и пообщавшись со студентами из России и даже посетив вместе с ними несколько лекций… После чего отправился в Лондон. Именно там он и получил тот самый шрам

– Пустое, дядя Даниил, – отмахнулся Александр, когда дело дошло до рассказа об этом происшествии, – просто одному дворянчику не понравилось, что юная британская королева уделила мне, как ему показалось, излишнее внимание.

– Виктория? – Бывший майор напрягся. О генах королевы Виктории, содержащих гемофилию, он слышал довольно много. – А она действительно уделила? И насколько большое?

– А вот этого я, дядя, ни тебе, ни даже отцу говорить не буду, – усмехнулся наследник престола.

И тут уже напрягся Николай.

– Кхем… Александр, я понимаю твоё желание, но ты должен представлять…

– Успокойтесь, отец – с королевой Викторией мы расстались хоть и с некоторым сожалением, но по-доброму и окончательно. Считайте, что ей оказалось интересно послушать рассказы о моём путешествии, чему она уделила несколько вечеров.

– И больше ничего не было? – настойчиво переспросил император, втыкая в наследника напряжённый взгляд. Но тот встретил его спокойно. И ничего не ответил… А у Даньки засосало под ложечкой. Похоже, и следующий император будет очень сильно отличаться от своего исторического прототипа. Эвон какой волевой упрямец у него получился! Так, глядишь, и не случится никакой Октябрьской революции…

– Кстати, дядя Даниил, со мной из Калифорнии прибыл ещё один человек, который мечтает с вами повидаться, – прервал затянувшееся не слишком доброе молчание цесаревич и кивнул в дальний угол. Даниил развернулся в сторону его взгляда и замер. В углу, до сего момента скрытый чужими спинами, стоял изрядно заматеревший… Сашка Пушкин!

– Читал? – усмехнулся Николай, кивая на стопу иностранных газет, небрежно брошенных на угол его секретера.

– Нет… – качнул головой Даниил, складывая в папку листы доклада, с которым он прибыл к государю. Это был очередной вариант перспективного плана развития путей сообщения страны, в котором план развития железных дорог составлял пусть и основную, но всё-таки лишь одну часть. Потому что только ими дело не ограничивалось. У Российской империи был огромный провал по обычным дорогам. Их просто не было. Были направления, которые весной и осенью на пару месяцев становились по большей части практически непроходимыми. И это при том что ещё в двадцатых годах текущего века английским инженером шотландского происхождения Мак-Адамом была разработана технология щебёночного покрытия дорог, не так давно – шесть лет назад усовершенствованная французским инженером Полонсо, предложившим укатывать щебёнку. И никакие дожди сделать с этим покрытием ничего не могли. То есть они оставались проходимыми даже в самую сильную распутицу. Причём материалы для него заготавливались и их последующая укладка осуществлялась почти исключительно вручную. Более того, Мак-Адам рассматривал свою технологию не только как дорожное строительство, но ещё и как возможность оказать помощь малоимущим! То есть как возможность бедным и неквалифицированным людям, не имеющим земли или коммерческой собственности, честно заработать на кров и хлеб. А таких малоимущих в империи было огромное количество… Даньке об этой технологии рассказали выпускники его Железнодорожного училища, обучавшиеся в Эдинбургском университете ещё лет пятнадцать назад. Потому что Мак-Адам был шотландцем и свои первые дороги строил на севере Британии… И бывший майор даже ею воспользовался. В своём поместье. На чём его крестьяне, кстати, неплохо заработали. И более нигде. Потому что его голова была забита совершенно другими проблемами… Ну а вот сейчас, когда Николай заставил его усесться в кресло министра – вспомнил. Более того – когда он начал разбираться с делами министерств, выяснилось, что подобные дороги уже пять лет как рекомендованы к строительству министерской Комиссией проектов и смет… вот только самого строительства до сих пор практически не осуществлялось. Возможно, потому, что весь бюджет министерства как насосом выкачивали железные дороги… А ещё Даньке пришлось разбираться с каналами. Потому что водные пути до сих пор, несмотря на уже тысячи вёрст построенных железных дорог, составляли основу логистики империи. И развивать их было жизненно необходимо. Впрочем, если вспомнить – каналами продолжили заниматься даже тогда, когда основой стали уже железные дороги. Тот же Волго-Донской канал взять – его же в пятидесятых годах построили. На излёте Сталина! А уж Иосиф Виссарионович в логистике понимал побольше многих. Недаром многие его проекты, которые Хрущёв остановил, в начале XXI века вынуждены были запускать по новой. Потому что без них обширнейшие территории и огромнейшие природные богатства было просто не освоить…

Увы, после черновой проработки проекта выяснилось, что Волго-Донской канал страна не потянет. Не с этими технологиями… Для нормальной работы канала требовалось доставлять на высоту нескольких десятков метров слишком большие объёмы воды, то есть нужны были мощные насосы, которые к тому же должны были на чём-то работать. И по первым прикидкам весь доход от работы канала должен был уходить на обеспечение работы этих насосов – уголь для паровых машин, ремонты, оплату механиков и так далее. То есть на эксплуатацию и поддержание всех остальных механизмов канала, начиная от шлюзов и заканчивая лоцманским и причальным хозяйством – денег просто не оставалось. И это ещё при оптимистичном сценарии. При среднем не хватало даже на насосы. А уж при пессимистичном… А вот над Беломорканалом стоило задуматься. Нет, текущего трафика по данному направлению пока точно не хватило бы даже на его эксплуатацию, но зато в его строительстве не было никаких технологический сложностей. Особенно учитывая, что динамит они с Клаусом уже давно производили, а Беломорканал и в СССР был в основном построен кайлом и тачкой. Ну, а на наиболее трудные места вполне можно было поставить и паровые экскаваторы. «Кракозябли»-то давно уже производились вполне серийно, причём год назад в производство был запущен очередной модернизированный вариант… Кроме того, первые прикидочные подсчёты показывали, что после ввода этого канала в эксплуатацию трафик по этому направлению должен был заметно возрасти. Причём настолько, что хватит не только на содержание канала, но и вполне получится отбить затраты.

Короче, перспективный план Данька составил в трёх вариантах – что можно сделать уже сейчас, что хотелось бы сделать, ежели будут деньги, и что стоит сделать, если о деньгах не думать вообще…

И Николай повелел детально прорабатывать именно третий вариант.

– А деньги? – прищурился Даниил. – Ты на итоговую цифру предварительной сметы обратил внимание?

Император в ответ довольно осклабился и махнул рукой.

– Деньги – есть. Сашка привёз из Калифорнии три тысячи пудов золота. И это не последняя поставка.

– О, как! – удивился Данька. – Он же об этом тогда ни слова не ска… а – ну да, – оборвал он себя, припомнив, какая толпа тогда находилась в кабинете императора. – И ты хочешь их пустить на вот это? – кивнул он в сторону папки.

– Ну, не всё – он же привёз три тысячи пудов, но солидную часть – да, – кивнул Николай посерьёзнев. – Ты был прав – железные дороги резко повысили скорость нашего развития. Думаю, «макадамы» и новые каналы сработают так же. Так что нам надо успеть, пока ещё вокруг мирные времена.

– Мирные? – с сомнением покачал головой Даниил. – А Кавказ?

– С Кавказом, считай, всё, – самодовольно заявил император. – Непримиримых задавили напрочь, а кого ещё нет – я договорился с Абдул-Меджидом, что он заберёт себе всех, кто не захочет остаться под моей рукой.

– Всех?

– Всех, – кивнул император. – А если кто не уйдёт – есть Ермолов. Он согласился остаться на Кавказе ещё на пару лет, чтобы окончательно покончить со всеми, кто не смирится. А потом мы устроим ему «триумф».

– «Триумф»?

– Ну да – по римскому обычаю, – рассмеялся император. – Алексей Петрович меня не особо любит, но уважает. Из-за Ватерлоо. Мол – я свой брат, боец, через такую битву прошёл… Впрочем, – да, прошёл. Мы с тобой прошли. У меня ведь в тот день, часам к двум пополудни, появилось ощущение, что я точно сегодня сдохну. А вишь ты – не сдох… Кто бы мог подумать, что тот день будет мне так долго по-доброму аукаться?

Бывший майор минуту помолчал, погрузившись в воспоминания, после чего встал и начал собирать листы доклада в папку.

– Понял. Начнём прорабатывать третий, самый дорогой вариант. Но ты точно уверен? Как там наше «прикрытие» с Ленскими приисками дело обстоит? Я читал, что золото нашли, но его реально нашли или это просто «дымовая завеса»?

– Скорее с Витимско-Олёкминскими, – довольно усмехнулся император. – Нашли-нашли золото. И много. Не волнуйся.

Вот после этого Николай и кивнул в сторону стопки газет…

– …И что интересного там пишут?

– Да много чего, – хмыкнул император. – Больше всего восторгов по поводу Рождественского бала. Особенно пруссаки и австрияки стараются. И все очень ждут очередной номер журнала «Аврора» – сильно хотят полюбоваться на иллюстрации.

Даниил кивнул – «Аврора» была иллюстрированным журналом.

– Да, жена говорила, что заказ на печать пришлось увеличить почти в шесть раз. Очень много заявок из-за рубежа пришло. И она наконец задумалась об организации переводных вариантов своего журнала. Мол, филиалы Модного дома в других странах есть – чего бы им и журнал на своих языках не издавать?

– И действительно… – рассмеялся Николай. После чего хитро прищурился. – Кстати, в «Пари матч» есть материал и этого твоего де Кюстина.

– Моего? – хмыкнул Данька.

– Ну, это ж ты мне про него все уши прожужжал.

– И вовсе я тебе ничего не прожужжал. Просто рассказал, чем он у нас там отметился. А дальше – твоё дело. Хочешь – убей, хочешь – отпускай. Мне до него дела нет. Про меня он писать вряд ли будет – невелика сошка…

– А вот тут ты не прав, – развеселился Николай. – Про тебя он уже написал. Немного, конечно… в основном восхищался твоей женой, но не упустил возможности тонко посетовать на то, что утончённой европейке достался в мужья неотёсанный мужлан, не способный достойно её оценить. Он, кстати, и меня так слегка пнул. Из-за того, что я раздаю титулы всяким недостойным…

– Ну, значит – договорился. Как его грохнуть собираешься? – посуровел Даниил.

– Экий ты грозный! Нет, убить его – не выход! – задумчиво произнёс Николай. – После такой статьи все сразу расценят это как мою месть. Или твою. И зачем нам этот геморрой с просвещённой Европой? Мало она нас полоскает после польских событий, чтобы ещё подставляться из-за этого фигляра? Так что сначала попробуем по-другому.

– Как по-другому? – вскинулся Данька.

– Купим, – усмехнулся Николай. – Не напрямую, не как торгаши, то есть «ты мне – это, я тебе за это деньги», а по-умному. Чтобы сам себе придумал, за что ему будут большие деньги платить. Сам придумал, сам обрадовался своему уму и сам убедил меня так сделать…

Бывший майор задумался.

– А если не поведётся?

– Ну, твои Герцен с Огарёвым повелись же? – усмехнулся император. А Даниил покаянно склонил голову. Ну вот надо было ему рассказать про «декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию»[79]. Эту ленинскую работу он помнил потому, что в его времена для политзанятий были обязательны конспекты ленинских работ. Для всех категорий военнослужащих. Даже для солдат, призванных из самых глухих кишлаков Ферганской долины или Горного Бадахшана. Ой что они писали… как вам конспект работы Ленина – «Письмо к рабочим и крестьянам по поводу победы Колчака»? Или «Берегите шпионов» вместо «Берегись шпионов»? Вот он как-то и проговорился про Герцена. А Николай, не будь дураком, намотал на ус. Так что сейчас Герцен с Огарёвым – личные императорские цензоры и члены нескольких комиссий (в том числе, кстати, комиссии по разработке крестьянской реформы) с очень нехилым окладом. При этом власть они по-прежнему критикуют, и довольно активно, но… за исключением императора. Да ещё и заявляют во всеуслышание, что это вполне в демократических правилах. Потому как в Англии (это ж несомненно демократическая страна, не правда ли – причём одна из старейших) существует закон, прямо запрещающий критиковать королеву. Потому как это опора и символ Британской государственности. А вот в отсталой России такого закона, увы, пока что не имеется. Что совершенно неправильно, но не мешает истинным демократам и патриотам соблюдать его положения так, как будто он есть… Ой, на какие высоты казуистики способны люди, когда им это выгодно!

– И как ты это представляешь?

– Да просто лично закажу ему книгу о России, но особенную. Мол, опишите, за что можно любить нашу страну с точки зрения иностранца. А то у нас, местных, частенько глаз замылен, и потому мы на некие вещи просто по привычке не обращаем внимания… и не только поманю большим гонораром, но ещё и подведу к нему кого-нибудь, кто заронит у него мысль попросить у меня ещё и поместье. И благосклонно отнесусь к этой идее, когда он её затронет. Да ещё и посулю нечто весьма солидное и неподалёку от Петербурга. Он же безземельный – точно слюни распустит.

– Поместье? – вскинулся Данька. – Ты что, собрался русскую землю иностранцам разбазаривать?

– Да ни разу, – рассмеялся Николай. – Или ты забыл свою же пословицу, которую мне регулярно приводишь: «Обещать – не значит жениться!»

– Ну, если только так, – после короткого молчания усмехнулся бывший майор. Вот нравился ему нынешний Николай…

– Ладно – бог с ним, – махнул рукой император. – Ты мне лучше вот что скажи – что с крестьянской реформой делать будем? Совсем ведь вопрос перезрел – все сроки уже прошли, а ни одного внятного проекта комиссия так пока и не представила. Столько лет работают – а воз и ныне там! Можно, конечно, и, как ты говоришь, просто волевым методом всё сделать… но и дворянский бунт на ровном месте получить не хочется. И так многие нервничают. Самые обеспеченные крепостные за прошедшие несколько лет уже повыкупались – в прошлом году таковых аж почти сто тысяч человек оказалось… Ну там, конечно, многие чады и домочадцы, но и то – считай более десяти тысяч крестьян, которые и в крепостном состоянии сумели под тысячу рублей заработать и накопить, смогли себя и свои семьи на свободу выкупить… Такие точно торговлишку с промышленностью смогут немало продвинуть. Так, глядишь, и ты очередную свою дорогу сможешь раньше времени в строительство запустить. Или отстающие хвосты подтянуть. Например, снова запустить строительство той самой Южной дороги, что в твои земли ведёт – от Тулы на Орёл, Курск и далее. Её строительство было ведь заморожено из-за того, что нам срочно понадобилось тянуть ветку на Минск и Варшаву. Когда её, кстати, планируешь завершить?

– Так не только в мои, – возмущённо вскинулся Данька. – Она вообще-то до Крыма и Севастополя пойдёт. Тебе что, железная дорога в главную базу Черноморского флота не нужна? Так что не надо тут из меня коррупционера делать… А Варшавскую дорогу запустим осенью. – Он вздохнул. – Чуть затянули. Деньги-то Канкрин снова со скрипом выделять начал. – Он вздохнул. – И зачем я тогда тебя убедил бóльшую часть золота на восток перераспределить? Теперь-то, надеюсь, эти проблемы в прошлом?

– Ну не сразу, – качнул головой Николай. – Во-первых, золото ещё не здесь. Корабль-то на зимней стоянке в Риге отстаивается. А во-вторых, даже после того, как оно здесь окажется – его ещё до Лены доставить надо. И там переплавить. Так что первые слитки в казначейство в лучшем случае только в средине лета придут… А тогда – ты всё правильно сделал. И с секретностью всё получилось, и весьма славный рывок на восток у нас сделать получилось. А нынче, когда у китайцев с англичанами война началась[80], – есть уже с каких базовых точек на юг двигаться. Ежели всё верно мы с тобой спланировали – новая граница не по Амуру и Уссури пройдёт, а по Арунхэ и Сунгари…

Даньке эти названия ничего не говорили. То есть про Сунгари он вроде как что-то слышал, но и только. А первое название – вообще ни о чём.

– Ты там совсем-то сильно рот не разевай, – слегка одёрнул он друга. Ведь просто нахапать земли мало – их ещё заселить надо. Русской земля становится не когда на ней стоит русский солдат, а когда её пашет русский крестьянин. А у нас ещё и Калифорния с Аляской на шее. Потянем?

– Потянем, – уверенно заявил Николай. – Мы благодаря деньгам из Калифорнии голод тридцать третьего – тридцать четвёртого годов почти без потерь смогли пережить, да и прошлогодний тоже… Точно тысяч на триста больше народу от того, что там у вас творилось, выжило[81]. Да и переселенцы к нам всё ещё едут… Так что кого переселять – найдётся. И как переселять благодаря твоему выученику Толечке Демидову тоже теперь есть. Он уже на Читу ветку тянет… От Нижнего Новгорода до Байкала теперь спокойно за полтора месяца можно добраться – уму непостижимо!

– Можно-то можно, да только кому добираться-то – крестьяне до сих пор в крепости сидят. А кто не сидит – попробуй его с места стронь! Вцепились в свой кусок земли – хрен сдвинешь… даже если её хватает только одну ногу поставить, а вторую на весу держать приходится, – вспомнил он популярную карикатуру, хотя она относилась к несколько другой проблеме.

Николай посмурнел и снова повторил:

– Да, с крепостной зависимостью надо быстрее заканчивать… – После чего замолчал. Данька тоже сидел молча, крутя в голове мысль, которая только что пришла ему в голову.

– Слушай… а что ты про конституцию думаешь?

Николай помрачнел.

– Да надо бы её как-то придумать. Ещё брат Александр это планировал… Вот только вместе с ней вся эта камарилья наружу вылезет – выборы, депутаты. Сам же всегда плюёшься, когда их вспоминаешь…

– Это-то да, – вздохнул бывший майор, – только знаешь что – всё равно деваться от этого некуда.

– Как это?

– А так, что там, в будущем, без всей этой фигни ни одного приличного государства не осталось. Только какие-нибудь людоедские режимы в Африке или арабские монархии, которые от нефтяных денег лопаются. Но нам такое, как ты понимаешь, не светит. А у остальных вся эта фигня имеется… И, вот убей бог, если не тебя, так твоего сына к этой самой конституции и выборам начнут принуждать всеми возможными способами – от петиций и демонстраций и до бомб и кинжалов под ребро. Потому что демократия у людей станет этаким святым фетишем. Типа: не имеешь – значит, нецивилизованный…

– И что делать? Ручки перед убийцами поднять? – зло рявкнул Николай.

Даниил пожал плечами.

– В моём времени была такая пословица: «Не сможешь победить – возглавь!»

Николай уставил на него озадаченный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

Данька вздохнул.

– Ну, я ещё сам до конца не сформулировал, но-о-о… вот такая мысль – первыми в депутаты и всякие народные трибуны точно ведь побегут записываться наши помещики? Потому что, насколько я знаю, во всех же нынешних конституциях существует избирательный имущественный ценз.

– Ну да, – удивился Николай. – А у вас что – не так?

– Нет, конечно, – усмехнулся бывший майор. – У нас избирательные права предоставляются по факту гражданства.

– Подданства, – машинально поправил император, но тут же поправился: – А, ну да… И что – никаких ограничений? То есть нищий, бездомный, вор и мошенник имеют равные права с офицером, учёным да даже хотя бы просто образованным и успешным поддан… кхм… гражданином?

Даниил развёл руками. Типа – а что поделаешь… Николай насупился.

– Бред! Ну да ладно – ты-то что предлагаешь?

– Да просто внести в цензовый перечень непременное отсутствие в собственности крепостных, – усмехнулся бывший майор. – Сформулировать там как-нибудь вроде – ежели хочешь быть прогрессивным дерьмократом, – не удержался он от ерничанья, – значит, никаких крепостных. А ежели желаешь остаться дремучим средневековым феодалом – значит, никаких тебе избирательных прав…

Николай вскочил и прошёлся по кабинету, после чего подошёл к окну и замер, уставя взгляд наружу. Постояв так несколько минут, он резко развернулся и кивнул.

– Идею понял – буду думать. Что ещё предложишь?

Данька задумался.

– Ну-у-у… вообще-то это дело было бы разумно обкатать. Сначала, скажем, ввести выборность в уездах. Выбрать пару-тройку губерний, установить там этакий пробный законодательный режим и посмотреть, как дела развиваться будут. Сторонники всех этих конституций и выборов ведь упирают на то, что при конституции и демократии страны и народы должны непременно расцвести, – ну вот пусть и попробуют провернуть это на нескольких губерниях. А потом распространить этот процесс на все уезды страны. И лет десять посмотреть, как они справляются и не надобно ли что в этих выборных законах и конституциях слегка подправить. Затем поднять эту самую выборность властей на уровень губерний. И снова посмотреть… – И он подмигнул Николаю. Тот несколько мгновений непонимающе пялился на него, а затем расплылся в улыбке.

До дома Даниил добрался только к полуночи. Потому что после доклада императору пришлось отправляться на вокзал и ехать в Сусары. Не оттого что там случилось что-то, что требовало его немедленного прибытия, а потому что, работая над перспективным планом развития путей сообщения, он совсем забросил заводские дела. Поэтому заранее запланировал, что сразу после доклада государю отправится на заводы.

В Сусарах всё было нормально. Заводы работали довольно ритмично, пожирая огромное количество металла и угля и выдавая всю номенклатуру продукции. Впрочем, не совсем. Цеха, выпускавшие всякую бытовую мелочовку – от печных плит, вьюшек и чугунных сковородок и до кос и мясорубок с примусами и керосинками, уже давно работали с неполной загрузкой. Потому что тот всплеск спроса, случившийся во время его выставок-экспедиций по рекам Германских княжеств, заставил резко их расширить. Но, поскольку после второй экспедиции их более не было – спрос там начал увядать. И от отсутствия рекламы, и потому, что подсуетились местные производители… Хотя до сих пор более половины продукции этих цехов всё равно отправлялось на экспорт. Но такая ситуация была уже давно, и его присутствие на заводе ничего поделать с этим было не способно.

Пройдя по цехам и выслушав доклады руководителей, в которых ему мягко попеняли на то, что он со своим южным проектом совсем про них забыл, Данька добрался до лаборатории Клауса, который, несмотря на то, что давно уже был весьма богатым человеком и мог позволить себе личное поместье, продолжал жить в построенном ему ещё в те времена, когда он работал на бывшего майора, доме в Сусарах, с пристроенной к нему лабораторией. Впрочем, вот её он уже неоднократно перестраивал и расширял…

– Ну что – как успехи? – поинтересовался он у соратника и друга, войдя в лабораторию, в которую его проводил слуга. Клаус молча поднялся и, подойдя к стеллажу, аккуратно снял с него… в последний раз виденную им только в своей прошлой жизни пластинку.

– Получилось?!

Клаус усмехнулся.

– У меня получается всё, что ты мне описываешь. И я уже давно взял себе за правило не спрашивать, где ты это видел и откуда об этом знаешь…

Данька замер. Ну вот, опять… Но Клаус продолжать не стал, а осторожно передал пластинку Даниилу и пояснил:

– Основа – шеллак. Пока звуковой дорожки хватает на два десятка проигрываний, но ребята стараются… Причём все. В том числе и те, кто разрабатывает технологию изготовления игл для этого твоего патефона. – Он сделал паузу, а затем внезапно спросил: – Даниил, а что ты знаешь о дагеротипии?

– И это великое событие как для наших трёх государств, и так и для Европы в целом! – торжественно закончил свою речь Николай, после чего сделал шаг вперёд, одновременно откинув назад правую руку. Даниил, стоявший сразу за его спиной держа на подушечке красивые ножницы производства его заводов, тут же подсунул под руку государю свою подушечку. Российский император нащупал ножницы, ухватил их, поправил пальцы в кольцах, после чего второй рукой взялся за красную ленточку, привязанную к красивым столбикам, увитым лавровыми ветвями, образующими парадную арку, за которой возвышалось парадное крыльцо варшавского Русского вокзала. Именно к этому вокзалу сходились все три линии железных дорог, ведущих из Варшавы на Берлин, Вену и Москву. Линия на Петербург пока ещё достраивалась и к настоящему моменту была дотянута только до Ковно… Нет, чуть позже в Варшаве планировалось возвести ещё парочку вокзалов – Венский и Берлинский, а вот дорога до Санкт-Петербурга должна была приходить на этот же вокзал. Именно поэтому его, кстати, и назвали Русским, а не Московским. Но пока было сделано так – Данька, строивший все эти три дороги, как обычно экономил… Тем более что основной трафик на всех трёх построенных дорогах ожидался в первую очередь грузовым, так что возможность перейти с одной ветки на другую, не перегружая товар из вагона в вагон или даже из вагонов в возы, а потом снова в вагоны, была куда важнее парочки красивых вокзалов.

Николай дважды щёлкнул ножницами, отрезая небольшой кусочек ленты, после чего с лёгким поклоном передал сей инструмент австрийскому императору Фердинанду. Тот со столь же лёгким поклоном принял их и тоже два раза щёлкнул, отрезая свой кусочек. А потом вернул ножницы Российскому императору. Николай развернулся в другую сторону и вручил ножницы только недавно вступившему на престол брату своей жены – королю Пруссии Фридриху Вильгельму IV…

Событие, собравшее здесь, в Варшаве, аж три царствующих особы, действительно было знаменательным. Впервые в мировой истории железные дороги вышли за пределы одной-единственной страны и соединили три крупных европейских государства – Российскую и Австрийскую империи и королевство Пруссия. Так что из столицы одной страны можно было доехать до другой всего за трое с небольшим суток. Немыслимо быстро по любым меркам! Даже морем через Штеттин на скоростном пароходе из Берлина до Питера выходило приблизительно за такой же срок – а ведь воспользоваться подобным пароходом могли себе позволить дай бог три-четыре десятка высших должностных лиц и членов царствующих фамилий в каждой стране, а по железной дороге обеспечить себе подобное перемещение теперь могли десятки, а то и сотни тысяч людей и миллионы пудов грузов в год! Что уж говорить про Вену, расположенную в глубине континента…

– Eine Minute, meine Herren![82] – Карл Клаус взмахнул руками, останавливая монархов, уже собравшихся двинуться вперёд, в то время как полненький пожилой француз с вьющейся шевелюрой принялся поспешно устанавливать напротив них деревянную треногу, увенчанную массивным деревянным ящиком с небольшим круглым бронзовым объективом.

– Was ist das?[83] – несколько недовольно осведомился Фердинанд.

– Das ist das fotografische Gerät von Dagger-Klaus. Es ermöglicht Ihnen, sofortige Bilder zu Machen[84], – с лёгкой усмешкой ответил Николай. Стоящий за ним Данька тихонько вздохнул. Да, конечно, они довольно далеко ушли от начальных опытов француза, когда для того, чтобы сделать фотографическое изображение, требовалась выдержка в целые минуты, а то и в десятки оных, отчего на одной из первых дагеротипий, сделанной французом всего около трёх с половиной лет назад – «Вид на бульвар дю Тампль в Париже», – из всего сонма людей на многолюдном бульваре отобразился только чистильщик обуви со своим клиентом. Остальные части бульвара на снимке выглядели безлюдными… Но даже к настоящему моменту для фиксации изображения требовалось оставаться в неподвижности несколько секунд, окончание которых фиксировалось вспышкой магния, насыпанного на площадку крупного выгнутого высеребренного отражателя.

– Es scheint nicht so augenblicklich zu sein[85], – слегка скованно пошутил Фридрих Вильгельм IV. Он пока чувствовал себя в компании двух императоров не слишком в своей тарелке. И, похоже, считал, что его пригласили в столь именитую компанию только благодаря родственным связям с русским императорским домом… Впрочем, Николай не особенно старался развенчать подобные настроения.

Монархи двинулись вперёд, в здание вокзала, а Даниил сунул подушечку с ножницами подскочившему слуге и последовал за ними, энергичным жестом подозвав к себе Клауса. В то время как потный француз со своей бандурой последовал за властителями.

– Сколько фото уже сделали?

– Пока полторы дюжины, – ответил Карл. – Но сколько удачных – пока не готов ответить. Сам знаешь – технология ещё не совсем отработана…

Данька кивнул.

– Хорошо. Но со всех удачных надобно будет до начала торжественного обеда сделать минимум дюжину оттисков и вручить всем трём монархам и почётным гостям.

– Вместе с визиткой Русской императорской фотографической школы? – усмехнулся Клаус.

– Несомненно… – вернул ему усмешку бывший майор.

О дагеротипии Даниил знал не слишком много – по существу, только то, что она была одной из наиболее успешных предтечей фотографии… Так что после разговора с Клаусом было решено обратиться к самому Дагеру.

Француз оказался весьма самовлюблённым типом… настолько, что он даже, воспользовавшись затруднительным положением сына своего партнёра Нисефора Ньепса, убедил того взамен на некоторую сумму денег отказаться от отстаивания приоритета своего отца и признать его исключительно за самим Луи Дагером. Так что после выяснения всех этих деталей Данька решил, что легче всего будет перетянуть француза в Россию и для начала перенять уже накопленный им опыт. Тем более что Клаус совершенно не собирался оспаривать первенство Дагера в изобретении дагеротипии, зато был абсолютно уверен, что с помощью знаний Даниила (в наличии которых он отчего-то не сомневался) сумеет сильно продвинуть технологию фото-графирования и в конце концов откусить большую долю только образующегося, но очень перспективного рынка. В конце концов, фотография – в первую очередь химическая технология, и её расходники именно что продукт химической промышленности. А у него – Карла Клауса, под рукой имеется самый крупный в Европе на данный момент химический концерн, производящий как вполне привычную химическую продукцию типа той же соды, поташа, глицерина и некоторых других соединений, так и совершенно уникальную и дико востребованную, типа резины и ацетилсалициловой кислоты. Потому как последняя в глазах современных врачей заняла место легендарной «панацеи». А всё потому что оказалась способна лечить лихорадку, снимать боль, в том числе самую неприятную – головную, понижать давление, не требуя привычного всем врачам, но довольно болезненного для пациента вскрытия вен, работать как жаропонижающее, разжижать кровь, успокаивать воспаления… а может, и что-то ещё. Потому что исследования этого продукта охваченными энтузиазмом медиками пока ещё продолжались. Представьте, каким спросом пользовался этот продукт… Ну и кто в таком случае способен будет с ним конкурировать? Так что приглашение Дагера они с Клаусом посчитали вполне разумным. Карл выделил деньги, а Даниил добился от императора учреждения должности придворного фотографа, после чего во Францию был отправлен специальный нарочный крайне представительного вида… и спустя всего месяц после этого Луи Дагер уже обустраивался в своих апартаментах в здании Малого Эрмитажа. Ибо несмотря на то, что французу была положена весьма солидная пожизненная пенсия от французского правительства, на предложение стать «личным фотографом русского императора» с ещё более солидной зарплатой он согласился не то что с охотой, а с восторгом. Потому что это не только деньги, но и статус!

Нет, он бы, вероятно, предпочёл бы подобную должность при короле Франции – Луи-Филиппе, но тот был известен своим прижимистым характером, так что перспектива учреждения должности придворного фотографа на родине выглядела весьма туманной. Поэтому предложение русского монарха француз принял не задумываясь… Ну а затем его взял в оборот Клаус, которому за прошедшее время бывший майор поведал всё, что он помнил из своего сорокалетнего опыта фотографа-любителя.

Впрочем, помнил он не так уж и много. Кроме общей теории он припомнил только некоторые надписи на советских упаковках реактивов для фотографии, типа: «Фиксаж кислый. Состав: трисульфат натрия – 200,0 г, сульфит натрия безводный – 20,0 г, уксусная кислота 98% – 10 мл…» Ну какие вспомнил. Состав эмульсии на плёнке он ведь никогда и не знал… Но для Клауса этого во многом оказалось достаточно. А если вспомнить, что в России не так давно появился первый в стране заводик оптического стекла, построенный владимирским купцом Мальцовым с, так сказать, благословения Великого князя Михаила, продукция которого шла как в армию, так и в лаборатории как металлургических, так и химического заводов, то удивляться тому, что развитие фотографии за последние полгода рвануло вперёд невиданными темпами, совершенно не стоило. Поэтому сейчас Дагер бегал здесь с фотоаппаратом, довольно сильно напоминающим те, которые Даниил видел в кинофильмах, где действо разворачивалось в начале XX века. А что съёмка велась не на плёнку, а на стеклянный блок – так бывший майор сталкивался с подобным в некоторых фотоателье даже в конце пятидесятых годов ХХ века.

Так что тот вопрос Клауса запустил целую цепочку событий, которая привела к тому, что церемонию открытия первой в Европе межгосударственной железной дороги сейчас снимали с помощью аж трёх фотографических аппаратов. Кроме самого Дагера, буквально выгрызшего себе право лично снимать императоров и прусского короля, на церемонии работало ещё двое фотографов из числа преподавателей Русской императорской фотографической школы…

Лето прошло вполне себе плодотворно. По прикидкам Даньки, отрыв от прежней истории только продолжал нарастать. Мало того, что и Уральская горнозаводская и Никола… кхм… здесь она называлась Александровской… железные дороги были построены намного – на десятки лет – раньше своих аналогов из той истории, которую здесь знал только бывший майор, – так и вторая железная дорога в бывшей истории Российской империи здесь также вступила в строй на несколько лет раньше, чем там. Причём, в отличие от той реальности, – не изолированной веткой, соединяющей исключительно Варшаву и Вену[86], а объединив собой железные дороги трёх стран и создав тем самым целую железнодорожную сеть, позволявшую отправлять грузы по железной дороге от Нижнего Новгорода, Тулы, Твери, Москвы, Санкт-Петербурга, Петрозаводска и ещё нескольких российских городов до Кракова, Вены, Франкфурта-на-Одере и Берлина. И уже через несколько лет эта сеть должна была довольно сильно увеличиться, включив в себя ещё не один десяток городов типа Орла, Курска, Харькова, Будапешта, Зальцбурга, Мюнхена, Гамбурга, Дрездена… А если вспомнить, что через речное сообщение данный маршрут вполне дотягивался до Китая, причём поставки китайских товаров по ней могли быть в разы быстрее, чем по морю[87], плюс при отправлении по железной дороге тот же чай не подвергался многомесячному воздействию влаги, плесени и высокой температуры, при проходе экватора достигавшей в трюмах шестидесяти и более градусов, что явно не шло на пользу качеству чая, – перспективы для торговли и обмена товарами просматривались ошеломляющие!

Что, естественно, не могло не озаботить Британию. Поэтому неподалёку от императоров с королём в небольшой толпе наиболее высокопоставленных лиц из числа присутствующих маячила ещё и знакомая долговязая фигура герцога Веллингтона. Он стоял рядом с князем Меттернихом, так же прибывшим на открытие первой международной железнодорожной линии. Канцлер не мог себе позволить отпустить императора на подобное мероприятие в одиночку – увы, Фердинанд I был слаб здоровьем, страдал от эпилепсии и гидроцефалии, поэтому бремя власти было для него почти неподъёмным. Так что все бразды управления империей уже давно и прочно пребывали в руках князя Меттерниха… Но позволить себе проигнорировать такое мероприятие, как открытие железной дороги, соединяющей аж три государства, не так давно вместе разгромившие величайшего негодяя современности – узурпатора Наполеона, – и в котором участвовали аж два монарха – Российский император и король Пруссии, австрийский император не мог. Как и выставить вместо себя замену в виде того же канцлера Меттерниха. Так что приходилось страдать…

Русский вокзал оказался весьма впечатляющим. Главным строителем его был молодой архитектор Август Зикард фон Зикардсбург – ученик великого Петера фон Нобиле. Ну так Варшава уже восемь лет как принадлежала Австрии – кому ещё здесь строить-то?

Здание выглядело весьма эклектично и с густым «налётом» русскости. Ну, в том виде, в котором это всё представляли в Вене… Впрочем – надо отдать должное, архитектор явно ознакомился со стилем, в котором строились вокзалы в России. И попытался сделать похоже. Что ему в какой-то мере удалось… Так что в общем и целом первый варшавский вокзал получился вполне себе красивым и, благодаря тому, что функционал разрабатывался по русским лекалам, – достаточно удобным. Впрочем, почти все европейские вокзалы сейчас строились по русским лекалам. Потому что игнорировать их – означало приобрести себе большой геморрой. Ибо русские в настоящий момент были безоговорочными лидерами в железнодорожном деле, обойдя любую другую страну и по количеству построенных вокзалов, и по объёму перевезённых грузов и пассажиров, и по общей длине железнодорожной сети. Ну если учитывать и частные узкоколейные дороги… А если только общедоступные полноколейные – то в железных дорогах Россия предвосхитила английский флотский «двухдержавный стандарт». Потому как общая длина российских общедоступных железных дорог сейчас превосходила общую длину двух следующих за ней по протяжённости железных дорог стран. Как минимум двух, а может быть даже и трёх…

Неторопливый осмотр, ещё несколько снимков – как трио государей, так и в более широком составе с присутствием Меттерниха, Веллингтона и личного посланника французского императора – его старшего сына и наследника Фердинанда-Филиппа, после чего высокопоставленные особы покинули вокзал и выдвинулись на банкет, накрытый в Вилянувском дворце. То есть изначально его планировалось устроить в резиденции австрийского наместника – в Бельведере, но Николай довольно резко заявил, что не будет «праздновать во дворце, в котором убили моего брата». Поэтому торжественный обед перенесли в Вилянувский дворец…

Банкет начался с… наград. Причём награждали в первую очередь Даниила.

Первым его наградил король Пруссии. Орденом «Чёрного орла»… Как выяснилось – это был высший орден королевства, среди иностранных кавалеров которого числились Елизавета Петровна, Екатерина II, Кутузов, Багратион, Барклай-де-Толли и император Николай. Ну и теперь уже граф Николаев-Уэлсли…

Австрийский император наградил его Орденом Леопольда – который также являлся высшим орденом Австрийской империи, но… не высшим его рангом, а вторым – командорским. То есть Меттерних, который, скорее всего, и определил, что именно ему давать, не удержался от возможности эдак слегка пнуть Даниила. Мол, высшей степени не достоин…

Но Даньке на это было совершенно наплевать. Увы, австрийцы уже раскрутили свою промышленность настолько, что шансы заполучить контракты на строительство новых железных дорог на территории Австрийской империи стали призрачными. А для того чтобы влезть в продажи рельсов для новых австрийских железнодорожных проектов, и полученной степени было выше крыши.

Российский император оказался самым… а вот не поймёшь – щедрым или прижимистым? Потому что никакими орденами он Даньку не наградил. Но зато присвоил ему титул… светлейшего князя! Отчего тот пришёл в некоторое недоумение – чем он государя так разозлил-то? Бывшему майору и графа было много… так что мог бы и чего-то более полезного вручить. Например, освобождение от налогов лет на десять…

К его удивлению, в списке одаривающих отметились и англичане с французами. А им-то он чем угодил? Скорее, наоборот… потому как создал конкурентную линию поставок китайских товаров, в то время как до сего момента французы и особенно англичане подгребли под себя торговлю с Китаем почти полностью. Или они этого пока что не осознали? Либо дело было в международном престиже, ради которого они непременно должны отметить человека «продвинувшего цивилизацию», как высокопарно выразился чуть позже один из присутствующих…

Как бы там ни было, Веллингтон, по примеру Николая, тоже наградил его титулом… вручил ему медальон баронета – между прочим, это был самый дешёвый титул из тех, коими успешно торговал горемычный Яков I, из-за конфликта с парламентом лишившийся возможности пополнять казну налогами. Но когда герцог вешал ему на грудь медальон, он торжественно произнёс во всеуслышание:

– День, когда я возвёл вас в дворянское достоинство, я почитаю как один из самых удачных дней моей наполненной многими событиями жизни. Потому как я не знаю никого, кто более достоин этого, нежели вы, баронет Николаев-Уэлсли…

Ну а Фердинанд-Филипп с папашкой оказались пощедрее англичан, наградив Даниила титулом полноценного барона, да ещё и выдав ему вместе с титулом земельное владение – какие-то острова Птит-Тер в Карибском море, судя по жалованной грамоте – общей площадью меньше полутора квадратных вёрст и совершенно безлюдные. Впрочем, на них стоило посмотреть воочию – возможно, там можно будет устроить флотский пункт базирования или хотя бы угольную станцию. Это могло сильно облегчить доставку поселенцев из России в Калифорнию…

На этом награждения закончились.

Нет, Данька знал, что кроме него награды получили ещё несколько сотен человек, причём полтора десятка из них – во главе с Бисмарком, получили либо начальные, либо последующие аристократические титулы. Например, Дормидонт, уже давно являющийся правой рукой бывшего майора, получил дворянство, а Бисмарк – титул барона. Ну да для Отто было не жалко – он тянул на себе все текущие вопросы управления строительством всех новых железных дорог, а возведение этой ветки вообще полностью взвалил на свои плечи, взяв на себя все взаимодействия как с пруссаками, так и с австрийцами и освободив Даньку от значительного объёма напрягов… Но все остальные награждения проводились за пределами этой залы.

А потом случился бал! Где, как обычно, блистала Ева Аврора, которую совместным решением трёх Государей и их вторых половин единогласно выбрали главной распорядительницей. И она не подвела! Ставшие главным хитом этого сезона платья, украшенные жемчугом и фосфором, были почти на половине дам… но те, которые вышли из-под игл мастериц её модного дома – явно смотрелись на голову круче других. Даже француженки и австрийки, которые привезли на эту первую после Венского конгресса столь представительную международную тусовку свои самые лучшие наряды, и то явно смотрелись… нет, не бедными родственниками, а скорее обожравшимися буржуа. Уж больно вычурными казались их платья на фоне скромной элегантности «аврорианских»… Ну а сама Ева Аврора, как обычно, выглядела истинной королевой бала. Что, кстати, сильно испортило настроение супруге австрийского императора Марии Анне Савойской. Из-за болезненности супруга она была довольно ограничена в развлечениях, так что подвернувшимся поводом, похоже, собиралась воспользоваться по полной, надев пышнейшее платье с весьма нескромным декольте… И тут такой афронт! Все присутствующие в зале мужчины пожирают глазами вовсе не её, а эту несносную русскую… Вследствие чего Еве Авроре не удалось отговориться уже привычным для всех в Петербурге «Извините – я танцую только с мужем» и пришлось подарить по танцу не только всем присутствовавшим в зале монархам, но всем другим высокопоставленными гостям. В том числе герцогу Веллингтону, князю Меттерниху и французскому наследнику. Причём с Меттернихом она танцевала два раза, а француз напросился аж на три танца. И после третьего Ева Аврора вернулась к Даниилу с каменным лицом.

– Что-то случилось? – спросил он, когда Фердинанд-Филипп, любезно поклонившись, отошёл от них.

– Ничего.

– Ну я же вижу…

Ева Аврора вздохнула, потом улыбнулась и погладила его по плечу.

– Ничего, милый, просто устала.

Данька развернулся и воткнул во француза жёсткий взгляд. Тот встретил его спокойно… хотя в глубине глаз бывшему майору почудилась насмешка. Типа – ну да, я сделал «это»… что бы это ни было, и что ты можешь мне сделать? А вот хрен ты угадал, скотина!

Данька почувствовал, как в его груди поднимается горячая волна, а в ушах застучали барабаны… он сделал шаг вперёд, но Ева Аврора тут же вцепилась ему в руку и потянула за собой.

– Муж мой, пойдёмте потанцуем! Я уделила вам непристойно мало внимания на этом балу и желаю немедленно исправить эту ошибку… – Она была так настойчива и так нежна и страстна в танце, что Данька смог слегка успокоиться. К тому же после второго танца француз куда-то исчез из зала, а после ещё трёх к Даниилу подошёл прибывший вместе с императором генерал Паскевич и негромко прошептал Даниилу:

– Государь собирается отбыть и приглашает вас в свою коляску.

Данька замер, потом повернулся к жене. Та успокаивающе улыбнулась ему.

– Не беспокойся, милый, ещё пара танцев – и я тоже отправлюсь во дворец Потоцких… – В этом дворце разместили Российского императора, ну и Даньке с женой там тоже нашлись небольшие апартаменты.

Даниил повернулся к Паскевичу.

– Генерал, вверяю вам мою жену. Прошу вас сопроводить её до наших апартаментов.

Паскевич согласно наклонил голову.

– Можете не волноваться, князь!

Николай встретил его хмуро.

– Садись, – буркнул он, ткнув рукой в сторону диванчика напротив. – Трогай… – сразу же бросил он кучеру, едва Даниил сел.

Первые десять минут они ехали молча. Потом император вздохнул и покачал головой.

– Ты это серьёзно?

– Что?

– На француза взъелся?

Данька насупился.

– А чего он…

Николай покачал головой.

– Ты думать будешь, а? Я тут изо всех сил пыжусь, пытаясь оттянуть будущую Крымскую, – хотя бы до того времени, как было там у вас… а то и сделать так, чтобы англичане на нас без французов полезли, а ты собрался французскому наследнику морду бить? Это вот такая твоя помощь, значит?

– А чего его, гладить, что ли? Да много чести будет…

– Успокойся, – одёрнул его император. – И вот ещё о чём подумай. Ты сейчас, вот прямо на приёме, показал всем… не только французам или нашим – вообще всем, что твоя жена – это твоя болевая точка. То есть любой, кто захочет как-то на тебя воздействовать, теперь знает, куда бить. Ты действительно этого хотел?

Бывший майор скрипнул зубами и опустил голову. Чёрт… всё так. А он идиот. Несколько минут они ехали молча, Потом Николай вздохнул и крикнул кучеру:

– Останови! – После чего развернулся вбок и уставился на Вислу, на которую открылся отличный вид с этой точки.

– Что видишь?

– В смысле? – не понял Данька.

– Ну вот что ты отсюда видишь?

– Реку, – непонимающе начал бывший майор. – Прагу[88]… мост ещё.

– Вот именно! – Русский император воздел палец вверх. – В какой-то сраной Варшаве уже есть капитальный мост через реку, который, кстати, построил именно ты, а в столице великой русской империи до сих пор нет! И что ты мне хочешь сказать по данному поводу?

– Поздравляю с очередным сыном, – радостно приветствовал Даниила император, ввалившийся в его кабинет в министерстве вместе с Мишкой и Кутайсовым, который после смерти Засядько стал правой рукой фельдцейхмейстера русской армии по всем новым артиллерийским разработкам. Совсем всем – от новых конструкций орудий, до новых штатов и новых уставов и наставлений… Что было, впрочем, ему вполне по силам. Потому что генерал-лейтенант никогда не пренебрегал учёбой. Ещё в тысяча восемьсот десятом году, когда они с Николаем только-только познакомились с молодым тогда ещё генерал-майором, он, решив, что ему не хватает знаний, специально взял отпуск со службы и отправился в Вену и Париж слушать лекции по фортификации, артиллерийскому делу и математике. О том, что он там действительно учился, а не кутил и не валял девок, говорил тот факт, что по итогам этой поездки он составил «Общие правила для артиллерии в полевом сражении», а потом очень успешно руководил артиллерией русской армии весь период её отступления от границы и в Бородинском сражении. В котором, кстати, в прошлом варианте истории, ныне известном только бывшему майору, и был убит. После чего, по свидетельствам множества очевидцев, начались многочисленные сбои в снабжении русских батарей боеприпасами… Здесь же он выжил, хотя и был ранен, но довольно быстро вернулся в строй, дошёл до Парижа, а после этого очень много сделал для развития артиллерийского дела в империи. По одному из признаний слегка выпившего Мишки, его батареи «новых гаубиц», сделанных по итогам осмысления материалов, представленных Даниилом, приобрели столь высокую эффективность именно благодаря неустанному вниманию Кутайсова…

– Чем поить будешь? – тут же деловито поинтересовался Великий князь Михаил. Данька вздохнул. Ну вот – началось…

Сын у него родился этой ночью, точнее в пять часов утра. Он был четвёртым ребёнком в семье и вторым сыном. Детки у них с Евой Авророй чередовались – первой была дочка, затем – сынок, старший, наследник… потом снова дочка, и вот опять сын! Наверное, этот будет последним… Еве Авроре первого августа текущего года должно было исполниться тридцать шесть, что для текущего времени было очень и очень немало, так что бывший майор решил на этом ребёнке закончить с расширением семьи. Потому что в те времена, когда они с Марьяной рожали детей в той его жизни, тридцатипятилетние мамочки считались «старородящими» – термин такой существовал специальный… и таковых вовсю пугали всякими будущими патологиями и проблемами как у мам, так и у детишек. Это потом, в XXI веке, всё изменилось настолько, что даже тридцатипятилетним вполне могли говорить: «Не торопись, ты ещё молодая, успеешь ещё – поживите для себя…» Но к тому моменту медицина уже была совершенно другой. Так что подобные заявления можно было считать вполне обоснованными… а может, и нет. Потому что столько молодых, красивых и, на первый взгляд, абсолютно здоровых пар, мучающихся в безуспешных попытках завести ребёнка после того, как они «пожили для себя», сколько нарисовалось в том самом XXI веке, – Данька никогда до этого не наблюдал. Ни в той жизни, ни в этой… Как бы там ни было – четырёх детей для них с Евой Авророй он посчитал вполне достаточными. Теперь предстояло убедить в этом жену. Потому что она рожала их детей с, как это ни удивительно звучало, прямо-таки неистовым удовольствием.

– У тебя должны вырасти изумительные дети, мой русский Леонардо, – заявила она ему как-то, когда он завёл разговор на эту тему. – Они нужны этому миру. Они сделают его лучше! – Блин, Данька аж стушевался, услышав подобное.

Как бы там ни было – способ остановить дальнейший рост семьи… ну или сильно уменьшить вероятность нежелательной беременности в условиях отсутствия всяких достаточно безопасных средств контрацепции в виде внутриматочных спиралей или колпачков-диафрагм… тем более что он вообще не представлял, как они все выглядят, а имеющиеся презервативы больше напоминают средства защиты хоккеистов, нежели нечто интимное, у них с Евой Авророй имелся. Назывался он календарным методом… Его Марьяне рассказала какая-то фельдшерица в районной больнице. Ну а та, после рождения сына, начала вовсю его использовать, невольно заставив Даниила освоить подобные подсчёты. А то так потянет тебя как-нибудь вечерком на жену – а она возьми да и обломи весь кайф. Нельзя, мол – опасность зачатия… Вот чтобы подобное случалось как можно реже – он всё и освоил. Тем более что особой сложности во всём этом не было. Только аккуратно следить за длительностью циклов, чтобы не вляпаться, когда они начали плавать. Но в его нынешней семье эта обязанность лежала на женщине, потому что сейчас считалось, что мужчине о подобном даже знать как-то неприлично, не то что считать…

И хотя этот метод там, в будущем, считался не слишком надёжным, конкретно с ними вроде как всё работало. Во всяком случае, дети у них с Евой Авророй появились именно в запланированные сроки… Впрочем, не только с ними. В императорской семье, судя по всему, тоже всё получилось. Потому что он как-то, когда Николай, слегка выпив, пожаловался другу, что жена после вторых скорых родов (потому как старшая дочка в царственной семье появилась всего лишь через полтора года после сыночка) совсем слаба и ему, горемычному, уже много месяцев никакой любви пока не достаётся, возьми и ляпни, что они с Авророй практикуют вот такое… В первую очередь потому, что у них там, в будущем, слишком частые роды считаются плохим делом. А когда Николай, слегка протрезвев от таких новостей, завёл привычную в этом времени шарманку насчёт того, что дети Господом даются и как-то планировать это – грех, заявил, что вовсе никакого греха в этом нет. Наоборот – одна чистая польза! Мол, жена после родов должна восстановиться. Потому что это ж какой стресс для организма получается – сначала девять месяцев внутри неё ребёнок растёт, постоянно забирая для себя из материнского организма и питательные вещества, и кальций там всякий с магнием из костей и суставов, и витамины… а потом, хоба – роды! То есть вот этот вчера ещё вполне себе кусок женского организма под названием «ребёнок» напрочь отрывается от него и начинает самостоятельную жизнь, оставив после себя в женском теле фактически рану. Да – не смертельную, да – запланированную природой и организмом… но именно рану! А как ещё назвать результат того, что организм лишается своей части? Если кому-то ногу или руку оторвёт или там кусок бока вырвет – это как-то по-другому назовётся? Вот и ребёнок для женщины – часть её тела, которая внутри неё девять месяцев росла.

После чего следует ещё где-то год грудного вскармливания. То есть опять женский организм работает на износ, питая не только себя, но ещё и вырабатывая пищу для младенца… А когда весьма тёпленький государь пьяно поинтересовался – сколько месяцев нужно на восстановление, бывший майор с той же пьяной категоричностью отрезал:

– Три-четыре года – не меньше! Смотри – первый год после родов вообще не считаем, потому что она – мать кормящая плюс спит урывками, каждую ночь к ребёнку по нескольку раз вскакивая. Ну какое тут восстановление? Да и зажить там всё внутри должно… И последние девять месяцев тоже. Потому что она снова беременная, и снова её организм в ребёнка всем чем можно вкладывается. А вот те полтора-два года, что посерёдке – ей на восстановление и нужны…

Николай тогда замер, потом что-то прикинул на пальцах, а затем осоловело уставился на Даньку.

– А если кормит кормилица, а к ребёнку ночью встаёт няня?

Данька замер, а потом всё так же категорично произнёс:

– Всё равно три-четыре! – Хотя чем он в тот момент руководствовался, на следующий день вспомнить не мог напрочь… Но на тот же следующий день к нему припёрся уже протрезвевший, но, как выяснилось, всё помнящий государь и заставил Даньку рассказать всё, что тот помнил про «планирование семьи». Применил ли он хоть что-то из рассказанного – тайна, покрытая мраком. Данька и не интересовался… Но как бы там ни было – третий, четвёртый, пятый и шестой ребёнок в семье императора появились именно что с такой разницей. Впрочем, поскольку Данька совершенно не помнил, когда там у Николая рождались дети в той, прежней истории, всё могло идти вполне себе естественным путём…

– Ну так что, чем угощаешь? – снова насел Мишка. Даниил вздохнул и, выйдя из-за стола, подошёл к буфету, стоящему у дальней стены. Достав оттуда бутылку характерной формы и несколько фужеров, он расставил их на столе и сорвал фольгу с горлышка бутылки. Хлопок пробки, пузырьки…

– Ну, за второго наследника! – резюмировал государь, поднимая фужер и делая глоток. После чего хмыкнул и поднял бутылку, разворачивая её этикеткой к себе.

– Абрау-Дюрсо? А где это?

– На Кавказе.

– На Кавказе? – изумился Михаил. – У нас на Кавказе делают шампанское?

– Именно у вас и делают, – усмехнулся Данька. – Я взял в аренду небольшое поместье на кабинетных землях, которые образовались после переселения черкесов в Османскую империю[89], и заложил там небольшой виноградник.

– А почему там? – заинтересовался Михаил. Данька пожал плечами.

– Ну, француз, который у меня этим занимается, сказал, что там для винограда очень хороший климат и подходящие почвы. У меня нет причин ему не доверять… – А Николай бросил на Даниила острый взгляд, на который тот только прикрыл веки. Мол – да, в будущем у нас там тоже делают вино…

Естественно, работать в этот день Данька больше не смог. Потому что после коротких посиделок они выдвинулись к Борелю в «Роше-де-Канкаль», где загул разросся в численности и продолжился до часу ночи… И стоил он новоиспечённому отцу почти восемнадцать тысяч рублей. Ну дык не хухры-мухры – сам император гулял! А потом все продержавшиеся до этого времени забрались в коляски и поехали смотреть на разводку моста…

Ну да – после того как Николай озадачил его мостом в Варшаве, в эту тему пришлось впрягаться по полной. Так что первый в Петербурге постоянный каменный разводной мост с металлическими пролётами в этом варианте истории был построен в конце прошлого, тысяча восемьсот сорок третьего года… Вернее, мостов было построено два – Дворцовый и Биржевой. И ещё два строилось – короткий через реку Карповку, с Петербургского на Аптекарский остров, и ещё один большой – через Невку, с Аптекарского на Выборгскую сторону. Потому что если уж делать – так делать. Тем более на Выборгской стороне располагался Гельсингфорсский вокзал, добираться до которого из дворца до постройки мостов приходилось на паровом катере. А потом идти пешком через привокзальную площадь от пристани до вокзала. А впереди ведь времена террористов, мать его…

Мосты получились красивые. И заметно попомпезнее, чем те, которые он помнил – с массивными фонарями, колоннами, портиками, лепниной. Ну да тот Дворцовый мост, который он помнил, строился уже где-то в начале следующего, ХХ века, когда в моде был модерн, а этот – был построен почти на семьдесят лет раньше, и сейчас правил бал романтизм с остаточными признаками классицизма… Но, по большому счёту, ему понравилось то, что получилось. Впрочем, не только ему одному. Эвон, император с братцем тоже с удовольствием пялятся. А Сашка Пушкин целую оду накатал… Ему вообще жизнь в Калифорнии, похоже, на пользу пошла. И на вертихвостке Гончаровой не женился, и на дуэли не погиб, а уж столько стихов успел накропать – издаётся как не в себя! И новые пишет. Причём классные – сильные, зовущие, имперские… скорее в стиле Киплинга, нежели «Евгения Онегина». Ну, или его же – Сашки стихотворение «Клеветникам России», которое он здесь, естественно, не написал. Потому что во время польского мятежа был ещё в Калифорнийской губернии. Но, с другой стороны – всё к лучшему. Насколько помнил бывший майор – в той, иной истории Дантес его грохнул где-то в конце тридцатых, а тут уже вовсю сороковые идут – а он жив, здоров и крепок!

Дворцовым и Биржевым новые мосты стали, потому как рядом с ними располагались именно что Зимний дворец и биржа, а ещё потому, что Данька не стал менять ни привычные ему названия двух первых мостов, ни их расположение. Да и конструкции обоих мостов так же были очень похожи – оба были разводными… Хотя насколько отличались «начинки» этих мостов от тех, которые были построены в его истории, – можно было только гадать. Вероятно, намного. В конце концов, эти мосты строились на несколько десятков лет раньше своих аналогов. И, вероятно, к тому моменту подобные механизмы уже производили если не серийно, то как минимум уже не один раз. Пока же разводных мостов таких размеров в мире никто ещё не строил. Россия снова сотворила что-то, что ранее никто не делал… Так что всю «начинку» инженерам-проектировщикам «Павловских механических заводов» пришлось создавать самостоятельно. Но только этим дело не ограничилось.

Дело в том, что берег в месте строительства Биржевого моста и далее, в сторону Финского залива, занимал Санкт-Петербургский порт. Да-да, он располагался именно там – на стрелке Васильевского острова… Поэтому Даньке, как Министру путей сообщения, пришлось озадачиться его переносом. А вы представляете, что такое перенести порт? Да ещё такой, как Санкт-Петербургский, через который проходила почти половина международного трафика грузов страны!

Впрочем, совсем уж на пустое место его переносить не требовалось, потому что юго-западнее петербургских предместий уже давно существовал собственный Данькин порт, который он построил ещё тогда, когда заводы в Сусарах только закладывались… Тем более что туда уже была протянута ветка от речного порта в устье реки Мги. Впрочем, этот порт, похоже, доживал последний год. Его пропускной способности уже было явно недостаточно, а уж когда заработает новый порт Санкт-Петербурга – то он и вовсе захлебнётся. Так что в настоящий момент Данька поспешно строил новый порт в районе Шлиссельбурга…

Впрочем, с новым морским портом тоже всё было пока не очень хорошо – несмотря на то, что доступ к Гутуевскому острову, вблизи которого и строился новый порт, был куда легче и удобнее, нежели к стрелке Васильевского, Невская губа из-за малых глубин вообще была не слишком приспособлена для крупных кораблей. Причём настолько, что, несмотря на наличие порта, более двух третей торговых кораблей разгружались и загружались в Кронштадте[90]… что явно не шло на пользу военно-морской базе. А те, кто, всё-таки хотел разгрузиться или загрузиться именно в Санкт-Петербурге, зачастую вынуждены были использовать камели[91]. И даже простой перенос порта приводил к тому, что максимальная осадка судов, способных разгружаться в порту Санкт-Петербурга, сразу увеличилась с трех с половиной до четырёх с половиной аршин. То есть даже без принятия дополнительных мер проблема Невской губы слегка потеряла остроту.

Однако Даниилу было совершенно ясно, что это ненадолго. С развитием пароходного сообщения водоизмещение и, соответственно, осадка судов будут стремительно расти. Британец Брюнель в этом году построил пароход «Грейт Бритн» водоизмещением в полном грузу под три с половиной тысячи тонн – да многие теперешние стопушечные линкоры меньше будут[92]! И этим дело точно не ограничится. Потому что Данька помнил, как Усман рассказывал, что этот британский фанат металлических конструкций и паровых технологий, за свою жизнь построивший сотню с лишком мостов и несколько десятков различных железных дорог, среди которых была и английская Большая западная, вот совсем скоро – чуть ли не в ближайшем десятилетии, построит настоящее паровое чудо света – пароход «Грейт Истерн» водоизмещением более тридцати тысяч тонн[93]. Да легендарный «Дредноут», построенный на минуточку более чем на полвека позже, был почти в полтора раза меньше!

В будущем проблема Невской губы была решена прокладкой так называемого «морского канала», но ничего, кроме самого термина, бывший майор про этот канал не знал – ни как он выглядит, ни как его строить, ни особенности его эксплуатации. Поэтому пришлось создавать рабочую группу и выписывать голландцев. Потому что раз уж решили переносить порт – надо сделать это по уму, сразу решив все имеющиеся проблемы.

Короче, сильно Николай ему подсуропил с этим назначением. И напрочь поломал весь уже написанный и утверждённый перспективный план… Ну да кто ж мог знать, что даже в самом Питере с логистикой такие проблемы? Впрочем, фон Толь вполне мог знать – да кто ж им даст нормально принять-передать дела? Всё давай-давай, быстрей-быстрей – вот оно в самый неприятный момент всё наружу и вылезает…

Данька тоскливо вздохнул, стоя за спиной Николая, который с немалым удовольствием наблюдал, как величественно ползут вверх разводные пролёты Дворцового моста. Император был пьян и доволен. Ну и слава богу.

Следующие три дня прошли относительно спокойно. Данька обедал дома, успевая пообщаться с пока ещё проводящей бóльшую часть дня в своей спальне Евой Авророй, а после работы также мчался домой, чтобы снова побыть с женой и детьми. Тем более что второй дочке только исполнилось четыре и она сильно скучала по маме, к которой её пока пускали очень дозированно, давая Авроре отдохнуть и восстановиться, и ей требовалось вывалить эту свою тоску на кого-нибудь близкого. Например, на отца. Вот он и принимал на себя главный удар… Ну а потом Николай снова его вызвал.

– Значит, так, – сурово начал император, едва только Даниил уселся напротив него, положив перед собой папку. – Тянуть более нельзя. В ближайшее время надобно покончить с крепостничеством… Поэтому я учреждаю Особенный комитет, который займётся конституционной реформой. И возглавлять его будешь ты!

– Чего-о-о?! – вскинулся бывший майор. – Государь, ты-ы-ы… вообще того? Ты хоть представляешь, во что меня ввергаешь? Кто тебе железные дороги строить будет? А промышленность на юге? А перспективный план развития транспорта? – Он сердито толкнул рукой лежащую перед ним папку. – Я тебе вот – новый, уточнённый на подпись принёс. Который пришлось перерабатывать, когда ты меня с мостами в Питере напряг… Ты куда меня пихаешь? Под топор или штыков дворян-гвардейцев хватит, чтобы тебя от такого нехорошего меня спасти?

Николай хмыкнул.

– Вот поэтому Особенный комитет и будет заниматься не крестьянским вопросом, а конституционной реформой. Твоя ж идея была… ну и вот – делай! Пусть дворяне сами своих крепостных по большей части освободят, а когда таковых, кто этого не сделал, останется совсем мало, – тогда остатки освободим указом. А за это время ещё и в Калифорнию какую-то часть переселим из помещичьих. Там сейчас у фон Толя уж под сто тысяч только православных переселенцев, а ежели с местными православными считать – так к двум сотням тысяч подходит… – Он усмехнулся, глядя на Даньку, после чего подтянул к себе принесённую им папку, открыл и, не читая, размашисто расписался на первом листе. – Все – утвердил! Иди работай. Первое заседание Особенного комитета через три дня утром, в зале Государственного совета.

– То есть от остальных обязанностей ты меня тоже не освобождаешь? – угрюмо уточнил бывший майор.

– Не-а, – несколько издевательски качнул головой Николай. После чего вздохнул. – Ну ты пойми – нет у меня более таких людей, как ты, вот совсем нет! Кому я ещё всё это поручить могу? Нет, ты не молчи – советуй! – Он схватил с подставки золочёное перо и выдернул из пачки, лежащей на углу стола, чистый лист. – Вот прям как скажешь, кому этот комитет поручить, чтобы дело не запорол, – так тут же я с налёта указ накатаю и подпишу. Собственноручно – даже секретаря вызывать не стану… Но только вся ответственность – на тебе. И если они накосячат… а они накосячат – то тебе и отвечать! Ну же – говори! Любую фамилию напишу! Титул дам! Поместьем обеспечу, если нет! Долги закрою, если имеются! Кого, ну?

Данька несколько мгновений молча сидел, уставя глаза в стену за спиной государя, потом тихо вздохнул.

– Ты ж мне совсем жизни не даёшь, – с тоской протянул он. – Я ж тоже в этом ни хрена не понимаю.

– Разберёшься, – небрежно бросил Николай. – Я вон тоже до двадцати трёх лет не думал, не гадал, что когда-нибудь императором стану. О другом мечтал… На монгольфьере летать научиться. В кругосветное путешествие отправиться. Художником стать. Сказки писать. Эх…

Данька встал, покачал головой и пошёл на выход. Перед дверью он остановился, покачал головой и с тоской произнёс:

– Так вот ты для чего меня князем сделал…

После чего повернулся и вышел.

Ни в министерство, ни домой он в этот день так и не вернулся, потому что сразу из Зимнего отправился на вокзал и, приказав поднять пары на резервном паровозе, уехал в Сусары. Он понимал, что Ева Аврора будет волноваться, но ему надо было переварить всё случившееся. И лучшим способом сделать это, не приведя себя в полный раздрай, была работа руками. Вот он и работал. Двое суток. Пилил, гнул, сверлил, прикручивал, балансировал, потом опять сверлил, потом натягивал… Маркел – один из первых и лучших его работников за прошедшее время, доросший до мастера экспериментального цеха, всё это время находился рядом, помогая, придерживая, перехватывая и орлиным взором ловя всё, что творил неуёмный хозяин всех местных заводов, впавший в какой-то работный транс. Так что когда то, что бывший майор делал эти почти двое суток, наконец-то обрело законченные очертания, только восторженно выдохнул:

– Вот опять чудо какое сотворили, Вась Сиясь…

– Не совсем чудо, – хмыкнул Даниил. – Просто новую игрушку.

– Для жены?

– В первую очередь, – он подмигнул Маркелу. – Повторить без меня сможешь?

Тот несколько мгновений раздумывал, после чего уверенно кивнул.

– Тогда запускай сборку.

– Скольки штук? – деловито поинтересовался мастер.

– А сколько сможете. После первой же поездки по Питеру – толпы набегут. Ну, кто заплатить сможет… Так что по минимуму штук десять надо. А так вообще – сотни, не меньше.

Маркел ещё немного подумал, после чего решительно кивнул.

– Сделаем.

– Вот и хорошо. Ну а по итогам…

– Я помню, – прервал его Маркел, расплывшись в улыбке, – за Богом – молитва, за царём – служба, а за вами – работа никогда не пропадут. Это все знают…

Когда Данька, пропахший углём и окалиной, ввалился в свой петербургский дом, Ева Аврора встретила его на лестнице, одетая в широкое и уже большое для неё после разрешения от бремени домашнее платье. Окинув его тревожным взглядом, она медленно подошла к нему и обняла, приникнув к груди.

– У тебя всё нормально?

– У меня для тебя подарок, – улыбнулся бывший майор, в свою очередь обнимая жену. – Пока тебе им пользоваться рано, да и для того, чтобы пользоваться, надо будет поучиться, но я уверен – он тебе понравится.

– Вот как, и что же это?

– Это называется велосипед…

Интерлюдия

– А сейчас я говорю вам, Ваше сиятельство – пойдите вон! Таким, как вы, не место в нашем обществе!

Граф Куровский, владелец самого большого поместья губернии, вскочил на ноги и замер, пылая лицом. Его, самого богатого помещика окрестных земель, перед которым ранее лебезили не только большинство губернских чиновников, но и почти все местные дворяне (за исключением трёх-четырёх не менее богатых, но и с ними у него были вполне дружеские отношения), вот так – нагло и беззастенчиво – изгоняли с заседания отделения «Общественного комитета содействия конституционной реформе», созданного в их губернии.

Граф грузно двигался по коридору, глухо матеря всех на чём свет стоит. Вообще всех – этих бестолочей из комитета, губернатора, крестьян, дворян, жену с дочерями, сына-бездельника и даже самого государя… Ну как вообще ему пришла в голову мысль учредить подобный комитет? Разве суверен и его воля не есть главный источник власти? Какая, на хрен, к чёрту конституция?! Испокон веков существует неизменный порядок вещей – царь, аристократия, дворяне правят как суверены, как единые воля, закон и суд, каждый на своём уровне. А ныне все как с ума сошли…

Нет, если быть до конца откровенным, то поначалу он был воодушевлён опубликованным царским указом. Потому что посчитал, как и, впрочем, весьма многие, что государь, по примеру иных цивилизованных стран, решил поделиться властью с наиболее талантливыми, образованными и верными своими подданными. По примеру, но не слепо копируя! И не допустив тех ошибок, которые они уже успели допустить и которые были абсолютно ясны тем самым талантливым и образованным. Ну это ж идиотизм – давать равные права всем, проходящим по имущественному цензу. Ну что могут понимать в государственном управлении bourjeois? Как обсчитать? Как впарить гнилое сукно взамен хорошего? Или богатые крестьяне, сумевшие выкупиться из крепости, – государю действительно важно знать, рожь сажать в соседнем сухом логу или брюкву? Нет, любому разумному человеку понятно, что только родовая аристократия способна помочь государю в управлении страной! И главной задачей любого честного и разумного человека является всемерное продвижение именно этой и иных подобных инициатив. Всё остальное – от лукавого… Именно с такими мыслями граф и пришёл в этот «Комитет». И поначалу ему даже казалось, что есть все шансы на то, что новая, избавленная от ошибок иных народов российская Конституция станет предметом их с единомышленниками общей гордости и основой процветания империи… Увы, дальнейшее показало, что он чудовищно ошибался.

Первым звоночком стало то, что спустя три месяца вышло разъяснение, запрещающее и вносить, и рассматривать предложения тех дворян, которые имели непогашенные долги в Дворянском банке. Мол, эти люди в первую голову будут заботиться не о благе отечества, а о собственных интересах, которые заключаются в том, чтобы выжать из казны денег на погашение своих собственных долгов. А России не нужна Конституция, заточенная под безудержных должников. Ибо при таком Основном законе страна быстро закончится, будучи растащена по карманам… Это разъяснение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Потому что редко кто из дворян не имел непогашенных кредитов перед Дворянским банком. Более того, поместья очень и очень многих были заложены-перезаложены не по одному разу! Причём по большей части это были весьма разумные и уважаемые люди, чьи беды возникли от того, что они просто пытались соответствовать дворянскому статусу. Ну не может же природный русский аристократ уподобляться какой-нибудь польской швали, у которой из всего дворянского статуса одна прадедовская сабля-корабела, а в повседневной жизни он ходит в армяке и пашет землю как обычный крестьянин? Тем более что государь очень явственно продемонстрировал своё неудовольствие от Польши и всего, что с ней так или иначе связано… Так что – да, многим приходилось брать кредиты, чтобы давать пиры и балы, держать выезды, устраивать охоты. А как иначе-то?

Но не успело возмущение дойти до высшей точки, как вышло следующее разъяснение, которое вроде как открыло способ частично облегчить бремя долга. Этот способ заключался в вполне себе обычной продаже крестьян… то есть нет – привычным здесь был только сам факт продажи. А вот способ был совсем непривычным. Потому как Дворянский банк готов был принять долговым зачётом крестьян без земли для того, чтобы отправить их на заселение Кабинетных земель на юге страны и в Сибири. Причём и для состоявшихся хозяев, владеющих подворьем и арендующих помещичьи земли, от которых и шёл основной доход, и для сопляков, только-только вошедших во взрослый возраст и пока ещё не имеющих ни кола, ни двора, – цена была одинаковой. И весьма неплохой. Точно выше рынка… Главное условие – это должна была быть семья в детородном возрасте. Так что соблазнились ею весьма многие. И это резко снизило кипение страстей. А на юг и восток потянулись баржи и эшелоны, наполненные переселенцами.

Хотя у самого графа тогда засосало под ложечкой. Потому что до него внезапно дошло, кого именно поставили во главе «Конституционного комитета». Князя Николаева-Уэлсли, да чтоб ему пусто было! Редкостного урода и казнокрада, разворовывающего казну государства на собственные игрушки, к которым все разумные люди относились с крайней осторожностью. Ну посмотрите хотя бы на цивилизованные нации – на тех же французов и англичан. Разве они строят как не в себя железные дороги, как это происходит в России? Ну нет же! Они подходят к этому процессу с разумной осторожностью, делают всё постепенно, чтобы не навредить, не усугубить, дать возможность заработать и крестьянам, и профессиональным возчикам, и речникам, и бурлакам, и владельцам лошадиных упряжек, тянущих баржи вдоль рек и каналов… а этот, прости господи, князь, как посланец лукавого, неистово покрывает Святую Русь своими чадящими уродцами, да ещё и гордится тем, что творит это непотребство, опережая и французов, и англичан! Вот прям креста на нём нет, сволочи такой… Так что ко всем этим комитетским инициативам следует подходить с большой осторожностью. И вот точно одним этим непотребством дело точно не ограничится.

Ну и, естественно, он оказался прав! Не прошло и полугода, как вышел очередной указ императора. На первый взгляд в нём не было ничего особенного. Он просто уточнял принятый ещё при Павле I «Манифест о трёхдневной барщине». Согласно ему барщина нынче ограничивалась уже не тремя, а двумя днями. Плюс устанавливался срок в десять лет, по окончании которого барщина будет непременно сокращена до одного дня в неделю. При этом в большой преамбуле разъяснялось, что новейшие экономические исследования «цивилизованных наций» (даже термин у нормальных людей украли, охальники), сиречь французов, англичан и немцев, совершенно точно установили, что рабство, а тако же различные формы закрепощения, – экономически невыгодны. Что подтверждалось цитатами из экономических трудов авторов из числа этих самых цивилизованных наций… А посему государь решил всемерно содействовать его искоренению! Но не рубя сплеча, а установив «меры экономического принуждения», побуждающие помещиков и владельцев производств переходить на «рыночные отношения» с крестьянством.

Там вообще много всяких глупостей было понаписано, но самым страшным было даже не это. Всем же известно, что строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения… Так вот, этот указ в данном отношении был необычным. Потому что в нём прямо устанавливалось, что поначалу в каждой губернии, а лет через пять – в каждом уезде, появится специальный «государственный земельный аудитор», коему вменялось в обязанность строго отслеживать «соблюдение установленных в указе сроков барщины» и «искреннее стремление помещиков следовать курсу государя». Причём оклад сему уроду был положен немалый. А одним из ключевых требований соискателям на эту должность значилось «личное горячее желание содействовать государю в его устремлениях», каковое должно было быть продемонстрировано «непременным отсутствием наличия крестьян в крепостной зависимости от соискателя»! То есть в указе заявлялось, что сразу же будет сформирован специальный надзирающий орган, который займётся наблюдением за тем, как этот указ будет соблюдаться. Не сами помещики будут следить за исполнением этого указа, как это делалось издавна, и даже не полиция, не губернатор с прокурором и не МВД в целом, а эти самые «государственные земельные аудиторы». Тьфу, напасть какая… И ведь, сволочи такие, – на что пошли! На то, чтобы самый корень, лучших из лучших, самую опору страны из числа помещиков этим требованием взять да отсечь! А швали всякой, без роду без племени, без поместий родовых, без отчин, – наоборот, скатерть на дорожку постелили. Ступай по грязи – не замарайся… Понятно же, чего там такие нааудиторствуют! Совсем людей по миру пустят…

Но даже и этим дело не ограничилось. Не прошло и года, как какой-то уродец, вроде как из числа бывших декабристов, часть из которых, особливо из морских офицеров, за некие непонятные заслуги попала под амнистию, внёс предложение, заставившее содрогнуться самые основы! И заключалось оно в том, чтобы… изгнать из «Комитета» всех, кто не поддерживает государя в его стремлении к прогрессу и процветанию. Мол, должников вон, от сего отстранили – и пожалуйста, долги Дворянскому банку со стороны помещиков сократились аж в четыре раза! Теперь надобно переходить к следующему шагу – отстранять от выработки законов, по которым будет жить новая Россия, всех, кто хочет жить в дремучей старине. Потому что в Европе все уже давно отказались от рабства, к варианту которого несомненно относится крепостничество, кроме извечного русского врага – Османской империи. Но сие государство, хоть и находится значительной частью на Европейском континенте, к истинно европейским нациям относиться не может никоим образом! Так что каждый, кто считает себя русским, должен задать себе вопрос – он действительно русский, то есть истинный, приверженный прогрессу европеец, или дремучий осман? Причём ответить на него не словами, а делом… И ссылки на старину здесь не принимаются. Наши пращуры идолам молились – неужто нам тоже нужно отринуть Спасителя и вернуться к человеческим жертвам, как во времена молодого Владимира Святого? Тоже ведь старина… И почему Россия, во многих других сферах демонстрирующая европейским нациям, как можно быстро расти и развиваться, внедрять новое, ранее небывалое, в подобном вопросе, вполне очевидном для всех остальных, кои уже сделали свой и весьма однозначный выбор, продолжает пребывать в компании отсталых турок?

Новое разъяснение, изданное явно в ответ и в развитие этого предложения, вышло всего неделю назад. И вот сегодня его, графа Куровского, самого богатого и влиятельного помещика губернии, на основании этого указа взяли и изгнали из «Комитета»… ну скажите мне – куда катится мир?!

Между тем в зале, в котором собрались члены «Комитета», вовсю шло бурное обсуждение произошедшего. Помещик Бузовкин, также крупный землевладелец, который, однако, ещё весной объявил, что отпускает из крепости всех своих крестьян, чем и заслужил право участвовать в этом «Общественном комитете», в котором, без сомнения, собрались самые сливки губернского общества, сурово пенял Костеньке Пепелявскому, второму сыну губернского предводителя дворянства статского советника Пепелявского, который и был если не основным инициатором, то как минимум самым громким сторонником идеи изгнания графа Куровского, на всё произошедшее… Нет, в том, что Костенька был в своём праве – никто не спорил. Указ государя есть указ государя. Но всё-таки граф – весьма уважаемый человек, и богат, и знатен, можно было бы с ним обойтись и как-то по-другому. Поделикатней, что ли. Не так прямолинейно, а со всем вежеством… в конце концов, эта новая мода на освобождение крестьян пошла не так уж и давно. Многие к ней не привыкли. Да и крестьяне как-то не сильно жаждали освобождаться. Ну, на разумных условиях… То есть без земли. Газеты писали, что в Минской, Тамбовской, Виленской, Рязанской, Саратовской, Воронежской, Астраханской и ещё нескольких губерниях даже волнения были большие. Войска вводить пришлось. Потому как крестьяне помещичьи усадьбы жечь начали… А чего ещё они ждали-то? Что их природные господа возьмут и начнут своим холопам землю просто так раздавать? Так это надо быть полным идиотом, чтобы так думать… Впрочем, крестьяне вполне могли так считать – они ж дети природы, наивные и простодушные. И точно так же, как дети, живут мечтами о несбыточном.

Костенька же в ответ весьма живо возражал, что вот как раз из-за всех этих вежеств и реверансов в сторону откровенных ретроградов государев «Особенный комитет» уже который год топчется на месте, ничего не решая и не публикуя никаких проектов Конституции. И что цивилизованные нации уже животики от хохота надорвали, на наши потуги глядючи. И что граф Куровский своё пребывание в «Комитете» использовал только лишь на насмешки над другими и собственное самоутверждение, не выдвинув ни одного не то что дельного, а вообще никакого предложения и только лишь осмеивая и всячески тормозя любые, выдвинутые другими… И вообще, если работа «Комитета» не будет, наконец-то, эффективно налажена, он, Костенька, не исключает того, что вообще станет республиканцем! Да-да, вот так вот…

Но все споры затихли, когда в зал вбежал испуганный посыльный и заорал:

– В поместье графа Куровского бунт! Крестьяне дом подожгли и сарай с конными косилками!

Данька отшвырнул папку с докладами и уронил голову на ладони. Блин! Ну ведь говорил же…

У него ничего не получалось. Совсем. Несмотря на все его усилия – ситуация чем дальше, тем больше шла вразнос. Дворянская общественность бурлила, интеллиген… а нет – её ещё, считай, и нет покамест. То есть что-то такое есть, но даже слова такого никто пока не употребляет… и слава богу кстати. Бывший майор, как и любой человек, увлекающийся историей, прекрасно знал, как характеризовали этих людей что Ленин, что очень даже отличающийся от него по взглядам вплоть до полной противоположности, русский историк и философ Гумилёв[94], между прочим придумавший… ну, или как минимум введший в широкий научный и публицистический обиход понятие «пассионарность». Так что отношение Даниила к этому общественному слою было как минимум настороженным. А если по правде – то и похуже… Но как бы то ни было, этот общественной слой был. Уже сейчас. Несмотря на текущее отсутствие термина. И тоже гадил. Причём в, так сказать, очень широком спектре.

То есть, в отличие от дворян, все они были исключительно и горячо «за» конституцию и освобождение крестьян, но вот дальше начинались детали. Кто-то утверждал, что принимать Конституцию – надобно, но очень постепенно. То есть сначала ввести особый образовательный ценз, прямо с экзаменами, и право избирать и быть избранными предоставлять токмо тем, кто его сдаст. А вот имущественный ценз полезно вообще отменить. Потому как самые умные и образованные люди России, как правило, бедны как церковные мыши… Кто-то заявлял, что имущественный ценз надобно сохранить, но ввести возможность… эм-м-м… ну-у-у… чего-то типа коллективного выкупа голоса. То есть если несколько умных и образованных, но бедных людей сложатся имуществом до уровня ценза, то они смогут получить голос и, паче чаяния, должность в выборном органе. Кою потом вместе и эксплуатировать… хм-м-м… Были и иные… м-м-м… весьма неоднозначные предложения. Например, проект «умножения голосов» в зависимости от размеров состояния. Типа, владеешь капиталом в десять тысяч рублёв – плюс один голос тебе, а если сотней тысяч – так и плюс десять! Потому как у тебя «есть немалый опыт управления и преумножения богатств»… А один умник вообще прислал предложение, идущее полностью против не только всей самой идеи Конституции, но и пожеланий государя! Он предложил наделять дворян голосами в зависимости от числа крепостных в поместье. Мол, ежели владеешь сотней крепостных – вот тебе плюс десять голосов. А коли десятью тысячами – так и целых сто… Да ещё и обоснование придумал, мол, крепостные-то – дети природы, грамоты почти не разумеют, о высоких материях думать не приучены, но как-то же их интересы учитывать надо. Вот дворяне-владельцы за них и будут выступать. Ага-ага, за них… Знаем-знаем – слышали. Рок против наркотиков. То есть пчёлы против мёда… И это были не то что не все – даже не самые одиозные предложения!

Очень бурную дискуссию в среде «протоинтеллигенции» вызвали предложения по тому, как именно будут формироваться экзаменационные комиссии, которые должны будут выдавать право избирать и быть избранными… И по критериям, в соответствии с которыми стоит выдавать эти самые разрешения. Причём уровень образования довольно быстро оказался в самом конце линейки приоритетов… А также как и какими методами перевоспитывать тех, кто вроде как подходит по всем показателям, но кому ни в коем случае этого разрешения нельзя давать из-за их неправильных взглядов!

Бывший майор аж чувство deja vu испытал, припомнив, как сторонники Прекрасной России Будущего в какой-то момент принялись активно обсуждать, как они будут «перевоспитывать» русских в специальных лагерях после своей победы. Нет, что вы, ни в коем случае не в «нацистских», боже упаси! А совсем наоборот – в «воспитательных лагерях любви». Окружать заботой (из колючей проволоки, вероятно) и вниманием (с вышек). Лет на пять – семь[95]… Нет, здесь всё выглядело пока не так жёстко, но этот мир пока не имел опыта концлагерей и массовых убийств через газовые камеры и крематории. Никакого – ни англосаксонского, ни нацистского[96]. Здесь даже военнопленных из числа враждебных армий, как правило, расселяли по домам. Согласно статусу. Офицеров-дворян – к дворянам, солдат – к мещанам либо крестьянам… Так что с позиции человека, этот опыт имеющего, всё пока выглядело весьма «травоядно». Но тенденция настораживала.

Не меньшие дискуссии велись и по поводу освобождения крестьян. Кто-то заявлял, что освобождать надо, но не так быстро. Кто-то – что наоборот, надобно делать всё сразу и немедленно. Царским указом. А кто не согласен – того в железа и в Петропавловку!

Иные кричали, что каждой крестьянской семье требуется выделить по десять или даже двадцать десятин земли… многие даже приводили выкладки с цифрами потребления, урожайности, средней численности крестьянской семьи, но при этом никто не говорил, откуда эту землю в таких количествах взять. Ну, в тех местах, где живут крестьяне в настоящий момент. «Государство должно предоставить» – и всё!

Другие кричали, что земля – это мало. Надобно дать много всякого другого – лошадей, у кого нет, коров, овец, инвентарь, семена, кредиты и льготы, освобождение от налогов, права и свободы…

Перечень того, что непременно надобно вот прямо сейчас, немедленно и неотложно предоставить крестьянам, был настолько велик, что весь его Данька просто не помнил… Но главная проблема была даже в не в них. Этой самой «протоинтеллигенции» пока ещё было достаточно мало. Вероятно, побольше, нежели в это время в той, другой истории, потому что бывшему майору очень хотелось верить в то, что к настоящему моменту им с Николаем удалось существенно, не менее чем в полтора, а то и в два раза против того, что было в эти годы в том варианте Российской империи, что существовал в его истории, увеличить в стране число образованных людей. Вследствие этого и число этих самых «интеллигентов» в ней так же возросло. Потому что интеллигенция – это всегда часть образованного слоя населения… Главная проблема была в том, что всё, что они вещали, сыпалось в растерянные головы крестьян. И оседало там в виде «а вот должны и всё»! Что почти неизменно приводило к проблемам. Реальным. И серьёзным. С убийствами. С поджогами усадеб. С разрушением поместий, многие из которых являлись современными многопрофильными хозяйствами, взращёнными десятилетиями неустанной заботы членов Московского общества сельского хозяйства и являющимися настоящими центрами распространения в России самых современных сельскохозяйственных технологий. А их под топор и в пепел. Потому что «должны предоставить»! А ежели нет – то вот вам красного петуха.

Так что приходилось привлекать армию, брать в железа, отправлять в Сибирь, но ситуацию это системно не меняло. Вал бунтов и поджогов по стране только рос. Так что Николай даже в какой-то момент решил пойти по пути Столыпина и ввёл военно-полевые суды, чего до сего момента в истории России никогда не случалось… И весь имидж Российской империи как передовой и прогрессивной страны тут же вылетел в трубу, а европейские газеты оказались переполнены статьями, фельетонами и памфлетами на тему того, как император Николай безжалостно гнобит и убивает собственный народ… Особенно старались французы. Как будто они во времена своей революции не творили не то что подобное, а куда большее! Причём не только с аристократами, но и с теми же крестьянами. Достаточно вспомнить, как р-р-р-революционное правительство расправилось с мятежом в Вандее[97]…

Более того, из-за массовых крестьянских бунтов в стране упало производство хлеба. Отчего цены на него взлетели, а в некоторых губерниях начался голод… И Канкрин, отношения с которым, ранее весьма ровные, за последний год сильно испортились, вчера на заседании Госсовета объявил его главным виновником этого. Мол, конституционные бредни нашего Министра путей сообщения, которому государь, испытывающий к нему необоснованное доверие, являющееся следствием их давней, тянущейся с нежных детских времён дружбы, предоставил слишком уж большие полномочия, привели к тому, что государство охватили бунты, приведшие к голоду. А Васильчиков его поддержал. И предложил всем членам Государственного совета единым духом обратиться к государю и просить его спасти страну…

Короче, итог его скоро уже почти трёхлетней деятельности можно было оценить как катастрофический. Перед собой Данька мог быть откровенным – он просрал всё, что можно было просрать, и, похоже, даже ещё и то, что просрать было нельзя. Потому что, судя по тому валу жалоб, предложений и иной информации, которая буквально погребла его под собой, сейчас ситуация в стране была настолько взвинченной, что закрадывалась мысль, что лучше было бы не начинать никаких реформ…

Даниил вздохнул и, поднявшись на ноги, подошёл к окну, уставившись на Фонтанку. Постоял. Вернулся к столу. Достал лист бумаги из пачки. Лист был желтоватый. И с мелкими щепочками в теле листа. Очень похожий на тот, что производился в Советском Союзе и продавался в пачках со скромными надписями: «Бумага для пишущих машин» и «Бумага для записей»… Здесь производить такую начали около пяти лет назад, но в широкое распространение она пошла только около года как. Потому что первые партии напрямую шли на учебники для церковно-приходских и начальных школ… Ибо бумага из древесной целлюлозы была в разы дешевле обычной, изготавливаемой из тряпья. И это ещё не учитывая того, что с тряпьём в России всегда были большие проблемы. Потому что одёжку здесь, как правило, занашивали до крайности… то есть не просто до дыр, а до того, что эти самые дыры начинали занимать бóльшую часть армяка, рубахи или портов. И держалась одёжка только на слое грязи, покрывавшем ткань… Так что с сырьём для производства бумаги в России был постоянный дефицит. Поэтому стоила она даже дороже, чем на Западе. И снабжение начальных школ учебниками и писчими принадлежностями обходилось в немалую копеечку.

Но щедрое финансирование от Евы Авроры, смутные рассказы Даньки и упорная работа Клауса со своими сотрудниками и учениками пять дет назад привели к тому, что появилась вот эта бумага из древесной массы. Это стоило немалых денег и годы экспериментов, но когда знаешь, что должно получиться в конце концов, результат становится достижим несколько быстрее, нежели когда ты движешься наобум… Так что образование, да и Российская империя в целом наконец-то получили в своё распоряжение много дешёвой бумаги. А число учебников в школах начало потихоньку расти.

Да, пока что они не могли обеспечить вполне привычную в будущем норму – по учебнику каждого предмета на ученика, но к настоящему моменту удалось добиться того, что теперь на класс приходилось уже не по одному учебнику, как это было, когда процесс только начался, а как минимум по четыре, а то и по пять…

Бывший майор поправил лист, обмакнул перо в чернильницу – привычную ему «непроливайку», которая здесь начала производиться еще тридцать лет назад в мастерских Санкт-Петербургского Воспитательного дома, одновременно с металлическими перьями, – и осторожно вывел:

«Его Величеству, Государю императору Всероссийскому от действительного члена Государственного совета Российской империи, Министра путей сообщения России, а также председателя Особенного комитета светлейшего князя Николаева-Уэлсли. Прошение. – Он остановился, поколебался пару мгновений, после чего решительно вывел: – Прошу Вас принять мою отставку от следующих должностей…»

Николай приехал в Сусары через неделю. Сошёл на станции, пешком в сопровождении конвойных прошёл через весь посёлок… ну, или, скорее, уж теперь городок. Даже город! В Сусарах нынче жило более сорока тысяч человек, из которых более пятнадцати тысяч работало уже на шести заводах и в восьми отдельных цехах и мастерских. То есть по численности населения Сусары почти догнали нынешний Киев, в котором в настоящее время жило всего около сорока пяти тысяч!

Император молча поднялся на крыльцо его старого дома, снял с крючка дверной молоток и несколько раз ударил по бронзовой пластине.

Даниил, которому о прибытии государя доложили с вокзала сразу же по приходе императорского поезда, так что он уже давно ждал его у дверей, молча открыл дверь и уставился на него, не отойдя в сторону и не освободив проход. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, потом губы императора дрогнули, и он негромко спросил:

– Пустишь?

Данька мгновение помедлил, затем всё так же молча сделал шаг в сторону. Николай кивнул старшему конвоя, повелев ему остаться, и шагнул внутрь. Слуга принял у императора шинель и тихо исчез, после чего они молча прошли в зал и сели в кресла у камина. Как и все последние двадцать лет, когда государь приезжал к нему в Сусары.

– Чай? Сигару? – Николай не курил, возможно благодаря ему, – бывший майор не помнил, курил ли Николай в той истории, но в будущем с курением боролись много и последовательно, особенно в последние десятилетия. Одни наклейки с болезнями на пачках сигарет вспомнить… Но иногда баловался. Очень редко.

– Нет, спасибо.

Они помолчали. Наконец император вздохнул и начал:

– Я прочитал твоё прошение. Несколько раз. И вот что я тебе скажу – ты не прав. Ты вовсе не провалил порученное… но я готов дать тебе отставку с поста главы «Особенного комитета».

– И только? – криво усмехнулся Даниил.

– Со всем остальным ты справляешься хорошо.

– Нет.

– Да. Поверь – я лучше знаю! – Николай слегка возвысил голос. Данька криво усмехнулся. Ну вот – горло пошло в дело…

– Мне нужна полная отставка. Со всех постов.

– Я не могу себе этого позволить, – упрямо наклонил голову император.

– Почему?

– Ты не понимаешь? – вскинулся Николай. – Тогда скажи, кого ставить на министерство?

– Толю Демидова, – пожал плечами бывший майор. Император разинул рот, замерев. Потом закрыл. Потом опять открыл. После чего неуверенно спросил:

– И как мы его вытянем из Сибири? Он же там дороги строит как не в себя!

– Так там их строить и надо, – усмехнулся Даниил. – Ну если мы хотим её заселить.

– Но-о-о… в европейской части России тоже же… – неуверенно заговорил император.

– На ближайшие пятнадцать лет есть программа. Тут и думать ничего не надо – бери и делай. А через пятнадцать лет я всё равно или отойду от дел, или уже буду мёртвый. Так и так кого-то искать придётся…

– А контроль?

– А ты считаешь, что наследник Демидовых и человек, проложивший уже почти полторы тысячи вёрст железных дорог по глухим местам Сибири с её беззаконием, беглыми каторжниками и всем таким прочим и сильно поспособствовавший этим утроению торгового оборота с Китаем, не умеет в контроль?

Николай нахмурился. Но не сдался и, упрямо набычив голову, продолжил:

– Ладно, с министерством ещё можно обсудить, но образование, но наши заводы… Что с ними будет без тебя?

– А что с ними будет без меня? – пожал плечами Данька. – Как будто я этим на самом деле управляю? Я для этого ни мозгами, ни талантами не вышел. Моя самая главная функция – обеспечивать очень небольшому набору технологий, которыми я не то чтобы действительно полностью владею, но как минимум знаю про них куда больше, чем наши нынешние современники, обильное финансирование и прикрытие государства в твоём лице. И всё. Всё остальное сделали другие люди.

– Вот как? – Император хищно прищурился. – Друг мой, Господь наш, учит нас – уничижение паче гордыни! Так что не стоит тебе так сильно принижать собственные…

В этот вечер они с Николаем проговорили почти семь часов. Итогом этого разговора стало то, что император отпустил бывшего майора со всех до сего момента занимаемых им должностей, но по большей части не в отставку, а в отпуск. Долгий. На годик-другой. Пока всё не успокоится и Данька не остынет… Отдохнуть от дел, так сказать, здоровье поправить, на воды съездить там в Карлсбад или Баден-Баден. Ну или на море. В Ниццу или куда на Итальянский полуостров. В королевство обеих Сицилий, например… Да-да, вот такое здесь практиковалось – уехать в отпуск, причём не на две недели или там месяц, а именно на год-другой. Или даже больше… Не всем, конечно, но, как только что выяснилось, Данька входил в число тех, кому это дозволялось… а вернее, прямо рекомендовалось. Причём не кем-нибудь там, а самым главным врачом-курортологом империи – самим императором Николаем.

Через три дня был опубликован указ императора, согласно которому он отстранял «светлейшего князя Николаева-Уэлсли» от руководства «Особенным комитетом». А поскольку за время действия Комитета ему так и не удалось представить государю единый согласованный проект Конституции, он повелевает прежнему составу Комитета собрать из рассмотренных им предложений и проектов три варианта, положения которых не будут внутренне противоречить друг другу, на основании каковых Российский император решил провести эксперимент. Он будет заключаться в том, что будут отобраны шесть губерний (то есть по две на каждый вариант), в которых будет устроено «народное представительство» уровнем до губернского включительно, каковое получит полномочия, предусмотренные выбранным проектом Конституции. После чего этим губерниям будет предоставлена возможность показать, насколько лучше «народные представители» сумеют управлять внутренней жизнью и развитием губернии по сравнению с тем, как это делается сейчас.

Критериев, по которым трон будет оценивать их успехи, было определено всего пять:

Налоги. Чем больше налогов будет собирать губерния в конце испытательного срока – тем более успешным будет считаться деятельность «народного представительства». Потому как без налогов нет государства.

Рост населения и народная медицина. То есть чем больше прибавят губернии в населённости под управлением «народного представительства» – тем выше будет итоговая оценка государя по этому параметру. Ну а дополнительным критерием были количество фельдшеров и врачей на сто тысяч населения. Потому как всем понятно, что без роста медицинского обеспечения высоких показателей не достигнуть… а ещё этот параметр выступал некоторой страховкой от методов увеличения населения в основном за счёт положительной миграции. А то найдутся умники…

Образование, то есть процент грамотных, а также число школ и учащихся в них, а также студентов и выпускников. Причём учитывались не только подготовленные на территории губернии, но и те, которые учились в университетах за пределами губернии, но после вернулись на родину. Данный показатель, кстати, должен был косвенно показывать ещё и уровень развития технологичных производств, потому как этим самым выпускникам университетов, чтобы они вернулись, нужно было найти место работы, соответствующее уровню их образования.

Дороги… Данька в своём министерстве разработал первые стандарты дорожного строительства для всех типов дорог. Но поскольку железные дороги полноколейного формата считались прерогативой государства, к губерниям они никакого отношения иметь не могли. А вот что касается обычных дорог – здесь дело обстояло совсем по-другому… Самым высшим уровнем дороги считался «имперский тракт». Такие дороги должны были связывать между собой обе столицы, а также столицы регионов с Москвой и Питером. Кроме того, они могли вести к неким особенно важным портам… Эти дороги также в основном относились к ведению Министерства путей сообщения. В основном, но не полностью.

Следующим уровнем дорог являлся «губернский тракт». Он должен был связывать между собой губернские столицы в том случае, если дорога, их связывающая, не являлась частью одного из «имперских трактов», а также столицы губерний с уездными городами.

Ну и третий уровень именовался весьма просто – «местные дороги»…

У первых двух уровней, то есть «трактов», были достаточно жёстко определены многие весьма важные параметры – ширина, которая для «имперского тракта» составляла не менее девяти аршин, что позволяло свободно разъехаться двум пароконным повозкам, даже если в них были запряжены здоровенные битюги, першероны, клейдесдали или шайры… форма и высота возвышения дорожного полотна, глубина кюветов, допустимые уклоны, диаметры поворотов. Ну и, кроме того, они непременно должны были быть оборудованы мостами, то есть никаких бродов или паромных переправ быть не должно, и иметь прочное покрытие, не размываемое дождями и не повреждаемое снегом и льдом (в настоящий момент таким был только «макадам», поскольку только он соответствовал приемлемому соотношению цена/качество).

Местные же дорожки можно было прокладывать как угодно, в том числе и через броды с паромными переправами. Единственное требование – они должны быть проходимыми «не менее трёхсот тридцати дней». Вот как хотите – так и соблюдайте это требование. Ибо, если это время превышалось хотя бы на один день – на губернские, уездные и волостные власти, ежели дорога проходила по территории, относящейся к волости, накладывался солидный штраф, который был куда значительнее, нежели затраты на то, чтобы засыпать щебнем или речной галькой наиболее крупные лужи на имеющейся дороге либо сделать невеликую подсыпку в нужных местах…

Ну и последний озвученный пункт учитывал то, сколько раз для исправления того, чего наруководили «народные представители», придётся вводить войска…

На этом – всё. Никаких других критериев не было.

Следующий месяц Данька добивал дела. Причём с проектами Конституции оказалось легче всего. Поскольку всем было понятно, что, несмотря на указ, которым он возложил обязанности председателя Особенного комитета на себя, – лично участвовать в работе Комитета государь будет весьма ограниченно, в его состав был кооптирован министр народного просвещения граф Уваров, до сего момента участвовавший в работе Комитета от случая к случаю. И Сергей Семёнович взялся за это дело со всей своей энергией… практически полностью освободив Даниила от этого обременения. Впрочем, всё остальное пришлось разгребать самому. Более того – где-то за несколько дней до запланированного отъезда Николай вызвал Даниила в Зимний.

– Вот – знакомься, – с лёгкой ухмылкой представил ему государь – мистер Самюэль Кольт. Американец. Владелец оружейного завода и конструктор-оружейник.

– Э-э-э… кто? – обалдело перепросил Данька.

– Мистер Самюэль Кольт. Владелец оружейного завода и конструктор-оружейник, – терпеливо повторил Николай, в то время как в его глазах прыгали весёлые чёртики… Ну да – бывший майор рассказывал ему о Кольте и о том, что во второй половине этого века револьверы заняли главенствующее место ручного огнестрельного оружия и находились на вершине где-то до Первой мировой войны… да и потом, уступив пальму первенства автоматическим пистолетам, окончательно не исчезли с оружейного Олимпа, сохранив свою эксклюзивную нишу. Но тогда же он высказал сильное сомнение в том, что Кольта удастся как-то перетянуть в Россию… И вот на тебе – сидит такой себе, улыбается вежливо.

– Эм-м… рад познакомиться, мистер Кольт, – ошарашенно выдавил Даниил, но сумел быстро взять себя в руки и недоумённо уставиться на императора. Мол, ну да – Кольт, круто чё… но я-то здесь при чём?

– У мистера Кольта нарисовались некоторые проблемы дома, – пояснил Николай, – вследствие чего ему пришлось закрыть принадлежащий ему завод в городе Патерсон и объявить себя банкротом[98]. Но наш военный агент в Америке заинтересовался его револьвером и сообщил мне об этом прискорбном событии, после чего я дал команду выкупить его завод и пригласить господина Кольта для помощи в организации производства револьверных систем на Сестрорецком и Тульском оружейном заводах.

– Это… дальновидно, – нейтрально произнёс Данька, продолжая сверлить императора взглядом. Типа – ну да, понятно, молодец… но я-то тут при чём?

И Николай немедленно удовлетворил его любопытство.

– Я бы хотел попросить вас, светлейший князь, отправиться с господином Кольтом в Манеж, где уже должно быть подготовлено для демонстрации его продукции, и опробовать её. После чего выдать господину конструктору свои рекомендации по поводу того, что и как в ней стоило бы усовершенствовать. Контракт с господином Кольтом это предусматривает…

Второй раз в этот день бывший майор появился в кабинете императора через пять часов. Слегка одуревший от грохота выстрелов и надышавшийся порохового дыма. Всё-таки дымный порох в закрытом помещении – это зло!

Как выяснилось, на своём заводе Кольт производил не только револьверы, но и револьверные ружья и даже револьверные дробовики. Причём ружья и дробовики составляли почти половину всей выпущенной продукции.

Все представленные конструкции оказались весьма ублюдочными. Ну на взгляд Даниила… Во-первых, пока ещё ни о каких патронах и речи не шло. В каморы барабанов поочерёдно набивались пули, пыжи и порох, который уминался пальцем или специальной «толкушечкой», а затем в эту конструкцию втыкался капсюль. Всё – пять выстрелов (по числу камор барабана) подготовлены. Ну, а после их отстрела пожалте снова нудно набивать каморы… По большому счёту выигрыш в скорострельности длинноствольных револьверных систем перед теми же гладкоствольными ружьями или ружьями с «улучшенной николаевской пулей», представлявшей из себя даже не «пулю Минье», а являющуюся её развитием «пулю Петерса» из того мира, оружие под которое не слишком быстро, но неуклонно заменяло в Русской императорской армии обычные гладкостволки, был не таким уж и большим. Что же касается кобурных револьверов, то здесь ситуация была получше, но тоже не сильно. Особенно на фоне того, что бóльшая часть русской кавалерии – от кирасир и до казаков – давно уже перевооружилась на двуствольные пистолеты разработки самого Даниила… Потому как с учётом дальности эффективного огня короткоствольного оружия на дымном порохе и скорости сближения на галопе или быстрой рыси средний кавалерист за время этого сближения как раз и успевал сделать всего пару более-менее прицельных выстрелов. То есть пять зарядов револьвера для кавалерии были как бы даже не избыточными. Ну, а для пехоты короткоствол был вообще не актуален…

Но, с другой стороны, рост боевой скорострельности и емкости магазинов… ну, то есть пока барабанов, – главенствующая мировая тенденция. И кто он такой, чтобы ей противоречить? К тому же его задачей было вовсе не оценивать пригодность револьверов и длинноствольных револьверных систем, а лишь дать советы, как сделать их лучше. Вот этим Данька и занялся.

Государь принял его сразу же, едва только секретарь о нём доложил.

– Ну, что скажешь?

Бывший майор вздохнул.

– С моей точки зрения – ужас ужасный… но это же его первые модели. Так что поправим.

Николай хмыкнул.

– Понятно… но, если честно, основная задача, ради которой я выделил, прямо скажу, немалые деньги на приглашение Кольта и покупку его завода, – это повышение технической культуры наших оружейных заводов. Два новых цеха, которые он построит на Сестрорецком и Тульском заводах, должны сильно приподнять их технологический уровень. А там за ними и другие подтянутся. Что же касается конкретных конструкций – это вторично. Ты, кстати, много насоветовал?

– Да не особенно, – пожал плечами Данька. – Больше упирал на удешевление и упрощение технологии ради массовости… Но кое-что попросил исправить. – Бывший майор не был большим специалистом ни в револьверах, ни в короткоствольном оружии в целом. Да – «Макаров» освоил неплохо, даже на соревнования по стрелковым упражнениям по нему ездил. А «Макаров» – это такая машинка, что если ты его освоишь, то весь остальной короткоствол для тебя никаких проблем больше не составит. Впрочем, и из револьверов он тоже пострелял. Из «Нагана», которые использовались всякой ВОХРой чуть ли не до девяностых годов ХХ века, и из… «Кольта». Тоже ещё дореволюционного. Откуда несколько ящиков с этими револьверами оказались на их складах – бог знает, но перед окончательным их списанием они тогда с начальником секции стрелкового оружия отстреляли из них почти по две сотни патронов. Их ведь всё равно списывать надо было – в продажу эти патроны не пустишь, потому как старые, осечек много, а хранить дальше – зачем? Оружие-то для них списано будет. Так что – кому они нужны? Только место занимать… Но даже те револьверы были куда более совершенными образцами, нежели данный «Кольт Патерсон».

– Порекомендовал сделать предохранительную скобу и предохранительный взвод. А то, представляешь, на этом образце в качестве предохранителя использовался убирающийся спусковой крючок. То есть, прежде чем начать стрелять, спусковой крючок требовалось сначала вытрясти. – Он коротко рассмеялся. – Плюс попросил продумать, как облегчить смену барабана, но при этом обеспечить хорошую надёжность данного узла. Других способов увеличить боевую скорострельность до начала широкого использования унитарного патрона я не вижу. Ну и добавить самовзвод. Но не во все модели. Самую простую оставить с ручным взведением… У нас с револьверами было так же. Дешевые модели – «солдатские», как их называли, были с ручным взведением курка, а «офицерские» имели самовзвод.

– Ну и хорошо. Я его под кураторство Кутайсова отдам, а он к тебе всегда относился с большим уважением. Ну и сам я присмотрю, чтобы никто не влез и ничего не испортил. А то, сам знаешь, есть у нас «специалисты», которых мёдом не корми, а дай влезть и всё переиначить по своему… Но с нашим, с Кутайсовым, приглядом, думаю, всё нормально получится… Ну а если нет – будет переделывать! – Николай вздохнул. – Ладно – больше не задерживаю. Когда уезжаешь?

– Через три дня.

– Успеешь со всем разобраться?

Данька пожал плечами.

– А куда я денусь?

Он успел. Но первые сутки в вагоне, который уносил его с женой и тремя детьми (старшенькая уже училась в Смольном институте) в сторону Берлина, почти полностью проспал.

– Убавляй!

Громко тарахтящий двигатель начал плавно снижать обороты, так что отдельные взрывы топлива в цилиндре стали уже совсем хорошо различимы, а ещё через полминуты после того, как была перекрыта подача топлива, взрывы прекратились совсем. После чего Данька поймал рукой обод массивного маховика и затормозил его до полной остановки.

– Всё! – выдохнул Кондрад Шварц – владелец крошечной механической мастерской из Дюссельдорфа, перебравшийся на южные заводы бывшего майора одним из первых и за прошедшее время сумевший дорасти до поста начальника экспериментального участка. – Сейчас остынет и разберём на дефектовку, Ваша Светлость.

– Сколько проработал этот образец?

– Ровно сто часов, Ваша Светлость – дольше, чем все предыдущие, – расплылся в улыбке немец. – Мы немного поменяли форму поршня и закалили подошву.

Данька понимающе кивнул…

Путешествие… не задалось. То есть сначала всё было хорошо – они всего за четыре дня добрались до Берлина, где Ева Аврора почти на неделю пропала в делах филиала своего Модного дома. Ну а Данька с детьми прокатился по первой железной дороге Германии – Берлин – Потсдам, которую строил ещё он сам… ну, в смысле его люди, конечно… ответил на тучу вопросов младшей дочери, как раз находящейся в возрасте «почемучки», а потом они просто гуляли по Берлинским паркам, катались на лодке по Шпрее и вечерами ужинали в берлинских ресторанах. Дети были в восторге от того, что папа постоянно был с ними… правда, на третий день они начали скучать уже по маме. Но к концу недели и Ева Аврора слегка разгреблась с делами и присоединилась к семье. Так что следующие три дня они наслаждались семейной идиллией… заодно прорекламировав новинку «Павловских заводов» – детские трёхколесные велосипеды.

С велосипедами вышло довольно интересно. Здесь уже были аналоги велосипеда, официально именуемые Laufmaschine или «Машиной для бега», придуманные кем бы вы думали? Немцем Карлом Дрезом, от имени которого пошла всем известная «дрезина», которую также придумал он! От нормального велосипеда этот «беговел», как его ещё называли, отличался тем, что не имел никакого привода. То есть ездить на нём следовало просто отталкиваясь ногами от земли. Так что достаточно сильно разогнаться на нём можно было только с горки. Но это было чревато, поскольку и тормозов у него тоже не было… Данька же повторил конструкцию велосипеда с большим передним колесом – тот самый знаменитый «пенни-фартинг», – каковая позволила резко увеличить скорость горизонтального движения, плюс обратное воздействие на жёстко закреплённые педали помогало слегка притормаживать, если ты разогнался совсем уж сильно. Ну и проходимость вследствие большого диаметра переднего и одновременно ведущего колеса так же заметно улучшилась. Кроме того, данная конструкция «вознесла» водителя этого транспортного средства достаточно высоко, поставив его практически вровень со всадниками и кучерами. То есть сделав «полноправными» участниками дорожного движения. Причём настолько, что некоторые лихачи, взревновав, начали устраивать с велосипедистами настоящие гонки. Потому как раньше-то они взирали на всю эту «несурьёзность» свысока, а нынче эвон оно как повернулось…

Так что популярность нового образца «беговела» тут же взлетела до небес. В первые же месяцы было продано почти триста экземпляров, и рост продаж остановила только наступившая зима. Что, кстати, пошло продажам только на пользу. Потому что за зиму «велосипеды», как их стали именовать с лёгкой руки Даниила, были запатентованы во всех странах Европы и США, а интенсивная работа заводов позволила создать запас продукции. Поэтому, когда по весне спрос на новинку взлетел до небес, – им было что предложить жаждущим покупателям… Но только велосипедами дело не ограничилось. Ева Аврора не упустила момента и предложила специальные «велосипедные костюмы», которые произвели не меньший, а как бы даже не больший фурор, введя публику в настоящую экзальтацию! Потому что женский вариант «велосипедного костюма» предусматривал брюки! Причём их нижняя часть туго обтягивала женскую ножку, ясно обрисовывая её профиль… что привело публику в настоящий экстаз. И не только потому, что подобный фасон в настоящее время представлял из себя нечто вроде откровенной эротики или даже лёгкой порнографии… а потому что «это так по-аврориански!» Хотя на взгляд бывшего майора это были вполне обычные женские галифе. Впрочем, тут пока даже слова такого применительно к предметам одежды ещё не было.

Как бы там ни было – для Модного дома «Аврора» они оказались настоящей «золотой жилой». Потому что модники и модницы начали буквально разметать их, облачаясь в них не только для велосипедных поездок, но и для любого отдыха на природе, катания на лодках и множества других развлечений на воздухе. О, далеко не все – в свете мгновенно образовалась жёсткая оппозиция данным «непотребным» костюмам, но очень и очень многие… Более того, публичная ругань и демонстративное неодобрение вкупе с запретами, как это обычно бывает, сыграли в другую сторону – о них узнали, и их стали покупать даже те, кто поначалу даже и не думал о покупке! Так что «продвинутая публика» едва ли локтями не толкалась, желая приобрести «настоящие, русские, аврорианские велосипедные костюмы». То есть ажиотаж как в России, так и в других странах по их поводу был как бы не хлеще, чем во времена СССР по поводу джинсов… Причём эти костюмы оказались отличным продуктом, сильно продвинувшим и швейные технологии Модного дома «Аврора». Потому что создали возможность впервые широко внедрить то, над чем Аврора, с подачи Даниила, работала уже давно – стандартизацию размеров! Потому что даже самые привередливые покупательницы, ранее выносившие все мозги швеям и примерщицам, требуя абсолютного эксклюзива не только в вышивке и украшениях, но и в малейших деталях силуэта, в отношении велосипедных костюмов безропотно приобретали уже готовые образцы, довольствуясь минимальной подгонкой, если это давало возможность получить вожделенный костюм уже сейчас, немедленно, быстро, а не ждать, когда его тебе пошьют… И это позволило Авроре широко использовать массовый цеховой пошив с применением швейных машин.

Так что в настоящий момент Модный дом «Аврора» буквально купался в деньгах. И в текущий момент деньги от «велосипедных костюмов» стали основным доходом их семьи. Да-да, именно они, а не те же велосипеды или уже привычная продукция типа спичек, писчих перьев, мясорубок или даже рельс, паровых машин, паровозов, вагонов и кранов с копрами… В первую очередь, конечно, потому, что все те доходы уже были заранее расписаны на разные неотложные производственные нужды, а вот ажиотажный спрос на «велосипедные костюмы» оказался совершенно неожиданным. Но тем не менее…

Из Берлина они отбыли через три недели, «поблистав» на четырёх балах, один из которых был королевским. На этом балу Данька с Авророй удостоились личной беседы с Фридрихом Вильгельмом IV и его супругой, которые уделили им почти час своего драгоценного времени. Впрочем, для Даниила это была далеко не первая встреча с королём Пруссии… но Ева Аврора была впечатлена и польщена. Хотя до бала она трижды встречалась с королевой во время примерок платья, заказанного Елизаветой Людовикой Баварской к этому балу. Ну не могла же королева Пруссии упустить момент и не заказать себе платье лично самой «русской Богине утренней зари», как Еву Аврору частенько именовали европейские газеты, раз уж она оказалась в Берлине?

Следующим пунктом их семейного путешествия стал Лондон, в каковой они прибыли из Гамбурга, до которого в этом году дотянулась новая железнодорожная ветка, построенная уже самими немцами. Слегка подзатянув на старте, они сейчас очень резво догоняли русских в железнодорожном строительстве.

До Англии они добрались на скоростном паровом шлюпе Балтийского флота, отправляющемся в Калифорнию, который по приказу Николая попутно доставил их в Лондон.

Из разговора с его капитаном выяснилось, что новые корабли русского императорского флота на текущий момент превосходили по конструкции корабли других держав как бы не на поколение. Во-первых, русские моряки практически отказались от использования в военном кораблестроении гребных колёс. То есть гребные колёса в России нынче ставили почти исключительно на речные суда, на которых их использование в настоящий момент было более чем оправданно, либо, в крайнем случае, на корабли, которые можно было отнести к весьма популярному в будущем типу «река-море». Бывший майор строил такие и для себя – для использования на маршруте Днепр – Дунай, по которому в Европу поставлялась продукция его южных заводов… Во-вторых, вследствие этого паровые машины на русских кораблях располагались ниже уровня ватерлинии и потому были куда лучше защищены от вражеского огня. В-третьих, на русских кораблях ставилось заметно, буквально в разы, меньшее число пушек, нежели на аналогичных по классу и водоизмещению кораблях других держав. Но зато эти пушки были намного мощнее. Насколько помнил Данька, подобный подход у тех же англичан и других серьёзных морских держав возобладал только после Крымской войны… Ну и, в-четвёртых, конструкция русских военных кораблей предусматривала непременное разделение корпусов этих кораблей на герметичные отсеки. Если бывший майор помнил правильно – те же англичане не дошли до этого вплоть до «Титаника», который из-за этого и потоп. Причём случилось это где-то перед самой Первой мировой… Ну, или как минимум до того момента это не стало жёстким непременным требованием. А вот в русском императорском флоте – стало. Причем уже сейчас – за шестьдесят лет до того же «Титаника»!

Вероятно, были и какие-то другие отличия, но ни о чём более капитан шлюпа Даньке не рассказал А сам бывший майор ничего об этом не знал. В конце концов, хоть какое-то отношение к флоту он перестал иметь почти двадцать лет назад – с момента своего отъезда из Архангельска, и все, что до него доходило, было результатом светского трёпа с флотскими офицерами на различных приёмах и других официальных мероприятиях, до которых он был не такой уж большой охотник. Ну и из общения с временами заезжавшим к нему домой Бестужевым, ныне доросшим до чина контр-адмирала, который в настоящий момент исполнял обязанности главы Морского технического комитета. Чему явно сильно поспособствовали созданный им с подачи Даньки ещё во времена ссылки в Архангельск первый в мире опытовый бассейн и разработка с его помощью на базе конструкции фрегатов типа «Спешный» проекта первого серийного парусно-винтового фрегата для Российского императорского флота, который массово строился до сих пор. Потому как прекрасно показал себя в эксплуатации и в настоящий момент являлся основным боевым кораблём российского флота, составляя главную ударную силу той же Калифорнийской эскадры. Причём, благодаря крупной серии он обходился русской казне в весьма щадящую сумму.

В Лондоне они пробыли три недели, также посетив четыре бала, на которых Ева Аврора привычно произвела фурор… Ну и куда ж деваться – его жене пришлось взять под контроль швей филиала её Модного дома в Лондоне и сшить несколько платьев юной королеве Великобритании Виктории. Причём, судя по тому, что на самом балу королева так же подозвала их с Даниилом к себе и почти полчаса публично и очень мило общалась с женой Даниила, а также немного и с ним самим, – за это время они неплохо поладили. Даст бог, в этом варианте истории у неё не разовьётся той тяжёлой русофобии, которой, как он помнил, страдала королева Виктория в той истории, что здесь помнил только он. Впрочем, большая политика, как правило, мало зависит от симпатий и антипатий одного конкретного человека, на какой бы высокой позиции он ни находился.

Даньке же путешествие в Англию запомнилось в первую очередь знакомством с интересным человеком – инженером и предпринимателем Изамбардом Кингдом Брюнелем, фамилию которого он помнил ещё со времён учёбы у Усмана. Причём тот лично прибыл из Бристоля для встречи с Данькой и потратил день на то, чтобы отыскать отель, в котором они с Евой Авророй снимали целый этаж. После чего прислал через портье записку с просьбой о встрече. Естественно, бывший майор не мог ему отказать.

Разговор получился плодотворным. Брюнель действительно был гением! И Данька был счастлив тому, что договорился с ним о регулярных стажировках своих выпускников… то есть как Железнодорожного училища, так и Института корпуса инженеров путей сообщения. А также ещё и инженеров с Павловских и своих южных заводов.

Проблемы начались во Франции.

Несмотря на то, что Филипп-Фердинанд, воспылавший интересом к Еве Авроре во время бала на открытии «Дороги трёх царств», как с лёгкой руки журналистов стали именовать железную дорогу, связавшую столицы Пруссии, Австрии и России, к настоящему моменту умудрился разбить себе башку, выпрыгнув из несущейся во весь опор коляски, его папаша оказался не меньшим сластолюбцем. А его жена – Мария Амалия Неаполитанская, той ещё ревнивицей. Во всяком случае, в отношении «этой русской выскочки»… Да и в общем отношение к русским во Франции по сравнению с тем, что он помнил о путешествии с Николаем в тысяча восемьсот пятнадцатом году, сильно изменилось в худшую сторону. Так что их пребывание в «самом романтическом городе мира» прошло весьма нервно. Ева Аврора спасалась только тем, что по голову погрузилась в дела парижского филиала своего Модного дома, а Данька с детьми в основном катались на велосипедах по Булонскому лесу, стараясь ни с кем особенно не общаться. Но проигнорировать бал, который дал сам Луи-Филипп I, да ещё и – вот ведь насмешка – в честь именно их прибытия, было невозможно.

Париж они покинули под вечер, и не в том направлении, в котором собирались. Но ждать, чем для них обернётся смерть парочки французских аристократов, посмевших весьма скабрёзно пройтись по фигуре и манерам Евы Авроры, никто не собирался. Тем более что перед тем, как пристрелить их одного за другим, бывший майор изрядно прошёлся кулаками по их наглым мордам…

Первоначально Ева Аврора планировала посетить известнейший бальнеологический курорт Виши, где не только пройти курс водолечения, но и изучить вопрос открытия очередного филиала своего Модного дома – балы были вполне традиционным развлечением в Виши, после чего они планировали отправиться на юг, в Сардинское королевство, на не менее известный морской курорт – Ниццу. Но после того, что творилось в Париже, выбирать не приходилось. Так что семья светлейшего князя Николаева-Уэлсли рванула к ближайшей границе, которой оказалась граница с Бельгией, до которой от Парижа оказалось всего около двух сотен французских километров. На специально нанятых каретах. Потому что французы в железнодорожном строительстве пока отставали даже от пруссаков…

На границе они не задержались и, наскоро отоспавшись, отправились сначала в Шарлеруа, потом в Льеж, а затем через Кёльн и Кобленц добрались до Бад-Эмса. Ева Аврора, немного успокоившись, всё-таки решила не отказываться от своих планов по водолечению, просто поменяв Виши на этот немецкий курорт.

Месяц в Бад-Эмсе немного привёл их нервы в порядок. В своей прошлой жизни Даниил как-то побывал с женой по путёвке в военном санатории в Кисловодске, но провинциальному майору с глухих лесных складов выделили путёвку на февраль. Так что они сумели насладиться размеренным курортным бытом весьма условно… тем более что из развлечений там были лишь киносеансы в клубе, массовик-затейник с аккордеоном и занятия по лечебной физкультуре. Ну и несколько экскурсий. Так что для них с Марьяной это скорее был просто небольшой побег от обыденности, нежели настоящая курортная поездка… Поэтому очень многое, с чем они столкнулись в Бад-Эмсе, оказалось для бывшего майоре внове. И оно ему понравилось. Настолько, что он подумал о том, что, когда у него станет немного лучше со временем, – пожалуй, стоит как-то поучаствовать в развитии водолечения в России. Тем более что места, где это можно делать, ему прекрасно известны по прошлой жизни. Кавказ-то нынче практически замирён – так что никаких особенных препятствий для этого более не имеется.

Однако как бы там ни было через полтора месяца после отъезда из Парижа княжеская семья Николаевых-Уэлсли тронулась дальше – в Вену. Запланированную Евой Авророй инспекцию филиалов ее Модного дома нужно было продолжить. Тем более что она уже сообщила о своём скором прибытии письмом и в столице Австрии её с нетерпением ждали. Но они с Евой надеялись, что ситуация, с которой они столкнулись в Париже, более не повторится и в Вене всё пойдёт нормально. Но ошиблись. Потому что на первом же венском балу Еву Аврору увидел самый богатый подданный Австрийского императора – барон Ансельм Соломон фон Ротшильд…

– Так, после дефектовки – сразу доклад, – приказал Даниил. – Сдаётся мне – этот движок ещё послужит. Поэтому попробуем поставить его на раму.

Глаза Шварца радостно блеснули. Он уже давно мечтал наконец-то увидеть, что именно выйдет из-под рук этого гениального русского, чей авторитет среди инженеров и механиков любой национальности давно вознёсся на самую вершину и находился там уже не первое десятилетие… Данька же просто решил попытаться повторить на текущей технической базе починенный им когда-то, ещё во время «срочки», трактор с нефтяным или, по-иному, калоризаторным двигателем. Тем более что технологическая «база» уже вполне позволяла создание подобной конструкции. Уж больно примитивной та была… И необходимости в ней тоже были. Причём самая главная называлась – пороги. Ну да – днепровские пороги, протянувшиеся аж на семьдесят пять вёрст, разрывая своим наличием путь по Днепру и создавая массу всяческих трудностей для перемещения людей и грузов. Князь Святослав из-за их наличия вообще головы лишился… Так что все грузы, следовавшие из верховий Днепра на юг, в районе Екатеринослава приходилось выгружать на берег, потом несколько суток транспортировать на воловьих упряжках до Александровска, пока ещё не сменившего название на Запорожье, где их опять уже можно было грузить на баржи и пароходы.

Поначалу они с Альфредом запланировали просто проложить по берегу от Екатеринослава до Александровска ветку узкоколейной железной дороги, но затем Данька переиграл это решение. И потому, что ему захотелось собрать трактора, применение которых транспортировкой груза точно не ограничивалось, и потому, что захотелось отработать технологию строительства «имперского тракта» не просто где-то там, в стороне, а сделать это ещё и к своей пользе… Но руки до этого дошли только сейчас. После возвращения из «европейского турне».

Проект он закончил быстро. Причём, вычерченная им конструкция сильно отличалась от той, которую он отремонтировал во время своей «срочки». Скорее она была похожа на немецкий «Ланц Бульдог», с конструкцией и внешним видом которого бывший майор ознакомился гораздо позже, чем про него услышал – когда это стало куда проще благодаря интернету. Во-первых, она была четырёхколёсной. Во-вторых – имела резиновые шины с «тракторным» рисунком протектора, а не колёса с металлическими ободами и металлическими же грунтозацепами… Правда, на самом деле это были не шины, а просто резиновые бандажи, потому что они были полнотелыми, но внешне они выглядели как шины. Ну почти… В-третьих, получившаяся конструкция имела коробку передач, которую бывший майор скопировал с прекрасно известной ему и не раз перебранной собственными руками трёхступенчатой коробки Газ–69. Не точь-в-точь, конечно – конструкция была раза в два больше по размерам и в три с лишним тяжелее, поскольку её корпус был отлит из чугуна… но, по прикидкам Даниила, благодаря ей максимальная скорость без груза на третьей передаче должна была составить не менее двадцати, а то и двадцати пяти вёрст в час. Ну а с грузом на второй – четырнадцать-шестнадцать. То есть семьдесят пять вёрст тракторный «поезд» в полном грузу должен был пройти с учётом загрузки/выгрузки всего за один рабочий день вместо трёх-четырёх, которые требовались воловьим упряжкам… И сейчас они со Шварцем испытывали уже третий вариант двигателя, добиваясь приемлемой надёжности. Всё ж таки для текущего уровня технологического развития данный двигатель, несмотря на всю его примитивность, представлял из себя сверхвысокотехнологичную конструкцию.

А ещё у Даньки появилась мысля устроить первые в мире автомобильные гонки! Но пока очень смутная… Потому что ни локомобили, ни возможные паровые автомобили, ни трактора с калоризаторными двигателями на гоночные болиды не тянули от слова «совсем». А ничего другого в этом времени и с этими технологиями не создать. Ну как минимум ему. Хотя, если вспомнить текущие привычные людям скорости…

До виллы, которую Альфред выстроил для своего работодателя и теперь уже и партнёра (поскольку немец нынче владел третью акций всего агломерата южных заводов), Данька добрался, когда уже стемнело. Бóльшую часть прислуги на вилле составляли немцы… то есть, вернее, немки – жёны и дочери работников среднего звена его заводов, так что чистота и порядок здесь соблюдались и поддерживались не просто великолепно, а прямо-таки истово. Так что бывшему майору всегда было несколько неловко вваливаться в отмытый до блеска холл с натёртым паркетом в своём рабочем комбинезоне. Но, увы, душевые на заводе только ещё строились. Круппу, как продукту своего времени, как-то не пришло в голову обеспечивать своих работников подобной «буржуйской» инфраструктурой, так что душевыми занялись только сейчас, после его приезда.

Ева Аврора отыскалась в своём кабинете… ну да – Альфред всё сделал по уму. Так что кроме кабинета и зала для совещаний для Даниила здесь были оборудованы, кабинет, раскроечная и небольшая швейная мастерская для хозяйки Модного дома «Аврора». Завидев его, жена, сидевшая у стола, заваленного эскизами новых платьев, шляпок, сумочек и «велосипедных костюмов», вскочила на ноги и прянула к мужу, обхватив его руками и прижавшись к пропахшей углём, окалиной и сгоревшей нефтью груди. Испытания, выпавшие на их долю в их не слишком удачном «европейском турне», сильно их сблизили, так что сейчас у них как бы начался новый медовый месяц. И наличие детей поблизости этому ну никак не мешало.

– Вернулся! Как твои дела?

– Похоже, кое-что начало получаться, – улыбнулся Данька, целуя жену и осторожно отстраняя её от себя. – Измажешься… я ещё не переоделся.

– Пф! – Ева Аврора небрежно взмахнула рукой. – Прости, милый, но уж во что переодеться, у меня всегда найдётся. И кому постирать измазанное – тоже.

Бывший майор рассмеялся и осторожно поцеловал жену в горячие губы. Она тут же прильнула к нему всем телом.

– Как дети?

– Спят.

– Так может… – И Данька выразительно пошевелил бровями в сторону спальни. Ева Аврора игриво рассмеялась, но покачала головой.

– Нет, сначала я тебя накормлю. Потом ты помоешься… Ну а дальше – я вся твоя, мой русский Леонардо.

– Понял. Принял. Только помоюсь я, пожалуй, сейчас. Ещё до еды… Почта сегодня приходила? Есть что нового? – уточнил Даниил, усаживаясь за стол, после того как отмылся до скрипа и переоделся в свежее домашнее.

Его основная почта приходила в контору, так что утром ему её приносил лично Альфред, но кое-что, касающееся не только лично его и его дел, приходило и на адрес виллы. Плюс Ева Аврора частенько делилась с ним относительно свежими сплетнями из обеих столиц, которые ей сообщали в своих письмах подруги и её ключевые сотрудницы, с которыми она вела активную переписку.

– Ничего особенного, – пожала она плечами. – Из более-менее важного сообщают, что принято решение отозвать с Дуная караваны-выставки…

Данька понимающе хмыкнул. Несколько лет назад Николай решил снова повторить удачный ход, позволивший выдернуть из германских княжеств и переселить только на его земли более пятидесяти тысяч немецких колонистов, а всего в Россию где-то около трёхсот тысяч, почти половину из которых даже удалось отправить на Южный Урал, Алтай и в Сибирь. Для чего государство выкупило обе выставки-каравана и разместило заказ ещё на две, которые по готовности были отправлены на Дунай, для работы уже не только среди немцев, но и среди румын, болгар, сербов, венгров и австрийцев… И там тоже всё получилось. Несмотря на то, что, поскольку речь шла о Сибири, главный «гвоздь программы» – куб чернозёма со стороной в сажень, прозванный «эталоном плодородия», – использовать уже было нельзя, в Сибирь переселенцев привлекали увеличенным земельным наделом. Если в Германских княжествах средний размер бауэрского хозяйства составлял около двух гектаров, в Сибири переселенцам обещали не менее пяти! Плюс освобождение от налогов на десять лет. А тем, кто откажется от ссуды на обзаведение, – срок освобождения от налогов увеличивался до пятнадцати лет… Впрочем, насколько Даниил был в курсе, поток переселенцев из Германских княжеств на этот раз оказался несколько жиже, но он был с лихвой перекрыт переселенцами с Дуная – сербами, венграми, болгарами и валахами с трансильванцами. Так что года два назад одна из «рейнских» караванов-выставок была переброшена на Дунай… К великой удаче семьи Николаевых-Уэлсли. Потому что именно на пароходе этого каравана они с Евой Авророй и детьми сбежали из Вены, бросив все вещи и велосипеды. Ну, после того как Светлейший князь Николаев-Уэлсли публично набил морду барону Ротшильду.

– …Потому что за последние полгода на них и их персонал было совершено более двух десятков нападений. Причём не только на территории Австрийской империи, но и в Сербии, Болгарии и Валахии, – закончила жена. Даниил замер, а потом крякнул. Да уж… Николай, наверное, бесится. А с другой стороны – эти караваны-выставки отработали здесь на юге уже лет пять как минимум. Так что вряд ли к настоящему моменту они были так уж эффективны… новизна закончилась, информация тоже давно разошлась – так что даже без них какое-то время поток переселенцев точно ещё сохранится. И в Сибирь, и в другие места. Например, в Калифорнию. Особенно после того, как до Европы, наконец-то, дошли слухи о калифорнийском золоте.

Информационная бомба взорвалась, когда они ещё были в Вене – её доставил английский корабль, прибывший из САСШ, – потому что пока никаких трансатлантических кабелей по дну океана проложено не было и информация с американского континента по-прежнему доставлялась в Европу на кораблях… Но зато уже здесь, благодаря «русскому телеграфу», она дошла до всех европейских столиц практически одновременно. И, похоже, именно это известие во многом и позволило им покинуть ставшую столь негостеприимной для их семьи столицу Австрии. Ибо Ротшильды всегда были одержимы деньгами вообще и золотом в частности. Так после появления информации о золотых месторождениях в Калифорнии им требовалось время на то, чтобы осмыслить её и сформировать согласованную позицию всех ветвей данного семейства – английской, французской, немецкой и австрийской. А до того момента Ансельм Соломон, похоже, несмотря на всю свою внезапно вспыхнувшую похоть, решил слегка придержать коней. Кто знает, как русский император отреагирует на его действия, и не добавит ли это осложнений в будущих переговорах с ним? Особенно учитывая, что муж предмета его вожделения вроде как являлся его личным другом… В конце концов, если бы Ротшильды не умели обуздывать свои даже самые сильные желания – они вряд ли бы стали теми, кем стали.

Данька криво усмехнулся. А вот интересно – сколько народу удалось зацепить на данный момент? Если считать с северными караванами – Сибирь, по идее, считая с той, первой волной, должна получить вливание ещё не менее трёхсот тысяч новых жителей, прибывших из-за границ Российской империи. И это без учёта тех, кто осел на его землях… Плюс этот поток точно увлёк какое-то дополнительное число переселенцев из русских губерний, которых и так точно стало больше, чем было в эти времена в той истории. Доступ-то в Сибирь благодаря железным дорогам и куда более развитому пароходному сообщению по Волге и сибирским рекам нынче не то что в разы, а как бы не на порядок легче, нежели был в эти времена тогда… Хм, кто у нас там в министрах внутренних дел – по-прежнему Перовский? Вроде как сообщения о его отставке пока не приходило… Надо у него поинтересоваться цифрами[99]. Не то чтобы это было для Даньки как-то важно – Сибирь вот точно совсем не его зона ответственности, и не дай боже это изменится… но ведь интересно же!

Спать они пошли в его спальню и-и-и… нет, заснули не сразу. Далеко не сразу!

А на следующий день выяснилось, что это была их последняя спокойная ночь…

– Да пошёл ты, в жопу, Ваше Величество!!! – надсаживая глотку, взревел Даниил. – Со всей вашей сраной похотливой семейкой!

Николай побагровел и вскочило с кресла.

– Молчать! В Сибирь захотел?! В кандалы? Совсем распоясался?!

– Да лучше в Сибирь, чем с вами! Да я с тобой и твоим сыночком теперь срать на одном гектаре рядом не сяду!

Хлесь! Рука у российского императора оказалась весьма тяжеленькой. Так что даже голова у Даньки мотнулась в сторону, а щеку обожгло.

– Ах ты ж, сволочь, – взревел бывший майор и вскинул кулак… но ударить императора, стоящего перед ним, гордо вскинув голову и упрямо уставившись ему в глаза, не сделав ни единой попытки защититься, так и не смог. Минуту они стояли друг против друга как два быка, яростно сверля один другого гневными взглядами, а потом Даниил опустил голову и рухнул на стул.

– Чёрт! Ну как так-то…

Николай скрипнул зубами и, резко развернувшись, отошёл к окну. Вся его фигура была олицетворением гнева и обиды. На несколько минут в кабинете императора повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Наконец, бывший майор собрался с силами и глухо спросил:

– Что вы думаете делать с ребёнком?

Император ответил не сразу. Но ответил.

– Ничего.

– Ничего? – Данька изумлённо уставился в спину Николая. – То есть то, что первый ребёнок твоего похотливого сыночка будет бастардом, тебя не волнует?

Император резко развернулся и ожёг Даниила свирепым взглядом.

– Вот как дал бы тебе сейчас по зубам, сволочь ты этакая… да так, чтобы ты кровавой юшкой умылся! – Он скрипнул зубами, после чего негромко закончил: – Не будет он бастардом!

– То есть? – вскинулся Данька. – Это как?

– А вот так, – рявкнул Николай. – Прежде чем орать на меня – выслушал бы сначала! Я изменил закон о престолонаследии! Требование равнородности из новой редакции убрано. Требования к супруге императора и наследника понижены до уровня высшей аристократии… И сделал я это не из-за тебя или твоей супруги, хотя, и ты это прекрасно знаешь, и я, и моя жена относимся к вам с Евой Авророй с глубоким уважением… но вы здесь вообще ни при чем. А сделал я это из-за того, что вот здесь, в моём кабинете, мой сын и наследник – Александр, стоял передо мной на коленях и умолял меня отставить его от титула наследника и отпустить в Калифорнию, потому что он, ДЕБИЛ МАЛОЛЕТНИЙ, умудрился так втрескаться в твою старшую дочурку, что, видите ли – жить без неё не сможет! И когда успел-то?! Она же в Смольном институте учится! У них же выхода наружу нет…

Данька замер. Потом шумно выдохнул. Потом жёстко потёр ладонью лицо. Потом вздохнул и выдавил:

– Блин…

– Вот именно! – сварливо пробурчал император. – И что ты мне в таком случае прикажешь делать? У нас уже было всё сговорено с Гессенским домом[100]. Уже готовиться начали. Уже сроки были почти согласованы… Чёрт!

Даниил неловко пошевелился. Кашлянул. Потом повёл плечами.

– Не знаю… он же к ней всегда относился как к младшей сестрёнке. Даже косички заплетал…

– Была младшей сестрёнкой, а выросла в очаровательного чертёнка, – пробурчал император. – Сам-то свою старшенькую когда последний раз видел? То-то и оно… Я, когда она тут стояла и слёзы пускала, грешным делом сам подумал, что будь я помоложе…

– ЧЕГО-О-О?! – взвился бывший майор.

– Да заткнись ты уже! – взревел в ответ Николай. – Свёкор я ей буду, свёкор! Понял?

Данька осёкся и потерянно замолчал. Император тоже стоял молча. Ну так ситуация-то какая…

– И когда свадьба? – неловко поинтересовался светлейший князь Николаев-Уэлсли спустя минуту.

– Через неделю. В Москве, – хмуро бросил Николай и сварливо пробурчал: – Мог бы по пути поинтересоваться. Через Москву же ехал! Там уже две недели как подготовка полным ходом идёт… А всё для того, чтобы невеста на бракосочетании пузом не светила и чтобы наследник в законном браке родился! Блин! Воспитал дочурку…

– А вот за это я и врезать могу, – вскинулся Данька. – У меня, знаешь ли, к твоему сыночку тоже много вопросов.

– Каким воспитал – такого зятя и получишь, – рявкнул в ответ Николай. – Кто у нас тут главный воспитатель наследника престола, а? И вообще, в народе говорят: сучка не захочет – кобелёк не вскочит!

Ах ты ж, сука такая…

Короче – они так и не подрались.

Вернувшись домой, Данька молча обнял жену, встретившую его у раскрытых дверей и впившуюся ему в лицо встревоженным взглядом, и всё так же молча поднялся в кабинет и заперся там… Всё оказалось не так страшно, как он думал, когда они с Евой Авророй и младшими детьми после получения письма от директрисы Смольного института мчались на поезде в столицу, но это «не так» вовсе не было облегчением. Потому что, снимая одни, надо признаться, очень острые и больные вопросы… да что там говорить, бывший майор после получения столь ошеломляющих известий реально рассматривал эмиграцию – в ту же Швецию или Швейцарию, потому как любые другие страны Европы и ее ближайших и не очень окрестностей в не таком уж далёком будущем окажутся ввергнуты в чудовищные войны, а от англосаксов его ещё дома просто с души воротило, что исключало из списка возможных для эмиграции стран не только Великобританию и США, но и всякие Канады с Австралиями… создавало множество других. Причём, точно не менее острых и неприятных.

Покрутив в голове сложившуюся ситуацию ещё минут сорок, Даниил встал и прошёлся по кабинету, после чего подошёл к окну и уставился наружу, взъерошив волосы. Так, надо успокоиться и подумать, чем нам всё это грозит? Его дочь станет будущей императрицей – это хорошо или плохо? Хм-м-м… скорее плохо. Потому что в той истории, которую он когда-то изучал в школе, её мужа грохнут «народники». Причём, насколько Данька помнил, это будет далеко не первое покушение, а то ли пятое, то ли шестое. И если в той истории от взрыва бомбы погиб вроде как один император, то как оно повернётся здесь – бог знает. То есть вероятность того, что вместе с ним будет убита его жена и дети, то есть его собственные внуки, явно отличалась от нулевой… Данька стиснул кулаки. Его главным жизненным принципом, сформировавшимся на разрушенных и голодных послевоенных улицах, было – «за своих надо драться». По полной. Используя любые методы. Честные и не очень, законные или не совсем – неважно. Свои – это свои, а все остальное – как получится… Ладно – в принципе, теоретически это решаемо. В конце концов, и детективы в своё время почитывал, и фильмы смотрел про следователей и КГБ… так что как создать нормальную спецслужбу некое представление имеется. Небольшое и кривое, конечно – из беллетристики мало что полезного извлечь можно, больше всякие байки, но в эти времена хрен кто знает больше. Потому как все эти области пока в совершенно зачаточном состоянии… Нет, Видок уже есть и действует, но и только. Кста-а-ти… надо бы озадачить Николая насчёт стажировки у французов. Ну если французский венценосный сластолюбец, от которого им с Евой Авророй пришлось реально убегать, не затаил злобу на всех русских скопом. Но это вряд ли – не совсем же он идиот? Ведь правда? Так, идём дальше – внук… это у нас получается будет Александр III. Или нет – там до него был какой-то другой цесаревич, Георгий, что ли… умер от туберкулёза. Но сейчас у него будет другая мать. То есть, может, он и не умрёт. Потому что набор генов у него будет другой… А может, и умрёт. От туберкулёза сейчас народу мрёт – ужас… А он может что-то придумать насчёт туберкулёза? А вот хрен – он ж не медик! Или может? Надо повспоминать, что там про эту болезнь и способы её лечения Гогохия рассказывал, – он для бывшего майора до сих пор оставался самым большим авторитетом по медицине… и что он сам про него читал… А он про него читал? Вроде бы что-то такое было… Например, то, что когда лекарство от него было создано, то оно оказалось настолько эффективным, что туберкулёзную палочку убивала даже не стандартная доза, а простые смывы, образующиеся в процессе мытья посуды, в котором оно содержалось… Там что-то про серу было… А – нет, про серу это о сифилисе… Чёрт, как же то лекарство называли-то? Ведь в названии частенько зафиксирована формула… Вертится что-то в голове, но хрен припомнишь… Но это – ладно! Там же ещё правнук… ну, который, если его потомков будут именовать так же, как и в его истории, станет императором Николаем II. И вместе со всей семьёй закончит жизнь в подвале Ипатьевского дома… Бывший майор зло зарычал и жахнул кулаками по подоконнику. Вот ведь зараза! Он всегда думал, что тот исторический путь, который прошла Россия, несмотря на всю его кровавость, по большей части вполне себе правилен. Что революция, несмотря на все те реки крови и разруху[101], в которую оказалось ввергнуто государство – всё равно благо. Поэтому надо стараться, дабы Россия не свернула с этого пути, который привёл её к Победе в самой страшной войне, к Первому космонавту, к Первой в мире атомной электростанции… даже все свои промышленные проекты он оправдывал ещё и тем, что они-де множат в России численность передового отряда всего прогрессивного человечества – рабочего класса, и тем самым приближают социалистическую революцию… и вот на тебе! Готов ли он положить на алтарь победы революции своих близких? Свою кровь? Своих потомков? Не было такого уговора!

Данька вскинул руки и с силой потёр горящие щёки. Потом резко развернулся и принялся ходить по своему кабинету из угла в угол. Раз, другой, третий… двадцатый. А потом резко развернулся и двинулся к столу. Опустившись в кресло, он резким движением выдернул из пачки чистый лист и, придвинув к себе, ухватил перо, обмакнул в чернила и твёрдо вывел сверху: «Что нужно сделать…»

Спать он лёг в четыре утра, доползя до своей спальни и слегка расстроившись оттого, что Ева Аврора не ушла спать, а дожидалась мужа в его спальне. Жена, не раздеваясь, прилегла на его кровати поверх покрывала, но едва только Данька открыл дверь, как она вскинулась и села. И молча сидела, глядя на него, пока он не начал раздеваться… а сразу после этого – вскочила, быстро убрала покрывало, разделась сама и легла рядом, обхватив его обеими руками и положив свою головку ему на грудь. Всё так же молча. Но этот молчаливый жест сказал больше, чем любые слова, – я здесь, я рядом, я с тобой, и если весь мир против тебя – я молча встану за твоей спиной и буду подавать тебе патроны… Чёрт – ну вот за что ему досталось такое счастье?!

Утро началось поздно. Часов в одиннадцать. И с примерки свадебного платья. То, что шилось по поручению императрицы, сразу же начавшей принимать деятельное участие в подготовке свадьбы старшего сына, Ева Аврора деликатно отвергла. Потому что, как выяснилось, за время путешествия из Александровска до Петербурга, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей уже придумала своё… Да и вообще – разве можно было представить, что легендарная «Богиня утренней зари Европы» будет выдавать замуж дочь в платье, которое сошьёт кто-то посторонний?

И это была первая после их возвращения его встреча с дочерью. Потому что вчера сразу после прибытия он прямо с вокзала помчался в Зимний ругаться с императором, а по возвращении сразу же заперся в кабинете.

– Ну как ты, Звёздочка? – тихо спросил он, когда закончилась кутерьма с примерками и они с дочерью остались только вдвоём. Его малышка посмотрела на него виноватыми глазами.

– Прости, пап…

– За что?

Она вздохнула.

– Ты же сердился…

Данька вздохнул в ответ.

– Ты его на самом деле любишь?

– Да, пап… – Она прянула к нему и прижалась щекой к его груди. – И очень давно. С детства. Просто… я всегда считала, что он – не для меня. Вот и играла в сестрёнку. Но у меня всегда замирало сердце, когда он заплетал мне косички… А Санька признался, что всегда млел, когда перебирал руками мои волосы. Он почему-то всегда считал, что я точно буду с ним. Даже когда уже начал понимать, что это невозможно. И он сказал, что всё своё путешествие пытался меня забыть. Но так и не смог… врун. – Она насупилась. – А чего тогда с этой англичанкой флиртовал?

Данька напрягся. Подобных деталей он не знал. Да и не особенно хотел знать. Хотя его дети и дети Николая росли вместе. Он же всё-таки числился в главных воспитателях детей императора… и упускать своих детей в угоду общению с детьми государя не собирался. Вот частенько и таскал их за собой то в Зимний, то в Царское село, то в Гатчину с Павловском… Плюс они частенько вообще месяцами семьёй квартировали в этих дворцах в соседних с императорскими апартаментах. Особенно в преддверии бального сезона, когда Ева Аврора со своими мастерицами готовила платья для императрицы, её дочерей и других членов царствующего дома… Они вместе сидели на уроках, носились по анфиладам дворца, кричали, пихались, вместе корпели над раскрасками, которые он пропихнул в издание, вспомнив, чем увлекались его внуки в той жизни, вместе делали домашние задания, играли в мяч, катались на коньках… и как он упустил момент, когда между Александром и его Звёздочкой зародилось чувство? Ничто ж не предвещало! Она ведь всегда так свирепо лупила его подушкой! Или присловье: бьёт – значит любит – правильное? Блин, как же всё сложно-то… и как же хорошо, что его прошлые дети все свои любови крутили в городе, в отдалении от них с Марьяной, и они знакомились с их избранниками, только когда дело уже шло к свадьбе…

– То есть за вруна ты замуж идти не хочешь? – на всякий случай уточнил бывший майор.

Его солнышко испуганно округлило глаза.

– Ну ты что, пап! Что ты такое говоришь-то?! Конечно хочу…

В кабинет императора он ввалился в два часа пополудни. Не обращая внимания на всех, кто толпился в его приёмной, и при молчаливом попустительстве секретаря.

У Николая сидел Канкрин. После того наезда на Госсовете отношения Даньки с ним сильно испортились, так что, завидев его, Егор Франциевич помрачнел. Потому что с того момента ситуация заметно изменилась. Он тогда наехал на выскочку, на бывшего крепостного, к тому же завалившего важнейшее поручение императора… а теперь ему придётся иметь дело со свояком императора, то есть с отцом его невестки. Но Данька не обратил на него внимания, требовательно уставившись на императора. Николай окинул его сердитым взглядом, хмыкнул, перевёл взгляд на Канкрина, вздохнул и произнёс:

– Егор Франциевич – самое важное мы с вами обсудили, а с деталями разберётесь сами. Так что я с вами прощаюсь, потому что у меня тут, – государь криво усмехнулся, – сами видите, неотложные дела образовались.

Канкрин молча собрал свои бумаги, ещё раз ожёг Даниила недовольным взглядом и молча вышел за дверь. Данька дождался этого момента, после чего уселся перед императором и, раскрыв принесённую с собой папку, выгрузил перед Николаем результаты своих ночных трудов. Император окинул его недовольным взглядом, но ничего не сказал, а, молча подвинув к себе пачку исписанных листков, принялся читать.

Читал он долго. Более того, где-то через полчаса он поднялся и, быстрым шагом подойдя к двери, приоткрыл её и негромко крикнул секретарю:

– Модест, на сегодня отменяй всё. Больше приёма не будет… – После чего, так же молча и не глядя на Даниила, вернулся к столу и снова углубился в чтение…

Закончил он часа через два. Дочитав последний лист, он аккуратно отложил его в сторону и замер, задумчиво уставив глаза горе и принявшись постукивать пальцами по столешнице.

– А ведь ты мне, оказывается, врал, Данька, – всё так же задумчиво произнёс император спустя минут пять размышлений.

– Неправда, – насупился Даниил, потом помялся и добавил: – Просто не всё рассказывал.

– И здесь тоже не всё? – поинтересовался Николай, кивнув в сторону стопки листов, лежащих на его столе.

– Естественно, – криво усмехнулся бывший майор. – Здесь только то, что я дополнительно вспомнил сегодня ночью. Но я и не всё, что вспомнил, записал. Просто потому что времени не было… или потому, что сам не уверен – правда это или байка. А может, и вообще фантазия, придуманная для остроты сюжета… ну, или наоборот – чтобы никто не догадался. – И поймав озадаченный взгляд императора, пояснил: – Скоро во Франции взойдёт звезда писателя фантастических романов Жюль Верна, так вот я читал, что он в своём романе «Таинственный остров» описал технологию создания взрывчатого вещества. Уже не помню точно – нитроглицерина или динамита. Подробно. С перечислением всех химических реагентов и реакций… Но никто из тех, кто пытался по описанному им процессу создать взрывчатку, сделать этого так и не смог. Потому что писатель намеренно допустил сильные искажения процесса. Во избежание, так сказать. – Данька вздохнул. – Вот и здесь я не знаю, действительно ли то, что я когда-то читал, является реально действующей практикой спецслужб и служб охраны первых лиц государства или это всё чушь, написанная специально, дабы скрыть от широких кругов общественности их настоящую работу…

Император задумчиво кивнул, потом взял несколько листков и снова бегло их просмотрел, после чего положил их обратно и упёр в сидящего перед ним человека тяжёлый взгляд.

– Значит ли это, князь, что я теперь могу полностью рассчитывать на вас в деле развития нашей страны и сохранения жизни наших с вами потомков?

Данька пару мгновений молча смотрел на императора, после чего медленно кивнул.

– Да.

– Во всех областях?

– Да.

– То есть даже в ранее столь нелюбимом вами и всеми силами избегаемом военном деле тоже?

– Да я ж говорил, – сердито начал Даниил, – дело не в том – люблю я это дело или не люблю… просто такие вещи, в которых я хоть как-то разбираюсь, повторить на том техническом уровне было невозможно. А в тех, что можно, – я просто не разбирался. Вот я и не лез!

– Так-таки совсем? – насмешливо прищурился император.

Данька насупился. Ну да – не совсем… он просто не хотел в это лезть. Но если напрячься – то что-то придумать можно. Например, тот инженер с Мотовилихи, который рассказывал ему про «Пермскую царь-пушку», упоминал, что первые стальные пушки крупного калибра укрепляли насаженными в горячем состоянии на отливку ствола стальными кольцами, которые, остывая, крепко обжимали ствол… Или те же ракеты – ну кто не слышал о «Катюшах», то есть реактивных системах залпового огня. Здесь же пока каждую ракету запускали по большей части отдельно. Да и вес и калибры были весьма скромными. Ну и конструкция у них… БМ–13, которые и есть те самые «Катюши», у них на складах, конечно, не было, как и тех, что состояли на вооружении Советской армии, а вот образцы пятидесятых – начала шестидесятых годов в те времена, пока он ещё служил сверхсрочником, встречались. Те же БМД–20[102] в дальнем углу карты хранения почти десять лет стояли. Причём ракеты для неё содержались как раз у него на складах… Он, конечно, мало что мог сказать о самом важном – составе ракетного топлива, типе и конструкции взрывателя и всём таком прочем, но сама форма снаряда, общие принципы конструкции, форма и вид стабилизаторов и остальное подобное – тоже ведь что-то да значат. Здесь-то ракеты пока делались, на его взгляд, совсем странные – этакий бочонок с торчащим у него «из жопы» дрыном, выступавшим в качестве стабилизатора… Просто раньше он специально ничего об этом не рассказывал, поскольку просто не хотел в это лезть, – ему и так было чем заняться, а сильно менять историю он не собирался принципиально. Но теперь всё изменилось. Так что теперь придётся впрягаться по полной, больше не манкируя своими знаниями.

– Ну а раз так – мне нужны корабли, – внезапно произнёс Николай, резко переменив тему. – Много.

– Кхм… – Данька поперхнулся. – Что?

– Корабли, – терпеливо повторил император. – У тебя же есть целая пароходная компания на юге. Мне они нужны. Все.

– Э-э-э… зачем?

– В Ирландии – голод[103]. Большой. Многолетний. А ирландцы очень не любят англичан, так что в будущей войне нам можно рассчитывать на их лояльность куда в большей мере, чем даже на лояльность немцев. Потому что англичане уже давно нанимают немцев на свои войны… сам вспомни – под Ватерлоо рядом с нами дрался английский Немецкий легион.

Данька озадаченно кивнул. Потом откашлялся.

– Эм… понимаешь, корабли-то у меня есть, но-о-о… они не очень приспособлены для плаванья по морю.

– От устья Днепра до устья Дуная нормально доходят?

– Да.

– Значит, от Корка до Гамбурга тоже дойдут… а дальше переселенцы до нас доедут по железной дороге.

– Вместе со скарбом и скотом?

– Ну, скарба у них не так много, а скота… да съели они его уже. Голод-то два года уже тянется.

– Понял, – кивнул Данька. – Сделаю.

– Вот и отлично! – Николай впервые улыбнулся и подвинул к себе всю стопку принесённых Данькой листов.

– Тогда давай вместе пройдёмся по тому, что ты написал…

Домой бывший майор приполз только около десяти вечера. Николай выжал его до донышка. Как выяснилось, он прекрасно умел работать с источниками информации. Так что, когда император, «засучив рукава» принялся во второй раз, куда более медленно и вдумчиво, перечитывать написанное бывшим майором, Даньке пришлось уже через полчаса хватать лист, ручку и записывать возникающие у государя вопросы, на которые он не смог сразу ответить… Николай не пропустил ни одной недоговорённости, ни одного намёка, ни одной даже самой малой зацепочки. Так что к половине десятого у Даниила уже так разболелась голова, что император в конце концов смилостивился и отпустил его отдыхать, наказав прибыть к нему в кабинет завтра, не позже восьми утра. Отчего бывший майор беззвучно взвыл.

– А ты как думал? – усмехнулся Николай. – Всё. – Всю жизнь будешь заниматься только тем, что нравится? Так ты уже давно не беззаботный крепостной трубочист… а чем выше забираешься – тем больше приходится делать не то, что хочется, а то, что надо. Причём именно когда надо, а не когда хочется… потому что даже если делаешь то, что надо, но упустил время – всё рухнет!

Ева Аврора ещё не спала, но семья уже поужинала. Так что она велела накрыть ему ужин в малой столовой и, отправив прислугу, сама занялась его кормёжкой.

Уговорив простую копчёную сёмгу с картофельным пюре и салатом из свежих овощей из заводских теплиц, обогреваемых паром от паровых машин, Данька уже перешёл к чаю, когда жена внезапно спросила:

– Помнишь того французского барона-путешественника, с которым ты чуть не подрался на балу.

– Эм… де Кюстина? – не сразу вспомнил, о ком речь, бывший майор. – Ну да. Мы с ним после бала не пересекались. А чего это ты его вспомнила? Вроде как после него рядом с нами появилось куда больше особей, которые точно так же меня разозлили, причём куда более высокопоставленных, нежели он.

– Просто я сегодня узнала, что его убили, – вздохнула Ева Аврора.

– Кхм… вот как? – Данька попытался состроить удивлённое и даже слегка огорчённое лицо. Он помнил тот разговор с Николаем, но думал, что ухари из Третьего отделения справятся как-то более тайно. Утопят там или подстроят какую-нибудь смерть, выглядящую более естественно. – И кто же?

– Пууккойунккари.

– Кто? – Даниил едва не подавился чаем.

– Это по-фински означает «человек с ножом» или «парень с ножом». Обычно это батраки с окрестных ферм, приезжающие в город, чтобы выпить и подраться. У нас в окрестностях Выборга такие были. Я помню, как наш управляющий на таких ругался.

– Так это что, де Кюстин таскался по кабакам и нарвался на перо? – изумился бывший майор.

– Перо? – Ева Аврора недоумённо уставилась на него.

– На нож!

– А-а-а… никогда не слышала такого выражения. Но нет – с ним всё было куда сложнее. Государь даровал ему поместье неподалёку от Лаппеенранты… не полностью, а с какими-то условиями, ключевым из которых было непременное его проживание в этом поместье. – Она сделала короткую паузу, бросив на мужа испытующий взгляд, как будто раздумывала о том, стоит ли рассказывать дальше, но затем всё-таки продолжила: – Так что когда начались крестьянские волнения – он напрочь отказался из него уезжать. И все считали, что именно из-за этого… А через несколько дней после того, как капитан-исправник заезжал к нему и предлагал переезд, в деревне, расположенной неподалёку от его особняка, гуляли деревенскую свадьбу. И туда пришло много пууккойунккари…

– Выпить и подраться? – усмехнулся Данька. – А барон что, тоже был на свадьбе?

Жена слегка порозовела и отвернулась.

– Ну-у-у… в свете ходят слухи, что барон немного чудил.

– В смысле?

Она вздохнула.

– Вроде как он пытался восстановить у себя в поместье чуть ли не право первой ночи. Причём не только… э-э-э… ну-у-у, в смысле, – тут Ева Аврора уже основательно зарделась, – он интересовался не только женщинами… И уезжать он не хотел именно из-за этого. – Она замолчала и нервно взмахнула рукой, слегка отвернувшись от мужа, но затем нашла в себе силы продолжить: – Короче, во время свадьбы случился большой скандал, а утром его нашли на сеновале со множеством порезов ножами.

– Вот оно ка-ак… – удивлённо протянул Данька и покачал головой. А потом усмехнулся. Вот совсем не удивительно… Все эти прекрасные, свободные и демократичные европейцы похожи на людей, только пока их держат в ежовых рукавицах их собственные вполне себе полицейские государства, в которых регламентировано всё – как жить, как платить, сколько можно поймать рыбы во время рыбалки и сколько стоит лицензия за рыбную ловлю, сколько и каких грибов допускается собрать в лесу, какого размера домик можно построить на садовом участке и какой штраф выпишут за разведение огня на даче… но как только они начинают чувствовать безнаказанность – так сразу наружу вылезают такие уродство и чернота, что только диву даёшься… Недаром практически все ужасы, сотрясающие человечество в ХХ – XXI веках – боевые газы, концентрационные лагеря, ковровые бомбардировки, расовая теория и тотальный геноцид по национальному или религиозному признаку – придуманы именно в «развитой, цивилизованной, демократичной и толерантной» Европе.

На том этот тяжёлый день и закончился…

– Сие есть парадно-выходная форма, используемая для торжественных построений, балов, парадов, дворцовых караулов и участия в массовых гуляниях, – с воодушевлением в глазах вещал генерал-квартирмейстер Шуберт, тыкая указкой в унтера Лейб-гвардии железнодорожного полка, замершего перед представительной толпой военных во главе с самим императором.

Эта форма очень сильно напоминала ту, в которой Русская императорская армия прошла войну с Наполеоном. То есть не совсем – что-то упростили, например лосины теперь шили из ткани, а не из лосиной кожи, что-то убрали совсем, скажем щегольские ранцы, но в общем и целом форма была почти в точности такой же… если, конечно, не учитывать, что во время Наполеоновских войн Железнодорожного полка ещё не было. Но его форму разработали на базе формы Лейб-гвардии сапёрного батальона – так что преемственность прослеживалась достаточно ясно.

– А вот сей образец – форма повседневная. Кою солдаты и унтер-офицеры будут носить каждый день во время нахождения в расположении полка, исполнения внутренних полковых и иных воинских караулов, а также занятий, проводимых без выхода из расположения.

Император благосклонно кивнул, подпитав энтузиазм генерал-квартирмейстера.

– Ну а эти два образца сиречь форма полевая. Используемая, как следует из её названия, исключительно в поле и бою. Первый образец – зимний, сделан из сукна и имеет дополнительные суконные вставки на коленях и локтях, при износе каковых их можно будет легко заменить, отпоров и пришив новые. Зимняя шапка позволяет носить её, в зависимости от погоды, с клапанами, поднятыми вверх, со слегка опущенными и завязанными на затылке или полностью опущенными и завязанными под подбородком. А брезентовый ранец с кожаным клапаном позволяет содержимому оставаться сухим даже в дождь. К тому же он заметно легче и намного дешевле старого чисто кожаного…

– Солдатиков в крестьянские треухи одели, – раздражённо пробурчал кто-то. – Ещё бы армяки на них натянули!

– И как мы сможем на поле боя различать один полк от другого, ежели все войска будут одеты вот в это? – тут же не менее раздражённо вступил другой. – Да эту зеленуюзелёную серость за полверсты вообще видно не будет! Мы своих солдат что, должны на поле боя искать?

Генерал-квартирмейстер растерянно замолчал, но император невозмутимо махнул рукой. Мол, продолжайте…

– Здесь же, – несколько обескураженно продолжил генерал Шуберт, перейдя к следующему унтеру, – летний вариант полевой формы, он отличается от зимнего тем, что сделан из бумажной ткани и имеет головной убор в виде облегчённого кепи с опускающимися клапанами…

– И вот это должно остановить сабельный удар? – возмущённо выкрикнул ещё кто-то. – Да его нормальный кивер не всегда останавливал, а тут…

– Господа, давайте же позволим Фёдору Фёдоровичу закончить, – примирительно произнёс император, поглядывая на стоящего чуть в стороне Даниила. Ну да – ему, наконец, удалось убедить императора на введение полевой формы, но император в отместку решил скинуть на него продавливание неприятия подобного убогого одеяния «позорящего славного русского воина», через генералитет. Поэтому бывший майор и организовал эту «презентацию». Но он не ожидал, что неприятие будет настолько сильным. Судя по лицам присутствующих генералов – недовольны были все. Оставалось надеяться, что продолжение представления будет достаточно убедительным, дабы убедить хотя бы часть. Шуберта-то ведь, в конце концов, удалось убедить! Впрочем, он был не только офицером, но и учёным – геодезистом, топографом, гидрографом, почётным членом Морского учётного комитета и действительным членом Русского географического общества. Так что его кругозор был весьма широк.

– А теперь, господа, я прошу всех взойти на редут, на котором мы подготовили главное обоснование того, почему предлагается перейти на полевую форму данного типа, – обратился к генералам Даниил, когда Фёдор Фёдорович закончил представление. Николай снова благосклонно кивнул, после чего резво взбежал вверх по пологой насыпи, остановившись у невысокого бруствера. Генералы, недовольно гомоня, последовали за ним.

– Перед вами три группы мишеней, – негромко начал Данька, указывая в открывшееся с вершины редута поле.

Мишени были представлены группами выбеленных извёсткой щитов из бруса, на которых были нарисованы солдаты некой абстрактной армии, одетые в соответствии с современной военной модой. То есть весьма пёстро. И хотя мундиры этих нарисованных солдат не повторяли в точности мундиры какой-то реальной армии, по цветовой гамме они были наиболее близки в французской… Увы, отношения с La belle France чем дальше, тем всё больше и больше портились. Тем более что французов изо всех сил пытались подзуживать англичане… при этом сами они пока портить отношения с Российской империей не спешили. Что тоже, впрочем, было вполне в их стиле. «Англичанка» очень любила действовать чужими руками, а когда не получалось – непременно старалась скинуть ответственность на кого-то другого, сделав вид, что «я не я и лошадь не моя», а если и это не получалось – то хотя бы непременно сбить коалицию…

– …Которые располагались на дистанции шести, четырёх и двух сотен шагов.

– Вы что же это, молодой человек, – кривя губы, обратился к нему статный военный в возрасте со знаками различия генерал-адъютанта на мундире, – собираетесь стрелять на шестьсот шагов? Вы в своём уме? На такой дистанции это будет всего лишь бесполезный расход пороха и свинца.

– Это мы сейчас и посмотрим, – ехидно улыбнулся бывший майор и развернулся к взводу, стоящему в парадном строю в две шеренги в двадцати шагах от толпы генералов. – Командуйте, поручик!

– Взво-о-д! – тут же взревел поручик всё того же Лейб-гвардии Железнодорожного полка, развернувшись к своим подчинённым и воздев штатную саблю, – поотделённо по местам – марш!

Строй сломался и четырьмя ручейками перетёк к брустверу редута, выстроившись за ним в две шеренги.

– Первая шеренга – на колено, вторая – стоя, для стрельбы – товсь! – Солдаты сноровисто приняли указанное положение и вскинули винтовки… Ну да, этот взвод был вооружён револьверными винтовками Кольта. Почти такими же, которые он производил на своём заводе в Патерсоне ещё со второй половины тысяча восемьсот тридцатых годов… Ну не совсем, конечно, – американец за прошедшее время изрядно усовершенствовал конструкцию, заодно внедрив все те изменения, которые порекомендовал ему Данька, когда опробовал его системы в Манеже, но принципиально винтовка изменилась не очень сильно. Так что её производство наладили относительно быстро. Впрочем, основная заслуга в этом была всё-таки за Самуэлем Кольтом.

На вооружении в сапёрном батальоне это оружие не состояло – более того, её пока вообще не приняли на вооружение армии, но эту «показуху» для генералитета бывший майор готовил сам, лично, по полной задействовав весь свой опыт подготовки «показух», накопленный за время своей службы в Советской армии, которая по этому параметру, вероятно, была впереди планеты всей… Ну и опыт той давней «показухи» с «николаевской» пулей перед войной с Наполеоном был учтён в полной мере. Так что, если что-то способно было усилить планирующийся эффект, – это бралось и использовалось! Револьверные винтовки Кольта – могли.

– Огонь по левой группе целей. Дистанция шестьсот шагов… Разобрать цели!

Первое отделение – огонь с левого фланга по очереди… Второе отделение – огонь с правого… Третье отделение… Четвёртое… – перекрикивая друг друга, заорали унтера. Поручик выслушал команды отделённых командиров, после чего вновь вступил сам:

– После первого залпа – огонь по готовности до исчерпания барабана! После смены барабана – ждать команды на продолжение огня. Товсь! – Бойцы вскинули винтовки, приникнув к прицелам. – Пли!

Залп грянул слитно. Над двумя шеренгами взметнулись клубы порохового дыма… но грохот выстрелов не прекратился. Секунда, две… десять… пятнадцать… панораму поля заволокло дымом. Ну дык на небольшом участке меньше чем за полминуты было сделано две сотни выстрелов!

Когда дым чуть-чуть развеялся – генералы возбуждённо загомонили. Из сотни с лишним мишеней, закреплённых так, чтобы при попадании пули они опрокидывались, и расположенных в несколько шеренг, как будто на редут наступала несколько расстроившаяся колонна противника, «на ногах» осталось дай бог десятка четыре. Для подобной дистанции – немыслимо высокий процент попаданий! Даже на более коротких дистанциях и по более плотному строю и то было бы многовато…

Данька выждал пару минут, пока утихнут возбуждённые голоса, и кивнул поручику:

– Вторую группу целей, пожалуйста!

Здесь процент попаданий был заметно выше – после расстрела следующего барабана «на ногах» осталось всего четыре мишени. Так что возбуждение генералов заметно усилилось. К Даньке, выбравшись из толпы, подошёл генерал Паскевич.

– А что это за ружья такие, Даниил Николаевич?

Данька усмехнулся.

– А это, Иван Фёдорович, винтовальные револьверные ружья мистера Кольта, производство которых освоено на Тульском и сейчас осваивается на Сестрорецком заводе… и которые наше военное ведомство отказалось закупать. Потому что оно-де неоправданно дорого и слишком сложно для освоения массой солдат. Мол, сломают, испортят и так далее…

Несмотря на то, что Кольт был приглашён лично Николаем, тот то ли не смог, то ли не стал «продавливать» принятие на вооружение этих ружей. Тем более что полное перевооружение армии на них было просто невозможно. Они действительно были слишком дороги… Так что в лучшем случае можно было рассчитывать на перевооружение ими только егерских подразделений.

Да что там говорить – пока армию не удалось перевооружить даже на дульнозарядные винтовки с усовершенствованной «николаевской» пулей, в девичестве – пулей бельгийца Петерса, которая была усовершенствованной пулей Минье (без железного колпачка). Хотя это перевооружение началось почти сразу после воцарения Николая… Но за прошедшие с того времени двадцать с небольшим лет эти ружья получили только егеря и по одной роте в каждом первом батальоне каждого полка. Плюс карабинами на базе этих винтовок были вооружены драгунские полки. И всё. Больше ни на что денег не хватило, потому что они требовались на развитие – на первоначальное финансирование экспедиции в Калифорнию, на борьбу с голодом, на железные дороги, на школы, на затыкание регулярно образующихся бюджетных дыр… Но в последние годы положение стало потихоньку меняться. Потому что бюджет страны начал расти весьма радующими темпами. Насколько Данька знал – лет десять назад бюджет Российской империи окончательно стал профицитным. Нет, профицитные или, скорее, бездефицитные годы случались и раньше, но редко, а вот десять лет назад редкими стали именно дефицитные годы. Например, последний раз дефицитный бюджет случился в тысяча восемьсот тридцать четвёртом году из-за страшного голода… который империя пережила с большими финансовыми, но, слава богу, без больших демографических потерь. Но уже следующий голод – в конце тысяча восемьсот тридцатых – бюджет смог пережить пусть и с усилиями, но без образования дефицита… По о-о-очень грубым прикидкам текущий бюджет страны нынче был не менее чем на треть, а может, и наполовину больше, нежели таковой в том, другом варианте истории, который остался только в памяти бывшего майора. По очень грубым, потому что точных цифр ни прошлого, ни даже нынешнего времени Даниил не ведал. Но влияние на экономику страны почти восьми тысяч вёрст уже построенных железных дорог, соединивших существенную часть её производственных центров между собой и с наиболее важными портами на Балтике, а также с Австрией, Пруссией, а через них и с другими европейскими странами, и тем позволивших изрядно поднять экспортный потенциал страны, дало этой самой экономике ха-а-роший такой пинок. Причём эффект явно с каждым годом только нарастал…

– Кхем… ну, Александр Иванович всегда был более горячим сторонником штыка и сабли, нежели ружей и пистолетов, – дипломатично отозвался Паскевич. – Но я бы очень хотел познакомится с данным образцом поближе.

Данька, улыбаясь, кивнул.

– Несомненно, Иван Фёдорович, несомненно. Это предусмотрено программой…

Когда начали вести огонь по последней группе целей – его пришлось останавливать, когда ещё не были израсходованы все заряды в барабанах. Потому что все цели закончились. Так что Даниил дал команду задробить стрельбу и послал людей снова поднять мишени. После чего стрелки добили барабаны, положив ещё десяток мишеней.

– Ну а теперь давайте посчитаем, господа, – начал Данька, когда лейб-гвардейцы принялись сноровисто перезаряжать барабаны. – Итак, огонь по строю мы начали с дистанции шести сотен шагов. Скорость лёгкого бега, позволяющего сохранять строй, составляет где-то сто восемьдесят – двести шагов в минуту. Как вы видели – один пятизарядный барабан подготовленный солдат выпускает за двадцать-двадцать пять секунд… – Генералы едва слышно загомонили. Подобные расчёты были в современной российской армии не в привычку. Шаги, секунды – глупость какая! Штыки примкнуть, сабли наголо – и ура, в атаку! Вот что есть главное в военной службе… Но бывший майор упорно продолжал: – То есть за время сближения для штыкового удара наше подразделение, находящееся в обороне, успеет выпустить по приближающемуся противнику с учётом времени на смену барабанов от двадцати до двадцати пяти пуль на каждого солдата. Эффективность данного огня вы сами видели – на шестьсот шагов в цель попадают где-то шестьдесят процентов пуль, но в процессе сближения эта цифра начинает заметно возрастать… Однако, поскольку противник тоже будет вести огонь, вследствие чего точность стрельбы под его огневым воздействием точно снизится, плюс часть стрелков будет вести огонь по одной и той же цели, так что часть солдат противника будут поражены несколькими пулями, а другая часть, наоборот, останется необстрелянной, мы установим процент поражения для всех дистанций даже меньшим, чем был показатель для дистанции шестьсот шагов, – половина! То есть пятьдесят процентов. Это принимается?

Ответом ему стал слегка возросший гомон.

– Тогда суммируем – согласно нашим расчётам, каждый наш солдат за время сближения подразделения противника сумеет совершить не менее десятка весьма точных выстрелов. – Даниил сделал паузу и окинул собравшихся внимательным взглядом. – А теперь я прошу всех присутствующих самостоятельно подсчитать соотношение потерь обороняющегося и наступающего подразделений в предложенных условиях.

Толпёшка генералов на десяток секунд замерла, наморщив лбы, после чего откуда-то из середины послышался изумлённый голос:

– Так это что, в обороне полноштатный взвод может целых две роты положить?

После чего генералы возбуждённо загомонили…

Николай подошёл к бывшему майору и, усмехнувшись, хлопнул его по плечу.

– Вот за что я тебя уважаю, Данька, так это за то, как ты умеешь людям ежа в штаны запустить…

Свадьба цесаревича прошла просто шикарно. И стала самым громким событием года во всей Европе. Да-да – благодаря телеграфу и железным дорогам на свадьбу в Москву успел съехаться весь высший бомонд континента. Прусский король с супругой, как родственники жениха, прибыли лично. От австрийцев прибыл юный наследник, которого звали Франц-Йозеф. Как понял бывший майор, это был будущий император Австро-Венгрии, которого он знал под именем Франца-Иосифа I и который за время своего правления не только коренным образом изменил политику своего государства, уже полтора века – со времён ещё Петра I и Елизаветы Петровны ориентирующегося на союз с Российской империей, но и много сделал для того, чтобы Пруссия, а потом и образованная на её основе Германская империя так же стали врагом России… Но пока это был тонкий-звонкий миловидный юноша, глядящий на всё вокруг восторженными глазами. Ну да – российские города за двадцать лет, прошедших с момента начала правления Николая, изрядно изменились. А уж обе столицы изменились куда более остальных… Несколько линий конки, уличное освещение – газовый завод по производству светильного газа в Петербурге действовал ещё с начала сороковых, а в Москве его запустили буквально за месяц до свадьбы, – мосты, булыжные и кое-где уже даже асфальтовые мостовые[104], ухоженные бульвары, увеселительные и прогулочные парки… И – нет, Данька не имел ко всему этому почти никакого отношения. Ну, за исключением обустройства питерской конки и помощи в обустройстве московской. Причём не личной, а своими инженерами и мастерами… Всё остальное сделали местные шестигласные думы. Вот странно – почему в прошлом бывший майор о них никогда не слышал, несмотря на всю свою увлечённость историей? Впрочем, именно вопросами городского самоуправления он никогда не интересовался.

От французов прибыл брат покойного Фердинанда Филиппа – Луи Шарль Филипп. Слюни в сторону Евы Авроры он, как и ранее его брат, тоже пускал, но тщательно это скрывал. От англичан – двоюродный брат королевы Виктории – Георг Уильям Фредерик Чарльз, герцог Кембриджский с немалой свитой. Кроме того, из монарших особ прибыли также король Греции Оттон I и отпрыск наполеоновского маршала Бернадота, ставшего королём Швеции, у которого, согласно ходящих в будущем баек, на груди была наколка «Смерть королям», которую сын почтенного беарнского адвоката Жан Батист Жюль Бернадот сделал в бурные годы Великой французской революции – Оскар I с супругой. А также извечный соперник шведского королевского дома – король Дании Кристиан VIII. Для бывшего майора Дания и Швеция всегда были маленькими уютными и ухоженными европейскими государствами, и лишь в этом времени он узнал, что эти две страны несколько столетий свирепо дрались друг с другом за территории и гегемонию в Скандинавии. Жёстко. Кроваво. С предательством и резнёй невинных. И было таких войн почти два десятка. Причём последняя случилась не так и давно – тридцать с небольшим лет назад… Кроме того, в Москву на торжества приехала парочка монархов экзотических, в понимании бывшего майора, стран – король Сардинского королевства Карл Альберт и суверен Королевства обеих Сицилий – Фердинанд II. В будущем оба эти названия являлись всего лишь наименованиями островов в составе Италии… Нет, было много и других – толпа всяких немцев, от баварцев с саксонцами и до вюртембержцев с баденцами, а также всякие там савойцы с бургундцами и люксембуржцами, но Данька их как отдельные государства не очень воспринимал.

Столь массовое присутствие царственных особ, затмившее любые другие подобные мероприятия, включая и свадьбу королевы Великобритании Виктории, скорее всего было вызвано жарким желанием всех этих особ посмотреть на всякие чудеса, первое место из которых, естественно, занимали железные дороги. Нигде в мире пока нельзя было, сев в вагон, выйти из него спустя три с небольшим дня на расстоянии двух тысяч вёрст от места посадки. Что по нынешним меркам было невероятно быстро. В карете подобное путешествие без смены лошадей заняло бы не меньше пары месяцев, а верхами и со сменной лошадью – в лучшем случае месяц с небольшим. Ну, если здоровья хватит… А какие виды открывались из стремительно мчащегося вагона! Причём любоваться ими можно было на мягком диване, под уютный перестук колёс и балуясь чаем с плюшками или попивая шампанское и закусывая голубикой, собранной на болотах в окрестностях Питера. И ведь это были ещё не все русские чудеса, пусть уже ставшие не эксклюзивно-российскими, но массово пока по-прежнему имеющиеся только в России! Всё это вызывало жгучий интерес к стране у большого числа людей во всех слоях общества множества европейских стран. Но если простому человеку… да даже и родовитому аристократу достаточно было купить билет и спокойно отправиться пялиться на все эти чудеса, которые с восторгом расписывали журналисты и путешественники, то царственным особам так проявлять свой интерес к чудесам другого государства было как-то не совсем comme il faut. Но такой важный повод, как свадьба наследника крупнейшей континентальной империи, снимал любые возможные вопросы.

Доча перенесла венчание и последующие празднества вполне мужественно, хотя Ева Аврора очень волновалась насчёт токсикоза, всё-таки первый триместр – самое опасное время на этот счёт, но всё прошло благополучно. А последовавшему за торжественным обедом роскошному фейерверку доча даже порадовалась. Ну а после него начался бал… на котором блеснули обе его девочки. Ева Аврора, как обычно, была великолепна, несмотря на уже маячившее на горизонте сорокалетие, но дочь за счёт юности и девичьей влюблённости, горящей в её глазах, вполне составила матери конкуренцию. Так что на следующее утро множество газет вышло с заголовками «На небосклоне Европы взошла новая Утренняя звездочка»… Правда, они с Александром довольно быстро покинули бал. Под хихиканье гостей насчёт того, насколько новобрачным не терпится заняться тем, чем молодые занимаются в первую брачную ночь… Так что Еве Авроре пришлось «отдуваться» за себя и за дочь. Но всё было крайне вежливо. Даже англичанин и француз, приглашая жену Даниила на танец, вели себя очень почтительно и галантно. А Франц-Йозеф, мило краснея, ещё и извинился за всё, что случилось в Вене…

Празднества затянулись на неделю, во время которых понаехавших высокопоставленных гостей развлекали массовыми гуляниями, операми, гвоздём программы которых стала исполненная на французском языке «Жизнь за царя» Глинки, а также театральными и балетными постановками. Среди публики попроще самым популярным стали прогулки на паровых «водных трамвайчиках» по Москве-реке и посещения Московского зоопарка, открывшегося всего пару лет назад[105]. А ещё одним «аттракционом» стало катание на конке, дань которому отдали даже несколько монархов… Ну а напоследок Николай устроил военные манёвры, во время которых все войсковые передвижения и атаки осуществлялись строго по канонам времён Наполеоновских войн. Так что одетые в красивые мундиры роты и батальоны в ровных каре и плотных колоннах торжественно и гордо маршировали по полю, а потом бросались в атаку, блестя штыками и громко крича: «Ура!» Впрочем, во всех остальных странах Европы дело обстояло точно таким же образом. Никакой иной тактикой военные всех остальных европейских стран не владели и владеть не могли. Им просто неоткуда было её взять. Потому что после разгрома Наполеона никаких крупных войн в Европе более не случалось, а против турок старой тактики вполне хватало.

А вот когда гости разъехались – государь вызвал к себе Даниила и, кивнув подбородком на извлечённые из сейфа листки написанной им в ту ночь и за прошедшее время изрядно дополненной справки, заявил:

– Сам писал – сам и делай!

С чего и начался процесс подготовки сегодняшней показухи…

– Погоди – они так быстро не сдадутся, – усмехнулся в ответ на усмешку императора бывший майор.

– В этом я не сомневаюсь, – пожал плечами Николай, – но ежа ты запустил им знатного. Они ж таким образом никогда ничего не считали.

– Ну, как ты помнишь, когда мы продвигали твою николаевскую пулю – я действовал схожим образом.

– Помню, – скривился государь, – вот только никто твою манеру так и не перенял. Просто забыли и всё.

– Тогда вскоре война с Наполеоном началась, – пожал плечами Данька, – не до того было. К тому же в той войне многие из тех, кто это видел, погибли. Даже сам Багратион… Вот и позабылось.

Когда возбуждение слегка улеглось, из толпы генералов послышался новый возглас:

– Всё это, конечно, впечатляюще, но я не понимаю, как всё это связано с этими убогими мундирами?

– А вот с этим мы сейчас с вами разберёмся вместе…

Следующие полчаса ушли на то, чтобы бойцы Железнодорожного полка обучили присутствующих генералов первичным приёмам обращения с незнакомым оружием. После чего Даниил дал команду поднять мишени на дистанции две сотни шагов. Потому что для людей, освоивших военное дело во времена дульнозарядных ружей, вообще не имеющих никаких прицельных приспособлений, и для предупреждения повреждений глаз при выстреле из которых приходилось отворачивать лицо в сторону, прицельная стрельба на более дальней дистанции была практически невозможна.

– Итак, перед вами две группы целей. В одной из них – мишени раскрашены в соответствии с принятыми сейчас канонами военной формы. В другой, как вы видите, – силуэты в цветах новой военной формы. Прошу вас, господа, ни в чём себе не отказывайте…

Генералы стреляли много и азартно. Радостно вскрикивали при любом попадании, ругались при промахах, суетливо меняли барабаны, не брезгуя при проблемах по-простому обращаться к стоящим рядом солдатам, нетерпеливо разгоняли пороховой дым взмахами рук. Шестеро опалили усы, семь человек – бакенбарды… Итоговый результат оказался вполне наглядным. По ярким, выделяющимся на фоне прицельных приспособлений мишеням процент попаданий оказался лучшим на треть.

– Как видите, господа, – подытожил светлейший князь Николаев-Уэлсли, – в случае прочих равных – одинаковое оружие, встречное столкновение, внезапность и так далее… – одно подразделение «сточится» на треть быстрее другого. Стоит ли пренебрегать этим знанием, цепляясь за привычные яркие расцветки, учитывая ещё и то, что старая форма обходится казне гораздо дороже новой, или следует оставить красивую форму для балов, парадов и дворцовых караулов, а сэкономленные средства пустить на что-то более важное, например на закупки подобных ружей, – он кивнул на Паскевича, продолжающего вертеть в руках револьверное ружьё, что-то вполголоса выясняя у стоящего рядом солдата, – решать вам. Я на этом умываю руки…

В последний день недели свадебных торжеств Николай объявил два судьбоносных указа. В ознаменование свадьбы наследника, который-де за время своего кругосветного путешествия изрядно насмотрелся на народную жизнь и много «печаловался» императору о народе… Во-первых, император объявил о полной отмене «личной крепости» для всех сословий Российской империи, а вторым указом постановил, что каждая крестьянская семья по выходе из крепости должна быть обеспечена землёй из расчёта одной десятины на душу вне зависимости от пола и возраста. И ежели текущее состояние мерных запасов пригодной пашни в губернии проживания не позволяет этого – государство обязуется обеспечить крестьянам земли в иных губерниях, где это будет возможным. А в трёх регионах – в Сибири, на Дальнем Востоке и Калифорнии – данный норматив увеличивается в три раза!

Не то чтобы эти указы произвели эффект разорвавшейся бомбы – вся логика действий последних лет подталкивала к тому, что готовится что-то подобное, но резонанс был сильный… А еще бóльшим он был в крестьянской среде! Отныне и как минимум до конца века государь император и его наследник стали для крестьян главными благодетелями. Особенно когда выяснилось, что оба указа реально исполняются…

– С Мишкой-то как, окончательно помирились? – нейтрально спросил Николай, когда они вместе ехали в коляске из летних лагерей под Красным селом, где была устроена «показуха».

– Да ещё когда младшенький родился, – усмехнулся Данька. – Помнишь, какой мы тогда загул устроили? Вот тогда мы с ним в процессе по душам и поговорили… Но знаешь, что я тебе скажу, наша ссора вроде как вполне на пользу дела пошла.

– Это как это? – удивился император.

– Ну-у-у… ты же хотел несколько «чеболей»? Так вот – пока мы были в ссоре, Мишка со своими прихлебателями второй такой «чеболь» и сколотил. Тебе ж точно докладывали, какую они с нами конкуренцию развернули в Нижнем Поволжье. А в последние годы и Воронцовы, на него глядючи, начали нечто подобное на юге и на Кавказе устраивать. Они к настоящему моменту Баку уже треть нефтедобычи под себя погребли. Да и три четверти торговли сахаром по стране тоже за торговым товариществом, за которым они стоят.

Император нахмурился и посуровел.

– Ах ты ж… – начал он, но Данька махнул рукой.

– Да брось – ты же точно сам этого хотел. К тому же конкуренция точно не помешает. Это пока я задумки из будущего, которые точно удались и распространились, стараюсь в жизнь воплощать – всё нормально движется, а как помру – что начнётся?

– Что?

– А вот я тебе скажу – застой и обрушение. Ну, ежели конкуренции не будет… А ежели будет – то всё и дальше развиваться станет. Потому что на старом багаже далеко не уедешь. Скорость технического развития с каждым десятилетием нарастать станет. Чуть притормозишь, упустишь, – и всё, разоришься! Так что здоровая конкуренция – благо. Точно тебе говорю…

Император задумался и замер в таком почти на десять минут. А потом тряхнул головой и заявил:

– Надобно нам об этом основательно поговорить, а то я что-то как-то слегка запутался. Ну да ладно – это позже… Когда планируешь ехать в Пермь?

– Да высплюсь и отправлюсь, – вздохнул Данька. Ой, как он не хотел ввязываться во все эти военные дела, но деваться было некуда – до Крымской войны остались считаные годы…

– Осаживай!

Четвёрка мастеровых напряглась и, отворачивая лица от раскалённой заготовки, ломами начала заводить стальное кольцо на уже слегка остывшую трубу ствола. Мгновение… другое, заготовки соприкоснулись, и более широкая труба начала с трудом налезать на ствол… пока окончательно не замерла. Усилий ломами оказалось недостаточно… Но всё было предусмотрено. Как только раскалённое кольцо застряло – стоящие за спинами мастеровых с ломами работники с клещами сноровисто подвели к задней оконечности раскалённой заготовки два стальных упора, чья форма была выверена не одной дюжиной экспериментов. После чего ещё двое мастеровых с кувалдами принялись короткими ударами загонять внешнее кольцо всё дальше и дальше на ствол.

Бум-бум-бум-бум… – Кольцо короткими рывками продвигалось до нужного места, пока мастер не махнул рукой и не крикнул:

– Шабаш – село по месту!

Данька удовлетворённо кивнул, вытер взмокший лоб и, развернувшись, торопливо вышел на воздух. Процесс производства первого серийного нарезного казнозарядного орудия береговой обороны пока был в самом разгаре. Теперь следовало дать конструкции остыть, причём особенным образом – заливая в ствол воду, дабы внутренние слои металла остывали быстрее и как бы «прихватывались», упрочивались медленнее остывающими внешними, затем укрепить ствол надеванием ещё одного внешнего кольца, потом нарезать нарезы, отшлифовать зарядную камору, оснастить орудие затвором, приварить цапфы… но все эти операции были давно и прочно отработаны. Как-никак первое серийное орудие по общему счёту было сорок вторым. Причём последние одиннадцать делались уже не для доведения до ума конструкции самого орудия, а исключительно ради отработки технологии производства. Так что особенной необходимости в его сегодняшнем личном присутствии не было. Но Даниил решил прийти. Всё-таки первое серийное…

Они с Николаем решили начать именно с орудий береговой обороны. В конце концов, Крымская война в первую очередь была войной именно на море – Бомарзунд, Архангельск, Петропавловск-Камчатский, Одесса и Севастополь – это же всё приморские города! Да и когда осада велась с суши, например во время обороны Севастополя, – англо-французская эскадра всё равно предпринимала попытки устроить массированную бомбардировку города и его укреплений с кораблей. Впрочем, даже если брать только сухопутную составляющую – наличие в составе артиллерийского наряда осаждаемого города мощных орудий береговой артиллерии пойдёт ему только на пользу, не так ли? Плюс, по сравнению с прошлым вариантом истории, сейчас у англичан и французов появилось куда больше объектов атаки, расположенных на побережье. Ту же Калифорнию вспомнить… Особенно учитывая уже вовсю развернувшуюся Калифорнийскую золотую лихорадку. Вот точно «цивилизованные европейцы» не удержатся от желания подгрести под себя столь крупный золотоносный район. А значит, у побережья Калифорнии стоит ожидать как минимум английскую, но, скорее всего, ещё и французскую эскадры. Вряд ли французы позволят англичанам в одиночку подгрести под себя столь лакомое местечко… Но и кроме Калифорнии на Тихоокеанском побережье есть много чего пограбить. Например, та же Аляска. Золото там пока ещё не открыли. Потому что они с Николаем решили подождать момента, когда будут исчерпаны самые легкодоступные россыпи в Калифорнии. Да и силёнок, чтобы удержать целых два золотоносных района так далеко от ядра империи, у России точно было недостаточно. Даже сейчас. А вот после того, как удастся выиграть… ну, или хотя бы не проиграть Крымскую, – должны будут открыться совсем другие возможности.

Данька невольно вздохнул и покосился в сторону открытых ворот цеха. Получится ли…

Первое казнозарядное орудие береговой обороны оказалось скопищем компромиссов. В буквальном смысле слова. Оно было слишком тяжелым и слишком короткоствольным, потому что сталь, из которой его делали, была пока недостаточно прочной, слишком дорогим, слишком высокотехнологичным… и ещё полдюжины всяких «слишком». Даже калибр его не был выведен с помощью расчётов, а, так сказать, определён по факту. То есть хотелось то ли шесть, то ли восемь дюймов (а лучше и то и другое – под разные задачи и разные носители), а получилось семь с четвертью. Ну, приблизительно… Потому что у всего, что меньше, резко возрастал процент брака – ну вот такие были инструменты и технологии, а всё, что больше, становилось совсем уж неподъёмным. То есть проблемы начинались ещё на этапе перевозки! Вот так и получился этот необычный калибр – семь с четвертью дюймов, что в переводе на метрическую систему составляло сто восемьдесят четыре миллиметра. Впрочем, на первых крейсерах советской разработки типа «Киров» стояли орудия схожего калибра. Да и железнодорожных орудий такого калибра также было построено немало[106]. Так что не они были перв… а – нет, именно они первыми и были!

Длина ствола составила семнадцать калибров. То есть чуть больше трёх метров. Затвор… с ним пришлось повозиться. Практически все системы, с которыми бывший майор имел дело во время своей службы, имели клиновые затворы, но два десятка попыток разработать технологию массового производства таких затворов не привели к успеху. Увы, технологии обработки поверхностей пока были слишком примитивными. Так что экспериментальные затворы либо не обеспечивали достаточной обтюрации, либо их так перекашивало при первых же выстрелах, что они просто выходили из строя… И это при том что бывший майор точно знал, что первые массовые нарезные казнозарядные пушки разработки Круппа оснащались именно клиновыми затворами. Но как именно они выглядели – Данька не знал. Те пушки, на которые они с внуками ходили смотреть в артиллерийский музей, вместо затворов щеголяли большими дырами… Поэтому пришлось вернуться к поршневому варианту. Он в общих чертах знал устройство одного такого – когда бывший майор только начинал службу сверхсрочником – начальником склада, у них в секторе на дальней карте хранения ещё стояли на хранении старенькие Д–1, у которых затворы были как раз поршневыми. И начальник сектора время от времени мобилизовывал всех своих подчинённых на положенное по регламенту хранения обслуживание, заключающееся в основном в периодической замене пушсала[107] с предварительным проворачиванием всех осей, приводов и штурвальчиков системы наведения, дабы они не прикипели.

Три предсерийных ствола отстреляли на местном заводском полигоне, протестировав не только характеристики орудия, но и три варианта лафетов – береговой, корабельный и осадный. Отстрел вёлся «до донышка». Первые два выдержали по три с половиной сотни выстрелов, после чего одно орудие треснуло, а второе вздулось. Третье почти дотянуло до четырёх сотен выстрелов, после чего взорвалось. Кроме того, в процессе отстрела вылезли и другие косяки, потребовавшие доработок. Так, пришлось полностью переделывать корабельный и береговой лафеты, а осадный укреплять… но в общем и целом орудие получилось вполне приемлемым. На дистанции три версты из него было вполне возможно поразить такую цель, как корабль. Причём не только стопушечный линкор, но и что-то поменьше – фрегат или даже шлюп. Наверное… А на полторы хорошо натренированный расчёт был способен положить снаряд в мишень размером пять на пять аршин. Правда, не с первого выстрела, но всё равно довольно быстро – на третьем-пятом… Всё-таки нарезные пушки на порядок точнее гладкоствольных.

Максимальная скорострельность, которой удалось достигнуть, составляла два выстрела в минуту, но держать её удавалось недолго. Потому что вес снаряда у орудия составлял около трёх с половиной пудов. То есть пятьдесят семь килограммов. Семь из которых составлял разрывной заряд. Такой вес особо долго шустро не покидаешь… Впрочем, насколько помнил бывший майор, у тех же 180-миллиметровых орудий крейсера «Киров» вес снаряда был под сотню. А здесь, при даже чуть большем калибре, – почти вполовину меньше… Просто удлинение у снаряда этой пушки было гораздо меньше, чем у «кировского», – всего пара калибров. Точно пока ещё не замерили. Ну и стенки слегка потоньше. Несмотря на более худшую сталь. Потому как давления в стволах были несопоставимы… Причём и удлинение, и форму снаряда, и метательный заряд также подбирали методом тыка. Чтобы, с одной стороны, пушку не разорвало на третьем-пятом выстреле, а с другой – чтобы достичь как можно большей точности и дальности стрельбы… Если быть откровенным – получилось не очень. Ну, на фоне тех конструкций, про которые Данька когда-то знал, слышал или читал. Да что там «не очень» – откровенно плохонько получилось… Но все типы гладкоствольных орудий получившаяся пушка по всем параметрам, кроме веса, крыла, как бык овцу. Даже новейшие британские 68-фунтовки, которые англичане позиционировали как настоящую «вундервафлю». А значит, всё было не зря.

Начальную скорость пока не мерили, но она точно была дозвуковой. То есть менее трёхсот тридцати метров в секунду. Насколько меньше, пока никто сказать не мог. Но на версту снаряд летел около четырёх секунд. А на три – больше пятнадцати. Впрочем, столь малая начальная скорость, ухудшив характеристики дальности и настильности траектории, в чём-то и помогла. Потому что пониженный импульс снизил нагрузку на снаряд, что позволило немного поиграть с толщиной стенок, запихнув внутрь снаряда целых семь килограммов пороха. Увы – другого взрывчатого вещества для снаряжения снарядов пока не имелось. Бездымный порох пока не был изобретён, а никакой взрывчатки, кроме динамита, не было. Динамит же для снаряжения снарядов не подходил вследствие повышенной чувствительности. Ну кому нужен снаряд, который взрывается в стволе в момент выстрела?

К пушке было разработано два типа снарядов – фугасный и зажигательный. Поначалу Данька думал ещё и по поводу бронебойного – но потом отказался от него. Потому что по всем расчётам фугасного оказалось вполне достаточно. Да, он помнил, что Крымская война стала бенефисом броненосных плавучих батарей, но вряд ли толщина их брони сильно превысит четыре дюйма. Что для остроконечного снаряда весом три с половиной пуда – не препятствие. В худшем случае получится как у «Зверобоев» ИСУ–152 во время Великой Отечественной при столкновении с «Королевскими тиграми». У «Зверобоев» тоже не было бронебойных снарядов, но даже когда фугасные по каким-то причинам не проламывали двухсотмиллиметровую лобовую броню башен, то просто сшибали эти башни с погона…

– Ну что, Ваша Светлость, теперь домой, к жене и деткам? – поинтересовался подошедший Аносов[108].

Для работы над новыми пушками Даниил подтянул всех, кого возможно: и Павла Петровича, и Мирона Черепанова, и Павла Обухова – молодого, но уже зарекомендовавшего себя инженера с Гороблагодатских заводов, насчёт которого у Даньки промелькнула мысль, что, может быть он и есть тот самый Обухов, который построил Обуховский завод, но потом он её отогнал – ну где Питер, а где Урал? Плюс с ними работала парочка немцев с его заводов, которых ему порекомендовал Крупп, каковой, кстати, за то время, которое бывший майор провёл здесь, и сам приезжал пару раз. Уж больно его этот вопрос интересовал. Ну да недаром в той, другой истории его называли «пушечным королём».

Впрочем, вполне возможно, этот титул не минует его и здесь. В конце концов, если Крымская война на этот раз будет идти так же, как она шла в той истории, которая осталась только в памяти бывшего майора, – их с Круппом заводы окажутся самыми близкими к Крымскому театру военных действий, который и даст название всей войне. И военное ведомство точно их как-то задействует на обеспечение армии…

От самих военных в команду были кооптированы генерал-майор Вессель и полковник Резвой. Причём с генерал-майором у Даньки отношения поначалу не сложились, но, когда до Перми с короткой инспекцией добрался генерал от артиллерии Кутайсов, всё быстро устаканилось.

– Да, думаю, через пару дней двинусь в обратную сторону. Чтобы успеть до того, как реки встанут.

В Перми он проторчал почти год. Ева Аврора выдержала полугодовую разлуку, а потом плюнула на всё и, будто жена декабриста из прошлой ветви реальности, взяла да и прикатила в Пермь с младшими детьми. Он поначалу даже слегка удивился – и как решилась-то? Старшенькая-то недавно родила – неужто ей не нужно никакой помощи? Но потом до него дошло, что кому помогать у новоиспечённой цесаревне и помимо матери найдётся немало. Потому что она, как в своё время и его жена, даже кормить сама не будет! К тому же нынче путешествие до Перми стало куда менее обременительным, нежели тогда, когда он отправился сюда в первый раз строить Горнозаводскую железную дорогу. Нынче от Питера до Нижнего Новгорода на обычном пассажирском поезде можно было добраться всего за два дня, а учитывая, что Ева Аврора с детьми воспользовалась салон-вагоном с отдельным паровозом, – они добрались вообще за полтора… Дальше маршрут проходил по воде – по Волге и Каме, и даже рейсовыми пароходами подобное путешествие занимало не более десяти дней. Но управляющий Волжско-Камской пароходной компанией, в которой Даниил имел свою долю, выделил его «Утренней звезде» с детьми самый скоростной и самый лучший пароход. Так что до Перми они добрались всего за пять суток.

В Перми его семья провела два летних месяца, после чего они вернулись обратно в Петербург. И дел у Евы Авроры за это время поднакопилось, да и детям пора было возвращаться к учёбе. Старшенький в этом году заканчивал лицей и собирался поступать в Михайловское артиллерийское училище. Ну а младшая дочь, по примеру старшей сестры, готовилась к поступлению в Смольный институт… К тому моменту работы над орудием вышли на финишную прямую, так что Даниил заверил жену, что до зимы точно вернётся. Так что расстались они со спокойным сердцем и надеждой на скорую встречу.

– Ваша Светлость, похоже, мы можем поздравить себя с успехом, – послышался из-за спины бодрый голос генерала Весселя. Егор Христианович достал платок и принялся вытирать обильный пот, выступивший на лысине. После весьма строгого выговора, полученного генералом от Кутайсова, Данька с Егором Христиановичем сумели наладить вполне рабочие отношения, которые сейчас, похоже, постепенно перерастали если не в дружбу, то в достаточно близкое приятельствование. Уж больно тот проникся тем, как Данька сумел организовать работу над образцом.

– Не поделитесь, какими следующими проектами планируете заняться?

Данька усмехнулся. Проекты – были. И нарезное казнозарядное полевое орудие, и картечница с вращающимся блоком стволов – как ни странно, из всех конструкций картечниц или, по-французски, митральез, именно конструкцию Гатлинга он помнил лучше всего. Даже то, как устроен самый ёмкий круглый верхний магазин к ней. Уж больно она его в своё время заинтересовала. Это, конечно, не решало всех проблем, но вполне могло сложиться так, что работа над ней окажется куда проще, нежели над текущим проектом… Но – увы, не сейчас. Потому что для картечниц нужна одна ма-а-аленькая деталь, которой сейчас в наличии не имелось. А именно – унитарный патрон. Его на данный момент не приняла на вооружение ни одна армия мира[109]. И шансов на то, что Россия сделает это первой, было не так уж и много. И потому, что это было очень, ну просто ОЧЕНЬ дорого – массовое производство латунных гильз военный бюджет ни сейчас, ни в ближайшие лет десять точно не потянет. Ибо даже вооружить армию револьверными винтовками Кольта – и то вышло бы дешевле, а денег нет даже на это… И потому, что в России пока просто не добывали для этого достаточно меди. А ориентироваться на иностранные поставки, легко перекрываемые англичанами в случае войны, – это заранее обрекать себя на поражение… Что же касается полевых орудий, то сначала следовало сосредоточиться на изготовлении требуемого числа береговых пушек. А Даниил даже не представлял, сколько их может потребоваться. Бомарзунд, Кронштадтские форты, Рига, Пернов, Ревель, Або, Гельсингфорс, Архангельск, Одесса, Севастополь, Феодосия с Керчью, Новороссийск, Калифорния, Петропавловск-Камчатский… и на Дальнем Востоке уже тоже много чего построено и куда больше заложено. В прошлой истории Владивосток и Находка были заложены после Крымской войны, а в этой – они точно уже есть. Николай что-то такое рассказывал не так давно, когда хвалился тем, как удачно выстроил логистику доставки золота в Россию, после того как новости о золотых приисках в Калифорнии стали общеизвестными. После этого везти золото в Россию через Атлантику стало чрезвычайно опасно. Скорее всего, не довезли бы. Вот и был разработан новый маршрут – вдоль побережья американского континента на Север, а затем на запад, вдоль Алеутских островов и на юг, к Петропавловску-на-Камчатке и Николаевску-на-Амуре. Ну а дальше – по Амуру и остальным сибирским рекам и железным дорогами, построенным Толей Демидовым… Причём ведь во всех этих местах точно потребуется развернуть не по одной пушке, а по несколько, а в кое-каких как бы и не несколько десятков! То есть по-любому выходило минимум несколько сотен орудий. А может, и тысяча с лишним. Плюс боезапас. Плюс подготовка расчётов. Плюс, возможно, запасные стволы. Эх, научиться бы делать лейнеры, но как подступиться к этой задаче, у бывшего майора даже предположений не было… Ну и какие здесь пока полевые орудия? С этой бы задачей успеть до войны справиться… Тем более что даже если они и успеют всё изготовить – надобно было ещё доставить изготовленные стволы и до прибытия врага успеть их установить на подготовленные позиции. Причём сделать это в тай…

– Что? – прервав свои размышления, переспросил Даниил генерала.

– Я говорю – не могли бы вы посмотреть мою статью, которую я планирую опубликовать в свежем номере «Артиллерийского журнала»? Этот проект заслуживает самого широкого освещения! – Лицо Егора Христиановича лоснилось от удовольствия.

– Нет! – резко ответил Даниил. – Ни в коем случае. Эта пушка должна стать самой большой тайной нашей страны минимум на ближайшие десять лет. Так что я категорически запрещаю не только публикацию в «Артиллерийском журнале», но и даже любые упоминания во время дружеских посиделок.

– Но-о… как же… как так? Это ж невиданный успех русской артиллерийской конструкторской школы, – недоумённо вскинул брови генерал. Для него подобные заявления были весьма необычны. Сейчас в военном деле в мире царила невиданная открытость. Любые удачные конструкции сразу же перенимались всеми остальными странами и широко внедрялись. Поэтому заявление о тайне и повышенной секретности было воспринято Весселем с крайним недоумением.

– Нет! – досадливо скривившись, ещё более резко повторил бывший майор. Блин, вот ведь идиот – надо было сразу же предусмотреть что-то вроде подписки о неразглашении… – Никакой информации! Помните «секретную гаубицу» Шувалова и его же «Единороги»? Вот сейчас режим секретности ещё сильнее. – После чего резко развернулся и поспешно выдвинулся на телеграф. Надо было как можно быстрее заручиться поддержкой императора в этом вопросе. Да и Мишки тоже. Генерал-фельдцейхмейстер Российской армии в этом вопросе пусть и не главнее императора, но куда ближе к исполнителям… Ну вот почему хорошая мысля всегда опосля приходит? Впрочем, он последние годы и даже десятилетия был намного больше занят коммерческими делами, а не военными, а в них реклама – двигатель прогресса! Вот и расслабился…

Из Перми Данька выехал только через три дня. Пока связался по телеграфу с императором и Великим князем Михаилом, пока организовал массовые подписки о неразглашении с весьма строгими карами, пока набросал регламент обслуживания и наставление по подготовке расчётов – время и прошло.

Но сразу в Питер он не отправился. Поскольку время до ледостава ещё было, бывший майор решил сначала заскочить на юг, на их с Круппом заводы, посмотреть, что там и как, – он ведь там уже больше года не появлялся, и заодно предупредить и его, чтобы тот не шибко болтал. Всё-таки Альфред заезжал сюда, в Пермь, и даже умудрился высказать пару полезных мыслей. Хотя в тот момент, когда он здесь был, дела с орудием обстояли ещё совсем сыро. Экспериментальные образцы чаще взрывались, нежели стреляли успешно, а снаряды раз за разом теряли медные пояски и летели куда угодно, только не в цель…

Путешествие до Александровска заняло две недели. Он на пароходе спустился по Каме и Волге до Царицына, где сошёл на берег и по узкоколейке добрался до расположенной уже на Дону пристани рядом с хутором Калачёвским станицы Пятиизбянской, где его уже ждал очередной пароход. На нём он спустился по Дону до Ростова-на-Дону, где пришлось пересесть на лошадей, на которых он пять дней добирался до-о-о… городка Донецка! Да-да, именно в него около полутора лет назад было переименовано село Александровка. В первую очередь из-за того, что в документах регулярно случалась путаница. Потому что будущее Запорожье носило очень похожее название – Александровск, – перешедшее ему «по наследству» от Александровской крепости, с которой и началось это поселение. Да и называть селом тот населённый пункт, в который оно превратилось, было уже совсем некорректно. Три церкви, одна из которых тянула на настоящий собор, торговая площадь, мощенная булыжником, магазины, трактиры… не говоря уже о шахтах и заводах. Кроме шахт и коксохимического не так давно появился ещё и металлургический. Крупп посчитал, что так будет выгодно логистически, чтобы эшелоны с коксом и углём не шли в одну сторону загруженными, а в другую почти пустыми… Вот здесь и получился Донецк без какой бы то ни было промежуточной Юзовки. А Юз пусть другие угольные месторождения осваивает – то же Артёмовское, что на Дальнем Востоке, например. Коль всё будет развиваться так, как развивается, как раз к моменту его переезда из Англии в Россию на Дальнем Востоке точно много угля и стали потребуется…

В Донецке Даниила встретил Крупп, с которым они три дня инспектировали местные шахты… после чего был сделан вывод, что развитие угледобычи Альфред подзапустил. С чем Крупп согласился.

– Да, Даниил Николаевич, виноват, проглядел… но сами поймите: Мы же два новых завода с нуля запускаем – станкостроительный и паровых машин. Плюс расширяем верфь, а инструментальный цех разворачиваем в полноценный завод… Ну и старые производства тоже времени требуют. Так что – да, виноват, но не разорваться же.

– Угу-угу, да ещё молодая жена внимания требует, – усмехнулся бывший майор.

Альфред слегка покраснел. Он действительно полгода назад женился. Причём, к удивлению Даниила, не на какой-нибудь немке, которых в округе было предостаточно, а на местной – Екатерине Шевич, дочери барона Шевича, гусарского полковника и потомка древнего сербско-венгерского рода, переселившегося в Российскую империю в XVIII веке. Среди её предков был Иван Шевич – один из основателей Славяносербии, про которую бывший майор слышал ещё в покинутом им будущем. Как-никак, в прошлой жизни он и вырос, и кончил школу в этих местах… На свадьбу Данька выбил для Круппа личное дворянство, а Ева Аврора сшила для его жены свадебное платье. Ну не сама лично, конечно, а мастерицы её Модного дома… но свадьба вследствие этого получилась громкой. Жаль, конечно, что сам Даниил не смог на ней присутствовать, но Альфред отлично знал, вследствие чего.

– Кхем… по-моему, это никак не мешает мне достойно справляться со своими обязанностями. Или у вас другое мнение, Ваше Сиятельство? – Крупп обиженно поджал губы.

– Ни в коей мере, – рассмеялся Данька. – Альфред – ты что? Я же тебя просто подкалываю!

Управляющий его заводами ещё несколько мгновений постоял с надутыми губами, но затем расслабился и вздохнул, а потом махнул рукой.

– Да так… – После чего сделал паузу и пояснил: – Катя на пятом месяце и сильно нервничает. Ну и… я сейчас часто остаюсь ночевать в конторе. А то дома регулярные скандалы…

Данька вытаращил глаза. Альфред всегда казался ему весьма суровым и властным руководителем – и на тебе! Впрочем, южные славянки всегда славились не только красотой, но и своенравным и горячим характером…

– А какие претензии?

– А-а-а… всё кучей. И то, что я пропадаю на работе, и то, что у меня только личное дворянство, а она из потомственных, и то, что я трачу мало денег на семью…

– Хм, мало? А почему? – удивился Данька.

– Потому что действительно мало, – пожал плечами Альфред. – Всё идёт в дело.

– А вот это, я считаю, неправильно. – Даниил заботливо потрепал его по плечу. – Работа – понятно, тут я тебе не советчик. Потомственное дворянство – с этим помогу. Точно. Но не сразу. И титул будет – можешь не сомневаться. Ну, судя по тому, как ты работаешь…

Бывший майор, естественно, ни хрена не помнил, как там складывалась карьера Круппа в эти годы в прошлой реальности, но здесь он реально пёр как бульдозер. Заводы строились один за другим, а уже построенные почти постоянно находились в процессе расширения… И это было вполне объяснимо – Россия бурно росла, а Альфред не только и даже не столько зарабатывал деньги, – он был гениальным управленцем и талантливым инженером и получал удовольствие не только и даже не столько от результата, сколько от процесса.

Но в той, прошлой истории он очень долго накапливал ресурсы для рывка. Потому что в его распоряжении было всего лишь небольшое семейное предприятие, которое он, естественно, активно и неустанно развивал, но-о-о… это же было всего лишь семейное предприятие. Здесь же ему почти сразу же после переезда удалось получить доступ к ресурсам, превосходящим те, что были в его распоряжении дома, не менее чем на порядок. А нынче этот разрыв ещё больше увеличился! Потому что в настоящий момент в его распоряжении было как бы не больше ресурсов… любых – денег, людей, домен и станков, рельсокатальных станов и плавильных печей, паровых машин, железных дорог, коксовых батарей, а также ещё много и много другого, нежели тогда, когда в той, прошлой истории его начали именовать «стальным королём». И это точно произошло гораздо позже нынешнего времени[110]…

– …Но вот дом для семьи ты должен построить. Большой. Потому что детей от тебя должно быть много. Ибо хорошие гены… кхм… хорошую наследственность надо множить. А внуков ещё больше. Я на это сильно надеюсь.

Крупп слегка уставился на него, и бывший майор, усмехнувшись, пояснил:

– Потому что считаю, что для счастья моих детей надобно, чтобы вокруг них было как можно больше умных, талантливых, честных и успешных людей… иначе им будет жить в этом мире гораздо тяжелее. А ведь нашей с тобой крови такую огромную страну осваивать – от Ревеля до Калифорнии. Ловишь мысль?

– М-м-м… да, – задумчиво кивнул Альфред.

– Ну тогда давай – начинай строить дом и успокой жену. А деньги на это найдём. – И Данька двинул соратнику кулаком в плечо…

В отличие от Донецка, в Александровске всё было отлично. Заводы работали, новые – строились, старые – расширялись, причём бóльшая часть продукция напрямую шла за границу – в балканские и причерноморские провинции Османской империи, Сербию, Венгрию и даже в южные провинции Австрии. Но не только. Альфред развернулся по полной и сумел выйти ещё и на рынок Леванта, Египта и Королевства обеих Сицилий. Доля поставок, которую удалось отжать, там была пока небольшой, но лиха беда начало!

В Александровске бывший майор пробыл неделю, посетив с визитами и обедами как дом Круппа, где и познакомился с его молодой супругой, оказавшейся, как он и предполагал, весьма горячей и своенравной… так и ещё пять наиболее значимых семей города. В трёх из которых, кстати, главы работали на его предприятиях. Ну и сам дав один приём. Увы, без хозяйки… После чего двинулся дальше.

Железную дорогу из Москвы уже дотянули до Екатеринослава, сиречь Днепропетровска… или Днепра, как его переименовали власти «независимой Украины», реально полностью превратившие себя в пошакалье ЕС и Америки. Так что до Питера он добрался всего за четыре дня. Потому что ещё из Александровска телеграфом вызвал в Екатеринослав свой салон-вагон. Причём до Екатеринослава он доехал на «безрельсовом поезде», как здесь именовали «автопоезд» из тягача с калоризаторным двигателем и двух-трёх прицепов для перевозки людей, устроенных по типу вагонов конки. Только без империала. Маршрут от Александровской пристани до Екатеринослава этот «автопоезд» проходил за девять часов, имея по пути шесть остановок помимо начальной и конечной… За это время им навстречу попалось ещё семнадцать подобных поездов, из которых, правда, только два были такими же пассажирскими. Остальные везли грузы.

И Данька, чьи мысли чем дальше, тем чаще скатывались на будущую войну, внезапно вспомнил, что читал о том, что во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, закончившейся освобождением Болгарии, русская армия использовала паровые тягачи – рутьеры. Так вот – тягачи с калоризаторным двигателем точно должны оказаться не хуже. А, скорее, даже лучше…

Дома он оказался перед самым началом Филиппова или Рождественского поста. Так что ещё успел насладиться домашними разносолами. А на следующий день отправился к императору.

Пора было отчитываться о сделанном и намечать следующие задачи. До Крымской войны, если она начнётся приблизительно в те же сроки, как он и знал, оставалось всего шесть лет – оглянуться не успеем!

Эпилог

– Давай-давай – дави, опрокидывай… Скорее! – Джузеппе Ризо, коренной палермитанец и владелец столярной мастерской, навалившись изо всех сил, повалил-таки на мостовую здоровенную чугунную рекламную тумбу и выпрямился, вытирая пот. Трое его соратников, также принявших участие в её опрокидывании, дабы она стала основой спешно создаваемой баррикады, тоже разогнулись и принялись обтирать лица от пота. Над городом плыл перезвон колоколов, навевая воспоминания о «Сицилийской вечерне»[111]… Тем более что они были весьма прозрачны – нынешнее восстание, как и то, далёкое, так же поднялось вроде как против французов. Потому как правящий Королевством обеих Сицилий Фердинанд II принадлежал к Бурбонской династии.

Дела на Сицилии последние пару-тройку лет шли не очень – кризис, безработица, безденежье, продолжающиеся несколько лет подряд неурожаи, почти уничтожившие платежеспособный спрос… всё это привело к тому, что людей охватила безысходность. Всё больше и больше народу выбирало эмиграцию. Как в Неаполь, Рим и соседние регионы, так и за границу. Причём в последнее время кроме уже привычных САСШ часть народа начала выбирать для переселения восточное направление. А именно – Российскую империю. Ехать туда было гораздо ближе, к тому же корабли до южных русских городов ходили напрямую из Палермо и Катании. Плюс цена на билет была очень и очень щадящей… Потому что эти корабли в первую очередь были предназначены для поставок в Королевство продукции южных русских металлургических и механических заводов, принадлежащих князю Николаеву-Уэлсли, о котором по всей Европе ходило множество слухов один другого причудливей. А переселенцев они забирали скорее по пути, дабы не идти домой недозагруженными, нежели собираясь как-то на них зарабатывать… Но это направление, при всех выигрышах, было пока не особенно популярным. Потому что, по рассказам уже переселившихся, русские, в отличие от американцев, которым было по большому счёту наплевать на прибывающих иммигрантов, кроме как нещадно их эксплуатируя, сразу же выставляли переселившимся жёсткие требования по поводу непременного и возможно более быстрого освоения прибывшими русского языка и обучения детей в русских школах. Что нравилось далеко не всем. Сицилийцы в основной своей массе считали, что семья – это между родственниками и богом, и государству в неё лезть совсем не следует… Но, как бы там ни было, оставаться дома, сидючи сложа руки, – тоже был не вариант. На остров реально накатывался голод…

– Джузеппе! – Столяр обернулся. К нему бегом подбежал Антонио Белломо, сосед-пекарь, держащий хлебную лавку. Его дела пока шли чуть лучше, чем у Ризо, – есть люди хотят каждый день, в отличие от потребности в мебели и утвари, – но не сильно. Так что они частенько по вечерам собирались и, попивая лёгкое дешевое винцо, ругали короля-француза и правительство, не способные ничего сделать для облегчения ситуации. Ну и, конечно, проклятых австрийцев, прочно подмявших под себя север италийского полуострова и Папскую область. Эх, если бы выгнать всех иностранцев… – Давай бегом на соседнюю улицу. Народ захватил арсенал, и там сейчас раздают оружие.

– Кто?

– Из наших там Марио и Сальваторе!

– Марио Фазио или Аккарди? – уточнил Джузеппе. С последним у него были не очень хорошие отношения, поскольку тот, по глубокому убеждению столяра, являлся гнусным шулером. Потому что уже не раз выигрывал у Джузеппе весьма чувствительные суммы. Нет, Ризо также у него выигрывал, но куда меньше, чем тот у него. Что было невозможно, если не мухлевать. Потому что Джузеппе, по его собственному мнению, играл куда лучше Марио Аккарди…

– Фазио, Фазио, – расхохотался Антонио. – Беги давай! А то по «русскому телеграфу» пришло сообщение, что король отправляет в Палермо корабли с солдатами. Так что мы собираемся устроить хорошую взбучку неаполитанским ублюдкам!

Они двое даже не догадывались, что сегодня, двенадцатого января тысяча восемьсот сорок восьмого года, здесь, в Палермо, вспыхнула заря «Европейской весны», которая охватит практически весь континент с юга до севера. Да так, что запылает не только Сицилия и Италия в целом, но и Франция, Австрия, Венгрия, Пруссия, а кроме них, она зацепит краем ещё не одну страну континента. А может, и не только его одного. История повторялась… но и изменилась. Особенно в одной стране на востоке континента. И никто не мог точно сказать, насколько велики будут эти изменения…

Ростик проснулся, потому что солнце жгло глаза. Это было странно, он спал на отцовской «уличной» раскладушке, под любимой семейной вишней, а значит, солнце не могло его осветить. Оно появлялось тут лишь после одиннадцати, а сейчас не могло быть одиннадцать, он это знал наверняка, он не выспался.

Ему необходимо было поспать еще часа два, тем более что сегодня было бы желательно иметь соображающую голову. Потому что предстоял выпускной экзамен по математике, от которого зависело, что он будет делать дальше, куда направит свои стопы, как говаривал отец, обсуждая всевозможные институты и продолжение Ростикова образования.

Он открыл глаза… и скатился с раскладушки, запутавшись в одеяле, которым поверх пледа, под которым он спал, подражая отцу, должно быть, «утеплила» его мама, когда он уже уснул. Она не одобряла, когда кто-то спал во дворе только под пледом, говорила о росе, прохладном воздухе и возможных тарантулах. Все это ерунда, тарантулов у них сроду никто не видел, а прохладный воздух идет только на пользу. Как отцу.

И тогда понял, почему солнце светит сверху на его несчастную голову — он проспал. Ростик посмотрел на часы, оказалось, уже половина двенадцатого… Проспал!

Нет, на двенадцати стоит не маленькая, а большая стрелка, а маленькая… Она чуть зашла за шесть часов. Значит, сейчас начало седьмого?

Он поднял голову, посмотрел на солнечный диск, висевший в зените, пробивающий не только реденькие сероватые облачка, но и хитроумно обошедший спасительную вишню, под которой летом он спал сколько себя помнил, с младенчества, а ночевал уже года три, с тех пор, как мама поддалась уговорам отца, что Рост, мол, уже большой.

Итак, часы врали, они остановились, пока он спал, а потом пошли снова и сейчас, почти в полдень, пытаются утешить тем, что он может еще успеть на экзамен. Взвесив такую возможность, Ростик нашел шлепанцы, вырезанные из старых кедов, и пошел в дом.

— Мам, мама!

Ему не отвечали. Он дошел до третьей, самой дальней комнаты, где размещалась родительская спальня, и с удивлением уставился на кровать. Итак, мама не убрала за собой постель — определенно, мир сошел с ума!

Ну, с отцом все понятно, он еще месяц назад ушел на какую-то свою «летневку», потому что такая у него работа — он радиоинженер, связист, «маркони» и вообще у них в городе личность легендарная, поскольку один из немногих общался с живыми иностранцами на зимовках. Знает три чужих языка и говорит на них быстрее, чем по-русски. Его не будет почти до Нового года, да и то если его не уговорят остаться на зимовку, то есть на остаток года.

Но вот почему мама проявила такое несовместимое с ней вольнодумство, вернее сказать — распущенность? Она главврач «Скорой помощи», у нее страсть к чистоте и аккуратности — со студенческих времен или даже еще раньше, от воспитания… Что с ней-то произошло?

Ростик нашел крынку молока с куском хлеба, намазанным медом, чтобы хлеб как следует пропитался, как он любит. Значит, она все-таки о нем подумала, когда убегала невесть куда, невесть когда.

Над молоком на стене висели часы. Ростик подошел поближе. Так и есть, четверть седьмого, он не мог опоздать на экзамены, потому что часы эти отец выиграл на собачьих гонках года три назад на Аляске, они заводятся раз в две недели и точность хода у них сравнима с морскими хронометрами. Так говорил отец, а значит, так и есть. В городе, говорил он, могли врать все остальные часы, особенно в головах начальников, но эти — показывали абсолютное астрономическое время.

Но как же тогда быть с солнцем? Значит ли это, что сегодня, второго июня шестьдесят седьмого года, в пятницу, в день его первого и самого важного из выпускных школьного экзамена мир сделался каким-то другим? Отца бы спросить, но он далеко, а установить прямую связь с ним почти невозможно, потому что из их широт до Арктики «досигналить» очень трудно.

Одевшись в свои любимые брезентовые черные «техасы» с заклепками и серую футболку, Ростик торопливо сжевал хлеб, махнул рукой на раскрытые где-то в середине учебники и вышел на улицу.

Их привычная Октябрьская улица уходила одним концом к Парку победы со стадионом, а другим — к центру Боловска, где располагался райком, Дом культуры и памятник вождю. Город был вовсе не так мал, как некоторые думали, в нем имелись филиалы Воронежского университета и Харьковского политеха, обсерватория и куча заводов.

Сейчас улица выглядела странно. И не потому, что их привычная скамейка у калитки, которую отец увековечил из кирпичей на месте старой, деревянной, на которой он когда-то сделал маме предложение, выглядела слишком резко, как на контрастной фотографии. И даже не из-за того, что двухсотлетняя акация, нависшая над скамейкой, самое старое дерево в городе, не дрожала ни единым листом. А потому, что почти все жители улицы вышли к калиткам своих палисадничков и слишком негромкими, опасливыми голосами переговаривались, нервно поглядывая в сторону центра. Или вверх, на солнце, которого не могло быть там, где оно находилось.

Здороваясь на ходу, Ростик побежал по улице. Школа — вот где сейчас должны были разрешиться его сомнения. Если экзамены уже начались, значит, врал даже отцовский призовой хронометр, а если нет… Ну, тогда Ростик не знал, что и думать.

Но далеко он пробежать не успел, на углу, разогнавшись под тополями, он врезался в Кима и Любаню, которые торопливо шли в противоположном направлении. Ким, корейская душа, успел выставить руки, а Люба, конечно, взвизгнула, впрочем, не очень, она была выдержанной девушкой.

— Ты чего так несешься? — спросил Ким в запале.

— Ким, что происходит? — спросил Ростик одновременно с ним.

— А мы идем к тебе, узнать, что ты думаешь по этому поводу, — пояснила Люба.

Все посмотрели вверх.

— Значит, у вас то же самое? — спросил Рост.

— Что значит «то же»? Ты думаешь, у нас в саду это выглядит иначе?.. Это во всем городе происходит. И со всеми разом.

Они помолчали, каждый переживал замечание Любани по-своему. Хотя выразить это словами было нелегко.

— Ладно, — решил перейти к конструктиву Ростик. — Экзаменов нет, как я понимаю?

— Для них слишком рано, — пояснил Ким. — Но если эти чудеса со временем не утрясутся, то их, похоже, перенесут.

— Каким же образом они могут утрястись? — как всегда, Любаня сумела задать главный вопрос, то есть такой, после которого все чувствуют себя немного дураками.

— Нужно идти в центр, может, на главной площади у народа есть дельные идеи? — сказал Ким.

— Народа и тут хватает, а дельности не замечается, — ответил Рост, поглядывая на соседей, которые не расходились по домам, словно действительно чего-то ждали.

Вдруг в конце улицы он заметил знакомую долговязую фигуру на велосипеде. Вот это было кстати. Торопливо, чтобы не опоздать, он сунул два пальца в рот и заливисто свистнул. Все обернулись на него. Но главное, велосипед замедлился, качнулся и свернул к ним.

На веле восседал, как всегда изрядно ссутулившись, Георг Пестель, Джордж, Жорка, Георгий — все зависело от того, кто к нему обращался, — с соседней улицы. Впрочем, Ростик всегда звал его просто — Пестелем. Фамилия была такая, что клички были уже не нужны.

Годом ранее Пестель отучился в той же школе, что сейчас кончала и эта троица, провалил в Московском универе, на биофаке, последний экзамен и сейчас готовился ко второй попытке. Через пару-тройку недель он должен был отбыть в «первопрестольную»; но пока, как Ростик слышал от Любы, всего лишь уволился из зверосовхоза, где проработал этот год для практики.

Пестель был высоким, за метр девяносто, сутулым очкариком с веснушками, заливавшими его лицо от макушки до подбородка. Макушка его была видна потому, что он стригся исключительно под машинку, оставляя не больше сантиметра волос. Помимо первого разряда по волейболу, Пестель и в остальном был неординарной натурой. Ростик давно хотел сойтись с ним покороче, да как-то не получалось.

— Ты куда? — спросила его Любаня, словно это она свистела. В отличие от Ростика она знала Пестеля давно и хорошо.

— Решил прокатиться за город, там что-то видели.

— Что? — спросил Ким.

— Не знаю. Приходил знакомый со станции и попросил прокатиться.

— Поехали вместе? — предложил Ростик и посмотрел на Пестеля. — Подождешь? Мы быстро.

О том, что Ким или Любаня могут не поддержать его предложения, он даже не подумал. Но они и не собирались.

Через пару минут все снова были в сборе. Все восседали на велах, разумеется, на «Украинах», кроме Любы. У той был дамский немецкий «Спорт» с тремя передачами — отличный аппарат и очень дорогой. Его привезли прямиком из Германии. На этом «Спорте» Любаня обгоняла в городе всех.

Они выкатили с Октябрьской, поднялись на холм, за которым начинались новостройки, спустились с той стороны, где находился вагоноремонтный завод, проскочили хутор Бобыри, который был практически рабочей слободой, построенной еще в прошлом веке, и вкатились в рощу грецких орехов. Это была одна из самых северных рощиц таких деревьев, что до всеобщего сведения еще в средней школе довел Пестель.

В стороне от дороги, на поляне, на которой лет десять солдаты местного гарнизона устраивали себе летние лагеря, происходила какая-то возня. Ростик и оглянуться не успел, как они все вчетвером скатили с дороги и подъехали к служивым.

Десяток квартирьеров, присланных сюда, чтобы разбить лагерь, голые по пояс, столпились у умывальников. Перед ними стоял лейтенантик, который растерянно поглядывал на подчиненных, на солнце над головой и на колодец.

Трое ребят вытаскивали из колодца четвертого, обвязанного толстой белой веревкой. Лейтенант спросил:

— Ну, что там, Квадратный?

Квадратный, уверенного вида паренек, видать, из старослужащих, с такой мускулатурой, что Ростик только завистливо вздохнул про себя, подтянулся на руках, сел на край колодца и негромко сказал:

— Товарищ лейтенант, нам не показалось… Там действительно никакой воды нет, лишь твердый, как асфальт, пол. Совершенно сухой.

— Как же так? — нахмурился лейтенант. — Вчера еще была вода…

— Этот колодец никогда не пересыхает, — веско произнес Пестель. — Он один из самых глубоких в округе, о нем упомянули даже в прошлом веке, описывая губернию.

Лейтенант сделал сердитое лицо. Он был растерян больше, чем хотел признаться.

— Вы кто такие? Что тут делаете?

— Мы ехали мимо, — ответила Люба.

— Вот и поезжайте… мимо.

— А грубить не стоит, — спокойно сказала Люба и повернула свой вел. — Даже если колодец пересох.

Ребята последовали за ней. Оказавшись на дороге, поехали медленнее. Почему-то никому теперь не хотелось торопиться, вдруг там, за ореховой рощей, окажется что-то, чего никто из них не ожидает? Внезапно Пестель произнес:

— Вообще-то еще пару веков назад у нас в городке жил какой-то юродивый, я забыл его имя… Михал, Михась… Нет, не помню. Говорят, у него было пятно на голове, и если хотели обидеть, то звали «Пятнышко».

— И что этот юродивый? — спросил Ким.

— Он умел предсказывать. Был у него такой дар.

Они молча проехали сотню метров, наконец Люба не выдержала:

— Дальше-то что?

— Дальше?.. Так вот, он предсказал, что когда-нибудь на наш город обрушится второе солнце, которое сожжет все степи, многие леса, и все станет по-другому.

— Что значит второе солнце? — спросил Ростик.

— Может, такое, что будет висеть над головой. А первое будет вставать, как полагается, с востока? — предположил Ким.

— Уже почти семь, — сказала Люба, — и нет никакого первого солнца на горизонте. Спрашивается — где же оно?

Рост автоматически посмотрел туда, где должен был находиться восток. По крайней мере, он там всегда находился. Разумеется, никакого первого солнца видно не было.

— Не знаю, — отозвался Ким.

— Второе — возможно, такое, которое отлично от нашего, земного? — высказался Пестель.

— Земного? — переспросила Люба. — Что ты имеешь в виду?

Роща кончилась. Они сразу, резко, будто мчались на машине, а не катили на велах, вылетели на простор… И затормозили, потому что дорога кончилась. Ровно, словно ее ножом отрезали, как полоску мягкого теста. И так же в обе стороны от дороги отрезали весь привычный мир. И начиналось там что-то… необычное.

Это была пронизанная редкими стебельками незнакомых растений, потрескавшаяся от жары, странная темно-красная земля.

Ростик вытянул шею и посмотрел вбок, туда, где в сотне метров должны были проходить железнодорожные пути вагоноремонтного завода. Их уровень остался чуть ниже взгорка, где ребята сейчас стояли. Поэтому ему хорошо было видно, что насыпь из щебенки кончалась точно так же, как и дорога. И разумеется, кончались рельсы — отрезанные гигантским аккуратнейшим скальпелем.

Но главное — то, что они видели перед собой, пространство, которое всегда обещало горизонт и привычно короткую перспективу, теперь вообще не имело края, не подразумевало никакой закругленности, покатости Земли. Горизонт исчез, а все стало плоским, ровным, лишь с холмами и взгорьями, протянувшимися в бесконечную даль, которая сменялась новой далью, а та, в свою очередь, следующей. И в этом пространстве было столько всего, что даже голова кружилась, как иногда кружится, если всматриваться в небо.

— Посмотрите, — произнес Пестель и вытянул руку. — Мне кажется, я вижу развалины.

— Что это может быть? — спросила Люба. — Не развалины, а вообще — все?

— Хотел бы и я знать, — буркнул Пестель, вздохнул и повернул руль велосипеда.

— Куда теперь? — спросил Ким.

— Есть одно место, — пояснил Пестель, посмотрев на часы. — Правда, они в это время заканчивают работу… Но, может быть, сегодня решили остаться.

Что за место, где кончают работать, едва наступает утро, гадал Ростик, но не очень долго. Стоило впереди мелькнуть куполу, который он привык видеть с самого детства, как у него рассеялись все сомнения. Обсерватория! Ай да Пестель, молодец. А он и не подумал об этом.

А ведь отец водил его сюда мальчишкой, но он посмотрел на какие-то машины, на медлительных людей в синих халатах и больше не интересовался этим заведением. Как оказалось, зря, отца тут любили, и публика, по его словам, собиралась прелюбопытная.

У входа в здание никого видно не было, даже вахтера. Ребята прошли по гулкому коридору, Пестель свернул в узкий, затемненный закуток, в конце которого мелькал сумрачный свет, и они вышли в довольно большую комнату, которая имела всего одно очень узкое окно с матовым стеклом. Тут было прохладно, на полках стояли какие-то приборы, над несколькими столами висели загадочные лампы, но они не горели.

— Есть тут кто? — громко спросил Пестель.

— Кто там? — отозвались из глубины, где тень была особенно густой.

Пестель уверенно пошел в ту сторону, он тут наверняка не редкий гость, решил Ростик, почему-то с завистью.

Они вышли к небольшому диванчику, на котором лежала подушка и скомканное армейское одеяло. На кушетке сидел лысый улыбающийся человечек в пестрой, заграничной футболке. Перед человечком стояли еще двое ребят. Одного Ростик знал. Это был Антон Бурскин, чемпион города по тяжелой атлетике, очень накачанный и красивый парень, от которого половина девчонок просто сходила с ума. Поговаривали, что, отслужив армию в спортроте, он пытался поступить в военное училище, но не получил каких-то рекомендаций. Что это были за рекомендации, Ростик не догадывался, отец, прознав про эту историю, нахмурился и покусал нижнюю губу, что было верным признаком крайнего раздражения.

Вторым оказался темноволосый, очень подвижный паренек с цыганскими или кавказскими глазами. Он весело кивнул несколько раз и всем по очереди протянул руку, каждый раз приговаривая:

— Эдик Сурданян.

Про него, как ни странно, слышал Ким. Он спросил:

— Вы тот самый Сурданян, корреспондент «Известки»?

«Известкой» называлась в народе газета «Боловские известия», которую за полную неинтересность прозвали этим малоаппетитным прозвищем. Эдик опять смущенно кивнул, эта привычка была у него укорененной.

— Пестель, проходите… И друзей своих ведите поближе, — предложил улыбающийся лысый человек в футболке. — Я хотел поспать немного, но вот, — он развел руками, — пока не удалось.

Пестель стал в официальную позу.

— Позвольте познакомить — Иосиф Ким, мой сосед, Люба и Ростислав…

— Вы сын Гринева? — спросил лысый. — Тогда мы знакомы, только виделись давно.

Ростик вдруг тоже кивнул, протянув руку. Рукопожатие лысого оказалось крепким. После этого Ростик сразу вспомнил, как его зовут.

— Директор обсерватории Борис Мыхалыч Перегуда, — для всех объявил Пестель. Перегуда встал, он не мог сидеть при девушке. — Итак, молодые люди, чем обязан?

Ростик прикинул его возраст, пожалуй, чуть старше отца. Или чуть моложе, но выглядит похуже — бледная кожа, воспаленные глаза.

— Что с нами произошло? — спросил Эдик.

— Где мы оказались? — одновременно с корреспондентом спросила Люба.

Перегуда, смешно наклонив голову вбок, вздохнул.

— Правильнее всего будет сказать не где, и даже не что произошло, а как такое оказалось возможно? Понимаете, этому нет никакого объяснения. Мы заступили на дежурство вчера в девять, произвели обычные технические замеры, даже вели наблюдения по плану до полуночи, а потом… Приборы стали врать, и большая их часть так и не пришла в себя.

— Например? — спросил Эдик, он уже достал блокнотик в твердой корочке и шариковую ручку, чтобы записывать.

— Например? Ну, что-то происходит со временем. Если судить по числу ударов сердца, а это один из самых точных наших природных хронометров, минута тут длится не 60 секунд, а, так сказать, сто восемь нормальных, земных секунд… — Перегуда стал чуть прямее. — Может быть, это очень смелое утверждение, может… Понимаете, мне пришло в голову, что мы скорее всего уже не на Земле.

И тут Пестель торопливо, часто сбиваясь, рассказал, как они доехали до края дороги, как увидели красную почву и что-то странное вдали. Ростику это оказалось не очень важным, но Перегуда выслушал с интересом.

— Вы знаете, Георгий, — подтвердил он рассказ Пестеля, — вторую половину ночи я просидел за старым оптическим телескопом, только использовал его… Гм, как бы точнее выразиться? В общем, использовал его как подзорную трубу. И выяснил, что над нами теперь ходят определенным, весьма правильным в математическом смысле образом плотные облака, скорее даже туманности, причем по всему здешнему пространству, то закрывая, то открывая новые участки поверхности.

— Поверхности? — переспросил Эдик.

— Именно. Это просто поверхность. Она протянулась в немыслимую даль, и я даже подумал…

— Что вы подумали? — спросил Ростик немного невежливо.

— Понимаете, есть гипотеза… Хотя нет, об этом еще рано говорить.

— А жизнь тут есть? — спросила Люба. Она нервничала уже поменьше, но все-таки Ростик видел, что ее кулачки плотно сжаты.

— Что вы имеете в виду? — удивился Антон.

— Я хочу знать: как мы тут будем жить? Что будем делать, как будем существовать?

— Ну, если мне будет позволено предложить аналогию, я бы сравнил ближайшую нашу перспективу с переселением на дачу, где ведут упрощенное существование, — ответил Перегуда, немного смущенный, потому что изрядно недоговаривал.

И Ростик понял, что астроном будет недоговаривать все время.

— Значит, дача? — громко спросил Ростик.

— Я не утверждаю, а пытаюсь дать аналогию.

— Может, космическая лаборатория? — спросил Пестель. — Или ковчег? Живые существа, так сказать, каждой твари по паре, и…

Он не закончил. Эдик вдруг с энтузиазмом спросил:

— И что же, на Земле, там, где мы жили до сих пор, образовалось пустое место?

Перегуда поднял на него глаза, потом потер подбородок.

— Я полагаю, на «нашем», так сказать, месте на Земле пустоты не образовалось, все осталось как было. То есть нет нужды переносить нас, вырезав из определенного пространства. Достаточно просто скопировать, как… подобно тому, как объект отпечатывается на пластинке при фотографировании, понимаете?

— Значит, мы негатив? — спросила Люба.

Перегуда снова вздохнул.

— Если угодно.

— А почему звезд не видно? — спросил Эдик.

— Об этом нужно думать, отвечать на этот вопрос даже в такой вот приватной беседе пока рано.

— А звезды не могли затемниться тучами? — переспросил Эдик. Перегуда улыбнулся.

— Я слишком долго смотрю на небо, чтобы совсем не заинтересоваться тучами. И могу вполне квалифицированно ответить — то, что закрывает от нас здешнее светило, тучами не является.

— А что же это? — прогудел Антон.

— Туманности, — с несколько озадаченным видом ответил директор обсерватории, — способные поглощать свет данного светила, потому что иначе обеспечить суточный цикл в этих условиях почему-то невозможно… Впрочем, отвечать на эти вопросы, как и на многие другие, пока рано.

— Хорошо, допустим, — снова спросил Эдик. — Когда же появятся ответы на все вопросы?

— На все вопросы ответов точно не появится. Этот мир… — Перегуда взлохматил волосы. — Ребята, в самом деле пока рано о чем-либо говорить. Необходимы наблюдения, достоверные данные, наконец, анализ, что требует времени.

— Вы говорите, тут очень далеко видно? — вмешалась Люба.

— Вы не поверите, насколько далеко тут можно увидеть окрестности, — с неожиданной горячностью заговорил директор обсерватории. — Я видел холмы на расстоянии тысячи километров, в этой цифре я абсолютно уверен, видел какие-то странные строения…

— Строения? Но вот они, — Эдик кивнул в сторону ребят, — подошли к концу дороги, к самому краю того места с Земли, которое, как вы говорите, было скопировано…

— У меня нет оснований думать, что на всей этой… гм, поверхности из разумных существ оказались только мы с вами, то есть люди. Я полагаю…

Перегуда вдруг умолк и опустил голову. Ростик понял, что теперь его будет трудно разговорить, ученый думал о чем-то в высшей степени серьезном.

— Скажите, как наши читатели еще могут установить, что они оказались не на Земле? — спросил Эдик.

У этого парня или абсолютно пусто в голове, или он потрясающе хладнокровен, подумал Ростик. Впрочем, он сам почему-то поймал себя на мысли, что воспринимает все происходящее достаточно спокойно, словно просто приехал на трамвае не на ту остановку и теперь выясняет, что есть интересного на новом месте.

— По тем приборам, которые есть у них дома, — отозвался Перегуда усталым, даже подавленным голосом.

— Например?

— Что-то странное происходит с компасом, — высказался Антон. Перегуда покачал головой.

— Не только. У меня складывается впечатление, что весь приборный парк вышел из повиновения привычным нам законам природы. Термометры, барометры, ветряки, часы…

— А какой вывод из всего этого можно сделать? — спросил Эдик.

Вот идиот, решил Ростик, но тоже, как и остальные, с интересом повернулся к Перегуде.

— Вывод? Мы должны любой ценой наладить тут материальную базу для нормального существования города. Нам придется этим заняться, или… Или мы очень скоро погибнем.

— Это значит, — с непонятным удовлетворением прогудел Антон, — что главным будет умение выживать?

— Полагаю, — нехотя согласился Перегуда, — на ближайшие дни… или годы это составит нашу главную проблему.

Ребята оседлали свои велосипеды и, оглянувшись на Эдика с Антоном, усевшихся в редакционный «уазик», покатили в город. Машина их не обогнала, значит, газетчики отправились выяснять, где проходит линия раздела земного мира и красной почвы.

До города доехали в полном молчании, да и ехали слишком быстро, переговариваться было неудобно. А потом уже и говорить было не нужно. На улицах людей стало еще больше, Ростик с удивлением обнаружил, что очень многие из них неторопливо, но вполне решительно направлялись в центр города. Поэтому, не договариваясь, даже не глядя друг на друга, все четверо покатили туда же.

В центре, на площадке перед памятником Ленину и райкомом людей было столько, что с велосипедов пришлось слезать. Ростик пожалел, что не завез машину домой, без нее было бы удобнее, но делать было нечего. Они проманеврировали между группками возбужденных или, наоборот, неестественно спокойных людей и оказались метрах в сорока от того места, где на Первомай или Седьмое ноября устанавливали трибуну для отцов-командиров города и района.

Сейчас прямо на асфальт были выставлены какие-то деревянные тумбы и с одной из них хрипло верещал какой-то тип. Ростик помнил его лицо, потому что на праздники он выкрикивал приветствия колоннам демонстрантов. Кажется, он работал на местном радио, но теперь орать ему приходилось без микрофона, и он изрядно выдохся. Ростик прислушался.

— Вспомним наших отцов и старших братьев! Они встретили войну со спокойной строгостью преданных идеям партии граждан. И нам выпала нелегкая ноша, но мы пройдем через испытание так, что не посрамим!..

Определенно, он работал на радио.

Народ тут стоял не слишком плотно, с велосипедами стало полегче. Сбоку от тумбы, с которой порол привычную чушь митингующий для начальства хрипун, стоял предисполкома Кошеваров и высокий, плечистый человек с чуть рассеянным, но в то же время уверенным взглядом. Люба посмотрела на Ростика.

— Пойдем спросим Кошеварова, что они будут делать?

Ростик вспомнил, что Люба с дочерью предисполкома дружила, кажется, лет с десяти, познакомившись еще в музыкальной школе.

— И у капитана заодно спросим, — предложил Ким.

— Какого капитана? — не понял Пестель.

— Капитана госбезопасности, видишь, они рядом стоят? Кстати, у него фамилия Дондик, а больше я про него ничего не знаю.

Кошеваров, увидев Любу, шагнул к ней:

— Любочка, нет совершенно никаких оснований для паники!

— Паники тоже нет, — ответила Люба, несмотря на напряжение, постаравшись улыбнуться.

Ростик только сейчас заметил, что она сегодня утром очень мало улыбалась. Обычно она веселилась, не переставая, да так, что прохожие оборачивались.

— А я думал, ты волнуешься из-за этих мародеров… — сразу устало и нерешительно ответил Кошеваров.

— Каких мародеров? — спросил Ким.

— С ними уже разобрались, и довольно жестко, — вмешался капитан Дондик. — Практически по законам военного времени.

— Нет, мы не о мародерах хотим спросить, — сказал Пестель чуть смущенно. — Мы другие вопросы хотим задать.

— Ситуация с электричеством действительно непростая, вынужден признать, — отозвался Кошеваров, словно Пестеля волновало именно электричество. — И с водой тоже не все понятно. Но в целом…

— С водой? — растерянно переспросил Ростик. — Так вы что — не были за городом?

— А почему мы должны там быть? — жестковато спросил капитан Дондик.

— Потому что там есть доказательства, что все совсем не просто. И электричеством наши проблемы не ограничиваются, — отозвался Пестель. — Вернее, его отсутствием…

— Вы знаете наши проблемы? — снова спросил капитан.

— Нет, не будем так обострять вопрос, — отозвался Кошеваров. В его глазах билось беспокойство. — Главные наши сложности, безусловно, еще не понятны до конца, но мы выясним их и тогда…

— Главные сложности, Илья Самойлович, — отозвался капитан Дондик, — в том, чтобы сохранить спокойствие людей.

— Согласен, — тут же отозвался Кошеваров.

Внезапно Люба блеснула глазами так, что Ростик положил руку на ее велосипед, на случай, если она начнет размахивать руками, забыв о «Спорте».

— У вас глаза есть или вы будете отрицать, что… — Она замолчала. Ситуация оказалась такой, что объяснить даже очевидные вещи, как оказалось, весьма непросто.

— Отрицать? — прервал ее Дондик, прищурившись. — Что отрицать?

На высоких азиатских скулах Кима заиграли желваки.

— Да хотя бы то, что мы видели.

— И что же вы видели? — спросил Кошеваров.

— И кто видел? — спросил Дондик, оглядываясь, словно собирался звать каких-нибудь милиционеров.

— Мы все, — сказал Пестель.

Дондик мгновение подумал, потом сказал решительно:

— Вот что, ребята, закатывайте свои велосипеды в гараж, там с ними ничего не случится, и пойдемте ко мне, расскажете все по порядку.

Ким оглянулся, будто думал о бегстве. Это было так выразительно, что Ростик даже хмыкнул про себя. В самом-то деле, чего волноваться? Они ничего предосудительного не совершили, а делать из капитана чудовище из-за старых порядков, и тем более после публикации «Ивана Денисовича», явно не стоило.

Сделали, как предложил Дондик. Закатили велы, потом поднялись на второй этаж и перешли по какому-то коридору в кабинет начальника райуправления КГБ. Вместе с капитаном и ребятами, не отставая ни на шаг, топал Кошеваров. На его очень белой коже алели лихорадочные пятна, но он старался держаться.

Наконец, усевшись на стулья вдоль большого, затянутого зеленым сукном стола, перебивая друг друга, стали рассказывать. О поездке за город, о далеких развалинах, которые вполне могли оказаться и не развалинами вовсе, и самое главное — об идее Перегуды про необходимость выживать.

Два или три раза Дондик рассердился, переспросил их весьма напряженным голосом, но было ясно — он злится не на них. Кошеваров несколько раз вскакивал, ходил у стены, вдоль расставленных стульев, и шумно тер сухие, на удивление большие ладони.

Когда рассказ закруглился, Дондик закурил папиросу, поднял голову и твердо посмотрел в глаза каждому из ребят, отчеканил:

— О том, что видели и слышали, — молчок.

Это было настолько неожиданно, что Ростик удивленно протянул:

— Может, еще подписку о неразглашении дать?

Капитан сквозь зубы процедил:

— Нужно будет — дадите.

— Но послушайте!.. — воскликнул Кошеваров, но продолжить не сумел, его перебила Люба:

— Достаточно велосипеда, чтобы все узнать.

Капитан посмотрел на Кошеварова.

— Запретим.

Вдруг Пестель улыбнулся.

— Всем? — Ему никто не ответил. — А как быть с ногами, товарищ капитан? Ведь до края нашей земли можно пешком минут за двадцать дойти. Или даже быстрее.

— Может, разъяснение по радио? — спросил Кошеваров, обращаясь, конечно, к Дондику.

— Тока же нет. Даже микрофоны на площади не сумели к динамке присоединить.

Ростик погладил сукно перед собой, потом сдержанно, пытаясь быть рассудительным, проговорил:

— Товарищ капитан, мы же не враги. И людям придется что-то объяснять. Слухи…

— Разговорчивые больно, — проговорил капитан и стал закуривать вторую папиросу подряд. Внезапно Ростик увидел, как у него дрожат пальцы. Да он просто боится, удивился он про себя.

— А вам нужно быть повежливей, — спокойно-уверенно сказала Люба, она, вероятно, тоже заметила эти дрожащие пальцы капитана. — И смотреть на то, что происходит, своими глазами, а не… заемными.

Внезапно капитан опустил руки на стол и, уже не стесняясь, сжал их в кулаки. Потом поднял голову, обвел всех долгим, прищуренным от дыма взглядом. Поднялся и проговорил:

— Ладно, подождите пока.

Он вышел, Кошеваров постоял, перекатываясь с носков на пятки, потом провел ладонью по волосам и тоже ушел.

— Может, мы уже арестованы? — нервно спросил Ким.

— За что? — отозвался Пестель.

Ответить ему никто не успел. В комнату вернулся Дондик. Он даже немного запыхался.

— Пойдемте-ка, еще раз расскажете, что видели.

На этот раз идти было не очень далеко. Миновали тамбур, комнату с двумя секретаршами, испуганными светленькими девушками, которые больше смотрели в окно, чем на свои столы, и оказались в огромном, очень красивом кабинете. Ростик и не знал, что такие кабинеты бывают, тут можно было разместить две квартиры, в которой обитало их семейство.

За главным столом восседал, по-другому и не скажешь, секретарь райкома, всем известный по своим длинным и путаным выступлениям с праздничных трибун Савелий Прохорович Борщагов. Еще он был известен в городе тем, что ходатайствовал о переименовании Боловска в Брежневск. Но город сочли слишком маленьким для того, чтобы носить столь славное имя, и отказали. Впрочем, поставки стройматериалов для новостроек и количество автобусов на маршрутах увеличили.

Борщагов был уже изрядно пожилым человеком, с очень круглой головой, с пшеничным чубом, падающим на выпуклый лоб, и маленькими пухленькими руками, глядя на которые каждому становилось ясно — если этот верховодитель «атакующего класса» и занимался когда-либо физическим трудом, это было недолго и очень давно.

Тут уже находился Кошеваров, человек пять незнакомых Ростику людей, вероятно, из партактива, и Наум Макарович Вершигора, главный редактор «Известки». От него-то во время рассказа, который пришлось повторить для присутствующих, ребята и выслушали больше всего вопросов. Впрочем, они не успели на них ответить. Потому что Борщагов стал отдавать распоряжения, которые касались то ли радиоузла, то ли стадиона. Тут Дондик, который и не отходил далеко, взял Кима за локоть и как бы всех разом повел ребят к двери. В приемной с секретаршами он написал какую-то бумажку и вручил ее Пестелю.

— По этой записке вам вернут велосипеды.

И вернулся в кабинет Борщагова.

— Стойте! — звонко, по-девчоночьи сказала Люба.

— Да? — капитан обернулся.

— А спасибо? Вы забыли сказать…

Капитан нахмурился. Вдруг он виновато развел руками и чуть заметно улыбнулся:

— Да, извините. Конечно, спасибо.

Они вышли, получили свои велосипеды и пошли сквозь толпу в сторону дома. Ким восхищенно покрутил головой.

— Здорово ты его!

— Он еще не безнадежен, — отозвался Пестель. — Все-таки извинился.

Ростик посмотрел на Любу и почувствовал, как от незнакомого беспокойства за эту девчушку у него ёкает сердце. Потом гораздо резче, чем хотел, произнес:

— Главной трудностью в нашем выживании, как ни странно, будут собственные начальники.

— Верно, — с чувством поддержал друга Ким. — Пропади они пропадом.

От всех волнений у Ростика так разыгрался аппетит, что он едва дождался, пока из-за поворота появится дом. Он затащил Кима к себе, и они устроили грандиозную яичницу из двенадцати яиц с колбасой, поджаренным хлебом, помидорами и кучей зеленого укропа. После еды пришли к выводу, что яйца тут не хуже, чем на Земле, а потому можно изучать этот мир с определенным смаком. После обеда, вернее, второго завтрака, снова вышли на улицу, где людей стало поменьше, должно быть, тоже разошлись подкрепиться.

Ким покосился на свой вел, оставленный во дворе Ростикова дома, но тащить его домой не стал, наверное, слишком плотно наелся. Ребята уселись на знаменитой отцовской лавочке, на которую приходили посидеть даже с других улиц. Жара стала невыносимой, асфальт начал плавиться, иногда на нем оставались следы, как в пластилине.

Люба не показывалась. Вероятно, ее заставили что-нибудь делать. А может, и нет. Потому что ее мама, Тамара Ависовна, как и остальные начальники города, должна была находиться при деле. Шутка ли сказать, она была директором райпищеторга, и под ее ответственностью находились все столовые района.

— Района больше нет, — поправил друга Ким.

— Интересно, а сколько нас?

— В нашем… — он помолчал, — мире остался только город, Бобыри, где мы уже были. Может, еще Квелищево, Острохатки и Морока.

— Значит, это меньше двухсот тысяч человек.

— Гораздо меньше. Но зато со всеми ресурсами города.

Они помолчали.

— Нет, не со всеми, — отозвался наконец Ростик. — А только с теми, которые тут могут быть использованы. Например, мы жарили яичницу на керосинке, а новостройки, где полно газовых плит… Понимаешь?

— Что же тогда у нас осталось? — Ким тряхнул иссиня-черным чубом. — Керосинки и стоящие заводы?

— Это ты верно подметил, — согласился Ростик. — Пустить какие-нибудь электрогенераторы — проблема. То ли начальники топливо экономят, то ли… Этот вид энергии тут вообще не работает. Другой формы электромагнитное поле, например. Так что заводы стоят. А скоро и керосин достать будет не просто.

Неожиданно захотелось пить. А вот Ким, наоборот, потел. Кожа у него сделалась сверкающей, словно он покрасился перламутровым лаком.

— И что теперь будет? — спросил он.

Ответ на этот вопрос так и повис в воздухе. Потому что в конце улицы появился Пестель. Он неторопливо ехал на своем велосипеде, управляя одной рукой.

— Э-гей! — заорали оба приятеля, впрочем, не вставая с лавочки. Уж очень жарко было.

Пестель заметил их, пошатался, потом свернул на Октябрьскую, скатился с пригорка и подкатил к лавочке. Не слезая, притормозил, поставив ногу на оградку вековечной липы. Ростик только теперь понял, что Пестель исчез как-то незаметно. И по всей видимости, пока они жрали яичницу и рассиживались, занимался делом. Потому что в руке у него была картонная коробка из-под обуви.

— Что это? — спросил Ростик.

— Оказывается, тут полно всякой живности неизвестных видов.

Ким после сытного завтрака не понял.

— Что такое?

— Неизвестные насекомые, жужелицы, кузнечики, даже одного мышонка поймал.

С этими словами Пестель расстегнул боковой карман курточки, который у него оказался на «молнии», и в самом деле выволок мышонка размером в половину среднего пальца.

— Очень похож, — признал Ростик.

— Положим, раза в три крупнее, если сравнивать с нашей полевкой, но…

— Как же ты его поймал? — спросил Ким.

— Представляешь, они не боятся людей. Словно место, где мы оказались, совершенно дикое. А мы раз — и перенеслись.

— Зря не сказал, вместе поехали бы.

— А стоило. Я видел неизвестного оленя. Он опять же меня не испугался, я подошел к нему шагов на десять. Но потом его спугнула стая каких-то койотов или шакалов… Но они оказались в панцире. Представляете, на лбу и груди — довольно легкие, как я подозреваю, но защищающие жизненные органы пластины. И они им практически не мешают бегать, иначе бы олень не струхнул…

— А ты? — вмешался Ростик.

— Что я?

— Как удрал от них?

Пестель пожал плечами. Складывалось впечатление, что ему это даже не пришло в голову.

— А чем отличаются койоты от шакалов?

Глаза Пестеля блеснули.

— Ты можешь считать, что шакалы приручаются, а койоты нет.

— Я предпочитаю собак, — отозвался Ким и был, конечно, совершенно прав.

Ростик посмотрел на небо. Вокруг этого солнца висела какая-то серятина, какой на Земле никогда не бывало. Там если вставало солнышко, то мир окрашивался в свои краски, а небо — в голубизну.

— У собак тут могут быть большие проблемы, — сказал Пестель.

— Почему?

Солнце, дневное светило, тут было чужим шаром, который изливал на них и на весь мир жару. Стоило представить себе это, как в сердце, несмотря на сытный завтрак и спокойный, напоенный ароматом акации воздух, закрадывался холодок. Ростик потряс головой, чтобы развеять наваждение, но оно не проходило.

Внезапно на улицу выкатила машина. Только сейчас Ростик понял, что не видел на улицах машин. Это был газетный «уазик». Антон, восседавший за баранкой, притормозил напротив лавочки и вышел. Эдик тоже вышел, вытираясь панамой, наверное, в машине было еще жарче. Он начал говорить, словно они и не расстались у обсерватории.

— На всех предприятиях введено особое положение. Тока пока не будет, но воду подавать смогут, включив насосы на солярке. Два часа утром, два вечером.

— Каких часов? — спросил Ким. — Тут время другое, Перегуда же сказал…

— Пока приказано считать в сутках двадцать четыре часа, а лишнее время добавят минутами.

— Так сколько же сейчас времени? — спросил Ростик, вспомнив, что по хронометру на стене еще нет полдня. Ему никто не ответил. Тогда Антон сказал:

— А вокруг города установят сплошной периметр. Чтобы не было как на биостанции… — Он запнулся, видимо, не хотел этого говорить, но вырвалось.

— И до каких пор? — спросил Ким.

— Пока не утрясется.

— Так, может, вообще не утрясется, — ответил Пестель. — Подумайте, как это, — он обвел рукой и улицу, и сизое небо над собой, и неподвижные, словно нарисованные, деревья, — как это может утрястись?

— Ты очень странно рассуждаешь, — сказал Эдик. От волнения акцент у него стал заметнее. — Если началось, то может и кончиться.

— Ничего не кончится, — буркнул Пестель и стал разворачивать велосипед, чтобы ехать домой.

Перед этим он, конечно, забрал у Ростика мышонка. Судьба у того была незавидная, он должен был погибнуть под препарационным скальпелем великого любителя и знатока всего живого. Впрочем, подумал Ростик, это неправильно — осуждать человека, потому что не смыслишь в его деле.

Внезапно за калитку своего дома вышла Люба. Она оглянулась, заметила ребят, подошла. Ростик с удовольствием посмотрел, как она идет.

— Мама приходила, — сказал она, — объявлены мобилизационные мероприятия.

— Точно знаешь? — спросил Эдик. Иногда его кавказская грамматика не соответствовала природной вежливости.

Люба вытянула из кармашка листок размером с четверть листа. Это было написанное от руки предписание. Ростик подумал — неужели теперь мы никогда не вернемся к цивилизации?

— Тебя, что ли, забирают? — спросил Антон. В голосе его отчетливо зазвучали сварливые нотки.

— Маму. Она как директор… В общем, подлежит призыву.

— Война? — спросил Ким.

— Говорят, на лагерь солдат тоже было нападение, какие-то огромные богомолы или что-то похожее.

— И еще приказано не паниковать, — сказал Эдик. Ким поднялся, возбужденно шмыгнул носом.

— Ты же журналист, давай смотаемся? У вас еще бензин остался?

— Нет, не получится. Я должен сдать материал в редакцию.

Он не уточнял, какой материал и зачем он нужен редакции. Но переспрашивать его никто не стал. Ким просто повернулся к Ростику.

— Рост, а ты?

— Если тут просиживать, ничего не узнаем. Следовательно, — сказал он, поднимаясь, — нужно ехать.

Больше их никто не поддержал, наверное, еще не обедали, а есть тут почему-то хотелось зверски. Но доехали ребята только до завода.

Дорога тут оказалась перегорожена бревном, уложенным на два деревянных ящика, и стояло несколько солдат с автоматами. Еще несколько солдатиков сидело в стороне, в тени. Всем командовал тот парень, которого утром опускали в колодец, по фамилии Квадратный. Хотя, не исключено, это было прозвище, и довольно точное.

После недолгого препирательства пришлось возвращаться. Проезжая новостройки, они вдруг услышали заливистый голос и, свернув за угол, чуть не врезались в колонну ребят, которыми командовал мрачный темноволосый старшина. Он вел их в окружении пяти солдат с карабинами, словно конвоировал пленных. Сходство еще больше усиливалось молчанием мобилизованных, их понурым видом и штатской, неудобной одеждой. Многие несли за плечами солдатские сидоры, у одного был туристский рюкзак. Ребята освободили им дорогу, потом Ким сказал:

— Вот и началась мобилизация.

Но Ростик даже не кивнул. Ему вдруг в голову пришла отменная идея, он даже не мог понять, почему она не появилась раньше.

— Слушай, Ким, а ведь у отца есть аварийный комплект рации в мастерской.

— Ну и что?

— Ты что, не понимаешь? Она не требует электричества, ее можно использовать, если кто-то будет просто крутить маховичок.

До Кима дошло.

— Что же ты раньше не сказал?

Они добрались до дома и в спешном порядке отыскали рацию. Она оказалась вполне в норме, маховичок, вращаемый специальной ручкой, зажужжал, вырабатывая необходимый для устройства ток. Потом Ростик натянул большие, обтянутые замшей наушники и покрутил настройку.

Судя по всему, рация работала, и гораздо лучше, чем думал Рост. Но поймать хоть что-то понятное не удалось. Отругав себя за то, что плохо слушал объяснения отца, когда тот пытался научить его ловить станции, различать их и поддерживать с ними контакт, он дал послушать Киму, а когда и тот ничего не понял, ребята нашли проволоку и подсоединились к стационарной антенне, которую отец сделал на крыше их дома. Но и с усиленной антенной они только зря крутили ручку аппарата. В наушниках потрескивало, шелестело, иногда жужжало, иногда Ростику даже казалось, что он ловит звуки какой-то далекой, незнакомой речи, но ничего конкретного не ловилось.

Провозившись несколько часов, даже проголодавшись и снова перекусив, ребята поняли, что если с машиной все было в порядке, значит, никому в зоне досягаемости их антенны не известно не только радио, но и электричество вообще, потому что ни разу они не наткнулись даже на рев несущей.

Когда стрелки часов стали подползать к четырем, приехала усталая мама. Она заставила мальчишек натаскать воды из колодца в бочку и стала возиться на кухне. Ким, опомнившись, засобирался, и хотя Ростик уговаривал его остаться еще немного, все-таки отправился домой.

Тогда они остались вдвоем. Поужинав, сели в саду под вишней. Мама вытянула ноги, за один день они стали какими-то не такими, как Ростик привык, — более толстыми, натруженными. Он присел, попытался помассировать лодыжки, но мама лишь печально улыбнулась.

— Не помогает.

— А в чем дело-то?

— У стариков сердечные атаки, пришлось ходить по всему городу. Замучилась. — Вдруг она стала очень настороженной, как будто услышала что-то непонятное. — Но вот что странно. Такие перетряски должны вызвать более неблагоприятный клинический фон. А у нас даже спятивших всего-то человек пять оказалось… Складывается впечатление, что всех, в целях безопасности, анестезировали каким-то очень мудрым образом. Никто, по сути, не волнуется, не болеет, даже не очень переживает, что мы тут оказались.

— Не знаю, — вздохнул Ростик. — Может, кто-то и не переживает, а вот разлука…

И лишь потом сообразил, что говорить об этом не следовало. Глаза у мамы стали такими, что он чуть не вздрогнул. Но она не произнесла ни слова.

Они посидели еще немного. Вдруг солнце нахмурилось и погасло. Оказалось, вечера тут практически не было.

Ребята с оружием из мобилизационного участка явились ночью. Они торопились сами и торопили Ростика. Впрочем, когда стало ясно, что он никуда удирать не собирается, они затопали дальше по улице, попросив его поторапливаться. Потом зашли к Киму, Пестелю и даже кому-то из девушек. Колонна формировалась быстро, как будто все только этого и ожидали.

Зато когда народу стало много, вооруженные конвоиры, возникшие по бокам, довольно-таки раздражали. Пестель спросил Ростика:

— Ты не знаешь, зачем они устроили этот маскарад? Не могли призывников вызвать повесткой? Опасаются массового дезертирства в необжитые окружающие просторы? Нам ведь через пару часов, наверное, оружие вручат? Не опасаются, что мы его не по назначению используем?

Тогда Ростик высказался в том смысле, что повестки скорее всего уже не на чем печатать. Это подействовало, но плохо. Каждый понимал, что начальники решили, так сказать, подстраховаться. То, что это было проделано в форме, оскорбительной для большинства мобилизованных, их не задевало.

Потом началась работа. Поступил приказ окапываться по периметру, тянуть колючую проволоку, строить эшелонированную оборону, выставлять заслоны, разбивать сам город на сектора и квадраты, патрулировать, выставлять посты и наблюдательные пикеты, возводить на передовой долговременные огневые точки и организовывать коммуникации… Это был какой-то ад, люди ели урывками, работали по нескольку суток без сна, без понимая того, что они делают, часто даже не умываясь по нескольку дней, потому что вода стала редкостью. Все колодцы к утру второго дня пребывания Боловска в новом положении были взяты под охрану, а на воду ввели карточки.

Потом стало доподлинно известно, что биостанция при зверосовхозе, который стоял дальше всех прочих в единственном близком лесу, была уничтожена полностью. Люди погибли каким-то чудовищным образом, и много оборудования пропало. На Пестеля это произвело тяжелое впечатление. Они уже получили оружие и даже привыкли для сна прикладываться к стенке окопа, не выпуская автомат из рук. Когда Ростик спросил его, знал ли он тех, кого называли в числе убитых, он ответил:

— Если бы ночью не пришли, я бы к утру сам туда поехал. Хотел сверить результаты, попросить кое-что для препарирования… Помнишь, я нес коробку с живностью?

Ростик помнил. Он вообще жизнь до Переноса — так теперь называлось все происшедшее утром второго июня — вспоминал редко и как-то слабо. Помнил только отца, его руки, глаза, улыбку… А то, что произошло после второго июня, ему представлялось в деталях, сочно и выпукло. И хотя от недосыпания в голове установился какой-то постоянный гул, хотя от недоедания и усталости подгибались ноги и дрожали руки, хотя после сна одеревеневшее тело подолгу не могло двигаться без напряжения — он понимал происходящее тут, под этим солнцем, гораздо лучше, словно его сознание подходило для этого места куда лучше, чем на Земле.

Пока строили линию обороны, никого за пределами периметра видно не было, кроме, разумеется, рабочих ближайшего совхоза. Те повели себя странно. Они решили, что как бы то ни было, война там или нет, а нужно косить траву, следить, чтобы на полях наливалось зерно, и что следовало бы испытать на предмет всхожести ту почву, которую по понятной аналогии стали называть красноземом.

Самых рьяных на время арестовывали, но на остальных это не действовало, они так же выезжали работать, как и на Земле. Но вдруг весь этот энтузиазм кончился — стало известно, что бензина и солярки для уборочной все равно не будет. Заговорили, что топливо теперь используется только для насосов, качающих откуда-то воду. И горожанам это было понятно. В районах новостроек, где не было никаких колодцев, а жило более полста тысяч человек, без воды за неделю вспыхнула бы настоящая эпидемия.

По дислокации, которая сложилась как бы сама собой, ребята с Октябрьской и соседних улиц оказались на хуторе Бобыри. Направление считалось трудным, тут в самом деле раньше других пришлось стрелять. Командиром стал лейтенант Достальский, тот самый, кого Ростик встретил у колодца в первый день. Так уж получилось, что им сначала попробовали затыкать все дырки разом, но потом решили, что лучше будет держать его в Бобырях.

К тому же тут подъездные рельсы с вагоноремонтного завода уходили практически в степь, метров на семьдесят за колючую проволоку. И именно сюда все время кто-то шастал. Сначала это были какие-то зверушки, похожие на кабанов с жесткой щетиной на низких загривках, потом вдруг появились светло-зеленые богомолы под два метра, с крохотными головками, мощными лезвиями на трехсуставчатых лапищах и четырьмя маленькими ручками, растущими прямо из брюха, которыми они могли делать тонкую работу. Эти прогнали кабанов и принялись за дело сами.

Никто толком и разбираться не стал, чего хотели насекомые, потому что сразу пришел приказ бить на поражение, словно люди действительно находились тут на фронте, словно эти богомолы были врагами, словно весь мир за колючкой был враждебен городу.

Патронов расходовали — море. Три или четыре раза приезжали инспекторы, но посмотрев, как тут воюют, отбывали, чувствуя себя подлинными героями. После инспекций подвозили новые боеприпасы.

На их направлении этим заведовал Квадратный. Часто он сам и привозил патронные ящики на телеге. Под предлогом, что нужно дать роздых лошади, он ходил по окопам, осматривался. Парнем он оказался довольно разговорчивым.

В конце июня к ним пришел Антон. Он ушел из газеты и попросился на самый горячий участок. Теперь Ростик, Ким, Пестель и он держались вместе. Сообща ели, стояли на постах, ходили в патрули, работали в нарядах, даже спали, согревая друг друга. Оказалось, что думают они тоже почти одинаково. Хотя лучше всего по этой части получалось, конечно, у Пестеля.

Лейтенант Достальский тоже выделил этих ребят из общей массы. Сначала он придирался к ним, полагая, что это компания обычных «сынков». Но когда выяснилось, что ребята справляются с делом лучше других, размяк и все чаще стал появляться по вечерам у костерка в «их» окопчике. В темноте активность богомолов спадала, стрельба становилась редкой. Устанавливалась относительная тишина и покой, которые каждый использовал как мог. Можно было даже домой сбегать, но Достальский предупредил, что самоволки посчитает дезертирством, а это были уже не игрушки. Как-то в начале июля, когда они пережевывали первый за два дня горячий ужин — давленая картошка с огурцами и тушенкой, — появился лейтенант. Он уселся на краю окопчика, посмотрел в сторону степи и внезапно спросил:

— Интересно, что им нужно? Они толком даже не атакуют… Если бы не приказ, я бы вообще не стрелял.

Пестель, которому, несмотря на худобу, всегда хотелось есть, вытер свой котелок корочкой хлеба, сунул ее в рот и промямлил:

— Они пытаются украсть рельсы.

Достальский недоверчиво хмыкнул.

— Зачем им рельсы?

— Не знаю. Но за последнюю неделю они сообразили, что в открытую им этого не сделать, и стали рыть подкоп.

— Тактику сменили? — заинтересовался Антон.

— Я заметил, тактику они сменили еще недели две назад, когда стали трупы уносить, — отозвался лейтенант, закуривая горькую, дешевую папиросу «Север». Ким лениво сказал, поглядывая в небо:

— Трупы они уносили с самого начала, потому что в них застревают наши пули.

Лейтенант чуть не поперхнулся дымом.

— Что?

— Моя гипотеза звучит так, — сказал Пестель, наконец прожевав свой хлеб. — Тут очень мало металлов, вот они и посылают наименее ценных членов общины…

— Животных, — поправил его Ростик. — Ты забыл про хрюшек, которые раньше всех появились.

— Их же богомолы прогнали? — спросил лейтенант.

— Хрюшки принадлежали богомолам, когда они кончились, богомолам пришлось самим ходить.

— Посылают членов общины, — продолжил Пестель, — чтобы добывать из них металл.

Лейтенант поднялся в полный рост и попытался хоть что-нибудь рассмотреть в темноте. Ничего он, конечно, не увидел, но какие-то новые идеи у него в голове определенно завелись.

— Значит, чем больше мы стреляем…

— Тем вернее привлекаем их к себе, — подтвердил Ким. — А началось все, безусловно, с их попыток раскрутить рельсы.

— Не сразу же они сообразили…

— Похоже, они не знали принципа болта и гайки, — пояснил Пестель. — Нам кажется, что это просто, а на самом деле это целый принцип — вращательное движение, разъемное соединение, да еще необходимость гаечного ключа, которого у них не было…

— Да, проржавели они там, наверное, будь здоров, — подал голос Антон.

— Но ведь не только рельсы, но и колючая проволока, и часть самих укреплений по периметру сделаны из металла, — гнул свое Достальский. — Что же, эта война вообще никогда не кончится? Мы так и будем?..

Пестель вздохнул, собирая котелки в кучку, чтобы было удобнее нести на мойку.

— Я думаю, дело тут не в металле. А в войне. Мы каким-то образом противопоставили себя здешним зверям. И перевели мирное соседство в вооруженный конфликт.

— А как бы ты сделал? — спросил Антон. Собственно, ни для кого, кроме лейтенанта, этот разговор новым не был. С вариациями он повторялся раз в три-четыре дня.

— Нужно не противостоять этому миру, а включиться в него. Попытаться торговать, может быть, даже платить дань.

— Глупо, — отозвался лейтенант и нахмурился. — Мы не знаем, какую дань с нас потребуют. А вдруг?..

— Вот с этого обсуждения мы бы и стали узнавать законы этого мира. А что сейчас — глухая оборона? Потеря всех возможностей развития?.. Сейчас умнеет только наш противник. Мы же деградируем, и чем дальше, тем вернее.

— Ты, кажется, ведешь пораженческие разговоры?

Вдруг Антон так неприлично заржал, что даже Достальский, похоже, смутился. Все-таки Ким не мог не использовать момент:

— Верно, командир. Он спит и видит, как бы ему перебежать к насекомым. Я бы выяснил, нет ли в его сидоре пачки долларов, полученных за предательство.

— У него тяга к их красоткам, — вмешался Антон.

— Я тоже за ним наблюдаю… Мне кажется, ему обещали полпроцента от захваченного тут металла, — поддержал приятелей Ростик. — По здешним масштабам это настоящее состояние!

Отсмеявшись, стали спокойнее. Пестель опять заговорил:

— А дело серьезнее, чем кажется. Неправильная стратегия приведет нас…

Вдруг слева раздался хлопок, потом в небе с шипением загорелась осветительная ракета. И тут же кто-то завопил простуженным голосом:

— Тревога! Они атакуют!

В неровном свете ракеты Ростик в самом деле увидел, как по полю двигались огромные, словно колхозные амбары, существа. Тени делали их еще больше. Шагали они не очень быстро, но так внушительно, словно ничто на свете не могло их остановить.

Достальский оглядел окопы в обе стороны и помчался назад, выкрикивая команды на ходу. Пестель со вздохом поставил котелки в небольшую нишу позади себя, взялся за автомат.

— Огонь одиночными, по команде! — надрывался командир отделения метрах в пятидесяти от них. Ростик достал отцовский бинокль, который захватил из дома. Это был мощный, дальнозоркий прибор, поэтому смотреть через него с рук было очень трудно — все дрожало. Чтобы что-то разглядеть, требовалось изрядно сосредоточиться. Ростик все время ломал себе голову: как морякам в волнение или даже в шторм удавалось хоть что-то высматривать через эти окуляры?

Ракета погасла прежде, чем он успел что-то понять, но тотчас взлетела следующая, а потом еще одна.

— Кто-то нервничает, — буднично, почти заунывно произнес Пестель.

— А ты? — спросил Антон.

Он деловито щелкал скобой автомата, словно радовался, что его придется сейчас опробовать. Пестель не ответил. Ростик поставил локти на край, окопа, сразу все стало понятнее.

Это были огромные черепахи на высоких ногах, с бронированными головами и длинным, свисающим почти до земли хвостом. По бокам каждой из них шли богомолы-погонщики. Они укрывались за ногами чудовищ, перебегая следом за каждым движением. От головы черепах в их маленькие лапки тянулись какие-то веревки. Без сомнения, это была узда. Потом что-то мелькнуло…

— Ну, что там? — спросил Антон. Он нащелкался и теперь ждал своей очереди посмотреть в бинокль, дыша Ростику в ухо.

— Что-то… непонятное.

В самом деле, сбоку от черепах мелькали какие-то прозрачные силуэты, и было их очень много. Наконец, когда догорела четвертая, кажется, ракета, Ростику удалось поймать в поле зрения такое вот существо… Это были богомолы, с теми же выставленными вперед мощными руками-саблями, с крохотными головками на длинных, хрупких шеях. Но они были прозрачны и почти не оставляли теней. Ростик отдал бинокль Антону.

— Мы такого еще не видели, — сказал Ростик.

Когда бинокль завершил круг и все поняли ситуацию, Пестель чуть заволновался. Он вдруг предложил:

— Может, лейтенанту доложим?

Антон решительно ответил:

— Ему сейчас не до нас.

В самом деле, метрах в двухстах, сразу у домов, на взгорок вдруг выкатил «ЗИЛ» с зенитной скорострелкой, укрепленной в кузове. Лейтенант сидел за наводчика.

— Нужно огнеметом, — проговорил Пестель, — иначе они не остановятся.

— А так ли прочны их черепушки? — азартно спросил Антон, он ждал, и не напрасно.

Крупнокалиберный пулемет ударил с грохотом, от которого Ростик даже поежился. Уж очень необычным после хлопков автоматов и карабинов показался этот звук.

— Взвод, слушай мою команду! — снова заорал сержант. — Огонь!

Выстрелы защелкали со всех сторон. Ростик снова поднял бинокль и стал следить, как поднимающая тучу пыли очередь крупнокалиберника настигла одну из черепах и стала обрабатывать ее панцирь. Черепаха раскрыла рот, вероятно, заверещала от боли, но ее было не слышно. Потом она повернулась боком, втянула голову и присела, чуть не раздавив своих погонщиков, но те, не выпуская поводьев, вовремя отбежали.

Остальные черепахи шагали дальше. Ростик пересчитал их. Пять черепах и неизвестное количество богомолов нового вида.

Внезапно в круг его зрения попал один из этих прозрачных. Он крался по земному еще чернозему, но вдруг оказался на более светлом песке. И тут же его силуэт, какое-то время сохраняющий почти графическую четкость, расплылся, голова и лапы стали светлеть, а спустя десять секунд он снова стал почти невидимым даже в свете ракеты.

— Они мимикрируют, — проговорил Ростик.

— Кто? — спросил Антон. И вдруг рассвирепел:

— Слушай, ты будешь стрелять?

Но Ростик ему даже не ответил. За спиной атакующих существ он увидел совершенно новых насекомых, похожих даже не на богомолов, а на кузнечиков, около метра длиной. Эти кузнецы, не обращая внимания на стрельбу, рылись в песке, а когда падал кто-то из сраженных, они подхватывали его и уносили с поля боя. Добыча металла из раненных стала куда организованнее.

— Опять что-то новое, — произнес Ростик. — Кузнецы с очень большими и яркими глазами.

— Дай посмотреть, — попросил Пестель.

— А воевать кто будет? — проворчал на этот раз даже Ким.

Чтобы его успокоить, Ростик взял автомат и выпулил целый рожок, целясь в слабые тени, остающиеся от мимикрирующих солдат. Когда он взялся за следующий магазин, слева раздались крики и прогремел взрыв гранаты.

Ростик пробежал по окопу в соседнюю ячейку, откуда был лучше виден тот угол, и только тогда понял, что прозрачные, на которых тут не обратили внимания, подошли очень близко. До них осталось метров тридцать, если не меньше. Они бы даже ворвались в окопы, если бы… Если бы не наткнулись на колючую проволоку. Тут они попытались ее сматывать, прямо под убийственным огнем, теряя своих пачками… Ростик вернулся, стало ясно, что главное направление атаки все-таки определяют черепахи. Тем временем, заставляя приседать то одну из них, то другую, Достальский остановил их. Ту, что шагала в центре, даже удалось завалить из бронебойного ружья. Она ворочалась огромной грудой метрах в трехстах перед окопами…

Вдруг бой угас. Из пяти черепах три просто повернулись и убежали, в прямом смысле поджимая хвосты. Ту, которую ранили, богомолы очень хладнокровно прикончили, потом опутали веревками и стали утаскивать, как обычно, в свой тыл. Последней черепахе в последний момент удалось перебить задние ноги. Она ползла на передних, воя писклявым голоском.

К утру совсем успокоилось, кое-кто даже улучил время поспать. Зато едва с той стороны, которую теперь решено было считать востоком, хотя на Земле восток был совсем иной, приползло пятно света, в часть прикатил Борщагов. Он был на своей черной «Волге». Она поурчала холеным мотором у командирской землянки, а потом ее от греха закатили в какой-то сарай.

Борщагов выслушал Достальского, приказал построить батальон и вытянулся перед строем, чтобы проорать благодарность за службу. В этот момент его круглая, лоснящаяся физиономия излучала такой свет, что становилось ясно — он видит себя если не Суворовым, то уж Жуковым точно.

Рядом с ним в капитанской полевой форме, очень спокойно, даже, пожалуй, со скукой, осматривался по сторонам Дондик. Ростику это не понравилось, но что означало, он еще не знал.

С начальством прибыл и Эдик, этот просто цвел. Когда строй наконец распустили, он заметил ребят, подошел к ним и, с интересом осмотрев, вдруг сказал:

— Знаете, я решил, что все нужно зафиксировать.

— Что все? — не понял Антон.

— Все это, — журналист обвел рукой поле, с которого кузнечики уже убрали большую часть трупов погибших ночью. — И вас тоже. — Он помолчал, чтобы все прониклись, а потом выпалил:

— Я начал писать книгу.

— Книга — это хорошо, — отметил Пестель. — Если она честная, конечно.

Но Эдик и не думал обижаться. Вдруг он засуетился.

— Ох, что же это, я ведь газеты привез.

— Действительно, что же это ты? — отозвался Ростик. — Давай скорее!

Эдик сбегал к начальственной машине и приволок кипу листков серой бумаги. Они мигом разлетелись по рукам.

Эдик заблуждался, это были не газеты. Это были листовки. Ким вежливо повертел одну из них, потом подошел к Ростику.

— Давай махнемся, может, у тебя получше?

Ростик пожал плечами, отдал ему свой экземпляр, потом посмотрел на вновь полученный. Те же слова, только набранные в другом порядке.

— У тебя то же самое, — констатировал Пестель, заглянув к нему через плечо.

— М-да, — к ним подошел Антон. — Зато теперь нет сомнения, на что ее использовать. А то надоело — бумаги нет, приходится лопухами пользоваться, они же бывают такими шершавыми…

Эдик чуть побледнел и стал прямее.

— Я тебя не понимаю.

— Все ты понимаешь, — вмешался Пестель. — Бумаги мало. Лучше бы ее отдали детям в школах, а не тратили на дурацкую пропаганду.

— Но ведь людям нужна информация… — попробовал было Эдик.

— Информация — нужна. Но покажи мне — где тут информация?.. Тут ее нет и в помине.

Внезапно в их окопчик в полном составе явилось начальство. Борщагов бодренько шагал впереди, за ним следовал Достальский, потом все такой же скучающий Дондик, и замыкал шествие шофер, большой мрачный тип с черными бровями на пол-лица. Борщагов глаголил:

— Я полагаю, нужно проложить линию проводов, раз радиоволны тут не действуют. Что хотите говорите, но такой важный участок обороны нельзя оставлять без постоянной связи.

Достальский, кивнув для вежливости, стал рассказывать, что и как происходило ночью. Дондик, заметив ребят, подошел, мельком улыбнувшись.

— Старые знакомые, вот вы где служите.

Никто ему не ответил. Капитан не смутился, он твердо, уверенно посмотрел каждому в глаза. То, что он там увидел, каким-то образом его устраивало. Тем временем Достальский умолк, вероятно, иссякнув. Тогда Борщагов снова вступил:

— Да, все правильно. Следует держаться и еще раз держаться. Я полагаю…

Внезапно Дондик его прервал, и хотя голос капитана звучал негромко и даже как-то вяло, секретарь райкома мигом сбавил тон. Он и сам стал чуть более усталым, словно постоянная демонстрация энтузиазма была даже для него нешуточной работой.

— Все-таки, Савелий Прохорович, я полагаю, нужна разведка. Нужен выход за периметр. Иначе мы не сумеем вовремя подготовиться к следующим сюрпризам.

Это было продолжение разговора, в котором основные аргументы уже прозвучали. Дондик просто «дожимал» оппонента.

И дожал. Борщагов провел ладонью по лицу, по великолепно выбритым щекам.

— Ладно, попробуем. Когда?

— Как можно скорее.

— Где?

— Тут активнее всего, тут и поедем.

— Один собираешься или?..

Дондик вдруг сверкнувшими глазами оглядел Ростика и остальных, по порядку.

— Вот эти глазастые орлы мне подойдут.

Борщагов словно только сейчас заметил ребят и посмотрел на них удивленно.

— Молоды. Может, возьмешь кого повернее?

Но теперь, получив шанс, Дондик не собирался его упускать. Он посмотрел на Достальского в упор.

— Как они, лейтенант?

— Вы правы, товарищ капитан, самые глазастые из тех, с кем я тут служу.

Дондик кивнул, словно именно такого ответа и ждал. Потом посмотрел на Борщагова:

— Тогда сделаем так — пригоним БМП, и… Если вы, конечно, не возражаете?

Разумеется, Борщагов не возражал. Ростику показалось, ему было все равно. Он думал о чем-то совсем другом, далеком от реальных проблем и надобностей попавшего в непонятную ситуацию Боловска.

Чернобровый водила, о котором Ростик думал как о персональном шофере Борщагова, оказался и водителем БМП. Машина эта была полностью на ходу и даже снаряжена к походу, наверное, Дондик все подготовил заранее. Осталось только сесть и отправиться в путь.

Но возникла одна трудность — в оборонительных рядах не было сделано ни одного прохода, поэтому пришлось выводить вперед десятка три людей, чтобы они расчистили ограждение. Поэтому только часа за два до полудня все, кто оказался в окопе и попался на глаза Дондику, загрузились в открытую машину.

Когда они въехали в проделанный для них проход, небольшой отряд кузнечиков попытался преградить им путь, но трех гранат хватило, чтобы насекомые отошли. Кроме того, чернобровый с хрустом сбил одного из богомолов, и остальные уже не столь решительно кидались под колеса.

Ехали с ветерком. Блестящие, неизношенные покрышки машины бодро давили красную почву с невысокими растеньицами. Пестель, словно пришпиленный, стоял рядом с кронштейном для пулемета и смотрел по сторонам. Эдик пристроился рядом с ним, представляя, вероятно, себя настоящим фронтовым корреспондентом. Ким и Антон сидели на лавочках, мирно прикемарив.

Ростик попытался было тоже подремать, тем более что покачивания машины очень этому способствовали, но не выдержал и тоже стал смотреть вперед, схватившись за Пестеля. Сначала это показалось делом нелегким — ветер бил в глаза, пыль мешала, да и вообще удержаться на ногах стоило труда. Но потом он привык, и удовольствие от быстрой езды скоро вытеснило даже новизну окружающего ландшафта.

Тем более что лесостепь вокруг оказалась почти привычной, в которой Ростик вырос и прожил всю свою жизнь. Примерно те же рощицы, перебитые полями и луговинами, примерно те же холмы, овражки, речушки и буераки. Только на Земле было меньше странных деревьев и всякой необычной живности.

А тут ее в самом деле хватало. Из-под колес машины то и дело прыскали в разные стороны какие-то существа, от которых даже у далекого от биологии Ростика иной раз глаза лезли на лоб, как, например, от мыши размером с небольшую косулю. Внезапно Пестель сказал:

— Ты заметил, насекомых тут нет и в помине?

Верно, богомолов и кузнецов, ни прозрачных, ни каких-либо других, тут не было, они скопились только вокруг городского заграждения.

— Знаешь, мне кажется, поверхность тут очень похожа на ту, что была у нас дома, на Земле.

— Как это? — не понял Пестель.

— Вот там, — Ростик указал рукой, наклоняясь к другу, чтобы легче было перекричать рев мотора и свист ветра, — дома есть овраг. Мы мальчишками еще с того откоса катались. И тут тоже что-то очень похожее, хотя земля уже красная, не наша. А вон там — озерцо, из него течет ручей. Здесь посуше, но и тут, я заметил, что-то вроде русла наметилось.

Пестель кивнул.

— Понимаю, такое впечатление, что схожесть поверхности явилась кодом, который перенес Боловск со всеми обитателями в это… В эту…

Он не знал, как закончить.

— Вот только там у нас, — Рост указал на здоровенную низину, — железнодорожный вокзал. А тут…

— Там сделали насыпь под рельсы, а раньше тоже было что-то вроде естественного котлована, — пояснил Пестель. — Мне дед рассказывал.

— Насыпь? Что ж, пожалуй.

Внезапно между ними вклинился Антон. Он вежливо раздвинул их своими тяжелыми плечами, не заметив, что прижал всех троих к бортам машины с силой кузнечного пресса. Впрочем, никто ничего не сказал, смотреть вперед в самом деле было интересно.

Они миновали небольшой взгорок, и из-за его округлого бока появилась рощица с красно-коричневыми, как осенью, круглыми деревьями. В Версале садовники могли позавидовать такой аккуратности.

— Как пудели, — сказал Антон со смехом. — Ну, только красные, конечно.

Ассоциация была слишком далекой, Пестель вздохнул.

— Жаль, я не ботаник.

— Ботаники должны быть в универе, — подсказал Ростик.

— Ведущие погибли во время трагедии на станции, а остальные… Как и я — студенты.

Плохо, решил Ростик, очень плохо. Почему-то ему показалось, что они сумеют тут выжить, приспособиться и использовать этот мир себе на пользу, а не во вред, если каталогизируют, опишут, обмыслят его. И сделать это должны были самые умные из них, самые обученные. Потеря навыков мышления, умения накапливать знания должна была обернуться неминуемой катастрофой.

Вдруг они выкатили на огромную проплешину, покрытую мелкими трещинками, совершенно красную, как несвежее мясо. Антон поерзал, все-таки стоять гурьбой было неудобно, но машина пошла по естественному шоссе ровнее, поэтому стало как бы легче. Он спросил:

— Ребята, а мы не на Марсе, а?

Пестель даже хрюкнул от досады.

— Не валяй дурака, там то же Солнце. А тут…

— Да что тут? — Никто Антону не ответил. — И где это — тут?

— Чтобы это понять, нужен Перегуда, — ответил Ростик. — А он не торопится обсуждать свои гипотезы.

— Нет, в нем просто осторожность серьезного ученого говорит, — попытался защитить астронома Пестель.

Внезапно Дондик, который до этого мирно сидел на сиденье рядом с водителем, полуобернулся и, перекрикивая шум двигателя, спросил из низкой дверки кабины:

— Кто такой Перегуда?

Он все слышал. Для ребят это оказалось открытием, им-то казалось, что они полностью изолированы. Это впечатление создавалось давлением ветра в лицо, свистом в ушах, пылью, летевшей в глаза. Ростик пояснил:

— Директор обсерватории.

Дондик разочарованно покрутил головой.

— Он темнит что-то, не говорит того, что думает.

Пестель, которому Перегуда определенно нравился, снова вступился:

— Товарищ капитан, он просто не любит говорить о том, в чем не уверен. У него такая школа, такая выучка. Тем более…

Внезапно машина ухнула вниз, потом, резко задрав нос, рванула, как самолет, в серо-бурое небо. Мотор отчаянно взревел, заскрежетал… Сзади, громыхнув металлом, упал чей-то автомат. И машина заглохла. Ее колеса, зашуршав по мелким камешкам, поехали вбок. Потом она встала окончательно.

— Догазовался, Чернобров? — спросил Дондик.

Ростик все еще не понимал, прозвище это или фамилия. За такие брови в самом деле можно было и фамилию дать.

— Да ерунда, капитан, — ответил водила. — Посмотрю, что с задними колесами, и дальше полетим.

Он хлопнул дверцей и спокойно, будто они остановились на шоссе недалеко от города, вылез из машины.

Пыль, догнав их, стала оседать на гимнастерки, на лица, на борта машины еще плотнее. Ростик огляделся. Накренившись, они стояли на покатом галечном берегу неглубокой речушки. На Земле речки тут не было. Она вообще «выпрыгнула» на них слишком неожиданно, или водила в самом деле чересчур разогнался на красном такыре. Пестель выдернул из захвата свой автомат.

— Я сейчас. — Он подошел к дверце, устроенной сзади, и решительно раскрыл скобочный замок.

— Ты куда? — удивился Дондик, оборачиваясь.

— Он правильно делает, — отозвался Антон. — Водилу прикрыть нужно.

Подхватив автомат с пола — оказалось, это он закрепил оружие не вполне надежно, — здоровяк пошел к дверце. Не смог устоять и Ростик.

Сначала земля странно подрагивала под ногами, потом Ростик понял, что это обманчивое впечатление, оставшееся от слишком быстрой езды по пересеченной местности. Через полминуты это прошло.

Пестель тем временем уже спустился к речке. Мелкая и прозрачная, она текла деловито, как на Земле. Пестель наклонился над ней, и отражение солнца от водяных бликов осветило всю его фигуру. Потом он спокойно зачерпнул воду ладонями, посмотрел в нее и вылил себе на лицо. Ростик даже зубами заскрипел, так ему захотелось пить.

— Боец! — заорал Дондик. Потом, осознав, что орать при чины нет, спросил уже потише:

— Ты чего?

— Так вкусно же, — отозвался Пестель и улыбнулся. Антон тоже вошел в воду до половины пыльных, давно не чищенных сапог. Наклонился, выбрал струйку почище, зачерпнул пилоткой и выпил.

— Ничего. А мы в окопах пьем черт-те что.

Убедившись, ко всеобщей радости, что выкладывать фашины под колеса не придется, заправившись водой, как только было возможно, двинулись дальше. Снова водила Чернобров летел вперед, не выбирая дороги. Снова ветер бил в глаза, а пыль догоняла сзади. И вся эта новая земля расстилалась перед ними. И жизнь становилась почти такой же ясной, как и прежде, до Переноса. Пестель отчетливо внушал капитану:

— Теперь уже ясно, что богомолы эти собрались только у нашего периметра, не исключено, именно потому, что мы начали с ними войну. Да, теперь это понятно, именно мы начали войну, а не они…

— Ну, ты хватил, — отзывался капитан. — Безопасность прежде всего… Чернобров, сколько мы уже отмахали?

— Километров пятьдесят, я думаю, через полчаса будем на месте.

— Значит, тут около семидесяти?

— Ага.

Тогда капитан начальственно отрекомендовал:

— Тогда давай потише. Техпомощи тут нет, если сломаемся, придется пехом…

Полкилометра проехали чуть медленнее. И это вдруг оказалось кстати. Антон сказал:

— Как дома.

Вдруг из-за невысокой, торчащей, словно обломанный палец гиганта, скалы выплыли жирафы. Это были именно жирафы, с теми же шеями, теми же пятнами в виде размытых коричневых клякс. Только у них на загривке отчетливо виднелись горбы, и шли они строгим рядом, словно караван. БМП едва не врезалась в них.

Но все же не врезалась, Чернобров успел затормозить, в очередной раз подняв тучу пыли. Подождали, пока недрогнувшие звери прошествуют мимо. Тогда Дондик негромко ответил:

— И все-таки не дома.

Его поддержал Эдик.

— Да, такого никто и придумать не мог. Где же мы? Как мы тут оказались, зачем все это?

Прямо перед ними, меньше чем в десятке километров, на холмике стоял неизвестный, незнакомый город с крепостными стенами, башнями и крышами, виднеющимися из-за стен. И никто Эдику не ответил.

Подъезжали осторожно, с опаской. И чем ближе, тем яснее становилось Ростику, что стены были не очень высокими, а часть из них и вовсе рассыпалась. Та же печальная участь постигла некоторые башни.

Внезапно Пестель заорал, захлопав по броне кабины, как по крыше грузовика:

— Стойте!

Водила тут же затормозил, так что колеса заюзили. Потом он спросил:

— Что? Где?

— Да не где, а именно что! — таинственно ответил Пестель и, забыв про автомат, выскочил из машины.

Ростик догадался подхватить его оружие и бросился следом.

Тем временем Пестель зашел по колено в какую-то траву, присел, стал растирать стебли, потом подул и то, что осталось на ладони, сунул себе в рот.

— Ты отравишься когда-нибудь, — сказал подошедший Дондик.

— Эксперимент все равно необходим, — беспечно ответил Пестель и пояснил:

— Это пшеница, кстати. Мы стоим на поле, окружающем этот город. Только она немного мутированная, или…

— Или всегда была такой, — подтвердил его догадку Ростик. — Вообще, похоже, этот город был перенесен сюда так же, как Боловск. И в своем обычном виде.

— Что в своем виде, как раз неудивительно, — ответил Пестель. — Гораздо важнее, что довольно давно. Нам просто повезло.

— В чем? — спросил Дондик.

— Мы выясним, какие ошибки не следует совершать, — пояснил Ростик.

Он чувствовал, что с этим капитаном можно договориться, хотя он и из ГБ. Только следовало многое объяснять, чтобы голубопогонник «врубался».

— Гораздо существеннее, если мы сейчас выясним… — Пестель, не договорив, повернулся к машине. — Антон, принеси лопату.

Лопата, как и положено по штату, входила в снаряжение машины. Антон, покряхтывая, с удовольствием поприседал, прежде чем снял лопату с борта и принес ее Пестелю. Тот, не обращая внимания на автомат, который держал Ростик, принялся копать. Спустя пару минут он нагнулся и произнес:

— Есть.

— Клад? — спросил подошедший Чернобров.

— Лучше. Смотрите, — Пестель опустился на колени, провел пальцем по стенке сделанной ямки, — видите, корни этой пшеницы опускаются ниже плодородного слоя. Он тут вообще — не очень, у нас — раза в три толще.

Ростик оглянулся, да, некоторые части поля выветрились, и обнажился краснозем, на который глаза за месяц боев уже устали смотреть.

— Ну и что? — спросил Дондик.

— Это готовый семенной фонд, капитан, вполне приспособившийся к нынешним условиям и режимам. Прямо хоть сейчас собирай и сей. — Потом он смутился, словно сказал какую-то нелепость, хотя никто его на этом не поймал. — Ну, конечно, еще нужно выяснить сезонный ордер, но с этим, я надеюсь, все будет нормально. Эта пшеница многое доказывает.

— Понятно, — капитан одернул китель. — Поехали дальше.

Но они уже приехали. Пшеничные поля кончились, и началась луговина с невысокой, плотной травой. И почти привычного зеленого цвета. Заметив интерес Ростика, Пестель пояснил:

— Кажется, выгон. Город-то — средневековый.

— Не могу понять, — сказал Дондик, напряженно вглядываясь в раскрытые ворота, — он покинут или нет?

Это прозвучало как приглашение к дискуссии, капитан и сам это понял быстрее других. Поэтому не стал углубляться, а просто приказал:

— Антон и Чернобров, остаетесь у машины. Остальные — разобраться в колонну по двое. Следить за крышами, прикрывать противоположную сторону улицы. Огонь одиночными на поражение и без команды.

Потом выволок из машины странный матерчатый мешок и извлек из него новенький, блестящий чистым, незапыленным металлом огнемет. Этот аппарат он натянул на себя, подогнал лямки и скомандовал:

— Вперед!

В город они вошли осторожно, как в чужой дом. На сознание давило, что это все-таки неземной город, принадлежащий незнакомой цивилизации, может быть, даже более разумной или совершенной, чем человеческая, несмотря на стены и почтенный, средневековый антураж. В конце концов, античная Греция создала превосходную философию, а некоторые из средневековых городов Скандинавии обеспечили более высокое качество жизни своим гражданам, чем имелся в двадцатом веке во многих странах, особенно в иных трущобах.

На площади перед воротами, уже по ту сторону стен, никого не оказалось. Три или четыре дома на углу были разрушены. Ростику показалось, что на камнях остались следы копоти, но ее было немного, и он вполне мог ошибиться.

Потом они пошли по самой широкой улице, вероятно, ведущей к центру. Верхние этажи, совсем как в крепостных городах Земли, были шире, чем нижние. И крыши почти перекрывали небо над головой. Кстати, большинство из них были остроконечными, что придавало отдаленное сходство с Германией или Голландией.

Потом они вышли на площадь, ее пространство давало возможность осмотреться. Ростик поднял голову и увидел, что на самом верху крыш сделаны круглые башенки и из некоторых торчали… Больше всего это, кажется, напоминало баллисты. Да и сами эти башенки выглядели поновее, чем крыши. Пестель вдруг произнес:

— Черепица… Где-то я читал, это свидетельствует, что энергии тут достаточно, но с материалами — беда.

Ким неожиданно добавил:

— А вы заметили огневые точки? Словно они ждут атаки сверху.

Дондик посмотрел на Ростика.

— А ты что скажешь?

Ростик рассмотрел дом с обваленным, словно отрезанным, углом, подумал и неуверенно произнес:

— Тут жили или живут существа как бы двух размеров. Высокие и не очень. Двери, окна, перильца на лестницах — все двух размеров… Не понимаю.

— Может, это для детей?

— Или у них кладовки такие? — подхватил Эдик.

— Кладовки, в которые взрослым, как в собачью конуру, нужно на коленях заползать? Это слишком.

— Так, может, это и есть собачьи конуры?

— Конуры с окнами на улицу?

Пестель кивнул:

— Убедительно. Нужно в дом зайти и все вблизи осмотреть.

— Нужно искать библиотеку, — предложил Ростик.

— Почему ты думаешь, что она тут есть? — спросил Дондик. Он, как большинство офицеров, не знал, как обращаться к подчиненным, то ли на «ты», то ли по-уставному.

— Цивилизация все-таки.

Внезапно Пестель громко произнес:

— И все-таки они погибли потому, что отгородились стеной. Это ждет и нас, если мы…

— Прекратить пораженческие настроения, — негромко, пока увещевательно скомандовал Дондик.

— Это не настроения. Это попытка определить оптимальную линию поведения.

— Мы не за тем приехали, — сказал Ростик, — выводы сможем делать потом. Сейчас главное — наблюдать. Давайте двигаться дальше, в центр города.

Они пошли, Эдик, который довольно беспечно держался впереди, увидел их раньше всех. Он произнес, словно всех призывал разделить его удивление:

— Стая шестиногих червяков.

Их и в самом деле можно было назвать шестиногими, вот только для червяков они были крупноваты. Некоторые из тех, что ползли впереди, были размерами со здоровую собаку.

Они ползли все разом, их было много, несколько десятков, передние из них шипели. Это очень напоминало какое-то общее слово, вот только вслушиваться Ростик не стал. Он сдернул автомат, но быстрее всех отреагировал Дондик:

— Все назад, — он сделал жест, которым как бы задвинул ребят себе за спину. Потом отстегнул от пояса стальное жало огнемета.

— Подождите, — попросил Ростик, но было уже поздно. Струя оранжевого пламени ударила в каменные плиты перед рядом толстеньких безволосых шестиножек. Пламя разлилось, передние попытались остановиться, но это у них не получилось, слишком давили задние… И тогда передние, те, кто не успел забраться на тела напирающей сзади толпы, попали в огонь. Три или четыре попытались пробежать сквозь пламя…

Отступив следом за ребятами, капитан сказал, вытирая пот, выступивший от жара горящего керосина:

— Да, плохо получилось. Попытаемся пройти по соседней улице.

Злясь на капитана и на себя, хотя как будто было не за что, Ростик заглянул в проем между домами, где, не найдя себе поддержки, пламя уже почти погасло. То, что он увидел, заставило его воскликнуть:

— Смотрите!

В самом деле, посмотреть было на что. Вся стая шестиножек превратилась в копошащуюся груду тел, и все они рвали обугленные тела тех, кто попал в пламя. Получившие свой кусок шестиножки вырывались из кучи и отползали в сторону, чтобы наесться. Прошагав с пол-улицы, Эдик прокомментировал:

— Дикари.

— Это не совсем правильно, — попытался объяснить его ошибку Пестель. — Дикарями мы зовем обычно низкоорганизованные сообщества, но безусловно обладающие всеми признаками разумности. А тут…

Вдруг он замер, раскрыв рот. На стене дома, мимо которого они проходили, был вырезан барельеф, безошибочно изображающий тех же самым шестиножек, только в чем-то вроде одежды. Некоторые в передних конечностях держали какие-то орудия.

— Вот это да! — сказал Ростик, когда все понял. — Значит, не животные, а просто деградировавшие…

— Значит, я?.. — Капитан не договорил. Лицо его стало бледным даже под слоем слипшейся в сплошную корку пыли.

— Похоже, товарищ капитан, вы сожгли десяток братьев по разуму, — сказал Эдик. — Эх, жаль, фотоаппарат не взял. Пленки осталось две катушки, я и пожалел, — объяснил он, поглядывая на Ростика так, словно нуждался в сочувствии.

Отряд двинулся дальше, к центру. Чем более ухоженными становились дома, чем больше они напоминали зажиточный район, тем больше среди них встречалось развалин.

А Пестель после совершенного открытия все никак не мог успокоиться. Совет делать выводы позже, а сейчас только наблюдать, был им забыт напрочь.

— И все-таки вот эти шестиножки, похоже, и есть владельцы города. Только теперь они одичали. Да, — он помолчал, — старая гипотеза о возможности не только эволюционного пути, но и деволюции, деградации, упадка, разрушения базовых систем общества…

Дондика это утверждение равнодушным не оставило. Тем более что Пестель, похоже, считал базой не экономику, как Маркс, а что-то другое.

— Доказательства?

Пестель словно бы только сейчас заметил, что идет вместе с начальством.

— Передние ручки — не заметили?

Ким спокойно произнес:

— Большая голова. И на некоторых было что-то вроде бус. Может, это вариант одежды?

Ростик подумал и добавил:

— И трое пользовались каменными ножами, когда разделывали подпаленные трупы и отбивались от… соотечественников.

Ответить капитан не успел, одна стена, сложенная из огромных известняковых блоков, вдруг рухнула вниз. Оглушительный грохот прокатился, похоже, по всем улочкам. Когда осела пыль, стало ясно, что никто не пострадал, но разговаривать все равно расхотелось. Слишком недвусмысленно было сделано заявление, и потому следовало не болтать, а смотреть в оба.

Тем и занимались, пока не вышли на обширную, украшенную статуями площадь. Тут одно из зданий было покрыто барельефами, смысл которых никому пояснять не нужно было — свитки, какие-то связки дощечек с письменами, большие короба, напоминавшие молитвенные барабаны Тибета… И знаки, множество знаков, образующих странный, несимметричный орнамент.

— Действительно, библиотека, — огласил общее мнение Пестель.

— Входим, — приказал Дондик.

Оглядываясь, чтобы не налететь на какую-нибудь неожиданность, люди пересекли площадь и вошли в выбранное здание. Через полчаса они обошли его. Все, что в нем сохранилось, — лишь пустые комнаты и стены. Даже пола, в человеческом понимании, не было. Собравшись в центре крытого внутреннего дворика, у какой-то чаши, вероятно, бывшей некогда фонтанчиком, Пестель задумчиво спросил, ни к кому не обращаясь:

— Может, шестиножки сожрали книги?

— Особенно деревянную мебель? — не в такт поинтересовался Эдик.

Но именно его голос отозвался гулким эхом под высокими голыми сводами.

— Так, — сказал Дондик, — значит, у них тут не все стоит в открытую. Нужно обыскать здание, особое внимание — на возможные тайники. Всем ходить по двое, визуального контакта не терять.

В этом приказе было не очень много смысла, потому что как раз самому Дондику пары не нашлось. Но, видимо, свои приказы капитан к себе не примерял.

Походив по зданию еще с четверть часа, Ростик пал духом. Именно поэтому лесенку, ведущую вниз, возникшую из незаметной складки стены, почти целиком закрытой как бы случайной колонной, обнаружил Ким. Довольно быстро стало темно, а лестница опускалась все глубже. Ростик сказал:

— Подожди, нужно принести какую-нибудь палку, факел сделаем.

Ким махнул рукой.

— Ерунда, факел делать не будем.

Он вытащил фонарик «жучок» и принялся бодренько вжикать рукояткой. Свет какой-никакой был обеспечен. Можно было продолжать поход.

— Откуда он у тебя? — спросил Ростик.

— У ребят из второй роты выпросил.

Тайна оказалась не ахти какой, если бы Ростик подумал, он бы и сам додумался.

В пыльной темноте, в прохладе глубокого подвала, вполне удобного для ходьбы, они почувствовали себя более спокойно, чем наверху. Почему так получалось, Ростик не знал. Это не было приступом безумной храбрости, потому что с Кимом происходило то же самое.

Тут определенно ощущалась накопленная веками аура мира и вдумчивого, неторопливого спокойствия. Очевидно, никакое нападение им не грозило… Хотя, конечно, хорошо было бы иметь свой фонарик и крутить лучом, куда самому хочется.

Словно подслушав эту мысль, Ким предложил посветить Ростику, и тот принялся за дело с энтузиазмом. Он и нашел огромную плиту, явно приставленную к тщательно обработанной стене.

— Ну, вот, — с удовлетворением сказал Ким, — похоже на дверь. — Дверь и есть. Нужно позвать ребят.

Они вернулись, покричали, чтобы было слышнее, Ким даже пару раз выстрелил в стену. Когда сверху показались пыльные встревоженные лица, Ростик их успокоил и привел на место.

Плита понравилась всем. Особенно воодушевился, как ни странно, Эдик. Он даже попробовал было сдвинуть ее своими тонкими, нетренированными ручками, а когда убедился, что никто особенно помогать ему не рвется, заныл:

— Но мы ведь не уйдем отсюда просто так, а? Мы ведь войдем внутрь?

— Ты думаешь, там погребальная камера, набитая инопланетными сокровищами? — спросил Пестель.

— Зачем они нам? — отозвался Эдик. — Я надеюсь, там журналы.

— Желательно, чтобы с картинками, — хмыкнул Ростик.

Выход нашел Дондик. Он вытащил из мешка, в котором носил огнемет, обычную динамитную шашку, выбрал край плиты послабее, поколдовал, всех отогнал, а потом взорвал ее, да так, что где-то даже небольшой камнепад образовался. Они снова подошли к плите. Она оказалась гораздо прочнее, чем думал капитан. Но угол все-таки откололся. Совместными усилиями его оттащили в сторону, и на ребят пахнуло совсем другим по вкусу, гораздо менее пыльным, хотя и более застоявшимся, воздухом.

— Кто первый? — спросил Пестель.

Ни с кем не торгуясь, вперед пролез Ким, как самый легкий. Кроме того, у него был фонарик, а это оставалось очень значительным преимуществом. Следом протиснулись остальные.

То, что они увидели, конечно, никакие сокровища не напоминало. В то же время, они нашли истинное богатство.

Это были таблички, великое множество табличек, глиняных или из какого-то белого, напоминавшего гипс, материала. Оказались тут и деревянные трещотки, вроде тех, которые они видели на барельефе у входа, но их осталось немного. Вероятно, на сохранности этого фонда сказывалась главным образом долговечность материала. Внезапно капитан сказал:

— Ким, не свети немного.

Ким послушался. Наступила тишина и темнота. Но вдруг — Ростик чуть не закричал — темнота стала рассеиваться, и глаза почему-то стали видеть. Это было странно, потому что в этой темноте не пробивался ни один лучик, но спустя пару минут каждый из людей мог не только ходить, не натыкаясь на бесчисленные ряды с каменными скрижалями, аккуратно сложенными в высокие стопы, но и каким-то образом различать то, что на табличках было нарисовано. Первым почтение к плиткам потерял Эдик. Он попробовал вскарабкаться на ближайший штабель и снять сверху образец. У него ничего не получилось, стопка вдруг закачалась, Эдик чуть не упал.

Затем в углу Пестель нашел длинные каменные столы, где таблички лежали не штабелями, а как бы для чтения или изготовления. Их тут можно было взять в руки, покрутить и рассмотреть.

Письмена на них отдаленно походили на буквы грузинского языка, но иногда напоминали египетские иероглифы, а совсем редко походили на клинопись шумерской цивилизации.

— Так, — огласил это открытие Пестель, — похоже, у них если и не вполне различные языки, то, по крайней мере, различные знаковые системы. И кто из нас окажется Шамполионом?

Эдик тоже решил интеллектуально высказаться.

— Да, это завораживает. История исчезнувшей цивилизации!

Ростик тоже подал голос:

— Во-первых, не факт, что исчезнувшей. Во-вторых, вот доказательство того, что их было два.

— Кого? — из тьмы вынырнул Дондик.

— Два вида, которые тут обитали.

Теперь все перестали перебирать таблички и стали смотреть на стену, у которой стояли столы. А посмотреть было на что.

Барельеф, выполненный в сложной, не вполне реалистической, как у майя, системе изображения, показывал два типа существ. Одни были высокими, и, что поражало, — на трех тонких ногах. Они определенно были задрапированы во что-то похожее на тоги, только очень странного вида, словно ее составлял не один кусок ткани, а несколько.

В руках этих существ часто были видны какие-то инструменты. Рассмотрев изображение как следует, Ростик нашел даже место, где трехногие держали в руках уже знакомые всем таблички, что-то смахивающее на римское стило и свитки с большими и широкими планами, которые можно было принять за чертежи. Части этих планов, или чертежей, определенно составляли карты, а вот другие изображали машины. Одна из них даже имела что-то вроде симметричных колес.

А вот с предметами, вроде била, долота или пилы, работали не высокие, а уже известные людям червеобразные. Передние их ручки, как уже раньше заметил Ростик, оказались очень сильными и вполне приспособленными для любой работы. Когда Ростик озвучил свою догадку, Пестель ответил:

— Согласен. Один вид — господа, с идеями, книгами, планами. Они, к тому же, в одежде. Другой…

— Червеобразный, — подсказал ему Эдик.

— Нет, я хотел сказать — работяги.

— Рабы, — подал голос Дондик.

— Это еще нужно доказать. Материальный уровень города, правда, в целом соответствует…

— Лучше посмотрите сюда! — позвал друзей Ким.

Он оказался далеко, до него пришлось добираться, аукая для ориентировки. Когда все добрались, Дондик спросил:

— Что такое?

Ким завжикал фонариком, и луч его упал на стену, нависающую над центром зала странным, спускающимся сверху уступом, верх которого таял в темноте. На каменной его поверхности висел, как гигантская капля, каменный пустотелый шар. В разных направлениях его пронзали три стрелы, составляя шесть пиков.

— Похоже на декартовы трехмерные оси, — сказал Ким. Дондик кивнул, потом огляделся. От света Кима они снова ослепли, бесконечные ряды плиток тонули во мгле.

— Сюда нужно тащить инженеров и, может быть, Рымолова, — сказал капитан. — Пусть объяснит: что тут такое?

Эдик вдруг вмешался:

— Декана политехнического? Но он ведь был в лагере.

— Знаю, — сказал Дондик. — Но его реабилитировали. Хотя…

— А что он сделал? — спросил Ростик.

Он, кажется, знал этого человека — декана политеха. Высокого, худого, сильно наклоняющегося вперед, как бурлак или как Петр на известной репродукции строительства Петербурга. Он всегда казался Ростику чересчур мрачным, должно быть, из-за впалых щек.

— Лет… — Дондик подумал, потом все-таки продолжил:

— надцать назад, он попытался написать общую системологию науки. А это, как вы понимаете, находится в противоречии с классиком, который утверждал, что атом неисчерпаем, как… Ну, и так далее. В общем, нашлись умники, остановили мужика. — Похоже, Рымолов капитану нравился. — Я вот о чем — он умеет мыслить разными дисциплинами. Пусть применит тут свое умение.

Ким спросил:

— А Борщагов?

— Что Борщагов? — Дондик посмотрел на него подозрительно.

— Он что скажет?

Ростик вспомнил, как чуть не через силу они получили разрешение на эту поездку, и сразу понял, что она может оказаться единственной на долгое-долгое время. Об этом же подумал и Дондик. Он сильно потер щеки ладонью.

— Ладно, почему-то мне кажется, этот шар нужно срисовать.

— Я сделаю, — сказал Ростик. — Только у меня бумаги нет.

— А почему ты? — удивился Дондик.

Ким пояснил:

— Он художку закончил пару лет назад. Его картины даже…

Докончить он не успевает. Равно как Ростику не пришлось ничего рисовать. Где-то очень далеко, но недостаточно далеко, чтобы совсем не иметь к ним отношения, что-то грохнуло, да так, что с потолка посыпался песок. Дондик затвердевшим голосом приказал:

— Выходим, пока нас тут не замуровали…

Солнце после подземелья показалось ослепительным. Ростик поймал себя на мысли, что ему неприятно называть это светило солнцем, но название прижилось, может, потому что никто всерьез не взвешивал другой вариант.

Они даже не сошли толком с места, не выстроились в безопасный порядок следования, как вдруг в глубине одной улицы, под тенью высоких и очень красивых домов, хотя уже несколько подразрушенных, — словно бы специально, с крыши вдруг появились уже известные им шестиногие. Вернее, они не появились, они просто стояли, и люди их увидели. Дондик поднял руку, все взяли оружие на изготовку.

Но на этот раз шестиножки не были расположены атаковать людей, хотя Ростик и в тот раз сомневался, что им следовало применять сильные средства. Червеобразные перетаптывались, иногда пошипывали, словно клубок змей, только, разумеется, жутко растолстевших. Потом все-таки поползли вперед, на площадь. Дондик стал оглядываться, подыскивая путь к отступлению.

Червяков было намного больше, чем в первый раз. Их голые спины отливали крохотными капельками. Ростик был уверен, что это пот — уж очень от них несло приторно-кислым запахом.

— Они чего-то ждут? — спросил Ким.

— Может, пока мы уберемся? — подумал вслух Дондик, но оказался не прав.

Внезапно из другой улочки вывалились трое трехногих, изображение которых они видели на барельефе внизу. Вот только камень не сумел передать цвет их… Кожи? Или коры?

Больше всего они напоминали растения. Но на них болталась какая-то одежда, а верх стебля венчала голова. Их лица походили на рыбьи — то же расположение глаз, позволяющих смотреть в оба бока, но не вперед. Еще на их лицах вперед выдавался клюв… Хотя нет, назвать это клювом было нельзя. Он был подвижен, словно жвала у насекомых, хотя и заканчивался загнутым крючком, как у орлов.

Рук у трехногих было тоже три — две небольшие, с левой стороны, и одна, очень мощная, толщиной в треть туловища, справа. Еще на голове, откинутые назад, росли… волосы? Хотя они были толстенькие, как косички у иных африканских племен. Внезапно Пестель произнес:

— Ничего не могу с собой поделать, вынужден высказаться — по виду они здорово похожи на дерево Джошуа.

— Что это такое? — спросил Эдик.

— Кактусы из Мексиканской пустыни, — пояснил Ростик.

— Они тоже умеют ходить?

Похоже, факт передвижения на зеленых ногах сильно повлиял на душевное равновесие журналиста.

— Нет, там такого не замечали, — ответил Пестель.

Внезапно толпа червяков, которые уже здорово прогрелись на солнышке, двинула в сторону беглецов. Теперь стало ясно, что эти трое определенно бежали, спасались, потому что следом за ними катилась примерно такая же плотная и шипящая волна шестиножек, как и та, что таилась в засаде на площади.

Зеленые дернулись назад, попытались определить направление бегства, и вдруг стало ясно, что из третьего переулочка, где они еще могли спастись, тоже появились червяки. Засада сработала.

Ростик подумал, что теперь их от поимки могли спасти только люди, но уж очень они непривычно выглядели. И помогать им никто не собирался. Да и неясно: что это было? А вдруг шестиножки ловили каких-нибудь местных конокрадов?

Один из зеленых нес странного вида нарост, похожий на блеклый фиолетовый цветок у левого плеча. Двое остальных резво стали подталкивать цветущую особь за свои спины. Когда она повернулась, почти не изменив ритма движения, лишь как-то сменив порядок шагов своих трех ног, под волосами Ростик вдруг увидел огромный, перламутровый, прикрытый толстыми волосами глаз. Это был именно глаз, огромный, темный, блестящий, как драгоценность, и неподвижный, словно ему и не нужны были веки… И еще Ростик был уверен, что это глаз, потому что из него смотрела душа неизвестного существа. Ростик почувствовал, что сильнее сжимает автомат, и если будет команда, без раздумий попробует спасти именно зеленых, настолько все менял взгляд этого глаза.

— Что их заставило враждовать? Ведь они же общий город построили? — спросил Ким. — А сейчас воюют?

— Классовые противоречия? — спросил Дондик, очевидно, не доверяя своим словам.

— Нет воды, мало пищи, мало всего, — высказал предположение Ростик.

Внезапно Дондик резко приказал:

— Давайте уходить отсюда.

Вполне возможно, он не хотел присутствовать при расправе червей над зелеными. А те действительно попались, вопросом оставалось лишь, как скоро их сожрут.

Вдруг на вершине стены того дома, который нависал над главными силами шестиножек, появились еще три трехногих кактуса. Один из них наклонился над краем стены, опасно раскачиваясь, почти повис головой вниз. Потом он выпрямился, склонился наподобие лука, где тетивой стали три его руки, а древком тело, и попытался выпрямиться.

Ростик видел, как напряглись его деревянистые мускулы, как толще и еще более зелеными стали тонкие, но частые жилы под корой… Тогда рядом с ним встали двое других, с кем он держался сообща. Только они уже не смотрели вниз, они просто упирались. Ряд светлых каменных блоков качнулся, потом отделился от стены и, наконец, повалился на червяков.

Эдик, не отрываясь от происходящего и ни к кому особенно не обращаясь, спросил:

— Что делают? Пускают в ход заранее заготовленную ловушку?

— Спасают попавших в беду, — ответил Ростик уверенно. — Это же ясно.

— А силища какая, — заметил Ким. — Неслабые ребята, хоть и зеленые.

— Значит, вы полагаете, они разумны? — спросил Дондик.

Ростик ответил с некоторым раздражением:

— Построили город, значит, умеют планировать. И следовательно, по Энгельсу, разумны. Причем, как те, так и другие.

Пыль, поднятая падением камней на головы червяков, улеглась. Раненые пищали, некоторые пытались отползти прочь, но немало осталось и погребенных под каменными блоками. Внезапно Ростик понял, что анатомия шестиножек не позволяла им оценивать все, что происходило наверху, они не видели опасности до тех пор, пока блоки не обрушились им на спины и головы.

Урон засада понесла значительный, но тем свирепее была последующая атака. Три зеленокожих, что попали в беду, попытались отбиться. Они хлестали наступающих руками, пинали их ногами, но червяков было очень много. Они завалили зеленых и…

Перед тем, как совсем уйти с площади, Ростик обернулся. Дело выглядело не так трагично, как он полагал. Одному из зеленых удалось спастись, тому самому, что нес на плече цветок. Каким-то чудом он сумел взобраться по кладке, втыкая пальцы рук и ног в углубления между блоков, и был уже близок к тому, чтобы поймать протянутые вниз руки тех, кто находился наверху…

Вытащив бинокль, Ростик понял, что сражение не далось ему легко. Одну ногу ему почти отгрызли, слева от туловища, где рос цветок, одна рука поменьше была вывернута и определенно не действовала. Но он должен был выжить после всех ранений.

Ростик догнал своих, и, хотя получил сердитый взгляд от Дондика, отчетливо довел до всеобщего сведения:

— Тот, с цветком, спасся. Двое друзей его отстояли.

— А почему ты думаешь, что «тот», а не «та»? — с отчетливым ехидством в голосе спросил Пестель. — У меня есть предположение, что цветок как-то равноценен нашей… — он победно оглядел ребят и закончил:

— Беременности.

— Значит, они спасали… девушку? — ахнул Эдик, его кавказский акцент на мгновение стал заметнее, чем прежде.

— Слишком вольная трактовка, — попробовал возразить Ростик.

Но на Эдика допущение Пестеля произвело ужасное впечатление. Он даже обернулся, словно что-то еще можно было изменить, вернувшись. Получив заметное удовольствие от произведенного впечатления, Пестель не унялся:

— А вы заметили, что и тех, кто был на крыше, — тоже трое. Может, тут семья тройного вида? Так сказать, троичный порядок воспроизводства?

Эдик даже голову опустил. Это отчасти примирило Ростика с журналистом. Ким проговорил:

— Да, всего мало. Вот и война.

— Очень похоже, — согласился с предположением Дондик.

Внезапно Ростик спросил, хотя мгновением раньше не ожидал от себя такого:

— А не ждет ли нас то же самое?

Когда они подошли к БМП, Антон пребывал в состоянии возбуждения. Оказалось, он поднимался на крепостную стену и что-то увидел с нее совсем недалеко, за бугорком. Сначала Ростик не мог понять этого всплеска эмоций, но потом вдруг сообразил, что Антон еще не знал, что город вполне обитаем. Пришлось ему рассказать о червяках и зеленокожих. Это умерило Антонов пыл, хотя он продолжал утверждать, что за бугром они найдут такое… Дондику это надоело.

— Во-первых, очень плохо, боец, что вы без разрешения оставили пост, который находился рядом с машиной, а не на стене. А во-вторых, все разговоры можно вести по дороге домой, в Боловск.

— Товарищ капитан, там определенно есть что-то, что нужно как следует рассмотреть, — не унимался Антон.

— Что же это?

Антон опустил голову, странно было его видеть в затруднении. Внезапно Пестель спокойно и даже устало проговорил:

— Время еще не позднее, а мы уже обкушались впечатлениями.

— Это разведка, а не экскурсия, боец, — резко повернулся к нему капитан.

И вдруг замер с раскрытым ртом. Пестель молодцевато выпрямился:

— Вот именно, товарищ капитан.

Дондик нахмурился. Только сейчас до него дошло, что хитрый Пестель поймал его на слове. Он посмотрел на часы, хотя как он тут ими пользовался — одному ему и было известно. Или это был просто обычный, еще не выветрившийся от старых времен жест, дающий возможность подумать. Когда капитан поднял голову, он уже принял решение.

— Хорошо, заскочим за этот… бугор. Только недолго.

Они покатили прямо по полю, потому что Чернобров, как он сказал, не нашел дороги. К тому же это сокращало расстояние и, следовательно, расход горючего.

Строение оказалось в самом деле недалеко, километрах в семи от города. И было это… Ростик даже глаза протер от изумления, когда увидел. Это было похоже на большое птичье гнездо, весьма компактно построенное из растений, каменных кубов и плит. Все в целом представляло собой совершенно нелепое зрелище, но, приглядевшись, Ростик готов был признать в этом строении и целесообразность, и даже определенную красоту.

Они остановились на краю сооружения, занимающего не один гектар и теперь, вблизи, походившего на город, только без привычного вида домов. Дондик вышел из машины, постоял перед незримой границей, отделяющей поле и все это странное плетение, и спросил:

— Что это может быть?

Антон выглядел сконфуженным. Возможно, поэтому вдруг выдал совершенно гениальную догадку:

— Может, товарищ капитан, это завод?

— Завод? Но где же тут цеха, аппараты или станки?

Ростик, которому Антон никогда не казался очень догадливым, даже крякнул от изумления. Но Пестель, у которого реакция была побыстрее, уже вмешался.

— А вы бывали на химзаводе, капитан? Может, это и есть один из таких заводов? Что-то вроде нефтеперегонного, который получает определенного вида топливо…

— Топливо? — теперь капитан не выглядел раздраженным. Такой объект стоил любых задержек в пути.

— Но зачем оно им? Побывав в городе, мы точно знаем, что там ни на чем не проедешь…

— Его нужно рассмотреть поближе, — предложил Ростик.

Дондик посмотрел на ребят. В глазах его появилось подозрение.

— Только недолго. — Он подумал. — И даже лучше будет, если мы заглянем только в заводоуправление. Все равно в этих кубах и джунглях никто из нас сроду не разберется.

Как ни странно, но строение, которое могло претендовать на звание заводоуправления, они нашли быстро. И было оно вполне привычного вида, даже с калиточкой, закрывающейся на щеколду. По бокам от калитки стояли странные тумбы, на которых можно было присесть при желании, но сейчас тут никого не было. Перед тем как войти в здание, Дондик скомандовал:

— Соблюдать осторожность. Мы знаем, что город живой, и тут могут оказаться… охранники.

Это было бы логично. Эдик забурчал. Капитан повернулся к нему.

— Что?

— Я сказал, что во время гражданской войны на завод нападать бессмысленно. У них другие методы выяснять отношения.

— С чего ты взял, что драка на улице была признаком гражданской? — спросил Пестель.

— А что же это еще, если… Если они убивают даже…. — но закончить Эдик не мог, он понимал, что за упоминание зеленокожей цветущей девушки его поднимут на смех, но отказаться от этого образа был уже не в силах.

— Ладно, двинулись, — приказал капитан.

Здание оказалось примитивным, в нем было все устроено по принципу ломаной восьмисторонней спирали. В центре оказался зал, набитый уже виденными каменными плиточками. Света тут было достаточно, потому что в крыше были устроены настоящие световые люки, только затянуты они были не стеклом, разумеется, а чем-то зеленым и довольно мягким на вид. Видеть этот сумрачный свет на лицах товарищей было отчего-то неприятно. Но Ростик вспомнил только только установленные в центре Боловска и не работающие после Переноса уличные ртутные лампы, дающие совершенно неестественный свет, и успокоился. У людей со светом тоже случались промашки.

В помещении, когда они огляделись, оказались не только таблички. В середине небольшого подиума стояла какая-то лодка, словно бы рыбина, распухшая от икры в середине. В ней было метров семь длины и почти четыре ширины. Впереди определенно были установлены два кресла, на которых могли бы усидеть двое зеленокожих. Еще одно кресло было сверху, над странного вида котлом из чего-то, что напоминало бы металл, если бы не резалось ножом и не имело прожилок, как дерево.

— Что это может быть? — спросил капитан. Разумеется, ему никто не ответил. Это сооружение было машиной, но такого типа и такого назначения, что могло оказаться чем угодно. Единственную догадку высказал, разумеется, Пестель:

— Почему-то кажется, этот аппарат разобран, а не недостроен. Впрочем, не знаю.

— Пожалуй, они бы тут работали, если бы не дрались на улицах, — сказал Ростик. Его голос в гулком пустом зале отозвался более мрачным и громким эхом, чем ему хотелось бы.

Внезапно в темном уголке, у стены, Эдик нашел такой же каменный стол, какой они видели в библиотеке. На нем, кроме изрядного слоя каменных крошек, лежали большие листы, раскатанные из странной серой пульпы. При прикосновении материал издавал звук, который все они уже стали забывать, — так шуршала плотная бумага.

На листах оказались рисунки, а не иероглифы или пиктограммы. На нижнем, самом большом и подробном, была изображена та самая лодка, которую нашли на подиуме. Внутри ее котла был нарисован какой-то огонь.

— Или энергия, — пояснил Пестель. — Эти вот искорки совсем необязательно означают дым, хотя снизу виден сборник для золы и даже что-то вроде небольшой трубы.

— Значит, энергия… И куда они ее направляют? — спросил капитан.

— Мне кажется, — Пестель поводил грязным пальцем с обломанным ногтем по чертежу, — вот по этим толстым металлическим, судя по всему, шинам она поступала на вот эти четыре выносных блина, обращенных вниз. И эта штука управлялась поворотами блинов с переднего сиденья. То есть они работают по принципу сопла.

— Согласен, — сказал Антон, — причем понятно, почему их два. Одному водиле двигать блинами явно не хватило бы сил.

— Зеленые очень сильны, — вмешался в разговор Эдик, но продолжения тема не получила.

— Так, скручиваем чертежи, и к машине. Нам еще назад скакать, — приказал Дондик.

Чертежи захватили с собой. Пожалуй, это было не совсем честно по отношению к тем, кто на этом заводе работал, но это было разумнее всего. Помимо смутного ощущения, что чертежи могли оказаться ключом к немалым странностям этого мира, в нем легко осознавался тип рисунка, который придется использовать при наведении дипломатических отношений с зелеными. Что их придется наводить, Ростик не сомневался ни минуты.

Назад поехали медленнее, должно быть, Чернобров берег мотор или пытался компенсировать лишний расход топлива, вызванный заездом на завод. Хотя, с другой стороны, подумал Ростик, расстояния они толком не знали, поэтому должны были взять горючее с запасом.

На обратной дороге, кажется, только Ким оставался на ногах, все остальные спали.

Перед своей позицией они появились уже после наступившей темноты, когда солнце погасло. Путь им освещали ракетами, и это оказалось делом непростым, потому что из темноты, против своего обыкновения, появились насекомые.

Антон, по привычке, прицелился в самую густую кучу богомолов, но Дондик, бледный, с ввалившимися глазами, что почему-то особенно хорошо было видно в призрачном свете ракет, прокричал, чтобы он не привлекал чрезмерного внимания. Чтобы не произошло ненужной и невыигрышной свалки, он даже вылез из кабины в кузов и стоял рядом с ребятами, держась за скобы.

И все-таки, когда насекомых стало очень уж много, пришлось расчищать себе путь огнеметом. Впрочем, их уже поддерживали — и очень аккуратно — ребята из окопов, и все прошло довольно гладко.

Лишь капитан, озабоченно глядя на несколько десятков огоньков от очередей, вдруг проговорил раздраженно:

— Зря шмаляют. Мы и так пробились, а боеприпасы еще понадобятся. Недавно подсчитали — патронов на зиму осталось меньше, чем нужно.

От этой его проговорки по спине у Ростика прошелся холодок. Кому как не ему было знать, что только огнем — днем и ночью — им удавалось сдержать богомолов и всех остальных, которых тут становилось все больше.

Уже когда БМП вкатила на позицию у Бобырей, откуда утром они и отправлялись к городу каменных таблиц, стало ясно, что бой идет нешуточный. Выпрыгнув из машины, Ростик даже замер на несколько мгновений. Стреляли на позициях слева от их сектора, по всей видимости, какая-то заварушка началась справа, у вагоноремонтного завода. Там тоже взлетали ракеты и доносились очереди, а ведь там считалось тихо, туда войска отводили для отдыха.

Когда Дондик осмотрелся, он поманил рукой всех, кто ездил с ним, и неторопливо, но и не особенно дружески, а уже начальственно повел их за собой, в штаб Достальского. Сам лейтенант, с лихорадочными пятнами на щеках, сидел на крыше какого-то дома, повыше, и в бинокль осматривался. Узнав, что к нему явились те, кого выслали к неизвестному городу поутру, он спустился. Входя в комнатку, где расположились ребята, он сказал:

— А мы уж думали, вас зажали в клещи и…

— Давят? — с удивлением спросил Антон.

— Еще как. — Достальский подошел к ведру с водой, за черпнул кружкой коричневатой жижи и с жадностью выпил. — Где начальство?

— Я здесь, — из двери показался Дондик. Он, оказывается, писал рапорт или отчет. Ребят, по всей видимости, он не отпускал на случай, если ему придется что-то уточнить. А может, и не только, подумал Ростик. И оказался прав.

— Вам что-нибудь нужно, товарищ капитан? — спросил Достальский. Ростик с удивлением почувствовал, что узел напряжения внутри его, с которым он прожил целый день, отпускает, словно он вернулся домой.

— Мне ничего не нужно, — отчеканил Дондик.

— А ребята вам еще нужны?

Дондик посмотрел на каждого, с кем сегодня трясся на БМП, потом ответил:

— Думаю, будет лучше, если они еще тут посидят.

— Тогда, может, их покормить?

Ни от кого не укрылось, что от последней фразы капитана Достальский занервничал. Дондик это тоже почувствовал. Повел головой из стороны в сторону и согласился.

— Можно и покормить.

Ким напрягся, Ростик, как ни странно, тоже. Лишь Антон вытянул ноги и улегся затылком на стену, пытаясь на лавочке сидеть так, словно лежал в мягком, удобном для дремы кресле. Эдик ходил от окна к окну, пытаясь в низкие, по-деревенски маленькие окошки высмотреть, что творится снаружи.

А Ростику и смотреть было не нужно, как и остальным ребятам. Он знал, что снаружи творится что-то несусветное. Такого плотного огня он еще тут не видел, и, при всем том, такого аккуратного. Били только короткими очередями, стреляли даже одиночными, значит, слова Дондика об экономии патроном были доведены до подразделений. В форме приказов, конечно.

Когда кто-то из старичков хозвзвода приволок несколько котелков с горячей кашей, Достальский появился опять. Он сунулся было в комнату, где работал Дондик, но быстро вышел. Потом посмотрел, как ребята лопали, усмехнулся, сел верхом на дряхлый, скрипучий стул и с нескрываемым любопытством спросил:

— Ну, что видели?

Ростик облизал ложку, как ни хотелось спать, как ни зудела от песка и пыли кожа, а есть, как оказалось, тоже хотелось. Вместо ответа он спросил:

— У вас тут прямо обвал какой-то?

— Прут, как из худого мешка, — кивнул лейтенант. — И не без успеха.

— То есть? — спросил Пестель, не переставая жевать.

— Они окончательно научились раскручивать гайки и уволокли сразу метров сорок рельсов, что торчали из-за проволоки. Теперь пробуют научиться переносить ограждения.

Пестель покрутил головой.

— Вот это да.

— Да, — кивнул лейтенант. — Такое впечатление, что они подсмотрели, как мы разносили их для БМП поутру, и теперь… А, ладно. У вас-то что нового?

Внезапно дверь в соседнюю комнату скрипнула, капитан вошел в комнатуху, сел у керосиновой лампы. Покрутил фитиль, но он и так был вывернут до предела.

— Так. С Чернобровом я поговорю потом, а пока — с вами.

Лейтенант вежливо, не вставая со стула, отталкиваясь сапогами от пола, отполз чуть в бок, чтобы не закрывать капитану обзор.

— Я бы попросил вас, — Дондик серьезно оглядел лица всех присутствующих, избегая смотреть на лейтенанта, — особенно ни о чем не рассказывать.

— Что такое? — удивился Антон. — Почему?

— Это приказ, а не просьба, — резко сказал капитан. Ростик мельком взглянул на Кима. Тот чуть набычился, его и без того корейские глаза стали еще уже. Ростик знал это выражение, так бывало перед дракой или перед особенно сложным спором, в общем, когда следовало не отступать. Получив эту поддержку, Ростик почувствовал прилив уверенности.

— Капитан, — сказал он, умышленно укоротив обращение, — вы ведете себя некорректно.

— Что? — у Дондика, казалось, даже лицо вытянулось.

— Вы не объясняете свои решения, а мы ведь зависим от них. Да и остальные тоже.

В комнате стояла тишина. Внезапно лейтенант поднялся и вышел. Капитан проводил его долгим, задумчивым взглядом.

— Мне бы тоже очень хотелось спросить, — вступил Пестель, не удержавшись. — Вы что, в самом деле считаете, что умалчиваниями можно что-то изменить?

— Да как вы смеете? — впрочем, голоса капитан не поднимал. Может, это еще предстояло.

— А как вы смеете лгать людям своими умалчиваниями? Своим шушуканьем, своей мышиной возней с информацией, которую должны, слышите — должны знать все? — спросил Антон.

Кажется, его понесло. Ростик и не подозревал, что он так умеет.

— Я не думал, что столкнусь с этой проблемой, — как бы сам себе сказал капитан. — А оказалось, что вы такие же, как все интеллигенты… Да вы знаете, с кем разговариваете?

— Знаем, — даже как-то сварливо ответил Пестель. — Но и вы поймите, это не прихоть — потрепаться в солдатской курилке. Сейчас мы спорим о значении информации. И она имеет жизненное значение. Она затрагивает проблему выживания.

— Попросту — будем ли мы жить через пару месяцев или полгода? — пояснил Ростик. Он впервые ощутил, что слишком сложные формулировки могут затемнять ситуацию, а не выявлять ее, но как это исправить, пока не знал.

В этом споре вообще слишком многое получилось экспромтом, слишком многое было не продумано. Ростик не сомневался, что позже они найдут более удачные аргументы, но спорить предстояло именно сейчас, а не потом.

— А я приказываю молчать. И не поднимать панику.

— Не поднимать? Может, давно пора поднять? Чтобы хотя бы рельсы не оставлять противнику, а свернуть их и затащить в город? — спросил Антон.

Пестель подумал и спокойно, явно стараясь перевести разговор в конструктивное русло, проговорил:

— Может, мы бы даже смогли наладить торговлю?

Капитан хлопнул себя ладонью по колену, встал, походил по комнате. Вдруг Ростик заметил, что он умылся. А они-то сидели, как чушки, даже руки перед едой… Почему-то это задело больше всего. Эта секретность оборачивалась бездушием, словно они уже были арестованы.

— Если бы я знал, что так получится, — сказал капитан, усмехаясь, хотя по его злым глазенкам всем было видно, что ему вовсе не до смеха, — я бы не с вами поехал, а вызвал бы… Да поймите же вы, сведения, которые вы собираетесь распространять, вызовут пораженческие настроения.

Ростик сжал кулаки и уверенно отчеканил:

— Если ничего не делать, капитан, нас ждет судьба того города, который погибает, как мы это видели сегодня.

Дондик быстро ответил:

— Там две… нации, а у нас одна.

— Расы, — поправил капитана Пестель. — Нациями зеленокожих и червеобразных не назовешь. А вообще это даже разные виды.

— И все равно, у нас есть только мы — люди, — продолжил капитан. — Мы не будем воевать друг с другом. Потому что у нас одна нация. Одна.

— Всегда две — дураки и те, кто думает о будущем, — внезапно сказал Ким.

Почему-то именно эта реплика заставили капитана измениться. Он стал каким-то по-змеиному вкрадчивым, злобным, жестким. Ростик почувствовал, что против воли крепче сжимает автомат.

— Вы ведь корейский эмигрант? — спросил Дондик, подходя очень близко к Киму и даже наклоняясь к нему, словно тот не был человеком, а был неодушевленной куклой или сидел в кресле, связанный по рукам и ногам.

— И что из этого следует?

Ростик никогда друга таким не видел, Киму было и страшно, но он был и зол необычайно. Казалось, поднеси к нему сейчас спичку, он загорится, как целлулоидная расческа.

— Когда вернемся на Землю, то…

— Никогда не вернемся, капитан, — поправил его Пестель. — Я лично в это не верю. Это попросту невозможно. Иначе тут не было бы того города, его бы давно вернули. Как и другие существа, которых мы видим, с которыми даже воюем.

На это замечание капитан никак не отреагировал. Он лишь чуть отодвинулся от Кима. И тот сразу перестал быть похожим на марионетку. Ростик почувствовал, что у него возникла страшная догадка, капитан знал, как сделать марионеткой каждого. И умел этим пользоваться.

— Будьте готовы, вас вызовут для допросов, — сказал Дондик.

Антон внезапно широко и вполне искренне улыбнулся.

— Сначала остановите богомолов и научитесь передавать приказы не по проводам. А то ведь срежут и даже спасибо не скажут.

При чем тут провода, никто не знал. Да и сам Антон, похоже, не знал. И все-таки его дурацкое замечание имело смысл, оно показывало — прежний мир рухнул, и ничто никогда не повернет вспять.

Дондик отошел к дальней стене комнаты, уперся о нее спиной, сунул руки в карманы.

— Как я погляжу, смелые вы очень.

— Тут фронт, и дальше послать некуда, — спокойно, заражаясь настроением Антона, ответил Ким.

— Есть еще и лагеря, — зло, как бы даже и не совсем сознавая, что он говорит, бросил капитан.

— Были. Были, а не есть, в этих словах заключена огромная разница, — проговорил Ким. — И придется потрудиться, чтобы они снова возникли.

Пестель подумал и добавил, как всегда, очень рассудительно:

— Я думаю, не удастся. И вообще, было бы лучше, если бы мы думали, а не собачились между собой.

Ростик встал и широко развел руками, как бы сочувствуя, но одной рукой удерживал автомат за цевье, и жест доброй воли не получился.

— Похоже, капитан, вы потерпели поражение. Может быть, потому что даже не дали нам умыться. Пошли, ребята, разговоров сегодня будет — море. — Он подумал и добавил:

— Когда отстреляемся от богомолов.

Через пару недель внезапно, против всех ожиданий, Ростик, как и Ким, Пестель и Антон получили разрешение отправиться по домам. Сначала Ким разволновался, но потом размяк. Отпуск домой в любом случае был все-таки отпуском. До трамвайной остановки они добежали чуть не вприпрыжку. Потом посерьезнели и пошли, сами того не замечая, в ногу, развернутой шеренгой.

Идти были легко, ни машин, ни заграждений не было. Лишь пару раз они замечали сложенные из мешков с песком посты, но они стояли пустыми.

Дома, вот уж повезло, подали воду. Струйка была не толще спички, но это все равно была вода. И пахла она гораздо лучше, чем та, которую они пили в окопах. Ростик тут же наполнил с помощью садового шланга все бочки, и даже хватило напора налить четверть бака в садовом душе, построенном отцом.

Искупавшись и переодевшись во все чистое, он подумал было приготовить себе что-нибудь поесть, но почему-то уснул. Проснулся от того, что кто-то ласково, как в детстве, поцеловал его в лоб. Он открыл глаза, это была, конечно, мама.

Она выглядела осунувшейся, бледной, усталой. У глаз собрались незнакомые морщинки, но глаза сияли все той же победной силой, что и раньше, и она была так же красива, как тогда, когда уходила с отцом в кино или просто пройтись по городу.

За ужином они говорили мало. Она лишь смотрела, как он ест, подперев кулаком щеку, и вздыхала. Лишь убирая пустую тарелку, спросила:

— Как там у вас, все живы?

— Да ты что, мам, — с преувеличенным энтузиазмом ответил Ростик, — богомолы же стрелять не умеют. Просто пытаются проволоку срезать или рельсы отвинтить…

— Не скажи, — сказала вдруг мама. — К нам стали поступать раненные от выстрелов из каких-то самострелов, что ли… В общем, это стрелы с насаженными вместо острия колючками какого-то растения. Они потрясающе острые, твердые и дают очень плохой, глубокий разрез.

— Нет, мам, у нас такого не было, у нас все спокойно.

Она печально улыбнулась.

— То-то мы каждый вечер стрельбу слышим.

Она стала собираться в душ, нашла в шкафу свежее полотенце, длинный халат.

— Ну, ведь это мы же стреляем. А они — просто насекомые. Ладно, у нас там — пустяки. У вас-то что? Что в городе слышно?

— Из годных к строевой остались только девушки, — сказала мама. — И еще идут упорные разговоры, что будут рыть рвы, как во время войны.

— Рвы? — тупо спросил Ростик. — Зачем рвы? У них же нет танков, а ров они просто перелезут.

— Сам знаешь, какие у нас начальники, — и мама ушла купаться.

Ростик переоделся в штатское и вышел, чтобы посидеть на лавочке и посмотреть на Октябрьскую. На лавочке уже сидел Ким. В штатском. Он был вымыт, даже блестел, наверное, как и Ростик. И весь светился добродушием. Словно когда-то в детстве, он спросил:

— Что делать будем?

У Ростика уже давно, еще с того момента, когда им сообщили об увольнительной, засела одна мысль. Теперь он ее озвучил:

— Знаешь, мне хочется сходить в обсерваторию.

— Зачем? — удивился Ким.

— Мы ведь так ничего и не знаем — где оказались и почему? Может, они что-нибудь новенькое выяснили?

Ким посидел, подумал, посмотрел на облака над головой, которые уже скоро должны были погаснуть, и кивнул.

— Пошли. Может, на велах?

Подкачав свои несравненные «Украины», друзья поехали знакомой дорогой. У ограды обсерватории их вдруг остановили. Это был обыкновенный пост, вот только стояли на нем девчонки. Все в форме, бледненькие, чумазенькие, с карабинами. Командовала у них довольно пожилая девица, прямо тетка тридцатилетняя, с косой во всю спину, торчащей из-под пилотки, как змея. Она спросила документы.

— Девушка, — растерянно ответил Ким, — у меня не то что документов нет, но даже и фамилия нерусская.

Шутка оказалась неудачной, девица разозлилась, решив, что над ней смеются.

— Всякие сосунки… — начала было она, но вмешался Ростик.

— У нас увольнительная, мы с позиций и правил новых не знаем. О том, что у вас ввели документы, нам просто не сообщили.

— Увольнительная? — переспросила тетка с косой. — Так вы с передовой? А где ваше оружие?

Эх, будь они знакомы, все стало бы проще. Но так получилось, что ни одну из постовых ребята не знали, а выяснять общих знакомых показалось слишком долго. Поэтому Ростик просто ответил:

— Дома осталось. Зачем оно в городе?

— Подозрительно это, — сказала командир. — Да и молоды вы очень…

Ким, который действительно выглядел чрезвычайно по-мальчишески, еще и из-за своего небольшого росточка, вздумал обидеться.

— На передовую посылать — не молоды, да? А как к друзьям пройти…

Ростик толкнул его в бок кулаком, но девица уже все поняла.

— Вы в обсерваторию?

— К Перегуде, — добавил Ростик, надеясь, что постовая не станет спрашивать имя-отчество директора, которое он, конечно же, забыл.

— Сейчас спрошу, — веско сказала девица. Она вернулась на пост, выложенный мешками с песком, покрутила ручку полевого телефона, отвернулась от ребят и стала что-то докладывать в трубку. Потом прокричала:

— Как ваши фамилии?

Ким назвался за обоих. Ребята уже примирились, что придется поворачивать, как вдруг девица махнула рукой своим подчиненным и звонко крикнула:

— Пропустить.

Ростик с Кимом удивились, но проехали. Оставив велосипеды, как и месяца полтора назад, в тот день, когда только-только свершился Перенос, они прошли знакомой дорогой по пустынным коридорам к директору. Как и тогда, Перегуда был в синем халате и у него уже сидели гости. На этот раз они увидели довольно молодого парня, которого, как оказалось, Ким отдаленно знал. На всякий случай он все-таки представился:

— Грузинов, можно просто Поликарп.

— Поликарп у нас инженер с вагоноремонтного. Но сейчас, пожалуй, решает совсем не вагоноремонтные задачи, — по-хозяйски заговорил Перегуда. — А это, позвольте представить вам, профессор Рымолов, Андрей Арсеньевич.

И Перегуда указал на худого, рано поседевшего человека с узким носом, ясными серыми глазами и тонкими, словно у музыканта, пальцами.

— Ага, вас как-то поминал Дондик, — сказал Ким. — Говорил, вы отсидент за системологию науки не по Марксу.

Рымолов с Перегудой переглянулись. Потом вдруг Рымолов улыбнулся. И у Ростика потеплело на душе, такой мягкой и знакомой показалась ему эта улыбка. Так же улыбался отец.

— А я о вас тоже слышал. Во-первых, хорошо знаю вашего отца, — он повернулся к Ростику, — Гринева. А во-вторых, Дондик в своем отчете упомянул, что вы отказались не распространять информацию о поездке в город зеленокожих и червеобразных.

— Так вы его тоже знаете? — спросил Ким.

— Что значит тоже, он осуществляет за мной, так сказать, надзор. Я ведь существую, знаете ли, с поражением в правах… Ну, да это детали.

— Давайте выпьем чаю, — предложил Перегуда. — У меня есть немного еще с Земли, настоящего. И варенье найдется.

За чаем Перегуда и Рымолов принялись расспрашивать ребят о путешествии в город. И задавали вопросы до тех пор, пока, увлекшись, оба служивых не рассказали все, что видели, и даже кое-что из того, что думали по поводу увиденного. Оба ученых слушали внимательно. А Поликарп даже рот раскрыл от изумления. Закончив рассказ и посидев для приличия пару минут в тишине, Ростик в свою очередь спросил:

— А тут какие новости?

— Что вас интересует? — спросил Перегуда.

— Вы определили, где мы оказались? — подался вперед Ким. — И как это произошло? И что нам теперь делать?

— Ого, сколько вопросов? — рассмеялся Рымолов. Потом подумал, допил чай. — Понимаете, мы думаем, считаем, наблюдаем.

— Пока, главным образом, наблюдаем, — вмешался Перегуда.

— Да, пожалуй, именно так. Но общей картины еще не представляем себе. И потому, вы уж нас извините, пока об этом ничего сказать не можем. Знаете, преждевременные заявления…

— Понятно, — кивнул Ким и даже чашку отставил со звоном. — Рука Дондика, подписка и все такое.

Ученые переглянулись.

— Это не совсем рука Дондика, — сказал Рымолов, который вообще в этой паре был главным. — Просто нам в самом деле нужно как следует пораскинуть мозгами… Вы ведь спрашиваете о выводах, а их пока нет. Или очень мало, настолько мало, что и говорить не о чем.

— Нам бы хоть что-нибудь, — сказал Ростик — Гипотезы, идеи, соображения, факты. Мы ведь вам что-то принесли, почему бы вам не ответить любезностью на нашу, так сказать, вежливость.

— Обрати внимание, Боря, как этот молодой человек аргументирует. У него врожденный дар дипломата, — улыбнулся Рымолов. Потом он повернулся к Ростику. — И все-таки любые разговоры на эту тему, любые ответы на вопросы, которые вы нам задаете, пока преждевременны. Правда, у нас есть надежда получить кое-что довольно быстро, но это зависит…

С этими словами довольно церемонный Рымолов указал ладонью на Поликарпа, о котором все, кажется, на время забыли. Вагоноремонтный инженер покраснел лбом, а потом быстро заговорил:

— Дело в том, что у меня есть распоряжение подготовить для полетов над Полдневьем пару самолетов…

— Что? — спросил Ким. — Как вы сказали?

— Что сказал? — переспросил Поликарп, у него была очень быстрая речь, и это мешало его понимать.

— Полет над чем?

— Полдневьем, — произнес Рымолов. — Вы не замечали? Солнце тут, или то, что заменяет теперь наше родное светило, все время находится над головой, словно мы все время живем в полдень. И никогда — в другое время суток. Вот и появилось это словцо — Полдневье, как сокращение от определения — Мир Вечного Полдня. — Он помолчал, потом уже тише добавил:

— Это и есть наш новый мир.

— Теперь понятно, — кивнул Ростик. Он еще бы выпил чаю, но стеснялся попросить. Зато наложил себе еще одну розетку яблочного варенья и с удовольствием принялся поедать его, разрезая стальной ложечкой полупрозрачные, аккуратные дольки засахаренной «коричной», а потом еще и темноватой твердой «китайки».

— Я был бы рад рассказать вам о каких-нибудь наших успехах, — опять зачастил Поликарп, — да только их нет как нет. Когда меня послали на аэродром, я даже не знал, что в этом городке может быть такое…

— Поликарп попал к нам после головного отделения политеха по распределению, — пояснил Рымолов. — Приехал за три дня до Переноса.

Поликарп снова покраснел, но уже чуть меньше.

— В общем, оказалось, с военной поры тут осталась небольшая площадка и даже функционировал аэроклуб.

Ростик знал об этом аэроклубе. Отец как-то его водил туда, предложил прыгнуть с парашютом, но Ростик забоялся, и отцу пришлось прыгать самому.

— Мы отремонтировали пару самолетов и пытаемся поднять их в воздух. К сожалению, с шестьдесят четвертого аэроклуб снят с централизованного снабжения, нет ни запчастей, ни топлива… С пилотами тоже беда. Есть один старик, но он забывает даже, что летит не в истребителе времен войны, и всем советует выжимать газ до предела, словно вознамерился сжечь всю нефть Полдневья.

— А на чем летаете? — спросил Ким. В голосе его вдруг зазвучали нотки умиления.

— На «ЯКах восемнадцатых». — Поликарп поднялся. — Мне пора, спасибо за чай и за рассказ.

С этими словами он убежал. Как выяснилось, ходил он так же быстро, как и говорил. Ким проследил его уход долгим-долгим взглядом. Может, впервые за все годы, Ростик не понимал, что происходит с другом.

После ухода Поликарпа над столом повисла недолгая пауза. Потом Перегуда поднялся и пошел снова ставить чайник на примус. Ростик с облегчением понял, что их пока не выгоняют. Тем более что Рымолов принялся задумчиво крутить в тонких пальцах чайную ложечку.

Уходить в самом деле не хотелось, потому что они так и не получили того, за чем пришли, и потому что тут было уютно, несмотря на запах керосиновой лампы. Словно в прежние времена, еще до Переноса. Вот с этого Ростик и решил начать.

— Я все пытаюсь понять — что же такое был этот Перенос? Но ни к чему так и не пришел.

Рымолов посмотрел на него, на Кима, улыбнулся. Провел пальцем по столу, разглаживая не очень свежую, но еще вполне пристойную скатерть.

— А мне приходится думать о невероятном количестве самых разных вещей, — сказал он. — Как наладить стирку белья, ведь тут нет мыла. Что делать, когда кончится керосин. Как все-таки сохранить подачу воды в районы многоэтажек, ведь без этого нас ждет эпидемия. — Он задумался, посмотрел на дрожащий огонь лампы. — Скажите, почему вы все-таки отказались давать подписку о неразглашении, когда Дондик вас об этом попросил?

— Он не очень-то и просил, — пробурчал Ким. — Если бы попросил, я бы, может…

— Не в этом дело, — перебил его Ростик. — Он наверняка положил бы результаты этой поездки под сукно, засекретил не только от простых жителей, но и от вас, например. А ведь каждому ясно, что только обдумывая все хорошенько, мы можем выбраться из создавшейся ситуации.

— Понятно, — кивнул Рымолов. — Хотя должен вам сказать, выбраться отсюда мы не сможем, даже если все начнем думать только на эту тему. Она вообще уже обдумыванием не решается. Но вот выработка наилучшей стратегии, учет реальных опасностей, попытка более полноценного использования ресурсов — это, безусловно, следует обдумывать.

— Значит, мы были правы? — спросил Ким.

— А вот и чай, — провозгласил Перегуда, втаскивая шипящий чайник в комнату.

Чаем в ближайшие несколько минут все и занялись. Это было славно, просто великолепно… Или окопы, плохая вода, недосыпание, грязь и глина в котелке заставили изменить отношение ко всему на свете? Ведь еще месяца два назад такое вот чинное сидение за столом скорее в молчании, чем под разговор, показались бы Ростику скучноватым времяпрепровождением.

— Может быть, — Ростик давно думал над этим вопросом, — вы подскажете нам, товарищ профессор, как нам следует настраиваться? К какой стратегии следует быть готовыми?

— Над этой проблемой мы будем думать все вместе и еще не одно десятилетие, если выживем, — спокойно ответил Рымолов. — Но уже сейчас проглядывается единственный вариант — приспосабливаться, стараясь не очень деградировать. Уступать в материальной сфере, но стремиться изо всех сил держаться за имеющийся массив знаний. И как только предоставится случай, рвануться, чтобы не упустить основных завоеваний цивилизации — образования и медицины. Если удастся… — он опустил голову, потом все-таки отчетливо произнес:

— Еще и демократии. Без качественно иной структуры управления всей общиной нам, как говорили в лагере, хана.

Ростик не очень понял, о чем идет разговор и какое отношение все эти соображения имеют к его вопросу. Он бы хотел получить более понятный и конкретный ответ, но не решился помешать. Зато Ким спросил:

— А конкретно, что нам сейчас известно? Если мы все попали в новую ситуацию, какие качества у нас остались?

— Качества? — Перегуда даже хмыкнул, но потом вдруг посерьезнел и стал говорить, словно читал лекцию:

— А никаких. Вот я, в отличие от Андрея Арсеньича, занимаюсь почти чистыми размышлениями над нашей новой теорией мироздания. И могу однозначно признать — даже время тут обладает иными свойствами. Мы должны будем выработать новое деление суток, часов, минут. Должны будем создать новый годичный цикл, новый сезонный режим…

— Ну, кое-что мы все-таки знаем, — сказал Рымолов. — Мы определили, что тут, как и на Земле, день может убывать и прибывать на несколько минут в сутки. Причем это случилось в день, который мы сейчас собираемся назвать первым Июля. Логично предположить, что…

— А почему не двадцать вторым июня? — спросил Ким. — Так было бы привычней.

— Мы не уверены, что у нас будет возможность довести счет дней в месяце до двадцати двух, — сказал Перегуда. — Пока надеемся, что сумеем оставить двенадцать месяцев в году, но скорее всего они будут по три недели каждый или даже меньше. Понимаете, некоторые данные по ботанике позволяют предположить, что год тут в целом короче, чем на Земле. Но протекает интенсивнее.

— Значит, тут и зима будет? — спросил Ростик.

— Обязательно, вот только мы пока не знаем ее физических параметров, но она будет. Собственно, раз нас сюда перенесло, значит, основные наши… качества остаются почти теми же, что и дома. Лишь немного изменены.

— Кстати, о ботанике, — вступил Рымолов. — Вы, по моему, знаете одного парня с довольно интересной фамилией — Пестель. Он еще работал на биостанции, хотел, ка жется, в Москве учиться…

— Мы вместе служим, — сказал Ким. — А до того, как оказались в окопах, дружили.

— Да, мне тоже показалось, что ваши фамилии в справке Дондика стояли вместе. Так вот, все наши биологи и почти все ботаники погибли, как вы знаете. Они были теми, кто в первую очередь пострадал от нападения насекомых. Сейчас идет речь о том, чтобы создать новую биолабораторию, в которую подбирается мало-мальски подходящий состав. Ваш Пестель…

— Значит, он скоро получит повышение? — спросил Ким.

— Повышение?

— По отношению к нашему солдатскому бытию, любая смена жизни может быть только служебным повышением, — сказал Ким.

А Ростик подумал, что его друг почему-то говорит о себе, причем в большей даже степени, чем о Пестеле.

У этой реплики оказалось еще то плохое свойство, что она сломала установившийся мир и дружелюбие за столом. Оба ученых почувствовали себя виноватыми, словно они попросту спрятались за такими пареньками, как Ким и Ростик. Более непосредственный Перегуда попытался даже оправдываться, и тогда неловко стало уже всем.

Прошло совсем немного времени, и Ростик с Кимом поднялись, чтобы уходить. На прощание Перегуда предложил приходить по вечерам, когда темнеет и работать с большим телескопом становится невозможно из-за повисающей над ними завесы, перекрывающей не только солнечный свет, но и возможность наблюдения за соседними территориями.

Проехав полдороги, Ким попал в выбоину, образовавшуюся прямо на асфальте, свосьмерил колесо, и, чтобы не доломать его окончательно, ребятам пришлось дальше топать пешком. Они не разговаривали, пока Ким вдруг не произнес:

— Знаешь, самое главное в жизни — делать свое дело.

— Это еще понять нужно.

— Я вот уже понял, а все равно — никакого облегчения.

— Понял? — удивился Ростик. О себе он такого сказать не мог.

Они прошли сотню метров, прежде чем Ким признался:

— Я всегда хотел стать авиатором.

— Ты никогда не говорил… И что тебе мешает? У нас все-таки есть… был аэроклуб.

— Я раз пять ходил к врачу, и меня всегда заворачивали. Зрение. Но тут, может быть, где народу не ахти сколько, не станут слишком придираться. А значит… Значит, у меня есть надежда. Завтра же попробую найти этого Поликарпа и спрошу, не нужен ли им человек, который сделает все, что нужно.

Острохатки рядом с вагоноремонтным казались сборищем слабеньких, незначительных, хрупких шлюпочек рядом с большим, стальным кораблем. Вот только в корабле этом не было ни стройности, ни красоты. Сплошное нагромождение острых углов, пирамид, трубопроводов, каких-то жуткого вида технических строений.

Ростик не знал, откуда у него могла появиться мысль о большом корабле, но чувствовал, что оно верно. Как и корабль, завод было очень просто защищать, он создан был для защиты, тут каждый выступ, каждый темный угол мог стать смертельной ловушкой. Разумеется, при достаточном количестве защитников, а уж этого насекомым хватало.

Он поправил резкость окуляров и увидел, что кузнечики уносят что-то, сплошной, темной цепочкой выстроившись в затылок друг другу. Помимо привычных зеленых богомолов, мимикров и яркоглазых вертлявых кузнечиков, появилась четвертая разновидность — большие, черные, с толстыми волосами на груди, на спине, на ногах, торчащими во все стороны. Они были заметно сильнее других. Эти черные держали в лапах — Ростик сначала не поверил своим глазам, потом все-таки вынужден был смириться с очевидным — огромные, самозарядные самострелы. У них оказалась довольно сложная конструкция, с нешироким, но мощным луком, длинным рычагом взвода, убирающимся в приклад, и автоматической подачей стрелы в конце рывка.

Поразмышляв, Ростик решил, что такую конструкцию черные кузнецы выдумать не могли, да она и не к их телу была приспособлена, а к чему-то больше напоминающему гуманоидное строение. Черным приходилось стрелять, зажав лапой приклад, удерживая двумя другими цевьё и спуская тетиву четвертой, маленькой лапкой, возникающей откуда-то из живота. Более подробно рассмотреть детали в темноте Ростик не мог.

— Кошмар, — сказал Ким, дождавшись своей очереди присмотреться к новому противнику через бинокль. — Столкнулись со стреляющими насекомыми.

Ростик кивнул, теперь он знал, что имела в виду мама, когда сегодня вечером говорила о раненых с колючкой в теле. В бою эти самострелы, да и сами черные кузнецы выглядели вполне серьезной угрозой. Теперь становилось ясно, почему они прорвались у Острохаток и как им удалось перебить защитников завода.

Ростик оглянулся, ребята сидели под невысокой, но затемнявшей их фигуры стеной. Где-то дальше по ряду кто-то курил, огонек самокрутки то разгорался, то гас в темноте. Судя по частоте затяжек, парень или нервничал, или пустил курево по кругу. Впрочем, может, уже и не парень, девиц тут было больше. Так получилось, сказал Дондик, которому было поручено выбить противника с территории завода.

Он вообще оказался еще тем жуком. Едва они прибыли, он безошибочно отобрал всех ветеранов, имевших опыт боев до этой ночи, и выделил каждому почти по взводу новобранцев. Причем не сделал скидки на девчонок. На протесты Ростика и кое-кого еще, что штурмовые группы можно было бы ими и не укомплектовывать, он огрызнулся:

— Вам теперь командовать, так что можете держать их сзади. Но если это скажется на качестве атаки — пеняйте на себя, поджарю огнем с тыла.

За первой линией он в самом деле держал своих, гэбэшных солдатиков. Сытых, отлично вооруженных и экипированных. Их было всего чуть больше десятка, но Ким все равно зло процедил, глядя на голубопогонников:

— Не может заградотряд не выставить.

То ли из-за этого отрада, то ли потому, что слишком хорошо помнил приступ мгновенного страха, когда сегодня увидел у калитки Кима орлов, явившихся за ним, но теперь Ростик ненавидел капитана. И ничего не мог с собой поделать. Ничего хорошего от капитана он еще не видел, зато всяких напряжений и разборок получил уже в избытке. Но главное, как он догадывался, было еще впереди.

С этой оптимистической мыслью он и стал еще раз прицениваться к противнику. Да, рельсы тащили все, даже мимикрирующие, которые явно не относились к работягам. В темноте их вообще не было бы видно, если б не тени от словно по воздуху летящих рельсов, ящиков со шпальными костылями, огромных железнодорожных колес и осей. Сила этих насекомых вообще поражала воображение, иной плюгавый кузнец поднимал вес, с которым взводу трудно было бы справиться. Ростик привычно подавил этот импульс страха, он научился с ним бороться еще в Бобырях. Правда, живот все-таки скручивало мгновенной, привычной болью.

— Они прорвали линию, ударив сзади, — раздался за спиной спокойный голос. Ростик обернулся, рядом с ним стоял Дондик. — Там у нас и обороны не было. Сейчас выясняется, кто за это отвечает, но, кажется, решения принимал… — Капитан помолчал, потом твердо сказал:

— Принималось на самом верху. Сейчас они мелкими группами растекаются по заводу и даже просачиваются в пригород. Там организуется второй эшелон обороны, но об этом не думай, Гринев, мы должны заткнуть дыру тут.

Ростик обернулся к своим бойцам. Все были вооружены, все слушали, о чем говорят командиры. Господи, да такое и вообразить невозможно — он командир взвода и поведет живых людей в атаку на черных кузнечиков с арбалетами!

— Задача прежняя — водокачка? — спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.

— Если дойдете, — устало ответил Дондик. — Я, собственно, хотел тебе сказать… В общем, ты не злись на меня. Я вас понимаю, а вот вы меня… Ну, ладно. Если понадобится по мощь, пришли посыльных в будку у выезда в город. Я там буду. И самое главное, раненые — не твоя забота. Найдется кому подобрать тех, кто выживет.

Будку эту Ростик знал, потому что с нее как бы начинался завод. Она была чуть выше других строений, с ее крыши в самом деле открывался отличный обзор.

Ростик кивнул, снова приник к биноклю. Ракет стало больше, потом они уже беспрерывно освещали заводскую территорию, как днем. Ростик покосился на падающие синтетические свечи, оставляющие в чистом, неподвижном воздухе белесые следы. И какому идиоту пришло в голову сравнивать их со звездами? И надолго ли их хватит, если так тратить? Вдруг в небе лопнула и рассыпалась на угольки красная ракета.

— Вперед! — крикнул Ростик. — И внимательнее к теням в углах, своих не постреляйте.

Задача их взвода действительно была одной из труднейших, водокачка господствовала над округой, забраться на нее и поливать завод снайперским огнем означало облегчить жизнь другим взводам. Но чтобы с этим справиться, как можно дольше следовало идти спокойно, даже без стрельбы. Поэтому их пока прикрыли другие подразделения. Впереди Ростика шли ребята, командование над которыми принял Ким. Ростик с улыбкой вспомнил слова друга:

— Я приведу тебя на место, как девушку.

Впереди вспыхнула стрельба, девицы вдруг стали определенно скапливаться около Ростика. Чтобы не было резкой реакции на пальбу, он пальнул в поле, трассеры красиво ушли в темноту. Кто-то рядом тоже стал стрелять, но это уже было полной глупостью. Ростик осадил стрелка и даже ругнул паникеров.

Потом взвод Кима уперся, как в стену, в несколько десятков черных богомолов с арбалетами, и пришлось ему помогать. Стараясь, чтобы ребята Кима не оказались на линии его огня, Ростик сдвинул своих в сторону и сразу же наткнулся на другую банду черных волосатиков. Теперь стрелять пришлось непрерывно. Выбрав момент, он решил идти к водокачке напрямую.

— Вперед! — заорал Ростик, выбрав момент, и побежал, оставляя лишь судьбе решение — попадет ли он под свою пулю или получит стрелу из темноты.

Вблизи эти стрелы пробивали человека насквозь, как рулон рыхлой ткани. И смерть наступала очень быстро, к тому же не было речи ни о никакой медицинской помощи… Может, именно это имел в виду Дондик, когда просил не заботиться о раненых?.. Хитрил, как всегда.

Но главным было вот что — воля Ростика определяла поведение людей на том пятачке, который он видел около себя, и поведение неприятеля. Он орал, прыгал вперед, заставлял ребят сзади подниматься в бесчисленные перебежки, прыгать за укрытия, стрелять… И насекомые расступались, исчезая в темноте или оставаясь на асфальте, облившись вонючей светло-зеленой кровью.

Потом появились зеленые богомолы и мимикры. Эти выпрыгивали из теней и пытались драться своими страшными на вид, очень острыми лапами-саблями. Удары их сабель в самом деле были чудовищно сильны, Ростик сам видел, как один мимикр прорубил стальную трубу с сантиметровой стенкой. К тому же их было очень трудно остановить, пять-семь попаданий они переносили, как берсерки, даже не замедляя своей атаки на человека.

Спасало только то, что они не очень хорошо видели в темноте и часто промахивались. Особенно если удавалось сделать упреждающий выстрел и отскочить. Богомолы еще несколько мгновений видели только вспышку света и реагировали на нее с рефлекторностью насекомых, молотя своими лапами в одну точку. Это спасло не одну жизнь.

Эх, собрать бы их всех, думал Ростик, оглядываясь назад и с каждой перебежкой недосчитываясь все новых ребят, провести инструктаж, а то ведь лезут по-глупому, как щенки на дерево… И получают. Народу в самом деле осталось не больше двадцати душ. И Кима рядом не было. Зато водокачка была уже близко, оставалось лишь пройти площадь перед заводоуправлением, где раньше стояли машины начальства и проводились митинги…

Потом вдруг все стихло. Должно быть, благодаря этой неожиданной передышке Ростик вдруг понял — пока они не возьмут управление, атаковать водокачку нельзя, иначе весь его взвод тут ляжет. Он оглянулся. Те, кто дошел с ним сюда, разобрались с умом — за штабелями каких-то труб, за бетонными бордюрчиками. Сам он сидел в очень удобной нише, между огромной старой вишней, росшей на небольшом пригорке, и бетонной опорой доски передовиков завода. Отсюда площадь была как на ладони.

В тени водокачки, возникшей из-за очередной ракеты, было немало черных. Но они тоже кое-чему научились за эту ночь и до поры не стреляли. Они ждали. Приходилось ждать и Ростику. Может, напрасно?

Вдруг сбоку ударили выстрелы, потом очереди стали выжимать на площадь, прямо под огонь Ростиковых стрелков, целую тучу мимикров и яркоглазых. Ребята обрадовались и скосили их почти полностью. Правда патронов на это извели тоже немало. Вся беда в том, думал Ростик, заваливая одного противника за другим, что их не научили бить короткими очередями. Будет время, всех заставлю стрелять из карабинов…

Вдруг он прислушался, на общем фоне нервической пальбы кто-то жалил противника также расчетливо, как и он, — патрона три, много — пять. И все. Остановка, выбор новой цели.

Вдруг из окон управления и тени водокачки, как Ростик и ожидал, ударили арбалеты, их было много. И до них было недалеко. Ростик выбрал несколько точек, откуда стрелы летели особенно густо, и попытался их подавить. Что получилось, он конечно, не узнал, но выбежавшим за противником ребятам было полегче, они получили лишь хилый арбалетный залп, который, правда, срубил одного паренька, но не больше.

Чтобы не терять людей попусту, это случайное подкрепление рассеялось на позиции, занятой ребятами Ростика. А ему самому почти на голову прыгнул… Кто бы мог подумать — Ким!

— Это ты? — только и мог спросить Ростик.

— А как же! Обещал ведь, что доведу, как подружку, — он улыбнулся.

— И как ты меня увидел в темноте? — искренне удивился Ростик. Ким прямо покатился от смеха.

— Стреляешь характерно. У нас с тобой — одна школа, так что я тебя в любом тумане узнаю.

Стало тихо, очень тихо, даже ракет теперь горело меньше.

— Ты посмотри, что у меня есть, — похвастался Ким и выволок из-за спины черный самострел.

Машина была хоть куда. Вблизи она показалась еще более остроумно, расчетливо сделанной и грозной, почти одушевленной. Ростик покрутил ее в руках и с удивлением понял, как здорово она подходит к теплым ладоням человека.

— Конструкцию они у кого-то украли, — предположил он.

— Ага, вот доживем до утра — разберемся.

В этом Ким был прав. Дожить до утра стоило. Ростик пальнул для пробы из арбалета в темноту, услышал сухой звук ударившейся в кирпичную кладку стрелы и взялся за автомат.

— Обязательно. Вот только водокачку отберем.

Как всегда в бою, когда пауза затянулась, неожиданно навалилась усталость. И очень захотелось, чтобы из тыла пришли хоть какие-то посыльные — принесли новые приказы, воды и ощущение, что они не слишком оторвались от своих, что все в порядке, их видят и даже одобряют.

— У меня осталась половина взвода, — вдруг с горечью признался Ким, не отрываясь от площади впереди. — И почти все полегли по-глупому. Потому что не умели прятаться, потому что медлительны… Как можно было их тащить сюда?

— А что бы ты сделал?

— Сменил новобранцев на окопников, вроде нас, и послал бы вперед только обстрелянных парней.

— Почему это парни всегда считают, что они молодцы во всем? — раздался рядом голосок, и Ростик с изумлением увидел, что рядом с ним, за вишней с другой стороны вполне толково устраивается Рая Кошеварова, дочь предисполкома и ближайшая подруга Любани.

— Ты как тут оказалась? — спросил он, растерявшись.

— Я во взводе старшины Кима, — кивнула Рая. — Или какое у него теперь звание?

Ким кивнул и подтвердил почти одобрительно:

— Еще та заноза.

Ростик по-прежнему не все понимал.

— Ты же библиотекарь, — сказал он, хотя подумал о том, что она еще и дочь второго по властным полномочиям чело века в городе.

— Я спринтер, — сказала Рая. — Ты что забыл — призы, медали?

Ким хмыкнул и вполне добродушно заметил:

— Очень хорошее качество для атаки. Только смертельно опасное.

Рая тряхнула кудряшками и повернулась к Ростику. Автомат она держала, словно никогда не стреляла до этого — пальчиками, как авторучку, а не ладонью, чтобы хоть чуть меньше отбивать суставы и мускулы.

— Я не боюсь.

Ростик подумал и с большой убежденностью произнес:

— Зря.

— Ну, ты мне взвод не разлагай, — полусерьезно пробормотал из темноты Ким. Чтобы это не звучало слишком грубо, он добавил быстро:

— Что будем делать?

— Идея-то простая, — решил Ростик. — Я со своими держусь в тени, ты «завязываешь» тех, кто сидит в здании. Когда они уже мне мешать не смогут, я прорываюсь к водокачке, беру ее, а потом сверху помогаю тебе.

— Неплохо, — подумал вслух Ким. — Вот только как теперь рассортировать твоих и моих?

Ростик обернулся, оба взвода перемешались, их было мало, очень мало. Мало даже для того, чтобы серьезно завязать тех, кто сидит за темными стенами заводоуправления.

Ростик подумал. Что предпринял бы он, если бы оказался на месте противника. И ответ всплыл почти сразу — он бы все отступающие части привел именно сюда, в это кирпичное здание, неправильной четырехлучевой звездой раскинувшееся как раз на пути к основным цехам, откуда сейчас тащили металл. Получалось, что в заводоуправлении насекомых должно быть очень много, ведь сюда стекались все их группки и отрядики, и стекались не для того, чтобы быстро убраться. Да, его план выглядел неудачным, слишком мало было у них сил.

— Нет, сделаем не так. Давай все-таки не торопиться. Сначала попробуем узнать, сколько их в этом здании, а потом, если получится, попробуем вместе залезть на водокачку.

— Вот это дело, — согласилась Рая. — Я думаю, тут не стратегия нужна, а поддержка от своих, а вы ее не учитываете.

— Больно много поддержки ты получила, встретившись вот с ним, — ворчливо отозвался Ким, кивнув, вероятно, на Ростика.

— Все равно, это как встреча двух фронтов, — серьезно ответила Рая.

— Ладно, — решил Ростик, — Ким, иди на дальний фланг, постарайся придавить арбалетчиков в боковом крыле. А я разузнаю их настроение прямо тут. Если придется худо, очень не напирай. У них тут может оказаться такое превосходство в силах, что они нас сомнут, если мы очень уж неправильно нанесем удар.

Потом они долго-долго выставляли людей, объясняли задачу, проверяли оружие, считали боеприпасы… Ростик подозревал, что можно было бы все сделать и быстрее, но не хотелось. И все-таки пришло время, когда все было готово. В психологическом плане помогло и то, что где-то чуть правее, ближе к будке, где обещал находиться Дондик, снова разгорелась стрельба. Это показало, что не все кончено. Вернее, что не одни они сегодня еще воюют.

Прикинув расстояние и направление, вспомнив карту, Ростик вдруг с удивлением понял, что эта стрельба на самом деле означала, — ничего они за эту ночь толком не добились. Что основные цеха находятся у насекомых, а значит, дела в других взводах и ротах обстоят куда хуже, чем у них. Кстати, не рискует ли он получить удар из темноты в тыл?

— Гаданиями делу не поможешь, — решил он и вышел из-за спасительной тени от доски передовиков завода. — Ким, давай! Залпом — огонь!

Он побежал вдоль фронта своих орлов, сразу за их спинами, приглядываясь к темному корпусу впереди. Пока ответного огня оттуда было немного… Ах, как не хочется испытывать судьбу и лезть в атаку!

Но вот все-таки где-то впереди заскрипел самострел. Оказывается, он скрипит при взводе, вот это новость! Ростик не удержался и выстрелил на звук, но истратив почти десяток патронов, все-таки услышал щелканье тетивы, потом еще раз. Потом невидимые, но смертоносные стрелы полились спереди почти сплошным потоком. Это было бы действительно глупо — лезть в такой частокол. Тут могли положить целую роту, может, две роты…

— Прекратить огонь! — заорал Ростик, с какой-то обостренной чуткостью понимая, что после крика в него будет целиться немало черных арбалетчиков, и стараясь поскорее удрать назад, за свою вишню.

Стало стихать, лишь последние стрелы, как после проливного дождя, прошивали с шуршанием листья и мелкие ветки да слышались стоны и сдержанные всхлипы. Эти ребятишки даже стеснялись ругаться, получив стрелу в ногу, в руку или еще куда-нибудь.

— Прекратить огонь! — орал Ким сбоку.

Ростик добежал до своего укрытия, залег, прижал бинокль к глазам. Внезапно рядом кто-то громко задышал. Ростик оглянулся, конечно, это был Ким.

— Сколько их там?

— Похоже, все, кого не добили остальные ребята собрались тут.

— Зачем все это? — спросила Рая. Как Ростик и думал, она стреляла лежа. — Сколько ребят изранили, почему бы их не отправить в тыл?..

— Тихо! — резко, сквозь сжатые зубы заорал Ким. Потом почти увещевательно добавил:

— Вот если бы мы все, как хотели сначала, вылезли на площадь, тогда ты бы могла нас… А так — не смей. Мы делаем, что можем.

Да, улыбки у него кончились. Ростик повернулся к Киму.

— Придется тебе бежать к капитану с докладом. И требовать помощи. Иначе мы эту площадь не перейдем, все тут останемся.

— Ладно, — Ким нервно протер лицо, словно умывался невидимой водой. — Только ты объясни моим орлам, что я за подмогой. А то вообразят еще, что я дал деру.

— Не вообразят, — сказал Ростик. — Рая, иди к своим и передай по рядам, что Ким скоро приведет поддержку.

— Может, лучше я к капитану сбегаю, — сказала Рая. — Спринтер все-таки.

— Тут не быстрота нужна, — ответил Ростик. — Важно вообще дойти и вернуться.

— Ладно, только пусть патронов пришлют, — ответила Рая и растаяла в той стороне, где сидели ребята из Кимова взвода.

Ростик и Ким посидели в тени спасительной доски передовиков, разглядывая трупы насекомых и несколько человечьих тел. Ким не торопился, он отдыхал и правильно делал. Он спросил:

— Чего они к нам лезут?

— Ты знаешь — «чего», — передразнил Ростик друга. — Металл. Он дает тут какое-то преимущество, и они хотят его использовать. Правда, еще не понятно, какое именно, но со временем мы узнаем.

— А нас они не учитывают?

— Знаешь, насекомые вообще людей воспринимают как-то странно. Пчелы не видят пчеловода, мухи…

Вдруг Ростик замолчал. Он понял, что набрел на очень ценную идею, вот только для нее не было времени. Ему следовало не рассуждать, а просто смотреть, чтобы не пропустить контратаку… Но он обязательно додумает это позже.

— Вообще-то, нас они заметили. И научились обходить, завод взяли не в лоб, как раньше лезли, а с Острохаток. И эту новую породу привели, с арбалетами.

— Они ее не привели со стороны, — сказал Ростик, хотя и сам себя не очень понимал. — Они ее вывели.

— За несколько недель, что мы тут метелимся? — недоверчиво спросил Ким.

— Да, если у них есть направляющий разум.

— Ну, с разумом у них худо. Их же и трепанировали, и вскрывали по-всякому. Нет у них мозга и не может быть…

— У них может быть коллективный разум. Как у пчел, например. И если этот разум уже решал подобные проблемы, он мог направить развитие некоторых яиц, или из чего они там выводятся, по нужному ему пути. И вывел этих вот черных стрелков.

Ким покрутил головой. Он не верил.

— Так какие же у нас перспективы?

— Хреновые, в высшей степени, — сказал Ростик. — Они будут развивать давление, находить все новые и новые методы войны с нами, припомнят всех, кого раздавили своей репродуктивной способностью, все боевые навыки побежденных ими городов — от этого самострела до… До бронеавтомобиля, если потребуется.

— Да откуда ты все это знаешь?

Ростик потряс головой. Он не мог ответить на этот вопрос.

— Я просто так думаю.

— Значит, это еще не факт, — с облегчением ответил Ким. И саркастично добавил:

— Хотя, должен признать, умеешь ты поддержать друга.

Ростик опять потряс головой, вытряхивая остатки привидившеися ему картины. Она была странной и абсолютно не следовала из того, что он до сих пор тут видел, что он тут пережил. И откуда это все взялось?

— Может, захватить вот это? — И Ким с видом фокусника извлек из темноты самострел. — Отправим в тыл для изучения.

— Кому?

— Тому же Поликарпу Грузинову. Пусть опробует на предмет использования. Все лучше, чем патроны тратить.

Когда включилось Солнце, атака с трех сторон была подготовлена. При этом почти все силы, не задействованные на других участках, были стянуты к заводоуправлению, а это значило, что резервов у людей не осталось.

Чтобы отдать все необходимые приказы, дождаться на них отзвука и вообще провести эту подготовку, Дондик притащился из своей будочки к Ростику, под доску передовиков. Он, правда, не прятался за вишню, оставался метрах в сорока сзади, но все равно был рядом, это облегчало ситуацию.

Едва появившись, он вызвал к себе всех командиров. Тут же оказался и Антон. Он прибыл в середине ночи с подкреплением от лейтенанта Достальского. Ребята у него были бедовые, они сделали очень много, а главное, заставили небольшие группки насекомых, которые разбредались по пригородам, повернуть назад. Практически, залатал прорыв, из-за которого выстраивали вторую линию обороны. Но теперь ударить следовало тут — по заводоуправлению.

Еще раз проверив, что все готово, приказав Ростику с его взводом по-прежнему брать водонапорную башню, Дондик пальнул в воздух красную ракету. Люди поднялись, но уже не бросались вперед, как на Зимний. После всех увещеваний Ростика, Кима и некоторых других комвзводов было придумано нечто, что обещало снизить потери. А именно — передняя шеренга, еще не начав движения, выставила перед собой сплошную стену из толстенных, в два миллиметра, стальных листов, имеющих петельные захваты по сторонам и в середине. Вторая шеренга подняла щиты полегче и водрузила их над головами. Люди использовали придуманное еще римлянами построение, называемое «черепахой». «Черепаха», выстроенная на главном направлении, проползла по трупам насекомых, с хрустом раздавливая их хитин, а потом вышла на открытое пространство. До этой поры никто из защитников заводоуправления активности не проявлял. И вдруг словно ураган пронесся в свежем, утреннем воздухе — такого плотного, слитного ответа никто из людей не ожидал.

Стрелы наносили по двадцать, тридцать ударов в те места, где возникал мельчайший стык. Некоторых из солдат они все-таки задели. Главным образом, пострадали плечи людей, их почему-то выставляли между краями щитов чаще всего. Раненых даже не пытались перевязать, просто сдвигали вглубь и перли дальше.

— Еще немного, — шептал Ростик, не рискуя выглядывать, считая про себя шаги, приготовившись заорать команду, когда будет нужно.

Его взвод, в который влились остатки команды Кима, образовал собственную «черепаху», но ползла она не вперед, а вбок. Вот только получалось как-то нехорошо, они отставали от остальных, и если атака на водокачку сорвется, они не сумеют даже помочь своим. Но все эти планы оказались совершенно лишними…

С крыши управления, откуда-то из слухового окошка, навстречу людям протянулся дымный, не очень даже быстрый след. Удар этого предмета об асфальт прозвучал тихо, словно это была легкая пластмасса, которая тут же рассыпалась бледным на солнце дымом. И тут же вся ситуация изменилась. Люди, которые оказались рядом с этой шашкой, попадали, бросая все, закрыли лица, кашляя, многие, шатаясь, побежали прочь…

И сейчас же в рассыпавшийся строй ударили стрелы насекомых. С прежней, уже отработанной точностью, плотностью и силой.

Первые два ряда людей скосило целиком, но именно плотность стрельбы спасла последующих, потому что каждый, кто получал по пять-семь стрел, неминуемо спасал двоих-троих из тех, кто шел следом.

В этот момент Пестель и попытался восстановить порядок. Он выстрелил в воздух, обращая на себя внимание бегущих, схватил двоих или троих за руку, приказывая поднять щиты, но смысла это не имело. Еще одна шашка, еще два-три шквальных залпа со стороны насекомых — и люди были опрокинуты окончательно.

Пестель получил стрелу в плечо, а потом еще и в бок. Ростик сжал зубы, он хотел выскочить из «черепахи», вытащить Пестеля из удушающего облака, но лишь опустил голову. Он не мог этого сделать. А когда поднял глаза, на том месте, где только что крутилась длинная фигура бывшего волейболиста, никого уже не было. И тотчас эту часть площадки затянули клубы желто-серого густого дыма.

Ростик не поверил глазам — химатака! Откуда, как они узнали о такой возможности? Кто их надоумил? Чтобы сориентироваться получше, Ростик оглянулся.

Дондик стоял у кустов и орал что-то, размахивая руками, кашляя, командуя теми, кто пытался хоть кого-то вытащить из дыма. Но у него плохо получалось, его не слушали. Единственное, что спасало, это относительно поредевшая стрельба из заводоуправления — насекомым тоже трудно было целиться в дым.

Взвод Ростика дымное облако почти не задело, и ему удалось сохранить строй. Ростик скомандовал, и они стали пятиться. Иные стрелы все еще долбили в их металлические щиты, иногда кто-то начинал давиться, глотнув даже не дыма, а одного его запаха, но, в общем, отошли дисциплинированно и без потерь.

Оставив ребят, Ростик помчался к доске передовиков, где видел капитана последний раз, но далеко не ушел, дым был еще слишком плотным. Он обошел здание ближайшего цеха и нашел Дондика с уцелевшими людьми и командирами. Тут были Ким, Антон и даже лейтенант Достальский. Увидев Ростика, Дондик закричал:

— Гринев, идите сюда. Докладывайте, что вы заметили?

Ростик сказал, что заметил не много, потому что оказался в стороне. Потом он стал слушать других. Оказалось, Достальскому пришла в голову интересная идея.

— Товарищ капитан, вы не заметили, что на них этот дым почти не действует? Они выскочили из здания, и тех ребят, кто не понял, куда следует бежать, просто зарезали своими лезвиями на лапах. А если бы у нас были мечи? У них остался бы шанс…

— Не было у них шанса, я смотрел, почти ни один из них ничего не соображал от боли. Кстати, как хлорпикриновые шашки оказались в заводоуправлении?

— Это сейчас выясняется, — прогудел кто-то из людей, стоявших отдельно от военных.

Среди них Ростик с удивлением обнаружил бледного, усталого, но вполне активного Поликарпа. Инженер тряхнул головой и убежденно сказал:

— Это был не хлорпикрин, хотя что-то похожее, безусловно, эти хлопушки содержали. Я уверен, они принесли их с собой.

— Они умеют пользоваться огнем?

Еще вчера этот вопрос заставил бы Ростика хмыкнуть, но после этой ночи, когда он вдруг понял, что они имеют дело с противником, который вытаскивает из непонятного источника все новые и новые изобретения, он, не задумываясь, принял такую гипотезу.

— Они умеют пользоваться всеми приемами, которые мы когда-либо изобрели, — ответил Поликарп. — Дай-то бог, чтобы они не использовали что-то, чего мы еще не понимаем…

— Уже используют, — вмешался Ростик. — Они каким-то образом очень быстро наращивают свою численность и выдумывают новые типы бойцов. Мы так не умеем.

Все помолчали, капитан взглянул на Ростика с обычным своим подозрительно-заинтересованным видом, открыл было рот, но так ничего и не спросил.

— Да, использовать подходящие предметы из стали — мечи, копья, щиты… — ни к селу ни к городу, но мечтательно сказал Антон, обращаясь к Дондику. — Это существенно снизило бы трату боеприпасов.

— Тогда нам каюк, — тихо сказал подошедший к Ростику Ким. — Насекомые сомнут нас численностью.

— Мы могли бы комбинировать эти методы с нынешними, — шепотом же ответил ему Ростик. — В целом, мне кажется, идея полезная.

То же самое думали и другие, дружно взявшись обсуждать предложение Антона. Хотя тут же согласились, что вид латного дружинника, вооруженного автоматом наравне с шестопером — картина не самая привычная.

— Всем этим добром еще нужно научиться пользоваться, — в конце концов проворчал Дондик.

— Да, без грамотных инструкторов не обойтись, — настаивал Достальский. — Вот у меня в части был старшина Квадратный.

— Знаю его, дельный парень, — отреагировал Дондик.

— Еще бы! Он с Дальнего Востока, у одного старого корейца учился рукопашному бою, так он такие штуки показывал на плацу!

— И все-таки, лейтенант, — вздохнул Дондик, переводя дискуссию в конструктивное русло, — сегодня нам потребуются противогазы, а не шлемы.

— Одно другому не помешает, — сказал Антон, но его уже не слушали.

Где-то в отдалении снова зазвучали странные звуки, словно огромную сковородку пытались расколоть гигантским молотком.

— Опять они за свое, — прошептал Ким. — Что это?

— Насекомые разбирают большие детали на те, которые можно переносить в руках… — Поликарп смутился. — Я хотел сказать, в лапах.

Вот тут-то к ним почти на головы и свалился пыльный, потный солдатик на велосипеде. На боку у него висела обычная почтальонская сумка из кирзы. Посыльный безо всякой рисовки одним движением выхватил из нее пакет и передал фиксированным жестом Дондику. Капитан осторожно, словно ему предложили подержать живую змею, взял пакет, надорвал, вытащил лист бумаги, прочитал. Потом повернулся ко всем присутствующим:

— К полудню будет пополнение. Полчаса назад, едва был получен наш рапорт о новых приемах боя, использованных противником, руководство города приняло указ о тотальной мобилизации.

В гулком помещении цеха повисла тяжелая, твердая, словно каменная, тишина. Чтобы преодолеть ее, Ростику пришлось говорить так, словно он выталкивал из себя слова шомполом:

— А дымовые шашки?

Дондик повернулся к нему. В его глазах горел огонь упрямства.

— Противогазы прибудут еще раньше.

В атаку пошли скопом, даже не особенно прикрываясь щитами. Да и не хватало их на всех, кого начальство согнало на завод.

С вооружением было еще хуже. Автоматы были лишь у тех, кого мобилизовали раньше, винтовки и карабины приходились на пару-тройку новых солдатиков. Остальные получили — кто штык-ножи, кто саперные лопатки, которыми можно было наносить рубящие удары.

Невооруженных поставили держать щиты, так что бедственное положение с оружием, в общем, не сразу бросалось в глаза. Тем более что, против худших ожиданий Ростика, противогазов действительно хватило. Пусть не армейских, со светло-серыми резиновыми головами, а гражданских, на растягивающихся лямках, но хватило.

Те из ребят, кому за щитами места не нашлось, принялись безудержно палить, едва они вышли на открытое пространство. Напрасно кто-то пытался утихомирить стрелков, срывая голос, никто никаких команд не слушал. Ким, оказавшись во взводе Ростика со своими прежними ребятами, злобно щурил и без того узкие глаза. Ему все не нравилось.

Ростику и самому это не нравилось — неподготовленная война, чрезмерные жертвы, неоправданно большой расход боеприпасов, но поделать ничего было нельзя. Приказ капитана, которому вообще приказывали люди, не высовывающие носа за пределы райкомовского здания, и не мог принести другого результата.

— Не забывайте, — проорал Ростик из середины вновь выстроенной из его людей «черепахи», — у нас приказ особый. Идти небыстро, согласованно.

Снова, в отдельном строю, они двинулись к водонапорной башне. Проползли площадь, не обращая внимания на бой, кипевший с фланга, свернули на узенькую дорожку, ведущую к двери водокачки…

И тут началось. Из дверей с надписью «Насосная» вылетели три стрелы, потом появились зеленые богомолы, за ними целая орда яркоглазых, у которых в лапах были какие-то дубины, колья, металлические заостренные прутья.

Автомат в руках Ростика запрыгал, как плюющая дымом лягушка, первая волна насекомых полегла почти вся. Но бросившихся вперед людей, высунувшихся за щиты, почти тут же встретили стрелы из арбалетов. Двоих из своих подчиненных Ростик мгновение спустя даже не узнал, их тела стали напоминать отвратительный репейник, истекающий кровью.

Третьему повезло больше, он получил всего одну стрелу чуть выше колена, свалился в траву и попробовал отползти вбок, к стене, где мог и уцелеть.

— Назад, за щиты! — прокричал Ростик, и вовремя. Следующий залп из арбалетов звонко защелкал по металлу, никому не причинив вреда.

— Идем к двери в ногу! — скомандовал Ростик и опустил на лицо маску противогаза. Теперь, как он надеялся, ему больше не придется подавать команды. Пробившись в насосную, они начнут стрелковый бой и будут продвигаться вперед и наверх по узкой череде служебных помещений и машинных залов. Так ему сказал Поликарп.

Так и получилось. Они вошли в насосную, пальба тут звучала оглушительно. И труднее было ориентироваться в переплетении труб, когда почти за каждой мог оказаться богомол с поднятыми для удара лапами-мечами или черный стрелок со взведенным арбалетом. Но выйдя во второй машинный зал, Ростик замер от изумления.

В центре более низкого, дальнего зала стояла почти законченная баллиста. Она напоминала ему о городе зеленокожих трехногов, в котором из слуховых окошек торчали похожие рамы и направляющие рейки, предназначенные неизвестному пока противнику.

Едва они очистили этот зал, потеряв еще двоих своих, пропустивших атаку из-под металлических рифленых листов, прикрывавших какие-то каналы, Ким помычал в свой противогаз, подзывая Ростика. Наклонив голову очень близко, так что было слышно даже сквозь резину, он прокричал:

— Они и это умеют! А я думал, что только в городе…

Больше слушать Ростик не решился, им еще предстоял долгий путь на верхушку башни, защищаемой неизвестным количеством насекомых.

— То ли еще будет! — ответил он и, приподняв противогаз, закричал на все помещение:

— Вперед! Быстрее победим — скорее отдохнем! Противогазы не снимать!

Потом он снова напялил отвратительно вонючий, ограничивающий ориентирование намордник и пошел к дальней двери и лестнице, ведущей вокруг башни на верхние площадки. Что бы он ни думал о противогазе, ему казалось, стоит только от него освободиться, противник снова опробует свою химатаку…

Здесь стояло человек десять с автоматами, Ростик приказал всем перевести скобы на стрельбу одиночными. Едва они двинулись по лестнице, едва прихлопнули пару появившихся черных арбалетчиков, сверху вдруг ударила волна дыма и вони. Оказавшись в ней, Ростик вздрогнул от страха, не очень-то ему верилось, что неподогнанные и непроверенные противогазы выдержат эту химатаку. Но в целом все кончилось хорошо. Лишь один из его ребят, высокий и хмурый парень, которого Ростик раньше в городе не видел, разговаривающий с отчетливым украинским акцентом, вдруг бросил оружие, схватился за горло и повалился на колени. Но бился он недолго. По его телу прошла судорога, вторая, и когда Ростик согнулся над ним, чтобы помочь, он был уже мертв — две стрелы торчали у него из груди, примерно там, где находилось сердце. Без команд, без крика Ростик двинулся наверх.

Самая затяжная перестрелка случилась у выхода на верхнюю площадку, по периметру опоясывающую огромный металлический бак, в который насосы и накачивали воду. Тут уже было светло и дул ветерок, разогнавший большую часть задымления. Но здесь же оказалось и больше всего черных стрелков.

Они расположились у выходного люка и стреляли почти без перерыва, хорошо понимая, что люди внизу стоят очень плотной массой и можно не целиться. Ростик пожалел, что не догадался захватить снизу щиты, они бы помогли, но предпринимать что-нибудь было поздно. Следовало, вероятно, просто рвануть, сбить противника с занятой позиции и кончить эту свалку за водокачку.

Ростик и попытался, ребята его поддержали… Но неудачно. Первой из его окружения, несмотря на огонь из автоматов, хотя и одиночными, но все равно очень плотный, на стрелу нарвалась Рая. Она вдруг выпустила оружие, схватилась за бок, куда воткнулась отвратительная темная деревяшка с колючкой на острие, и села на ступени, раскачиваясь от боли.

Потом, когда убили в грудь еще двоих, хотя они и отыграли метров пять, получил две стрелы в ногу Ким. Он стоял боком, наклонившись вперед, чтобы не перекрывать проем люка для стрелков сзади, а когда вдруг увидел близкую рожу черного богомола в люке, выцеливающего его, успел отдернуться вбок. Стрела просвистела так близко, что разорвала рукав и стукнулась в кладку старых кирпичей… Его выстрел разворотил грудь черного, но тот уже, как ни странно, сумел взвести свой арбалет и выстрелил еще раз. Эта стрела вошла Киму в ногу. Вторую он получил, когда пытался на руках убраться за спины людей.

У нас скоро патроны кончатся, с отчаянием думал Ростик, когда же они ослабеют, когда отвалятся от люков? Когда перестанут возникать на фоне неба, как отвратительный кошмар?.. И именно тогда впереди вдруг стало пусто, ни один арбалет больше не торчал из-за стальных кромок люка, никто не топал шуршащими лапами по листовому железу над головой.

Ростик даже командовать не стал, просто рванулся вперед, надеясь, что ребята его не бросят… Они не бросили, но когда он вывалился из люка, прокатился вбок и сразу стал выискивать стволом цель, оказалось, что рванулся-то он преждевременно. По меньшей мере пять черных стрелков перезарядили свои арбалеты и придвигались к люку, чтобы возобновить дуэль. Увидев Ростика, они попытались упредить его своими стрелами, но…

Ростик нажал три раза, и три черных силуэта отшатнулись назад, получив по пуле в грудь или живот. Но двое все-таки успели нажать свои скобы… Эти две стрелы получил не Ростик, они воткнулись в двоих ребят, которые последовали за командиром, только недостаточно быстро… Или выбрав неподходящий момент.

Потом потерь у людей уже не было. Они просто рассыпались по всей площадке и оставшихся кузнечиков перестреляли, подлавливая их в момент перезарядки арбалета или упреждая выстрел. Как оказалась, стрела летела гораздо дольше пули, и, чтобы спустить скобу, насекомым требовалось куда больше работать, чем людям с автоматами.

Последние пять яркоглазых кузнецов перелезли через ограждение, сваренное из металлических уголков, и бросились вниз. Ростик даже не стал смотреть, что с ними стало. Может, они сумели спастись, упав на ветви деревьев, но скорее всего, разлетелись на куски, ударившись о перенесенный с Земли заводской асфальт.

Когда они, стянув, наконец, надоевшие противогазы, стали поливать насекомых огнем сверху, разом сделав трудновыполнимым вытаскивание металла с завода, к ребятам Ростика присоединился взвод Антона Бурскина. С ним пришло почти два десятка ребят, вооруженных даже не автоматами, а более эффективными в стрельбе по дальним целям карабинами.

И тогда насекомые дрогнули. Сначала отступили черные стрелки с крыши заводоуправления, потом из окон дальнего крыла стали выбираться яркоглазые. Потом из поставленной дымовой завесы к своим стали удирать настоящие толпы кузнечиков, по которым Антон все бил и бил, даже когда остальные опустили дымящиеся, усталые стволы. Когда у Ростика кончились патроны, он сел спиной к водяному баку и закрыл глаза. Только теперь он понял, насколько вымотался от всех перебежек, стрельбы, прыжков, криков боли, химической дряни, использованной насекомыми, вони собственного и чужого пота, крови, порохового дыма…

И тут же к ним поднялся Дондик, чтобы посмотреть на завод сверху. Выслушав доклад вытянувшегося по привычке Ростика, капитан похлопал его по плечу и тоном, не терпящим возражения, попросил следовать за собой, чтобы наметить цели, огнем помогая отбивать завод. Ростик, конечно, «естьнул».

Они даже осмотреться не успели, как к ним присоединился Достальский, который был потным и грязным не меньше Ростика, но в отличие от него чувствовал себя неплохо.

— Лейтенант, — обратился к нему Ростик на «ты», — ребятам нужны боеприпасы и вода. Почему-то очень пить хочется.

— Знаю, — кивнул лейтенант, — все от этой дымовой вони почему-то воды просят. Я приказал пяток бочек подвезти, скоро будут.

Капитан смотрел в Ростиков бинокль, медленно переводя дыхание. Ростик снова повернулся к Достальскому.

— И еще, лейтенант, ты не знаешь, что стало с Пестелем и Кимом?

— С этим длинным? — Достальский вздохнул. — Слышал, что отправлен в госпиталь. Твоя же мамаша устроила полевой лазарет у ворот завода… Туда и корейца отволокли.

— Больше ничего не известно?

— Ну, остальное ты сам узнаешь, небось в госпитале — свой человек?

Ростик хотел было спросить про Раю, пояснив, что теперь нескоро сам сможет уйти куда-нибудь, но не рискнул. До сих пор вести были неплохими, не стоило испытывать судьбу третий раз. Третьим, как известно, не прикуривают. Даже на этой странной войне, ведущейся на кусочке бывшей земной тверди ради ломаных вагонов и нескольких километров старых рельсов.

Ростик смотрел с высоты водонапорной башни на поле с той стороны заводской стены. Там безраздельно господствовали насекомые. Они орудовали вообще метрах в ста с небольшим, не обращая внимания на людей. Знали, теперь чуть не на каждый выстрел требовалось получить разрешение. И патроны для этого выдавал сам Антон.

Он стал большим человеком, лейтенантом, командиром заводского гарнизона. У него только и осталось от прошлых, летних времен, что глаза. Большие, немного бычьи, навыкате, горящие неистребимым упорством солдата. А солдатом он стал превосходным, Ростик знал, что таким никогда не будет. Хотя еще чаще знал, что таким и не стоит быть — уж очень странным ремеслом была солдатчина.

Итак, насекомые не просто победили их, но победили в лоб — своей репродуктивной способностью, жаждой жизни, своей тягой владеть тем, чем располагали люди, — металлом. И теперь Боловск могло спасти только чудо.

Слишком долго они раскачивались, слишком тупые люди оказались в руководстве, слишком много было упущено времени для того, чтобы перестроиться и все-таки найти среди невидимых, подчас трудноуловимых возможностей выжить самую лучшую, которая обеспечивала бы жизнь большинству людей.

Насекомые готовились к штурму, изготавливая десятка полтора новых, очень мощных баллист. Такие баллисты не просто разрушат заводскую стену, но и развалят стены цехов, похоронят под их обломками защитников и отбросят людей, наконец, от драгоценных залежей металла. Эти баллисты должны были стать ключом победы насекомых и причиной гибели города.

Без металла люди не смогут изготавливать доспехи, палаши, сабли, наконечники копий, алебард, бердышей. Не смогут заставлять работать свои машины и приспособления даже плуги и упряжь для лошадей не сумеют делать.

Ростик втянул в себя воздух, он был уже заметно холоден, климатически стояла середина, а может, и конец ноября. Где-то в начальственных кабинетах, отапливаемых отличными дровами, надеялись на осень, рассчитывали, что насекомые впадают в спячку или хотя бы снизят активность. Дураки, это было самое простое — строить теории. Теперь-то Ростик знал, что этого не будет, потому что Рой — как он про себя называл коллективный разум, руководящий действиями насекомых, — не собирался в эту зиму давать себе передышку и хотел захватить весь металл.

После той памятной ночи, когда необычно острое понимание ситуации впервые накатило на него, прошло всего-то три с небольшим месяца, но у него такие приступы случались еще дважды. И оба раза он отлично начинал понимать что Рой решил не щадить той, другой формы жизни. А значит людям придется умереть, потому что они вовремя не среагировали на возможность вжиться в этот мир, противопоставили ему свои слабенькие автоматики.

Об этой способности узнавать то, что думает кто-то другой, он, стесняясь, рассказал Антону. Тот послал наверх рапорт, потому что слишком серьезные ставки стояли на кону следовало использовать любую возможность, даже такую непонятную и неверную, но ответа не получил. Иногда Ростик с облегчением думал об этом, иногда вздыхал и скрипел зубами — ему казалось, он не все сделал, чтобы доказать, что ничего не выдумал, что прав и его знание можно использовать в военном планировании…

Так и есть, один из яркоглазых очень уж активно начинал руководить другими кузнечиками. Он все меньше делал сам все больше указывал, как и что делать другим. С такими следовало обходиться круто.

— Марина, — позвал он ближайшую девушку, — дай-ка свой карабин.

Девушка протянула оружие, она знала, что на таком расстоянии может попасть только командир. Ростик положил винтовку на поручень, затаил дыхание. Планка была выставлена на половину необходимой дистанции. Складывалось впечатление, что гравитация тут составляла половину земной, и, хотя субъективно никто этого не ощущал, прицелы сделанные для условий старой жизни, как и часы, наводили на неприятные мысли.

Вот командир яркоглазых влез на лафет будущей установки, взмахнул лапами, Ростик навел ему прицел в верхнюю часть груди и мягко нажал на курок.

Выстрел раскатился под серым небом, как хлопок в ладоши, не намного громче. Но кузнечик вдруг сломался в поясе и сполз по деревяшкам вниз. Его работники бросились к нему, окружили, потом уволокли за насыпь. Там они должны были его сожрать. Это был их обычный ритуал захоронения, кроме того, кузнечики были всегда голодны, Рой производил их в гораздо большем количестве, чем мог прокормить, рассчитывая и на каннибализм, и на естественную убыль в боях. Ростик знал об этом благодаря новому, открывшемуся в Полдневье дару.

На насыпь выскочили с два десятка богомолов. Это были улучшенные варианты по сравнению с теми, которые они видели в летних боях. Они были почти трех метров росту и ударами своих саблеобразных рук могли противостоять клинкам людей, особенно если палаши эти были плохо заточены. Ростик ненавидел их холодной, свирепой яростью. И раз уж он открыл огонь, он с удовольствием воткнул еще пять выстрелов в эти зеленые, мерзко-подвижные фигуры. Их тоже быстренько унесли за насыпь.

Он не промахнулся ни разу, знал, что не промахнется. Он стал снайпером, одним из лучших. Еще бы вот так же научиться драться на клинках…

— Ружье почистить, патроны, наверное, скоро принесут, — от вернул винтовку девушке.

И пошел на другую сторону башни, ему хотелось хоть немного посидеть одному, расслабить глаза, натруженные часами слежения за врагом. Тут он, продолжая размышления, вытащил свой палаш из ножен. Клинок слаб, плохо прокован, не гибкий, как полагалось бы, как было описано в романах, и сколько его ни полируй — все время возникала ржавчина.

Впрочем, сейчас главное — не клинок. Сейчас хорошо бы Антон принес новую обойму. Впрочем, ждал он недолго. Как всегда после стрельбы, командир появился, чуть запыхавшись от слишком быстрого подъема.

Антон подмигнул Ростику вместо приветствия, вышел на обращенную к противнику часть башни, взял бинокль и осмотрел позиции насекомых. Спросил мирным, обыденным голосом:

— Как тут у вас?

— Готовятся — рубят баллисты, стругают новые колья. Чего им неймется? Они же у нас уже хапнули столько металла, сколько за всю жизнь не видели?

— Хотят еще. Знаешь, думаю, как отправить тебя домой. Ты же с июня на передовой?

— Ну, об этом я и не мечтаю. Хоть бы в баньку сходить… Да этот штурм хотелось бы отбить, а там… И потерпеть можно.

— Думаешь, штурм все-таки будет?

— Скоро, очень скоро. Может, через пару-тройку дней. Баллисты готовы, стрелки обучены.

Антон с сомнением посмотрел на Ростика, но ничего переспрашивать или уточнять не стал. Были уже прецеденты, Ростик угадывал такое, чего и сами насекомые, кажется, заранее не знали.

— А стрелял чего? Ты ведь стрелял?

— Я.

— Попал в кого? А… — Антон заметил скопление кузнечиков за насыпью. — Вижу, что попал. Пируют.

Разумеется, он знал обо всех особенностях траурной церемонии у насекомых. Сам не раз был тому причиной.

— Один из них крепко умным сделался, мог наводчиком стать. И вот… пришлось остановить.

Антон хитро посмотрел на Ростика, хмыкнул, снова приставил бинокль к глазам.

— А остальную обойму выпулил по богомолам, чтобы ружье из-за одного выстрела чистить не пришлось. К тому же знаешь, что я тебя покрою, но новую обойму принесу. Так?

— Так, — признался Ростик. Проницательность командира его не поражала, хорошему командиру так и полагалось себя вести.

— На, держи.

Антон вытащил из кармана обойму, сунул в руку Ростику, вернул и бинокль. Потер отменно выбритые щеки. О том, что Антон бреется каждый день, хотя его мальчишеская щетина этого вовсе не требовала, Ростик знал опять же потому, что знал множество других вещей, которые его как бы и не касались. Просто попадали на глаза, и он уже составлял о них свое представление.

— Марина, — позвал Ростик и вручил девушке патроны. Она шмыгнула простуженным в ночных дозорах носом и деловито сунула их в подсумок. Отошла от командиров, глаза снова на противнике.

Антон проводил ее жалостливым взглядом. Потом посмотрел на Ростика, поиграл желваками. Потом снова провел рукой по щекам.

— Помнишь, хотели вести активную оборону?

Улыбка сама появилась на губах Ростика. Это было дело, это он любил.

— Вылазку предлагаешь?

— Людей мало, Рост, но…

— Если правильно спланировать, все растолковать ребятам и как следует откомандовать, то людей даже с избытком.

Оба знали, что это не так. Но как-то нужно было воевать, вот и придумали они эту присказку. Иногда она помогала. Иногда… В их положении это было уже хорошо. Просто отлично.

Щиты пришлось обернуть брезентом. И именно они при перебежках чаще всего задевали доспехи, и если доспехи при этом глухо звякали, то щиты — практически колокола — издавали долгий, легко различимый звон. В штабе по этому поводу долго гадали — может, в самом деле их лучше делать из дерева, а металлические пластины лишь набивать сверху? Но Ростик по опыту знал, такие щиты были бы тяжелее дюралевых, но более хрупкие. Да и изготавливать их было бы труднее. И сумел настоять на дюралевых щитах, вот только их приходилось иногда оборачивать.

Потом Ростик отобрал людей, самолично обойдя ползавода. Иных ребят вытаскивал из когтей взводных командиров, угрожая доложить самому Антону. После такой угрозы многие, поругавшись, все-таки уступали, знали, за кем останется последнее слово. Раньше Ростик стеснялся прибегать к этому приему, по себе знал, убери двух-трех толковых ребят — и взвод превратится в коммуну. Но в последнее время стал безжалостным.

Выбранным настрого запретил разговоры. Вот с этим было туго, желающих выступить было — пруд пруди, и у ребят неизбежно возникало желание посудачить. Он и сам когда-то не смог бы удержаться, но в последнее время стал молчуном. Примерно как и отец. Но об этом не ему судить. Как неудачно пошутила как-то мама, забредя на завод повидаться с сыном, — об этом будет судить уже его жена. Вот еще бы только знать, что она появится, что у него будет возможность этим заняться…

Передних часовых сняли стандартно — удар короткой битой или мечом по ногам сзади. Кем-то давным-давно было замечено, что при этом у насекомых, практически у всех, даже у трудноуязвимых богомолов, перехватывает дыхательные центры. И они не могут поднять тревогу, по крайней мере секунды три, просто катаются по земле без единого звука. В эти несколько секунд следовало поймать голову такого кузнеца, заломить назад и быстро перерезать шейные жилы.

На словах или во время учений это выглядело даже не очень сложным, шейные мускулы у насекомых были не самыми сильными. Но в темноте, когда положение противника трудноуловимо и к тому же опытные богомолы еще могут своими метровыми резаками достать человека даже и с парализованным дыханием, — это превращалось в задачу, достойную только очень решительных вояк. К счастью, на этот раз проблем не возникло.

После передового охранения они уже навалились на изготовителей баллист. Эти были даже не вооружены, если не считать кое-каких инструментов — деревянных молотков, киянок, клиньев, каких-то сложных веревочных пил, которыми некоторые пильщики пытались отмахиваться как хлыстами… И уже, в общем-то, можно было не соблюдать тишину. Так что их опрокинули быстро, хотя стрельбы еще не поднимали.

И все. Вылазка свои цели оправдала. Теперь оставалось поджечь баллисты, скомандовать отход, проследить за самыми азартными… Но Ростик пересчитал порубленных мастеровых и не поверил своим глазам — их было меньше четверти. Это значило, что самых умелых, самых толковых работников почему-то отправили поглубже. Может быть, в рабочие землянки? Значит, опять Рой что-то почувствовал…

Ростик выбежал из котлована, где насекомые изготавливали свои баллисты, и посмотрел в сторону землянок. Они были близко, метров двести, для одного хорошего рывка всего-то полминуты. Если учесть темноту, то полторы-две. Стоило ли об этом говорить?

Но это значило — углубиться в неприятельскую территорию, встретить новых богомолов, новых черных стрелков — задача была трудновыполнимой. Ростик оглянулся. Вся команда, человек сорок, ждала его решения. Что делать — поджечь баллисты и свалить или все-таки попытаться достать землянки?

Благоразумие подсказывало, что нужно делать то, что задумано. Что излишняя решительность обернется лишними трупами, что азартничать можно без конца… Теперь же Ростик попробовал представить свое будущее — будет ли он жив, если попытается атаковать землянки. Этот способ выбрать решение был ничуть не глупее, чем всякий другой… Получалось, что он будет жить, что опасности — по крайней мере для него — в этом рывке нет.

— Сержант, — приказал он шепотом ближайшему из командиров отделения, — закладывай со своими ребятами горючку под баллисты. И поджигай. Если не сможешь нас дождаться, отступай без команды. Остальные — за мной.

Решение было не самым скверным. Вот только требовало времени для исполнителя. Потому что еще месяц назад дали бы бензин в бутылках, которые достаточно просто разбить и запалить одним щелчком зажигалки.

Теперь для этих целей им выдавали брикеты — так называли комки черной, плотной пакли, завернутые в пергаментную бумагу. Как говорили, их делали из смеси масла, войлока и какого-то сильного окислителя, вроде аммиачной селитры. Горели такие брикеты довольно жарко. Но не долго. И их легко можно было отбросить в сторону. Но самой большой проблемой иногда было их подпалить, например, в дождь. На этот раз дождя, к счастью, не было, но надеяться, что все брикеты загорятся легко и послушно, тоже не приходилось.

Потом Ростик построил незадействованных ребят в две колонны и двинул их к землянкам. Шли легко, пружинисто, в любое мгновение приготовившись нанести удар, а если насекомых будет очень много, то и начать стрелять.

И вдруг люди впереди провалились. У Ростика, привыкшего угадывать в темноте то, что и глазами в ясный день сразу не увидишь, сложилось впечатление, что люди просто испарились. И лишь когда он подошел ближе, все стало понятно.

Перед ними был еще один котлован, и в этом котловане насекомые работали над чем-то, чему сразу и определение трудно было подобрать. Это могли быть и перекидные мостики, которые следовало приставить к заводской стене, и что-то вроде средневековых осадных башен, только еще не поставленных на колеса, а собираемых на боку, чтобы не выдать замысел.

— Марина, — закричал он, потому что первые из свалившихся в ямищу ребят уже зазвенели оружием, выдали себя и, похоже, к ним направились охранники. Драка все равно была неизбежна, так что сохранять тишину дальше было необязательно. — Марина, готовь брикеты.

В голове его прокручивалось сразу несколько идей. Первая, эти башни, лестницы или что бы там ни было, следовало подпалить любой ценой. Второе, насекомые научились делать при людях одно, на заднем плане подготавливая совсем другое. А третье его соображение вообще завело Ростика в тупик — неужели все его приступы ясновидения — обман? Он же ничего не знал об этом котловане, даже не подозревал о нем? Может, тогда все его непонятные мысли — вообще наводки Роя? Телепатические внушения, изобретенные для дезориентации людей? Может, правильно делает руководство райкома, что не доверяет его идеям?

Пока он размышлял, битва около башен, уложенных на бок, разгорелась не на шутку. Брикетов было мало, и их не удалось разложить как следовало бы. Огромный отряд богомолов, голов в полтораста, не меньше, вдруг обрушился на три десятка людей, определенно стараясь, чтобы никто из них отсюда не ушел.

Но ребята стесняться не стали, ни мечи, ни другое холодное оружие никто и не пробовал использовать, сразу взялись за автоматы. И понеслось…

Дерево оказалось пропитано какой-то темной, пахучей гадостью. Оно занималось частями — где горит, а где и нет. Явно насекомые рассчитывали, что их башни и лестницы встретятся с огнем. Но тут уж Ростик решил не мелочиться. Подозвал к себе незаменимую Марину, главного пиротехника на эту ночь, и приказал ей пустить в ход единственный захваченный для страховки огнемет.

Это Мариночка любила. Она так принялась жарить из своей огнедышащей машинки, что скоро конструкции горели вместе со всей пропиткой.

Тут же, словно по команде, из темноты сзади ударило пламя из баллист. Это работала оставленная сзади команда. Все, дело было сделано. И даже кое-что сверх плана.

— Отходим! — прокричал Ростик, надеясь, что среди треска пламени, скрипа набежавших богомолов, грохота стрельбы его все-таки услышат.

Но ребят теперь следовало заставить отступать. Они увлеклись и дрались от души. Пришлось толкать в спины, бить по шлемам, задирать стволы автоматов вверх, чтобы обратить на себя внимание. И худо-бедно, все помаленьку поняли, что на сегодня фейерверк кончился.

Отходили плотной командой. Кажется, за исключением трех убитых, потерь не было. Их сначала несли на брезенте, потом все-таки кто-то из здоровяков потащил на плечах, так было быстрее.

Ребята, занятые баллистами, присоединились вовремя. Все было хорошо. Очень хорошо.

Слишком хорошо. Ростик, который за весь этот бой не сделал ни одного выстрела, не нанес ни одного удара, лишь раздавая команды да окрики, чувствовал, что так просто это кончиться не может. Что-то будет… И это случилось. Когда до стен завода оставалось уже метров сто пятьдесят, из темноты вдруг плотной, решительной массой появились мимикры — кошмар ночных боев, гвардия насекомых и ударная сила, не раз решающая исход стычек. Сейчас их было много, очень много. Похоже, они решили наказать дерзкий отряд, отправившийся на вылазку.

— Ну, все, — сказал кто-то из сержантов, оценив ситуацию. — Если наши не помогут, кончим свои дни в их желудках.

За последние недели это стало обычной присказкой. Но сейчас, ночью, когда даже Ростика подташнивало от перенапряжения, это было слишком откровенно. Он выволок ракетницу, проверил, есть ли ракета в стволе, и пальнул вверх.

Ракета, как всегда в Полдневье, взлетела невысоко и загорелась не сразу, но падала долго, гораздо дольше, чем на Земле. Впрочем, на Земле Ростик ракет не пускал, так что сравнивать было трудно.

Как бы там ни было, невидимки стали почти видны, и помощь, которую он запросил, тут же была оказана. Огонь с завода оказался довольно плотным… Но мимикров было слишком много, и они действовали очень слаженно.

— Занять круговую оборону! — проорал Ростик. Чтобы его лучше поняли, он стал расставлять людей сам и занимался этим, пока люди не поняли и стали действовать самостоятельно.

Может, думал Ростик, оборона не даст нам ни на метр приблизиться к заводу, но поможет сдержать мимикров, даст ребятам за забором время пристреляться, прижать хотя бы черных стрелков к земле…

Поддержка с завода стала плотнее. Лучше всего били девушки с водонапорной. У тех ни один выстрел не пропадал даром, обязательно «успокаивал» кого-то из противников… Но всего этого было мало, слишком мало.

Стоило загореться в небе очередной ракете, как сзади, со стороны горящих баллист, вдруг появился такой плотный ряд насекомых, что последнему новобранцу стало ясно — все, этот вал им не сдержать. Его просто некому будет держать уже через четверть часа. Не то что круговая оборона не поможет, тут впору просить поддержку у соседних участков…

Вдруг из-за заваленных еще в ходе сентябрьских боев секций забора, закрытых до поры мешками с песком, выкатила БМП. Она переваливалась, потрескивая неотрегулированным двигателем на особенно крутых подъемах. На броне ее стояла спаренная установка, такой Ростик никогда еще не видел. Оказалось, это был огнемет.

Подобравшись на расстояние метров семидесяти к валу черных насекомых, огнемет заработал, выбрасывая в темный воздух переливающуюся всеми оттенками оранжевую струю пламени. Она накрыла передние ряды… Все, ждать больше было нельзя.

— Бегом! Мертвых не брать!

Кто-то запротестовал, но нести трупы в самом деле было сейчас неправильно. С половиной бы людей вернуться к своим…

— Я сказал, мертвых не брать, — Ростик ударил кого-то по рукам. Потом извинится, если будет случай. — У тебя еще будет возможность помочь раненым. Вперед!

Сначала, как водится, рванули девчонки, у ребят уже давно выработался рефлекс чуть медлить с выполнением команды при отступлении и чуть быстрее, чем нужно, рвать при атаках… Ничего не поделаешь, это заложено в людей, кажется, биологически.

Потом они уже бежали все вместе. Пять-семь самых умелых прикрывали огнем из автоматов, благо случайных мимикров было на пути не очень много, чтобы их отогнать, хватило и этого. Потом откуда-то сбоку появились черные стрелки, их отбросили огнем с завода, но троих наших они все-таки зацепили…

Потом подстрелили из баллист еще двоих, что-то уж очень метко насекомые действуют, слишком быстро обучаются по ходу боев…

Ростик подхватил автомат какого-то раненого здоровяка, попытался подавить баллисту, бьющую из темноты, из-за пределов освещенного очередной ракетой круга, но, кажется, ничего не добился, лишь патроны сжег.

Потом все кончилось. Их подхватили, перетащили через забор, кто-то сердобольный сразу дал напиться. Ростик глотнул тепловатой, пахнущей глиной воды и выглянул из-за забора. БМП уже уехала за стену, кажется, ничего с ней не случилось. А не то вся вылазка принесла бы убытки — что толку жечь баллисты и даже новые штурмовые конструкции, которые они восстановят через месяц, если сгорит БМП, которая осталась одна на весь завод?

Ростик шел по дороге, хлопая по мостовой крепкими, недавно полученными яловыми сапогами. Это были отличные сапоги, офицерские, они держали и воду, и пыль. Только одно было плохо — Ростик почему-то чувствовал себя в них избранным, остальным-то солдатские доставались, даже девчонки кирзачами ноги уродовали.

Хотя, с другой стороны, — какой он избранный? Все его богатство при нем — солдатская форма, стальная кираса, шлем с решетчатым забралом, которое можно было и не опускать в том случае, если под шлемом приходилось дышать через противогаз, дюралевый щит в чехле на спине, автомат с парой магазинов, арбалет, колчан стрел, бинокль, фляжка и солдатский мешок с бельем. Хорошо, что он не курит, ему не нужно содержать весьма импозантные, но слишком хлопотные курительные принадлежности, как не нужен и бритвенный прибор. Как-то так получалось, что ему можно было бриться раз в неделю, вот он и бегал за этим к Антону, а тот никогда не отказывал.

Отец когда-то сказал, что по-настоящему бриться стал после тридцати лет, а до того у него и пух-то не рос на щеках. Он назвал это признаком позднего созревания, один из маркеров долгожителя. Так он говорил. Но вот женился он рано… Как он там, на Земле?

Хотя, куда интереснее было бы знать: какая она? Но об этом Ростик старался вовсе не думать — не хотел расстраиваться. Память-то была скверно устроена, помнила только хорошее, а это значило, что все воспоминания будут цветными, безбрежными, ароматными и приятными… И обманчивыми. Он знал, что по-настоящему Землю он помнил плохо, практически вообще забыл.

Он оглянулся. В Полдневье дороги стали проваливаться. Сказывалась иная основа и другой режим грунтовых вод. Ростик сам видел, как иногда куски еще старой поверхности, перенесенной с Земли, рвались, словно ветхая ткань. Почему это происходило — пусть кто поумнее думает, у него хватало своих забот.

Дорога была пустынной, а ведь после ночного боя по ней должны были идти подводы с боеприпасами, кормежкой для людей, должно было шагать пополнение…

— Стой, стрелять буду!

Рост остановился, потом отчетливо сказал:

— Я тебе стрельну. Развели, понимаешь, тыловых командиров!

— Кто и откуда?

— С завода. Младший лейтенант Гринев. А что, у насекомых появились предатели из стана человеков? Шпиё-ёнов ловите, да?

Впереди кто-то затопал по асфальту сапогами размера на три больше ноги. Потом появилась чумазая, измученная девчушка лет 14. Она посмотрела на Ростика, но взгляд его восприняла неправильно.

— Ты не рыпайся, а то у меня в темноте еще трое подружек.

— Они и стрелять умеют? — усмехнулся Ростик. Он уже оттаивал.

Или нет. Бессмысленность всего, что происходило, обреченность города и людей, которых он знал с детства, не давали ему оттаять. Он всего лишь пожалел эту пигалицу и ее подружек, которые наверняка мало чем от нее отличались.

— Сумеют. — Пигалица не улыбнулась. — У тебя документ имеется?

— Ты что? Какие тут документы? Иду себе в город, увольнительную получил. А тут ты… Как репей. — Он подумал. — Вы вообще-то что делаете?

— Приказано дезертиров ловить, — буркнула девчушка. — А как их ловить, если ни у кого ни одной бумаги, ни одного документа нет?

— Так тут пост? И ты им командуешь? — Девчушка кивнула. — Ладно, что будем делать, командир поста?

— Ты вправду не дезертир? Вправду увольнительную получил?

— Я офицер, девочка, и таких, как ты, вожу в атаку время от времени. Как я могу оказаться дезертиром?

Из темноты вынырнула следующая девчонка, еще меньше. Больше всего раздражали ее крысиные хвостики, дрожащие на каждом шагу под пилоткой.

— А за что тебе увольнительную? — спросила новенькая, поставив ружье прикладом на землю, опершись руками о ствол. — Оттуда вроде никого в город в последнее время не отпускали?

— Ты с ружьем потише, так не стой, — приказал ей Ростик. — А отпустили меня за то, что вчера вечером…

— Так это из-за тебя тут столько разговоров?

— Каких разговоров? Я просто командовал вылазкой.

— Говорят, вы их новые танки пожгли.

— Танки?!

— Ну, те, что насекомые изобретали и построили? Скажешь, нет?

— Раз вы все знаете, я пойду.

Ростик шел, недоумевая. До такой степени не давать людям информации, что в действительности происходило на передовой, — это у него не укладывалось в голове. У них тут, случайно, «крыша» еще на месте? Или из-за шпиономании уже поехала? До Октябрьской осталось всего-то две улицы, когда в сгустившейся темноте появились люди. Сначала их было немного, потом стало больше. Они шли куда-то, негромко переговариваясь между собой. Ростик поймал себя на том, что сдернул автомат с плеча и держит руку на затворе…

Странно все это, а любая странность у него в черепе вызывала необходимость привести в боевое положение оружие. Жаль, он не умеет, как некоторые, держать взведенный арбалет под рукой. Наравне с автоматом. Так было бы вернее.

— Эй, служивый, огоньку не найдется, лампочку засветить?

Голос показался таким родным, что даже руки дрогнули.

— Ким, чертяка! Жив и здоров?

— Со здоровьем еще не очень, нога побаливает после третьего километра, но доктора говорят, все восстановится.

— После третьего километра? Это что, вроде пароля?

Друзья закружились, хлопая друг друга по плечам, по животу, по голове. Если бы было можно, Ростик Кима просто бы в воздух подкинул. Но знал, что его приятель еще с прежних времен намеков на свой рост не любит.

— Нет, просто я бегаю каждое утро. Доктор сказал, для кондиций пилота это необходимо. А я хочу стать пилотом, Рост, и самым что ни на есть настоящим.

Ростик оглянулся на бредущих там и сям людей.

— Слушай, а что это они? Куда?

Ким изумленно уставился на приятеля.

— А я думал, ты знаешь. Сегодня же состоится лекция об устройстве нашего нового мира, то есть Полдневья. Читает Перегуда, в большом зале Дворца культуры. Об этом давно было известно, потому что Борщагов то разрешал ее, то запрещал, чтобы «не сеять панику». Сегодня вот окончательно решили, что можно.

— Можно? — Злость в Ростике вскипела, как вода в пере гретом чайнике. — Скажите пожалуйста, какой добрый!

— Тихо, тут пол народа оттуда, — сказал Ким, но особенно оглядываться по сторонам и сам не стал. Чувствовалось, что слежки или наушничества не очень боялся.

— Пусть слышат. Вогнали в бойню, а теперь лекцию разрешил — дерьмократ хренов…

Внезапно из соседней, проходящей мимо компании раздался высокий, лощеный женский голосок:

— Не хотите, молодой человек, не идите.

— Раньше нужно было, — крикнул Ростик вслед прошед шим. — Раньше, когда еще изменить хоть что-то могли!

— Никто же не знал… — поддержал знакомую густой, пропитанный табачным дымом мужской бас.

— Ложь… Все знали, только не те придурки, что в райкоме сидят.

— Тебя прямо тут заметут, — спокойно сказал Ким.

— К черту, ничего не сделают. У них на постах девчонки десятилетние стоят. Прошу заметить, я сказал, у них, а не у нас! Интересно, чем это объяснить?

Но Ким сакраментального вопроса Ростика не понял и пояснил все по-своему, как всегда, очень спокойно, почти безэмоционально.

— На постах кормят. Вот и рвутся все, кто выше карабина вырос, служить, чтобы паек получать. Кстати, знаешь, тыловой паек опять на треть урезали?

— Как? — Ростик даже потряс Кима немного, чтобы получше его понимать. — Ты что говоришь?

— То и говорю, Ростик. Голод. Ты там на заводе, видно, совсем завоевался, а у нас… Я вот на половинном пайке, но все-таки еще бегаю. А есть ребята, на четвертушке сидят, вообще едва ноги таскают.

— Так только ноябрь? Что же дальше-то будет?

— Неизвестно, — Ким помолчал, проводил глазами прошедшего человека.

— Ну, так мы идем на лекцию?

— А меня пустят?

— Конечно. Вход же свободный.

Они пошли. Ростик с раздражением подумал, что успел бы, если бы не болтал на дороге, добежать до дома и бросить оружие, доспехи… Но теперь, наверное, было поздно. Может, их можно будет в гардероб сдать?

— Какие еще новости?

— Самолеты не летают. Движки тяги не развивают, как мы с Поликарпом ни стараемся. Он, вообще-то, оказался ничего. Только быстро очень разговаривает, я его не понимаю.

Ростик вспомнил инженера и хохотнул. Так было здорово снова видеть Кима, разговаривать с ним, словно все вдруг вздумало налаживаться.

— Не знаешь, как Рая?

— Мы с ней в соседних палатах лежали. Ей вообще особый режим создали… Выздоровела еще раньше меня.

— Есть, оказывается, и хорошие новости.

— Хорошие есть. Например, недавно мы нашли диапазон частот, на котором можно вести переговоры по радио. Был бы твой отец тут, мы бы гораздо раньше все это провернули. Правда, действует рация недалеко, километров на двадцать. Поликарп рассказывал, кто-то из политеха колдует с антеннами, может, и подальше пробивать научатся… Тогда можно будет помощь запросить.

Ростик подумал, потом спросил:

— У кого?

— Есть же у нас братья по разуму? — Ким развел руками. — Неужели не придут на помощь гибнущему городу?

Ростик слишком много видел смертей в последнее время, чтобы верить в положительный ответ на этот вопрос.

— Хоть бы радиосвязь вернулась. И радиосеть. Информацию о происходящем можно будет до людей доводить, а то, похоже, никто ни черта не знает. Я не знал, что лекция, девчонки думают, что мы там танки насекомых подрываем…

— Нет, радиосеть не вернут. Металл приказано экономить.

— Понятно, теперь они его могут экономить сколько угодно, его все равно насекомые отполовинили у нас. А что еще тут происходит? Что вообще люди делают?

— Строят убежища. Уже сейчас, говорят, полгорода можно в них спрятать, но этого мало. Нужно, чтобы всех…

Ростик задумался. В странном видении, которое можно было, если отвлечься от материализма, назвать приступом ясновидения, он наблюдал картину падающего сверху темного града. Только это был не град, а что-то более мягкое, чем льдинки, и, кажется, шумное. Под этим градом погибало все, что не спряталось хотя бы и в не очень глубокие убежища.

К счастью, со времен войны в городе, который был выбран ставкой как центр перегруппировки армий, осталась масса отлично спланированных, врытых в землю убежищ. Ростик, когда рассказывал Антону о странных своих видениях, именно об этом и говорил — убежища нужно восстановить.

— Послушали меня? — с удивлением спросил он. И вдруг услышал в ответ голос, совсем рядом, из темноты:

— Не вас одного, Гринев. Подобные докладные пришли еще от семи человек. Надо признать, у них возникли очень похожие… гм, особенности, и они о них тоже попытались рассказать.

— Товарищ капитан, — Ростик узнал Дондика. И как он оказался так близко и так не вовремя? — Или уже гражданин?

Дондик хмыкнул в темноте. От него пахло чистотой. Ростику сразу очень захотелось искупаться в горячей воде, и обязательно с мылом.

— Пока товарищ. Все эти доклады пришли ко мне, разумеется. Мы проверили, они не были инспирированы никакой группой, и к ним пришлось прислушаться. А кроме того, я регулярно читаю сводки и слышал, как вы там деретесь. Хорошо воюете, Гринев, очень хорошо.

Ростик вздохнул. Они шагали втроем, в ногу. И хотя Дондик ему еще по старому времени не нравился, он произнес почти по-дружески:

— Все равно, даже новобранцам ясно, скоро начнем отступать. И это будет конец.

Капитан ловко отшвырнул камешек с дороги носком сапога. И лишь тогда Ростик понял, что перед входом во Дворец культуры горели два больших керосиновых фонаря. От них становилось видно мостовую, а кроме того, наплывали воспоминания. О том, как еще на Земле в город приезжали артисты и тут устраивали представления. Ходили все, кто хотел, билеты были недорогими.

— Не надо так мрачно. Сейчас осень, скоро начнутся серьезные холода. А в холод насекомые, как известно, впадают в спячку.

— Я бы на это не надеялся, — прошептал Ростик. — Это не Земля, и сейчас не сорок первый год.

— Верно, тогда еще ждали сибиряков. И дождались. Что доказывает — тогда и сейчас, там и тут есть одно общее — не следует умирать раньше времени.

Они пропустили вперед капитана и следом за ним вошли в высокий, гулкий вход. Обычно тут продавались билеты. Сейчас окошки касс были наглухо закрыты крашеными фанерками. На лекцию в самом деле пускали всех желающих.

В зале, который Ростик прекрасно помнил как залитый светом, теплом, красиво одетой публикой, горели только керосиновые лампы. Свет они кое-какой вырабатывали, но и копоти давали немало. К счастью, даже копоть теперь не портила хорошего настроения. А оно как установилось на какой-то странной, праздничной отметке, так и не спадало. Словно не только Ростик, но и все прочие решили вспомнить счастливые времена, прежние радости.

Везде и все чаще мелькали улыбки, женщины скинули ватники, некоторые, как оказалось, даже причесались. От удовольствия Ким даже нос наморщил. Дондик повернулся к Ростику и вполне по-светски спросил:

— Вы не со мной?

— А где ваши места? — спросил Ростик, с удовольствием оглядывая почти полный зал. При виде такого количества людей он стал опасаться, что они с Кимом могут не найти места.

— Для нас зарезервировано три первых ряда. Во-первых, легче отслеживать, во-вторых, лучше слышно. Микрофонов, сам понимаешь, не будет.

Ростик посмотрел вперед. За спинами еще не до конца рассевшихся людей определенно были пустые кресла. Сидеть впереди, видеть Перегуду как можно ближе — да, это было искушение. Даже с Дондиком можно было смириться.

— А нас пустят? — опасливо спросил Ким.

— Со мной-то? — Дондик улыбнулся и широким, армейским шагом протопал по проходу вперед. Трое ребятишек в форме с голубыми погонами, выставленные у сцены, чтобы стеречь места и вносить своим видом порядок в публику, стали ровнее.

Ростик и Ким уселись слева от капитана, на местах, которые были чуть ли не в центре, в третьем ряду. В первом ряду Ростик увидел всех руководителей города, которые сидели, как на партсобрании, без жен, общей, плотной стаей. Во втором оказались эти самые жены, тоже державшиеся сообща. Там же были и новые лица — например, Рымолов с какими-то пожилыми людьми, явно профессорского типа. Сбоку от них сидела и Рая Борщагова. Она отчетливо старалась не отходить от Поликарпа Грузинова. Тот смущался, но стоически переносил это соседство. Приглядевшись, Ростик понял, что вообще-то инженер счастлив тем, что его опекает такая соседка. Ким тоже заметил это и толкнул друга локтем в бок, за кирасу, оба усмехнулись.

Вдруг ребята с голубыми погонами запалили еще десяток ламп, выставленных на сцене заранее, и занавес разделился, со скрипом убравшись к кулисам. На заднике стали видны разные плакаты и диаграммы. Главный интерес у Ростика вызвал огромный рисунок, похожий на тот, который он видел в чужом городе, — шар, шесть осей, какие-то ниппеля, вставленные в его поверхность по этим осям, а в центре — что-то сверкающее.

На сцену вышел Перегуда. Он был в костюме, тщательно причесан и выбрит. В руках он держал огромную, метра в два, указку. Подойдя к трибунке, на передней стороне которой еще остался герб СССР, вытащил откуда-то снизу — Ростик не поверил своим глазам — рупор, обычный корабельный рупор.

— Так будет слышно? — спросил Перегуда, поднося рупор к губам. Шум в зале стал стихать. — Еще раз спрашиваю, все меня слышат?

Теперь его слышало, без сомнения, большинство. В зале раздались хлопки, из задних рядов кто-то выкриками ободрял оратора. Определенно, это были студенты, которых по тем или иным причинам не забрали на передовую.

— Тогда начнем, — предложил Перегуда, откашлялся, прошелся по сцене.

Было видно, что он не очень-то привык к лекциям, хотя, без сомнения, ему приходилось читать их, и не раз. В городе, где имелись учебные заведения, для него это был единственный способ подработать.

— Итак, многое из того, что я скажу, вызовет у вас законное удивление. Оно было и у нас, когда мы стали выяснять, где оказались. И тем не менее придержите свои вопросы на конец лекции. Также я прошу учесть, мы не окончательно решили все трудности, которые возникают при создании модели такого уровня, который необходим, чтобы осмыслить все элементы и устройство нашего мира. Того самого, в котором мы сейчас, без сомнения, находимся и который уже по заведенной привычке называют Миром Вечного Полдня, или Полдневьем. Так что кое-какие изменения в будущем еще предстоит сделать. Наравне с неизбежными, весьма существенными открытиями.

Перегуда снова прошелся. На кафедре он не умел говорить просто, это было видно. И хотя он старался упростить все, о чем сейчас думал, Ростик с трудом улавливал логику его изложения. Впрочем, он надеялся, что, если даже уснет, это будет воспринято как переутомление на передовой. Да так, собственно, и было.

— Представьте себе, товарищи, — продолжил Перегуда, — что мы оказались в результате явления, которое называем Переносом и природу которого пока установить даже не пытались, внутри огромной сферы. Сферы, безусловно, космического масштаба. — Он подошел к шару с шестью осями и обвел эту сферу указкой. — Радиус ее лишь немногим меньше, чем расстояние орбиты нашей Земли от Солнца. То есть около ста миллионов километров. Это значит, что диаметр сферы составляет около двухсот миллионов километров, а длина, так сказать, экватора составит около шестисот тридцати миллионов километров. В центре ее находится некое светило, которое мы по-прежнему будем называть Солнцем, которое в нашем субъективном восприятии оценивается, в самом деле, как приближающийся к Солнцу объект. Еще раз повторяю — в субъективной, а не приборной оценке, что составляет очень важное различие.

— Он что же, — зашептал Ростику на ухо Ким, — думает, мы превратились в каких-нибудь бизонов с руками? И лишь наше несовершенное восприятие рисует нас как людей?

Обсудить эту мысль они не успели, кто-то сзади потрепал Кима по плечу, и он умолк. Перегуда продолжал:

— Самое интересное, что лет десять назад, если не ошибаюсь, британский инженер Дайсон придумал что-то очень похожее. Он предположил, что по мере остывания светила и роста науки будущие разумные цивилизации могут существенно сократить потери энергии на рассеивание в безбрежном космосе, выстроив сплошную сферу вокруг Солнца. Всей материи всех планет нашей прежней системы хватило бы, чтобы сделать эту сферу примерно в пять сантиметров толщиной, скрепив ее, скажем, искусственными гравитационными полями. Пяти сантиметров, по мнению Дайсона, вполне бы хватило, с точки зрения механики, так сказать, будущего.

— У нас есть тут горы, и совсем не в несколько сантиметров высотой, — крикнул кто-то с галерки. Определенно, студенты не собирались задавать вопросы потом.

— Верно, — отреагировал Перегуда. Он был в отличном настроении, лекция у него налаживалась. — Но когда мы осмотрели колодцы, пещеры и буровые скважины, то выяснилось, все они заканчиваются тонкой перегородкой из неизвестного материала, практически мембраной. В то же время сокрушить ее мы не смогли. Если наша гипотеза правильна, это было бы даже гибельно, ведь по ту сторону — холод, мрак, вакуум. И мы не знаем, как эта оболочка отреагирует на попытку преодолеть ее. Впрочем, если не придерживаться строгого изложения, а привлекать гипотезы, вполне реальна идея о том, что эта оболочка попросту затягивается по всей своей поверхности. Ведь такого рода катастрофы в самом деле не могут не происходить время от времени. Вспомните о метеорах, о кометах…

— Вы думаете, космос теперь под ногами? — спросил кто-то из первых рядов.

— Вот именно. Очень хорошее добавление. Космос у нас под ногами. И Вселенная для нас — закрытая сфера, которая тем не менее имеет солнце, атмосферу, разного рода пространства…

— Как же у нас происходит ночь? — не вполне правильно, должно быть от смущения, спросила какая-то девушка. Отсмеявшись вместе со всеми, Перегуда сказал:

— Вокруг нового Солнца, равно как и над самой нашей поверхностью, ходят весьма умело и расчетливо устроенные тонкодисперсные, я в этом уверен, туманности. Они способны поглотить не только свет на время нашей с вами ночи, но и устанавливают, мы это уже рассчитали вполне достоверно, сезонные колебания. То есть позволяют свету нашего Солнца создавать весну, лето, осень, и, как многие из вас скоро заметят, зиму. — Перегуда посмотрел на зал и отложил свой рупор. Конечно, завтра он будет страдать от хрипоты, может быть, от боли в горле, но сегодня лекцию он проведет на высшем уровне. — Да, время тут составляет особую проблему, товарищи. Мы долго пытались установить единый шаблон времени, близкий к тому, который имели на Земле. И вот что получилось. Минута тут будет состоять из ста секунд. Мы подозреваем, что здешняя минута, так сказать, состоит из ста семи или ста восьми секунд. Почему и как это было высчитано, я говорить не буду, упомяну лишь, что основой послужил наш с вами человеческий сердечный ритм. Итак, сто секунд — минута. В часе, о котором мы ходатайствуем перед руководством города, — легкий поклон, воспринятый весьма благосклонно, — будет шестьдесят минут. А вот сутки будут разбиты на двадцать часов. Это не идеальная модель, в частности, не введешь единую шкалу для всех суток, как было в часовой шкале на Земле, но это самое близкое приближение, которое мы только сумели изобрести. В году будет двенадцать месяцев, если только мы не ошиблись с замерами, но их легко можно будет исправить, пройдя годовой цикл. В каждом месяце — три недели, за исключением марта, июня, октября и декабря, когда будет еще двадцать второе число, на которые придутся, так сказать, точки условного солнцестояния, равноденствия и максимальной ночи соответственно. Итого, в году будет двести пятьдесят шесть суток, что составит вполне удобное для расчетов число.

Все-таки нагрузка на горло была очень велика, Перегуда подошел к своей кафедре, выпил воды из стакана, стоящего рядом с бутылкой настоящего «Боржоми».

— Итого, сутки здесь в полтора раза дольше, но, как ни странно, многие жители уже привыкли к ним, равно спят по ночам чуть дольше и чуть дольше, чем на Земле, бодрствуют. Повторяю, пока это наилучшая найденная комбинация, но если появится другой вариант — годовой календарь, без сомнения, будет изменен.

Он походил по сцене. В зале стало чуть шумнее, чем вначале. Кто-то зашуршал конфетной бумажкой, как в прежние времена, кто-то даже сдержанно заговорил.

— Итак, сфера, гигантская сфера, похожая на придуманное Дайсоном сооружение. Что она нам предлагает? Во-первых, гигантские масштабы. Поверхность этой сферы, если учитывать полную поверхность, будет в двести пятьдесят миллионов раз больше, чем поверхность Земли. Это значит, что сотни миллионов живых миров, которые мы могли на Земле только представлять себе, оказались тут, рядом с нами. И мы с этими мирами, к сожалению, уже столкнулись. Я повторяю — сотни миллионов миров, о которых мы знаем очень мало. — Перегуда вспомнил о диаграммах за спиной, похлопал по одной из них указкой, хмыкнул и решительно прислонил ее к трибуне. — Азотно-кислородный слой, нависающий над нами, составляет в Полдневье всего несколько сотен метров. Земные самолеты тут попросту врезались бы в высокие холмы. Да они и не летают, как я недавно слышал, все эксперименты в этой области не принесли результата. Но этот тонкий слой обеспечивает наличие на этой сфере сосуществование разных атмосфер. Толщина воздуха такова, что перемешивания не происходит. Кто знает принцип газового лабиринтного уплотнения в технике, тот меня понимает. Значит, тут возможны малокислородные миры, аммиачные — да какие угодно. И все они рядом, близко. Мы можем добраться до них, образно говоря, — пешком. Здесь возможны миры, где жизнь пошла по совсем другой эволюционной парадигме, и они тоже рядом…

Вот это правильно, подумал Ростик. Странное понимание происходящего не напрямую, а как бы изнутри, когда можно представить сразу все, даже такое, о чем никогда прежде и не думалось, возникло у него. Тут есть миры, где правят разумные кристаллы, где дышат атмосферой, смертельной для человека. Есть миры, где сама форма двух ног и рук покажется смехотворной. Есть цивилизации растений, есть… Тут есть почти все. Только не рядом, а далеко. Иные — страшно далеко, хотя — Перегуда был прав — до каждого из них в самом деле можно было добраться пешком.

— Зачем это было сделано? — уныло спросил кто-то из центра зала.

— У меня есть гипотеза, — признался Перегуда. Чувствовалось, эти слова стоили ему немалого труда. — Кому-то было нужно, чтобы все живые существа, скажем, нашей Галактики, или даже одного рукава Галактики, оказались собраны воедино. Зачем? Ну, предположим, кто-то задумал общегалактический заповедник, ковчег, резерват или, если угодно, музей. Разумеется, тут необходимо пройти какой-то тест на выживание… Нет, я не знаю — зачем. Но гипотезы на этот счет, без сомнения, скоро появятся. И весьма проработанные.

— Вы предполагаете существование божественных сил? — крикнул Борщагов.

— Нет, я астроном, материалист, — с усмешкой ответил Перегуда.

— Но мы видим то, что видим. И это — часть природы. А, природа… — больше Борщагов не возмущался.

Вот идиот, подумал Ростик. Похоже, так подумали почти все.

— Одним из главных элементов нового мироустройства является существование шести осей, — продолжил Перегуда, указывая рукой на схему с осями, — образующих трехмерную систему координат. Это так называемая «шестиполюсная схема». Каждая из этих осей, как мы заметили в телескоп, на пересечении со сферой тверди образует горы. Очень высокие, до пятидесяти километров, и широкие, в несколько сот километров диаметром. Без сомнения, эти шесть гор сообщаются с внешним для нас теперь космосом. Вокруг этих гор, по всей видимости, возникли довольно развитые цивилизации, по крайней мере, в двух из них космические аппараты выныривают в открытый космос. Мы заметили и другие признаки высокой активности в этих районах. Ближайшая цивилизация от нас расположена «всего», в кавычках, разумеется, в двадцати двух с половиной миллионах километров. Если предположить, что зоны обитаемого мира, так сказать, находятся в радиусе пятидесяти миллионов километров, а минимальное расстояние по дуге между горами составляет сто шестьдесят миллионов километров, то зона непонятного перехода между ними составляет минимум шестьдесят миллионов «темного», как мы сейчас думаем, пространства. Что там происходит, мы не знаем. Но подозреваем, что это, так сказать, технические зоны, обеспечивающие цикличность и повторяемость работы всего механизма в целом. Или там существует жизнь принципиально непонятного нам вида. — Перегуда обернулся на Борщагова. — Нет сомнения, что когда-нибудь мы доберемся и туда. А пока главное наше внимание должно быть направлено сюда.

И он ткнул в один из ниппелей, пробивающих сферу вокруг Солнца.

— Это наш ближайший полюс. И наш, так сказать, естественный партнер по приобщению к здешним мирам и цивилизациям.

Если они нас примут, подумал Ростик. Похоже, так же думали и остальные. Лекция заканчивалась в атмосфере подавленности, тревоги и волнения, неуверенность этой жизни и давно подавляемый страх после нее стали особенно отчетливы для каждого, кто тут присутствовал. По этой причине и вопросов почти не было. Лишь кто-то в самом конце зала встал, откашлялся и довольно решительно спросил:

— Скажите, товарищ профессор, почему мы?

Перегуда посмотрел на притихших людей, особенно внимательно присмотрелся к начальству в передних рядах. Потом развел руками и не очень внятно проговорил:

— На это можно посмотреть и с другой стороны. Нам с вами повезло, мы оказались там, где еще не бывали люди. Нам предстоят необычные открытия. Причем количество их, как и количество новых факторов, почти бесконечно. За наш с вами человеческий век не узнаем и одной миллионной того, что тут имеется. Разве это не здорово?

Но казенного оптимизма ему все-таки не хватило. Он махнул рукой, отошел к кафедре выпить «Боржоми».

Да, решил Ростик, здорово, но только для тех, кто выживет. А сейчас впору усложнить вопрос таким образом — что будет здорового, если таких вообще не окажется?

Когда Ростик вошел в дом, мама мешала большой поварешкой борщ. Разумеется, она бросилась к нему, обняла, но он уже почувствовал, что сюрприза не получилось. То ли кто-то сказал ей, что он болтается по городу, то ли предупредили, что видели на лекции. В этом отношении «телеграф джунгей» работал в Боловске без сбоев, как в первобытных племенах.

Борщ оказался жутко вкусным. Ростик сожрал две тарелки и от третьей отказался лишь потому, что увидел сковороду жареного сала с картошкой. Мама была очень усталая. Но в ее глазах горел огонек любопытства. Поэтому пришлось, когда есть хотелось уже больше по привычке, чем от голода, рассказать и о лекции, и кое-что о заводе. Про лекцию она, как оказалось, знала.

— Я и сама хотела пойти, но в последнее время… — она нахмурилась.

Ростик ждал, он знал, что она все расскажет сама. Тем более что компот из сушеных вишен, которые они обычно все вместе собирали в вишневом саду, а в этом году пришлось собирать одной маме, показался изумительным.

— Понимаешь, в городе появились… Нет, не появились, они уже давно возникали — голодные. И руководство ничего с этим не делает. Просто переложили на наши плечи…

— Погоди, но мы тоже на заводе не до сыта обедаем.

— Я тебе так скажу, мне кажется, треть обычных граждан, не солдат, конечно, — в дистрофии. Хуже ситуация была только в войну.

— А они не пахали, не сеяли…

Ростик даже компот отставил на пару мгновений. Потом опомнился, взял вилку, потому что чайной ложки не было, стал вылавливать из кружки ягоды. Это была отцовская кружка, он наливал ее, когда сидел «на Маркони», то есть на ключе и в «лопухах». В нее вмещался почти литр.

— Сейчас они говорят, что насекомые не дали. Но, по-моему, это ерунда.

— Ерунда, — согласился Ростик. — Они и не пытались. Скоты!..

Восклицание вырвалось у него, когда он представил себе трудности, с которыми приходилось сталкиваться людям — здесь, в тылу. Сейчас они казались ему более сложными, чем там, на водонапорной башне. Маму это словцо покоробило.

— Ты чего такой злой?

— Подумал о наших начальниках. Из-за них все может попросту развалиться. Не помнишь, кто сказал, что войну выигрывают на передовой, а проигрывают в тылу?

Мама тонко улыбнулась, села, налила себе тарелку борща. Как всегда, очень мало, три половника. Только сейчас Ростик понял, что она не ела, просто смотрела на него.

— Почему? — вопрос был не лучший.

— Не хотела отвлекаться. Так приятно было тебя кормить, — объяснила она. Потом принялась аккуратно, поженски, орудовать ложкой.

— Как наши? — спросил Ростик. — Я имею в виду — все.

Мама поняла, он мог бы и не пояснять.

— У Кима две сестры и мать погибли, рыли окопы, прорвались богомолы. Всех убили своими ручищами… Они острые, как ножи, ну да ты знаешь, — Ростик кивнул, знал, и очень хорошо, к несчастью. — Я там была часа через два, после прорыва. Убитых грузили в телеги, это выглядело хуже бомбардировки. — Она кончила борщ, взялась за картошку. — Пестель сидит, не вылезая, на биостанции. Они там препарируют трупы насекомых, ищут биологических врагов. Похоже, поблизости их нет.

— В самом деле? Может… — Ростик подумал, что при решении этой проблемы мог бы пригодиться его новоприобретенный дар ясновидения, но уточнять не стал. Просто оборвал себя. — Что еще?

— Пока они предложили одну очень толковую идею перемалывать цветных кузнечиков, тех, что удается убить у периметра, и кормить коров, свиней. То есть делать комбикорм. Говорят, коровам нравится, да и людям… Я слышала, это даже вкусно.

Ростик представил себе шашлык из цветного кузнеца, которого только что застрелил из самострела.

— У нас так не делают. Да я бы, может, и не дал — от одной мысли тошнить начинает.

— У вас еще не видели взрослого мужчину весом в сорок восемь килограммов. Дай бог, никогда и не увидите. — Она отставила пустую тарелку. Должно быть, эта тема была ей совсем не безразлична. Она продолжила ее, словно давно уже пыталась доказать что-то, но ее не слушали, а она не могла отказаться от своих доводов. — В Сахаре, когда наступает голод, едят даже тараканов. Придется — и мы будем есть. Может, даже уже…

Внезапно в дверь раздалось несколько глухих ударов, потом дверь раскрылась, и в квартиру ввалился Пестель. Он сразу заорал:

— Слышал, ты приехал. Бросился к тебе. Ты у нас, говорят, стал совсем легионер!

Ростик похлопал друга по плечам, по спине, но от его слов немного опешил.

— Что это значит — легионер? Это хорошо или плохо?

— Все ваши, из окопов, теперь такие доспехи носят, как римские легионеры. Должно быть, это случайно получилось, но уж очень похоже. Да и щиты эти…

— Щиты у нас овальные, у легионеров, кажется, были прямоугольные, чтобы биться фалангой.

— Я тоже заметила, когда он вошел, — улыбнулась мама. — Прямо как воин с картинки. Только не думала, что от них так… пахнет. Понимаете, картинки запах не передают. Георгий, вы будете компот?

Пестель посмотрел на кружку блестящими глазами, потом все-таки отвел их в сторону.

— Не-а, нас на станции отменно кормят. Да и возможность питаться лучше, чем у других, все-таки почти мясо сами разделываем…

— Мам, налей ему. Он путает компот с ужином, обязательно его нужно подкрепить.

Потом, когда Пестель поднял голову над кружкой, облизываясь, Ростик улыбнулся.

— Не говори ничего, я знаю — какие новости?

Пестель кивнул и снова углубился в кружку. Ростик, которому эта жадность уже была забавна, поскольку сам он переживал изумительный миг полного покоя и совершенной сытости, стал рассказывать. Закончил он так:

— Все-таки, почему тебя не оказалось на лекции?

— Я там был, вот только сидел не на начальственных местах. Специально со станции сегодня удрал, а так бы…

Они замолчали. Основное было сказано. Почему-то Ростик больше всего переживал, что в его рассказе прорвалось столько горечи, столько возмущения неправильными и бессмысленными действиями руководства, создавшими заведомо проигрышную ситуацию. Но самое главное — его бесило нежелание вождей города понять, что теперь уже никогда не будет как прежде и следовало придумывать новую тактику, строить новые отношения с этим миром, и даже с насекомыми.

Пестель, кажется, это понял. Он сидел и ждал, пока Ростик поутихнет. Мама, которая даже расхаживать стала по кухне от напряжения, тоже стала успокаиваться. Нужно было бы, подумал Ростик, уйти с Пестелем на лавочку. Она бы не услышала многого из того, что у нас происходит. Впрочем, она не бухгалтер какой-нибудь, а врач. Ее подробностями не травмируешь, по крайней мере, не слишком… Чтобы сменить тему, он быстро спросил:

— А вы что нашли на своей биостанции?

— Только одно — скорее всего на холоде они не засыпают, — твердо сказал Пестель. — И еще очень любопытное открытие было доказано буквально на днях — их становится больше. Понимаешь, — он даже слегка порозовел от возбуждения, — это какая-тo биосистема, которая может регулировать продуктивность. Конечно, сейчас она перенапряжена, но они могут в крайнем случае питаться трупами. И размножаются все быстрее. Должно быть, потому что рассчитывают не на нормальный рабочий цикл каждой особи, от рождения до естественной смерти, а на искусственную — смерть от людей в бою. — Пестель подумал, прежде чем пояснил. — Это предполагает солдат и рабочих в гораздо больших количествах, чем обычно. Если учесть, что они, как нормальные насекомые, вылезают из своих яиц почти взрослыми особями, то вывод напрашивается сам собой — при сложившемся противостоянии они задавят нас скоростью воспроизводства.

— Я думал о том же в последнее время и почему-то даже в тех же выражениях, — признался Ростик. — Идею о коллективном разуме Роя не прорабатываете?

— Совершенно верно, — Пестель был доволен, что их мнения не расходятся. — Начинаем прорабатывать, только называем это не Роем, а муравейником. Исходная посылка звучит так — наш Боловск попросту наступил на этот муравейник при Переносе.

— Нет, не наступили, все-таки чуть-чуть да промахнулись, но находились они, конечно, недалеко… И они не сразу с нами драться принялись, можно было бы попытаться найти с ними общий язык…

— Первую биостанцию они разгромили в первый же день, — напомнил Пестель.

— Они там убили не всех, — вмешалась мама. — Трое разнорабочих остались живы, хотя… В общем, мы пришли к выводу, что дело было в сильном запахе спирта.

Ростик внимательно посмотрел ей в глаза. Он не знал об этом. Но зависимость запаха и безопасности разнорабочих сразу понял.

— Вот именно. Ребята поддали, и их не тронули. Все дело в попытке обозначить себя или оградить запахом. Уж не знаю каким — спиртом или перегаром. А наши козлы все восприняли как национальное унижение и приказали взяться за оружие…

Пестель даже про ягоды забыл. Он поднял погрустневшие глаза.

— Подумать страшно. Всех смертей можно было бы избежать, если бы… И начальство располагало этой информацией сразу. Да если бы я об этом узнал или кто-то из наших ученых!.. — Он провел рукой по лицу, пальцы его дрожали. — Может, еще не поздно?

Чтобы отвлечь друга от мысли об упущенном мирном разрешении ситуации с насекомыми, Ростик рассказал ему о странных видениях, которые его посещали. И особенно подробно поведал о новых типах бойцов, вооружении и осадной технике, которые применяли насекомые. Каким-то косвенным образом это доказывало, что на уловки с запахом кузнечики теперь не клюнут.

Пестель даже расстроился, когда понял, что теперь речь идет не только о репродуктивном превосходстве, но и о технологическом. А маму встревожили состояния прозрений. Она призналась, что признаки весьма информативного галлюцинирования случались и с другими жителями города, но за ними Дондиком установлен довольно плотный надзор. В конце своей речи она пробормотала:

— Это тоже нужно диагностировать, выявлять лечение. Может быть, использовать психотропные препараты… — Она задумалась, стала мыть посуду, а потом ушла в большую комнату. Как подозревал Ростик, ей хотелось немного расслабиться перед сном.

— Еще нас здорово смутило, что у насекомых появились червеобразные, — продолжил Пестель. — Помнишь, мы видели их, когда ездили с Дондиком в Чужой город? Кажется, они их используют, как иностранных мастеров при Петре.

Этого Ростик не знал, но сейчас у него появилась идея, и чем дольше он думал, тем убедительнее она ему казалась.

— Или как прообраз для собственных умельцев более высокого класса. Которые их матка выведет в соответствии с…

Внезапно Пестель высказался:

— Слушай, если у них и вправду есть матка, тогда, может, пробиться к ней и сжечь ее к чертовой бабушке?

Пестель снял очки, потер тонкими, исхудавшими, но очень чистыми пальцами глаза.

— Ты опоздал с этим предложением, — веско отозвался Ростик. — Я убежден, что теперь маток несколько, и гибель одной или даже пары ничего не даст. Нужно было пробовать раньше, еще в июле.

Тогда Пестель, гениальный друг и биолог, работающий над изучением противника почти четыре месяца, развел руками и спросил:

— Что же тогда делать?

— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, — признался Ростик. — Пусть даже в этом и будет замешано непонятно откуда взявшееся всезнание.

Наутро началась зима. Ростик вышел на двор и поразился спокойствию мягких, огромных хлопьев снега, которые сыпались с низкого, бессолнечного неба. Снег, должно быть, падал всю ночь, потому что иные ветви деревьев уже стали сгибаться под его тяжестью.

Мама ушла, она только разожгла печь, оставив сбоку вчерашний борщ, от которого немного осталось, и небольшую кастрюльку с макаронами по-флотски. Она вбухала в нее почти целую банку тушенки из тех, которые в свое время невесть откуда целыми ящиками привозил отец и складывал в погреб. Ростик едва подавил в себе желание сожрать эту кастрюлю сразу и полностью. Но справился только с половиной.

Собирая на стол, он и обнаружил мамину записку. Она сообщала, что насекомые прорвались в Квелищево, устроили там пожар, попытались сжечь конезавод. И за ней зашли, потому что много лошадей пострадало. Наверное, пострадали не только лошади, но об этом она не написала ни строчки.

Одевшись потеплее и с удивлением обнаружив, что его обычная зимняя одежда стала какой-то тесной и неправильной, он вышел из дома. Искать замок он даже не пытался, просто задвинул деревянную щеколду, которая должна была показать, что дома никого нет, и вышел на улицу.

Нет, что ни говори, а такого плотного снега на Земле никогда не было. Шагая в центр, Ростик поглядывал на небо. Привычная серая пелена теперь сделалась более разнообразной, в ней появились разводы, образованные снежными вихрями, зарядами бурана. Впрочем, нет, настоящего бурана не было. Воздух тут был слишком тонок. По этой же причине в Полдневье и ветра настоящего никогда не бывало. Ростик подозревал, что и море тут, когда они до него доберутся, будет спокойным, вялым, без приливов и мелким, очень мелким. Может, метров десять, может, и того меньше. Жаль, забыл вчера спросить Перегуду: что он об этом думает?

В городе в последнее время всегда было на удивление тихо — не тарахтели моторы машин, не звенели трамваи. Но снег вообще сделал все Полдневье бесшумным, почти умиротворенным. Идти было приятно. Ростик подумал, если бы не угроза неминуемой всеобщей гибели от голода и насекомых, тут можно было бы вполне счастливо жить… Вот только отца иногда очень не хватало.

Потом снегопад прекратился, и солнце, пробивая лучами мутные, снежные тучи, появилось на своем обычном месте — строго над головой.

Прямо на перилах университетского филиала сидели нахохленные воробьи. Вот они-то пострадали совершенно зря, могли бы и на Земле остаться. Гардероб не работал, людей в здании почти не было. Ростик сразу пошел в библиотеку. Рая Кошеварова была одна и встретила его с распростертыми объятиями. Она заставила его скинуть пальтишко, поставила чайник на устроенную в центре читального зала буржуйку. Чай, конечно, был не настоящий, а какой-то липовый, но ее радушие и удовольствие принимать гостя заменило все остальное. Обменявшись десятком фраз, он спросил главное, из-за чего пришел:

— Рай, где Люба? Я смотрел на их дом, у них даже ставни закрыты.

Рая погрустнела, но ответила уверенно:

— Она работает на аэродроме с Кимом. Они там все собираются запустить какой-то самолет. Он почему-то еще не взлетел, но уже падает.

Как всем и всюду, Рае хотелось послушать новости. Поэтому Ростик рассказал ей кое-что о заводе, о последних боях.

Когда чай кончился и он поднялся, раздумывая, как бы ему сподручнее добраться до аэродрома, в читальный зал вдруг вошел Рымолов.

Он был таким же, как тогда, когда они познакомились в обсерватории. И узнал Ростика сразу же. Создавалось впечатление, что профессор даже специально зашел сюда, чтобы поймать его. Подозрения лишь усилились, когда Рымолов заметно обрадовался, осознав, что Ростик собирается уходить.

— Ростислав, не заглянете ли ко мне в кабинет?

— Загляну, — согласился заинтригованный Ростик, — если вы будете обращаться ко мне, как все остальные, — на ты.

В кабинете у Рымолова оказалось довольно уютно. Главным образом потому, что было много книг и очень большие окна выходили на заснеженный теперь садик позади главного учебного корпуса. Не дожидаясь расспросов, Рымолов стал пояснять:

— В помещении политеха теперь, как вы знаете, находится главный госпиталь. Вот мне и пришлось перебазироваться… Тем более что тут свободных кабинетов оказалось в избытке. — Он с довольным видом огляделся. — Не могу без рабочего места, это дисциплинирует.

Ростик отошел от окна, сел. На столе Рымолова, как ни странно, лежали листы грубой серовато-коричневой бумаги, которые они уволокли из завода зеленокожих. Это была та самая схема, с устройством непонятной механической черепахи. Впрочем, Рымолов не стал распространяться, почему этот лист тут оказался.

— Ох, простите, — извинился он. — Чаю?

Ростик отказался, он только что напился у Раи. Это Рымолова вполне устроило, он не хотел терять время. Своим мягким, интеллигентным голосом он принялся расспрашивать Ростика о последних его приключениях, а потом вдруг предложил:

— Может, тебе лучше перейти к нам? Сформировано спецподразделение при наших научных группах, вот только люди там должны служить с вполне научной любознательностью, а таких нелегко найти. Я попрошу Дондика, он сейчас к нам хорошо относится, наверняка не откажет.

— Вы с ним общаетесь? — Ростик посмотрел на седоволосого профессора с интересом. — После… Того, что с вами некогда произошло?

Рымолов все сразу понял.

— Ты думаешь, после лагерей у меня отвращение к голубым погонам? — Он потер тонкие, сухонькие ручки. — У меня отвращение к людям определенного типа. А он — почти нормальный. Может, еще станет совершенно нормальным и даже лучше, чем мы с тобой.

Ростик вспомнил все, что выслушал вчера и сегодня утром.

— Скорее всего, нет, профессор, не станет. Скорее всего, голодные насекомые обглодают наши косточки.

Эта картина настроение Рымолова никак не изменила. Может быть, он знает что-то, что его обнадеживает, спросил себя Ростик.

— О том и речь, — сказал Рымолов. — Положение у нас тяжелое, и нам нужен кто-то, кто уже знает, где не следует до пускать ошибки.

— Где же мы такого человека найдем?

— Не человека, а целый город. Помнишь триффидов? Ты еще о них рассказывал мне и Перегуде?

— Кого? — спросил Ростик.

Подумав мгновение или просто вспоминая, где у него что лежит, Рымолов полез на верхнюю полку одного из шкафов и снял довольно-таки потрепанную английскую книжку с зелеными трехногами на бумажной обложке.

— Вот эта книга называется «День триффидов». Последнее слово в переводе означает — трехноги. Похожи на наших приятелей из того города, верно? — Рымолов с удовольствием погладил книжицу. — Отменный роман, жаль, ты не читаешь по-английски.

Ростик взял у него из рук слабую, хрупкую книжицу. Она была издана в Лондоне, фамилия автора ему ничего не говорила.

— Это про нас?

— Нет, конечно, тут все — фантастика. Но кое в чем похоже.

Английский, романы… Как-то все это стало неактуально, решил Ростик. А потому следовало упростить ситуацию.

— Конкретно, профессор, что вы предлагаете?

— Я предлагаю, — Рымолов посмотрел на Ростика зоркими, очень спокойными глазами, — снарядить к триффидам посольство. И включить тебя в его состав. Как охранника и специалиста по нашему противнику, то есть по насекомым.

Ростик подумал. О такой возможности он ни разу даже не задумывался. А должен был, идея могла оказаться выигрышной. В самом деле, триффиды, или как их там, знали что-то такое, что делало нападение на их город невозможным. Этому секрету они могли научить и людей.

— Вы думаете, они пойдут на переговоры?

— Что они теряют? — спросил Рымолов. Логики в его ответе не было ни на грош, но он звучал в какой-то мере убедительно.

— А если?.. — начал было Ростик, но докончить не успел.

— Если потребуется создать небольшое давление на возможного союзника, тогда вы расскажете им, что их воинственные восставшие червяки договорились с насекомыми и, похоже, те помогают им. А это значит, у нас с триффидами есть общий враг. Это уже что-то. — Рымолов не спускал с лица Ростика глаз. В них мелькнуло что-то отцовское, может, затаенная усмешка? — Ну, так как, поедешь?

Ростик набрал побольше воздуха в легкие, потом разом выдохнул:

— Вы еще спрашиваете?

Подготовка, против ожиданий Ростика, заняла почти две недели. Это были не очень даже хлопотные две недели. Он просто приходил в здание райкома, слонялся по коридорам, иногда заходил в другое крыло, к Дондику. Если тот бывал на месте, он всегда информировал Ростика о том, как идут дела по отправке посольства в Чужой город. Если его не бывало, Ростик обедал в столовой, потому что пропуск давал ему такое право, и шел в здание универа. Тут его встречал Рымолов.

Вот профессор был нетерпелив. Он хотел провернуть отправку побыстрее, и едва Ростик докладывал ему последние новости, которые, как правило, не очень отличались от вчерашних, начинал писать раздраженные записки.

В начале третьей недели энтузиазм Ростика сменился вдруг, в одночасье, глубоким презрением ко всей советской бюрократической машине. Раньше у него были хоть какие-то надежды, теперь они развеялись в пух. Получилось так потому, что Дондик радостно сообщил:

— Кажется, все в порядке. Мы нашли тебе шофера.

— Кого? — спросил Ростик.

— Помнишь, с нами в город на БМП ездил, по фамилии Чернобров?

— Отлично помню.

— Вот его.

Рост набрал побольше воздуха, появилась у него такая привычка, чтобы не злиться или, наоборот, не дать вырваться на волю эмоциям.

— И это все, чего я добился за три недели хождения из кабинета в кабинет?

— Разве три? — Дондик почесал нос, полистал настольный календарь. — М-да, в самом деле, больше двух. — Он постучал карандашом по столу. — Погоди-ка.

И исчез на полчаса.

Ростик постоял, походил, посмотрел в окно, взял какой-то том комментариев к непонятному закону, изорванный, очевидно, для растопки очень аккуратной буржуйки, которую Ростик еще в первую неделю своего хождения сюда обнаружил в маленькой, незаметной комнатке за кабинетом. Еще там стояла кровать с пружинным матрацем, висело несколько полотенец и пара шинелей. На одной были погоны голубого цвета, на другой — милиционерские.

Потом дверь распахнулась и в комнату влетел Дондик. За ним плелся высокий, совершенно блеклый и невыразительный солдатик с голубыми погонами на плечах и с карабином в руке.

— Вот он еще с тобой поедет, — пророкотал капитан.

— Как со мной? Мы же ждем, когда утвердят фигуру главного посла. Я всего лишь наблюдатель и… — Ростик не знал, как закончить.

— Теперь ты назначен старшим и можешь отправляться хоть сегодня. Найдешь машину в гараже, там Чернобров играет, поди, в козла с другими шоферами.

Тогда Ростик и понял, что система заслуживает только презрения. И даже воевать с ней — нелепо, просто потому что война с ней недостойна сил здорового, нормального человека. Жаль, думал Ростик, что я об этом раньше не догадывался. Я бы сюда ни ногой…

— Ну, нет, — сказал он вдруг, вероятно, под влиянием последних своих соображений. — Я один не поеду. Если что-то пойдет не так… Я требую еще одного человека. Да так и солиднее выйдет.

— Хорошо, — легко согласился капитан. Кажется, он был даже доволен, что Ростик начал торговаться. — Сделаем, что в наших силах.

— В ваших, — заверил Ростик. — Мне нужен секретарь и свидетель. На эту роль я предлагаю… — У Ростика было не сколько кандидатур, но все они были весьма занятыми людьми. И лишь одного человека, по его мнению, можно было без ущерба для города взять с собой. — Эдика из «Известки».

Дондик кивнул и послал своего солдатика, чтобы журналиста отыскали и доставили к нему хоть из-под земли. Тем временем Ростик отправился общаться с Чернобровом. Тот в самом деле бездельно сидел за столом в райкомовском гараже, но не играл в козла, а лениво раскладывал пасьянс. Узнав, что завтра после завтрака они, наконец, тронутся, он даже раскраснелся от удовольствия, смел карты и пророкотал на весь полупустой бокс:

— Вообще-то, у меня все готово.

Так и оказалось. Ростик, Эдик, голубопогонник, которого бойкий на язык Чернобров сразу стал называть «голуба», сам Чернобров собрались у БМП почти затемно. Паек на два дня был им уже приготовлен, его принес Голуба.

Они открыли ворота, показали охранникам какие-то бумаги и поехали. Пронеслись по стылому, голубому от ночного мороза городу, распугивая привыкших неторопливо расчищать тротуары дворников и демонстративно забывающих о проезжей части, и выскочили к Бобырям, почти в то самое место, откуда начинали свой путь прошлый раз.

Тут пришлось подождать, потому что растаскивать вмерзшие в красно-черную землю заграждения оказалось сложнее, чем летом. Но ребята из окопов справились с этим не в пример лучше, чем в прошлый раз. Хотя бы потому что научились обращаться со щитами, научились держать сплошной строй, а когда насекомые пальнули из одинокой тут катапульты, хладнокровно пропустили снаряд мимо.

Потом БМП поехала вперед, и Ростику стало ясно, что дорога легкой не будет. Колеса, хотя они и были приспособлены практически к любому бездорожью, проваливались чуть не до оси, буксовали, а время от времени начинали дико расшвыривать снег, тщетно пытаясь сдвинуть машину с места.

Первый раз это произошло, когда они еще не вышли с позиции насекомых. Голуба, укутанный в зимнюю шапку и тулуп, принялся бодро крутить турель крупнокалиберного пулемета, поливая все подряд свинцом, пока Ростик попросил его этого не делать. На что Голуба всунул голову в кабину:

— Почему? Это ж враги!

— Много мажешь, — откомментировал Ростик. — А патроны еще пригодятся.

Голуба вздумал было обидеться, но потом вал насекомых стал сплошным, Ростик сам вылез из уютного тепла переднего пассажирского сиденья, встал за турель и принялся бить короткими очередями — по две-три пули, не больше, и в самые плотные скопления атакующих богомолов и кузнечиков. Посмотрев на эту работу, Чернобров головой покрутил и тут же перекрестил Голубу в Голубца. Да и сам солдатик присмирел.

Выбравшись на снежную целину, машина пошла ровнее. Должно быть, простор и относительно ровная поверхность ее устраивала больше, чем изрытая воронками, перемешанная ногами и лапами в результате бесчисленных атак и контратак линия фронта.

Вспомнив прошлую поездку, Ростик попросил Черноброва не очень торопиться, но безрезультатно. Не проехали они и трех километров, как тот чуть не по борт влетел в замерзшее, мелкое, невидимое под снегом озерцо. Когда они все-таки выбрались из него, заякорившись тросом на встроенной в машину лебедке к соседнему огромному, почти земному дубу, водила тоже поутих.

Эдик, замерзнув в своем не очень подходящем для поездок в открытом кузове пальтишке, втиснулся в кабину, и, увидев его сизый армянский нос, Ростик над ним, конечно, сжалился. Они так и просидели почти до конца дороги, наполовину в кресле, наполовину друг на друге. Зато так было теплее и веселее. Вконец поголубевшему Голубцу сзади никто уже погреться в кабине не предложил, потому что длинный тулуп должен был сохранить его от любого ветра и мороза. Если этот недотепа сумел замерзнуть в такой роскошной экипировке, то сам был виноват. Общее мнение и донес до сведений голубопогонника Чернобров, не стесняясь затравленного взгляда и кислой рожи собеседника.

Потом они подъехали к городу. Тут начиналась работа Ростика, но как за нее взяться, он не знал. К тому же ему показалось странным, что их не попытались атаковать дикие червеобразные, которых в прошлый раз около города, да и в самом городе оказалось немало.

Так или иначе, Ростик выскочил из машины, разминая ноги, присел, покрутил головой, как и прошлый раз, не обнаружил никакой стражи на стенах у ворот, открыл их и предложил Черноброву въехать.

— Вот сожгут они наш транспорт, будет у нас и дружелюбие, и мир во всем мире, — отозвался Чернобров. — Учти, командир, я эти ворота протаранить не смогу…

— Зато от диких червеобразных, что болтаются вне города, будете закрыты, — ответил Ростик, и это убедило всех.

Оставив у машины водителя и Голубца, Ростик с Эдиком, поплотнее запахнувшим свое пальтишко, потащились узкими улицами к центру. Но уже через пару поворотов Ростику стало ясно, что вид засыпанного снежком города существенно отличается от прокаленного солнцем лабиринта, который, как ему показалось, он успел понять прошлый раз. В общем, они заблудились.

Тогда пошли назад. Благо на снегу остались отпечатки их ног. Разглядывая эти отпечатки и постепенно накапливая свой обычный энтузиазм, Эдик спросил:

— А все-таки, как мы будем устанавливать с ними контакт?

— Поднимем вверх руки и пойдем потихоньку навстречу.

— А они поймут?

Эхо его слов прокатилось по тесной улочке. Ростик усмехнулся.

— Скоро узнаем.

Они вышли на довольно широкую улицу, и Ростик решил пойти в том направлении, где они еще не блуждали. Попытка оказалась успешной, через пару-тройку поворотов они нашли первые развалины. На глаз было видно, что их стало больше, чем в июле, это значило, что гражданская война длилась тут еще не один месяц после того, как люди уехали. Развалины позволили найти и библиотеку.

— А почему ты решил, что их нужно искать именно тут? — спросил Эдик.

— Ничего я не решил, я пробую.

Они спустились по лестнице в тот зал, где нашли склад глиняных табличек, прошли по темным коридорам, и вдруг Ростик почувствовал впереди какое-то движение. Почиркав кресалом, он выбил искры на приготовленный факел, и когда все вокруг осветилось довольно-таки дымным мерцающим светом, разобрал впереди неясные тени. Где-то сбоку раздавались осторожные шорохи.

— Вот они, — шепотом произнес Эдик.

Ростик, ослепнув от искр, ничего не увидел, но быстро спросил:

— Зеленые или…

— Зеленые.

— Тогда так. — Ростик воткнул в трещину пола факел, вытащил из кофра, который волок на плече, довольно толстый половик, специально выпрошенный у мамы, расстелил его, сел и поднял руки. — А ты отойди пока к стене. У меня нет для тебя второго ковра.

Эдик отошел. Постоял. Ничего не происходило. Тогда он не выдержал и стал разговаривать. Его голос отдавался вокруг глухим эхом:

— А зачем эта штука тут… Я хочу сказать — коврик?

— Так делали индейцы. Это общий знак миролюбия, неготовности к бою.

— Думаешь, поможет?

Ростик не был ни в чем уверен, но ему хотелось верить, что он не ошибается. Поэтому он не стал отвечать, опустил руки, чтобы они немного отдохнули, а потом снова поднял их. Так длилось довольно долго. У него даже зад задеревенел, а ноги над ботинками стали холодными, как камни под половиком. По-прежнему ничего не происходило.

— Они не появятся, — уверенно сказал Эдик. — Нужно идти дальше.

Отчаяние в душе Ростика стало почти невыносимым. Вдруг впереди послышались осторожные, шаркающие шаги, и в круге света, мягко, словно качание тростника в утреннем тумане, появился зеленый. Он был очень высок. И на него были накинуты широкие, длинные, почти до пола, серые или серо-зеленые куски ткани. Он подошел к Ростику и медленно согнулся, приблизив свои ужасающие жвала к лицу человека. Потом повернул голову, чтобы один его глаз, который был приспособлен смотреть только вбок, видел Ростика, а другой — Эдика.

— Ну вот, — сказал Ростик. — А ты боялся, что не получится. Встань-ка, чтобы ему было удобнее тебя разглядывать.

Они рассматривали друг друга, человек и зеленокожий, похожий на растение тип, у которого не было век на глазах, чтобы мигать, и даже в морозном воздухе подземелья Ростик вдруг начал ощущать тонкий, почти неуловимый запах горечи, смешанный с какими-то цветами. Пожалуй, это было похоже на жасмин, смешанный… да, смешанный с перцем. От этой мысли Ростику стало смешно, и он хмыкнул. Да так резко, что зеленокожий поежился.

Потом эта зеленая каланча опустилась на корточки, а его ноги под длинными одеяниями согнулись в трех суставах. Он вытянул руку. Ростик опустил руки, они затекли уже до такой степени, что ему показалось, начав рисовать, он не сумеет изобразить даже крестик.

Зеленокожий поднес свою длинную правую руку к половичку Ростика, с интересом потрогал ткань. Потом ткань Ростикова пальто, потом коснулся побелевшей кожи на тыльной стороне запястья его руки. Теперь Ростик поймал себя на том, что слегка вздрогнул. Хотя прикосновение это было очень осторожным, даже нежным.

— Здорово, — прошептал от своей стены Эдик. — Что дальше?

Он, похоже, рассматривал все происходящее как экспериментальный спектакль. Что ж, решил Рост, может, зеленокожий так же думает. Бывают же и у них, гм… не очень умные ребята. Хотя этот, кажется, был не из них.

Тогда он вытянул свою правую руку, взял замершую, безвольную ладонь зеленого, кстати, довольно удобную для пожатия, и сжал ее несильным, очень осторожным жестом. И тогда случилось необычное. Зеленый рассмеялся. Это выглядело странно. Его боковые жвала разошлись, верхняя челюсть поднялась, глаза стали поменьше… Но это определенно была улыбка.

Если, разумеется, не хищный оскал, предвкушение моих телес на вертеле, или на сковородке, или как тут они готовят себе на обед человечину, подумал Ростик. Но шутка не получилась, потому что нужно было заниматься делом. Он и попробовал.

Потыкал себя в грудь пальцем, потом облизнул губы, обращая на них внимание зеленокожего, и раздельно произнес:

— Рост, человек. — Потом еще несколько раз каждое слово в отдельности.

Зеленый вдруг странно опустил и снова выпрямил свой весьма выдающийся нос. Это было странно, что он оказался подвижным… Но на самом-то деле, почему бы нет?

— Шир Гощд…

Ростик ткнул пальцем в зеленого.

— Шир Гошод?

Нос двинулся вправо, потом вернулся назад. Так, это скорее всего жест отрицания, понял посол человечества Ростик.

— Шир Гошод, — показал на себя посол Чужого города, потом указал нижней левой куда-то назад, — Шир Гошод. — Потом он указал куда-то в сторону верха. — Шир Гошод…

— Понятно, это его племя так зовется, — отозвался от стены Эдик.

Ростик метнул в него свирепый взгляд, потом медленно кивнул в знак понимания. Шир Гошоду тоже полагалось знать его мимику. Тогда он вытянул руку и на тонкой пыли подземелья нарисовал, как мог, червеобразного. Зеленый кивнул носом.

— Махри Гошод, — сказал он, теперь уже отчетливо подражая Ростиковому произношению. Ну, была не была, решил Рост.

— Человек Гошод.

Зеленый снова рассмеялся, на этот раз еще менее сдержанно. Его круглые глаза вдруг заволокла тонкая, белесая пленочка, как у птицы. Потом он ткнул пальцем в Ростика и произнес веско:

— Челвук.

— Ростик, — сказал Ростик. — Человек Ростик… Ну, как тебе попроще. — Он слегка повысил голос, выделяя имя:

— Рост.

Зеленый потер обе левые руки, выражая, вероятно, сильнейшее возбуждение.

— Рст. — Потом сделал плавный жест, указывая на свое левое плечо, закрытое тогой. — Мырмд.

— А ты говоришь, у них нет личного имени, — сказал Ростик Эдику, хотя тот ничего такого не говорил. Указал паль цем на зеленого и отчетливо произнес:

— Марамод?

Шир кивнул. Потом странно, даже с довольным видом, слегка улыбаясь, склонил голову набок. Ростик и Марамод посидели, никто из них теперь ничего не говорил. Наконец, Ростик догадался, что Шир ждет продолжения. Или у него выдержка, как у совы, или такие переговоры тут случаются раз в неделю, решил Ростик.

— Значит, так, — произнес он, хотя мог бы этого и не говорить.

И начал рисовать. Сначала дома, не такие, как стояли в городе Широв, а такие, в каких жили люди. Потом нарисовал окопы с ограждением из колючей проволоки. Чтобы было понятно, он, как на чертеже, сделал кружочек на окопе, на проволоке, и рисовал эти детали чуть в стороне в увеличенном виде. Марамод сидел и смотрел с интересом. Потом поднялся, обошел Ростика и стал смотреть из-за его плеча. Так обоим было удобнее.

А Ростик тем временем нарисовал богомолов, кузнечиков и высоких черепах. Шир Марамод посмотрел на черепаху внимательно, покрутил головой, ткнул в нее пальцем и громко, очень четко произнес:

— Гтум.

— Ге… Что? — спросил от стены Эдик. Он, как оказалось, тоже видел все эти художества.

— Гатаум, — подсказал Ростик. Шир подтвердил носом. Потом Ростик столкнул две большие стрелки — одну от насекомых, другую со стороны города. Эту он сделал короткой, но толстой. Рядом нарисовал щит, о который сломал две стрелы из самострела насекомых. После этого поднялся со своего половичка, посмотрел на Марамода и поднял брови как можно выше, задавая безмолвный вопрос — понимает ли он?

Шир снова потер обе левые руки одну о другую, вежливо улыбнулся, нарисовал в стороне город со стенами. Он проводил всего одну линию, как правило, замкнутую. Но она разом отражала контур города, домов, даже земли вокруг. Искусство этого зеленокожего было легко и выразительно.

А потом Марамод сделал то, чего Ростик не ожидал. Он указал куда-то на запад, а на своем рисунке изобразил что-то… Это могла быть волна или высокий, растянутый по фронту водоворот… Это могло быть что угодно.

Ростик обвел эту волну пальцем и рядом изобразил вопрос, подсказав его значение мимикой.

— Брм. Брм… — в звучании этого слова сложился и страх, и мука, и ожидание боли.

Марамод покрутил головой, стараясь смотреть и на Ростика, и на Эдика. Следующий раз поеду один, решил Ростик, чтобы он смотрел на меня и на рисунок. Так будет вежливей…

— Борым?

Он даже не спросил, насколько правильно произносит слово. Он вдруг понял, что с ним происходит что-то необычное. Холодная волна прокатилась по его коже, руки одеревенели, живот скрутил приступ тошноты и боли одновременно, в глазах стало меркнуть. Если бы он не был солдатом, не вылезающим из боев почти полгода, он непременно упал бы. Лишь жесткая, как кираса под солдатским бушлатом, воля заставила его удержаться на ногах.

Голос Эдика, заговорившего от своей стены, вдруг зазвучал далеко и незнакомо, ни одного слова невозможно было понять. Эхо отдавалось над головой, отражалось от стен… Когда Ростик почувствовал, что возвращается в норму, выяснилось, что он по-прежнему смотрит на Шира, на рисунок, который тот продолжал крутить в пыли перед людьми. Теперь Марамод изобразил на волне массу точек. И каждая из этих точек была опасной… Ростик потряс головой. Нет, он больше не видел, что это такое. Хотя ему показалось…

Он разом устал. Ему хотелось сесть в машину и катить в Боловск, где его ждало тепло, отдых, чай. Да, очень хотелось чаю. Но нет… Теперь главное — успеть. Предупредить всех, кто захотел бы его выслушать, что то, чего они опасались ранее, от чего стали закапываться в землю еще летом, движется с запада и для всего города, всей их цивилизации несет неминуемую смерть…

Ростик ткнул пальцем в эту волну и поднял на Марамода взгляд. Даже не напрягшись, он спросил его так, словно мысль была сильнее слов. Потом снова, еще, еще… Потом поймал себя на том, что произносит слова вслух, сначала негромко, потом резче, вдруг он едва не закричал:

— Что это?!

Марамод поднялся, отошел в сторону. Ростик сделал ошибку. Он понял это сразу. Кричать не следовало.

Он поднялся на ноги и церемонно, словно японец, согнулся в поясе. Потом снова сел и ткнул пальцем в волну. И поднял взгляд на зеленокожего. Тот был уже непроницаем. Он присел на корточки, словно в любой момент готов был встать.

Парой легких касаний подновил рисунок своего города, но теперь под ним стал пририсовывать какие-то окружности. В одной из них легко, словно это ему ничего не стоило, нарисовал себя и… Ростик не поверил глазам — человечка. Сбоку одним касанием он создал еще одного, Ростику не нужно было даже пояснять, что это Эдик.

А потом Марамод изобразил что-то черное сверху, упавшее на город. Город оказался покрыт этим полностью, иные из ручейков этой темной массы пытались проникнуть сквозь землю в подземелье, где сидели фигурки Шира и людей, но очень глубоко не продвинулись.

— Брм, — снова сказал Шир.

Ростик встал, сложил свой половик. Отряхнул его, как мог, от пыли.

Отошел на несколько шагов назад, церемонно поклонился, сложив руки ладонями вверх, словно индус. Затем подошел к Марамоду и снова осторожно, чтобы не получилось хуже, пожал ему руку.

— Ты чего? — спросил Эдик.

— Уходим. — ответил Ростик.

— Почему? Все так хорошо получалось! Вам даже удалось найти понимание. Еще немного — и вы бы…

Ростик больше не ждал. Он схватил журналиста за руку и поволок его к выходу. Эдик поупирался для вида, потом зашагал едва ли не быстрее Ростика. Наконец, когда они уже вышли из здания библиотеки, он спросил:

— Что он там нарисовал? Мне показалось… Они нам не угрожали?

— Дело не в нас, — ответил Ростик. — Опасность угрожает городу.

— От Широв? Или этих, как их… Махри Гошодов?

— Опасность движется волной, к которой ни те, ни другие не имеют отношения. И нам лучше поторопиться, если мы хотим…

Ростик и сам не знал, как закончить эту фразу. Но он был твердо уверен в одном — сегодня Шир Гошод по имени Марамод попытался предупредить человечество Полдневья о неминуемой гибели, если они не успеют зарыться в землю. И как можно глубже.

Проход в ограждении из колючки растаскивали уже при свете ракет. И Ростику показалось, что народу на этой работе было занято гораздо меньше, чем утром. Он почему-то сразу понял — что-то случилось. Едва он выскочил из машины и посмотрел на лицо молоденького лейтенантика, с которым раньше нигде, кажется, не встречался, как тот строго, как старшему, доложил:

— Прорыв периметра на заводе. Практически они отбили все наши контратаки. Сейчас там…

Он повернулся к заводу. Там то и дело взлетали осветительные ракеты и доносились то редкие, то очень частые выстрелы. Иногда включался даже, как показалось Ростику, крупнокалиберный пулемет.

— Теперь понятно, почему они нам позволили так легко вернуться, — пробормотал Ростик, имея в виду насекомых, которые даже не атаковали их при подъезде к городу.

— Все, кого я смог снять из окопов, там, — пояснил лейтенантик.

— Понятно, — согласился Ростик. — Чернобров, поехали в райком. Только скорее.

Он снова залез в машину, и они понеслись. Мысль, что эта самая машина могла бы решить исход боя, а вместо этого Ростик раскатывает на ней по родным улицам, не давала ему покоя. Потом он высадился у знакомого здания, поднялся по лестнице к освещенным окнам. Как ему сейчас показалось, все были на местах. Чтобы не застрять в приемной, они с Эдиком прошли к Дондику. Тот примет их сразу, Ростик в этом не сомневался. Так и оказалось.

Капитан, узнав, что посольство вернулось, провел обоих послов к себе, усадил у низкого, уставленного роскошной консервированной снедью стола, предложил рассказывать. Ростик рассказал, коротко, как только мог. Потом, практически через запятую после своего доклада, спросил:

— Что на заводе?

— Ты уже слышал? Там… — капитан посмотрел в темное окно, словно пытался в мрачном, заснеженном, темном городе за стеклом найти хоть какой-то луч света, — все проиграно, Гринев. Потери таковы, что мы должны теперь неделю мобилизовываться, чтобы попытаться отбить назад наш металл. Этим теперь и вынуждены заниматься…

— Это неправильно, товарищ капитан, — сказал Ростик твердо. Так твердо, как только мог. — Нам нужно закапываться и заниматься только этим.

— А как же металл? Ты предлагаешь его бросить?

Ростик вздохнул.

— Мы даже не понимаем, зачем он нам нужен. Мы просто деремся за него…

— Как так — не знаем? — подал голос Эдик. — Это наш металл, наш стратегический запас.

— Мы не обратили внимание на то, что воюем с очень простыми существами, они лишены понятия стратегического запаса, им вообще никакой запас не нужен, кроме запаса еды. И тем не менее они вступили с нами в ожесточенную битву, пытаясь выиграть этот самый металл.

— Что это значит? — капитан, прищурившись, посмотрел на Ростика. — Ты узнал там что-то еще, помимо этого… Борыма?

— У меня там было очередное… — Ростик хотел сказать «видение», но потом решил не подрывать веру в свою идею таким ненаучным термином, — очередной приступ тошноты. И мне вдруг показалось, что металл нужен именно для того, чтобы защититься от этого борыма. Понимаете? Металл обеспечивает полную защиту от того зла, которое накатывает на нас с запада. И о котором нас предупредил Марамод.

— Какую именно защиту? — спросил Дондик.

— Не знаю, просто мне пришло в голову… — Он задумался. — Нет не только металл может спасать. Для защиты Гошоды просто уходят в подземелья. Но для чего-то еще — используют металл. И мы бы могли его использовать, если бы знали… Что и как именно нам грозит. А пока… — Ростик вздохнул. Он устал, но яснее говорить о том, что успел сегодня сделать, у него не получилось. — Пока следует закапываться. Почему-то мне кажется, у нас очень мало времени.

Капитан налил себе чаю, стал его отхлебывать, с удовольствием вдыхая бледно-серый, пахучий пар. Только сейчас Ростик заметил, что, хотя он сидел в бушлате, натянутом на кирасу и отцовскую тельняшку, ему не было жарко в этой комнате. Значит, с топливом стало совсем нехорошо.

— Да мы и так, собственно, закапывались, учитывая прежние… предвидения. Твои в частности, — капитан был спокоен, он думал. Или делал вид, что думает, хотя все уже решил.

— Этого мало. Нужно ускорить именно попытку закопаться, а металл… Им придется пожертвовать, — твердо сказал Ростик. — Иначе мы вообще все проиграем. Все, что у нас есть.

Тишина сгустилась до такой степени, что даже пар, кажется, уже не поднимался из стакана, а стоял мягким, но ощутимым облаком в круге керосиновой лампы под зеленым партийным абажуром.

— Значит, ты считаешь, отвлекать людей на контратаку завода не следует? А нужно форсировать закапывание. Но как же тогда?..

— Если угроза, о которой сказал Марамод, тотальна, она сметет насекомых, и мы получим назад весь наш металл. Я повторяю — весь, даже тот, который они уже утащили к себе в лагерь.

— А насекомые что же — не соображают? Ты как-то говорил, они почти разумны, а сейчас не чувствуют опасности? — спросил взволнованно Эдик.

Ростик не думал, что журналист так внимательно отнесется к тому дорожному трепу, которым Ростик угостил его сегодня по дороге в Чужой город и обратно. И вот поди ж ты, цитирует его, когда не нужно.

— Я в самом деле не все понимаю в этой ситуации. Но уверен в одном — насекомые рискуют. И кажется, понимают, что рискуют. Хотя все еще надеются как-то выпутаться из этой ситуации. А вот успеют ли?.. Но мы рисковать не должны, потому что хуже понимаем ситуацию. Тем более что контратака на завод приведет не только к тем жертвам, которые мы понесем в боях с насекомыми, но и к тем, которые появятся, когда борым…

Капитан встал так резко, что Эдик даже вздрогнул.

— Да ладно тебе! Заладил — борым, борым… Что мы знаем об этом борыме? А тут реальная угроза, реальные ценности, которые нужно вернуть! Понимаешь, не выдумки, а все настоящее, вещественное.

— Я воюю недавно, — проговорил Ростик, вставая, — всего полгода. Но выучил вот что — опасность никогда не бывает вещественной до тех пор, пока не убивает. Я свободен?

Капитан вздохнул.

— Погоди. Может, мне удастся уговорить Борщагова тебя принять.

— Не буду я с ним разговаривать, вас-то не могу убедить, а на него только зря время потрачу. Лучше я расскажу Рымолову, и тот, если сочтет нужным…

Дондик поиграл желваками. Потом у него дернулась бровь, кажется, это был нервный тик.

— Может, ты и прав. А потом?

— Вернусь, куда прикажете. На завод — пойду штурмовать завод, прикажете закапываться — закопаюсь.

Дондик внимательно посмотрел на Ростика.

— Сделаем так. Иди докладывай Рымолову и попробуй убедить его выработать к завтрашнему утру более достойные аргументы твоей правоты, чем приступ тошноты. А потом… Думаю, на заводе тебе делать уже нечего. Если руководство согласится с моим мнением, вывезем мы тебя подальше от города на запад, за кольцо насекомых, и будешь ты, друг любезный, стеречь свой борым. — Капитан потер руки, стараясь их согреть. — Если дело настолько серьезно, как ты расписываешь, лучше позаботимся о своевременном предупреждении.

Так и сделали. Рымолов толковал с Ростиком практически всю ночь, даже пришлось рисовать иные из картинок, которые изобразил Марамод, потом профессор согласился со всем, что было проделано в Чужом городе, а в конце даже одобрил предложение Дондика отправить Ростика на запад для отслеживания неведомой опасности. Утром, когда уже все валились с ног от усталости, он переоделся в роскошную, купленную незадолго до Переноса «тройку» и отправился к Борщагову, чтобы убедить руководство не тратить время на проигранную войну за завод.

А Ростик отправился домой, выспался, пообедал и написал записку, чтобы мама не волновалась. Сразу после полудня снова оказался у Рымолова в знакомом, высоком, тесно уставленном разными разностями кабинете. Тот только что вернулся с заседания, был бледен от усталости, но в целом доволен.

— Ты понимаешь, он никак не хотел отступать. Талдычил что-то про сорок первый год, про несдававшихся коммунистов… Прямо зоопарк какой-то! В конце Дондик доказал ему, что отбить завод имеющимися силами мы не можем, а вот укрепляться, как ты подсказал, закапыванием, в самый раз…

— Это не я подсказал, а Шир Марамод.

— Ладно, — отмахнулся от него Рымолов совершенно профессорским жестом, — поправка принимается. Пусть будет Шир. Только этот довод не сыграл никакой роли. Все почему-то ссылались на тебя… Я, правда, помянул еще других необычных людей…

— Так это не Дондик серьезно отнесся к нашим «видениям», а вы? — удивился Ростик, теперь концы у него вполне сходились. — А я-то думаю, что заставило наших истуканистых…

— Главным образом сработали твои «предвидения», — резковато прервал его Рымолов. — И тебе не сносить головы, если ничего не произойдет.

— Произойдет, — сразу помрачнел Ростик. — Что-то да произойдет.

— И так нехорошо, потому что погибнут люди. И эдак — тебе не на пользу пойдет. Ростик, пожалуй, никто не обвинит тебя в том, что ты не умеешь выбирать опасные приключения.

Профессор произнес последнюю фразу с подчеркнутой иронической интонацией. Но в нем было столько интереса, заботы и даже человеческого тепла, что Ростику стало легче — ему верили и о нем по-настоящему, дружески заботились.

Потом все завертелось — подготовка машины, снаряжение людей, получение валенок, тулупов, ватиновых штанов на складе… Пробивание накладных для пищи, солярки, боеприпасов, беготня по складам… Незадолго до полуночи все было готово, даже Чернобров и Голубец, которого вернули на прежнее место, в кузов БМП, за турель крупнокалиберного пулемета, хотя всем было известно, насколько неважно он работает на станкаче. Только Эдика не хватало, но его в этот поход решили не брать.

И наконец, получив список сигнальных знаков, сами ракеты и даже армейскую переносную рацию, пятидесятикилометровку, которая после доработки в Полдневье иногда пробивала расстояние на тридцать верст, они отбыли.

На этот раз ехали не газуя, как это ни было чудно, с Чернобровом-то за баранкой. Плавно и тихо прокатили по заснеженным улицам, мимо знакомых домов с темными окнами и редких костров, разожженных для согрева постовых. Ростик даже спросил:

— Чернобров, у тебя зубы, часом, не болят?

— Нет, а что?

— Почему тогда не газуешь?

Чернобров сдвинул набок шапку, почесал за ухом, потом поправил ее, дернув головой, рассудительно и печально ответил:

— Эх, командир, дело-то какое, может, больше никогда всего этого и не увидим. А прощаться нужно с торжеством.

Ростик сосредоточился, но ничего впереди не увидел, ни про свою будущность, ни про Черноброва. Но он все равно уверенно заявил:

— Еще увидишь, Чернобров.

И без всяких приступов ясновидения он знал, что прав.

Глаза у Голубца оказались что надо, он и увидел это раньше всех. А может быть, дело было в том, что как раз была его вахта. Он просто стоял и из Ростикова бинокля рассматривал горизонт. Разумеется, бинокль был привязан бечевой к пулемету, так что можно было очень плавно и ровно осматриваться, не мучаясь дрожью рук от холода или слишком резким биением сердца, как бывает при работе с дальнобойной оптикой.

Чернобров в тот момент спал, Ростик сидел в тепле кабины и жевал, вспоминая, когда же он видел Любаню в последний раз. Выходило, несколько месяцев назад. Хотя что такое месяц? Сколько значит здешний час, минута или неделя? Все тут было слишком наперекосяк, чтобы придавать большое значение новой временной шкале, предложенной Перегудой.

Вдруг дверка в кабину раскрылась и показалась красная, обветренная на морозце физиономия Голубца.

— Тут туча, товарищ командир.

Ростик перевел на него все еще задумчивые глаза.

— Какая туча?

— Такая… неопределенная, — ответил солдат.

Делать было нечего, Ростик вылез из тепла, и, как всегда бывает, когда выходишь из не очень жаркого помещения на мороз, его пробила дрожь. Он подкрутил окуляры бинокля и сосредоточился.

Да, сплошной вал черного цвета. Невысокий, очень плотный, без просветов. Перекатывается по снежной, белой равнине, которая искрилась бы, если б с утра не висела над головой привычная зимняя хмарь.

— Голуба, ты не заметил, она движется? — спросил Ростик.

— Ну, для этого нужно заметить точку на горизонте, потом подождать…

— Я и сам знаю, как это делается, — отозвался Ростик. — Ты движения не заметил?

— Нет, слишком мало времени прошло. Я сразу решил доложить.

— Что ж, тоже правильно.

Ростик заметил небольшую возвышенность, расположенную перед черной волной километрах в трех, если он правильно оценивал расстояние. Подождал, потом еще подождал. Оторвался от бинокля, подышал на руки, помахал в воздухе, чтобы кровь прилила к пальцам. Снова приник к окулярам. Так и есть, холм теперь был раза в два ближе к волне, чем вначале. А ведь прошло меньше местного получаса… Быстро эта штука едет. Прямо несется. Причем своими силами, потому что такого сумасшедшего ветра в Полдневье не бывает.

— Голуба, готовь рацию.

— Что докладывать?

— Доложи, что строго с запада по новой координатной сетке на город идет вал черного цвета, со скоростью примерно… — Ростик посчитал, — километров пять в час. Есть подозрение, что это и есть угроза, о которой… Которую мы тут сторожим.

Голуба засел за рацию, которую от греха подальше унесли в кабину. Антенну, конечно, вынесли наружу, но все равно ему пришлось крутить ручку почти четверть часа, пока он накопил достаточно энергии, чтобы дать позывные. Уверенности, что его услышали в городе, ни у кого не было, потому что подтверждение приема они не услышали. Ростик слегка разозлился. Конечно, это была реакция на страх перед неизвестностью. Он прикрикнул:

— Буди Черноброва. Пусть он тебе ручку крутит.

— А чего меня будить? — отозвался ворчливый голос, по казавшийся еще более обиженным на морозе. — Я не сплю вовсе.

— Вот и хорошо, — разом успокоился Ростик. — Все равно скоро поедем.

— Назад, в город? — спросил Голуба.

— Вперед, нужно же посмотреть: что это такое?

Снова зажужжала ручка динамки, снова забормотал что-то в микрофон Голубец. Потом он сдвинул наушники чуть назад и закричал, словно Ростик был глухой:

— Они спрашивают: сколько у них времени?

— От нас до черноты этой километров восемьдесят, если не меньше. До темноты осталось часов семь… Скажи, если она ночью движется, то появится под городом завтра поутру. А если не движется, тогда… Скажем, после полудня. — Ростик никак не мог рассмотреть в бинокль, что же это такое. — Скажи, что едем вперед. Возможны перерывы связи, пусть ждут.

Сложились. Чернобров поворчал на застывший на морозе мотор, потом все-таки завелся, покатили на запад. На этот раз ехали неспешно, должно быть, желания лететь в объятия черной кляксы, заливающей весь видимый впереди мир, у водилы не было.

Ехали часов пять, за это время проехали больше половины того расстояния, с которого заметили черноту. Да и сама клякса эта приблизилась километров на тридцать, если не больше. Вот и получилось, что между людьми и тем, что на них наползало, осталось чуть больше пяти километров. Тут уже все было по-другому.

Хотя вокруг еще был чистый снег и солнышко как бы проглянуло через тучу наверху, а в воздухе уже появилось что-то… Ростик попросил остановиться, вышел из машины, огляделся. Да, страх, отчаяние и безмолвное ожидание гибели царило всюду. Это было очень странное чувство, но Ростик был уверен, что ему не кажется, что так и есть, — в воздухе повис кислый, удушающий запах ужаса.

Внезапно откуда-то спереди, от виднеющегося теперь очень близко черного фронта вздулся тонкий, явственно видимый на снежном фоне язык. Он стал вытягиваться вперед, но вдруг изогнулся и стал приближаться. Ростик мог бы поклясться, что это темное щупальце тянется к нему. Именно к нему. Внезапно Чернобров сказал:

— Командир, может, хватит, а? Давай поехали отсюда… подальше!

— Сейчас.

Ростик ждал. Вот-вот это станет совсем близко. Он поднял бинокль, отвязанный от турели, и попытался понять, что же это… Нет, не понимает. До щупальца, вытянувшегося вперед, как тончайшая, полупрозрачная сеть, осталось километра два. Внезапно щупальце ослабело, повисело почти неподвижно, а потом стало втягиваться назад. Но Ростик знал, вот подкатит черный фронт ближе, и тогда оно дотянется.

— Командир, поехали, к едрене фене, наконец!

Внезапно из тучи в снег упало что-то… Вернее, кто-то. Ростик присмотрелся. Так и есть. Сбоку упало что-то еще, такое же точно, как и то, что он видел впереди. Он шагнул к лунке, образовавшейся в пушистом снегу, но тут что-то упало совсем близко, на расстоянии метров десяти. И он рассмотрел…

Это была никакая не черная градина, а что-то живое. Крохотный комок, величиной с мышь-полевку, только с крылышками. Ростик подошел ближе, зверек устал, он лежал, распластавшись на снегу, и крутил головой с непомерно большим ртом, составляющим почти половину его тела. Из невероятно большой для такого существа пасти торчали вверх и вниз две цепкие, темные гребенки зубов В целом зверь был немного похож на летучую мышку или крысенка, но… Нет, скорее всего это напоминало миниатюрную химеру с собора Парижской Богоматери. Это было не животное, даже не зверь, это был пожиратель всего, что только попадалось на пути. Ростик протянул руку, тотчас в воздухе повис тонкий писк, смешанный с почти змеиным шипением.

Ростик разозлился. Или испугался. Он схватил зверька в перчатку, без жалости сдавил кулак, услышал хруст, пошел к машине. Вдруг прямо из воздуха крохотные химеры стали падать на него, как дождь. Эти были менее усталыми, они еще могли управлять полетом и целили ему в лицо, в глаза, стремились попасть за шиворот…

Чернобров раскрыл дверь и снова что-то заорал. Скорее по жесту, чем на слух, Ростик его понял и побежал. Ворвался в кабину, смяв Голубу, захлопнул за собой дверцу.

— Всё, поехали. И как можно быстрее.

Пока Голуба восхищался зверьками, их видом и острыми зубками, пока он снимал запутавшихся в бушлате Ростика летучек, аккуратно раздавливая им головы, Чернобров развернул машину и понесся назад, в сторону города, как угорелый. Успокоившись, Ростик проговорил:

— Ты только не заглохни, Чернобров, а не то — каюк.

— Знаю, — буркнул водила и только сильнее надавил на газ.

Странно, сейчас Ростику совсем не хотелось его за это упрекать. Он лишь надеялся, когда туча будет подальше, можно будет ехать помедленнее, потому что провалиться под лед какой-нибудь речки тоже не хотелось бы… Голуба выбрался в кузов, стал неотрывно смотреть назад.

— Сколько же их? — пробормотал он, словно в полусне. Потом наклонился к Ростику и заорал:

— Командир, сколько их?