Матвей выскальзывает из свитера, как из старой кожи, бросает его на пол и осторожно перекладывает на него спящего Лорда. Тот недовольно ворчит, но почувствовав теплую шерсть, запускает в нее когти и укладывает морду на лапы, сонно муркнув.
Я откидываю одеяло, и Матвей ныряет ко мне в тепло, сразу прижимаясь горячим телом, кожей к коже. Мы оба выдыхаем полустон-полувздох, наконец коснувшись друг друга.
Его пальцы скользят по моему лицу, очерчивая край челюсти, касаясь губ. Он нежно приподнимает мой подбородок и взглядом спрашивает разрешения.
Я смотрю в его глаза чайного цвета. Светлые, теплые, окутывающие меня сиянием.
Да.
Ответ — да.
Он медленно наклоняется ко мне, не отрывая взгляда до последнего, пока наши губы не соединяются. Очень мягко, почти невесомо. Но и от такого поцелуя кружится голова, и кажется, что в воздухе слишком много кислорода.
Кровь перенасыщена им, перенасыщена эмоциями, ожиданием, напряжением.
Но поцелуй длится — нежный и осторожный, куда больше похожий на первый, чем тот, что был первым — и мышцы расслабляются.
Больше не надо сражаться.
Все тело расслабляется от его близости, и почему-то хочется плакать, как после долгого напряжения и волнения. От того, что все кончилось.
Матвей чуть-чуть сдвигается, я теряю контакт с его горячей кожей и, стремясь догнать, неосторожно дергаюсь и охаю от внезапной боли.
Черт, совсем забыла про свои боевые раны!
Матвей, обеспокоенно хмурясь, перекидывает подушку, укладывая ее под мою ногу и умещая ее так, что я могу закинуть ее ему на бедро и сплестись с ним плотнее и ближе.
Он проводит ладонью по бедру, сжимает талию, стискивает плечи и касается кончиками пальцев моей шеи.
Его пальцы скользят по ней вниз вдоль воротника пижамы, едва-едва касаясь кожи.
И кажется, что с их кончиков бьют электрические разряды — колкие и щекотные.
Он медленно и почти неловко расстегивает верхнюю пуговицу и тут же проводит пальцами по освобожденной коже.
Ныряет ими в ложбинку груди.
Горячие мурашки разбегаются по тонкой коже, и я судорожно вздыхаю.
Он расстегивает еще одну пуговицу — аккуратно и медленно, так что хочется подгонять и шипеть от нетерпения. Отодвигает ткань с плеча.
Двумя пальцами проводит по ключице и касается косточки под кожей губами.
Они сухие и чуть-чуть царапаются.
После горячих и нежных прикосновений это ощущение заставляет почувствовать остроту момента.
Ладонь Матвея проникает под ткань пижамы и ложится на мою грудь. Большая, горячая, притягательная. Между пальцами попадает сосок, и он сжимает его, сводя пальцы вместе и рассылая по телу волну дрожи.
Мои ладони прижаты к его груди — над сердцем, которое толкается в правую горячими частыми ударами. И мое синхронизируется с ним, разгоняя кровь по венам в том же ритме.
Матвей вновь целует меня, но на этот раз глубже, сильнее. Язык скользит по губам, проникает внутрь, сплетается с моим. Тяжелое мужское тело накрывает меня, вжимая в пахнущие лавандой простыни.
Я не могу сдержать стон, и Матвей замирает, словно испугавшись.
Отклоняется, бросая быстрый взгляд на мою ногу.
Все в порядке.
Можно продолжать.
Но он медлит, оглядывая меня — растрепанную, в расстегнутой атласной пижаме, быстро и рвано дышащую — и щурится, едва заметно улыбаясь.
Он расстегивает оставшиеся пуговицы и распахивает пижаму, обнажая грудь и напряженный живот. Проводит пальцами от пупка — выше и выше, до самой ямочки между ключицами, трогает ее, словно пытаясь там угнездиться, а потом ныряет туда языком.
И проделывает горячим ртом обратный путь, прихватывая кожу губами, следом — зубами и завершая влажным касанием языка.
Мы пока не творим ничего опасного.
Наивный школьный петтинг. Больше поцелуев, чем прикосновений, больше предвкушения, чем страсти.
Но возбуждение от этого только растет. Без ярких вспышек и головокружительного безумия, но неумолимо и сильно захватывает меня целиком.
Его ладони накрывают мою грудь и сжимают ее. Сначала легко, потом сильнее, еще сильнее, почти грубо — и я чувствую зарождение остро-сладкого волнения внизу живота.
Хочется обнять его крепче, прижаться ближе — я обхватываю его обеими руками, скольжу ладонями по обнаженной спине. И касаюсь шрамов на лопатках.
Матвей вздрагивает и замирает.
Гладкая поверхность шрамов отличается на ощупь от чуть-чуть шершавой кожи Матвея. Они холоднее, будто часть его тела принадлежит другому миру.
Я чувствую, как пульсирует кровь под кожей, а вот шрамы — абсолютно инертны.
Тем не менее, Матвей смотрит на меня расширенными зрачками, и явно ощущает что-то отличающееся, когда я касаюсь именно их.
— Можно? — шепотом спрашиваю я, поглаживая шрам кончиками пальцев.
— Да, — напряженным голосом отвечает он.
— Тебе больно?
— Нет, но… чувствительно.
Я не могу разглядеть шрамы как следует, но могу прочертить их границы прикосновениями. На ощупь они страшнее, чем я думала. В тот момент, когда я их увидела, мне показалось, что это просто порезы, но пальцами я ощущаю широкие рваные края, искореженные келлоидные хребты, неровные и бугристые.
Страшно представить, что случилось.
И спрашивать тоже страшно.
Матвей терпит мое любопытство с закрытыми глазами. Сглатывает, когда я провожу по границе между шрамом и кожей. Откуда-то изнутри к поверхности его тела приходят волны мелкой дрожи.
Хватит.
Не буду больше.
Обвиваю руками его спину ниже шрамов, вжимаюсь голой кожей в его грудь, и он целует меня нежно и, как мне кажется, со скрытой благодарностью.
Мне ценно то, что он доверился, но говорить я это не хочу.
Боюсь разрушить остатки его защитных стен.
Я пока не готова иметь дело с настолько травмированным человеком, вдруг открывшимся мне до конца.
К медленным долгим поцелуям вновь добавляются чуткие пальцы, ласкающие мою шею, ключицы, плечи, грудь, живот.
Матвей отрывается от губ, чтобы на мгновение всосать и прикусить мои соски, а потом сжимает их влажными пальцами чувствительно и точно.
Меня пронзает всплеск сладкой боли, переходящей в горячее жжение — а потом волна горячего облегчения, до выступающих на глазах слез.
Словно он нажал тайную кнопку, активирующую незнакомые мне алгоритмы моего тела.
Я думала, что давно знаю все его реакции, но Матвей открывает мне кое-что новое обо мне самой.
Физические ощущения настолько глубокие и яркие, что переходят в эмоции — и обратно. Мне хочется плакать и смеяться одновременно, а еще — раскрыться ему навстречу, отдать всю себя.
Поэтому когда он спускается чуть ниже и стягивает с моих бедер пижамные штаны, я с облегчением и готовностью раздвигаю ноги, предлагая продолжить.
Он проводит пальцами по волосам у меня на лобке, и я вспоминаю наши дурацкие разговоры на кухне. Ах, да… Настоящая женщина и базовый уход за собой.
— Не противно? — спрашиваю, приподняв голову.
— С ума сошла? — нагло ухмыляется он.
Накрывает мою промежность ладонью и поглаживает завитки. Обрисовывает их пальцами и не выказывает никаких проблем с признаками живой женщины.
Тогда что это было в том разговоре?
Под штанами на мне белые компрессионные чулки, неожиданно игривые, с красной резинкой, одновременно неуместные, но почему-то добавляющие настроя.
— Сними, уже можно, — говорю я, жмурясь от дурацкой ситуации. Но Матвей ничего не комментирует.
Он стаскивает чулки, отбрасывает куда-то в сторону и склоняется, целуя нежную кожу под коленкой, щекотно чертит спирали языком.
А потом разводит мои бедра в стороны и устраивается между ними.
Ох, а вот что происходит дальше совершенно выбивает меня из колеи.
Он невозможно, непозволительно хорош в оральном сексе.
Настолько, что я быстро теряю голову, переставая различать, что там происходит у меня между ног. Чередующиеся упругие удары языком с горячими волнами дыхания, то нежные, то быстрые пальцы, взрывное интенсивное удовольствие пополам с тянущей и расслабляющей сладкой волной касаний. Чуть-чуть боли, чуть-чуть холода, чуть-чуть давления — и невыносимое желание быть наполненной, заставляющее меня поскуливать и подаваться вверх бедрами.
Я цепляюсь руками за спинку кровати, чтобы избежать искушения вдавить его голову в себя и не отпускать, пока он не закончит то, что начал.
Но его нет необходимости чему-то учить или что-то подсказывать, он ловит мои желания раньше, чем я их сама осознаю — и садистски балансирует на острие между оргазмом и охлаждением.
Мне приходится обмануть его, затаиться, спрятать дрожь и стоны, чтобы успеть поймать то мгновение над пропастью, когда он успевает меня удержать — и сорваться в нее самой, задохнувшись от бьющего в лицо плотного ветра.
Я выгибаюсь с криком, теряя контроль над своим телом, а он…
Матвей продолжает.
Он продолжает делать все эти невыносимые штуки, а я больше не могу.
— Все, хватит… — выдыхаю, погружая пальцы в его короткие волосы и буквально оттаскивая его от горячо пульсирующего клитора.
Однако он остается рядом. Лежит, оперевшись на локоть, смотрит на меня мерцающими в полутьме глазами, а пальцами продолжает поглаживать то там, то тут, не давая окончательно затухнуть возбуждению, поддерживая огонь.
— Дай мне… передышку, — прошу я. — Чуть-чуть…
Я уже примерно в том состоянии, когда обычно говоришь случайному любовнику, что предпочитаешь спать одна и просишь его захлопнуть дверь, когда будет уходить.
А Матвей еще даже не раздет. Он в мягких брюках, под которыми видно, что происходящее ему тоже нравится, и он не против продолжить.
Наверное, я тоже.
Крайне любопытно, какие еще таланты скрываются в этом мужчине.
Я тянусь к прикроватному столику — кажется, там еще оставался чай в чашке. Ему, конечно, уже несколько дней, но сейчас мне все равно.
— Принести воды? — Матвей легко поднимается с кровати и даже захватывает с собой пустую посуду.
— Принеси… — вздыхаю я, откидываясь на подушку.
Лорд спит на свитере, вообще не волнуясь по поводу моих воплей, остальные кошки занимаются своими делами, и мне не о чем беспокоиться.
Почти.
Кроме своего безрассудного поведения.
Как мы оказались в этой точке реальности?
Где я сплю со своим женатым начальником, мудаком и нарциссом, который перетрахал половину офиса, а другой половине — отказал, но просто потому, что издеваться над несчастными доставляет ему больше удовольствия, чем секс?
Мне надо вернуться по своим следам к началу этой истории и понять — когда я передумала?
В какой момент сломалась и сдалась?
Все происходило так логично и постепенно, что сейчас, пересматривая день за днем, я не могу найти точку невозврата.
Наверное, уже поздно об этом думать.
Или еще нет?
Матвей приходит с двумя бутылками воды — дополнительные очки за то, что не стал наливать из-под крана! — и я выпиваю сразу половину одной из них.
Он допивает остаток и падает на кровать рядом со мной.
Совершенно естественным жестом придвигает меня поближе, и я устраиваюсь у него на плече, укрывшись одеялом и прижимаясь голой грудью к его горячему торсу.
Воцарившееся молчание требует какой-то легкой беседы, пока не настанет время для продолжения, но я не успеваю придумать безобидную тему.
Матвей стреляет раньше.
— Сколько у тебя было мужчин? — спрашивает он.
Ну. Приехали.
Тяжело вздыхаю, поднимаю глаза к потолку.
Считаю.
— Тысяча двести сорок один, — сообщаю я.
Матвей издал странный сдавленный звук.
Я повернула голову и посмотрела на него — вдруг ржет? Тогда была бы какая-то надежда на общий культурный и интеллектуальный контекст.
Но нет — на его лице было написано замешательство.
— Какая точность, — медленно проговорил он. — И какая… выносливость.
— Что, передумал продолжать?
Я слегка поерзала на нем, пытаясь бедром ощутить, что там с эрекцией.
— Нет, не передумал, но… серьезно?!
Я аж зажмурилась от удовольствия.
Нет ничего прикольней, чем умный человек, который ведется на такие очевидные провокации.
Игриво провела пальчиками по его груди, переступая ими по очереди.
Матвей поймал мою ладонь, накрыл рукой. Я прямо ждала, что он в гневе отбросит ее в сторону. Как подобная развратница смеет прикасаться к целомудренному мужчине, которого ласкал только ветер! Ну и Лера. И Полина. И Нина. И…
— Разумеется, нет, — ответила я самым чопорным тоном, подхваченным у вдовствующей графини Грантем из «Аббатства Даунтон». — Ты у меня первый.
Матвей медленно выдохнул и сжал мои пальцы. Сильно, почти до боли.
Поверить не могу, что все это было всерьез. Мы вроде взрослые люди из плюс-минус одного социального слоя, в котором не принято вывешивать окровавленные простыни после первой брачной ночи и забивать блудниц камнями.
После озвучивания таких чисел большая часть моих знакомых не ахнет — о боже, как аморально! Они скорее попросят провести мастер-класс по тайм-менеджменту.
Да и сам Матвей может смело открывать курсы нарциссического пикапа.
— А на самом деле? Сколько у тебя? — он не успокоился.
— Почему ты хочешь знать?
— Просто интересно.
— Что изменится в зависимости от числа?
Мне действительно было интересно.
Конечно, я встречала долбоебов, убежденных, что «после десяти у нее там ведро». И верующих в святую телегонию. И тех, кто связывает количество любовников со способностью хранить верность кому-то одному.
Но если Матвей начнет мне сейчас задвигать притчу про десять чайников, наполняющих одну чашку, я, пожалуй, в нем разочаруюсь. А у него и так не слишком-то большой кредит доверия.
Он задумался. Сжал мои пальцы, поднес их к губам и вновь пересчитал поцелуями костяшки. Нежными и будоражащими даже в разгар подобного кринжового разговора.
— Понятия не имею, — наконец признался он. — Просто хочу знать о тебе все. Даже такие вещи, которые не принято спрашивать.
— Оу. Тогда не с того конца начал. Давай расскажу, какой у меня день цикла? — предложила я слегка глумливо. — Это принесет намного больше пользы! В овуляцию у меня очень чувствительные соски, а перед месячными вообще никакого секса не хочется, оргазм я вернее получу от круассана с шоколадом.
Матвей, правда, не смутился.
— Это я тоже хочу знать, — сообщил он. — Я же сказал — все.
— Начал с самого тупого вопроса.
— Согласен, — наконец сдался он. — Неудачно получилось. Расскажи про свой первый раз?
— Да блядь!
Я вырвала у него свою руку, оперлась на его грудь и попыталась встать, чтобы гордо уйти в закат, но совсем забыла, что я сегодня без ножек. Не время для истерических порывов — нога напомнила о себе неприятной болью.
Матвей успел поймать меня и прижать к своей груди. А потом опрокинул на спину и навис сверху, поставив руки по обе стороны от моего тела. Запер, словно в клетке. Никуда не денешься.
Он медленно согнул руки, словно пытался отжаться от кровати и накрыл губами мои губы.
Представление было затеяно не столько ради поцелуя, сколько ради вот этой вот позы, в которой его напряженные руки бугрились мускулами, а живот был подтянут и на нем вырисовывались квадратики мышц.
Мне оставалось только положить ладони на его горячую кожу и провести ими от гладкой твердой груди вниз, к животу и еще ниже — туда, где шерстяные брюки оттопыривались палаткой.
Матвей был в отличной спортивной форме, хотя я никогда не заподозрила бы в нем завсегдатая спортзала. Он, конечно, не дрищеватый сопляк, ширина плеч на это намекала. И не пузатенький сорокалетний скуф. Но под прикрытием дорогих костюмов, которые могли одним только кроем скрыть очень и очень многое, обнаружилось на удивление атлетичное тело.
Мне хотелось рассмотреть его подробнее, и я не видела причин отказывать себе в этом маленьком капризе. Тем более, что Матвей о-о-очень возбуждающе вдохнул и напрягся, когда я принялась расстегивать его брюки. Пуговичку за пуговичкой.
И стянула их по крепким узким бедрам вниз, выпуская на свободу подрагивающий твердый член, который тут же обняла ладонью. Шелковистая упругая плоть просто пылала под моими прикосновениями, а дыхание Матвея становилось все более рваным и шумным.
— Сейчас доиграешься… — хрипло пообещал он, касаясь губами моих губ.
— Ах, вы все обещаете, Матвей Александрович! — промурлыкала я, сжимая его член сильнее.
И больше ничего уже сказать не успела — провокация удалась.
Матвей атаковал меня поцелуем, агрессивно и дико, накрыв мои губы своим ртом и сразу ворвавшись языком внутрь. Он словно пожирал меня, не оставляя ни единого шанса на сопротивление.
Его руки жадно смяли мою грудь, выкручивая соски, с силой огладили тело, развели бедра до тянущей боли. Два пальца резко ворвались внутрь меня, безжалостно заставляя еще не остывшее после предыдущих оргазмов тело вырабатывать смазку в ответ на жесткую стимуляцию.
Черт, это сработало!
Буквально несколько движений — и внутри захлюпало, горячие капли размазались по внутренней стороне бедер.
— Сзади! — сквозь сорванное дыхание прохрипел Матвей. — Хочу тебя сзади.
Он подхватил меня играючи, словно куклу и умудрился перевернуть, не потревожив больную ногу. Но позу пришлось принять совсем стремную — мордой в подушку, цепляясь дрожащими пальцами за спинку кровати.
— Презерватив! — только и успела пискнуть я, как рядом с лицом упал безжалостно разорванный на две части пакетик из фольги.
Матвей сгреб мои волосы в кулак, оттянул голову, заставив застонать от резкого движения и в ту же секунду в меня на всю глубину ворвалась горячая упругая плоть, растягивающая, наполняющая, разжигающая. Мое тело судорожно сжалось вокруг его члена, заставив Матвея застонать — и он повторил это еще раз. Выйти — рывок за волосы — и вновь на всю длину, глубоко, резко, сильно.
Я не ожидала, я не была готова, я не думала, что можно — так.
После щемящей нежности и бережности — драть меня так жестко и быстро.
Но, господи ты боже мой, это снова сработало!
Не уснувшее до конца возбуждение взвилось из низа живота, охватывая меня ненасытной горячкой, и в третий раз я сама подалась бедрами назад, насаживаясь на член Матвея до предела.
Оргазм накрыл так быстро и внезапно, что я подавилась стоном, переходящим в крик, падая в подушку и царапая ногтями простыни.
Матвей навалился на меня всей тяжестью, вбиваясь короткими грубыми рывками и, содрогаясь, прохрипел на ухо:
— Мар-р-р-р-р-рта! — и через несколько резких выдохов в такт волнам дрожи, проходящих по его телу, уже тише, уже мягче, уже на горячем откате, вдруг: — Люблю тебя.
В жизни есть очень немного по-настоящему крутых ощущений.
Большинство из них — лишь социальный конструкт, придуманное развлечение.
Обычно называют момент, когда впервые держишь своего ребенка на руках. Или получаешь то, чего долго добивался — покупаешь крутую машину или высокую должность. Переезжаешь в страну мечты. Оказываешься в постели с женщиной, на которую пускают слюни абсолютно все мужчины.
И ты знаешь, что все хотят того же.
Весь мир жаждет исполнения мечты, которая у тебя уже сбылась.
Окружающие смотрят на тебя, пытаясь поймать малейшие оттенки эмоций.
Даже ты сам толкаешь себя под локоть — ну же, радуйся!
А внутри — пустота.
Или радость, но… Какая-то не такая. Недостаточно яркая.
Вроде как бежал за автобусом, бежал — и успел.
Хорошо же? Хорошо.
Но если ты бежал за автобусом двадцать лет, то удовлетворение кажется недостаточным.
Нужен взрыв!
А его нет.
Приходится имитировать. Вспоминать, какие эмоции ты представлял себе, когда мечта была еще только в проекте. Изображать их в меру своих способностей.
А потом, оставшись наедине с собой, поглаживать бок алого «Порше», бедро утомленной Скарлетт Йоханссон, смотреть на спящего младенца и не понимать — что не так?
Матвей еще лет в семнадцать понял, что популярные заветные мечты и общепризнанные крутые впечатления — полная херня. Когда первый секс оставил ощущение липкого разочарования.
Он закрепил это понимание в день, когда увидел в списках поступивших на самый престижный факультет их местного института свое имя. Прожил с ним целый год и на следующий, перед началом второго курса, забрал документы.
С того момента он больше не гнался за ощущениями, которые все считают крутыми.
Ему было важно выглядеть блестяще успешным — и он делал для этого все, что мог.
Второй раз он поступил в вуз уже в Москве, вновь выбрав самый престижный факультет, но уже не ожидая ошеломляющей радости от этого. Ему было достаточно зависти и восхищения в глазах окружающих.
Ощущения он стал искать в других местах. Рядом с протоптанными дорогами. Но чуть в стороне.
Скорость, от которой сливаются в мутные пятна деревья по сторонам от трассы — нет.
Сонный транс, сплетающийся с музыкой, когда кружишь по ночным дорогам Москвы — да.
Шприцы, белые дорожки порошка, плотный дым, окутывающий легкие и абсолютная эйфория после — нет.
Головокружение от избытка кислорода, глухой и низкий ритм барабанов, боль на грани с удовольствием — да.
Самые красивые женщины, стонущие под ним, меняющиеся со скоростью двадцать четыре кадра в секунду — нет.
Самые сильные женщины, рыдающие от его слов и на коленях умоляющие не бросать — да.
Околосмертный опыт, адреналин, игра с жизнью на грани — нет.
Плывущая реальность от непредсказуемости происходящего — да.
В тот момент, когда Матвей погружался в свой собственный мир, сносящих голову ощущений, ему было уже все равно, что думают окружающие.
Власть над другими — и потеря власти над собой.
Оба этих чувства давали ему то, без чего жизнь не была жизнью.
Марта выбешивала. Каждый, сука, раз, когда он уже погружался в благословенный транс, уносящий его подальше от примитивных развлечений других людей, она возвращала его в реальность.
Жестко.
— Ненавижу, когда в меня влюбляются.
Он ждал, что она будет потрясена.
На пике животного удовольствия, в момент, когда ее щиты опущены, в миг уязвимости — она получила не удар в открытое сердце, а наоборот. Он дал ей власть над собой.
Быстрая атака — и она сломлена.
Он ждал, что она начнет защищаться с помощью своего сарказма, своих феминистических принципов, своего недоверия к мужчинам. Не верить, отрицать, смеяться.
Но его молчаливая искренность пробила бы и этот контур защиты.
Она растерялась бы — и сдалась.
Он ждал, что она может сбежать.
По-настоящему испугаться.
Реальных чувств или высшей степени манипуляции.
Прогнать его, пытаться бежать самой, впасть в шок
Женщина в истерике — его любимый материал для творчества.
Но она ответила ему очень спокойно. Не равнодушно.
Даже заинтересованно.
С легкой досадой.
Она еще дышала его дыханием. Он был еще внутри нее.
Кожа к коже, тропинки капель пота щекотно расчерчивающие спину.
Отголоски искр удовольствия, вспыхивающие в нервных узлах.
Но Марта была уже далеко. Гораздо дальше, чем до их первого поцелуя.
Матвей окончательно перестал понимать, как она устроена.
— Почему ненавидишь?
Она осторожно отодвинулась, вытянула из-под него край одеяла и закуталась по плечи.
Медленно выдохнула, откинув голову на подушку, в которую только что выла. Еще не растаяли следы зубов на наволочке и в комнате пахнет сексом, а между ними снова только разговоры, уводящие все дальше и дальше от ошеломительного транса.
— Потому что любовь — это иррациональное чувство, — Марта закинула руки за голову и потянулась. — Вот человека накрыло — и он готов ради тебя на все. Хоть почку отдать, хоть кофе привезти из другого города.
— Да. И в этом его ценность.
— Вот вообще нет! — возразила она горячо. — Все эти подвиги длятся только пока длится любовь. Закончилась — и тот же самый человек не готов даже половиной бутерброда поделиться. Потому что ему больше хочется.
— С тобой такое уже было?
— Да.
Матвей сел на краю кровати, поморщившись от сквозняка, продувавшего по полу.
Стащил презерватив, завязал узлом и, не найдя, куда его деть, сунул в карман своих брюк.
Покосился на Лорда, сладко спящего на его свитере и решил пока брюками и обойтись.
Встал, чтобы застегнуть ширинку.
— Первый раз еще в школе, — не дождавшись его реакции, Марта сама продолжила рассказ. Все-таки он ее встряхнул, слегка вскрыл. Но не этого он ожидал. Не этого. — В меня был влюблен один парень. Ухаживал, как тогда было принято, на всех дискотеках приглашал, провожал до дома вечерами. А потом шел двадцать километров пешком домой, потому что пропускал свою электричку.
— А ты ему отказывала?
— Он мне совсем не нравился, — она смешно сморщила нос. — Он был не в курсе, что существуют дезодоранты. Ну и вообще не в моем вкусе.
— Динамила, короче?
— Вроде того. Но он все равно приглашал и иногда провожал. Потом как-то незаметно перестал — у него какие-то консультации заканчивались позже моих уроков и не получалось. Весь класс привык, что у меня есть такой поклонник. И я привыкла. Поэтому как-то встретила его на улице и позвала со мной пройтись до дома. Скучно было.
— Отказался?
— Ага. Но я не обиделась и не подумала ничего такого. Отказался и отказался. Через пару недель после этого мы в школьной столовой стояли в очереди за бутербродами. Там оставалось два с рыбой и один с колбасой. Я рыбу не очень, ты знаешь. Он стоял передо мной и взял себе один с рыбой и один с колбасой. Я говорю ему — может, ты мне с колбасой оставишь? А он такой — нет! Я тоже хочу! Ну, я предлагаю хотя бы пополам, а он отказывается. Ответил, что хочет целый.
— Вот это шок… — пробормотал Матвей.
Он уже надел носки и теперь большим пальцем ноги подталкивал Лорда в толстый бок, намекая, что пора освобождать лежанку. Тот делал вид, что его это не касается.
— Да! — горячо подхватила Марта. — Шок! Любой другой человек поделился бы, понимаешь? Но его любовь ушла — и оказалось, что вся моя ценность пропала вместе с ней. Не осталось ни дружбы, ни уважения, ни каких-то еще человеческих отношений! Как в кино — просто вырезали кусок мозга с моим именем, и он забыл, кто я такая. Стал хуже незнакомца.
— Ты по одному идиоту сделала выводы обо всех мужчинах?
— Не по одному. Были еще. И знаешь, я ведь часто имею дело с разведенными женщинами. Так что лучше тебя знаю — мужчины, когда любовь уходит, становятся хуже врагов.
— А сама?
— Что?
— Никогда не влюблялась?
Марта завернулась в одеяло поплотнее, подложила подушку под спину и устроилась в кровати полулежа. Матвей стоял, опираясь на подоконник и не знал, как прекратить этот разговор, чтобы можно было уже наконец уйти.
— Влюблялась.
— И как это ощущается? Когда накрывает?
— Отлично ощущается, — она улыбнулась, как ему показалось, немного мечтательно. — Но я никогда не влюблялась на пустом месте. Моя любовь росла из узнавания, принятия, уважения. Я хорошо знала человека и любила его самого, а не наркоту в крови, понимаешь?
— Нет.
Нет.
Потому что именно эта наркота в крови была для него самой ценной вещью в мире.
Приходящая ниоткуда. Иррациональная.
Сносящая к чертям башку.
Растить любовь под контролем — легко. Он делал это слишком много раз, чтобы ценить результат. Достаточно знать, в какой момент подкинуть пару комплиментов, в какой — уколоть, в какой — слегка отдалиться, чтобы глаза женщины вспыхнули безумием.
Это вообще не любовь, если ее можно контролировать.
Ее ценность — в непредсказуемости.
Оставаться здесь дольше было невыносимо.
Матвею казалось, что Марта только что разрушила его веру в чудо. Сдернула с Деда Мороза бороду, и оказалось, что в красную шубу нарядился завхоз дядя Вася.
Пока он еще мог верить в то, что дядя Вася лишь единожды совершил святотатство, пока не выяснилось, что все Деды Морозы в мире — не настоящие, надо было скорее уйти.
Размышлять о том, что его испугало, он будет потом.
Или не будет.
— Где встречать будешь? — спросила меня Вика за неделю до Нового Года.
Мы выбрались погулять в центр, посмотреть на праздничные украшения, выпить глинтвейна на морозе и попробовать поймать то самое ощущение грядущего чуда, которого все меньше и меньше кладут в сладкие подарки в наше время.
— Не знаю, — пожала я плечами. — Как всегда к концу года такое состояние, что ну его нафиг. Хочется одеялко, подушечку и чтоб никто не трогал.
— Но ты, конечно, не будешь потакать своим слабостям?
— Не буду, — тяжело вздохнула я. — Напрошусь к кому-нибудь в последний момент. У меня есть пара бутылок французского шампанского, в такой компании легко вольешься в любую тусовку.
— Это, конечно, да-а-а… А что за шампанское?
— Ничего особенного, Dom Caudron. А что у тебя с НГ?
— Да-а-а-а… — протянула Вика. — Кстати, об этом. У меня дома никого. Муж с детьми умотали к бабушке в Беларусь, встречаю одна.
— А ты почему не с ними?
— Ну… — Вика задумчиво отпила горячий и, к сожалению, безалкогольный глинтвейн и присела на заборчик у дороги. — Мы с Даней поговорили и, кажется, будем разводиться.
— Опаньки-и-и-и…
Я тоже присела на заборчик рядом с ней и обняла за плечи. Она слабо улыбнулась и развела руками — мол, вот так.
— Что ж, — пришла я к выводу. — Значит, шампанское достанется тебе.
Больничный мне дали до самого конца года, и я с удовольствием им воспользовалась.
Работать мне это не мешало — всю жизнь на фрилансе, так что лежать дома в кроватке и заниматься делами было самой оптимальной моей формой существования.
Зато можно в офис не ходить.
После своего поспешного ухода, Матвей мне не звонил и не писал. У меня тоже давным-давно отсохла привычка выяснять отношения с любовниками, даже если они чудо как хороши.
Поэтому я спокойно ждала его следующего хода.
И готовилась к Новому Году.
По традиции, наш народ никогда не встречает год по китайскому календарю в феврале, как положено.
Нет!
Мы тщательно изучаем рекомендации астрологов — что есть, что надевать и как развлекаться именно в ночь с 31 на 1.
Поэтому примерочные всех маркетплейсов были заполнены девушками в блестящих красных платьях, ублажающих Огненную Лошадь. Я тоже решила не отставать и купила крошечное мини-платье в пайетках, меняющее цвет от бордового до оранжевого. И туфли на крышесносном каблуке.
Ходить в них никто не собирался — только постоять для фоточек, а потом валяться, задрав ноги на спинку дивана и пить шампанское. Таков был план.
К шампанскому были куплены пирожные, икра и фрукты, и все, казалось, шло как надо…
Но утром тридцать первого декабря Вика написала:
Мы еще немножко попереписывались — я все пыталась выяснить, действительно ли она справится сама или говорит это из вежливости. Но Вика была непреклонна и в конце концов даже стала угрожать, что вызовет скорую и напросится в больницу, если я не отстану.
Я отстала.
В таком платье, с такими туфлями и таким набором закусок к шампанскому ложиться спать было, конечно, уже не так интересно. Поэтому позвонила Женьке и… В общем, мне даже намекать не пришлось.
Она все услышала в одном моем «Привет» и сразу закричала, чтобы я все бросала — кроме шампанского! — и ехала к ней в Подмосковье, потому что у нее там собралась не только ее обширная семья, но и парочка сокурсниц, друзья из другого города и еще какие-то подозрительно незнакомые люди, которые, кажется, просто прибились по пути со станции.
Праздники у Женьки — это обычно такой веселый хаос, внутри которого забываешь вообще обо всем. У меня отняли шампанское и туфли, выдали тапочки в виде зайцев и фартук и отправили… нет, не резать салаты, как можно было подумать.
А пересаживать рукколу из длинных ящичков с рассадой в отапливаемую теплицу.
Родители у Женьки были фермерами, поставляющими овощи в самые дорогие эко-магазины. Вручную выращенная зелень ценилась дороже наркотиков. А родители беззастенчиво пользовались толпой народа, которая у них постоянно гостила и экономили на сезонных рабочих.
Потом мне выдали медвежью шубу до пят, которая до сих пор густо и тяжело пахла покойным медведем и отправили в лес за шишками. Кому-то шибко творческому приспичило покрасить эти шишки серебрянкой и развесить на огромной ели, растущей на участке.
После шишек мне наконец поручили взбивать белки для фирменного торта Женькиной мамы — и я ненадолго выдохнула. Но на кухню приперлось трое детей разных возрастов, которые снимали рилсы, в которых требовали от взрослых с выражением читать стихи про Новый Год.
В этой изумительной чехарде вообще было некогда вспоминать ни про больную Вику, ни про молчащего Матвея — я сама едва-едва помнила свое имя.
Новый Год мы встречали каждый час, начиная с Якутска, откуда родом Женькина бабушка и прям до самой Москвы. Где-то к Екатеринбургу мы уже изрядно окосели и утомились от шагающего по планете праздника.
Самарскую полночь — в честь одной из сокурсниц — мы отметили детским шампанским, отняв его у молодого поколения.
На Самый Главный Новый Год по московскому наконец времени таки открыли мое шампанское, но претендентов на него почти не осталось. Я плеснула себе пару глотков и чокнулась с Женькой.
— Чтобы в следующем году все сложилось так, как ему положено, — сказала она почему-то шепотом.
Я кивнула — и почувствовала, как остро защипало в носу.
Сама не понимая, от чего, я вдруг всхлипнула.
В глазах стало пронзительно горячо.
— Эй! Ты чего? — шепотом забеспокоилась Женька. — Хочешь рассказать?
— Да ничего… — я шмыгнула носом и наконец отпила глоток шампанского. — Просто что-то… накатило.
Уже засыпая в одной из гостевых комнат, я листала список сообщений с мигающими огоньками, елочками и просто короткими поздравлениями и всем отвечала радостным
Когда непрочитанные наконец закончились, мой палец замер напротив переписки с Матвеем. Конечно, он не прислал мне никакого поздравления, но я подумала — что за детский сад? Почему я не могу поздравить его, если мне хочется?
Разумеется, сообщение осталось непрочитанным.
Не удивило меня и то, что непрочитанным оно было и с утра.
А вот когда утром второго января оно все еще значилось с одной галочкой вместо двух, а статус контакта сменился на «Был в течение недели».
Неслабо он забухал…
Как это водится в новогодние праздники, числу к четвертому мы уже благополучно забыли, какой сегодня день недели, где в телефоне выставляется будильник и расписание работы магазина. Я еще ничего, держалась, благодаря долгим годам фриланса, а многие другие с удивлением обнаружили, что магазины работают не круглосуточно, а алкоголь вообще перестают продавать после одиннадцати вечера.
Понятное дело, доставка грузов на каникулах не прекращается, поэтому в офисе каждый день дежурил кто-нибудь из топ-менеджеров. По очереди.
Но все равно я немного удивилась, увидев звонок с рабочего номера.
— Исполнительный директор Павел Вакуленко, компания «Антей»… тьфу, привет, Марта, — голос у Паши был замученный. — Прости, зарапортовался. Слушай, а где Матвей?
— Зашибись у тебя вопросики в самый ленивый день в году! — сообщила я ему, валяясь на кровати в горах мандариновых шкурок. — Кстати, какое сегодня число?
— Седьмое… — сквозь зубы сообщил Паша.
— С Рождеством! — обрадовалась я. — О, пойду еще шампанское открою.
На вечер меня уже пригласили кататься с каких-то обалденно высоких ледяных горок, а на завтра — на соколиную охоту в честь дня рождения мужа одной из подруг. Мужа я не видела ни разу в жизни, охоту терпеть не могла, но там обещали переодеть всех в костюмы славянской знати и усадить в тройку с бубенцами, а вечером запечь КАБАНА.
Как можно устоять?
— Стой!!! — заорал Паша. — Тебе за руль сегодня.
— С хуя ли? — куртуазно поинтересовалась я. — Никакого руля до десятого января! Или до двенадцатого? Когда мы там выходим?
— Двенадцатого, — мрачно сообщил Паша.
Видимо, ему не очень нравилось быть настолько ответственным работником, чтобы приходилось выходить на каникулах.
А я — безответственный работник, мне не надо!
— Вот двенадцатого и приеду! — сообщила я, отключая телефон. Паша еще что-то вслед кричал, но я закопала мобильник под подушку, взяла еще один мандарин и задумалась.
Во-первых, почему он ищет Матвея у меня?
Во-вторых, где Матвей?
В-третьих, не достать ли мне еще шоколадку к мандаринам?
Шоколадку я, конечно, достала. И даже чай себе сделала. Заодно покормила кошек, полила цветы, кинула улитке огурец. Но Матвей категорически не желал покидать мои мысли.
Уже разыскивая в шкафу лыжные штаны, чтобы ехать кататься, я все-таки сдалась.
Вытащила телефон из-под подушки, скинула семь пропущенных с того же офисного номера и нашла контакт Матвея.
Мое поздравление все еще висело непрочитанным, но это ничего не значило. Если он меня тупо забанил, оно так и останется с одной галочкой.
На самом деле, вариант «трахнул и забанил» или, как говорили наши бабушки «поматросил и бросил» меня тоже вполне устраивал.
Ну да, в постели он весьма хорош. Однако это не повод прикипеть к нему всем сердечком и страдать. И вообще, возможно, его только на один фантастический раз и хватает, поэтому он меняет женщин так часто.
Я в принципе еще не успела как следует задуматься, к чему приведут наши странные отношения, как он их уже закончил. Где-то в планах маячило после новогодних каникул выяснить, нужен ли им еще юрист и что там с проектом помощи женщинам. Если нет — я со спокойной душой вернусь к своему фрилансу.
В конце концов, моя цель в этой компании уже была выполнена на 300%
На Матвея я посмотрела.
От Вики его отвлекла.
Мозги ей вправила.
Все остальное — приятный бонус.
Однако зачем-то я сейчас нажимала на вызов и слушала длинные гудки в трубке.
Матвей на звонок не ответил.
Вздохнув, я перезвонила на рабочий номер и, когда Паша поднял трубку, без «здрасте» спросила:
— Почему ты его разыскиваешь? Что-то случилось?
— Потому что он уже две недели в офисе не появлялся, — проворчал Паша. — Пока справлялись, но тут какие-то проблемы на таможне, не пускают наши фуры. Мои полномочия тут все, нужен Матвей. А его нет.
— А я тут при чем?
— Да брось! Все же видели вас на корпоративе! — он хмыкнул. — Тебя нет в офисе, его нет в офисе. Конечно, это всего лишь совпадение, а не гендир с юристом свалили на Мальдивы как следует оторваться.
— Гендир с юристом… — не удержалась я от смешка. — А вы говорите — феминитивы не нужны. Что это за пропаганда черте чего?
— Марта… — раздраженно начал Паша. — Просто позови его!
— Я в больнице лежала, — сообщила я ему. — А потом дома на больничном. И гендира вашего видела последний раз еще до Нового Года. Так и передай всем сплетникам, будь добр.
— Реально? — голос у Паши стал какой-то встревоженный. — Слушай, это пиздец тогда.
— Да почему? Позвоните его жене, она-то точно в курсе.
В трубке что-то зашуршало, я услышала женский голос на заднем плане, но слов разобрать не успела, Паша явно нажал кнопку Mute.
Я немного послушала ватную тишину, дожевывая очередной мандарин и все-таки посматривая на бутылку шампанского и уже собралась класть трубку, когда Паша вернулся в эфир.
— Понимаешь, в чем дело… — голос у него был странно сконфуженный. — Его жена прямо сейчас тут, в офисе. И она говорит, что тоже не видела его уже две недели.
— Лера?! — удивилась я. — А что она от тебя хочет?
— Она тоже надеялась, что Матвей загулял с очередной бл… подругой. Хоть на него это и не похоже, но, говорит, раньше он и разрешения не спрашивал. Но что-то подозрительно…
— Затянулся загул… — задумчиво закончила я, откладывая мандарин в сторону. Искристое новогоднее настроение растаяло, как и не бывало. Под ложечкой нехорошо холодело и отзывалось застарелой болью воспоминаний. — Сейчас приеду.
Когда я вошла в офис и увидела, что Паши там нет — все стало ясно.
Постояла в дверях, обводя взглядом полутемное помещение, непривычно тихое и пустынное без толпы народа и трелей телефонов.
Стук моих шагов отдавался эхом, разносился по коридорам.
У кабинета Матвея я на пару секунд позволила себе слабость. Положив пальцы на ручку двери подумала — если сейчас сбежать и прислать заявление об увольнении заказным письмом, можно ведь больше никогда не увидеть ни этот офис, ни этих людей.
Ни Матвея.
Я повернула ручку и вошла.
Она стояла у окна, повернувшись в профиль.
Очень, очень красивая. Темные блестящие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются вьющиеся пряди. Вроде как — встала и пошла, легкомысленная и непринужденная. Но весь остальной образ слишком продуманный, чтобы в это поверить.
Высокие скулы, впалые щеки, четкий угол челюсти. Очень узнаваемый набор пластики, золотой стандарт. Наверняка там еще и блефаро, и буллхорн и еще куча мелочей, но у меня недостаточно опыта, чтобы сразу это увидеть.
Губы — очень красивые и очень естественные, тут как раз начнешь сомневаться — природа постаралась или хороший косметолог.
Четкие яркие брови. Темно-красная помада.
Она вся — очень холеная, очень ухоженная.
В узкой черной юбке до колен, бордовое замшевой косухе, под которой — корсет, подчеркивающий грудь. Сапоги на шпильке. И аккуратные ногти без стразиков и безумной длины.
Выверенный дорогой образ.
Когда мужчины говорят «красивая женщина» — они имеют в виду именно таких.
Я же подобных всегда слегка побаивалась. Как будто именно они — настоящие взрослые, а я так, самозванка, три совы в плаще с поддельным паспортом.
Матвею она подходила просто изумительно. У него и не могло быть другой жены.
Никаких полноватых домохозяек без косметики, никаких глупеньких молоденьких девчонок, никаких «боевых подруг», своих в доску. Только такая.
Лера развернулась и молча смотрела на меня.
Я закрыла за собой дверь, обвела взглядом кабинет, выбирая место для битвы.
В том, что битва будет — я не сомневалась.
Лера хотела на меня посмотреть — Лера своего добилась.
Но начинать я не планировала.
— Кофе не предлагаю, — сказала она глубоким, очень женственным голосом. — Он тут паршивый.
— Я знаю.
Мы немного помолчали, глядя мимо друг друга, но отслеживая жесты и выражения лица боковым зрением.
— Он реально пропал или это просто повод? — не смогла я справиться с любопытством.
— Пропал, — коротко бросила она. — Но мне все равно.
— Неправда, — сказала я спокойно.
— Неправда, — подтвердила она.
Лера выглядела очень усталой.
Не знаю, сколько ей было лет — при таком уровне работы над своим телом могло быть от тридцати до шестидесяти легко. И то, тридцать — только потому из-за отпечатавшегося на лице презрения к миру.
Но сквозь всю эту холеную красоту проглядывало утомление человека, чье тело еще полно энергии, но желания использовать эту энергию уже давно нет.
Импотенция не от того, что не стоит, а от того, что не хочется.
Она отошла от окна и села за стол Матвея, развернувшись в кресле полубоком и закинув ногу на ногу. Достала сигарету из пачки, которая валялась тут же, на столе, кажется, оставленная ее мужем. Но прикуривать не стала, просто вертела в тонких пальцах.
— Если что… — я решила сразу выложить все карты на стол. — Я не планирую его забирать.
Смешок, сорвавшийся с губ Леры, был одновременно усталым и снисходительным.
— Да без разницы, что ты там планируешь, — отмахнулась она. — Если он захочет — заберет тебя сам.
— М-м-м-м… — протянула я. — Думаю, все же…
— Еще раз! — Лера отложила сигарету и хлопнула ладонями по столу. — Неважно, что ты планируешь. Ты не сможешь ему сопротивляться. Понимаешь? Если ты уже привлекла его внимание — от тебя больше ничего не зависит.
Видимо, по моему лицу было заметно, что я сомневаюсь во всесильности Матвея, потому что она тяжело вздохнула, закатила глаза и откинулась в кресле, задрав длинные стройные ноги на край стола.
— Я не раз встречала таких, как он. Слабее, конечно. Не таких блистательных. — Лера говорила расслабленным голосом, но пальцы вновь нервно вертели сигарету. — Но это их общая черта. Они отпускают тебя только когда наиграются. Ты не сможешь сбежать. Ты не сможешь его переиграть. Что бы ты о себе ни думала и какой крутой ты себе не казалась бы.
— Я не люблю играть.
— А я любила.
У меня перехватило дыхание от того, сколько всего было запаковано в этой фразе. Какое бешеное количество эмоций прозвучало в ее голосе. Казалось — тронь и взорвется.
И я не осмелилась. Промолчала.
— Я так обрадовалась, когда мы познакомились… — в голосе слышалась тоска. — Мне казалось, что он — моей крови. Я сильная и умная, он сильный и умный. Мы оба игроки и нам будет интересно вместе.
Это так перекликалось с моими мыслями о Матвее при первой встрече, несмотря на наше яростное противостояние, что я почувствовала холодок, ползущий по спине.
— А еще он был очень красивым. И харизматичным, как черт. Умел красиво ухаживать. Производить впечатление. Стильно одеваться. Казалось чудом, что мне удалось отхватить себе такого потрясающего мужчину. Намного выше моего уровня. Я думала — мальчик из провинции просто еще не понял, насколько он крутой. Не успел сравнить меня с куда более эффектными девушками из модных тусовок Москвы.
Она снова замолчала, склонив голову. Задумалась.
А может — вспоминала.
— Все он понял, — сказала я.
— Да. Все он понял.
— Коньяк будешь?
— Я за рулем.
— Тогда сок?
— Яблочный.
Лера лениво поднялась из кресла и направилась прочь из кабинета.
Я подняла брови. Но отсутствовала она недолго. Вернулась через пару минут с двумя бокалами и пакетом яблочного сока.
По-хозяйски выдвинула один за другим все ящики стола и в нижнем обнаружила пузатую бутылку янтарного оттенка.
Забавно, что оба они не вывозили общаться со мной трезвыми. Хотя, может быть, не только со мной. Вообще ни с кем.
Она поставила бокалы, открыла коньяк, взяла его и вдруг задумалась.
— Что-то забыла… — проговорила Лера с сомнением. — А!
Она снова вышла из кабинета. Из общего зала послышался шум. Мне стало любопытно, и я тоже вышла, чтобы посмотреть, что происходит.
Лера снова хозяйничала. Переходя от стола к столу, она выдвигала все подряд ящики, открывала дверцы, поднимала стопки бумаг в лотках.
Обойдя всех, она вернулась ко мне, потрясая пакетиком с фисташками:
— Нашла!
Кроме фисташек удалось добыть пакетик сушеного мяса и шоколадку.
Вернувшись к столу Матвея, Лера разложила закуску на тарелке.
— У тебя совесть есть? — спросила я. — Люди вернутся после каникул, придут в первый рабочий день, а у них даже шоколадки нет!
— Совесть? У меня? — притворно удивилась она. — Совесть — это когда тебе есть что терять.
— Тебе нечего?
— Как сказать… — Лера, уже снова отвинтившая пробку с бутылки, замерла, наклонив горлышко. — В чем смысл жизни?
От неожиданности я фыркнула:
— Гос-с-с-споди!
— Нет, нет, я еще трезвая! — поспешно заверила она меня. — Даже шампанское не пила с утра. Просто сама подумай. У меня нет друзей, нет работы, нет детей, нет какой-то определенной цели. Муж у меня мудак. Репутация… сама знаешь. Мне в таких условиях совесть — зачем? Она сделает меня счастливой? Двигайся ближе.
Она махнула рукой и продолжила наливать коньяк. Потом наполнила и мой бокал соком.
Тем временем я перетащила свое кресло поближе к начальственному столу.
Лера подняла свой бокал и посмотрела сквозь него на свет. Я повторила ее жест. Цвет жидкости у нас был практически одинаковый. Темно-янтарный, густо-золотой.
— А твой глаза цвета виски… — пропела Лера, поворачивая бокал так, чтобы коньяк тяжело плеснул о стенки. — Помнишь песню?
— Неа, — помотала я головой. — Чья?
— Ветлицкой.
— Гос-с-с-споди… — снова фыркнула я. — Не, я такое не слушаю.
— Да, ты слишком маленькая была… — Лера как-то неловко улыбнулась. — А еще: «Ты просто дай мне все, что я хочу… Глаза чайного цвета!» Это Сташевский. Я та-а-ак тащилась от этих песенок в свое время! Ну и от Матвея, потому что — про него.
Она не стала говорить тост или чокаться бокалами. Просто сделала большой глоток и запрокинула голову, прикрыв глаза.
Я отпила свой сок. Почему-то мой мозг ожидал обжигающего алкоголя, запутавшись в одинаковом цвете напитков, поэтому холодный кисло-сладкий вкус яблок для нас с ним оказался неожиданностью, и я даже поперхнулась.
— Чего ты ждешь? — спросила Лера, когда я откашлялась. — Задавай свои вопросы.
— Зачем? — пожала я плечами. — Мне все понятно. Я сама могу на них ответить вместо тебя.
Лера откинулась в кресле и сощурилась — прямо как Матвей.
— Реально? — спросила она с легкой полуулыбкой, качнув бокал в руке. — Давай попробуем?
— Давай.
Она смотрела на меня несколько секунд, все так же щуря красивые глаза, опушенные густыми черными ресницами, а потом спросила чуть-чуть иронично, словно подчеркивая, что не относится к игре серьезно:
— Почему ты вышла за него замуж? Ты что, не видела какой он мудак?
Ну, это просто.
— Не видела, — ответила я, отпивая глоток своего сока. — Он был заботливый, сильный, красивый. И он меня любил.
— Говорил — что любит, — уточнила Лера.
— А как отличить?
— Говорят — по делам.
— И что? — вздохнула я. — Он не заботился о тебе? Не делал ничего хорошего?
— Делал. И заботился. — Лера подняла глаза к потолку, и в них мелькнуло что-то неожиданно теплое и живое. — Работал сутками, чтобы купить квартиру получше. Приносил цветы, дарил подарки, о которых я мечтала. Помогал моей маме с похоронами, когда папа умер.
— Соболезную.
— Давно не болит, — она раздраженно дернула плечом. — Делал из меня красотку. Всем моим подругам их парни пилили мозг, что они тратят слишком много денег на кремики и духи, а Матвей меня шпынял, что я совсем себе ничего не покупаю и не забочусь о себе. Отправлял на маникюр, на массаж, вытаскивал по магазинам за шмотками. Заставлял покупать все, что понравится. Если я не могла выбрать, какого цвета юбку купить — брал обе.
— С ума сойти.
Несмотря на недоверчивый взгляд Леры, я была искренней.
Потому что обычно в семьях я видела другое. Да, конфетно-букетный период все проходили с честью. Зато после того, как начинали жить вместе — каждый начинал тянуть в свою сторону. Против косметики и всяких процедур мужья объявляли настоящу войну.
«Ты и так красивая».
«Мне это не нужно, а если нужно тебе — сама и зарабатывай на свои реснички».
И даже:
«А для кого это ты красишься на работу?»
— Дальше? — Лера наклонилась к бокалу, с наслаждением вдыхая запах коньяка, но пить не стала. Отставила его в сторону и вместо этого принялась выколупывать фисташки из скорлупы. — Почему у вас нет детей?
— Он не хотел, — сразу ответила я. — А без него — зачем?
— Точно… — кивнула Лера. — Почему сразу не ушла, когда он впервые повел себя как мудак?
— Потому что думала, что виновата сама. Он же был идеальный! Это я его довела!
Лера склонила голову набок и с искренним любопытством спросила:
— Как ты это делаешь? Все в точку.
— Опыт. Разговоры с женщинами.
Я допила свой сок, но теперь мне тоже хотелось коньяка.
— Кто кому первый изменил? — Лера нашла наконец каверзный вопрос.
Я заколебалась. Это было сложнее.
Посмотрела ей в лицо, ища ответа.
Все-таки она старше. Уже обжигалась до него.
Так что — не могла. Любила.
Однако Матвей мог устроить жесткую провокацию, как он это умеет. И довести до того, что иного выхода не оставалось бы.
— Никто. Никому… — медленно проговорила я, ловя искры согласия в ее взгляде. — Но вы… расстались?
— Бинго! — Лера сгребла со стола скорлупки от фисташек и подбросила их в воздух, изображая салют.
Они разлетелись в разные стороны, и она небрежно смахнула их со стола на пол.
— И после этого ты пошла на свидание с кем-то случайным, чтобы его взбесить, — предположила я.
— У меня получилось, — кивнула Лера. — Еще как!
— Да, но… — я нахмурилась. Она была обижена. Очень сильно обижена. — Но ты думаешь, что первым изменил он.
— Не думаю. — Лера снова принялась открывать пакетик с сушеным мясом, но он не поддавался, и она дергала его все более нервно. — Знаю. Мне пришла СМС-ка. «Танюша, вечер был охуительным. Ты просто огнище. Повторим?»
— Ты помнишь ее дословно.
— Конечно! — Лера дернула пакетик так, что он разорвался на две части. — Я еще надеялась, что это неправда и сейчас он напишет, что ошибся номером, это, мол, не тебе. Ну, знаешь, кто из нас не кидал что-то такое провокационное нужному человеку, а потом так — ой, ошиблась окошком, забудь!
— Было… — смутилась я.
— Но он не написал, что ошибся! Я ждала три часа. А потом написала ему сама. «Это не Танюша-огнище, это твоя жена Лера. Кстати, она так и не узнает, что тебе понравилось».
Лера посмотрела на разлетевшиеся по столу полоски сушеного мяса, словно не понимая, зачем это нужно и что делать дальше. Медленно, как во сне, не отрывая от них взгляда, потянулась за бутылкой коньяка и наполнила свой бокал.
— Он ничего не ответил, — я не спрашивала, я утверждала.
— Нет.
— Он тебе не изменял.
Она замерла, едва притронувшись к бокалу. Подняла на меня заблестевшие глаза.
— В смысле?
— Это все-таки была провокация. Просто чуть-чуть сложнее, Лер. Он тебя переиграл.
Она откинулась в кресле, уронив руки на подлокотники и закрыв глаза.
Проговорила устало:
— Как меня заколебала эта мозгоебля, ты бы знала…
— А потом вы встретились. И он сказал тебе что-то жестокое, — продолжила я.
— Сказал, что женился на мне из жалости, потому что я довела его своим несчастным ебалом, — все так же устало сказала она.
— Ты на него наорала.
— Попыталась ударить бутылкой вина. У нас планировался романтический вечер прощания.
— Хоть не в ресторане?
Она засмеялась. Немного истерично и захлебываясь всхлипами, но тоже ничего.
Замотала головой:
— Нет. Дома! Он на это сказал, что бить надо пустой бутылкой! Полная недостаточно эффективна! Так что сначала надо было ее выпить, а потом уже лезть в драку. Боже! Я миллион лет не вспоминала всю эту хуйню! Пятнадцать лет прошло! Почему сейчас так же больно, как было тогда?!
Потому что вы все еще в том ресторане.
Метафорически.
— Он, кстати, соврал, — сказала я. — Пустая бутылка красиво бьется на осколки, но чтобы нанести тяжелую травму, лучше бить полной.
— Какая ты опытная! — фыркнула Лера.
— Я такая.
— Ты замужем?
— Нет.
— А чего так?
Лера уже взяла себя в руки. Осторожно проверила кончиками пальцев на месте ли ресницы, поправила волосы, щелкнула ногтями, возвращаясь в образ дорогой стервы. Даже взгляд стал снова жестким.
— Ну блин… Все так хорошо начиналось! — я засмеялась и сама себе налила сока, а потом хлопнула бокал залпом. Скривилась, как будто там был коньяк. — А нафига оно мне надо?
— Чтобы было, — пожала она плечами. — Мне вот очень хотелось замуж.
— Что там можно увидеть принципиально нового?
— Ничего, — согласно кивнула она. — Но если женщина не побывала замужем, с ней как будто что-то не так. Иначе почему не зовут?
— Ерунда! — отмахнулась я. — Меня звали. Замуж выйти элементарно. Просто покажи мужику, что будешь супер-удобной домашней техникой, и дело в шляпе. Я проверяла.
Лера развернулась в кресле, наклонилась ко мне через стол и с интересом спросила:
— Реально? Как?
— Ага… — я повела плечами, потягиваясь и с удовольствием вспоминая те времена. — Например, кухонная техника. Советую начать с пасты с соусом блю-чиз и креветками. Почему-то мужиков она поражает в самое сердце, хотя дел на пять минут. В следующий раз, например, рагу по-ирландски. И добить классикой — борщом. Дважды звали в загс именно после борща.
— А если с борща начинать? — с любопытством спросила Лера.
— Не сработает, — вздохнула я. — Тут важно показать, что ты бесперебойно работающая техника. На долгой дистанции. Можно еще делать уборку на его территории. Раза три-четыре, но ни в коем случае не соглашаться жить вместе, пока не сделает предложение. Это если ты целишь в пылесосы.
— Плита, пылесос… дальше?
— Третий вариант — премиум-сервис. Такую технику пока не придумали. Если у него проблемы на работе — утешаешь, гладишь по голове, жалеешь, как мама. А потом предлагаешь денег в долг, чтобы он мог открыть свой бизнес. Ведь ты в него веришь!
— И что — ведутся?
— Абсолютно.
— Мне прямо повезло, что не пришлось стараться, — с тайной гордостью заметила Лера.
Вот поэтому она и попалась. Все попадаются.
— Ты же сама сказала, — напомнила я. — Такие люди, как Матвей, если уж нацелились на тебя, уже просто так не отпустят. У тебя не было шансов соскочить даже без борща. Даже если бы ты плясала голой на площади.
Лера захохотала, откинувшись на спинку кресла. Громко и заливисто. Совершенно не адекватно моей плоской примитивной шутке. Но напряжение было слишком велико.
— Дальше рассказать? — спросила она, чуть-чуть успокоившись. — Чем все закончилось у нас.
— После удара бутылкой у вас был страстный секс, он сказал, что любит тебя до безумия, никому не отдаст и никуда не отпустит, — отбарабанила я. — А дальше неинтересно. Что бы ни происходило, он все оправдывал тем, что любит тебя.
— Я сказала что раз он мне изменил, я не смогу его простить, пока не изменю ему тоже.
Я тяжело вздохнула.
Вот поэтому она до сих пор с ним. А он с ней.
Лера и правда слишком хорошо умеет играть в эту дурацкую токсичную игру. И нашла себе идеального партнера. А он нашел — ее. Идеальную жертву.
— И этого он тебе не простил.
Она промолчала. Допила залпом свой бокал и перевернула бокал вверх дном.
Маслянистая капля коньяка скользнула по стенке изнутри, оставляя прозрачный след, как улитка.
— Почему я все еще с ним?
Это был самый невыносимо сложный вопрос, на который я не могла ответить, не разрушив ее до конца.
— Почему ты сейчас захотела встретиться со мной? — спросила я вместо этого.
— Потому что он стал другим.
Снег среди деревьев лежал нетронутый, не было видно даже звериных следов. Здесь, на старом кладбище на краю города никто и не думал прокладывать дорожки, обносить могилы оградками, устанавливать фонари и скамейки.
Когда-то это было солдатское кладбище, оставшееся с войны. Потом здесь стали хоронить умерших уже в мирное время, так постепенно оно и разрослось.
Местным уже привычно — гуляешь по лесу и вдруг видишь могильную плиту. А следом железный крест. А за ним — высокий дорогой обелиск из гранита. Так и понимаешь, что забрел на местное кладбище.
Начиная с весны тут протаптывают тропинки и можно пробраться почти к любой могиле, но среди зимы слежавшийся снег глубокий, в нем увязаешь по колено.
Матвей давно не чувствовал промокших и заледенелых ног, но продолжал пробираться по сугробам от одной плиты к другой.
В планах было посидеть на единственной на все кладбище скамейке рядом с крестом с табличкой «Семен Волков, 1940–2001».
Но скамейка оказалась заметена край в край — с тем же успехом можно было сесть прямо на снег.
Чуть выше оказалась железная оградка, и Матвей присел на узкую перекладину. Достал из-за пазухи небольшую бутылочку дешевого коньяка.
— Кто бы мог подумать… — сказал он сам себе вслух. — Что в сельском продуктовом не окажется ни «Хеннесси», ни даже «Арарата»?
Свинтил жестяную пробку, запрокинул голову к белому зимнему небу, делая глоток.
— Совершенно никто не мог, — ответил сам себе. — Обычно же там полный фарш, от черной икры до «Кристалла».
Хотя, наверное, единственный «Кристалл», который знают жители его родного города — водочный завод. Спасибо, что хоть такой «коньяк», подкрашенный чаем, здесь нашелся.
Почему-то поминать мертвых водкой казалось ему звенящей пошлостью.
Как будто тем самым он признается этому городу — я такой же, как и все тут, я местный, я не изменился за двадцать лет в столицах.
Он явился к родителям через час после наступления Нового Года. Без звонка, без предупреждения. Словно проверял — будут ли ему рады.
Выезжая из Москвы еще в старом году, успел заехать по пути в дорогой супермаркет, не глядя сгреб с витрины подарочные корзины, надеясь, что туда насовали каких-нибудь приличных деликатесов, которые поразят неизбалованных родных.
Поразили так сильно, что уже через десять минут восхищенных вздохов: «Сашк, Сашк! Глянь, фуа-гра! Настоящая, что ли? Как в фильмах? Ой, а сыр-то какой! Запрещенка, что ли? Моть, ну куда ты убегаешь, дай обниму любимого сыночка!» — он свинтил на балкон курить.
Мать осталась разбирать корзины, откладывая повторяющиеся коробочки и баночки «на Рождество», «на Старый Новый Год», «на день рождения», а остальное выставляя сразу же на стол. Отец разглядывал красивые бутылки через толстые стекла очков и смущенно убирал дешевое шампанское из холодильника, пряча его в картофельный ларь, будто стыдился скромно накрытого стола.
Матвея усадили на лучшее место, в батино любимое кресло. Тут же навалили на тарелку салатов и закусок.
— Это же твой любимый, с чесночком! — уговаривала мама.
— Дай ему выдохнуть спокойно! И моих грибочков подложи! — Командовал отец.
— Ой, а тебе приготовить может что-нибудь? Курочку пожарить? Соскучился по моей курочке? — суетливо подхватывалась мама.
Рядом с тарелкой положили пульт от телека. Как самому дорогому и ценному гостю доверили выбор, что смотреть в главную ночь в году.
Матвей сидел как икона в красном углу, как свадебный генерал, уже нажравшийся до состояния недвижимости. Пить, впрочем, не мог. Как и есть.
Конечно, положил и салат с чесноком, и грибочки, и селедку, но в глотку лился только кислый до сведенных скул морс.
Мать между беготней на кухню и обратно успела похвастаться подружкам, а те разнесли новости по всему городу. Потому часов после двух, когда отгремели фейерверки, в гости потянулись бывшие одноклассники.
Здесь еще сохранились старые традиции всю новогоднюю ночь ходить по друзьям, родственникам и знакомым, пробовать новые салаты, восхищаться рецептами, дарить подарки и оценивать роскошь новогодних угощений. Поэтому родители были только рады, а вот Матвей все не мог понять, кто все эти люди и зачем они они сюда пришли.
— О, дружище! Сколько ты домой-то не заезжал? Лет пять? — хлопали его по спине какие-то отвратительные сорокалетние мужики с огромными животами.
— Ты надолго к нам? До Рождества останешься? — деловито спрашивали оплывшие тетки в кофточках с люрексом.
Хотя нет — это в детстве мамины подруги были с люрексом.
А это, как выяснилось, его ровесницы. И на кофточках пайетки.
Мужики, стало быть, одноклассники.
Веселые и лысеющие, они абсолютно искренне были рады его видеть.
Эта вот радость — без подколок, без камней за пазухой, будто они реально соскучились и не понимали, что он не пять, не десять, а все пятнадцать лет здесь не был — была хуже всего.
Все изменилось и все осталось прежним.
Раньше заставляли смотреть фото в альбомах, сейчас показывали на экранах телефонов.
— Это сыночек мой, в Вологду поступил, инженером будет!
— Прошлой весной взял себе подержанный «Кашкай», гля какая зверюга. Ну я его заколхозил слегка, зато уютно как дома.
— Наконец дом достроили! Помнишь, батя мой еще фундамент заливал? Мы правда тот фундамент разбили, там не бетон, песок сплошной был…
— Марья Сергеевна померла в ноябре. Крепкая была тетка, до последнего учила моего спиногрыза физике, у нее еще советские учебники дома лежали.
— В феврале полетим в отпуск в Китай! На что нам та Турция, слушай! У них холодрыга уже в сентябре, а там тропики и кормят не хуже, говорят.
Когда узнали, что Матвей пробудет у родителей до конца каникул, предложили на Рождество метнуться всей компанией в соседний город к классухе.
— Да, жива еще! Будет рада увидеться! — заверили его. — Наташка с ней общается часто, чуть замуж за ее сына не вышла, прикинь? Помнишь ее сопляка, он на задней парте сидел рисовал?
Мама, услышав, что он задержится, так обрадовалась, что грохнула хрустальную селедочницу прямо с той селедкой. Все начали орать, что на счастье.
Не выдержав шума, Матвей вышел покурить. Спрятался от ветра и людей за свой «Лексус», но его, разумеется, нашли.
Те бывшие крутые парни, что стебали его в девятом классе за то, что курил не взатяг, столпились вокруг и со знанием дела обсуждали, по сколько тысяч километров ходят моторы «Тойот» без ремонта, как часто надо менять масло в коробке и какие диски лучше брать, чтобы и понты, и недорого.
Когда начинал говорить Матвей — негромко, спокойно — замолкали и почтительно слушали.
Звали к себе в гости, но сразу оговаривались:
— Тебе, наверное, у нас скучно будет. Жена родила недавно, младенец орет, да и вообще…
Сразу готовились к отказу. Это уважение, доходящее до подобострастия, вызывало изжогу.
— Заеду, заеду, — морщась, говорил он. — Числа второго-третьего. Только надо купить что-то к столу. Где у вас тут приличное бухло купить можно?
К утру все разошлись. Как раз к бледному зимнему рассвету. Родители уже спали, а ему вдруг захотелось тишины и пустоты.
И взглядов тех, кого он еще помнил.
Здесь, на окраинном кладбище, с керамических овалов на крестах и надгробьях были его настоящие одноклассники.
Те, кто не дожил до выпуска. Неудачно прыгнул с тарзанки, отравился паленой водкой, был убит гопотой за мобилу. Вскрылся сам.
Те, кто ненадолго забежал во взрослую жизнь и сразу вышел.
Умерла в родах, сторчался, разбился на трассе.
Дальше были знакомые имена, но незнакомые лица. Рак, сердечный приступ, инсульт, ковид, диабет. Это уже без него.
Что ж так быстро умирали-то. Больше половины класса уже нет.
А он — здесь.
Вернулся домой, когда мать уже проснулась и собирала первый новогодний завтрак. Как положено — бутерброды с икрой, заветрившиеся салаты, несъеденное горячее, торт. Увидев посиневшие губы, всплеснула руками и побежала за шерстяными носками.
Руками терла его замерзшие ступни, пока Матвей пил обжигающий чай с шиповником и остатками коньяка.
Тут и спохватился, что забыл купить подарки. А ведь никто и словом не напомнил!
Ни одноклассники, ни мать с отцом.
Пока ноги горели от насыпанной в носки горчицы пополам с перцем, залез на маркетплейсы и назаказывал всякой херни: шелковую пижаму, серьги, массажер матери. Отцу кроссовки, новый телек и лыжи.
Одноклассникам решил подарить телефоны.
Вспомнилось, как однажды обсуждали передачу по телеку про детдомовцев, которым спонсоры каждый год привозят последние айфоны и айпады, а они их разбивают через неделю.
Тогда жить в родном доме не всем казалось таким уж преимуществом. Айфон круче.
Выступить этаким Дедом Морозом, который принес подарки с двадцатилетним опозданием показалось прикольной идеей.
Потом додумался спросить у отца:
— Пап, чего матери подарить? Вот вообще без ограничений бюджета. О чем она мечтает?
— Шубу, — не задумываясь, ответил отец. — Говорит, всю жизнь прожила, а норковой шубы, как у нормальной женщины, никогда не было.
Задал тот же вопрос матери. Ее ответ удивил ее сильнее.
— В смысле — мотоцикл?! Отцу семьдесят с лишним! Какой мотоцикл? Ты что, разрешишь ему гонять?!
— Ну, а когда ж еще, если не сейчас? — спокойно ответила она. — Жизнь-то кончается.
Сделав заказы, Матвей выключил телефон и засунул в бардачок машины.
Неделю о нем не вспоминал, гуляя на чьей-то днюхе, на крестинах, колядуя с какими-то совершенно незнакомыми людьми, которые почему-то помнили о нем то, что он и сам забыл.
О том, что и кто остался в Москве, он в эти дни не думал. Совсем. Будто тот мир остался во сне, который уже к обеду вспоминаешь только смутными обрывками.
В Рождество собрались к классухе. По пути заехали наконец в приличный супермаркет, где Матвей собирался вновь сгрести подарочные корзины, чтобы не заморачиваться.
— Ты чего? — остановили его девчонки. — Там же просрочка одна!
И укатили с самой большой телегой.
А он остался в алкогольном отделе думать о том, когда вдруг стал называть их в своих мыслях «девчонками».
Глаза по-прежнему видели немолодых и не очень красивых теток — кто-то без зуба-другого, кто-то весом под сотню, кто-то с редеющими волосами. А изнутри уже прорвалось узнавание.
Дашка-цыганка, которая хвасталась, что в ней намешано сорок разных кровей. С годами стало ясно, что больше всего еврейской.
Олюшка, которая, по слухам, в одиннадцатом классе спала с ментовским генералом — а сейчас замужем за дальнобойщиком на десять лет младше.
Настенька, восторженная поэтесса, не от мира сего, которой обещали, что она станет легендой своего поколения — а стала многодетной матерью.
Общими силами рачительно собрали «хорошие, качественные продукты». Матвей удвоил количество упаковок, доложил туда нормального алкоголя, особенно напирая на коньяк.
Заплатил за все сам, отмахнувшись от «скидываемся по…»
Парни потом по одному подходили, совали купюры.
— Нехорошо, что ты один проставляешься.
— Забей, я это бабло наворовал, — кривился Матвей.
От этих честных порывов было еще мерзее. Ему были рады не потому, что «барин» приехал и всех накормил. А как будто по-настоящему. И позвали его с собой не ради деликатесов, а реально ради компании.
Хотелось крикнуть — вы что, идиоты?
Вы не помните, как я вас ненавидел?
Как ходил везде в одиночестве во всем черном и с перстнем-когтем, как гребаный принц-полукровка, выебывался на все деньги?
Как рассказывал, что задушил подушкой умирающую бабушку, чтобы получить свою комнату? И смотрел в глаза настоящей смерти, когда вы видели трупы только в кино?
Как заявлял гордо, что да, в свои восемнадцать все еще девственник, потому что — а с кем? С этими дешевыми шалавами?
У «этих шалав» уже были внуки, чьи фото они показывали классухе, которая умудрялась отличать младенцев между собой и ворковать:
— Как на бабушку похож! А у тебя, Демидова, точно на сынулю! Точнее, на отца его. Думаешь, никто не знал, от кого ты залетела тогда?
Матвей, когда ехал сюда в новогоднюю ночь, конечно, задумался, что по традиции надо бы загулять с какой-нибудь из неприступных королев класса. По традиции встреч одноклассников. Трахаться с ней в единственной гостинице города и жаловаться на жену, пока она одевается.
Но было не с кем. Вокруг — одни почтенные матери семейств, рассуждающие об аморальности современной культуры. У одной варикоз, у другой диабет, третья горстями по будильнику пьет таблетки, не признаваясь, от чего. И все выглядят, ну…
Как выглядят обычные сорокалетние женщины.
Он привык к другому.
Реально — не с кем. Если какая ровесница и осталась незамужней и свежей, из родного города она сбежала, как и он когда-то.
— Аленка в Москве в банке работает, знаешь? Не сталкивался с ней?
Только люди из провинциального города могут задать такой вопрос. Не сталкивался ли ты в пятнадцатимиллионной Москве с Аленой, которую последний раз видел, когда ей было семнадцать?
Да может даже и трахался, но как теперь узнать?
Вслух он ответил другое.
— Покажи фотку, что ли.
Фотку ему показали. На ней была хоть и ухоженная и вполне ничего себе дама, но совершенно незнакомая.
— А мы точно были знакомы?
— Да ты с ней на химии даже сидел! Не помнишь, что ли?
— Нет.
— Ну Воробьева! Она еще на экзамены пришла с фиолетовыми волосами! Чуть не вылетела из школы перед выпуском!
— Ребят, а я точно из вашей параллели?..
Они ржали так, будто он придумал лучшую шутку года.
— Лизу-то помнишь? Громову? Ты за ней бегал же!
Лизу он помнил. Светлые невесомые волосы, серые глаза за стеклами очков. У него потом был фетиш на очки, даже Леру заставлял надевать и трахал в них. Потом отпустило.
— В Лондоне сейчас! В каком-то рекламном агентстве. Молодец, умная.
— Маринка Гоголева замуж за турка вышла, умотала в какие-то турецкие ебеня, туда даже туристы не добираются. Говорят, ислам приняла!
Гоголеву не помнил. Но на общем фото класса вдруг узнал — да, точно. Сейчас кажется, что она чуть ли не самая красивая из всего выпуска, а тогда считалась серой мышкой.
Выходил покурить на мороз, чтобы передохнуть от духоты этих слишком теплых посиделок. Как будто провалился в чью-то чужую жизнь. Ему и в голову не могло прийти, что он окажется в такой компании не то что через двадцать — даже через пятьдесят лет после того, как бежал от мещанской и банальной жизни.
Возвращаясь, не стал включать свет в коридоре, снял ботинки, нашаривая гостевые тапочки, и вдруг почувствовал сначала запах лекарств и старости, а потом — объятия.
И поцелуй в щеку сухих губ. Он с трудом подавил порыв брезгливо вытереться, но решил по терпеть.
— Эх, Мотя, Мотя… — полушепотом сказала классуха. — Я так тобой горжусь, мой мальчик. Ты всегда был такой необычный, такой яркий. Нездешний. Я так рада, что не ошиблась в тебе, что ты добился всего, чего хотел, живешь настоящей жизнью.
— Да не то чтобы… — пробормотал он в замешательстве, не зная, как на такое реагировать.
Но она уже отпустила его и вернулась к столу в большую комнату, где среди галдежа и звона бокалов украдкой вытерла слезы.
Матвей не стал заходить. Вернулся к машине и поехал домой.
На обратном пути в город Матвей купил нормального коньяка и заехал на берег реки.
Бескрайняя белая гладь, от которой слезились глаза, раскинулась от горизонта до горизонта. Матвей глотнул терпкого огня из маленькой бутылочки и кивнул сам себе — вот так он себе это и представлял. Знакомый благородный вкус, оттеняющий пустоту и бессмысленность погружения в прошлое.
Он нисколько не жалел, что приехал в город своего детства.
Это обязательно надо было сделать, чтобы увидеть свою альтернативную судьбу.
Отражение нынешней жизни. Якобы — пустой.
Ведь и в книгах пишут, и в сериалах показывают, и даже в пабликах ВК разгоняют, что с годами начинаешь ценить простоту и искренность.
Что люди, которые знали тебя с детства, дома, мимо которых ты бегал в школу, эта вот лавочка на берегу, где вы бухали в каникулы — это и есть То Самое Настоящее.
Смысл.
Сердце жизни.
А блеск столиц, пачки денег, дорогое шампанское, девки, задирающие длинные ноги на торпеду в твоей машине, летящей на скорости двести — это хлам. Скука. Бессмысленное забивание эфира навязанными в соцсетях ценностями.
Мол, только от маминых пирожков ты почувствуешь себя счастливым.
Ерунда.
Вот эти полосатые вязаные дорожки в коридоре, вышивка крестиком, висящая в рамочке на стене, дешевые свечки из «фикспрайса» на столе среди колбасной нарезки — это примитивно. Убого. Тоскливо. Тупо.
Если у тебя нет ни шампанского, ни девок, ни тачки, которая может гнать за двести — тогда да! Учись обманывать себя, что семья это главное в жизни и для счастья достаточно детского смеха и горячего борща на столе. А не полетов на вертолете вокруг Бурдж-Халифы и секса с пятью негритянками в джакузи.
Он вытащил из кармана телефон, ткнул в экран и чертыхнулся.
Ну, разумеется, аккумулятор за неделю сел.
Пришлось ползти обратно в машину через сугробы и ставить его на зарядку.
Обратно на мороз уже не хотелось, Матвею и отсюда отлично было видно укрытую снегом гладь реки, над которой вились черные силуэты птиц.
Телефон поймал электричество и пискнул, включаясь и демонстрируя логотип.
И тут же натужно крякнул, зависнув от уведомлений, которые, опережая друг друга, рвались на экран. Смс, сообщения в мессенджерах, уведомления из приложений, пропущенные вызовы — все сотни и тысячи от десятков и сотен людей, которые долбились в лички, пытаясь его достать за прошедшую неделю.
Все-таки люди слишком общительные.
Матвей промотал экран, игнорируя тех, кто его не интересовал.
Пролистнул рабочую папку. Пошло оно лесом.
Открыл лишь несколько чатов.
Паша:
Лера:
Вика:
Полина:
Марта:
В детстве родители каждую зиму выбивали ковры на таком вот чистом свежем снегу.
Говорили, что ни один, даже лучший моющий пылесос не справляется так, как старый добрый веник и снег.
Потом ковры вновь расстилали в комнате, и они еще целый вечер пахли чистотой и чем-то новым, свежим.
Матвею казалось, что эта неделя выбила его, оставив всю пыль прошлого года на белом глубоком снегу.
Реально.
Нет тут никакой истины, никакого тепла, никакого настоящего смысла.
Никому из тех, кто остался в родном городе, он так и не позавидовал.
А вот они ему — да.
Ни с кем не захотелось здесь остаться.
Ничего не захотелось забрать с собой.
Может быть, он действительно нездешний. Другой.
Человеческие чувства и эмоции — это просто материал для манипуляций.
Тот, кто любит сильнее — прогибается активнее.
Матвей снова открыл чат с Мартой.
Да, он что-то почувствовал. Но это не была слабость, на которой можно сыграть.
Это была ярость от потери контроля.
Над собой. И над ней.
Надо же. Не забыла поздравить начальника, соблюла правила этикета.
Он настучал ответ:
Матвей даже не стал возвращаться в родительский дом, чтобы попрощаться.
Сразу от реки заехал на заправку и рванул обратно в Москву.
Трасса была раскатана хорошо, видать, и трактор прошелся, и с Нового Года успели наездить. По обочинам высились сугробы выше человеческого роста, заслоняя собой темные ели.
Через час пути пошел снег — густой и мокрый. Валил огромными хлопьями, похожими на куски ваты. Вдобавок подул ветер, и, выезжая из леса на открытые участки «Лексус» слегка вилял.
Матвей мчался под сто сорок, обгоняя редкие грузовики, фары которых размывались в метели.
На повороте недалеко от ближайшего мелкого городка, когда уже проступила из снежной мглы яркая вывеска заправки, под колесами хрустнуло. Машина наехала на скрытый под снегом участок черного льда. Руль дернулся в руках, как живой, и Матвей сначала инстинктивно вдавил тормоз, понял, что ошибся и попытался выровнять заскользившую боком машину, однако стало только хуже.
Снежная пыль взметнулась фонтаном, «Лексус» крутнуло, разворачивая задом. В ушах стал нарастать протяжный низкий гул — и в последнюю секунду, когда перед ним вспыхнули слепящие фары, Матвей понял, что это был гудок фуры, несущейся по встречке.
Прямо в него.
Одна моя подруга залетает, что называется, от зубной щетки.
У нее пятеро детей.
Первый появился после того, как она, еще девственница, просто «помогла» парню рукой. И потом неудачно вытерла ладонь о бедро. Скажете — сказки?
Сказки — это когда гинеколог говорит — восьмая неделя, а потом спрашивает: «С первого раза залетела?»
Потому что при осмотре «все как у девственницы».
А Машка тяжело вздыхает, потому что она вообще-то учится на медицинском и прекрасно представляет, что ей ответят, если она признается, что реально девственница. И залетела.
Тот парень охренел, когда она явилась к нему и велела заканчивать то, что начал.
— Ты же хотела только после свадьбы…
— Да поздняк метаться. Ты же на мне не женишься!
— В смысле, не женюсь?!
Женился. Вторым она залетела, когда еще кормила первого и уже была на гормональных таблетках.
— Не блевала, не дристала, антибиотики не ела, грейпфрутовый сок не пила! — отчиталась она своему врачу.
Четвертый курс медицинского. Специальность — гинекология.
Она знала все подводные камни всех способов предохранения. Но не убереглась.
Как прорвался? Да хрен его знает!
— Назовем Копперфильдом, — вздохнул несчастный муж, когда выяснилось, что ни спираль, ни презервативы не спасли от третьего.
На всякий случай ей перевязали трубы. Чтобы больше никаких чудес.
Но оказывается бывает спонтанное восстановление проходимости…
— Люди годами, годами не могут ребенка завести! За что мне это! — орала она в кабинете УЗИ.
А вот пятого они завели сознательно.
— Что-то я по младенцам соскучился… — задумчиво заявил муж, на которого свалился уход за четырьмя предыдущими, пока многодетная мать заканчивала институт.
Как ни смешно, именно пятый у них не получался полгода.
Они уже ржали, что все эти годы решение проблемы было буквально под рукой. Достаточно только захотеть — и ничего не получится.
Но проклятие фертильности их с тех пор оставило.
Может быть, помог двойной удар — рассеченные, а не просто перевязанные трубы и семенные канатики. Но, говорят, и не такие чудеса бывают, они специально узнавали — ничто не исключено на 100 %
Другая моя подруга напрочь отказывалась заниматься сексом.
Обычно лет в шесть, когда узнаешь, откуда берутся дети, думаешь — фу-у-у-у, никогда не буду делать такие мерзкие вещи. Но потом является пубертат с половым созреванием и оказывается, что «фу» — очень даже интересная штука. Для кого-то просто любопытная, а для кого-то — прямо-таки смысл жизни и ее цель.
Так вот, у нее то ли была какая-то беда с гормонами, то ли она слишком впечатлилась образовательными фильмами о сексуальном воспитании, которые ей показывала гипертревожная мама, но секс ее не интересовал вообще.
Слава гуглу, выяснилось, что такое бывает — асексуальность даже не считается особой ориентацией. Просто некоторым это не нужно.
Детей она хотела!
А терпеть «эти нелепые телодвижения» ради детей — нет.
Оказалось, что не так-то просто сделать искусственное оплодотворение, если ты честно признаешься, что половой жизнью никогда не жила.
Абсолютно все клиники отказывались брать у нее деньги. Пришлось лишать себя невинности, так сказать, самостоятельно, а потом уже врать, что все произошло естественным путем.
Совершенно безумная история, даже круче, чем пятеро детей вопреки всем средствам предохранения.
Вообще с этим чудесным и страшным моментом зачатия связано довольно много самых диких и прикольных историй. До двадцати лет все знакомые девчонки истерически боялись беременности. После замужества — так же истерически о ней мечтали, скупая тесты пачками и применяя все приметы подряд.
Выращивали фикусы и герани, вышивали ангелочков, гладили беременные животики счастливых подружек, носили жемчужные и агатовые бусы, покупали статуэтки рыб.
Ездили в Зачатьевский монастырь, сидели на Девичьем камне, терли скульптуру аиста и коленку статуи матери на «Площади революции», ставили свечки и совали записочки во всех возможных святых местах по всему миру.
Но это случается, когда случается.
Если судьба — прорвется сквозь все преграды.
А не судьба…
Я знала женщину, которая так и не стала мамой даже после тринадцати ЭКО.
Мне всю жизнь везло, даже не смотря на мое легкомыслие. В юности у меня был бойфренд, который считал лучшим средством предохранения «вовремя вынуть». Кстати, он знал примерно миллион анекдотов на эту тему — очень его веселили шутки типа «что общего между горелым пирогом и беременной женщиной?»
Это было пиздец как глупо! Но даже такой ненадежный способ дает вероятность залететь всего четыре процента. И хотя трахались мы как кролики — пронесло.
Мне уже больше тридцати — а это значит, что с каждым годом вероятность забеременеть стремительно уменьшается.
Живу я в Москве — экология понижает шансы даже у самых здоровых и сильных девушек, а я давно уже и не здоровая, и не сильная.
Я совершенно точно знаю, что Матвей предохранялся. Я видела упаковку от презерватива, я видела, как он его снимал после.
Со всеми этими обстоятельствами у меня нет абсолютно никаких причин волноваться.
Просто холод, стресс, недавняя операция, в конце концов.
Обычный гормональный сбой. Задержки у меня случались и раньше, ничего особенного.
Тест я купила даже не в первый день, когда не пришли месячные. Мы снова тусовались у Женькиных родителей и было как-то не до этого.
Вернувшись в свою квартиру, я потом сутки отсыпалась. Смоталась в парк покататься на коньках и погулять по заснеженным аллеям.
Такой ведь снегопад! Как в детстве!
Тревогой меня накрыло только накануне первого рабочего дня.
Завтра надо было ехать в офис, смотреть в глаза Матвею после того, как он исчез, после разговора с Лерой, после того сообщения, что он мне прислал вместо поздравления с Новым Годом. Я удалила его моментально, даже не успев сделать скриншот.
Поэтому в два часа ночи я, от нервов отчаявшись заснуть, психанула, оделась и отправилась в круглосуточную аптеку.
И теперь сидела на полу в ванной, держа в руке тест на беременность и наблюдая, как медленно проступают на нем две полоски.
Две.
Я беременна от Матвея.
Ночь. Зима. Где-то на окраине Москвы.
Сильная независимая женщина в одних чулках врубает музыку и орет:
— Половина пятого утра! Походу все, приехали! Ехать некуда!
Кошки смотрят на меня, как на ненормальную.
Могу ли я их судить?
Соседи? Наплевать.
Я терпела их собачек, младенцев и бурную личную жизнь.
Потерпят один мой нервный срыв.
Пишу в чат Вике.
Пишу в чат Женьке.
Пишу в фем-чат.
В чат подруг.
Всем пишу. Всем.
В пять утра накануне первого рабочего дня говорить не с кем.
Ебаная ирония.
Радикальная феминистка, которая всегда контролировала свою жизнь, оказывается в самой уязвимой ситуации и связана с мужчиной, которого презирает.
Мне надо поговорить хоть с кем-нибудь!
Но этой зимней ночью нет никого, кроме меня, спящих кошек и равнодушной улитки, которая ползает по своему листику салата айсберг. То ли жрет его, то ли решила, что теперь это ее коврик в спальне.
Я иду к зеркалу.
Поговорить самой с собой?
Стою голая в одних чулках. Из динамиков орет «Не пугайся, не пугайся, детка, заходи в мою большую клетку!»
И я ору тоже.
— И нечего ждать, дать, дать, дать!
Но смотреть в свои глаза слишком страшно.
Там черная густая вода — и ни единого отблеска света.
Всегда была за выбор для других женщин, но говорила, что для себя его уже сделала — если забеременею, точно буду рожать. И всех парней сразу предупреждала.
Однако с годами стала не такой категоричной.
Бывали времена, когда я с трудом зарабатывала себе на жизнь и не рисковала заводить даже кошку, чтобы ей не пришлось голодать.
Какой тут ребенок?
Ни в какие лужайки я никогда не верила. Просто потому, что видела слишком много женщин, которые надеялись даже не на мифические лужайки, а на мужчин, которые клялись быть рядом в в горе и в радости, на мужчин, которые умоляли родить им ребенка, ползали на коленях и обещали вставать по ночам, сидеть на больничных, менять памперсы и плакать на выпускном.
Но где-то месяце на пятом, когда уже поздно что-то менять, они «уходили за хлебом» и не возвращались. В конце концов, именно мужчины так гордятся шуткой про «первые сорок лет детства мальчика самые сложные». С детьми получалось так же, как с щенками, с которыми эти мальчики обещали гулять в любую погоду — а гуляла в итоге мама.
И почему-то ни у кого не отрастали под окном эти самые лужайки.
Самые сильные выкарабкивались сами. Кому-то помогали подруги.
Но были и те, кто не справился.
Я совершенно точно знаю дату, когда моя жизнь изменилась навсегда, хотя в тот момент я этого еще не знала. И на то, чтобы принять решение, у меня всего три месяца.
И я не хочу принимать его под конец этого срока.
Пока еще можно обойтись малой кровью, пока можно не думать, какие там ручки, ножки, сердечко. Тем более, что я наслышана, как сейчас умеют психологически обрабатывать в консультациях.
Надо решать быстро.
Но как?
Я НЕ ХОЧУ навсегда быть связанной с Матвеем!
Я вообще не хочу его видеть больше никогда.
Знаю, что многие считают — ребенку нужен отец.
Иногда нужен. Но если бы у меня кто-нибудь спросил совета, нужен ли ребенку такой отец, как Матвея, я первая орала бы — НЕ ВЗДУМАЙ ЕМУ ГОВОРИТЬ!
Но вдруг все изменится, когда я рожу этого ребенка?
А я рожу?
Я не знаю.
— One way! Or another! — продолжает надрываться колонка.
Она права. Так или иначе мне придется решать эту проблему.
Нельзя зажмуриться и пожелать, чтобы оно как-нибудь само рассосалось.
И вот сейчас, как никогда, хочется взять бейсбольную биту, перевязанную колючей проволокой и явиться в гости к тем мужикам, которые топят за «юридический аборт».
Им почему-то кажется, что это будет равенство. Он просто подписал одну бумажку — и все, и как будто ничего не было. Раз он не хотел детей, значит, тот сперматозоид, который прорвался сквозь все преграды — к нему отношения не имеет, несмотря на все цепочки ДНК.
А у женщины НЕТ такого варианта.
У меня нет.
Так или иначе — мне придется предать себя.
Стать матерью ребенка от самого страшного мудака из тех, что я знаю.
Или испугаться, зажмуриться, притвориться, что ближайшие две недели Марты тут нет, это какая-то другая женщина будет ходить по ярко освещенным белым кабинетам, терпеть прикосновения холодного металла, слушать фальшивое воркование про пяточки младенца и лицемерные проповеди психологов и священников, чтобы в конце концов остаться с пустотой внутри.
Колонка хрипит что-то совсем непотребное — скандинавский металл, который раньше мне так нравился. Его плотность, его агрессия, его наполненность, выключающая сознание на всех уровнях сразу.
Вряд ли через год мне захочется его слушать. Моя жизнь полностью изменится, и мне будет хотеться лишь тишины, пары часов сна и чая с ромашкой. И коньяком.
Ах, черт, наверное, надо будет все же купить на кухню что-то из техники.
Плиту? Блендер? Что еще пригодится с ребенком?
Надо спросить у девчонок.
Я снова открываю список чатов.
Тишина.
Все нормальные люди спят.
— Выключи, — командую я колонке.
Скрежет и визг под бешеный топот барабанов мгновенно стихают, открывая пустоту и тишину зимней ночи. Я опускаюсь прям на пол, скрещиваю ноги и кладу ладонь на низ живота.
Закрываю глаза, откидываю голову и позволяю эмоциям заполнить меня.
Что там?
Какой настоящий ответ?
Такой ошеломительной волны ледяного страха я не ожидаю.
Она накатывает неумолимо, как цунами, безжалостно сносит запоздалые попытки поставить какие-то границы, и я захлебываюсь ужасом перед будущим.
Я не могу! Я не справлюсь! Я не переживу даже ближайшие девять месяцев!
А это самые легкие девять месяцев всей моей оставшейся жизни!
Хватаюсь за телефон, как за веревку, сброшенную с последней уплывающей из реальности лодки. Руки трясутся, и я промахиваюсь мимо кнопок. Перед глазами все расплывается.
Мне уже наплевать на гордость.
Мне реально наплевать.
Подстилка так подстилка.
Нахожу контакт Матвея.
В чате я его забанила, но я позвоню. Ну и пусть пять утра.
Посленовогодний офис пах шоколадом, мандаринами и перегаром.
Продажники, и в обычные дни самая шумная часть офиса, превышали все возможные пределы — у них на столах громоздились шуршащие пакеты с подарками от партнеров и контрагентов, которые все еще доставляли опоздавшие с прошлого года курьеры.
У ресепшена просто поставили стол, на котором возвышалась гигантская корзина, заполненная мандаринами — подгон от кого-то из крупных клиентов. На стойке же были разбросаны горки шоколадных конфет, которые подъедали не только гости, но и сотрудники.
Но все самое ценное складировалось в кабинете начальства.
На столе у Матвея балансировали стопки куда более дорого и роскошно упакованных коробок.
В принципе, состав подарков был тем же самым, что у простых сотрудников. Перед Новым Годом у отделов маркетинга обычно отключается креатив, зато включается консерватизм и за пределы стандартного набора мало кто рискует выходить.
Тот же шоколад, только дороже.
Та же сувенирка, только премиумная.
Те же открытки с шаблонными поздравлениями, только на роскошной бумаге.
Коробки перевязаны шелковыми лентами, бутылки шампанского — в подарочных упаковках.
— Чем тут воняет? — сморщила нос Вика, слоняющаяся по его кабинету с чашкой кофе в руках.
На правах новой фаворитки сегодня она решила не работать, а дегустировать деликатесы и распаковывать самые интересные коробки.
Впрочем, в первый рабочий день после долгих новогодних каникул этим занимались примерно все.
Матвей раздраженно дернул плечом.
Пахло в кабинете разнообразно. Шоколадом, полиграфией, мокрым картоном, еще чем-то неопознаваемым. Но, кажется, от дивана, где громоздились подарочные корзины, намного сильнее и неприятнее.
Он подошел к нему, стащил парочку на пол, поднимая за шуршащую слюдяную упаковку и выудил одну из них, от которой неприятный запах был сильнее всего.
— Выкинь, — велел он Вике, протягивая корзину, наполненную экзотическими фруктами.
Вероятно, доставили ее еще до Нового Года, но без начальства вскрывать не решились. И за время каникул спелые манго, ананасы, бананы и рамбутаны окончательно созрели и уже начали гнить.
Вика поморщилась. Ей явно не улыбалось тащить куда-то воняющую гнилыми овощами корзину, но варианта отказаться ей никто не предоставил. Пришлось поднять, держа за ручку на отлете и унести куда-то за пределы офиса.
Матвей проигнорировал выражение ее лица.
В принципе, он бы не отказался, чтобы она наконец вернулась на свое рабочее место и хотя бы изобразила трудовой энтузиазм. Однако выяснять отношения не хотелось.
Он сгреб со стола перевязанные ленточками коробки и скинул их на освободившееся на диване место. Однако садиться в кресло не стал, вместо этого подошел к окну, щурясь на заснеженный городской ландшафт.
По парковке мела метель, засыпая стоящие там машины. В том числе стоящие друг напротив друга два одинаковых серебристых «Лексуса». Почти одинаковых. У одного было ощутимо вмято крыло.
— Ты не проголодался? — Вика вернулась так тихо, что Матвей вздрогнул и поморщился, услышав ее голос. — А то может пойдем пообедаем? Меня уже тошнит от шоколада, хочу нормальной еды.
— Не хочу, — коротко ответил он.
Она подошли ближе и остановилась позади, касаясь кончиками пальцев стекла столешницы. Отражение в стекле встретилось глазами с его взглядом.
Матвей развернулся — чье-то присутствие за спиной его нервировало.
Вика медленно, словно опасаясь укуса, протянула руку и дотронулась до ссадины над его бровью. Он поморщился, с трудом подавляя порыв отбить ее пальцы.
— Больно? — с жалостью в голосе спросила она.
— Нет.
— А вот послушался бы меня, вернулся и ничего бы не случилось! — Неожиданно игриво заявила она, склонив голову набок и улыбаясь. — Это судьба показала, где тебе надо быть!
— Думаешь, надо было вместо встречи с родителями вернуться и трахнуть тебя в супружеской постели?
Она почти не вздрогнула, получив жесткую отповедь. Он сощурился, наблюдая за выражением ее лица. Она лишь затормозила на несколько секунд, как очень старый компьютер, медленно обрабатывающий информацию.
— Если тебя так смущает моя супружеская постель, можно снять гостиницу, — недолгая пауза закончилась еще одной улыбкой. Она как будто специально старалась делать вид, что не замечает его тона. Словно все в порядке вещей, именно так и общаются с любовницами.
— Можно, — кивнул Матвей, сканируя ее с ног до головы равнодушным взглядом. — Сними.
Она принарядилась. Обычно на работу Вика приходила в джинсах и свитерах, летом — футболках. Только на корпоративы надевала что-то более женственное.
Но сегодня она была в малиновой шелковой блузке, свободных черных брюках и на каблуках. Накрашенная — тоже редкость. И распространяла вокруг себя удушливый, но модный аромат.
Матвей протянул руку и, не церемонясь, оттянул ворот блузки, заглядывая в декольте.
Разумеется — кружевное белье. Вычурного сиреневого цвета с желто-черной вышивкой.
— Мне снять?.. — Вика, кажется, растерялась.
Она открыла рот, чтобы что-то возразить. Или добавить. Но Матвей отодвинул ее с пути, обходя стол и садясь в свое кресло. Открыл ноутбук и развернул рабочий трекер, погружаясь в повседневные задачи.
Она постояла у окна, не зная, что делать. Направилась было к дивану, но тот был занят подарками. Постояла у кофеварки, оглянулась на Матвея.
Он не обращал на нее внимания, вглядываясь в экран ноутбука.
Вика вздохнула и вернулась к дивану. Сняла одну корзину, другую, собираясь расчистить себе место, но ее остановил голос Матвея:
— Можешь взять все, что понравится. Только унеси к себе, остальное к вечеру заберут.
Можно было не понять намек, отнести корзину к своему рабочему столу и вернуться сюда, но Вика решила больше не испытывать судьбу.
— На вечер, шампанское… — пробормотала она, выуживая бутылку в «Моёт» в золотистой коробке.
Едва за ней захлопнулась дверь, Матвей откинулся в кресле, разом потеряв интерес к экрану. Закинул руки за голову и уставился в пустоту.
Мысли его занимало что угодно, но только не рабочие задачи.
Голова пульсировала легкой болью, но ее можно было игнорировать.
Он легко отделался в той аварии. Повезло — водитель фуры вильнул, рискуя собственным заносом, царапнув «Лексус» совсем слегка и отправив его в кювет, где Матвея уже дожидались отвалы снега. Даже подушки безопасности не сработали. Оставалось только вызвать эвакуатор, который обнаружился на той самой заправке, вывеска которой светилась на повороте.
Пуля просвистела у самого виска. Но — мимо.
Что это должно было значить? Судьба, в отличие от дипломированных тарологов, не присылает тебе на почту подробную расшифровку своих знаков.
Матвей добрался до Москвы без дальнейших приключений. Жены дома не обнаружил, но ему было абсолютно все равно.
Лера объявилась лишь через пару дней и, кажется, испытала легкое разочарование, застав его живым и здоровым.
— "Бэху" забрала? — только и спросил он.
— Забрала.
Она даже не повернулась в нему, проходя в гардеробную и снимая с себя серьги, браслеты и кольца. Сняла сапоги, разделась, бросив вещи в корзину для белья, поставила сумку на полочку. Накинула черный шелковый халат и направилась в ванную. Но, взявшись за ручку двери, застыла на несколько мгновений, будто собираясь с мыслями.
Когда она повернулась, собираясь ему что-то сказать, Матвей уже задвигал за собой дверь террасы, и ждать ее не стал.
Перекурив, он вернулся в квартиру, бросил Лере, наносящей на лицо крем:
— Не жди, — и уехал.
В тот день, когда Матвей ушел от Марты, домой он так и не поехал.
Просто представил, как Лера прокомментирует его возвращение в своем обычном духе, и стало противно.
Она очень хорошо чувствовала, когда он возвращался из загулов с приятелями, а когда — от женщин. Частенько ее комментарии были чересчур острыми и точными. Ему даже казалось, что на нее работает сеть шпионов, которая мгновенно докладывает, с кем, где и как именно он провел время.
Но это было невозможно.
Иногда ее интуиция была похожа на магию.
Даже если он просто встретил на бульваре симпатичную девчонку, гуляющую под дождем. Предложил зонтик и компанию, напоил кофе и подвез до дома. Где провел парочку веселых часов, у которых не могло быть никакого продолжения.
Домой он вернулся даже раньше, чем обещал, заодно забежав принять душ в спортзал.
Но Лера сразу все поняла и выдала:
— Все-таки нельзя замуж за девственников выходить. Они потом добирают юношеский секс бессмысленным блядством.
Порой ее комментарии заставляли переосмыслять отношения с женщинами, оказавшимися в его постели.
— Даже интересно, что там за богиня такая, что ты из ванной три часа не вылезал перед встречей. Или просто «мамочка»? И ты боишься что влетит за несвежие носки?
Это было сказано после выходных в Париже, которые он провел с дамой старше его на пятнадцать лет. Роскошной, шикарной, невероятно харизматичной вдовой известного политика.
Неважно, что она выглядела лучше, чем двадцатилетние модели.
Неважно, что он платил во всех ресторанах и на шопинге протягивал свою карту быстрее, чем она.
После слов жены Матвей почувствовал себя молоденьким альфонсом.
И если подумать…
Ведь самолет, на котором они летели — принадлежал ей.
И квартира с видом на Эйфелеву башню — принадлежала ей.
О дорогих часах, которые она подарила ему наутро, и вспоминать не стоит…
Можно было бы подумать, что цель подъебок — отвадить его от походов налево.
Но быстрее всего Матвею надоедали любовницы, по поводу которых Лера вообще ничего не говорила.
Даже если они были десять из десяти. С такими он больше не встречался.
Сейчас он совсем не хотел знать, что она скажет после его долгого отсутствия.
После Марты.
Поэтому и поехал на работу. Перед праздниками народу в офисе было на удивление мало. Кто-то решал последние рабочие задачи «в полях», кто-то гулял по офисам на ближайших этажах, заранее отмечая Новый Год с соседям по бизнес-центру. Куда делись остальные, его интересовало мало. Когда он сам не приезжал в офис, судьба подчиненных ему была безразлична.
Только поймав парочку удивленных взглядов по пути в кабинет, он понял, что не переоделся и приехал прямо в домашней одежде, включая покрытый шерстью котов Марты свитер.
Но плевать.
Он выключил телефон, упал на диван и закрыл глаза.
Просто сидел там, слушая глухой шум офиса. Осколки голосов, гул вентиляции, музыку с отзвуками рождественских гимнов.
Погружался в то самое приснившееся ей черное озеро.
Только для Марты там был янтарный свет, а для него — нет.
Лишь густая, словно нефть, вода, забивающая уши, нос и рот, залепляющая кожу плотной черной пленкой.
На стук он не отозвался. Но дверь все равно открылась.
Не открывая глаз, Матвей скомандовал:
— Выйди.
И ему было наплевать, кто там, хоть премьер-министр.
Но она не вышла.
— Прости, дело срочное, тут из-за новых правил с налогами…
— Выйди.
— Тебе плохо?
Он открыл глаза. Рядом с диваном стояла Вика и смотрела на него со встревоженным видом.
Из-за нефтяной пленки не работал мозг. Не хотелось думать, что она хочет и как бы ее подальше послать.
Его пассивность она приняла за разрешение. Присела на край дивана.
— Мне заебись, — сказал он, закрывая глаза обратно.
— Матвей…
Вика наклонилась к нему — тепло ее тела вызывало физическую тошноту.
Он хотел оттолкнуть ее руки, но прохладные пальцы легли на виски, сжали — и вдруг стало легче.
Словно пульсирующая черная мгла, жирная и вязкая, начала всасываться сквозь контакт кожи к коже, уходить стремительно, как уходит вода в открытый слив ванны.
— Стой!
Он сам удержал ее, когда она захотела встать.
И прохладные прикосновения продолжились. Ее пальцы очерчивали линии мимических складок и морщин на его лице, разглаживая их, снимая напряжение и боль.
Вика делала это молча.
Только прохлада, легкость и тишина.
Когда она закончила, он еще некоторое время сидел с закрытыми глазами.
Потом сказал:
— Выйди.
На этот раз она послушалась.
Он оставался в офисе до поздней ночи. Уже разошлись все, включая девчонок с ресепшена, а он все сидел у себя в кабинете, смотрел какие-то бессмысленные автообзоры, читал длинные статьи про новые налоговые законы, в которых все равно ничего не понимал.
Домой ехать по-прежнему не хотелось.
Поэтому когда он вышел и увидел, что в темноте офиса светится только один монитор и Вику перед ним, он подошел к ней, качнулся с пятки на носок и предложил:
— Поехали в кино?
После фильма он снова заставил ее гладить его лицо прохладными пальцами, пока сидел, откинув сиденье в машине.
Потом отвез домой и «не понял» намека подняться.
На ночь уехал в клуб, где просто сидел в VIP-зоне, смотрел, как танцуют полуголые девчонки под вгоняющую в транс музыку и плавал в густой черной воде, просачивающейся оттуда в реальность.
Утром поспал пару часов прямо в машине и поехал на таможню — разрулить какие-то срочные проблемы с грузами. Принял душ в спортзале, переоделся в новую одежду, снова поехал куда-то тусоваться, с кем-то пить…
И так — до последнего дня года.
Тридцать первого Лера написала, что гости соберутся к десяти вечера.
Потом писала что-то еще. Потом еще. И еще. Он уже не открывал чат с ней.
Вместо этого позвонил Вике.
В ответ на ее «Алло!» — промолчал.
Ответил только «Да» на «Ты меня слышишь?»
И положил трубку, когда она сказала: «Приезжай».
Матвей приехал.
Может быть, потому что надеялся, что ее прикосновения снова вытянут черную воду.
Может быть, потому что не знал, куда еще ехать.
Очередная гламурная вечеринка, затеянная Лерой у них дома, была ему интересна примерно как экскурсия по лепрозорию.
Он поднялся к Вике в квартиру, даже не подумав, что в Новый Год там может быть ее муж, ее дети, другие родственники. Может быть, она была готова только посидеть в машине и уйти обратно в свою нормальную жизнь.
Но дома была только сама Вика. В футболке на несколько размеров больше, растянутой и в пятнах. Под которой угадывалась тяжелая грудь без белья.
На кухонном столе стояла бутылка мартини и распечатанная коробка с «рафаэлками».
Не было даже елки.
— Где же муж? — неосторожно спросил Матвей.
И следующие три часа слушал о том, как Вика познакомилась с мужем, как они съехались, как трепали друг другу нервы, как он привозил ей фрукты в роддом, а потом забыл приехать в день выписки, как свекровь пыталась их развести, как она беременная второй раз делала дома ремонт…
Параллельно с потоком жалоб она гладила его по лицу прохладными пальцами, массировала затылок, царапая кожу головы острыми ногтями, разминала плечи. И подливала чай с душистыми травами, от которого чувство нереальности происходящего становилось все сильнее.
В ее болтовню он не вслушивался.
Чем все закончится, было ясно и без того.
Вика была из тех, кто путает жалость с любовью. С ее точки зрения все, что происходило между ними было затянувшейся, но очень качественной прелюдией.
Именно поэтому он соврал.
— О, девять вечера! Давай быстро метнусь за икрой и шампанским и отметим Новый Год как положено. Скоро вернусь.
Спустился к машине и рванул к родителям.
«Скоро» наступило в Рождество.
Звонить Матвей не стал. Сразу приехал к ее дому, поднялся на нужный этаж и позвонил в квартиру. Вику, распахнувшую дверь, он втолкнул внутрь, задрал ту самую растянутую футболку и трахнул ее прямо в коридоре.
Зачем?
Почему бы нет.
Рефлексировать настроения не было.
Ни тогда, ни сейчас.
Матвей поднялся из-за стола.
За окном уже стемнело, но два одинаковых «Лексуса», засыпанных снегом, было хорошо видно под светом фонарей на стоянке.
Марта сегодня приехала позже него, но когда — он не заметил, занятый с Викой и валом раздражающих мелких задач.
Несомненно, она была в курсе, что он в офисе. Но ни разу за весь день не зашла, не написала ни одного письма, даже по делу. А ведь где-то маячил обещанный им женский проект. Или ей уже неинтересно?
Матвей вышел из кабинета и постоял некоторое время, оглядывая общий зал. Народ тут же сделал вид, что все заняты делом. Но его интересовала только Марта.
На вид она была совершенно спокойной.
Немного бледной, хотя это могли быть отсветы монитора, от которого она не отвлекалась.
Смотрела то в экран, то в разложенные веером на столе распечатки. Что-то черкала маркером, что-то печатала.
Он подошел к ее столу. Остановился напротив, чтобы невозможно было не заметить.
Но Марта даже не подняла глаза.
Ноль реакции, словно он пустое место.
Не смотреть на него было сложнее, чем бросить хотя бы случайный взгляд, но ей удавалось.
Матвей как раз задумался, как она отреагирует, если он захлопнет ноутбук и вышвырнет его из окна офиса, повторив фокус на базе отдыха, когда к столу подошел Паша.
Он-то как раз начальство заметил, кивнул, пожал руку.
И сунул Марте архивную папку:
— То, что ты просила.
— Спасибо, — кивнула она и улыбнулась.
— Это тебе спасибо, — хмыкнул Паша. Он остался стоять у ее стола, оперевшись бедром о край. — Спасибо тебе за девчонку. И Новый Год отменно встретили, и зима удалась.
— Серьезно? — Марта откинулась на стуле. — Ну классно же.
— Да что там! — махнул Паша рукой. — Мы к весне планируем махнуть к океану! Она тоже серфинг любит, покажу самые чумовые места.
— Я рада. Но ты же понимаешь, что я тебе лично яйца отрежу, если что?
— Да она сама справится! — в голосе Паши прорезался удивительный энтузиазм. — Не волнуйся! За тебя, кстати, тоже обещала отрезать!
— Моя девочка, — удовлетворенно кивнула Марта.
— Не-е-е-ет уж, теперь моя… — мечтательно проблеял он.
Матвей раздраженно поморщился. Кстати, ему Паша не рассказал, что все-таки сошелся с сосватанной ему разведенкой. Или у него появилась новая лучшая подруга?
— На работе личные разговоры запрещены, — прервал он их идиллическое щебетание.
Вот теперь Марта на него посмотрела.
В ее взгляде не было ни злости, ни обиды — вообще никаких особенно сильных эмоций.
Но он оттолкнул Матвея с такой фантастической силой, будто она обзавелась суперспособностью генерировать силовое поле. Показалось, что еще чуть-чуть — и он бы влетел в чей-то рабочий стол за спиной.
Улыбки, которую она так щедро дарила Паше, на ее губах больше не было.
Она даже ничего не сказала. Просто смотрела на него — серьезно и молча.
— Не хочешь подать заявление на увольнение? В этот раз я подпишу, — предложил Матвей.
— Нет, не хочу.
— Зря.
— Не забудь, что я юрист, — Марта не угрожала, просто информировала. — Поэтому у всех твоих действий или действий коллег, выходящих за рамки законодательства, могут быть последствия.
Матвей сощурился, изучая ее лицо. Холодная отповедь выглядела странно.
Зачем ей теперь оставаться на этой работе?
Еще недавно она собиралась уйти, и удержать ее удалось лишь обещанием открыть тот женский проект. Даже не зарплатой.
Что изменилось?
Или она все еще надеется выиграть эту битву?
— О, Вика! — Марта обернулась и махнула рукой. На ее лице мгновенно расцвела улыбка. — На минутку подойдешь? Есть разговор.
Матвей усмехнулся, глядя на медленно приближающуюся Вику. Та переводила взгляд с Марты на него и явно паниковала. И не зря.
Стоило ей подойти поближе, он перехватил ее за талию, прижал к себе и звонко чмокнул в ухо. Вика попыталась вывернуться, но он не дал. Наоборот, обвил одной рукой талию, а другой вновь оттянул ворот ее рубашки, как еще недавно в кабинете и заглянул в декольте.
— Ну что, гостиницу уже заказала? — мурлыкнул он ей на ухо, почти интимно, но все же достаточно громко, чтобы было слышно всем присутствующим.
И жадно уставился на Марту.
Никому, даже самым отъявленным психопатам не под силу скрыть микровыражения лица, выдающие истинные эмоции. Что-нибудь обязательно выдаст настоящее отношение к происходящему.
У Марты сузились зрачки и дернулась жилка под глазом. Вот и все.
Смотрела она при этом только на Вику, словно ее больше интересовало, как реагирует она, чем то, как ведет себя Матвей.
— Прости, сегодня не получится… — напряженно ответила Вика. Ее тело закаменело в его руках. — Давай созвонимся… — она бросила косой взгляд на Матвея. — Попозже. Сегодня. Или завтра.
— Хорошо, — кивнула Марта. — Договорились.
И потянулась к архивной папке.
Заглянула внутрь, переложила пару листков, нахмурилась и принялась рыться в распечатках, разбросанных по столу, всем видом показывая, что тема закрыта и ее больше интересует работа, чем отношения ее подруги с ее любовником.
Нет. Матвею совсем не нравилась эта реакция.
Однако он точно знал, что сделать, чтобы ее изменить.
Ее ошибкой было подпускать его так близко. Сама того не понимая, она вручила ему невероятно мощное оружие.
Играть в кошки-мышки, плести зависимость, манипулировать — это сложный и долгий путь.
Интересный, но больше эффектный, чем эффективный.
На этот раз он планировал разрушить ее, ударив в ту область, которую она считает самой защищенной.
Подъехала я ровно в тот момент, когда вывеска с ушками и усиками погасла — котокафе закрылось. Даша подошла к двери, чтобы повернуть вывеску той стороной, где было написано «Все котики ушли спать, ждем вас завтра!» Заметив меня, она радостно замахала руками.
Я достала из багажника коробку с консервами для новорожденных котят и направилась внутрь.
Свет в зале самого кафе был уже погашен, осталась только тусклая лампочка, чтобы не навернуться, если вздумается сделать себе кофе. Но вся жизнь обычно кипела в той части, куда посетителей не пускали.
Котокафе «Территория Мурлыканья» — одно из тех мест в городе, которые во времена моей бурной юности было принято называть местами силы.
Сюда приходишь для того, чтобы наполниться. Энергией, теплом, хорошим кофе и парочкой кило урчания.
Да, конечно, у меня и дома есть котики. Но вы не понимаете — это другое!
Погладить котиков и выпить кофе — это хорошо, но главное, что меня ждало в той части, куда пускали не всех, это люди. Дашка, с которой мы познакомились, когда я по ошибке перевела ее кошачьему приюту вместо десяти тысяч — сто. Она тут же связалась со мной и предложила вернуть лишнее.
Лишними эти деньги, конечно, не были.
Но я спросила — неужели ей не на что их потратить.
Она ответила, что есть, конечно. Ведь она с подругами давно копит на открытие котокафе, и ей пригодилась бы хорошая кофемашина.
Котики и кофе — это мой криптонит.
Я напросилась заехать и посмотреть, что там у них за приют.
И как это часто бывает с такими случайными встречами — оказалось, что девчонки, занимающиеся лечением и пристройством потерявшихся кошек, настолько на моей волне, что уже через час казалось, что мы дружили с первого класса.
Пожертвование забирать я не стала, а наоборот — начала приезжать помогать с подобрашками. Таскать их в ветеринарку, делать уколы, стирать подстилки, раздавать корм, убирать за ними… В таких местах всегда полно работы.
К благотворительности я в целом всегда была равнодушна, но здесь я начинала чувствовать себя настолько хорошо, что ездила больше из эгоистических, чем альтруистических соображений.
Поэтому сегодня, в самый мрачный день за много лет, я приехала именно сюда.
Тем более, что давно перезнакомила своих подруг из разных компаний между собой, они переопылились, и были все шансы увидеть тут максимальное их количество.
— Заходи! — Дашка обняла меня и сразу отобрала коробку с кормом. — Сегодня, кстати, дел почти нет. Только диабетикам нашим надо уколы сделать, но я сама справлюсь. Зато могу сделать новый сорт кофе.
— А корм не доставили, что ли? Не нужно его пересыпать в контейнеры? — удивилась я.
Хотя Даша больше не держит приют, куда собирала уличных грязных кошек, а перешла на следующую ступень — пристройство уже отмытых и вылеченных, в котокафе всегда полно тяжелой работы. Наемного персонала жестко не хватает и многое держится на волонтерах.
Обычно я берусь за дела, не связанные с уборкой — даже ради котиков я не готова мыть полы, а девчонки не любят никого заставлять делать то, что не по душе. А вот пересыпать корм из огромных, по тридцать-пятьдесят килограмм мешков в специальные контейнеры, откуда проще его раскладывать по мискам — это мне по силам.
— Доставили! — замахала Дашка руками. — Не волнуйся! Но сегодня у нас в наличии грубая мужская сила, так что все тяжелые дела сделаны.
— Надо же, — удивилась я. — Мужик среди зооволонтеров? Просто единорог! Только не начинай ему пока проповедовать феминизм. Пусть сначала вольер доделает. А если у него руки из нужного места, попроси теплыми полами заняться, а то зима скоро кончится уже, а мы все собираемся.
— Да не похоже, что из нужного… — Даша прошла за стойку бара и без лишних вопросов принялась раскочегаривать кофемашину. — Слишком приличный. Знаешь, лощеный такой. В костюме и блестящих ботиночках.
— О как! — я уселась на высокий барный стул и тут же цапнула из вазочки печенье с вяленой клюквой. — Откуда у нас такие дяденьки внезапные?
— Без понятия. Вика притащила.
Кусок песочного печенья встал у меня поперек горла.
— Кто?.. А этот… Которого она привезла… Он высокий такой, с острыми скулами и на лице такое выражение, как будто ему коты под носом насрали?
— Да, Матвеем зовут, — не чуя подвоха ответила Даша.
Она стояла спиной, засыпая кофе в фильтр и уплотняя его тампером, поэтому не могла по моему виду догадаться, что происходит что-то нехорошее.
А оно происходило.
— Бля-а-а-а-а-а… — протянула я, чувствуя, как стремительно леденеет сердце, которое в этом кафе всегда отогревалось.
— Что такое? — Даша обернулась через плечо.
— Слушай, а может запретим сюда мужиков таскать, а? Может же быть хоть одно место в городе, где нет мужла.
— Ну слушай, у нас для всех найдется работа. А труд облагораживает даже мужиков! — засмеялась Дашка, сглаживая, как ей казалось, неловкий момент.
Только это был совсем не момент. И сгладить его было невозможно.
— Мы сами справимся. В конце концов, не безрукие.
— Да что с тобой? — она нажала кнопку на кофемашине и развернулась ко мне, обеспокоенно вглядываясь в лицо.
— Ничего, — я сглотнула вязкую слюну. — Просто не хочу еще и здесь сталкиваться с мужиками. Мне что, мало их во всем остальном мире?
Даша уперлась ладонями в полированную стойку и склонила голову набок.
От ее взгляда захотелось спрятаться, и я сунула в рот вторую половину печенья.
— Ты же знаешь, — сказала она. — Что я в этом вопросе всегда на твоей стороне. Там, где можно выбрать женщину — я выбираю женщину. Но тебе не кажется, что грязную работу лучше свалить на мужиков? А мы пока отдохнем и выпьем просекко. О! Кстати!
Она резко оживилась и нырнула под стойку, где прятался секретный холодильник.
Понятно, что лицензию на алкоголь в котокафе никто покупать даже не собирался, но держать пару бутылок чего-нибудь интересненького для личных нужд нам никто не мог запретить.
Вынырнула она с бутылкой, в которой плескалась ярко-голубая жидкость.
— Смотри, что мне подарили на Новый Год! Это не краситель, это реально вино такого цвета. Хочешь?
— Нет. — Я ощутила фантомную тошноту, которая преследовала меня сегодня весь день, хоть я и знала, что для токсикоза еще рано. — И не заговаривай мне зубы. Давай я буду делать физическую работу. Она не так уж тяжела, если альтернатива — постоянно чувствовать себя на войне.
— Моя хорошая… — Даша отставила бутылку в сторону. — Я не воюю, пока на меня не напали.
— Матвей — нападет. Я точно знаю.
— Пока нет никаких признаков. Он девчонкам пиццу заказал, разгрузил мешки с кормом и наполнителем, когда доставка приехала. Не хамил. Вику не унижал. Нормальный чувак, хоть и мужик.
— Угу… — я сморщила нос. — Скажи еще, что назвал себя феминистом, и я пойду посмотрю, тот ли это Матвей, которого я знаю.
— Вот именно! — Даша подняла палец вверх. — Заметь! Не называл! Хотя Вика нас представила именно как феминисток. Я бы первая насторожилась, если бы он начал примазываться к теме. Все мужики делятся на две категории: сексисты или профем, тактильные котики и этичные немоногамы. То есть, тоже сексисты, только надеются что-то с нас поиметь и притворяются.
— Матвей, кстати, женат.
— И что?
— А Вика замужем.
— Это их личное дело. С каких пор ты лезешь в чужую личную жизнь, Марта?
— С тех пор, как я его знаю! — я хлопнула ладонями по стойке. — Ты можешь мне просто поверить?! Он — мудак! Он, бля, король мудаков! Бог мудаков! Повелитель вселенной мудаков!
— Поверить могу, — Даша повернулась, чтобы забрать мою чашку с кофе. — Просто — нет. Если я увижу хоть какие-то признаки этого…
— Он мужик! Этого мало?!
— Это повод не кидаться ему на шею с порога. Но не повод считать мудаком.
Даша наконец вспомнила, что кофе давно готов. Всплеснула руками и с извинениями поставила чашку передо мной.
Я вдруг задумалась — а мне его вообще можно?
Бухать точно нельзя, а насчет кофе я не помнила.
Решение о судьбе своего потенциального ребенка я еще не приняла, но это не повод портить ему жизнь и здоровье с первых недель существования.
— Даш… — я рассеянно взяла чашку в руки и только тут поняла, насколько ледяные у меня пальцы. Она их почти обожгла, хотя я знала, что кофе нормальной температуры. — Если в коробке конфет только одна отравленная, ты рискнешь их есть? Ведь шансы так малы!
Даша замерла и нахмурилась, глядя на меня. Да, эту метафору мы использовали в спорах, где противники применяли аргумент «не все мужчины такие». Услышать его в свою сторону было, наверное, странно.
— Все! — сказала она раздраженно. — Давай закроем тему? Я буду судить по делам, а не по графе «пол» в паспорте. И не по хромосомам. Раньше ты тоже так делала, и мне очень грустно, что это изменилось. Я, наверное, даже разочарована.
— Ты понимаешь, что это манипуляция? «Будь такой, как я привыкла, а то ты меня разочаруешь».
— Нет, Марта, это не манипуляция. Ты действительно меня разочаровываешь. Мне надо врать?
— Не надо врать, — сказала я и спрыгнула с табурета.
Взяла свою сумку, лежавшую на стойке и поискала глазами ключи от кафе. После закрытия мы пользовались служебным выходом, но это надо будет идти туда, где Вика.
Точнее — туда, где Матвей. А мне сегодня его хватило по самое горло.
— Ты куда? — растерянно спросила Даша.
— Домой!
— Марта, ты меня пугаешь, — она обошла стойку и взяла ключи с крючка, куда их вешала все время с момента открытия кафе. Понятия не имею, почему я искала их где угодно, только не там. — Что происходит? Ты в порядке?
Она преградила мне путь и удержала за плечо, когда я попыталась ее обогнуть, стремясь к выходу. Запертому. Но мне слишком хотелось очутиться подальше отсюда, и мозг упорно отказывался нормально работать, пока мы с ним не окажемся на свободе.
— Нет, не в порядке вообще, — я увернулась от ее попыток заглянуть мне в лицо.
Потому что слезы были слишком близко, я боялась их не удержать, если она начнет меня жалеть.
— Расскажи.
— Я пойду, Даш.
— Расскажи, пожалуйста. — Даша шагнула вперед и почти принудительно обняла меня, заставив уткнуться лицом в плечо. — Марточка, ну ты что? Это же я! Ты ведь именно ко мне сегодня приехала. Не просто же так?
Не просто.
Посоветоваться. Поныть.
Просто побыть рядом с людьми, которые меня любят.
С самыми близкими. Настоящей семьей — не той, в которой родилась, а той, которую выбрала сама.
Ничего страшного. Матвей с Викой скоро уйдут.
Она ведь должна была снять гостиницу, он так сказал. Значит, тут они ненадолго, а потом уедут развлекаться.
А я останусь и смогу рассказать людям, которых люблю, что моя жизнь изменилась навсегда.
— Я… — хотела сказать, что беременна.
Но…
— Оу, какие люди бывают в этом чудесном месте!
Голос Матвея в один крошечный миг, в стотысячную долю секунды выбесил меня настолько, что я физически ощутила, как поднимается давление, растет сахар в крови и вырабатывается надпочечниками кортизол.
Надо отдать Матвею должное — он умел вызывать у женщин сильные чувства.
У меня, например, он вызвал настолько сильное чувство ярости, что я сама от себя не ожидала.
Не ожидала волны жгучей злости, накатившей как цунами из лавы.
Не ожидала, что перед глазами встанет алая пелена.
Не ожидала, что затрясутся руки.
Был бы у меня пистолет или хотя бы нож, следующие десять лет я провела бы очень предсказуемо. Вставала бы в шесть утра, делала зарядку, научилась шить рукавицы. Или чем там занимаются в женских колониях? «Улисса» бы прочитала наконец!
Я очень осторожно, очень аккуратно и медленно, как будто вся целиком превратилась в пехотную мину, которая может рвануть от одного вздоха, высвободилась из объятий Даши.
Матвей стоял в дверном проеме, по-хозяйски упершись ладонью в косяк.
Пиджак он снял, и его держала стоящая рядом Вика. Рукава рубашки закатал, обнажив жилистые предплечья.
Он смотрел с легкой полуулыбкой, в которой чудилась угроза.
Смотрел только на меня.
Зато все остальные смотрели только на него.
Даша. Вика. Я.
И еще две юные девчонки-волонтерки, выглядывающие из-за плеча с восторженным видом. На них он тоже успел произвести впечатление.
В центре воронки женского внимания был он один.
Мир вращался вокруг Его Величества.
Нисколько не сомневаюсь, что так все было и задумано: и хозяйская поза, и напряженные жилы на руках, и вот эта реплика, обращающая фокус внимания на него.
Убедившись, что я тоже смотрю на него, Матвей с легкой иронией проговорил:
— Пока вся остальная Москва спорит, насколько устарел «Белый кролик» и в тренде ли еще «Сахалин», лучшие люди города собираются на «Территории Мурлыканья».
— Нас устраивает, что остальной Москвы тут нет, — хмыкнула Даша. — Да они и не поместятся.
— Тайные сообщества, управляющие миром, никогда не собирали стадионы, — продолжил гнуть свою линию он. — Вот так живешь и не знаешь, что в твоей компании работают члены новой масонской ложи. К счастью, мне удалось вовремя к вам проникнуть.
И снова я заподозрила у себя ранний токсикоз.
Меня тошнило и от его пафосной речи, и от поплывших взглядов девчонок.
Неужели не видно, что он насквозь фальшивый?
Почему женщины так легко ведутся на красивые слова?
Впрочем, я знаю. Говорящих мужчин слишком мало, большинство вышили на флагах «старый солдат, не знающий слов любви» и гордятся этим.
Вот и кидаемся на любого балабола — дефицит рождает ажиотаж.
Ладно, в этот раз без меня.
Отвернувшись, я потянулась к ключам в руке Даши. Но она сжала ладонь и спрятала кулак за спину.
— Нет, — сказала тихо. — Никуда я тебя не отпущу, пока не расскажешь, что случилось.
— Не здесь и не при всех, — покачала я головой.
— Хорошо, тогда позже. Но сейчас ты останешься.
Позже.
А пока делать вид, что все в порядке?
Что вот этот мужчина, который…
На меня накатило так резко, что пришлось сделать резкий вдох.
Как вчера ночью. Цунами, от которого не сбежать.
Плотная волна эмоций, которая захлестывает и выбивает из реальности.
Только вчера это был ужас перед будущим, а сейчас нечто другое.
Жажда тепла. Жажда любви. Жажда близости.
И невозможно яркая, болезненная обида, пронзительная, как в детстве, когда впервые мир обманывает твое доверие.
Когда лохматый смешной пес с карими глазами и теплой шерстью вдруг выворачивает голову и с рыком прихватывает зубами руку. А я всего лишь хотела погладить!
Когда новый друг во дворе, с которым было так интересно, вдруг хватает твой самокат и, крикнув «Теперь он мой!», с хохотом укатывает далеко за дом, куда тебе нельзя.
Когда мама обещает, что сегодня пойдем в зоопарк, и внутри такое горячее нетерпение и радость, что скоро-скоро-скоро, уже вот-вот увидишь пингвинов! И жирафа! И павлина!
А вечером она говорит, что устала и вообще кто-то плохо себя вел, поэтому никуда не пойдем.
Можно сколько угодно обманывать себя, но зачем?
Я доверилась Матвею, а он сыграл в извечное мужское «поматросил и бросил». Продвинутую версию детского «вот дура, поверила, что с тобой можно дружить»
Он не был просто любовником.
Он был кем-то большим. Раненым, изломанным, но тем, кто дал мне то, что было нужно.
Мне казалось, что мы оба нашли что-то друг в друге.
Но случилось необратимое. Нечто гораздо хуже смерти.
Когда близкий умирает — остается только смириться.
А когда предает…
Он рядом, он близко, он живой, теплый настоящий.
Я помнила, какими нежными могут быть его руки, как могут сиять глаза цвета виски.
Помнила его запах и кожу под кончиками пальцев. Но знала, что больше никогда не смогу к нему прикоснуться.
Черт, как же больно.
…мужчина, который выдохнул «Люблю тебя», теперь просто посторонний мудак, от которого надо держаться подальше.
Я все-таки удержалась. Не расплакалась, не упала на пол, скорчившись от боли, которая скрутила меня изнутри. Даже, кажется, не изменилась в лице.
Вдохнула. Выдохнула.
Снова вдохнула.
Матвей ничего не заметил. Он продолжал играть свою роль.
Щелкнул выключателем, заливая светом зал котокафе и огляделся с видом инспектора, который пришел с проверкой.
— У вас интересно, — одобрительно сказал он. — Реально могли бы стать модным местом. Надо только чуть-чуть освежить ремонт. Материалы подороже, никакого пластика, еду побогаче — и взлетит.
Он прогулялся по залу, качнул пару стульев, постучал костяшками пальцев по пластиковому столу.
— Пластик легче мыть, — сообщила ему Даша. — Там, где еда и кошки, мыть приходится очень много.
— Понимаю, — кивнул Матвей. — Но если вы хотите публику покруче, можно выкрутиться.
— Нас устраивает нынешняя публика, — вмешалась я.
Голос мой испугал меня саму.
Растрескавшийся, словно кувшин из пересохшей глины. И такой же пустой.
Однако, судя по всему, больше никого он не насторожил.
Кроме Матвея. Он резко обернулся ко мне и сощурился, оглядывая с ног до головы.
Но не прокомментировал. Значит — тоже не заметил. Иначе вряд ли бы удержался от удара по больному.
— Вас устраивает, понимаю, — хмыкнул он. — Если бы речь шла только о вашем девичьем хобби, я бы промолчал. Но Виктория все уши мне прожужжала, как сложно пристраивать взрослых кошек. Ради них можно и постараться. У публике уровнем выше больше возможностей им помочь.
— А что не так с едой? — спросила Даша.
Вид у нее стал задумчивый, и мне это не понравилось. Она собирается прислушиваться к его советам? Человека, который вряд ли хоть что-то понимает в кошках, кафе и женских пространствах.
— С едой… — Матвей все с тем же хозяйским видом завернул за стойку и открыл рабочий холодильник. — Сыр неплохой. Мясо можно найти получше. Овощи…
— Погоди, там… — Даша поспешила к нему. — Что ты делаешь?
— Собираюсь показать вам, как из тех же продуктов можно приготовить кое-что поинтереснее скучных сэндвичей с сыром и ветчиной, — заявил он, выгружая на стойку продукты. — Это тостер? Отлично. Надеюсь, вы все голодные.
— Нельзя просто так взять и начать готовить из подучетных продуктов!
— Давай я заплачу через кассу за все сэндвичи оптом и ты успокоишься?
— А завтра нам что продавать?
— Закажи сейчас доставку.
— Так не делается!
Пока Матвей и Даша азартно спорили, вырывая друг у друга пакет с тостовым хлебом, я отошла в сторонку и села на виниловый диван у стены. Без необходимости держать лицо все струны внутри разом ослабли, и я ощутила неимоверную усталость.
Больше всего хотелось прилечь и немного поспать. Пока все отсюда не денутся куда-нибудь.
Девчонки-волонтерки вертелись у стойки, пытаясь подавать остроумные реплики в споре.
Зато Вика подошла поближе и присела на краешек стула.
— Ну и зачем ты его сюда приволокла? — спросила я. — Похвастаться?
— Мы ненадолго заехали, — Вика говорила тихо, будто бы даже извиняясь, что так вышло. Но, возможно, она просто не хотела, чтобы услышал Матвей. — Ему стало интересно, как тут все устроено. Пока познакомились с кошками, приехала доставка, он вызвался помочь, ну и…
Ну, разумеется.
Он прям всю жизнь мечтал в своем дорогом костюме разгружать мешки с кормом.
А лотки он в нем не чистил случайно?
— Ты зря на меня злишься, — сказала Вика в ответ на мое красноречивое молчание. — Ты ведь сама перед ним не устояла.
— И какая связь?
— Ну так, а я в чем тогда виновата? Надо было, как в школьном сериале, спросить разрешения у подружки, прежде чем идти на свидание с мальчиком, который ей нравится? Мальчик взрослый, может сам решить, кого выбирает.
— Дело же не в этом, — поморщилась я.
— А в чем? — Вика наконец положила пиджак Матвея на стол, словно только что вспомнив о нем. — Ты прекрасно знала, какой он. Я ничего не скрывала. И чего от него хочу — тоже не скрывала! Ты сама решила к нам пойти работать. И связалась с ним тоже сама!
— Дело в том, что я думала — ты умнее, — вздохнула я.
— Ну, как и ты! — она демонстративно развела руками.
Я закрыла ладонями лицо.
Блин!
Ну так-то она права.
Какой смысл обижаться.
Особенно, если учесть, что даже по понятиям школьного сериала первой накосячила и отбила чужого краша именно я.
Внезапное, конечно, открытие.
От него стало даже смешно. Господи, реально устроили трагедию и выясняем, кто первый нарушил девчачий кодекс!
Я покосилась на Вику, старательно сдерживая улыбку. Она чуть-чуть виновато улыбнулась мне в ответ.
— Все в порядке, — я махнула рукой. — Подумаешь, влюбилась в мудака. Люди, бывает, и в сорок ветрянкой болеют.
Я не стала уточнять, кто из нас двоих влюбилась в мудака. Походу дела — обе дуры.
Тем временем, от стойки, где кипела кулинарная жизнь, потянулся запах свежесваренного кофе и жареного сыра, которые внезапно вызвали у меня приступ зверского голода.
Я вообще сегодня что-то ела? Или вообще забыла на нервах?
Честно говоря, не было ни единой идеи.
Помню, кто-то клал мне на стол мандарины, но память не сохранила никаких намеков на то, что я с ними потом сделала.
От размышлений, стоит ли идти на охоту за едой, меня избавил Матвей, который направлялся к нам, держа в руках две большие чашки кофе. Одну из них он поставил перед Викой, и та вскинула сияющие глаза и мимолетно погладила его запястье.
Я же, наоборот, отвернулась. Но дымящаяся чашка с кофе, щедро залитого сливками и посыпанного корицей, опустилась и передо мной.
— Какой ты сегодня… заботливый, — прокомментировала я.
— Компенсирую. Не принес кофе с утра после бурной ночи — позор! Обычно это мой фирменный жест, — разумеется, Матвей тут же вступил в соревнования по подколкам.
— А что, если я вылью этот кофе тебе на рубашку, а потом скажу что это мой фирменный жест? — немного более злобно, чем собиралась, парировала я.
— Будешь выглядеть полной дурой.
— Наконец-то у нас будет что-то общее!
— Не надо ревновать, дорогая, — расплылся он в фальшивой улыбке. — Я слишком хорош, чтобы принадлежать только одной женщине. Дай попользоваться и другим!
Если с Викой был школьный сериал, то с Матвеем — битвы в песочнице.
Я не смогла удержаться и закатила глаза.
— Что? Хотела что-то мне сказать? — он поднял брови.
— Мне казалось, что ты не такой…
— Не такой? — удивился Матвей.
— Не такой идиот! — фыркнула я.
Он оглянулся на Дашу, которая возилась с овощами на барной стойке и подошел ближе.
Нас разделял только пластиковый столик, который ему так не понравился.
Матвей дернул к себе ближайший стул и, развернув его спинкой, оседлал.
Сплел пальцы и оперся на них подбородком, изучая меня внимательным взглядом.
— Я вообще очень разный идиот, Марта, — сказал он доверительным тоном. — Все зависит от того, какой цели хочу добиться.
— Цели? — качнула я головой. — Переспать со мной и ради этого играть роль? Ну как хочешь. По мне — это совсем дно.
— Почему ты думаешь, что это была роль? — спросил он совсем тихо.
Вика за его спиной бросила на нас обеспокоенный взгляд.
Ну что поделать — он же взрослый мальчик, как она сказала.
Сам решил.
— Бля, Матвей! — я голос не собиралась понижать. — В эти игры с женой играй. Здесь другие женщины, некоторые твои приемы на нас просто не работают.
— О чем ты?
— Ты сейчас занимаешься газлайтингом. Можешь сходить погуглить, что это такое.
— А-а-а-а… — протянул он, выуживая телефон из кармана брюк и разблокируя его, будто и вправду собирался гуглить. — А потом объяснить тебе, что газлайтинг — это форма психологического насилия, при котором абьюзер заставляет жертву сомневаться в своем психическом здоровье. И возразить, что нельзя назвать газлайтингом разную интерпретацию фактов, если ты считаешь, что я играл роль, я считаю, что нет. Но это было бы менсплейнигом. Это слово я тоже погуглил.
— Молодец, выучил терминологию! — кивнула я. — Надеешься, что это даст тебе преимущество?
— Это уже дает мне преимущество.
Матвей усмехнулся и стрельнул глазами в сторону стойки, где Даша раскладывала расплавленный сыр на поджаренные тосты, а волонтерки шушукались, поглядывая на нас.
Именно.
Именно поэтому хорошие психотерапевты не берутся работать с нарциссами.
Такие, как Матвей, не идут в терапию, чтобы разобраться в себе и пофиксить баги. Они идут, чтобы обзавестись новым оружием. Более метким и смертоносным.
— Спасибо, что предупредил, — сказала я серьезно. — Учту.
— Пожалуйста. Подумай заодно — зачем я тебя предупредил.
Он подмигнул мне, поднялся и даже сделал пару шагов к стойке.
Но остановился, словно задумавшись, и вернулся.
Уперся в стол ладонями и перегнулся ко мне так близко, что я почувствовала тепло его дыхания.
— Ты никогда не узнаешь, играл я роль или был искренним с тобой, Марта, — сказал Матвей, глядя прямо на меня. Вместо слабозаваренного чая в его глазах кипела темнота. — Ни то, ни другое. В этом весь прикол, дорогая. Даже когда я вру, я думаю, что это могло бы быть правдой… в других условиях. А когда искренен — не верю сам себе.
Он помедлил секунду или две, дождавшись, пока я осмыслю сказанное.
А потом подмигнул и, уже направляясь к стойке, бросил через плечо:
— Как тебе такое, Илон Маск?
Я никому не сказала в тот вечер про беременность.
Глядя на то, как Матвей собирает «уникальный», «трендовый», «потенциально хайповый» сэндвич с расплавленным сыром и грушей, а девчонки с интересом пробуют, что получилось, я поняла, что не хочу пока это обсуждать. С ними не хочу.
Но подумать надо было. Срок уходил неумолимо, и пока я была в стабильном психическом состоянии, без бешеного наплыва гормонов и страха, надо было разложить все по полочкам.
Вернувшись домой, я покосилась на свою роскошную кофеварку, тяжело вздохнула и заварила успокоительный сбор. Лаванда с ромашкой мне сейчас вреда не нанесут.
Села за кухонный стол, поставила перед собой чашку и оглядела собрание кошек.
Они только что доели свой ужин, и Лорд все еще с надеждой нюхал миску, Кошка-Мать вылизывалась, а Петенька гипнотизировала меня, сидя рядом на столе. Возможно, тренировалась транслировать мысли о еще одной порции корма.
Улитка тоже шуршала в аквариуме своим листиком, так что у нас тут был кворум обитателей квартиры.
— Итак, я собрала вас здесь, чтобы сказать… — начала я. Лорд поднял башку. Кошка-Мать не повела ухом. Петенька передвинулась поближе. — …что вы пазл!
Кошка-Мать посмотрела на меня так, что сразу стало понятно ее мнение о моем интеллекте.
Лорд склонил голову набок — ничего не понял.
Петенька подошла поближе и понюхала мой глаз. Возможно, волновалась о психическом состоянии.
— Ладно, если серьезно, мне надо с вами посоветоваться, — сообщила я кошкам. — Лорда исключаем сразу, мужикам слова не давали.
Выражение морды кота не изменилось. Впрочем, что от него ждать? Мужик же!
— Кошка-Мать у нас будет жрицей Богини, воплощением истинного женского начала, — сообщила я ей. — Петенька — самый радикальный феминизм, политический женский сепаратизм.
Петенька села рядом, вытянувшись в струнку — прониклась.
Кошка-Мать продолжила прерванные гигиенические процедуры.
Ну, с ней все ясно.
Однако голосов мне не хватало.
— Ты будешь либеральной феминисткой, — ткнула я пальцем в ахатину. — Ты гермафродит, они это любят. Заодно и интерсекциональный захватим.
Улитка вообще никак не отреагировала, но это меня, разумеется, не остановило. Потому что мне все еще не хватало актеров.
— А ты у нас будешь мнением общества, — сообщила я лимонному дереву. — В целом твой голос не учитывается, но без него, конечно, не обойтись.
Если у лимона и было что сказать, я его все равно не понимала. Все как в жизни.
К сожалению, поливать и удобрять все равно приходилось. Нельзя жить под сенью общества, пользоваться его кислыми плодами и быть от него свободной.
— Так… — сказала я, отпивая отвратительный совершенно чай со вкусом соли для ванны и средства от моли. — Начинаем нашу конференцию. Как самая уважаемая, что нам может сообщить Кошка-Мать, воплощение истинного женского начала? Рожать?
Кошка-Мать как раз в этот момент отвлеклась от вылизывания бока и посмотрела на меня своими желтыми глазами. Я аж вздрогнула. Но так как она не сказала даже «мяу», пришлось озвучивать мнение за нее.
— Рожай, дочь моя! — мурлыкнула я низким голосом. — Это не его ребенок, это твоя кровь, твоя сила, твоя победа над системой. Материнство — это священный акт природы, а не служба мужчине!
Кошка-Мать медленно наклонила голову, соглашаясь с такой трактовкой своей роли.
Кстати, из всех присутствующих она единственная таки побывала матерью, как сказал мне ветеринар. О судьбе котят я ничего не знала.
— Петенька, ваш выход, — я потрогала горячий кожаный нос представительницы радфем. Точнее — экстремального крыла радфем, потому что крыло более независимое я оставила себе.
— Избавьс-с-с-с-с-с-с-ся немедленно! — прошипела я, изображая сиплую Петеньку. — Все мужики — нас-с-с-с-сильники, беременнос-с-с-с-с-с-сть — оккупация твоего тела, а решение ос-с-с-с-ставить — капитуляция перед патриархатом!
Зрачки Петеньки расширились, когда я начала шипеть и она, присев на полусогнутых, слиняла со стола. Ну, окей. Зато я нашла способ бороться с оккупацией стола!
— Ваш голос, ваше либфемство, — кивнула я улитке. — Что скажете? О чем промолчите?
И задумалась. Что бы нам могли сообщить женщины, которые считают, что мы как бы и тоже люди, но все-таки мальчиков надо вовлекать в борьбу с помощью неограниченного доступа к сексу и оплаты счетов пополам?
— Главное — твой выбор… — прошелестела я, изображая улитку. — Женщина может все! Не забудь сообщить отцу и подать на алименты.
— Разумно, — кивнула я улитке. — Но сообщать совершенно не хочется. Итак, у нас осталось мнение общества. Что скажете, господин кисленький?
Лимон промолчал. Но я и так знала, что он скажет. Детки — это смысл жизни, большинство так и живут, и по трое поднимают. Если решишь избавиться — пожалеешь. Лучше найди нормального мужика. А если не рожала — не женщина.
— Никакой от вас помощи, — вздохнула я.
Иногда слишком широкий выбор — тоже плохо, а информации бывает много.
У меня были аргументы за любой вариант.
Включая как немедленное удаление матки, чтобы больше таких эксцессов не случалось.
Так и поход к Лере с арией «Давай ты с ним разведешься, а я выйду замуж, ребенку нужен отец».
И самое страшное было то, что последний вариант не казался мне таким уж фантастическим. Прожила же она с Матвеем двадцать лет? Значит, не так уж все и плохо.
А вдруг он увидит своего сына у меня на руках и в нем проснется настоящий мужчина?..
Представив последнюю картину, я заржала в голос и хлопнула остатки чая, словно виски.
Нет, к черту. Пойду сделаю кофе.
Без него я какая-то совсем долбанутая.
Следующую неделю я вела себя как мать-ехидна, кукушка и мать-волкам-отдать.
Просто забила на все.
Вдруг оно само собой рассосется?
Бывают же в мире чудеса?
Например, биохимическая беременность, когда тест положительный, но ненадолго.
В конце концов, когда организм решает, что такой хоккей нам не нужен — не всегда плохо. Чаще всего это значит, что с ребенком что-то не так.
Однако ребенок Матвея никуда не собирался.
Как и его папаша.
Недели утекали одна за другой, точка невозврата, которую я отметила в календаре, становилась все ближе, а решение я так и не могла принять.
— Почему ты не увольняешься? — спросила меня однажды Вика. — Ты ведь просто хотела посмотреть на него поближе. Посмотрела уже.
Мне кажется, она чуяла что-то неладное, но ей и в голову не могло прийти, чем закончились мои смотрины.
— А мне у вас в компании понравилось, — отозвалась я беспечно. — Работа легкая, зарплата большая. Начальство не достает.
Начальство реально не доставало!
Матвей в офисе появлялся редко и ненадолго.
Вике при этом приходилось ездить на работу каждый день и торчать до вечера.
А то и дольше — если Матвей все-таки удостаивал нас своим присутствием, он задерживался допоздна, и она тоже продолжала сидеть за своим компом, глядя, как мы разъезжаемся по домам.
— Зарплата того стоит? — удивилась она.
— Вполне.
Мне еще в декрет уходить. А это лучше делать с полной социальной поддержкой и возможностью вернуться, если мне приспичит.
Игнор Матвея меня бы вполне устроил.
Но…
— Заедешь сегодня? У нас дегустация нового меню! — сообщила мне Даша в конце января.
— Дай угадаю — с сыром и грушами?
— Ой, ну не только, еще говядина с брусникой, лимонная меренга, но Матвей придумал настоящий хит…
— Матвей? То есть, он там будет главной звездой на вашей дегустации?
— Ну Марта! — возмутилась она. — Он пока ведет себя прилично. Но я слежу! Одна ошибка — и вылетит как пробка.
— Я не приду.
Меня злило, что он отжал мое любимое место, но я наивно думала, что этим он и удовлетворится. Может же человек просто внезапно в сорок лет возлюбить несчастных кошечек?
Ну вдруг? Вдруг!
И я реально удивилась, застав его в маленьком читальном зале окраинной библиотеки, где была назначена встреча нашего книжного клуба.
Феминистического, разумеется.
Хотя мы давно забили на программную фем-литературу вроде «Мифа о красоте» или «Как хочет женщина». Женщины в нашем клубе собрались умные и опытные, обсуждать в этих популярных среди начинающих феминисток книгах нам было нечего.
Ну ужаснемся опять тому, что пластические операции нарушают этический кодекс Нюрнберга о том, что на здоровых людях нельзя проводить медицинские эксперименты.
Ну погиеним про мужиков, которые годами не могут найти клитор.
Ну и все.
Все согласны, спорить не о чем.
Поэтому мы просто читали хорошие книги с сильными женскими персонажами, играющими главную роль в истории. Чаще всего это было фэнтези-авторкам явно проще представить мир, где женщина равна мужчине, если этот мир как можно дальше от нашей реальности.
Короче, я не была готова увидеть Матвея на обсуждении романа с мужскими гаремами и женским прогрессорством.
В первую минуту, когда я ворвалась с мороза в библиотеку со стаканчиком имбирно-пряничного латте в одной руке и коробкой пирожных в другой, я решила, что у меня глюки.
Я предвкушала уютный вечер, наполненный неприличным ржачем над постельными сценами с робкими наивными юношами, впервые познающими радости секса.
А не Короля Мудаков, вальяжно развалившегося в единственном кресле.
Внезапно — не в костюме, а в уютном свитере крупной вязки, как будто украденном из гардероба героя рождественской мелодрамы.
Он поднял чашку — я узнала ее! это была любимая чашка заведующей! — и отпил из нее глоток кофе, и только потом изволил сделать вид, что удивился моему появлению.
— О, привет! И ты тут? Тоже любишь эту писательницу? Никогда бы не подумал.
Я совершенно точно не рассказывала Вике про эту тусовку. Она не читала художку, предпочитала книги по психологии, а фэнтези и вовсе считала ерундой.
— Что ты тут делаешь? — от неожиданности я даже забыла ему нахамить.
Потому что этот свитер был в точности таким, как в моем сне прошлой ночью.
И прямой взгляд глаз цвета виски тоже был точно таким.
Слова были другими.
Во сне Матвей был таким, каким его задумал бог, но не воплотили родители.
Мягким. Нежным. Любящим.
Там мы встретились с ним спустя год после его развода с Лерой, которая нашла новую любовь в другой стране и улетела туда навсегда.
Он говорил, что весь этот год тосковал по кому-то, кого еще не знал.
И только увидев меня, понял — по кому.
Сны вообще бывают крайне парадоксальными.
Я однажды проснулась по уши влюбленной в Муфасу из «Короля-льва».
А до этого — спасалась от Филиппа Киркорова в подземных коллекторах Москвы, где пряталась цивилизация маленьких резиновых уточек, изгнанная с поверхности планеты злобным мега-разумом.
Причем если про Филиппа Киркорова я перестала думать довольно быстро, то воспоминания о прикосновениях к бархатистой шкуре Муфасы заставляли сердечко сладко сжиматься еще дня три.
С Матвеем все было намного хуже.
Он снился мне уже не в первый раз, и это явно не шло на пользу моей психике.
Если бы я чуть больше верила в эзотерику, я бы свалила это все на едва-едва зародившуюся внутри меня новую душу, которая пытается помирить мамочку с папочкой.
Но высшее образование и весь массив прочитанных книг не давал ни единого шанса на такое объяснение.
У потенциального моего ребенка даже нервной системы еще не было, что уж говорить о мозговых волнах. Зато про сигналы подсознания я понимала все слишком хорошо.
И это меня пугало.
— Да вот, увидел у тебя в соцсетях перепост про эту книгу, открыл — и до утра не смог уснуть, так было интересно, — Матвей даже не попытался скрыть издевательский тон. — Конечно, мне захотелось обсудить столь волнующее произведение с другими читателями. Нашел этот книжный клуб, а ты тоже тут! Какое совпадение…
— Вот как человек может быть таким мудаком? — спросила я отчаянно.
— Долгая практика, — ответил он без паузы.
Пирожные я оставила на старом пианино и уехала, не отвечая на звонки заведующей, которую Матвей, судя по чашке, успел очаровать.
Увы, это оказалось не последней встречей с Матвеем в фем-тусовках.
На «Территории Мурлыканья» он прописался с концами, и на руки ему шел даже самый нелюдимый из наших котов — мрачный черныш с полуотгрызенным ухом.
На вечеринке, где мы собирали деньги для центра помощи женщинам, он внес самую крупную сумму, и его фотография весь вечер крутилась на главном экране.
На киновечер, где мы смотрели мюзикл «Нотр-Дам де Пари» и планировали обсуждать его с точки зрения фем-дискурса он приехал с незнакомой девчонкой, которая, как оказалось, выходила на сцену в канадской версии мюзикла.
В другое время я была бы рада такому совпадению и с удовольствием слушала бы ее байки из закулисья. Но Матвей сидел рядом, приобняв ее, и глядя на нее, приходилось смотреть и на него тоже.
Я написала Вике:
Она сообразила сразу:
Я записала ей кружочек, где за моей спиной Матвей что-то нежно шептал той девушке на ушко, а она хихикала и стреляла в него глазками.
Вика ответила:
Я даже не обиделась.
У меня было ощущение, что Матвей заполнил собой все мое жизненное пространство.
Он методично выжимал меня из всех мест, которые я считала своими.
Я вздрагивала даже заходя в супермаркет, потому что его силуэт чудился мне в толпе.
Я ловила себя на том, что ожидаю увидеть его в кафе, куда заехала позавтракать солнечным, но морозным утром воскресенья.
К счастью, его там не было. Но все-таки — был.
В моих мыслях.
Можно было избегать его, если полностью отказаться от социальной жизни.
Это было плохой идеей, но все-таки выходом.
Проигнорировать приглашение на запись подкаста на тему «Существует ли феминистический БДСМ?» я не могла.
Но уже догадывалась, кого я там встречу.
Мои догадки оказались верны. Но все было еще хуже, чем я думала. Матвей не просто явился на подкаст — причем без Вики! — он был там приглашенным гостем.
— Сегодня у нас в гостях, вы не поверите, мужчина! — сбъявила ведущая подкаста Алиса. — После эфира мы его, конечно, посадим в подвал, кастрируем и съедим, как положено порядочным феминисткам, но сейчас почти рады видеть. Особенно потому, что выглядит он так, будто сбежал из «Клуба Романтики». Да, девочки, самое время пожалеть, что у нас только аудио-версия. Если бы все мужики выглядели как Матвей Стрельников, наше отношение к патриархату могло бы быть совсем иным!
Приехала я не к началу, а с изрядным опозданием, чтобы с ним не пересечься, и это было удачным решением. Так я успела со всеми поздороваться и поболтать, а заодно морально подготовиться к тому, что увижу Матвея в центре зала, вальяжно развалившегося в кресле перед микрофоном.
— Я бы ответил симметричным коплиментом, но, боюсь, не найду понимания в вашем кругу, — цокнул языком Матвей, меряя взглядом Алису. — Говорят, похвалы внешности среди феминисток не в моде. Хотя могу отметить, что вы на редкость умны.
— Для женщины? — уточнила Алиса ехидно.
— Для моего окружения.
Он очень грамотно не велся на провокации. Так, словно тщательно изучил все дискуссии и выписал в тетрадочку ловушки, в которые раньше загоняли собеседников, считающих себя крайне умными.
Я устроилась в дальнем углу с бокалом безалкогольного рислинга. На удивление он был хорош! Можно было даже представить, что это настоящее вино. А уж в сочетании с хорошими сырами — вообще как будто ни в чем себе не отказываю.
Правда, у реального алкоголя есть свои плюсы. Можно было бы расслабиться и не беситься так, когда окружившие Алису и Матвея женщины смеялись над его шутками.
— Умна для твоего окружения? — Алиса легко переходила на ты. — То есть, это как Усэйн Болт перепутал двери и выиграл забег на Паралимпиаде?
— Алиса… — Матвей сделал очень серьезное лицо. — Вы заставляете меня пошутить про инвалидов. Но я уже знаю, что это назовут эйблизмом и забанят меня в вашем обществе навсегда.
— Можешь шутить, — щедро махнула рукой Алиса. — За разные виды дискриминации у нас отвечают интерсекциональные феминистки, а сегодня у нас немного иная аудитория.
— А вы какая феминистка?
— Я вообще мужененавистница, расслабься, малыш! — расхохоталась Алиса. — Хуже я о тебе думать не начну.
— Потому что хуже некуда?
— А ты умен… для мужчины.
Еще меня раздражало, как ловко Алиса с Матвеем играли в словесный пинг-понг.
Они как будто были созданы друг для друга с их быстрым умом и схожим чувством юмора.
Даже внешне они подходили друг другу.
У Алисы — волосы, крашеные сплитом, половина черная, половина белая. И ярко-красная прядь посередине. Черные глаза, жемчужно-серое, невыносимо элегантное шелковое платье и огромные говнодавы на платформе.
Матвей — в костюме. Безупречном, дорогом, сидящем идеально. В белой рубашке и с серо-стальным галстуком.
Вроде бы разные. Он из мира большого бизнеса, она — из творческой богемы.
Но при этом сочетались они так, словно кто-то специально создал их друг для друга.
Я бы вообще сделала ставку на то, что после эфира они вместе сбегут в ближайшую гостиницу и будут страстно трахаться дней десять подряд.
Если бы не знала, что Алису вообще не интересуют мужчины.
Отдельно меня бесило, что этот факт приносил мне облегчение.
Впрочем, в последнее время меня вообще многое бесило.
Прямо сейчас бесили влюбленные взгляды женщин, которые пришли сюда поговорить серьезно, но вместо этого готовы облизать Матвея с ног до головы.
Бесило то, как он ловко пробрался в фем-среду и обаял всех вообще без усилий.
Бесило, что я и сама смотрю на него, как на очень вкусную конфету. Ядовитую, но вкусную.
— Нравится? — спросила меня стоящая рядом женщина в необъятном черном балахоне. — Смазливый мальчик, да?
— Ой, мне и арабы кажутся красавчиками, — вздохнула я. — Это не повод на них западать.
— Но посмотреть можно?
— Посмотреть — да.
Мы чокнулись бокалами — она с пивом, я со своим безалкогольным вином.
— Интересно, когда они уже перестанут флиртовать и перейдут к теме? — продолжила женщина.
— Когда-нибудь должны, — философски отозвалась я.
— Вообще я была против приглашения мужчин на подкаст именно по этой причине, — сказала она. — Но Алиска сказала, что в теме БДСМ они интереснее вскроются.
— О! — оживилась я. — Так ты…
— Да, Морра, — она протянула мне ладонь. — Пока присматриваю за своим детищем, но Алиска хорошо справляется.
Я ее знала. Ее все знали.
Морра была одной из основательниц многих интересных феминистических проектов. Но знали ее только в узком кругу, потому что как только проект становился популярным, она тут же дарила его кому-нибудь типа Алисы и шла заниматься следующим.
— Ты крутая! — искренне сказала я. — И круто, что ты даешь Алисе рулить.
— Почему бы не давать ей рулить?
— Ну ты же создательница подкаста, у тебя всегда есть право вето.
— А! — она засмеялась тихим грудным смехом. — Я терпеть не могу власть. Так что тут все гармонично. Мне и феминизм понравился больше всего тем, что у нас нет вертикальной иерархии. Нет кого-то главного, каждая занимается своим делом, не отчитываясь перед вождями.
— Увы, в реальном мире это не работает! — развела я руками. — Общество все время хочет найти самую главную феминистку.
— Потому что власть у этих, — она презрительно кивнула на Матвея. — Им вечно надо меряться хуями, даже в койку без линейки не идут.
— Ну почему… — пробормотала я. — Идут…
К счастью, Морра меня не услышала, потому что мое бормотание заглушили аплодисменты. Пока мы трепались, парочка у микрофона наконец дошла до темы вечера.
— Я вообще считаю, что БДСМ — самый феминистический вид секса! — заявил Матвей, заставив меня подавиться вином. — Я многое видел в жизни. И точно знаю, что большинство, то самое, что считается нормой — смеется над самой идеей активного согласия. Знаешь, все эти шуточки «контракт подписывать перед тем, как лечь в постель, что ли?»
— Да, да! — закивала Алиса. — Любой пост в соцсетях на эту тему приводит к упражнениям в сарказме в коментах.
— Сама идея спросить у человека рядом, какого секса он хочет, кажется абсурдной и не возбуждающей. Зато в БДСМ без подробного обсуждения каждой практики, без четко выставленных границ, без права закончить все в любой момент, без стоп-слова, наконец — никто не начинает. И многие возбуждаются уже от этого разговора!
Вот козел!
Я просто восхитилась его коварством.
Запомнил ведь тот наш разговор на офисной кухне и теперь использовал его для того, чтобы поумничать!
— О, мой сладкий птенчик! — мелодично засмеялась Алиса. — Ты, конечно, во всем прав, но упускаешь один важный момент.
— Какой? — нахмурился Матвей.
А я аж зажмурилась от предвкушения. Ну же, разложи ему все по фактам!
Больше всего мне нравилось читать феминистические дискуссии в соцсетях потому, что в них очень умные и логичные женщины красиво, ловко и очень разумно унижали тупеньких мужчинок по интеллектуальному признаку.
Сразу было понятно, кто тут на самом деле самый логичный пол, а кто — истерик и долбоеб.
Никогда еще я не встречала в таких тредах умных мужчин, хотя в других областях их было вполне достаточно. Даже если они не были согласны с нашими тезисами, у них хватало ума промолчать.
Но я надеялась, что в глубине души они все понимали, а выступить против своих собратьев им мешала мужская гендерная социализация. Которая требовала всегда быть за своих.
— В БДСМ это самое согласие дается на насилие, — сказала Алиса. — Границы, договоры, защита — это все хорошо. Но что толку от добровольности согласия, если ты просто разрешаешь делать с собой то, что в ином случае мужчина сделал бы и так?
— Насилием может заниматься и женщина. Я знаю довольно много доминатрикс, которые любят унижать людей, — возразил Матвей.
— Это тоже обслуживание интересов мужчины. Воплощение его фантазий. Готова поспорить, твои доминатрикс ходят на каблуках и полуобнаженными. А вот мужчины-домы — напротив, полностью одеты.
— И все-таки — отличный способ побить плеткой выбесившего тебя мужика, согласись? — коварно промурлыкал Матвей, улыбаясь и выкручивая на максимум свою харизму. — Даже если ты оденешься в кожу и латекс.
— Да… — Алиса вздохнула. — Некоторые плюсы в БДСМ есть.
Матвей с удовлетворенным видом откинулся в кресле и обвел взглядом зал.
Он явно чувствовал себя победителем.
Меня от его взгляда скрывала Морра со своим платьем-палаткой, но все равно я чувствовала себя маленьким хоббитом, который пытается скрыться от Ока Саурона.
Главное — не думать о нем, Темный Властелин это чувствует.
Кажется, на его лице мелькнуло разочарование, когда он так и не заметил меня.
Меня бесило то, как он технично выжал меня из всех любимых тусовок.
Но я утешалась, представляя, сколько фильмов, книг, разговоров на неинтересные темы ему пришлось вытерпеть, не получая того, что он хотел.
Сколько мешков с кормом он перетаскал на «Территории Мурлыканья», сколько вольеров убрал, как часто в него вонзали когти!
— Ты это говоришь из собственного опыта? — с любопытством спросила Алиса. — Практикуешь БДСМ? Господин или раб? Садист или мазохист? Кто-нибудь уже бил тебя плеткой за все хорошее?
— Да, из собственного. — Матвей устремил на Алису тяжелый взгляд. — Но все было не совсем так, как ты себе представляешь.
— А что я представляю?
— Ты видишь меня на элитной вечеринке в дорогом отеле, где я ставлю на шею обнаженной девушки начищенный ботинок, стряхиваю ей на спину пепел от сигары и вожу по кругу на поводке и в ошейнике. Это самая частая фантазия обо мне.
— Нет, не угадал, — Алиса засмеялась. — Я вижу тебя на коленях у моих ног. Ты смотришь снизу вверх своими прекрасными глазами и шепотом умоляешь разрешить вылизать мои ботинки.
— Мне нравится твоя фантазия. Хочешь воплотить? — Матвей сверкнул глазами, и я физически ощутила напряжение между ними.
БДСМ и секс не всегда идут рука об руку. Возможно, Алисе захочется попробовать.
Или она уже подобным развлекалась.
— Даже не пытайся развести меня на свои извращения, — отмахнулась та. — Лучше расскажи, что же ты пробовал, и почему я не могу это представить? Давай, колись. Я не выпущу тебя из этой комнаты, пока не расскажешь.
Я взяла бутылку безалкогольного вина, чтобы наполнить опустевший бокал, но рука дрогнула в последний момент, и я случайно задела горлышком край бокала.
Звон разнесся над залом, несколько человек даже обернулись на меня.
Блин! Вот сейчас-то я и спалюсь!
Я вжала голову в плечи и передвинулась так, чтобы меня закрывала толпа.
Однако Матвей почему-то не обратил внимания на шум.
Он сидел молча, напряженно глядя на Алису.
Лицо его выглядело как застывшая маска.
— Да, ты настоящая садистка… — медленно сказал он наконец. — Все-таки хочешь вынуть из меня душу и потыкать в нее острыми предметами?
— Пока только учусь, — скромно потупила глазки Алиса. — Но умею быть упорной.
— Хорошо. Расскажу. Точнее — покажу.
Он поднялся из кресла под удивленными взглядами аудитории, стянул с плеч пиджак и принялся медленно расстегивать пуговицы своей белоснежной рубашки.
Матвею было не впервой раздеваться под любопытными взглядами женщин.
Да, раньше в их глазах было больше вожделения, чем удивления, как в этой аудитории.
Но он кожей ощущал, что большинство собравшихся здесь пламенных феминисток смотрит на него с явным интересом.
Еще час назад он был для них врагом.
А сейчас о его члене думает не меньше трети зала.
Даже если они никогда в этом не признаются.
Их взгляды скользили по его телу, опутывая похотью, царапали, прожигали кожу, ласкали и жадно лапали, оставляя липкие следы.
Да, среди собравшихся были и спокойные, не заинтересованные в сексе с ним.
Но не было брезгливых или раздраженных.
Он так или иначе зацепил их всех, перетащив на свою сторону.
Это можно засчитать за победу.
Было бы.
Его задачей не было заявиться в змеиное кубло феминисток, чтобы доказать им, что в жизни есть и другие удовольствия, кроме сорока кошек, дешевого винишка и сплетен с подружками.
Доказывать этому неликвиду брачного рынка, что их просто никто никогда хорошенько не трахал, потому херня в голову и лезет?
Аксиомы в доказательствах не нуждаются.
Нужна была Марта. Именно она была главной целевой аудиторией его перфоманса.
Уже было понятно, что и сюда она тоже не пришла. Иначе бы не смолчала, когда он начал говорить ее словами.
Когда Дарья рассказала, что Марта отрекомендовала его как Короля Мудаков, Матвей понял, что она не так равнодушна, как хотела казаться. Это пощекотало самолюбие и укрепило его в желании вытряхнуть ее из кожи.
Добиться признания, что он ей нужен.
Обнажить перед всеми и заставить танцевать для него.
Ему слишком было жаль сегодняшнего вечера, чтобы просто развернуться и уйти.
Поэтому он решил достать ее другим способом.
Матвей медленно расстегнул манжеты на рубашке и рывком спустил ее со спины, разворачиваясь к залу.
Шрамы сегодня ночью зудели, значит, наверняка сейчас выглядели воспаленными и яркими. Их было видно всем, до самых дальних рядов.
Вряд ли Марте рассказали бы про очередного «кукусика», как они называют тут мужчин, который просто пришел поговорить про БДСМ. Но сплетни о том, что он устроил стриптиз на записи подкаста, передадут точно.
Поэтому Матвей не просто повелся на провокацию — он сам устроил эту провокацию.
Она удалась.
По залу пронесся слитный выдох.
Допущенные к телу любовницы часто говорили ему, что шрамы вызывают в них неуютное ощущение — словно они сами испытывают отголоски той боли, что испытал он.
Одна, нейробиолог по профессии, рассказала, что это называется викарная боль и благодарить за нее надо зеркальные нейроны.
Женщины намного эмпатичнее мужчин и испытывают это чувство чаще.
К возбуждению и восхищению, которые излучал зал, добавилась жалость.
Страх. Ожидаемо.
Отвращение.
Отторжение — холодное, без примеси брезгливости от физиологичности ран.
Эротический зуд. Вот эти точно попали на подкаст не случайно. БДСМ в их жизни занимает не последнее место.
Трепет. Восторг.
И такая знакомая нежная грусть, что он даже обернулся через плечо, ожидая увидеть взгляд Марты. Но нет — показалось.
— О! Дорогие слушатели, я редко жалею, что у нас не видеоформат, и сегодня один из таких дней. Это действительно красиво! Как будто кто-то оторвал нашему красавчику Матвею крылья! Расскажи, как ты заработал свои раны?
Да-а-а-а… Ведущая точно из тех сумасшедших извращенок, что набрасывались на него как безумные, стоило им увидеть шрамы.
— Тебе понравится эта история, — он бросил на нее проницательный взгляд.
Она сощурила светлые глаза, возвращая ему сочащуюся сладким ядом улыбку.
Если бы не Марта, он бы поиграл с этой Алисой.
Но не сейчас.
— Это было почти двадцать лет назад… — Матвей повел плечами, чтобы накинуть рубашку обратно, но зал хором издал протестующий вопль, и он бросил ее на пол, оставшись обнаженным по пояс. — Я был совсем юным пацаном. Недавно женился, но с женой все было очень сложно.
— Она тебя не понимала? — ехидно вставила Алиса. — Бедняжка!
— Она слишком хорошо меня понимала, — Матвей обвел взглядом зал, посмеивась над тем, как много женщин опустили глаза. — Но у меня было маловато сексуального опыта, и я не хотел за всю жизнь не попробовать ничего, кроме супружеской постели. Я слишком любопытен.
— У-у-у-у-у, дорогой… — протянула Алиса. — Тут ты не найдешь понимания.
— Никогда не искал. Я искал себя.
— И первым делом пошел туда, где причиняют боль?
— Моя жена говорила, что я жестокий зверь и для меня любовь — это причинять боль, терпеть боль. Что еще я мог выбрать?
— Почему же не с ней?
— То есть, мало того что я причиняю ей боль душевную, я должен был предложить причинить физическую? Алиса, а ты правда феминистка и выступаешь за женщин?
— Ничего ты не знаешь, Матвей Сноу… — покачала головой ведущая. — Надо было просто спросить.
— Я хотел сначала разобраться в себе и вернуться к ней с готовыми ответами.
Матвей отвернулся от Алисы и вновь обвел взглядом зал. Во взглядах, направленных на него, кипело такое варево эмоций, что он чуть не захлебнулся в них.
— Продолжай, — услышал он за спиной. — Тебе понравилось избивать женщин?
— Я вырос в маленьком провинциальном городе, Алиса, — ровным тоном сказал Матвей. — Избить женщину у нас называется обычным вторником. А вот ударить ее плетью… Это было красиво. Черные тонкие змеи, целующие белую женскую кожу, на которой вспухают алые полосы…
— Отвратительно.
— Да. Потом стало отвратительно, — согласился Матвей. — Эти следы наутро превращаются в кровоподтеки ничем не интереснее тех, что после удара кулаком.
— Значит, ты решил терпеть боль?
— Нет, когда били меня, я понимал еще меньше. Зачем платить за билет на БДСМ-пати, если можно зайти за гаражи и получить пизды бесплатно?
Алиса тихонько фыркнула у него за спиной, прикрыв микрофон рукой.
Но быстро вернулась к подкасту:
— К делу, дорогой, к делу! Переходи к шрамам! Или тебе просто нравится стоять голеньким перед сотней женщин?
— Конечно, нравится, — ухмыльнулся Матвей и нагнулся за рубашкой.
Но в зале раздался свист, и он вновь повернулся, напрягая мышцы, чтобы продемонстрировать им свое тело. Оно почему-то очень нравилось женщинам. Повезло с генетикой — неделя в спортзале, и на животе проступают вожделенные для них кубики.
— Я искал новый опыт. Мне говорили, что БДСМ — это выход за пределы себя, своих ожиданий и реальности вообще. Поэтому когда мне предложили вознестись, как ангелу, я согласился.
Матвей редко рассказывал эту историю.
Почти никогда.
Один раз — Лере.
Один — случайной любовнице, когда был слишком пьян, чтобы следить за языком.
Один — психологу. Совсем юной наивной девчонке, которая так откровенно пускала на него слюни во время сеансов, что было сложно устоять.
И ей он поведал все подробности. Описал все ощущения. И то, чем закончилось вознесение.
Бедняжка разрыдалась и, бросившись к нему, начала целовать в каком-то истерическом экстазе. То ли жалея, то ли желая. Он так и не понял.
— О-о-о-о-о! — Алиса жестом попросила его повернуться, чтобы еще раз посмотреть на шрамы. — И что же пошло не так во время вознесения?
— Примерно все.
Матвей сам не ожидал, насколько сложно будет говорить о той истории.
Горло сжималось так сильно, что приходилось говорить медленнее, прилагая сознательные усилия, чтобы голос не звучал сдавленно. Но паузы между словами становились все длиннее, и это выдавало его с головой.
— Крюки вставляли заранее, в отдельной комнате. Протирали кожу спиртом, прокалывали сначала иглами, потом уже крюк из хирургической стали, оставляя снаружи петлю для троса. Это не так больно, как кажется. Практика довольно распространенная. Но обычно вешают не на два крюка, а больше, но я… настоял. Чтобы выглядело… эффектнее.
Ему пришлось сделать резкий вдох, потому что воздуха перестало хватать даже на одно слово. Перед глазами роились черные мушки, голову сдавливал железный обруч, а сердце бухало в висках.
Шум в зале становился все громче, и Матвей сделал паузу, надеясь, что Алиса попросит сохранять тишину. Ведь идет запись подкаста. Но она не вмешивалась, и он хотел сделать это сам, но оглянулся и понял — все молчат.
Собравшиеся в зале женщины молчат, сидят застывшими ледяными статуями и смотрят на него распахнутыми глазами. С ужасом в них.
Шум, который ему чудился — ток его крови, оглушительный, как ревущий водопад.
— Эти… крюки… Они безопасные. Надо только быть аккуратнее. Лучше всего использовать дополнительную страховку, чтобы вес тела приходился не только на проколы. Но я… хотел по хардкору, без читерства. На меня надели белый балахон. И вывели в зал. Там прицепили к тросам. Начали поднимать. Было темно. Только сверху лился яркий свет.
Приходилось говорить короткими рубленными фразами, чтобы успевать следить за дыханием. Если он ничего не говорил — воздух отказывался проникать в легкие, поэтому приходилось продолжать, чтобы не задохнуться.
С усилием. Уже понимая, что все видят, насколько он не в порядке.
Но он сам зала уже не видел. В глазах потемнело окончательно.
Сквозь шум из этой темноты пробился вопрос:
— Ну и каково это — быть ангелом?
Хуево.
Ангелом быть хуево.
Матвей уже не мог ответить, потому что беспощадный свет, льющийся с потолка, затапливал его целиком, слепил, выжигая глаза.
Боль была невыносимой. Адской.
Даже близко не похоже на все, что он испытывал до сих пор.
Как будто он не возносился, а падал в пекло.
Обжигающая боль соединялась с обжигающим светом в раскаленный добела кошмар.
— Чувствуешь ли ты божественную любовь, мой падший ангел, возвращающийся домой?
Он не знал, наяву ли прозвучал этот голос или донесся из прошлого.
Там и тогда, в темном подвале, наполненном людьми, плотной тяжелой музыкой, дымом и запахом благовоний, над его головой на колосниках стоял хор.
Три девушки с чистыми, ясными голосами.
Одна из них — настоящий ангел, пела хрустальным сопрано, поистине небесным.
От которого ему было лишь больнее.
И чем выше он возносился, тем громче звучали их голоса.
Тот, кто задал вопрос, был мужчиной.
И на мгновение он решил, что это и есть бог.
Встречающий на небесах объятого ослепительным пламенем Матвея.
Теперь придется отвечать за все. Предстать перед Ним, посмотреть в глаза Тому, кто создал его и ответить, почему он извратил божественную идею.
Сам.
Своим выбором испортил совершенное творение.
В этот момент Матвей запаниковал.
Он хотел подать знак, чтобы его опустили вниз, но забыл, что нужно делать.
А небо было все ближе и ближе — он не мог туда попасть!
Запаниковав, он дернулся и попытался прямо в воздухе соскочить с тросов, сорваться с крюков. Это ему не удалось — и не могло удастся.
Но кожа не выдержала его метаний и судорог.
Хирургическая сталь прорвала ее — и он рухнул вниз.
Летел он целую вечность. Сквозь тьму и боль.
Иногда ему кажется, что он до сих пор летит.
А иногда — что он умер, ударившись о деревянный пол.
— Больно.
Это было единственное слово, которое он сумел прохрипеть в ответ на вопрос.
— Что? Скажи громче!
Вдох. Выдох. Вдох.
Вдох. Вдох.
Вдох.
— В общем… практика пошла не по плану. — Его голос прозвучал настолько нормально, что он сам себе изумился до глубины души. — Нарушение техники безопасности и слишком экстремальное развлечение для новичка. Я отказался ехать в больницу, дурак был. Ну, они там опытные ребята, меня кое-как залатали. Шрамы остались.
Тишина в зале показалась ему оглушительной.
Рев крови в ушах стих так резко, что он даже покачнулся.
Ватная глухота окутала со всех сторон.
Говорить, словно в подушку, прижатую к лицу, было странно, но Матвея так удивляло нормальное звучание собственного голоса, что он продолжил.
— Я больше не практикую БДСМ. Только если какая-нибудь игривая девочка попросит ее отшлепать как хулиганку. Или сама захочет запустить коготки мне в грудь — это пожалуйста.
Усмешка.
Вдох.
Вдох.
Вдох.
— Я предпочитаю причинять боль иначе.
Слишком откровенно.
Он понял это в ту же секунду, почувствовав вонзившийся в него взгляд. И обернулся.
Вот она.
С бокалом в руке и такой лютой ненавистью в глазах, что перехватило дыхание.
Марта сидела ровно напротив. Даже странно, что он не заметил ее сразу.
Белая как снег.
Но он не чувствовал от нее ни сочувствия, ни ужаса, которыми клубился остальной зал. Женщины всегда жалеют мужчин. Даже мудаков. Такая у них любовь.
Алиса продолжала задавать вопросы, и Матвей отвечал на них.
Машинально. Откровенно.
Глядя прямо в глаза Марте, сидящей напротив.
— Зачем ты вообще причиняешь боль?
— Я же сказал — такая у меня любовь.
— Не знаешь другой?
— А другая бывает? — Разве тебя не любила мама?
— Нет. Мама меня ненавидела.
— За что?
— За то, что я родился.
— Она этого не хотела?
— Нет. Но выбора не было. Аборт делать было поздно.
— А твой отец? Он хотел ребенка?
— Он хотел мою мать. И был рад, что ее заставили выйти за него замуж, чтобы скрыть позор.
— Она не хотела замуж?
— Нет.
— Она его не любила?
— Нет.
Матвей не обратил внимания на изменившиеся взгляды, направленные на него.
Потому что сам смотрел только на Марту.
— Зачем же она вышла за него замуж?
— У восемнадцатилетней девки в провинции, которую обесчестил взрослый мужик, не такой уж большой выбор. Надо было скрыть позор.
— Он… Твой отец изнасиловал твою мать?
— Да. И появился я.
— Мы как-то удалились от темы БДСМ… — говорит Алиса после долгой паузы, наполненной тишиной.
— Понял. Я сейчас уйду.
Матвей нагибается за брошенной рубашкой. Движения его резкие и дерганые, словно разладился сложный механизм управления телом, и нервные импульсы проходят то с запозданием, то сразу в тройном размере.
Зато он обрывает нить взгляда между нами, и я наконец могу вдохнуть.
Засасывающая пустота его глаз отпускает меня, и холод в крови отступает, сменяясь волной тепла. Дышу, пока можно, забывая думать.
— Нет, останься! — поспешно говорит Алиса. — Это важдый разговор, давай продолжим.
— Зачем? — Матвей резко разворачивается к ней. — Тебе вообще похер, на чем делать контент?
— Будем считать, что так, — соглашается она.
На ее месте я бы отступила. Не смогла бы провернуть меч, на который он сам насадился в прямом эфире.
Но я не Алиса.
У меня совсем другая ситуация.
Внутри меня — крошечная частичка Матвея, которая еще даже толком не живет, но уже чувствует. Уже унаследовала его боль, страх и одиночество.
Если я рожу ребенка — у него уже не будет отца. В любом случае.
Будет лишь ледяное чудовище, павшее с небес. Проводник нелюбви и жестокости.
Матвей держит рубашку в руках, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Мне кажется, он совсем забыл, что раздет, забыл, что только что собирался делать.
Настолько, что когда она выпадает из его пальцев, он с недоумением смотрит на пол, а потом поднимает глаза и обводит взглядом зал. Сую бокал в руки Морре и выскакиваю за дверь, проскользнув за спинами людей.
В коридоре у меня подгибаются ноги, и я прислоняюсь к стене, прижимая руку к горлу, где суматошно бьется сердце.
Нет, я не ухожу.
Я хочу дослушать.
— Где же… — говорит Матвей, и я на мгновение задыхаюсь от ужаса, что он сейчас меня найдет. Но он продолжает совсем о другом: — О чем тут говорить?
— О твоей матери.
В голосе Алисы — любопытство, и я немного, совсем чуть-чуть ненавижу ее в эту секунду.
— Моя мать меня ненавидела за то, что из-за меня она оказалась в ловушке.
— Откуда ты знаешь, что она так думала? И вообще откуда узнал историю? Не думаю, что твои родители однажды позвали тебя на кухню, налили чая с ромашкой и сообщили, что ты родился от изнасилования!
Не чуть-чуть. Я довольно сильно ненавижу ее в эту секунду.
Почти так же сильно, как Матвея.
— Без понятия. Откуда-то узнал.
— Откуда?
— Не знаю! — рявкает он, так что я вздрагиваю.
Зато из его голоса пропадают пыльные расползающиеся трещины, которые меня пугали с момента, когда он прохрипел «Больно!»
Может быть, Алиса знает, что делает.
Уже более спокойным тоном Матвей говорит:
— Мне было лет четырнадцать, я отпрашивался к другу с ночевкой, а мать не отпускала. Я психанул и спросил, какое ей дело, жив я или сдохну, если она меня все равно ненавидит. — Короткая пауза, и я почти вижу, как он делает вдох. — На это она сказала, что я такой же, как мой отец — эгоистичный мудак, который думает только о своих чувствах. В этот момент я уже все знал.
— Ну, не скажу, что уникальное высказывание, — Алиса смеется. — Кому из нас в этом возрасте не говорили, что мы эгоистки, встаньте и выйдите! Видишь? Все сидят.
— Хорошо. Значит, раньше. Когда родители ссорились, они старались говорить шепотом, но потом увлекались и начинали орать, — Матвей говорит все быстрее, будто стараясь проскочить это место. — Вот из обрывков я и понял. И когда мать с подругами бухала, тоже. Они говорили намеками, но они складывались в единую картину.
— Может быть, ты неправильно понял?
— Нет. Правильно. — Матвей молчит после этого так долго, что я удивляюсь, почему Алиса не задает следующий вопрос. Но она видит то, чего не вижу я. А он продолжает: — Еще был разговор с отцом. Про… пчелок. И тычинки. И гондоны. Он сказал всегда предохраняться. Вообще всегда. Даже когда сносит голову. Иначе я очень об этом пожалею.
— И ты его послушался?
— В тот момент все сложилось. И да. Я уверен, что ни один человек в мире никогда не обвинит меня в том, что он появился на свет.
Закрываю глаза, чувствуя, как холодеет кровь.
Вот тут ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься.
Кладу ладонь на живот. Уже привычный, инстинктивный жест. Там еще никого нет, лишь несколько поделившихся клеток, которые еще толком даже не прижились. Но мне уже так безумно жаль этого неслучившегося еще человека!
Чей отец так сильно не хотел появляться на свет сам.
Мне не жаль Матвея. Я не разрешаю себе испытывать к нему жалость.
Но его ребенка — да. Очень.
Держись, малышка.
— Во время ссор мы порой говорим такое, что никогда не сказали бы в здравом уме. Это все лишь слова. Может быть, твоя мама любила тебя всем сердцем. А отец просто хотел уберечь от ошибок.
— Не любила. — Матвей говорит твердо, в процессе разговора уже все решив. — Она кормила и одевала меня. Иначе соседи не поняли бы. И на людях даже хвалила.
— Это немало.
— Мало. Она никогда меня не обнимала. Когда я плакал, она говорила — «поплачь, поменьше поссышь». Она говорила, что за хорошие оценки не хвалят — это норма. И что помогать по дому надо без напоминаний. Это не повод для гордости.
— Я не верю, что она совсем не баловала тебя.
— Баловала… — голос Матвея неуловимо меняется. В нем появляются слишком знакомые бархатные нотки, соблазнительные и мягкие. — Иногда. Вдруг что-то случалось, и она на целый день тащила меня в парк аттракционов и разрешала кататься на всех. Покупала кучу игрушек. Кормила мороженым без ограничений.
— Вот видишь! — А вечером она говорила, что я неблагодарный. Она столько для меня сделала, а я все еще не отличник. И не проявляю никакой благодарности. Хороший сын за такой праздник обязательно бы убрался дома и послушно себя вел бы.
— Я ее понимаю.
— Да? — Матвей негромко смеется. — Я тоже. Это отличная стратегия. Сначала заваливаешь подарками и комплиментами, а потом не отвечаешь. А когда тебя спрашивают, что случилось — говоришь, что ожидал совсем другого. Это даже на нее саму отлично работает. Сейчас мать меня обожает и благодарна за каждый звонок, потому что я подцепил ее на тот же крючок. Получить любовь очень легко.
Он молчит несколько долгих секунд. И Алиса молчит тоже.
И аудитория молчит.
Только я зажимаю руками рот, чтобы в притихшем зале никто не услышал всхлипов.
— Когда она тебе больше не нужна, — говорит Матвей в этой тишине.
Не могу больше оставаться в коридоре. Здесь спокойнее, но я должна видеть его лицо.
Стараясь не дышать и не хлопнуть случайно дверью, просачиваюсь обратно в зал.
Но остаюсь у входа в уголке. На всякий случай.
Мне так хреново, что я бы сейчас выпила нормального вина, но, боюсь, не время. Когда-нибудь потом, может, даже сегодня ночью, у меня с собой будет серьезный разговор на тему — почему я не забыла этого мудака в ту же секунду, как прочитала то сообщение.
Но не сейчас.
Сейчас силы нужны для другого.
Я не собираюсь убеждать себя, что не чувствую то, что чувствую.
Не собираюсь притворяться, что Матвей мне безразличен.
Вообще врать себе — не собираюсь.
Мне нужно принять самое важное решение в жизни, и я не буду закутываться в иллюзии.
Моей силой всегда был трезвый взгляд на вещи. Иначе я бы не стала феминисткой.
Когда мальчик дергает тебя за косичку, он это делает не потому, что ты ему понравилась. А потому, что хочет причинить боль.
Из каких соображений?
Не может справиться с эмоциями? Или такая уж у него любовь — «причинять боль, испытывать боль»?
Мне все равно.
— А что твой отец? — спрашивает Алиса, уже переварившая предыдущие откровения Матвея. — Он умел любить?
— Не знаю, — пожимает плечами Матвей. — Не пил, дарил цветы маме, мыл посуду на Восьмое марта. Наверное, любил.
— По-твоему, этого достаточно?
— А что еще? Где б она еще такого мужа нашла? Деньги в дом приносит, не бросил, не бьет. Если бы не он, вышла бы замуж за сопляка-ровесника, который бросил бы ее с младенцем или начал бухать. Конечно, любил.
— Выходит, мама виновата, что тебя не любила, — аккуратно уточняет Алиса. — Зато отец — молодец, потому что покупал цветы? И это по-твоему любовь?
— Да.
Он хочет добавить что-то еще.
Открывает рот. Набирает воздуха в легкие. Замирает.
Закрывает.
Снова открывает.
Но не находит слов.
Стискивает зубы, так что на скулах вздуваются желваки.
— Изнасилование — это не любовь, — жестко говорит Алиса, и мне кажется, что еще мгновение, и Матвей так сильно сожмет челюсти, что раскрошатся зубы. — Женитьба против воли — это не любовь. И даже цветы — не любовь.
Он молчит, глядя на нее сощуренными глазами.
Мне кажется, что если бы он мог прямо сейчас ее придушить — придушил бы.
Но свидетелей многовато.
— Он хотя бы пытался, — цедит Матвей сквозь зубы. — А мать не могла.
— Как она могла тебя любить, если ее саму никто не любил? Нельзя отдать то, чего у тебя нет.
— Могла сделать аборт, раз так!
Он выплевывает эти слова с таким презрением, что на меня накатывает приступ тошноты.
Низ живота холодеет, и приходится прикрыть глаза, аккуратно дыша носом, чтобы прийти в себя.
Я всегда за выбор женщины, как любая здоровая феминистка.
Поэтому резкая реакция удивляет меня саму. Могла же? Что не так?
Пока я не понимаю, что есть нюанс.
Выбор женщины.
А не мужчины.
— Тогда ты бы не родился… — мягко говорит Алиса.
— Прекрасно, — губы Матвея кривятся в попытке улыбнуться. Раньше на месте этой гримасы была бы холодная улыбка нарцисса, но сегодняшний вечер что-то сломал в его отлаженном механизме. — Иногда это лучший вариант. Раз уж не повезло с родителями.
Я сглатываю.
Нет.
Так быть не должно.
Черт возьми, если он хочет продолжать эту эстафету нелюбви, то я не хочу.
— Ты прав.
На секунду мне кажется, что я ослышалась.
Это говорит Алиса?
Та самая Алиса, которая скорее откусит себе язык, чем признает правоту мужика?
— Что?.. — Матвей тоже сбит с толку.
Он хмурится, разворачиваясь к ней и забывая о зале, глазеющем на него.
Рубашка все еще зажата в пальцах, он совершенно о ней забыл. Как и о том, что стоит полуголым перед сотней женщин.
Хотя, что я знаю о нем, кроме неудавшегося полета?
Возможно, для него это привычное развлечение.
— Тебе очень сильно не повезло, — говорит Алиса. — Тебя и правда не любили, потому что тебя не должно было быть. Но если уж ты появился на свет — ты имеешь право на любовь. На заботу. На нежность. Папа должен был напиться от радости, когда ты родился и с утра купить самые дорогие удочки, игрушечный поезд и радиоуправляемый вертолет. Мама должна была дуть на твои ссадины, обнимать, когда тебе грустно и испечь твой любимый торт, когда ты принесешь первую пятерку.
— Нет… — говорит Матвей.
Слишком тихо, чтобы его услышать, но мы все молчим, и даже этот сиплый шепот разносится по всему залу.
— Да, — говорит Алиса. — Мама должна была сидеть весь вечер с тобой, когда девочка, которая тебе понравилась, не взяла твои цветы. Папа должен был рассказать, что мальчики тоже иногда плачут. Тобой должны были гордиться, тебя должны были обнимать, ради тебя должны были забивать на рваные ботинки и сломанный телевизор, лишь бы подарить плеер, который ты так хотел. Это ужасно несправедливо, что они тебя не любили. И не научили любить.
Мне кажется, я впервые вижу Матвея таким растерянным.
И даже потрясенным. Вроде бы простые слова, наверняка очень многим здесь они не кажутся какими-то особенными, но его глаза расширяются, и он не может оторвать взгляда от Алисы, ожидая продолжения.
— Ты имел право на их любовь. Ты родился для того, чтобы тебя любили.
— Да…
Он заворожен, как и большая часть зала.
Как и я.
— Но… — она делает шумный вдох и не сразу продолжает. — Твою маму тоже никто не любил. И не научил любить. Может быть, ее маму тоже. И ее маму. Так бывает. В этом нет ее вины. Как и твоей. Ты был маленьким и очень одиноким мальчиком. Пожалей себя.
На последних словах Матвей дергается, словно Алиса залепила ему пощечину.
И вскидывает голову.
— Нет. — Его голос снова тверд, насмешлив и холоден. — Я не собираюсь себя жалеть. И ее тоже.
— Но почему?!
— Жалеют себя только нытики и жертвы.
— Если мы себя не пожалеем, кто еще пожалеет?
— Мне все равно.
Матвей как будто осознает, зачем у него в руках рубашка.
Спокойно натягивает ее, неторопливо застегивает пуговицы. Все движения снова четкие, будто не было дерганых жестов разладившегося механизма.
И на губах — полуулыбка.
Все как будто кончено.
Момент упущен. Он больше никогда не позволит себе настолько открыться.
И это так больно, что я почти не могу вынести.
Поэтому делаю шаг из своего угла и говорю громко, чтобы перебить зарождающийся гул в зале:
— Знаешь, моя мама тоже меня никогда не любила.
Обрыв. Пустота.
Матвей смотрит Марте в глаза, ощущая в животе черный холод, сродни тому, сквозь который он летел с небес, обрывая свои крылья.
Но вот сейчас ему непонятно, нахера она вообще открывает рот.
Не могла просто уйти? Раз уж пряталась от него все эти дни — сидела бы в своей норе с кошками и дальше.
Она не появилась на фем-вечеринке, где он вынужден был общаться со страшными бабищами, которые к тому же смотрели на него с презрением.
Она забила на котокафе, поэтому не видела, что теперь там к нему липнут абсолютно все: кошки, девки, волонтеры, посетители.
Она пропустила его триумф на благотворительном вечере, где он пожертвовал крупную сумму на женский шелтер, и устроительницы даже заявили, что он — лучшее доказательство, что не все мужчины одинаковые.
Ей надо было появиться именно тут.
В момент, когда его выворачивает наизнанку, тошнит черной тьмой и болью, забытыми воспоминаниями и страхом, которые, как он думал, давно превратились в силу.
Не превратились.
И она не просто появилась.
Она перетянула на себя все внимание.
Матвей щурит глаза, пытаясь взглядом донести до Марты одну мысль — сгинь.
Исчезни.
Не здесь.
Не сейчас.
Но она спокойно идет сквозь толпу, и ее пропускают, чуть-чуть отодвигаясь и давая дорогу.
Скучающие, напряженные, враждебные лица женщин, насмехавшихся над ним весь вечер, меняются. Марту встречают улыбками. Ей кивают. С ней здороваются. Ей рады.
— Мой отец не насиловал мою мать, — говорит Марта. — У меня была прекрасная семья, а мой папа — лучший мужчина в мире. Просто моя мама хотела не семью, а стать актрисой. Но получила меня. И не смогла простить за это.
Она останавливается в паре метров от Матвея и улыбается уголком губ. Но глаза у нее остаются ледяными. Это царапает что-то глубоко внутри. Он видел ее совсем другой. Раньше она смотрела на него иначе.
— Потом родилась моя сестра, — продолжает Марта. — Вовремя — мама как раз прониклась своей новой ролью. К тому же она оказалась подарочным ребенком: нежная, ласковая, опрятная девочка. Не то что я…
— И что? — резко спрашивает Матвей, не давая ей закончить фразу. — К чему ты решила этим поделиться?
Марта смотрит прямо, не смущаясь от его резкости, будто все понимает.
— К тому, что я знаю, что такое быть нежеланным ребенком, Матвей. Но никогда не буду винить в этом женщину, которая не сумела полюбить меня. И не буду винить мою сестру.
— Святая Марта! — выплевывает он.
Хочет — презрительно. Но получается нервно. И от этого Матвей внутренне морщится, раздражаясь на самого себя.
— Нет. — Марта все еще спокойна. — Это просто мой выбор. Любить женщин, даже когда они делают мне больно. Это выбор, Матвей. Понимание и выбор.
— Тебе легко говорить… — начинает он, но видит, как за ее спиной встает еще одна женщина и поднимает руку вверх, требуя внимания.
— Я тоже родилась от изнасилования, как и ты, — говорит она. — Мне тоже легко?
— Это другое, — цедит он сквозь зубы.
— Где же другое? Замуж за ублюдка мою мать не выдали, и то спасибо. Но она всегда меня ненавидела. По-настоящему.
Женщина закатывает рукава, показывая множество точек-ожогов на предплечьях.
Кроме них запястья пересекают несколько параллельных шрамов.
— Она тушила об меня сигареты, когда напивалась. Била, когда я просила есть. Говорила, что я даже кашляю совсем как он. А знаешь, что хуже всего?
— Что же? — раздраженно бросает Матвей, за малым не взбешенный этим вмешательством.
— Со мной случилось то же самое. Меня изнасиловали, и у меня родилась дочь. Прикинь? Наверное, ты думаешь, я тоже тушила об нее сигареты?..
— Нет, — твердо говорит Марта, оборачиваясь к ней. — Привет, Сашунь.
— Здравствуй, моя хорошая, — кивает та Марте. — Все верно. Я тоже иногда вижу в ее лице того урода. Но я не хочу, чтобы моя дочь ненавидела себя, как я. Поэтому я учусь ее любить, даже когда мне нечем.
Матвей сглатывает.
Ему не хочется смотреть на следы на белой коже, но взгляд возвращается к ним снова и снова. Ожогам явно много лет, но они все еще розово-воспаленные, как его шрамы на спине. Словно тело не дает шанса забыть.
— А я сама ненавидела свою мать, — раздается еще один женский голос от самой стены, но его обладательница не встает. — За то, что она говорила, что я сама виновата, что меня лапает отчим. А потом и его дружки. Их я не прощу никогда, а вот маму — простила.
— Да ладно? — Матвей все еще держит лицо, произнося это издевательским тоном.
Но вокруг слишком много женщин, в глазах которых он видит отражение знакомой боли.
— А я долго думала, что мама меня любила, — из задних рядов выбирается очень толстая женщина в необъятном балахоне.
Он бы никогда не посмотрел на нее в компании. Благо черная одежда удачно позволяет считать, что такие, как она, лишь часть интерьера.
— Думаешь, ты… — он хочет ее оборвать.
Но ее голос громче, и она просто продолжает, будто его тут нет:
— Она говорила, что всю жизнь мечтала о красивой доченьке. Жаль, что я не получилась такой, как она хотела. Она заставляла меня сидеть на диетах и бегать по утрам. Говорила, что раз уж я толстая, надо хорошо учиться, чтобы брать умом.
— Так-то она была права…
— Я совсем недавно поняла, что это не была забота из любви. Знаешь, как? — толстушка как будто не слышит его комментариев, и он даже не отвечает.
Но ей не нужен его ответ.
— Мама спросила меня, почему я не запретила сыну бросить бокс. И почему разрешила дочери покрасить волосы в зеленый. Что из них вырастет?! А я сказала, что люблю их любыми. Такими, как есть. Мама сказала: «Никогда этого не пойму!» — женщина делает крошечную паузу, потому что ее дыхание рвется, когда она говорит последнюю фразу: — …зато они поймут.
Матвей ищет правильные слова.
Чтобы просто ответить на это. И понимает, что не находит.
Потому что он ведь не может сказать, что это неправильно, что у него было иначе, что отец однажды достал ремень, когда он отказался ходить дальше в шахматный клуб.
Ведь тогда получится…
Что она права.
Пока он молчит, в зале становится шумно.
— Меня мама била скакалкой. За тройки.
— А меня папа — армейским ремнем! За то, что плохо ела!
— Мне наоборот — не давали есть, пока домашку не сделаю.
— Мама говорила, что хотела сделать аборт, но не успела.
Десятки женщин говорят одновременно.
Всем хочется поделиться своей болью. И этой боли слишком много.
Матвей отступает назад. Спотыкается о стул и с трудом удерживается на ногах.
Ему хочется закрыть им рот.
Всем.
Каждой.
Не может быть, чтобы они все говорили правду.
Их слишком много.
Или просто в феминистки идут одни поломанные?
Поэтому они ненавидят мужчин?
Он резко оборачивается, встречаясь взглядом с Алисой, которая щелкает по кнопке, останавливая запись. Она смотрит на него с грустной улыбкой, будто понимая, о чем он думает.
— А я жила в детском доме, — говорит она, и улыбка становится шире, словно ее это забавляет. — Меня забирали только на каникулы. Но не всегда.
— Это смешно?! — рявкает Матвей. — Почему ты ржешь?
— Нет. Смешно то, что ты думал, что уникальный и особенный. Только один ты страдал, только у тебя уникальная трагедия! Посмотри, — Алиса кивает на зал. — Почти всем есть, что сказать. Но между ними и тобой есть разница, Матвей.
Он пытается усмехнуться — и не может.
Мышцы лица заморожены, сведены каменной судорогой, чтобы не дать прорваться нарастающему горячему взрыву.
Дрожь расходится от глаз, которые жжет изнутри, и катится волнами по всему телу, заставляя мышцы мелко сокращаться, как от электрического тока.
— Ты не ангел, которого предали, — говорит Алиса, глядя прямо ему в лицо, и Матвей понимает, что она видит все, что с ним происходит. — Ты просто ребенок, который до сих пор ждет, что мама его обнимет и скажет, что очень сильно любит. Несмотря ни на что. Но тебе придется обнять себя самому. И пожалеть тоже.
— Нет.
Ему стоит всех сил, брошенных на сдерживание чувств, процедить это слово сквозь зубы.
Оно должно убедить ее сильнее всех горячих речей, но почему-то не получается.
Понимание, что она видит его насквозь — невыносимо.
Хочется вывернуться наизнанку, скрыться внутри себя.
Но он чувствует себя распятым на операционном столе под ярким светом ламп.
Кто угодно может увидеть, что у него внутри.
— Ты не хотел быть жертвой? — смех Алисы такой же горький, как во время слов про детдом. — Но ты всю жизнь жертва. Ты проиграл своей ненависти. Посмотри — женщины, которых ты считаешь слабыми, прошли ад насквозь и вышли с другой стороны. Они поддерживают друг друга. Они учатся любить своих детей так, как не любили их.
Матвей пытается разжать сведенные судорогой челюсти, но он знает, что если ослабит контроль хоть на мгновение — разрыдается, как все эти бабы.
Им можно. Они тупые курицы.
Ему нет.
— Ты можешь пожалеть себя, Матвей. Хотя бы пожалеть. Для начала. А потом пожалеть маму. Ей было больно точно так же, как тебе. А потом…
Алиса встает со стула и подходит к нему, даже не подозревая, как близко он к тому, чтобы ее убить. Если это заставит ее замолчать.
— А потом ты можешь дать ту любовь, которой у тебя не было, кому-нибудь другому. Ведь мы же научились, значит, и ты сможешь.
Матвей отступает назад, не желая, чтобы она подходила ближе.
Под ноги вновь попадается стул, и он спотыкается о него, попадая жестким деревянным краем под коленную чашечку. Тошнотворная боль хлещет по нервам, заставляя подкоситься ноги. Он падает на колени и сгибается пополам, утыкаясь лбом в пол.
Слезы жестоко прорываются сквозь стиснутые веки, поэтому поднять голову нельзя.
Но можно позволить себе болезненный хрип, в котором никто не узнает рыдание.
Матвей не видит, как Марта делает к нему порывистый шаг, но Алиса поднимает руку, останавливая ее, и качает головой.
— Обалдеть! Как ты догадалась!
Потухший взгляд Эммы вспыхнул в ту же секунду, когда она достала из подарочного пакета коробку с логотипом «Диор».
До этого момента она двигалась вяло, на мой приезд среагировала с умеренным энтузиазмом — чисто чмокнула в щечку и опять упала на диван, уставившись в телек.
Мама хлопотала на кухне и выглянула оттуда на полсекунды, чтобы поздороваться.
Искренне рад был только папа.
Но я привыкла.
Ну и я прекрасно понимала Эмму — справлять двадцатипятилетний юбилей в компании родителей и сестры не самое веселое занятие. Но это я черная овечка, ей же никак пока не удавалось оторваться от маминой заботы.
У нее даже руки затряслись, когда она потащила коробку на стол, чтобы открыть.
— Тебя снять? — Я достала телефон.
Она только отмахнулась.
Но я все равно включила камеру. Пожалеет же потом!
Я поставила рядом бутылку розовой «Вдовы Клико» и положила букет пионов.
Во-первых, так был шанс, что это небольшое дополнение она тоже заметит.
Во-вторых, они создавали более гламурный фон, чем древняя бархатная скатерть и мамин «уголок ипохондрика» с тонометром, валокордином и градусником, который убирался только по самым торжественным случаям.
Мне показалось, что в глазах Эммы мелькнуло разочарование, когда она достала из коробки белый пыльник, но уже через мгновение оттуда показался уголок сумки из розовой кожи, и все. Все. Визг, который издала моя младшая сестра, потревожил голубей на пять кварталов окрест.
— Это она!!! — Заверещала Эмма. — Та самая! Бантиком! Боже, боже, боже, Марточка!
Она буквально прыгнула мне на шею, продолжая визжать прямо в ухо.
Сумочку, тем не менее, из рук не выпустила.
Ролик, конечно, закончился на странной ноте.
Такое чудо, просто сил нет. Ее мужу очень повезет — не каждая умеет так радоваться.
Правда, у него будет высокая планка.
Ладно еще, мой подарок за какие-то жалкие несколько тысяч евро. Папа, например, на юбилей подарил ей новенькую красненькую «Мазду».
Ну, а мама…
— Давайте садиться за стол! — Мама появилась из кухни, как всегда, вся в суете. И в праздничном платье. Понятия не имею, почему мне генетически не передалось ее ведьминское умение при готовке не уляпываться с ног до головы. Но она всю жизнь сначала делала прическу и одевалась, а потом шла доделывать дела на кухне. И выходила оттуда свежая, пахнущая духами, а не жареной рыбой.
Запах рыбы выходил отдельно.
И чеснока.
К сожалению.
Я сглотнула, надеясь, что накатившая муть — временное явление.
Но Эмма, сидящая в кресле в обнимку со своей новой сумочкой, потянула носом и просияла:
— Это то, о чем я думаю?
— Да, дорогая, лосось в апельсиновой карамели. Специально для тебя — тройная порция чеснока.
— Ох, мам, это самый лучший подарок! — Просияла сестра.
И я в очередной раз вздохнула, глядя на то, как они с мамой смотрят друг на друга с нежностью. Конечно, лучший подарок. Я же разве спорю.
Вошедший папа тоже повел носом и заявил:
— Как же потрясающе мама ваша готовит, девочки! Почему ни одна из вас не унаследовала этот талант?
— Потому что мама — гений! — пропела Эмма. — А мы — ее жалкое подобие.
Она снова полюбовалась сумочкой на вытянутой руке, повертела ее во все стороны.
Мама принесла вазу с пионами и наконец убрала «уголок ипохондрика», освободив для нее место в центре стола.
— Ты как кукла Барби, — сказал папа, глядя на сияющую Эмму. — Розовая сумка, розовое платье, розовое шампанское, розовые цветы.
— Розовая у меня только помада и сумочка, — сурово возразила Эмма. — Платье персиковое, а пионы цвета фуксии!
— Фуксия — тоже цветок, — фыркнула я.
— Ма-а-а-а-ам, Марта опять умничает! — заканючила Эмма, глядя на меня смеющимися глазами.
— Марта, не обижай сестру, она младше, — автоматически отреагировала мама, даже не задумавшись о смысле диалога.
Я давно этого всего не замечала, но после записи подкаста с массовыми рыданиями и сдиранием засохших корок с детских травм, все это снова стало меня дергать. Вроде и не больно, но все равно бросается в глаза, как в первый раз.
— А мама еще и торт розовым сделала, — сдал ее папа. — Так что все равно Барби.
— Ну папа! Все равно оттенок не тот, что у Барби! — надулась Эмма. — И я умнее, чем Барби-куколки, мог бы заметить.
— Ты только что пожаловалась на Марту, что она умничает, — покачал головой папа.
— Ой, ну то, что Марта у нас умная дочь — и так известно, нечего ей это выпячивать. Пусть даст мне тоже поумничать.
— А ты самая красивая? — хмыкнула я. — Значит, мне можно покрасоваться?
— Ну вот ты опять! — закатила глаза Эмма. — День рождения сегодня у меня! Значит, я самая умная и красивая! Все! Закрыли тему. Где моя рыбка?
— Уже несу! — спохватилась мама.
Папа тоже подскочил с места, чтобы ей помочь, и вдвоем они вынесли блюдо, на котором были красиво разложены стейки лосося, покрытые оранжевой глазурью. Вокруг них громоздились художественно разбросанные ломтики картофеля, подрумяненные мини-шампиньоны, стебри брокколини, посыпанные пармезаном. Все это было сбрызнуто бальзамическим соусом и украшено листиками красного шпината.
Великолепное исполнение. Великолепная подача.
Я уверена — на вкус тоже великолепно.
Наверное.
Потому что в ту же секунду, как блюдо выплыло из кухни, и до поры слабый запах рыбы и чеснока раскрылся во всем великолепии своего букета, я почувствовала, что меня сейчас вырвет.
Тошнота была такой сильной, что я ни секунды больше не могла оставаться на месте и выскочила так быстро, что чуть не перевернула стол.
Рвало меня мучительно и долго, словно весь организм решил вывернуться наизнанку и дальше существовать внутренними органами наружу.
— Пиздец… — вот и все, что я смогла выдохнуть, когда спазмы наконец прекратились, и я осталась сидеть прямо на полу ванной, прислонившись к прохладной плитке стены пылающей щекой.
— Пиздец — это да, — подтвердила Эмма, просачиваясь внутрь. Дверь закрыть я забыла. — Кто у нас счастливый папочка?
— Я не…
Попыталась возразить, но поняла, что отрицать совершенно бесполезно. Не так я планировала рассказать о своей беременности. Не так.
Я с трудом поднялась на ноги, чувствуя себя, словно после многочасовой тренировки в спортзале. Включила холодную воду, умылась, испытывая совершено животное наслаждение от ледяной воды.
Закрутила краны и обернулась к Эмме.
Что скажет любимая сестричка?
— Мама там волнуется, — сказала любимая сестричка. — Но я ей наврала, что ты еще со вчерашнего дня жаловалась на несвежие суши, которыми тебя накормили на свидании. Так что теперь она с папой обсуждает, что нет никакого смысла ходить в дорогие рестораны — все равно отравят.
— Спасибо.
— Поговорим? — Эмма сплела руки на груди и вздернула подбородок, готовая к отказу.
— О чем? — устало выдохнула я.
— Не знаю, — дернула она плечом. — Ты выглядишь, как человек, которому надо поговорить. Хочешь — о новом сезоне Бриджертонов. Хочешь — о том, что будешь делать с ребенком.
Я вытерла руки о полотенце. Для меня мама вешала красное, для Эммы — розовое. И это все, что надо было о нас знать людям, приходящим в этот дом.
Покосилась на закрытую дверь.
За ней меня ждал божественный аромат рыбы и жареного чеснока.
Может, я лучше в ванной останусь жить?
— Мама кондей на фильтрацию включила, — мгновенно поняла мой взгляд Эмма. — Но пока выветривается, пойдем на балконе потусим.
— Холодно.
— Я тебе мамину шубу дам.
— А ты?
— А я в пледике.
Пока мы перемещались на балкон, а Эмма тащила мне из коридора огромную медвежью шубу, которой лет было, как мне, снова замутило. Но на балконе сестра быстро распахнула окно, и я глубоко вдохнула, чувствуя, как морозный воздух выжигает каждую молекулу рыбного запаха из моих легких.
Тяжелая шуба густо пахла старым зверем, но этот запах меня почему-то успокаивал. Я даже уткнулась носом в воротник, глубоко вдыхая.
— Даже не буду спрашивать, как тебя угораздило…
— Что-то новое придумали в этой области? — огрызнулась я.
— Придумали, — кивнула Эмма серьезно. — Примерно пятьдесят лет назад научились делать детей в пробирке.
— А. Нет. Я по старинке.
— Странно, — она хмыкнула. — Я была уверена, что моя сестричка-феминистка пойдет за ребенком только в банк спермы.
— Ты серьезно?
— Ну, чтобы не взаимодействовать с этими токсичными мужланами.
Наконец надышавшись, я отшла от окна и села в кресло. Эмма устроилась в другом, завернувшись в колючий красно-синий плед. Между нами стоял старый полированный столик с массивной хрустальной пепельницей на нем.
Папа давно бросил курить, но на балконе все осталось, как было.
Некоторое время курила Эмма и пользовалась этим наследством.
Мама почему-то позволяла. Мне, например, в шестнадцать здорово влетело, когда она нашла в кармане джинсов пачку «Мальборо».
— Вообще, конечно, я даже не думала, что ты решишься на ребенка, — сказала Эмма, пряча нос глубоко в недра пледа. — Вообще не твоя тема.
— Я не решалась. Оно само, — мрачно сообщила я.
— Тогда понятно… — Эмма помолчала. — Слушай, ну вот тебе уже тридцать четыре, да? Неужели никогда раньше ты не задумывалась о детях?
— А ты задумывалась? — перевела я стрелки.
— Мне не от кого.
— Ну вот. И мне не от кого. Было.
Честно говоря, я была уверена, что те, кто залетает сквозь презервативы, просто не умеют ими правильно пользоваться. Кто ж знал, кто ж знал…
— Даже теоретически не думала? — продолжала допытываться Эмма. — А как же материнский инстинкт?
— У людей нет инстинктов.
— Да-да, — скривилась она. — Не нуди. Я не про настоящий, а знаешь, гормоны всякие. Окситоцин, прогестерон, что там еще.
— Не в гормонах дело, — я встала на любимую тропинку занудства. — Гормоны сами по себе не требуют от тебя ребенка. Они подают сигналы, интерпретация которых зависит от того, что тебе внушает общество. Включились — и ты испытываешь пустоту внутри, странную тягу к чему-то, чего еще не пробовала. Если с детства внушать, что каждая женщина хочет ребенка — ты решишь, что это желание материнства. А если мы построим общество, где долгом каждой женщины будет хоть раз в жизни поучаствовать в оргии — начнешь тосковать по групповушке.
Эмма захохотала, так резко откинув голову, что стукнулась о стенку позади кресла.
Подавилась смешинкой, обиженно оглянулась назад, потирая затылок и устроилась в кресле так, чтобы в следующий раз разбить башкой стекло.
— Боже, Марточка, за что я тебя люблю, так за твой нестандартный взгляд на вещи! — фыркнула она. — Мои подружки как упрутся в «матка хочет ляльку», так и все, не сдвинешь. В двадцать пять каждая женщина обязана бредить ребеночком.
— Это потребность в смысле жизни, — пояснила я. — Женщин учат, что их смысл — это ребенок. Ну и все.
— То есть, тебе смысл не нужен?
— Нужен, почему нет? — удивилась я. — Только у меня он появился слишком рано. А ребенок… Знаешь, я была абсолютно уверена до какого-то возраста, что это опция по умолчанию. Школа-институт-работа. Гулянки-брак-дети. Обязательный путь для каждого.
— Ну-у-у-у… — протянула Эмма, вылетевшая с третьего курса медицинского. — Институт не у всех.
— И школа не у всех. И работа. И гулянки, и брак, и дети. Но это ты понимаешь, когда задумываешься. Если не задумываться, то с детства тебе в мультиках, книгах и фильмах показывают, что других вариантов не бывает. С чем бы сравнить… Вот, например, в пять лет ты ростом метр. Но точно знаешь, что в двадцать будешь метр пятьдесят как минимум. Это неизбежно — если нет тяжелых отклонений. Точно так же и с детьми.
— Главное — не читать феминисток, — съехидничала Эмма. — А то вся неизбежность пойдет коту под хвост.
— Ну не скажи. Большинство феминисток сначала прошлись по обязательной программе и только когда поняли, что муж и дети почему-то не стали смыслом жизни, пошли по кривой дорожке поиска иных ответов.
В балконное стекло тихонько забарабанили.
Эмма подскочила с кресла, оставив в нем плед и открыла дверь.
Мама сунулась к нам в морозное царство, держа в руках две дымящихся чашки.
— Будете, девочки? — спросила она. — Эм, тебе какао, Марта — тебе чай с мятой от тошноты.
— Будем! — с энтузиазмом откликнулась Эмма. — Спасибо, мамульчик.
Судя по быстрому маминому взгляду на мой живот — блеф Эммы не сработал. Но меня пока устраивало, что мама делает вид, что ей поверила. Потом придется признаваться, но не сейчас.
— Ну и что ты собираешься делать? — спросила Эмма, подавая мне чашку с чаем.
— Что, что… — я втянула запах мяты и ощутила, как успокаиваюсь вопреки реальности. — С фриланса у меня нормально денег. Плюс я сейчас в штате неплохой компании. Там будут еще декретные и возможность выйти на работу, если что-то пойдет не так.
— Ты — в штате?! — ахнула Эмма. — Новость покруче твоего залета! Остепенилась! Как так вышло?
— Видишь ли… — я отпила глоток чая, и мятный вкус прокатился по горлу, вытягивая остатки тошноты и мути. — Это связанные вещи.
— Только не говори что залетела от своего босса! — ахнула сестра.
— Не ори! — шикнула я на нее, покосившись на балконную дверь, за которой только что маячила мама. — Типа того.
— Ух! Кто бы мог подумать! Моя разумная, серьезная сестра, которая всегда все делает правильно!
У нее так сияли глаза, как будто она всю жизнь мечтала иметь в сестрах мать-одиночку, беременную от женатого начальника.
— Такие дела… — вздохнула я.
— Он тебя не уволит, когда узнает?
— Меня? — удивилась я. — Юриста? Ну пусть попробует.
— Когда ему расскажешь?
— А вот это хороший вопрос. Зачем?
Эмма нахмурилась и всерьез задумалась.
— Чтобы женился? — предположила она, но увидела, как я скривилась и быстро изменила показания: — Чтобы помог. Деньгами или с ребенком.
— Да нафига мне его помощь? У меня девочки есть. Да я лучше няню найму, если честно.
— Ну… — она задумалась еще сильнее. — Вдруг он будет рад ребенку?
— Совершенно точно нет.
— Никогда не узнаешь, если не расскажешь!
— Эм… — я отставила чашку на столик и вдохнула успокаивающий звериный запах шубы. — Я не хочу связывать свою жизнь с этим человеком. Вообще.
— Ты все равно будешь с ним связана. Гены, знаешь ли.
— Я не верю, что гены прямо так рулят. Воспитание и воздействие среды влияют гораздо сильнее.
Эмма помолчала, глядя на меня странным, нечитаемым взглядом.
Заметила:
— Ты хорошо держишься. Я бы была в истерике.
— А я и была, — призналась я. — Видела бы ты меня в первый вечер. Я до сих пор немножечко в истерике и не знаю, стоит ли вообще рожать.
Эмма снова помолчала, покачивая в руках свою чашку с какао.
Она задумчиво потрогала кончиком языка поверхность какао.
Это выглядело невероятно мило — словно она нежная розовая кошечка.
Все-таки насколько мы разные. Она обаятельная, естественная и живая.
А я… умничаю.
— Все ты знаешь, — сказала она твердо. — Ты говоришь о ребенке, как о решенном вопросе.
Я лишь вздохнула.
Она была права. По факту — я даже не погуглила клиники с нужными процедурами.
Просто жила все это время, будто ждала, когда выйдут все сроки, чтобы не надо было выбирать.
— А боссу своему все-таки скажи, — добавила она.
— Зачем?! — взвилась я. — Ты же в курсе, я на земной оси вертела право отца знать о ребенке!
— Ой, да пофиг мне на его право! — расхохоталась Эмма. — Не ради него. Ради себя. Чтобы знать, что попробовала все варианты. Чтобы не осталось ощущения, что все могло быть иначе.
— Ты даже не представляешь, какой он мудак и какие устроит мне приключения… — пробормотала я.
— Так придумай, как себя обезопасить! — отрезала она. — Ты умная, ты справишься. Но, блин, Марта! Ты всегда выступала за честность перед собой и неприглаженную правду. Неужели этот мудак так сильно на тебя повлиял? Он изменил тебя?
Я даже растерялась.
Моя нежная и немного наивная сестра никогда раньше не высказывала таких неожиданных мыслей. Я просто не ожидала от нее такого.
— Что-о-о-о-о? — протянула Эмма. — Что ты на меня так смотришь?
— Правду говорят, что к двадцати пяти дозревают лобные доли, — почти серьезно ответила я.
— Ах ты, зар-р-р-р-раза! Вот теперь я тебя узнаю! — фыркнула она. — Все! Пошли в тепло, там уже все выветрилось. Пиццу закажем. А мамину рыбу я с собой увезу.
— Ты иди, — ответила я, пытаясь добраться сквозь шубу до телефона в кармане. — Мне кое-кому надо позвонить…
— Может, съешь что-нибудь?
— Пошла нахуй.
— Как хочешь.
Лера лезет в морозилку, достает оттуда нечто, завернутое в полиэтилен, и от металлического запаха замороженного мяса и влажного картона желудок Матвея скручивает спазмом.
Он отталкивает жену от холодильника, ногой захлопывая морозилку.
Сверток выхватывает у нее из рук, открывает кухонное окно и выкидывает туда.
Те, кто припарковался поближе к дому, наверняка об этом пожалеют.
Ему насрать.
— Ты чего? — удивленно говорит Лера. — Чего ты бесишься?
— Свали нахер.
— Куда я свалю?
— Да мне похуй! — орет он ей в лицо. — В Дубайск к шахам, в деревню к бабке, куда угодно!
— Самолеты не ле… — начинает она, но Матвей резко оборачивается, и она затыкается.
— Пойду санаторий поищу какой-нибудь… — бормочет Лера, поднимаясь по лестнице в спальню.
Подальше от него.
Матвей давно не испытывает никаких нежных чувств по отношению к жене, пользуясь как домашними тапочками, но почему-то именно сейчас его прожигает стыд за этот срыв, который, впрочем, тут же гастнет, смытый злостью на само ее присутствие.
Переживет. Хочет жить красиво — потерпит.
Телефон, брошенный на барной стойке, противно жужжит, воскрешая воспоминания о бор-машине в детской поликлинике его родного города. Матвей смахивает его на пол, но современную технику стали делать слишком надежной, он продолжает вибрировать.
Приходится нагибаться и поднимать. На экране вызов от Паши. Примерно четырнадцатый за вечер. Да и на почте завал рабочих писем. Так бывает, если неделю не появляться в офисе и не отвечать на звонки.
С той ночи, когда Матвей вернулся с подкаста и долго стоял под ледяным душем, не обращая внимания на температуру, он игнорирует весь внешний мир.
А мир ему мстит. Не спит он тоже неделю.
Сбросив вызов, Матвей откладывает телефон на стойку, но тот снова начинает жужжать, вгрызаясь в полированный камень. Корпус совершенно целый, если не считать небольшой вмятины на нижнем углу.
Он смотрит на светящийся экран минуты три, пока идет вызов, словно залипнув в реальности. Или заснув с открытыми глазами.
И лишь когда телефон затихает, Матвей снова берет его и открывает контакт Марты.
Одна сука выносит ему мозг своими вопросами.
Другая сука разъебала его мир прямо на глазах у сотни баб.
Третья сука сломала ему жизнь.
И четвертая сука во всем виновата.
Он уже не понимает — кто из них кто.
Лишь знает, что они виноваты в том, что с ним происходит.
Размахнувшись, он швыряет телефон в кирпичную стену лофта. Ему кажется, что станет легче, если увидеть разлетевшиеся осколки. Но современные технологии держат удар.
Тогда Матвей разворачивается к стойке, на которой стоит открытый на странице с почтой ноутбук, хватает его и разламывает пополам, оставляя крышку болтаться на остатках проводов.
Бросает на пол и припечатывает ботинком, расшвыривая отвалившиеся кнопки клавиатуры по полу.
Он стоит посреди кухни своего шикарного лофта и трет пальцами воспаленные глаза.
Под веками темнота, в которой взрываются разноцветные вспышки.
Что-то он хотел?..
Ах, да!
Сгребает со стойки ключ от машины и направляется к лифту. По кнопке приходится бить несколько раз, прежде чем его двери неспешно открываются, и Матвей страшно жалеет, что он не может раздолбать лифт так же, как только что телефон и ноутбук.
Но когда он садится за руль своего «Лексуса», пристегивается и запускает двигатель…
Черная и густая, как смола, плотная вода накрывает его с головой.
Воздуха больше нет.
Опоры больше нет.
Ничего больше нет — только липкая черная тьма, забивающая легкие, тянущая в глубину, бездонную, бесконечную.
В одну секунду Матвей взрывается всем собой, пытаясь вырваться, хотя даже не понимает, куда рваться — вверх? Вбок? Вниз? Где свобода?
Лишь бы вырваться, лишь бы вдохнуть хоть глоток воздуха, увидеть хоть что-то, кроме беспросветной жирной тьмы, давящей со всех сторон.
…и снова он сидит в машине, с головы до ног покрытый ледяным потом, а рука на рычаге переключения передач дрожит.
Приходится закрыть глаза и вдохнуть.
Снова вдохнуть.
Машина на стоянке уже неделю.
С тех пор, как он вернулся домой на такси, а потом велел Паше перегнать «Лексус» на стоянку у дома.
Каждый день Матвей садится в нее — и выходит через несколько минут, не сумев справиться с собой.
Он не знает, что она сделала с ним. Та сука.
Он упал с небес много лет назад и наконец долетел до земли.
Разбившись на осколки.
И больше не может собраться в единое целое.
Матвей захлопывает за собой дверь машины и стоит некоторое время, щурясь в серое небо, с которого сыплется мелкий снег, снова и снова с маниакальным упорством укрывающий Москву белым погребальным покрывалом.
Разворачивается и выходит со двора под удивленным взглядом охранника у шлагбаума. Не то, чтобы он не видел жильцов, гуляющих пешком. Но не в одном свитере в минус двадцать.
Впрочем, он не чувствует холода.
Бывшая фабрика, переделанная под «общественное пространство», в одном из залов которой проходил подкаст, не так уж далеко от его дома. У входа в здание, как и много лет подряд на этом месте, толпятся стайки курильщиков. Сто лет назад они курили дешевые папиросы, пятьдесят — дорогие сигареты, а сейчас парят пластиковыми игрушечными вейпами со вкусом клубники.
Матвей проходит мимо них, не поворачивая головы.
Всем все равно.
Он поднимается на третий этаж по лестнице, не в силах ждать очередной невыносимо медленно ползущий лифт.
Открывает дверь в знакомый зал.
Только в эту секунду до его измотанного мозга доходит, что внутри может никого и не быть.
Скорее всего, помещение для записи подкаста просто арендовали на время.
Но Матвею везет.
Алиса там.
Она с удивлением оборачивается к резко распахнувшейся двери. Рядом с ней стоит незнакомая жирная бабища в темном балахоне. Промелькнувший на ее лице страх бодрит его инъекцией привычного удовольствия.
К сожалению, оно быстро растворяется в густой, похожей на гудрон, черной крови, медленно пульсирующей в его венах.
Матвей делает шаг вперед, одновременно нащупывая за поясом брюк сзади холодную рукоять Глок-19, который он забрал из сейфа перед выходом из дома.
Он выдергивает пистолет, но держит его дулом вниз.
Пока не целясь.
Пока.
Его голос хриплый, однако звучит совершенно спокойно:
— Ты думала, что поставишь меня на колени и тебе за это ничего не будет, сука?
Алиса смотрит ему прямо в глаза, и в ее взгляде нет ни тени страха, в отличие от стоящей рядом ее подруги.
Она не отступает, не сжимает кулаки, не делает гордого вида. Даже, как будто, становится более расслабленной и говорит спокойно и устало:
— Да никто тебя на колени не ставил. Просто я не стала тебя жалеть, спасать или любить, как другие женщины. И ты теперь не знаешь, что с этим делать. Тяжело без контроля, да?
— Контроль у меня, — Матвей стискивает рукоять «Глока» сильнее, борясь с самим собой.
Одна его часть хочет прицелиться прямо в лоб этой суке. Другая принуждает держать пистолет опущенным.
— Прежде, чем вытаскивать из меня все это дерьмо, тебе стоило бы задуматься о последствиях.
— Да, тяжело смотреть в зеркало, понимаю…
Алиса мимолетно гладит подругу по плечу, одним взглядом передавая ей заряд спокойствия и направляется к нему.
Вот тут самое время показать, что он настроен серьезно.
Чтобы она!.. Она! …!!!
Но мышцы становятся ватными, и правая рука так и висит плетью, пока она не подходит ближе и не вынимает пистолет из его пальцев.
Подбрасывает в ладони и дурашливо прицеливается в подругу.
Говорит:
— Пыщ-пыщ, Мор, ты убита!
Оборачивается к Матвею и протягивает ему «Глок» рукоятью вперед.
Он медленно протягивает руку и забирает его.
— Если ты пришел просто вывалить на меня свои страдашки, то иди нахуй, я тебе не мусорка, — не меняя легкомысленного тона, говорит ему Алиса. — А если хочешь, чтобы я тебе помогла, то просто попроси.
— Я тебя ненавижу, — выдавливает Матвей через силу.
Горло стиснуто спазмом и ему кажется, что его сейчас стошнит всей этой черной и густой водой, что наполняет его изнутри.
— Не меня, а себя, — педантично поправляет она. — Ты первый раз за много лет посмотрел внутрь, и тебе прям сильно не понравилось то, что ты увидел. Потому что там у тебя маленький мальчик, которого никто не любил и никто не обнимал.
Матвей не двигается с места.
Он чувствует, как горячо становится в голове. Словно огромный воздушный шар надувается там, распирая стенки черепной коробки.
Там пусто и горячо.
Он не понимает, что это за чувство. Такое с ним впервые.
— Но я не твоя мама, Матвей, — говорит Алиса и отходит к рюкзачку, висящему на спинке стула. Роется в одном из кармашков и что-то достает. — Вообще-то — никто не твоя мама, даже она сама. Так что не надо никого теребить и заставлять то обнимать тебя, то наказывать, то любить, то ненавидеть. Это утомительно. Разберись сам с собой.
Она протягивает ему картонный прямоугольник.
Он опускает глаза и читает на визитке: «Максим Игоревич Морозов, психотерапевт»
И номер телефона. Больше ничего.
— Мужчина? — спрашивает он удивленно. — Я думал, феминистки общаются только с женщинами.
— Все так, — кивает Алиса. — Но тебе к женщине еще рановато. Давай маленькими шажочками. Попробуй сначала поверить мужчине.
Матвей медленно заводит руку за спину и убирает пистолет за пояс.
Отчетливый выдох облегчения, который издает та, кого Алиса назвала Мор, почему-то его смешит.
Он легко и непринужденно выхватит «Глок» снова, если захочет.
— Он даст мне таблетки, чтобы я смог спать? — спрашивает он, все еще глядя на имя на визитке. — И есть?
— Не тот вопрос ты задаешь, — вздыхает Алиса. — Но да, он тебе выпишет все, что понадобится, он еще и психиатр.
— А какой — тот?
— Правильный вопрос — сможет ли он достать из тебя реальные чувства, если ты на них способен.
— А если их там нет?
— Я думаю, есть. Просто ты ведешь себя, как голодный уличный котенок, который лижет картонку, пахнущую мясом. Это не еда. Чувства — это не когда ты заставляешь кого-то прыгать перед тобой на цырлах. Зависеть от тебя. Обожать тебя.
— Разве?.. — он ухмыляется, но это ухмылка человека, пораженного инсультом.
Настолько кривая и страшная, что даже Алиса морщится и отводит глаза.
— Сам посуди, — она возвращается к рюкзаку и снова роется в нем. Выуживает сигареты и кивает Матвею. — Пойдем, в окошко покурим, а то ты отъедешь тут, если не начнешь нормально дышать. Курение — это дыхательная гимнастика для тех, кто не умеет медитировать.
Матвей двигается за ней, как в замедленном кино. Она распахивает окно зала, присаживается на подоконник и протягивает ему сигарету. Он достает зажигалку из кармана и подносит ей огонь.
— Спасибо, — кивает Алиса и глубоко затягивается. — Так вот. Сам посуди. Ты требуешь от других именно любви, а не простого послушания. Если бы ты был психопатом, неспособным любить, тебе бы хватило, что все пляшут под твою дудку и целуют твои ножки. Но ты хочешь, чтобы тебя любили. Как можно больше любили, словно…
Она не договаривает, потому что Матвей понимает смысл ее объяснения и заканчивает фразу сам:
— …это заразно. И если на меня будут смотреть с любовью, я почувствую, что существую и тоже могу любить.
— И ты наконец наполнишь ту бездну, которая осталась пустой из-за нелюбви матери. Но плохая новость в том, что никто другой эту бездну наполнить не сможет. Только ты сам. А самому себе операцию на мозге делать сложновато. Руки затекают. Поэтому…
Алиса кивает на визитку в его руке, которую он сжимает так сильно, что она уже смялась.
— Звони. И… знаешь, что?
— Что?
— Это твой последний шанс. Если сейчас все проебешь — окно возможностей закроется. Ты опять придумаешь, почему ты крутой, а я идиотка. Обвинишь всех вокруг и сломаешь еще какую-нибудь женщину, чтобы почувствовать себя лучше. И все. В следующий раз ты захочешь все изменить лет в семьдесят, когда будешь валяться в луже своей мочи, брошенный абсолютно всеми. Но…
Матвей смотрит на нее, но, судя по его глазам, Алисе он не верит.
Она это понимает.
Выдыхает дым сигареты и устало говорит:
— Тебе полегчает. Это я могу обещать.
Матвей смотрит на тисненые черные буквы.
Сигарета в его руке догорела уже до фильтра, а он так ни разу не затянулся.
— Мне кажется… — говорит он странным, сонным голосом, и взгляд его плывет, будто он снова проваливается в сон наяву. — Я уже почувствовал. Кое-что. Когда она была рядом — тепло. Когда уходила — холодно. Когда ненавидела — больно. И это пиздец, как страшно.
— Первый раз? — говорит Алиса очень тихо и медленно, чтобы не разбудить. — Почувствовал?
— Нет… но раньше мне удавалось… их контролировать. А сейчас… Она… Сильнее.
— Бедная девочка, — вздыхает Алиса, выбрасывает окурок в окно и хлопает в ладоши перед лицом Матвея. — Все! — говорит она, когда он, ошалело моргая, оглядывается по сторонам. — Вали отсюда. Раньше позвонишь — раньше выспишься.
Матвей послушно, будто и правда внял, направляется к двери и уже почти закрывает ее за собой, но на пороге вдруг оборачивается.
Алиса поднимает брови и ждет его вопроса.
Он хочет узнать — перестанет ли он ненавидеть себя?
И еще хочет узнать про… одного человека.
Но на него смотрят целых две женщины.
Ждут очередного проявления слабости.
И он перешагивает порог, так и не решившись.
Суббота должна была быть очень расслабленным днем.
Нашла видео с йогой для беременных и включила расслабляющую музыку с шумом океана.
Конечно, как часто бывает с йогой, уже через десять минут я пыхтела так, словно забиралась на Эверест, а кошки сидели напротив, глядя на меня, как на полную идиотку.
— Вы еще прокомментируйте, — проворчала я и встала с коврика.
Все трое тут же заняли нагретое местечко.
Кто же знал, что это был коварный план по отвлечению внимания!
Уже через несколько минут кошки совершили покушение на убийство.
В принципе, для моих кошек попытка меня убить — это обычный вторник. Но в этот раз у них почти получилось. Однако жертвой была не я, а ахатина.
Я выпустила ее погулять по кухонным столам, перед этим аккуратно их протерев, чтобы малышка не поранилась.
И ушла в ванную, чтобы набрать тазик с водой. Пока улитка гуляет, он бы отстоялся, а потом я бы ее помыла.
Но кошки провернули настоящую военную операцию.
Наусканный девками, Лорд, как самый высокий и могучий, встал на задние лапы и подцепил когтями дверцу шкафчика над тем местом, где гуляла улитка.
Следом в дело вступила Петенька — она запрыгнула внутрь и отыскала пакетик с черной солью, которую мне привезла Вика в качестве сувенира из своих поездок по стране.
Она опрокинула пакетик, причем так аккуратно, что он остался на полке, зато соль высыпалась аккуратной дорожкой прямо на пути ахатины.
Улитки от соли очень мучаются.
Я уверена, что Кошка-Мать об этом знала.
Потому что наверняка именно она была мозгом операции, остальные не доперли бы.
— Да блин! — заорала я, входя в кухню и замечая, что улитка уже близка к роковой дорожке.
Пришлось сделать героический рывок, чтобы спасти беднягу.
И только выдохнув, я осмотрела свой кошатник.
Ни в равнодушных глазах Кошки-Матери, ни в наивно-голубых Петеньки, ни в круглых зенках Лорда не было ни тени раскаяния. Или стыда.
Они даже не убрались с места преступления, продолжая сидеть и наблюдать за моей суетой.
— И чем вам улитка помешала? — воскликнула я патетически, воздевая руку с ахатиной к небесам. — Вы претендуете на ее салатик? Морковку? Яблоки? Одуванчики пожалели, которые планировали собирать весной? Или что? Может, я ее гладила чаще, чем вас? Что происходит в этом доме, я спрашиваю?!
Но мои вопли остались без ответа.
Кошка-Мать демонстративно зевнула и свалила в комнату.
Петенька отправилась подкрепиться.
А Лорд, как сидел и пялился на меня, так и продолжил сидеть. Если бы я посветила ему в ухо фонариком, клянусь, у него бы загорелись глаза!
Пока я металась с ахатиной в руках, то порываясь посадить ее обратно в аквариум, то передумывая и собираясь все-таки искупать, я слышала жужжание мобильника, валяющегося на столе. Но было не до него.
Кому надо — перезвонят. А если это очередная реклама студии вокала, могу ведь не сдержаться, упаковать свой кошачий оркестр и отправиться в гости в эту студию. На концерт.
Вымыв улитку и засунув ее обратно в аквариум, я наконец рухнула на стул и почувствовала, что устала просто-таки невероятно. Как будто разгружала вагоны с ахатинами, отгоняя полчища кошек, а не просто чуть-чуть понервничала.
В последние дни такое со мной было часто — видимо, спецэффекты беременности.
А ведь это только начало!
Телефон снова завибрировал, и я подтянула его к себе последним волевым рывком.
А в следующую секунду меня тряхнуло электричеством от имени на экране.
«Матвей».
Зря я его не переименовала в какого-нибудь «Короля мудаков». Просто не сообразила, нет такой привычки.
— Алло.
Максимально нейтральным тоном. Потому что понятия не имею, что ему от меня надо и как себя вести.
— Привет.
Его тон тоже был максимально нейтральный, словно он проделал то же самое упражнение.
И все.
Дальше он молчал. Молчала и я.
Секунд десять мы тренировали силу воли, и первым сдался Матвей.
— Видел, что ты звонила.
Это правда. Звонила. Прямо из отчего дома, надеялась побыстрее отделаться от неприятного дела. Только он не ответил. И было это, на минуточку, дней десять назад!
Причем на работе он все это время тоже не появлялся. Паша, к которому я приставала по три раза в день уже почти посылал меня матом на вопросы, где начальник.
Вика тоже не знала, где он.
Я почти решилась позвонить Лере, но передумала. Все-таки ситуация слишком спорная.
— Да, — сказала я, глядя, как сама по себе начинает трястись моя коленка. Прижала ее рукой. — Хочу с тобой кое-что обсудить.
— Я тоже, — удивил меня Матвей.
— Ты?!
— Да, я.
Господи, он-то что может хотеть? Тоже беременный?
После того, что Алиса сделала с ним на записи подкаста, она обязана на нем жениться, конечно. Но все-таки вряд ли дошло до экстремальных последствий.
— Что же?
— Давай… лично, — запнувшись, сказал Матвей.
— Хорошо. Можешь подъехать, поговорим в машине, — предложила я.
— Я пока не вожу. И лучше на нейтральной территории.
О как. Безумно интересно, почему он вдруг не водит. Неужели что-то случилось с его обожаемым «Лексусом»?
— Хорошо. В котокафе?
— Нет! — рявкнул он нервно.
— Оке-е-е-ей… — протянула я. Интересно, что там произошло. — Где же?
— В офисе. Завтра.
— Воскресенье же?
— Да. Никто не помешает.
Я бы, конечно, предпочла прямо сегодня. Потому что уснувшая было нервозность от необходимости все-таки сообщить счастливому отцу о его положении, снова перетряхивала все тело сверху донизу.
Да и просто было дико любопытно, что он там собирается мне сообщить.
— Завтра, в три, — сказала я и отключила телефон.
Посмотрела на кошек, которые по такому случаю вновь собрались всей бандой и смотрели на меня крайне внимательно.
— А вам я не расскажу, что там будет! — сообщила я им. — Вы наказаны! Улитке на ушко нашепчу, а вам нет!
Кстати, у ахатин есть уши?
В пустом офисе гуляло пыльное эхо, а через панорамные окна лился редкий пока зимний солнечный свет. Стук моих шагов разносился по общему залу гулко и как-то слишком пафосно. Пришло время расставить последние точки — как-то вот так.
Матвей вышел из своего кабинета и остановился, держа дверь открытой. Я не стала ускорять шаг, спокойно дошла и кивнула, заходя внутрь.
Огляделась по сторонам и выбрала уже знакомое мне кресло.
Матвей не стал закрывать дверь, позволив сквозняку гулять по комнате и теребить бумаги на столе, прижатые телефоном.
Выглядел он как-то странно, я все никак не могла понять, в чем дело.
Словно похудел и осунулся после долгой болезни.
Но костюм на нем сидел безупречно.
Даже чересчур. Прежде он с небрежной элегантностью носил образ лощеного бизнесмена. Шикарного, но с легкими послаблениями в дресс-коде — расстегнутые пуговицы воротника, слишком яркий галстук, взъерошенные волосы.
Сейчас рубашка была отглажена, галстук строгий, край манжета торчит из рукава ровно на предписанные сантиметры, ботинки начищены, прическа волосок к волоску.
Словно сам себя заковал в броню без единой щели.
Пройдя через кабинет, Матвей присел на край стола и вопросительно посмотрел на меня. Как будто только у меня был повод для встречи. У меня был, но я еще не собралась с мыслями, поэтому спросила:
— Где ты был? Почему не заезжал в офис?
Он резко сощурился, лицо стало жестким:
— Не твое де… — и осекся. Прикрыл глаза, выдохнул. — Мне надо было подумать.
Что ж. Мне тоже надо было подумать.
Я почему-то забыла отрепетировать, как буду признаваться, и сейчас не представляла даже с чего начать.
Я беременна от тебя и собираюсь рожать?
Ты скоро станешь папой?
Хочешь, покажу тест?
Ой, нет, не покажу, я его не захватила. Но могу открыть в приложении клиники снимки УЗИ и ты посмотришь на своего ребенка. Хотя я, например, совершенно не понимаю, какая из миллиарда точек на экране — та самая.
— Так что ты хотел сказать? — я решила перевести стрелки.
— Я… — начал Матвей, но у меня вдруг запершило в горле.
Откашлявшись, я махнула рукой, чтобы он продолжал, но глотка оставалась совершенно сухой, и я снова начала кашлять.
Матвей нахмурился.
— Извини… — прохрипела я. — Дай воды, пожалуйста.
Матвей высоко поднял брови, будто его удивила моя просьба. Но он встал, прогулялся до стола с кофеваркой, где стояло несколько бутылок с водой, налил мне ее в стакан и протянул со словами:
— Все-таки ты странная женщина.
— Почему? — спросила я, сделав несколько глотков.
Вода показалась невероятно вкусной. Приступ кашля прошел после пары глотков так же резко, как напал. Это у меня уже беременные причуды? Завтра я захочу мела, персиков и понюхать бензин?
— Нормальные женщины спрашивают: «Можно воды?» — объяснил он. — А не отдают приказ.
— Это не приказ, — пожала я плечами. — Просто разные формы вежливости. Особой разницы нет.
— Есть. Они своим «Можно?» как бы сомневаются, что им можно. А ты абсолютно уверена, что тебе можно. И просишь не воды, как таковой, а чтобы я ее принес.
— Перетрудился! — закатила я глаза.
Матвей нахмурился, но спорить не стал.
— Ладно, я не об этом хотел… — снова начал он.
— Стой! А как ты сам просишь воды? — заинтересовалась я. — Никогда не обращала внимания.
— Либо беру сам, либо говорю: «Принесите воды».
— Даже без «пожалуйста»?
— Если это обязанность человека, зачем «пожалуйста»? — равнодушно ответил Матвей.
— А если не обязанность?
— Все равно принесет. — Матвей сказал это жестко, даже резко. — Откажется — пойдет на конфликт. На пустом месте. Из-за воды. Много ли таких?
— Тяжело тебе живется, — не удержалась я. — Постоянно просчитывать все эти манипуляции…
— Нет. — Снова жестко, резко. Но сразу дернулся, будто от удара током. Прикрыл глаза, выдохнул. — Да. Именно об этом я хотел поговорить.
— О как! — ситуация начала меня забавлять. Откинувшись в кресле, я скрестила руки на груди. — Давай тогда начнем с извинений.
Матвей вновь вскинул брови, мимолетно нахмурившись и спросил:
— За что ты хочешь извиниться?
Смешок сорвался с моих губ против воли. Этот мужчина неисправим!
— Твоих, Матвей.
Вот теперь он понял.
Потому что нахмурился уже всерьез, взгляд стал холодным. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, словно хотел убедиться, что я всерьез.
А потом отошел.
Обогнул стол, приоткрыл окно за спинкой своего кресла, выдвинул верхний ящик тумбочки и достал пачку сигарет.
— Не кури, пожалуйста, — попросила я.
— А то что? — мгновенно огрызнулся он.
— Я просто уйду.
— Окей.
Матвей выкинул в окно еще не зажженную сигарету и закрыл его.
Сел в кресло — даже не сел, а тяжело опустился.
Выдвинул нижний ящик и спросил:
— Виски? Коньяк?
— Лучше еще воды, — сказала я. Она как-то незаметно кончилась, а мне почему-то было тяжело вставать, поясницу тянуло как после тяжелой работы в деревне на огороде.
— С каких пор ты на ЗОЖе? — скривился он.
— С недавних, — ответила я и сделал резкий вдох.
Вот. Тут самый подходящий момент для признания.
Но.
— Извинения, Матвей, — напомнила я.
— За что?
Он все еще смотрел в нижний ящик, видимо, не в силах сделать выбор, и видно было, что про извинения разговаривать ему хочется меньше всего.
— За что считаешь нужным.
— Ни за что не считаю.
— Хорошо.
Я поморщилась, поднимаясь с кресла. Подошла к столу, взяла бутылку воды, свинтила с нее крышку и сделала несколько глотков прямо из горлышка. А потом направилась к открытой двери.
— Куда ты? — догнал меня его голос.
— Думаю, поеду пообедаю, — я обернулась у самого выхода. — Очень хочется суши. Потом прошвырнусь по магазинам. Потом домой.
— Стой.
Я остановилась, не перешагнув порог.
Отпила еще воды и только потом обернулась.
Он стоял у стола, упершись в столешницу ладонями и смотрел на меня исподлобья. На лице читалась невероятная усталость. И весь его возраст, разом нагнавший, проломившись сквозь жизнь нарцисса, привыкшего питаться энергией женщин.
— Не уходи. — Голос казался бесцветным, будто вместо него говорил голосовой модуль.
— Мне неинтересны эти игры, — честно сказала я.
— Я не умею общаться иначе, но я пытаюсь.
— Все ты умеешь… — вздохнула я. — В постели ты был искренним и уязвимым. Как нормальный человек. Вот и попробуй тут тоже без роли.
— Ладно. Извини. — Матвей сжал зубы до отчетливо слышимого скрипа. — То сообщение было лишним. У меня было сложное время, и я сорвался на тебе. Но ты… сама меня довела.
— О как! — Снова изумилась я его удивительному таланту даже во время извинений говорить только о себе и обвинять окружающих. — Чем же?
— Ты заставила меня почувствовать то, к чему я не был готов. И когда я… сказал тебе то, что сказал… — он прикрыл глаза и так нажал на стол, что тот заскрипел. — Ты спокойно смотрела, как я с этим разбираюсь один и не помогла мне. Я был в ярости.
Он резко вдохнул и выдохнул.
Спустя долгие секунды молчания, я уточнила:
— Все?
— Да.
— Что ж, неплохо для первой попытки, но…
— Если я сделал тебе больно, можешь дать мне по роже, если хочешь.
— Хочу.
Я развернулась на каблуках, промаршировала через весь кабинет и, размахнувшись, от души влепила по его фантастически красивой морде.
Я давала ему пощечину за пощечиной. Их звон эхом разлетался по пустому офису. Ладонь горела огнем.
Матвей терпел.
Лишь поворачивал голову после очередной и смотрел мне в глаза.
Злость выкипала белой пеной, оставляя запах гари.
Остановиться было сложно.
Может быть, я зря не присмотрелась к БДСМ-тусовке поближе?
Встряхнув рукой после очередного хлопка, я неожиданно для себя длинно всхлипнула и тут же на миг зажмурилась, загоняя внутрь горячие слезы.
Спросила, задыхаясь от адреналина
— Все еще хочешь что-то сказать
— Да, — ответил Матвей. — Хочу.
Его левая щека пылала алым, а в глаза было страшно смотреть. Но голос оставался ровным, хоть и слегка неестественным.
— Ну?
— Мне нравится, что ты — всегда бескомпромиссно ты. Всегда говоришь правду. Всегда показываешь свои настоящие чувства. Не стесняешься и не извиняешься за то, какая ты есть.
Я несколько нервно усмехнулась:
— Ты тоже. Нашел, чем восхищаться.
— Нет. Я нет.
Матвей наконец поднял руку, чтобы потереть щеку, но едва коснувшись ее, отдернул, поморщившись.
Мне на мгновение стало стыдно, но только на мгновение — уже через секунду я пожалела, что не добавила еще.
— Ты сама сказала, что я не играл роль только в постели. Ты была не права. Там тоже играл.
Стоило мне пошевелиться — и он сделал шаг назад. Непроизвольно, словно испугавшись, что я еще раз ударю его. Но тут же стиснул зубы и вернулся на место.
Но мне хватило. Да, точно хватило.
Пять или шесть пощечин — за все.
За Вику, за Леру, за побег после секса, за ту СМС, за кошек и за подкаст.
За беременность надо бы выдать отдельно, но тут пощечины, пожалуй, было маловато. Жаль, что кастрация незаконна. Особенно насильная.
— От меня сейчас что требуется? — устало спросила я.
Матвей попытался улыбнуться, но левой половине его лица это не удалось.
Я ожидала чего угодно, только не этого:
— Давай попробуем?
— Что?.. Что попробуем?
Я вообще-то поняла о чем он.
Но… Не поняла.
Какая-то дичь.
— Еще раз. С тобой. Марта? — он делал короткие вдохи после каждой фразы.
Если бы это был не Матвей, я бы подумала, что у него паническая атака.
Но ответ мог быть только один:
— Нет.
— Почему?
Вот теперь я узнала прежнего Матвея — по требовательности в голосе.
— А почему пепел не горит? — хмыкнула я.
Он резко выдохнул, быстро прикрыв глаза и попросил:
— Поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду. Я временно не понимаю метафоры.
Разговор стремительно превращался в самую трудную беседу в моей жизни.
Даже бросать ухажера в пятнадцать лет после того, как он позвал меня замуж, переехать к его бабушке, венчаться в деревенской церкви и завести пятерых детей, было легче.
Даже выбивать из управляющей компании переплату за воду, насчитанную по среднему расходу вместо счетчиков, было проще.
Даже возвращать папе данные мне в долг деньги на покупку квартиры было как-то веселее.
— Матвей… — тут уже мне понадобилось резко набрать воздуха в легкие, чтобы добраться до конца объяснения. — Чтобы еще раз попробовать что-то с тобой, мне нужно сломать себя. Забыть, каким ты был и все, что ты сделал.
Хуже всего было то, что мне страшно хотелось дотронуться кончиками пальцев до его алеющей скулы. Погладить горячую кожу. Снова ощутить то, что лишь мимолетно вспыхнуло, пока я лупила его по морде.
Эту тягу тела. Которому, в целом, было наплевать, что там происходит в обжигающем извращенном сексе между нашими мозгами. Тело уже решило, что мы с его телом офигенно совместимы. Вон, даже ребенка умудрилось как-то добыть.
— Я изменился, — сказал Матвей и не удержался от смешка, так банально это прозвучало. — Нет, серьезно! Ты даже не представляешь, насколько.
— Удиви меня, — предложила я.
— Пошел на терапию.
— Молодец, чё.
— На том подкасте… я сломался. Ты видела.
Он заглянул мне в лицо, поймал взгляд, и я вынуждена была кивнуть.
Видела.
Впечатляло. Но этого было мало.
— Я пока еще… — снова этот резкий вдох и прикрытые глаза. — Пока еще в прежней форме, но то, что внутри… Оно вдребезги. И теперь собирается заново. Это реальный шанс полностью измениться. С тобой этот шанс выше.
— Это тебе на терапии сказали?
— Я сам понял. Ты меня никогда не жалела, не потакала, не…
— Не помогала справиться? Ты ведь меня именно в этом и обвинил, Матвей! Три минуты назад. В том, что оставила тебя наедине с твоим признанием. А теперь это хорошо?
— Да.
Смотреть ему в лицо было практически невыносимо.
сразу поверила в то, что он строит себя заново, потому что весь его облик был оболочкой для чего-то нестабильного, что бурлило внутри. Хотелось прищуриться, ожидая, что из-под кожи вырвутся ослепляющие лучи — или выплеснется беспросветная тьма.
Но.
— Это ты изменился, — сказала я. — А я осталась прежняя. Ты хочешь сломать и меня. Чтобы я перестала быть… как ты там сказал? Бескомпромиссно собой. Зачем?
— Потому что только рядом с тобой я точно справлюсь. У меня будет смысл справляться. Но если ты будешь слишком сильной, я не дотянусь и снова упаду на дно.
Слышать это было почти так же больно, как его признание во время подкаста.
Даже сердце защемило и застучало чуть чаще и суматошней. Все-таки у беременных есть эти дурацкие гормональные слабости, я была неправа.
В другом состоянии я бы не позволила себе того, что сделала.
Все-таки подняла руку и коснулась его щеки. Матвей вздрогнул, будто от боли, хотя краснота уже почти сошла с кожи.
А потом закрыл глаза и потянулся всем собой, по-кошачьи ластясь к моим пальцам.
Я улыбнулась, чувствуя совершенно дурацкую нежность.
Хорошо, что можно оправдывать беременностью моменты слабости.
— Я знаю, как это звучит… — проговорил он, не открывая глаз. — И что прошу невозможного. Но я хожу на терапию, чтобы…
— Ты ходишь на терапию ради себя, а не ради меня. И это правильно, — сказала я так же тихо и убрала руку. — Но знаешь, почему я стала феминисткой?
— Нравится бить мужиков по морде? — через силу улыбнулся он, не открывая глаз.
— Это вторая причина! — фыркнула я. — Первая то, что я ненавижу дисбаланс власти. Не хочу признавать мужа своим господином. Но и не хочу быть для кого-то примером и опорой. Поэтому, пока ты не станешь равным, чтобы мне не пришлось уменьшаться — ничего не получится.
Он так и стоял с закрытыми глазами, пока я уходила, и стук каблуков разносился по залитому зимнем солнцем офису.
Конечно, в машине я немного поплакала. Но только когда отъехала подальше и припарковалась на соседней улице.
— Стой.
Матвею пришлось сделать усилие, чтобы сохранить на лице равнодушное выражение, с которым он положил на стол Марты букет ранних тюльпанов и коробку с разноцветными эклерами
Проходя мимо, между делом.
Ее окрик застал врасплох. Он почему-то ждал, что она так же равнодушно их примет, чтобы не привлекать внимания. Давно было пора понять, что она не оправдывает его ожиданий. Ни в чем.
— Во-первых, — сказала Марта, глядя прямо ему в глаза. — Я не люблю эклеры. Во-вторых, я не люблю тюльпаны.
— А что любишь?
— Фрукты и ягоды. Причем в обоих случаях.
— Понял, — серьезно кивнул Матвей. — Еще что-то?
— Да. Если хочешь потратить на меня деньги, вместо пафосных жестов подними мне зарплату.
Ему, конечно, захотелось ответить чем-нибудь ядовитым. Пройтись по ее феминизму, который заставляет отказываться от цветов и прочих жестов внимания от мужчин. Кольнуть, заставить вздрогнуть, поднять на него глаза и посмотреть хоть с какой-то эмоцией, кроме вот этого вот занятого и делового вида.
Но внутри он уже разделился на двух волков, между которыми шло круглосуточное сражение.
Один был воплощением той его части, которая получала наслаждение, когда гордые красотки послушно вставали перед ним на колени, жесткие и самодостаточные рыдали у него на глазах, а мягкие и нежные кошечки вскипали и швырялись посудой.
И этот первый волк сейчас, сощурив злые желтые глаза, предлагал притвориться послушным. Только притвориться.
Сделать так, как она хочет и столько раз, сколько хочет — чтобы потом взять реванш.
И увидеть растерянность на ее лице, и услышать признание в том, что он ей нужен.
Другой же, пока еще слабый и молодой, но уже быстро набирающий силу, тихо напоминал, какой ослепительной была боль, когда Матвей разбивался на осколки. Каким невыносимым стыд за свое существование и каким обжигающим страх, что ему уже никогда не собраться заново.
Поэтому именно второй волк — еще не окрепший, юный и голодный — предлагал попробовать жить иначе.
Охотиться не только на больных и уязвимых.
Сражаться с равными.
Выбрать свою волчицу раз и навсегда.
Найти свою стаю, а не свору шакалов.
Ну и — просто услышать Марту и поверить ей.
В целом, оба они предлагали одно.
Поэтому проще было согласиться.
— Хорошо. Зайди завтра в кадры, подпиши допник, — кивнул Матвей и направился в свой кабинет под любопытными взглядами всего офиса.
Народ ничего не понимал в нынешних раскладах. Кто теперь фаворитка? Чем заинтересовать начальство? Что вообще происходит?
Сплетничать это им не мешало, поэтому стоило закрыться двери кабинета, в общем зале началась суета.
Ушел из офиса Матвей на полчаса раньше окончания рабочего дня, чтобы избежать «случайных» разговоров на парковке или в опустевшем офисе.
Судя по горящим глазам Паши и Вики, как минимум, эти двое собирались выяснить отношения. А скорее всего — не только они.
Матвей пока не был готов. Да и психотерапевт посоветовал пока не объявлять, что все изменилось.
«Ты еще не готов отвоевывать свою новую идентичность», — сказал Максим Игоревич на последнем приеме, когда Матвей собрался каяться перед женщинами, которым испортил жизнь. Ну хотя бы за последний год.
Чтобы не было пути назад.
«Они захотят вернуть прежнего Матвея и будут очень упорны в этом».
Верилось с трудом.
До сих пор он думал, что люди предпочитают общаться с теми, кто их не унижает.
Но Максим Игоревич лишь усмехнулся и попросил довериться.
Тоже новый опыт.
— Приве-е-е-е-ет! — обрадовалась Даша и попыталась повиснуть у него на шее.
Матвей резким движением плеч стряхнул ее с себя и направился к медленно открывающемуся багажнику.
Он подогнал «Лексус» к заднему выходу «Территории мурлыканья» как можно ближе, но все равно между ним и складом было три ступеньки вверх, три ступеньки вниз и четыре порога разной высоты. Неприятная полоса препятствий.
Вообще-то, меньше всего Матвея при покупке этой машины интересовали объемы багажника. Четыреста шестьдесят литров или семьсот десять? Все равно — ему не картошку с дачи возить. Самый объемный груз, который должен был там разместиться — чемоданы Леры.
Поэтому двадцать мешков кошачьего корма, из-за которых машина стала очень странно управляться, то и дело виляя задом и заставляя прочувствовать каждого «лежачего полицейского», ощущались аномалией.
Как внезапно отросшее ухо на лбу.
И нет, первым делом он подумал не про ухо.
Необходимость все это еще и выгружать своими силами, выбешивала до краев. Поэтому выскочившие девчонки-волонтерки с их визгами и писками, вызывали в этот раз не гордость собой и удовлетворение от женского восхищения, а глухое раздражение.
— Убери этих идиоток с дороги! — рявкнул он на Дашу, и та, спохватившись, замахала на волонтерок руками.
Те все равно умудрялись мешаться под ногами под предлогом «я дверь подержу, тебе удобнее будет».
— У нас снова Новый год? — Даша почти пританцовывала вокруг мешков с премиальным кормом. — Чего это ты расщедрился?
— Просто решил сделать доброе дело, — буркнул Матвей только чтобы она отвязалась со своими вопросами, однако через мгновение с удивлением понял, что ответил правду.
Сюда он больше не планировал возвращаться, но смутное чувство неловкости за то, что использовал и Дашу, и девчонок, и привязавшихся к нему кошек, потребовало притушить его хотя бы таким способом.
Психотерапевт не одобрил бы — тот вынуждал проживать все неудобные эмоции, не пытаясь их залить алкоголем, заесть или закидать деньгами. Но Матвей решил проблему просто — не рассказал о том, что собирается делать.
— Кстати! Хотел спросить, — он щелкнул пальцами, будто и правда только что вспомнил, а не затеял всю поездку только ради этого. — Какой корм посоветуешь купить для мейнкуна и лысого кота?
— Какого именно лысого? — заинтересовалась Даша. — Сфинкс? Петерболд? Ликой? Эльф?
— Гном, бля… — пробормотал Матвей, размышляя, как выкручиваться. — Ну… Он такой… с ушами. А что, реально эльфов со сфинксами по-разному кормят?
— Да не совсем, просто мне любопытно, — ответила Даша. — Ой, погоди, у Марты же и мейнкун, и петерболд, может, у нее спросить?
Только по холодному немигающему взгляду Матвея она поняла, что ляпнула что-то не то.
И минуты две до нее доходило.
— Оу… Так ты… Так тебе… Так ты ей! Поняла! — Даша довольно быстро оправилась от смущения. — У нее, кстати, еще сибирская, но эти что угодно жрут. Давай я тебе напишу самый лучший холистик, который им всем подойдет!
— И кофе, — добавил Матвей.
— Что? — не поняла она.
— Напиши еще самый лучший кофе. И кофемашину, как у тебя.
— Нет, нет, у нас не самая лучшая, — засмеялась она. — На что денег хватило. Давай напишу покруче. Для дома?
— В офис.
Хотя, наверное, стоило бы завести и дома.
Если он когда-нибудь хочет, чтобы она проснулась в его постели.
Эта мысль сначала не показалась странной, но уже через мгновение до Матвея дошло.
Он замер где-то посередине между четырьмя порогами и шестью ступеньками, глядя в пустоту перед собой и наглухо забыв о мешке с кормом в руках.
Он действительно хочет, чтобы Марта просыпалась в его постели.
Утром в офисе было непривычно суетно.
Я привыкла, что в этой компании сотрудники, как и везде, похожи на своего босса.
Матвей не любил напрягаться. Приходил обычно часам к одиннадцати, заставлял менеджеров решать все проблемы самостоятельно и включался только тогда, когда без него не обойтись. Зато если включался — решал вопросы быстро и четко. И раздраженно.
Ну и коллектив у нас был такой же. К девяти приходили только девчонки с ресепшена, остальные подтягивались в течение часа-двух. До обеда пили кофе и обменивались мемами и только во второй половине дня начинали работать.
Впрочем, если требовалось задержаться, чтобы доделать что-то важное, спокойно оставались допоздна. Но, как правило, укладывались до шести вечера.
Меня все устраивало. Я вообще-то обычно работала на фрилансе — и вовсе не потому, что была большой поклонницей отсиживания от звонка до звонка.
По утрам меня встречал ленивый сонный офис, и мне это даже нравилось.
Сегодня все было иначе.
Когда я вошла в общий зал через полчаса после начала рабочего дня, потому что безуспешно все утро боролась с токсикозом, меня встретил совершенно восхитительный аромат хорошего свежесваренного кофе. Что в офисе Матвея было непривычной роскошью.
А еще здесь было шумно. И наблюдался некоторый ажиотаж в районе кулера.
— О, Марта! — Вика заметила меня первой. — Иди сюда! Тебе понравится.
Отношения у нас с ней оставались сложными, но на работе мы общались спокойно и по-дружески. Она, конечно, знала, что я фанатка хорошего кофе, поэтому…
Чудо!
Когда я подошла ближе, мне явилось настоящее чудо!
У нас в офисе теперь стояла новая кофемашина.
С виду скромная, но я-то знала, насколько она фантастически крутая.
Мало кто из толпившихся вокруг подозревал, сколько она стоит. Но я еще помнила, как округлились мои глаза, когда я увидела цену.
Это кто у нас такой щедрый? Неужто начальство?
Я протолкалась к столу и вдохнула густой горьковатый запах отменного кофе.
В два контейнера сверху были засыпаны зерна — посветлее и потемнее. Судя по виду — очень и очень высокого качества. Я бы такие погрызла бы даже без всякой заварки.
Блин!
Не просто погрызла бы. Я бы сейчас половину зарплаты отдала за возможность открыть крышку и достать несколько штучек. У меня даже слюна начала выделяться, как у собаки Павлова. И тошнота прошла.
Интересно, как на меня посмотрят, если я все-таки…
— Зайди ко мне.
Голос Матвея прозвучал над самым ухом и вызвал шокирующий хаос эмоций.
Бешено застучало сердце, под кожей прокатился жар, а по спине — холодные мурашки.
Я бы списала такую реакцию на испуг от неожиданности, но что делать с совершенно непроизвольной улыбкой, которая растянула мои губы?
Одна моя часть совершенно четко была недовольна его появлением.
Другая же — растекалась карамелью где-то глубоко внутри.
Беременные гормоны, что поделаешь. Кажется, моему ребенку очень нравился его отец, и мое мнение тут никакой роли не играло.
— По делу, — уточнил Матвей.
Ну ладно. Это уточнение убрало сразу половину внутреннего сопротивления его приказу.
По делу, так по делу.
Надеюсь, когда вернусь, народ рассосется по рабочим местам и я смогу украсть немножко зерен кофе и тайком пожевать, раз уж таковы теперь мои причудливые вкусовые предпочтения.
Однако мне не пришлось ждать. В кабинете у Матвея обнаружилась еще одна обновка — такая же самая кофеварка, только модель помладше. Под его изумленным взглядом я отколупала крышку с контейнера и сгребла сразу горсть кофейных зерен посветлее.
Раскусила первое и чуть не умерла от оргазма.
Боже, боже… Вот чего мне дома не натаскать? Что за внезапные причуды?
— Вкус у тебя стал лучше, — заявила я, делая вид, что оценивающе рассматриваю кофемашину, потому что у Матвея брови от удивления уже поднялись на максимально возможную высоту.
— Учусь у лучших, — немного растерянно ответил он. — Тебе показать, где кнопка включения?
Я смерила его мрачным взглядом. Он демонстративно подставил кофейную чашку и нажал эту самую кнопку. Кофеварка довольно зафырчала, распространяя божественный аромат.
А мне и так нормально.
Я раскусила еще одно зернышко. Никогда не думала, что они настолько вкусные!
— Сегодня вечером приедет доставка, — между делом сообщил Матвей, придерживая чашку. — Прими, пожалуйста.
— Опять цветы? — вздохнула я.
— Ну не настолько я необучаемый, — мягко упрекнул он. — Про цветы уяснил.
— Фрукты?
— Тоже нет. Корм. Кошкам. Ну и фрукты, но не тебе, а улитке твоей.
Я нахмурилась, не зная, как на это реагировать. От цветов и подарков себе я бы отказалась, но подарки кошачьему прайду — слишком короткий путь к моему сердечку.
— Кстати, на следующей неделе приедет консультант, подготовь для него свои заметки по проекту для женщин, будем открывать направление.
Кофеварка фыркнула в последний раз, и Матвей осторожно приподнял чашку, наполненную густым кофе, обхватив ее длинными пальцами. Кофе был настолько крепким, что скорее напоминал смолу, и можно было бы не спать неделю, только вдохнув его аромат.
Неожиданно эта черная жидкость в чашке напомнила мне сон о Матвее, в котором он погружался в черное озеро. Я даже обернулась, чтобы посмотреть, не светятся ли его глаза янтарным светом.
— Что?! — подозрительно спросил Матвей, встретившись со мной взглядом.
Мне казалось, что оттенок его глаз был светлее. Сейчас это был очень выдержанный коньяк, а не ирландский виски, и почему-то мне это не нравилось.
— Ты это делаешь ради меня? Кофемашина, корм для кошек, проект? Или?.. — спросила я, не отводя взгляда от его лица.
— Тебя не устраивает? — тут же ощетинился он.
— Устраивает, — пожала я плечами и открыла крышку второго контейнера, выгребая горсть более поджаристых зерен. — Но мне надо знать, зачем ты это делаешь.
— Для чего?
— Надо понимать, это очередная манипуляция или ты реально пытаешься быть другим человеком.
— Зачем тебе это надо понимать? — пальцы Матвея сжались на чашке.
— М-м-м-м… Чтобы…
— Хочешь сказать, у меня все-таки есть шанс быть с тобой? Если тебе есть разница?
— Нет!
Наверное, я ответила слишком поспешно.
С Матвеем всегда надо очень хорошо следить за своими реакциями.
Он улыбнулся.
Сначала — едва-едва, уголками губ.
Но чем дольше я на него очень возмущенно смотрела, тем шире становилась улыбка.
— Спасибо, — тихо сказал он, и я не нашлась, что ответить. — Хотя позвал я тебя для другого. Хочу посоветоваться.
Посоветоваться?
Я настроженно посмотрела на Матвея.
Нет, никогда я не смогу рядом с ним расслабиться.
Этот феерический нарцисс, который способен уничтожить любого, кто посягнет на его величие, хочет со мной по-со-ве-то-вать-ся?
Даже не могу себе представить на какую тему.
— Восьмое марта! — гордо заявил Матвей. — Самый главный женский праздник. Очень ответственный день. Без твоего совета, как правильно провести его в офисе, я не справлюсь.
— Серьезно?! — я закатила глаза. — Серьезно, Матвей?
— Конечно. Я мужская шовинистическая свинья и всю жизнь все делал неправильно. Как надо?
Матвей с видимым наслаждением отпил густой черной смолы, что плескалась у него в чашке вместо кофе. У меня от одного взгляда давление поднималось и сердце начинало стучать со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту.
— Не выпендривайся, — посоветовала я. — Шампанское, рафаэлки и тюльпаны.
— Ты не любишь тюльпаны.
— При чем тут я? — пришлось выгрести из резервуара еще горсть кофейных зерен. Желание их грызть не утихало. — Девчонки не виноваты, что я долбанутая. Они привыкли к празднику и будут его ждать.
— Марта! — возмутился Матвей. — Ты феминистка или кто? Это праздник борьбы за права женщин, а не весны и цветов!
— Да-а-а-а, тебе-то виднее, какой должна быть правильная феминистка, — я прицокнула языком. — Для многих женщин это единственный день в году, когда их уважают. Подают кофе в постель и моют посуду. Феминизм — про то, чтобы делать жизнь женщин лучше.
— И чем твои тюльпаны сделают их жизнь лучше?
— Отсутствие тюльпанов точно сделает ее хуже!
Матвей потер ладонью лицо, глядя на меня со смесью раздражения и непонимания.
— Вот как у тебя так ловко выходит? — поинтересовался он. — Я-то был уверен, что если разошлю цветы и открытки, ты мне вломишь. Вместо этого вломила за то, что я не разошлю цветы и открытки. Что женщинам надо вообще?
— Попробуй не угадывать, а спросить, — посоветовала я. — У самих женщин. И сделать так, как сказали.
Судя по его лицу, подобная концепция в мужском мозгу укладывалась с трудом.
Как бы мальчики ни старались, мужское превосходство для них что-то вроде основы мира.
Спросить? Сделать, как сказали?
Это же женщина!
— Ладно, — Матвей поморщился, как от головной боли. — Что еще кроме рафаэлок?
— Ну… Подними зарплату на тридцать процентов. Именно столько составляет официальный разрыв между мужчинами и женщинами на одних и тех же должностях в нашей стране.
— Дофига, — страдание на его лице стало еще более выразительным.
Я пожала плечами. Нет, я не сомневалась в отказе, но он сам спросил.
— Подумаю… — скрипнул зубами Матвей. — Что можно сделать.
— Подумай, — кивнула я.
Закинула в рот еще одно зернышко кофе и разгрызла его с громким хрустом.
Расправила плечи и прогнулась в спине. Я еще не набрала ни килограмма веса, но мое тело уже начало капризно ныть и требовать почаще лежать. И еще массажик.
Развалиться здесь на диване было бы чересчур, поэтому я выбрала любимое кресло, упав в него с облегченным вздохом.
— Ты мне не веришь, да? — Матвей развернулся ко мне, все еще держа чашку с кофе в длинных пальцах. — А что, если я реально подниму девчонкам зарплату?
— В это верю, — сказала я, и хотя внутренний голос орал, чтобы я заткнулась и дала ему это сделать, добавила ехидно: — Ради понтов ты на все способен.
На лице Матвея мелькнула быстрая торжествующая улыбка.
Хочешь погладить нарцисса по шерстке — скажи ему, какой он великолепный, отвязный и ни на кого не похожий.
— Но только ради понтов. Ты изображаешь, что изменился, но делаешь все слишком напоказ, — я не могла это не сказать, хотя знала, что этим снова разбиваю хрупкий стеклянный замок его эго. — Это выглядитю как очередная манипуляция.
— Блядь, Марта! — рявкнул он, отводя чашку от губ так резко, что чернейший кофе плеснул на пол и только чудом не прожег ламинат. — Как мне тебя убедить, что это по-настоящему?! Просто скажи — и я все сделаю!
Я тяжело вздохнула, медленно поднимая на него взгляд.
— Неа, — сказала я почти весело. — Это так не работает.
— Что не работает? — сведя брови к переносице, переспросил Матвей.
— «Просто попроси» — не работает. Мужики такое просто обожают. Просто скажи, что убрать. Просто попроси купить цветы. Просто объясни, как тебя уважать. И он сра-а-а-азу все сделает!
— И что не так? — раздраженно сощурился он. — Ты сама сказала — спрашивать женщин!
— Матвей, ты же не дурак и отлично понимаешь разницу между вопросом, что человек хочет и управлением в ручном режиме, как машинкой на пульте.
Хотя я уже начинала подозревать, что нейробиологи от нас что-то скрывают, и в мозгу мужчины есть заблокированные области, отвечающие за понимание простейших вещей, доступных каждой женщине.
— Допустим, дурак.
— Но платишь начальникам больше, чем исполнителям, не правда ли? За что?
— За руководство.
— Именно, — кивнула я. — За то, что человек распределяет задачи и контролирует их выполнение. То есть, это посложнее, чем просто делать, что скажут.
— Марта…
— Но! — я подняла ладонь, призывая Матвея помолчать и послушать меня. — Мало того, что женщинам за это не платят, у нас нет рычагов влияния. Ни штрафов, ни увольнений. А главное — ты же потом и заявишь, что я тебя заставила. И ты не можешь доминировать в таких условиях, потому что не чувствуешь себя мужчиной.
— Бля… — Матвей покачал головой. — Как все сложно-то.
— Ну вот так, — я развела руками.
— Может, я и правда не потяну? — продолжил он, глядя прямо мне в глаза. — Может, ну его к черту?
Я некоторое время недоуменно моргала, не поверив, что он это правда произнес.
Это совершенно не вязалось со сложившимся у меня образом Матвея.
Он должен был ввязаться в спор и начать доказывать, что я не права и на самом деле надо тщательно прописывать инструкции.
Он мог сказать что-нибудь ядовитое про женщин, которые сами не знают, чего хотят.
Или притворно смириться и полностью признать мою правоту, раз уж начал играть роль хорошего мальчика.
Но не отказаться вот так легко.
Не после того, как рыдал, стоя на коленях у ног Алисы.
— Ты смеешься, что ли? — ошалело спросила я.
— Конечно, смеюсь.
Искренняя улыбка Матвея так меня поразила, что я даже задумалась — а он вообще при мне улыбался? Такое ощущение, что нет, только усмехался, хохотал, кривил губы.
Иначе я бы наверняка заметила, что от улыбки у него появляются совершенно изумительные ямочки на щеках. Совершенно не вяжущиеся с его жестким образом и вылизанным стилем.
— Я все понял, — сказал Матвей, все еще улыбаясь. — И уже знаю, с кем посоветоваться. Так что, расслабься, все будет хорошо.
— Не знаю, что у тебя там за психотерапевт, но он делает с тобой что-то странное, — покачала я головой.
— О! Он крутой! — оживился Матвей. — Я ему говорю, что меня никто не любил, поэтому я не имею понятия, с чего вообще начинать. А он — слабо такому умному нарциссу изучить литературу по когнитивной составляющей эмпатии? Я охренел, спрашиваю — а вы точно психолог? Вы меня на слабо берете? А он — нет, не точно, просто халат первым надел. Но мы, говорит, на территории психиатрической клиники, а тут у кого халат, тот и прав.
Кажется, Матвея эта шутка забавляла. Он еще не знал, что это была не шутка.
Я решила пока его не просвещать. Мало ли, самой пригодится.
— Мужики как всегда… — проворчала я. — Спелись мгновенно. Но насчет умного нарцисса он прав. Знала бы я, что ты такой, вообще не полезла бы в эту историю.
— Какую историю? — вскинул бровь Матвей.
— Оу…
Только тут я поняла, как попала.
А главное — какой удачный момент. Просто фантастически уместный для рассказа о том, как я устроилась на работу, чтобы спасти от него Вику.
И спасла. Грудью, буквально, бросившись на амбразуру.
Пожалуй, такого удара его нарциссическое эго может и не пережить.
Я даже не могла вспомнить, было ли что-нибудь подобное в мировой культуре.
Чтобы мужики на спор девочек соблазняли — было. И влетало им потом по полной программе. А вот чтобы наоборот…
— Марта…
Пока я соображала, что мне делать с изумительным открытием, что по законам драматургии я теперь тоже немножко мудак, Матвей отставил свою чашку из-под кофе на стол и сделал шаг ко мне.
Искушение завладеть чашкой и по темным разводам кофе на стенках прочитать, какая его ждет судьба, было слишком сильным. Да, я материалистка. Но очень любопытная.
Однако его серьезный тон и неожиданно пронзительное выражение лица заставили меня остановиться.
— Ч-что?.. — я вскинула на него глаза снизу вверх.
Он стоял совсем вплотную, нависая надо мной, но я не чувствовала ауры превосходства. Наоборот, ощущала себя императрицей на троне, к которой пришли просить о милости.
Когда Матвей опустился на одно колено у моего кресла и потянулся, чтобы взять мою руку, сходство усилилось.
Я непозволительно долго не могла выбрать правильную реакцию на его прикосновение.
Отдернуть пальцы?
Позволить взять их?
Отодвинуться подальше?
Впиться когтями в тыльную сторону его руки — до крови?
— Ты мне нужна.
От неожиданности я опоздала с реакцией, и теплые пальцы мужчины, которого я допустила к себе ближе всех за последние десять лет, коснулись моей кожи.
Мужчины, который предал мое доверие.
А я не даю вторых шансов.
— Что?! — переспросила я, чтобы выиграть время.
— Ты мне нужна.
Он терпеливо повторил свои слова — и прямо встретил мой взгляд.
Зрачок в глазах цвета свежезаваренного чая нервно пульсировал, словно никак не мог решить — собраться ли в острую точку или расползтись черным озером по радужке.
А еще Матвей был убийственно серьезен.
— Я не понимаю… — я помотала головой. — Ты позвал меня, чтобы поговорить про 8 марта. Что вдруг началось?
— Это был предлог. — Матвей сжал мои пальцы, и я, наконец определившись, выдернула у него руку. — Мне надо было тебе сказать, что ты мне нужна. То, что я к тебе чувствую — единственное, что по-настоящему мое, а не отражение чувств других людей. Единственное настоящее. За много лет.
Мое сердце стукнуло как-то неприятно невпопад, будто забыв, как правильно биться, и подпрыгнуло в горло.
Я сглотнула и уточнила:
— За много лет? Что же было последним?
Сбитое дыхание Матвея замерло и несколько секунд он просто смотрел мне в глаза, ничего не отвечая.
Но потом прикрыл на мгновение веки и через силу выдохнул:
— …Лера. Двадцать лет назад. Кажется, сначала… что-то было. Но, может быть, я себе это придумал.
— Угу… — кивнула я. — А почему ты думаешь, что история не повторится? Через двадцать лет будет — Лера и Марта. Не?
— Нет, — Матвей покачал головой. — Тогда я решил стать… Тем, кем стал. Сейчас я хочу сделать другой выбор.
— Удобно, — фыркнула я. — А Лера останется неудачным экспериментом. Ты на ней все еще женат, кстати. Не мешает?
Я кивнула на его правую руку, и Матвей посмотрел на обручальное кольцо как будто с удивлением. Словно он забыл, что оно там есть.
— …не знаю. — Матвей не отрывал взгляда от золотого ободка. — Я не знаю, что сделать с выбором, что я сделал тогда. Могу только изменить что-то сейчас.
— Так измени.
Матвей свел темные брови на переносице, пытаясь понять мою мысль, но понял ее странно — он потянулся к кольцу, попытавшись его снять, но оно словно вросло в него, стало частью образа холодного мудака, который открыто изменяет жене и даже не планирует смущаться по этому поводу.
— Матвей.
Он отчаянно сощурил глаза, продолжая стаскивать кольцо так безжалостно, что я испугалась, что он сломает себе сустав.
— Дело не в кольце.
Его пальцы замерли.
Он опустил глаза в пол и несколько долгих секунд молчал.
— Понял.
Медленно поднялся, сгреб со стола ключи от машины и вышел из кабинета, больше ничего не добавив.
Я пропустила момент, когда она показалась перед машиной. Смотрела через плечо, выруливая с парковки, перевела взгляд вперед — и вздрогнула
Стремительно шагнув вперед, Лера уперлась сапогом на шпильке прямо в капот, глядя мне в глаза с пугающей яростью.
«Стой!» — прочитала я по губам и вдавила тормоз.
Опустила стекло:
— Что случилось?
— Выйди из машины! — резко и нервно заявила она.
— Зачем?..
— Я сказала — выйди из машины! — взвизгнула Лера и влупила носком сапога со стальной накладкой на нем прямо по левой фаре.
— Какого хера?! — рявкнула я под звон рассыпающегося стекла.
— Вышла, я сказала! — и она замахнулась сумкой на лобовое стекло.
Она сошла с ума?
Вообще-то на парковке камеры и даже где-то должна быть охрана!
Где все? Что происходит?
Я распахнула дверцу и едва успела выйти из салона, как Лера захлопнула ее пинком, а меня двумя руками толкнула к боку машины, нависнув сверху.
И заорала прямо в лицо:
— Ты! Грязная сука! Пизда дешевая! Чтоб ты в аду горела, тварь!
Меня обдало густейшим запахом перегара и я осознала, что она безобразно, невообразимо пьяна. Это не сказывалось на четкости речи, но глаза у Леры были бешеные.
— Спокойно, — сказала я, не ощущая этого спокойствия внутри. — Что случилось? Расскажи.
— Ах, что случи-и-и-и-илось! — издевательски протянула она, склоняясь совсем близко, так, что я могла разглядеть воспаленные сосуды в белках ее глаз. — А ты не догадываешься? Увела мужа и стоит, глазами хлопает! Думаешь, это сойдет тебе с рук?
А.
Матвей отправился радикально решать проблему с кольцом.
Этого следовало ожидать.
Но, черт возьми…
Пока ты не появилась, все было нор-маль-но! — отчеканила Лера и чуть качнулась, придавливая меня к железному боку машины.
Несмотря на свое жуткое состояние, выглядела она довольно элегантно. Длинное пальто сложного бордового цвета, кожаные перчатки, палантин на плечах и высокие сапоги, жертвой которых пала моя фара.
Даже дымчатые смоки и темно-красная матовая помада на губах не размазаны.
Снаружи она выглядела, как очень успешная женщина.
Хаос клубился внутри.
И очень старался вырваться.
— Точно все было нормально, пока я не появилась? — спросила я, ловя ее взгляд и фиксируя его. — Ничего не смущало?
Мне совсем не нравилось, какая она дерганая.
После разбитой фары — особенно.
Но то был пик ее агрессии, сейчас, как мне казалось, она понемногу успокаивалась, и мне надо было провести ее по этой дороге дальше, чтобы не случилось чего посерьезнее.
— Да! — с вызовом заявила Лера. — Нормально! А что не так? Блядует? Отлично! Я тоже! Унижает? Да похер — я уже столько вытерпела, что не замечу даже. Не любит?! Ну так что же? Зато он со мной!
— Лер… — мне хотелось погладить ее по плечу, но прикоснуться было страшно, чтобы не спровоцировать. — Ты себя слышишь? Блядует, унижает, не любит. Так нельзя жить, Лер.
— Можно! — в ее голосе клокотало злое торжество. — А что, ты думаешь, с тобой будет иначе? Думаешь, ты особенная? Он тебя полюбит по-настоящему и изменится? Да хер там! Он и тебя сломает, как сломал меня. А когда ты ему надоешь — бросит и вернется ко мне! Потому что только я принимаю его таким уродом, какой он есть!
На лице ее было написано что-то похожее на удовлетворение. Даже радость. И предвкушение. Словно она пришла не попытаться отыграть все обратно и вернуть себе Матвея — ну, я так думала, — а посмотреть из зрительного зала, как он делает с кем-то другим все то же самое, что делал с ней.
— Вот. Ты понимаешь, что он урод, — уцепилась я за последнюю фразу, чтобы утянуть Леру за собой и хоть чуть-чуть притушить. — Ты умная женщина. Он никогда не остановится, он будет мучить тебя всегда — и сейчас, и когда вернется…
— Зато! Он! Будет! Со мной! — каждое слово она отделяла резким истерическим всхлипом, и я мысленно взмолилась, чтобы грохочущая гроза разрядилась, наконец, истерикой.
Но пока ни слезинки не вылилось из ее глаз.
Они даже не блестели и голос не дрожал.
То, чему многие женщины долго учатся — переводить плач в агрессию — она уже умела. И мне страшно было представить, при каких обстоятельствах она этому научилась.
— Ну и зачем? — мягко спросила я.
— Что именно? — фыркнула она раздраженно.
— Зачем он тебе нужен? — спросила я. — Ты отлично справишься без него. Ты красивая, умная, сильная… Самодостаточная и понимающая, как все работает в этой жизни. Ты справишься.
— А еще мне сорок пять! — истерически выплюнула она, и лицо ее, реально красивое, сломалось по странным, непредсказуемым линиям, выдавая слишком большое количество пластики и филлеров. — Кому я нахер нужна теперь?! Столько терпеть и в итоге проиграть! Нет! Я его не отдам!
— Блин, Лера, — выдохнула я. — Да любой другой мужик будет лучше! Если уж ты боишься одиночества.
— Да с хуя ли лучше?.. — скривилась она. — Они все одинаковые! Думаешь, я в лесу живу и не вижу их? Да я с ними ебусь регулярно! И вижу, как они ко мне относятся! Матвей хотя бы богатый. И красивый. И…
Она попыталась вдохнуть, но получился только очень длинный всхлип, прерывистый — и с тонким-тонким скулежом где-то на заднем плане.
Ее голос внезапно сломался, как у подростка, и закончила она хриплым:
— …И я его люблю.
— Да как же! — тряхнула я руками, пытаясь выплеснуть в жестах избыток эмоций. — Да Лера! Ну как его можно любить — после всего, что он с тобой делает?!
Тут я чуть-чуть лукавила.
Я-то знала, как его можно любить, когда он искренний, теплый, уязвимый и открытый.
Отлично можно.
Но как только Матвей включает холодного мудака — у меня все падает.
Почему у нее нет этого механизма?
— А вот так… — просипела Лера, почти справляясь с кривой улыбкой. — Он же не всегда был мудаком, понимаешь? Знала бы ты, каким потрясающим он был в самом начале… Ты бы сама влюбилась.
Да я уже, блин…
Как бы я ни прятала это от себя, все-таки надо было признать, что какая-то часть меня уже давно была привязана к какой-то части его.
Подозреваю, что моя самая травмированная часть — к его самой здоровой.
Но ее тоже нельзя просто взять и отрезать.
— Сильный… Любящий… Заботливый… — Лера даже сделала шаг назад и, развернувшись, откинулась спиной на мою машину, задрав голову к почти весеннему уже яркому небу. — Лучший. И он все еще где-то там. Мой. Матвей. Однажды он вернется.
Голос ее стал совсем тихим, и она медленно и бессильно сползла по боку машины, присев на корточки. Слез все еще не было, но лицо в ладони она окунула — словно ребенок, прячущийся от мира. Содрогнулась в сухом рыдании.
Я едва расслышала последнюю фразу.
— И я буду его ждать…
Я присела на корточки рядом с Лерой и погладила ее по плечу.
— Тихо… Тихо… Матвей ведь пошел в терапию, ты знаешь? Может быть, вернется…
Кстати, не исключено. Если раньше в нем было что-то живое, есть шанс, что из ростка вырастет настоящая личность, не затронутая нарциссической порчей.
— Знаю… — Лера искоса посмотрела на меня и криво усмехнулась. — Развел вас, как лохов. Не могу смотреть, как он притворяется самым несчастненьким, а вы верите.
— Почему притворяется? Его не любили в детстве — и это большое несчастье.
— Потому что я его знаю! — зло ощерилась Лера. — Лучше всех знаю. Это его любимая игра. У меня детство тоже было не сахар, и когда он рассказывал, что ему «сникерсы» только на день рождения дарили, я рассказывала, что вообще попробовала их лет в шестнадцать. Знаешь, как он бесился, что у меня было хуже, и он не может быть самым несчастным?
Я снова осторожно погладила ее по плечу, надеясь передать хоть капельку тепла.
— Ты тоже заслуживаешь любви, — сказала я тихо. — Но и он заслуживает. Именно поэтому для вас развестись — это хорошая идея. Станет лучше обоим.
Лера так резко повернулась ко мне, что я на всякий случай отдернула руку.
Сощурила красивые глаза.
— Ну и дура! — выплюнула она и скривилась. — Хочешь его спасти? Не получится! Думаешь, вы со своими подружками Америку открыли, что его мама не любила? Да я это знала с самого начала! Жалела его и старалась дать ту жизнь, которой у него не было! Не ругала за испорченные вещи, не требовала больше зарабатывать. Придумывала семейные традиции, чтобы ему было тепло! А ему было нахуй не надо! Занавески, свечки, пледы — «ха-ха-ха, мещанство»! Салаты на Новый Год, цветы на Восьмое марта — «ха-ха-ха, потреблядство». Даже предложение мне сделал не потому, что хотел, а потому что «всем бабам это нужно».
Одни и те же истории с разных сторон звучат по-разному.
Матвей забыл упомянуть, как он преподнес жене свою красивую романтику с волшебным замком и антикварным кольцом.
— Ему тоже надо. Он просто стыдится этого желания, — тихо сказала я.
— Да хуйня это все! — огрызнулась Лера. — Ему нужен только контроль и моя боль. Увидеть, что мне что-то важно, а потом уничтожить это и посмотреть, как я дергаюсь! Он остался ночевать у проститутки в день моего тридцатилетия! Он отправил меня трахаться со свидетелем жениха на свадьбе его друга!
Она заметила, как я изменилась в лице, не сумев скрыть эмоции, и покачала головой, кривя губы в горькой улыбке.
— Рассказать, как все было? Мы участвовали в дурацких конкурсах, типа, знаешь, снять прищепки с закрытыми глазами с чьего-то тела или выудить яблоко зубами из таза. Матвей меня все время посылал участвовать, а сам отмазывался. Одно из заданий было изобразить лэп дэнс с этим мужиком, с которым я даже знакома не была. Он меня сам отправил «показать класс», а потом смотрел. Я думала, что он приревновал, и я сейчас его быстренько утешу и у нас будет горячая ночь. Но он ушел к бару напиваться. А свидетель перевозбудился и начал ко мне клеиться. Я от него сбежала к Матвею, но он потащился следом. А Матвей такой ему — нравится? Благословляю! И вообще, это мой подарок жене! Забирай, развлеки ее как следует.
Я почувствовала, как у меня сводит мышцы.
Горячий плотный комок встал в горле, мешая дышать.
— И ты… пошла? — тихо спросила я.
— Я пошла! Мне было дико больно! И я хотела, чтобы и ему было больно!
Лера почти выкрикнула последние слова, и я почувствовала на себе чьи-то взгляды.
Неподалеку от нас остановились Паша с Региной и делали вид, что просто дышат свежим воздухом.
— Давай в машину сядем, — потянула я Леру за локоть. — Там спокойно поговорим.
Она медленно поднялась, разглаживая руками юбку под распахнувшимся пальто.
Я тоже встала, ощущая как неприятно ноют суставы. Что вообще происходит? Беременность же обновляет организм! Ну и где?
— Нет! — качнула она головой, когда я открыла дверь машины. — Я уже поняла. Ты не собираешься от него отказываться. Тогда просто запомни — он не способен на любовь и никогда не будет способен!
— Его не научили любить, да, — согласилась я. — Но он может научиться сам.
— Нет! — снова выкрикнула Лера. — Не может! И ты просто идиотка, если в это веришь! Через пару лет окажешься на моем месте. Он мстит матери через других женщин — и ты просто следующая свежая жертва. Сейчас он с тобой нормальный, потому что ему есть, кого унижать. Когда меня не будет, он разрушит тебя мгновенно!
— Лер, — я оперлась на дверцу машины, потому что стоять стало тяжело. — Я не буду с ним. Развестись он решил не потому, что я согласилась быть с ним.
Лера хрипло, истерически рассмеялась.
Смех вышел натянутым и страшным.
— Наивная дура. Ты просто наивная дура! Если он решил развестись, значит, ты уже на крючке. Ты не сможешь этого избежать! Ты уже попала! Когда будешь рыдать в подушку, зная, что в этот момент он трахает другую — вспомни, что это бумеранг прилетел. За меня в том числе!
Она покачнулась, с трудом удерживая равновесие на высоких каблуках. Я потянулась поддержать ее, но Лера отбросила мою руку.
— Лер… — вздохнула я.
— Что?
— Хочешь, дам тебе контакты хорошей терапевтки? Я видела, как она справляется и с более тяжелыми ситуациями. Ты восстановишься, обещаю. Все реально.
— Не хочу. Мне уже поздно. Мне сорок пять, Марта! — выкрикнула она истерично, вообще не смущаясь, что из офиса уже вышел не только Паша, но и большая часть народу и все они издалека наблюдали за нами. — Кому я нужна?! Нищему лузеру? Мудаку похуже Матвея? Молодым пацанам как секс-тренажер?
— Нормальному мужчине.
— Нормальному такая, как я, уже не нужна! У него на выбор молодые и красивые. Ну или умненькие оригиналки вроде тебя. Или хотя бы семейные и добрые, которые родят ему трех сыновей. Это все — не про меня!
— Нет… — начала я, но Лера так скривилась, что я заткнулась сама.
— Да хватит этого дерьма, — процедила она. — Посмотри в глаза реальности. В последний раз перед тем, как он уничтожит тебя.
Она запахнула пальто, оттолкнулась от машины и пошла прочь, покачиваясь на каблуках.
Проходя мимо капота еще раз пнула разбитую фару, и я вздрогнула, как будто пнули меня.
На проходе рядом с выездом стояла серебристая «ауди», куда она села и сразу завела мотор.
Она же бухая!
Я сделала шаг, чтобы попытаться ее остановить, но не успела.
Двигатель резко взвыл, выходя на бешеные обороты, и машина рванула вперед, выламывая закрытый шлагбаум и с визгом шин вылетая на дорогу.
Я набрала в легкие воздух, но он почему-то не проходил сквозь сжавшееся горло. Еще одна попытка — и перед глазами замелькали темные мошки.
Надо сесть в машину. Станет легче.
Я потянулась к открытой дверце, но внезапная резкая боль внизу живота заставила согнуться пополам.
После разговора с Мартой он поехал домой самой длинной дорогой. Сначала хотел поскорее разделаться с проблемой, но потом понял, что не готов.
Надо настроиться.
Кольцо снял уже по дороге.
Несколько секунд держал в руке, глядя на него с отвращением и странной тревогой. На безымянном пальце правой руки остался четкий след — как невыгоревший лак под снятой с машины наклейкой.
Кожа под кольцом принадлежала совсем другому Матвею — тому, кто надел его много лет назад и почти никогда не снимал. Даже когда изменял жене.
Наоборот — в эти моменты он гордился своим статусом.
Только переехав в Москву он узнал, что среди мужчин брак считается поводом для шуточек про подкаблучника. В его родном городе женатый мужчина считался серьезным и ответственным человеком.
Он сунул кольцо в карман пиджака и ощутил, как внутри что-то екнуло.
Захотелось прижать ладонь к карману и проверить — оно еще там? Словно кольцо могло обидеться на предательство и сбежать.
Идиотские мысли.
Сейчас было не до этого.
Надо было думать, как сказать Лере о принятом решении.
«Дело не в тебе, дело во мне» — затасканная фраза.
Но чистая правда. От Леры никогда ничего не зависело — ни момент, когда он надел кольцо, ни момент, когда снял.
Она так и не стала частью его. Этим он тоже гордился.
Может быть, зря? Потому что сейчас Марта бесила его противоположным — она не хотела сливаться с ним. А вот ему это было надо.
Матвей поднялся в квартиру и сразу увидел жену.
Лера стояла у зеркала в коротких шёлковых шортиках и кончиками пальцев вбивала в лицо белесый крем, слушая подкаст, где какой-то мужик с истерическим голосом вещал про любовь к себе и «токсичных подруг и мужчин».
Застарелое раздражение плеснуло из глубины, как желудочный сок, вызывая мгновенную изжогу. Опять эта вечная возня с лицом, как будто возраст можно побороть кремами за пятьдесят тысяч за банку. Опять эти девчачьи шортики на сорокалетней заднице. Опять эти тошнотные аффирмации про достойную счастья царицу с «Картье» на запястье…
Матвей сделал медленный вдох.
Выдох.
«Дыхание помогает, — говорил ему психотерапевт. — Дыхание всегда помогает, даже если ты не веришь».
— Нам надо поговорить, — сказал он спокойно, бросая ключи на кухонную стойку.
Взял из шкафчика бокал, налил воды из крана, глубокими глотками выпил и поставил на стол. Лера тут же подошла, забрала стакан, сполоснула, протерла бумажным полотенцем и поставила обратно в шкаф. Тем же полотенцем вытерла стол и выбросила его в мусор. И только после этого развернулась к нему.
— Ну? — она элегантно оперлась бедром о стойку и выгнулась. Когда-то эта поза его заводила.
Матвей посмотрел ей в глаза.
— Я принял решение. Я хочу развестись.
В его голове это звучало спокойно и зрело.
Под ее взглядом разлеталось на ошметки оправданий.
Каждый раз, когда она вот так молчала и смотрела на него распахнутыми глазами, он панически боялся, что сейчас она выйдет из подчинения и как взбесившийся андроид попытается убить своего создателя.
Выдержав долгую, очень долгую паузу, Лера медленно улыбнулась.
— Ах, решение… — протянула она. — Это новая игра? Жена мало в последнее время прыгает на задних лапках?
— Не начинай.
Матвей вынул из кармана кольцо и положил его на кухонную стойку. — Мне это больше не нужно.
Лера посмотрела на кольцо, потом перевела взгляд на него.
Ее зрачки расширились до предела, будто она чем-то обдолбалась, и занимали большую часть радужки.
Лера еще пару секунд смотрела на него, а потом медленно перевела взгляд на кольцо.
— И с чего вдруг? Решил сменить меня на новую игрушку?
— Меня не устраивает то, что происходит в моей жизни. И я должен это изменить.
— И конечно, начал с меня! — Лера зло усмехнулась. — Как всегда! За мой счет!
— Не ори, — раздраженно поморщился Матвей. — И прекрати эту грязную сцену. Все решено.
— Ах, решено! — Лера еще повысила голос. — Напомнить, что именно ты не соглашался развестись, когда я предлагала! Когда у меня еще был шанс начать жизнь заново! А теперь, когда мне сорок пять — тебе вдруг приспичило!
— Только не начинай эту хуйню про «я потратила на тебя лучшие годы», — Матвей хлопнул ладонью по мрамору стойки. — Ты же умнее этих шаблонов.
Лера с размаху поставила на стойку баночку крема, которую до сих пор держала в руках и направилась к барной тележке. Этот стеклянный столик на колесиках был предметом ее гордости. Бутылки с дорогим виски, коньяком, кальвадосом, ромом, текилой и черт знает чем еще. Ей нравилось изображать то ли домохозяйку пятидесятых, то ли владелицу французского салона позапрошлого века, предлагая гостям аперитив или дижестив.
Матвею это всегда казалось пошлым и претенциозным, но гости восхищались ее стилем.
Лера взяла самый большой коктейльный бокал и от души плеснула в него джина. Для тоника почти не сталось места, но она, не смущаясь, отхлебнула пару глотков и кинула горсть льда.
— Я умнее. Я мудрее. Я спокойнее… — Лера размешала джин-тоник пальцем и облизнула его. — Ты слишком долго держишь меня на этом крючке. Будь хорошей девочкой и веди себя, как хочет Его Величество.
— Тебе не много? — Матвей кивнул на бокал.
— Мне в самый раз! — огрызнулась Лера. — Девушке надо немного успокоительного. Не каждый день со мной разводятся.
Матвей почувствовал, что начинает закипать, но твердое решение провести этот разговор, не скатываясь в свой обычный модус операнди пока держало его на плаву.
Лера прошлась с коктейлем по гостиной, разглядывая фото, висящие на кирпичных колоннах лофта. На большинстве из них был запечатлен Матвей, пожимающий руку сильным мира сего. Там были фото с генералами, министрами, иностранными послами и владельцами фирм-конкурентов — только тех, что были крупнее «Антея». Ну и жемчужина коллекции — рукопожатие с мэром.
Обычно подобный вернисаж люди держат в кабинете, однако туда не каждого гостя пригласишь. Матвею хотелось, чтобы все, абсолютно все, приходящие в его квартиру, понимали, с кем имеют дело.
Лера остановилась возле снимка, на котором она позировала рядом с серебристой «Ауди» с огромным алым бантом на капоте.
— Помнишь, в честь чего ты мне её подарил? — спросила она, не оборачиваясь. — Лучше бы я тогда ушла! Пока не стало слишком поздно!
— Отлично помню, дорогая! — зло отозвался Матвей. — Ты закатила мне истерику, приревновав к школьной любви. На пустом месте.
— Да, слова: «Я всегда буду помнить тебя и гадать, что у нас могло получиться» — это пустое место… — проговорила Лера, не отрывая взгляда от фото. — Я проглотила это унижение. И ты понял, что со мной можно обращаться как угодно!
Она резко развернулась и уставилась на Матвея, стискивая бокал с крепким пойлом со всей силы.
— Как же я тебя ненавижу… — проговорила она с такой искренностью, что у него холодок пробежал по спине. — Твою фантастическую наглость! Твою уверенность, что ты особенный и тебе все позволено! Твою слабость и твой страх!
— Страх? Слабость? — усмехнулся Матвей. — Ты меня с кем-то путаешь. С одним из своих ебарей.
— О да… — Лера сделала к нему несколько шагов, покачивая бокал в руке. — Это мои ебари месяц со мной не разговаривали после того, как ты сам «подарил» меня Ершову? Или мои ебари обосрались после того, когда наехали на Юлиана и перестали спать по ночам, боясь, что он отомстит? Или, может быть, ебари плакали, обняв мои коленочки, когда врачи заподозрили у тебя рак?
— Ну ты и с-с-сука… — прошипел Матвей, чувствуя, как накатывает бешеная ярость, стирающая все благие намерения.
— Я-то сука? — хмыкнула Лера, отпивая несколько глотков из бокала. — Напомнить, сколько раз ты приезжал ко мне в больницу, когда у меня оказались уже не просто подозрения? Ноль! Ноль, дорогой! И даже тогда я не плакала!
Матвей несколько секунд смотрел ей в глаза, щурясь, словно от яркого света.
А потом провел по лицу ладонью и пробормотал:
— Я пытался… Я правда пытался.
Что-то внутри еще сопротивлялось.
Слабое, едва оперившееся желание жить иначе, пыталось Матвея вытянуть из тяжелой тьмы, куда он неумолимо погружался.
Но густая, как мазут, чернота уже всасывала в себя, утягивая в озеро без дна.
Внутреннее «Нет, я не должен так…» заглушил его собственный голос:
— А зачем? — горячая ярость маскировалась под ледяное равнодушие, но безуспешно. — Было бы мне не похуй на тебя, я бы приехал. Но ты уже сыграла свою роль. Помогла прижиться в Москве. Зачем ты еще нужна?
— Охренеть! — выдохнула Лера. — Сыграла роль — и в расход?!
— Все так, — кивнул Матвей с удовлетворением. — До конца жизни хранить разбитый гипс?
— Но хранишь! Почему ты еще тут?!
— Потому что я хороший человек и испытываю благодарность к людям, которые мне помогли. — Матвей сощурил глаза, с наслаждением любуясь тем, как она задыхается от его наглости, хватает ртом воздух, не находя слов. — Что ты молчишь, дорогая? Вспоминаешь все случаи собственной неблагодарности?
— Я?! — только и выдохнула она.
— Конечно. Вспомни, как ты указывала мне на дверь во время своих истерик. Пользовалась своей властью. Ты знала, что мне некуда идти!
— Я! Тебя! Любила!
— О-о-о-о-о-очень любила… — протянул Матвей. — Поэтому не поехала знакомиться с моей матерью. И закатила скандал перед самой свадьбой. Надеялась, что я все отменю? А помнишь, как соглашалась на секс, только если я вымою посуду? Любила, да!
— Но ты женился!
Матвей ухмыльнулся, глядя, как обильно увлажненная бешено дорогими кремами со спермой лосося кожа Леры идет уродливыми красными пятнами.
Эту часть он всегда любил больше всего.
Ту часть, где ее срывало.
Он надеялся, что это уйдет, когда принял решение измениться.
Но нет.
— Я тебя никогда не любил. Ты не замечала?
Ее глаза изумленно распахнулись, будто Лера до сих пор верила во все, что он ей говорил.
— Не верю! — она еще пыталась бороться.
— Неужели ты думаешь, что я бы трахал всех подряд, если бы любил? Просто ты мне наскучила. Ты в постели бревно, Лера! Мне было стыдно перед твоими ебарями, настолько ты бревно!
Ее рука, держащая бокал с джин-тоником, дрожала так сильно, что он плескался по стенкам. Резкий еловый аромат, смешанный с горечью, витал по гостиной, как запах бетадина в операционной. Или скорее — формалина в прозекторской.
Их брак давно мертв, здесь лишь происходит вскрытие гниющего трупа.
— Но терпел! Ты терпел! — Лера ткнула в него рукой с зажатым бокалом и щедро плеснула коктейлем на пол.
— А теперь устал. Терпеть. Твою тупость, фригидность и твое уродливое перекроенное ебало!
Матвей резко шагнул к ней, ухватил за плечи и поволок к зеркалу у входа.
— Посмотри на себя! — рявкнул он. — Ты вызываешь только жалость! Ползаешь за мужиками, навязываешься, как просрочка по скидке! Прыгаешь даже на моих друзей!
— Друзей? — Лера отвернулась от зеркала, словно не могла видеть саму себя. — У тебя есть друзья?
— Да! Юл был моим другом, пока ты не прокатилась на его хере! Представляю, как он ржал надо мной, когда узнал, какая ты снулая рыба в койке! Позорище!
— Но ты! — она обернулась и попыталась повторить его злой прищур. — Ты меня трахаешь же! До сих пор! Даже когда уже завел новую игрушку — трахал! С чего вдруг? Я же снулая рыба!
— А я извращенец.
Матвей резко сжал ее плечи, а потом с силой оттолкнул в сторону. Бокал полетел в сторону и раскололся на сотню острых осколков. Запах джин-тоника плеснул резко пахнущей волной.
Лера едва успела подставить ладони, чтобы не упасть лицом в осколки.
— Обожаю рыдающих сучек у моих ног, — заявил Матвей, смакуя ее беспомощность, ее дрожащие губы, ее неловкие попытки подняться. Во рту собиралась приторно-вязкая слюна, как от слишком сладких восточных десертов. — Только на таких и стоит. Давай выебу тебя напоследок, чтоб годами вспоминала!
Он загремел пряжкой ремня, демонстративно медленно ее расстегивая.
— Твоя новая сучка не будет так унижаться! — попытка была дерзкой, но вместо крика у Леры получился лишь жалкий скулеж.
— Думаешь?.. — Матвей склонил голову набок, с трудом сдерживая полную торжества улыбку.
— Я…
Чего-то не хватало.
Чего-то окончательного.
Яркой красивой ноты.
Улыбка таяла, превращаясь в презрительную гримасу.
— А знаешь, что… — Матвей внимательно изучал лицо своей жены, на котором одна за другой сменялись эмоции. — Хочешь, чтобы я остался?
Распахнутые глаза, перекошенный рот, влажные дорожки на лице. Покрасневший нос, дрожащие руки, разъезжающиеся по полу ноги, из-за чего Лера была похожа на распластанную лягушку. Надежда, страх, разочарование, упрямство, снова надежда, но куда отчаяннее прежней.
Глубинная страшная усталость.
Пустота.
Смирение.
— Встань передо мной на колени, — сказал Матвей.
Она могла плюнуть ему в лицо.
Или собраться с силами, встать и уйти.
Понять, что это еще одна игра — просто запретить себе надежду.
Но она потратила последние силы на то, чтобы встать на четвереньки. А потом оторвать ладони от пола и выпрямиться, глядя ему в лицо.
Стоя на коленях.
Матвей усмехнулся.
Понимающе — и так, что стало ясно, насколько он не сомневался в ее выборе.
— Вылижи мои ботинки. Языком.
Секунды две или три казалось, что это все-таки предел.
Что он перешел границу.
Что сейчас Лера встанет.
Отряхнется.
И уйдет, не оглядываясь.
Может быть, Матвей даже прозреет в это мгновение.
Поймет, как она была ему нужна.
Бросится следом, захлебываясь извинениями.
Двадцать лет — это ведь половина жизни. Большая часть сознательного существования.
Как бы ни перевернула его мир Марта — Лера слишком давно рядом, уже стала частью его самого.
Одно дело, когда сам отпускаешь прошлое, а другое — когда часть тебя выдирается силой и уползает прочь, оставляя кровавые ошметки.
На свободу.
Все могло бы быть иначе.
Лера балансировала на краю бесконечно долго, а потом…
Начала склоняться к его ботинкам. Между губ показался кончик языка.
Матвей отдернул ногу в последний момент, испугавшись, что она это все-таки сделает.
— Вот и как тебя уважать? — выплюнул он презрительно, развернулся и вышел из квартиры.
На улице остановился и запрокинул голову к прохладному небу. Закрыл глаза и стоял так, словно ждал, что сейчас с небес прольется дождь и смоет с лица отвратительную липкую маску
Но, похоже, она намертво приросла к коже.
Почему-то ему было абсолютно ясно, кто в этом виноват.
Ведь раньше удавалось менять маски по настроению, а сейчас он потерял власть над собой.
Когда это случилось?
Панических атак за рулем у Матвея не случалось уже давно, поэтому ничто не мешало лететь по городу, подрезая тошнотов на поворотах и проскакивая светофоры на свежий красный. Он давил педаль газа так, что нога начинала дрожать от напряжения. В висках стучало, во рту стоял привкус железа.
Ему повезло — он застал Максима Игоревича на выходе с работы, прямо на парковке окружного неврологического центра. Едва удержал в руках руль — так хотелось одним небольшим движением сразу решить проблему. Но взял себя в руки и просто выскочил из машины, не глуша мотор и заступил тому дорогу.
— Ты! — рявкнул он, разминая чешущиеся кулаки.
— Я, — спокойно согласился Максим Игоревич, почему-то не проявляя никакой нервозности.
— Ты! И твоя терапия! Полная хуйня! Нихера не работает!
— Серьезно? — поднял брови терапевт. — Почему ты так решил?
— А что, блядь, не видно?! — Матвей сделал шаг вперед, нависая над ним и дыша прямо в лицо. — Не видно, какой я стал охуенно экологичный и разумный? Или доказать?!
— Видно, — кивнул тот. — Видно, что первым делом после срыва ты примчался ко мне. Я считаю, что это большой прогресс.
— К тебе? Да мне похуй на тебя! Моя жизнь снова полный пиздец! Она снова затянула меня в это дерьмо!
— Марта?
— Лера! Я ее… Я…
— Отлично, — перебил его Максим Игоревич, не дав закончить фразу, которая выворачивала Матвея наизнанку стыдом и страхом. — Ты не сумел удержать контроль и сбежал в свою привычную и безопасную роль — жертвы и одновременно тирана. Я считаю, что все отлично!
— Ты дебил совсем?! — оторопел от его радостного тона Матвей.
— Нет, — отмахнулся тот. — Скажи — тебе ведь это не нравится?
— А как ты думаешь?! Я тебе охуеть какие бабки плачу, чтобы это исправить!
— Вот. А раньше нравилось.
Матвей смотрел на него, онемев.
Выбор был слишком сложен: схватить за грудки и швырнуть в бок ближайшей машины, а потом лупить кулаком в лицо, пока оно не превратится в кровавую кашу — или вернуться в «Лексус» и раскатать Максима Игоревича тонким слоем по парковке.
Так и не решив, что будет эффективнее, рявкнул:
— Да пошел ты нахуй со своей терапией!
— Следующая встреча по расписанию, — негромко прилетело ему в спину, когда Матвей захлопывал за собой дверь машины.
Он снова мчал по вечернему городу, поглядывая на темнеющее небо.
В Москве неумолимо надвигался час пик, сковывая основные дороги вечерними пробками.
С каждой минутой становилось все сложнее двигаться без остановок и в конце концов, выругавшись, Матвей остановился на обочине, врубив аварийку.
Переворошил весь бардачок, пока не вспомнил, что сам выкинул оттуда все сигареты, начиная «новую жизнь». Оставалось только сидеть, вцепившись скрюченными пальцами в руль, и дышать, глядя на красные стоп-огни медленно ползущей ленты автомобилей.
Дышать. Смотреть.
Дышать.
В тишине салона стало слышно жужжание брошенного на соседнее сиденье телефона.
Матвей даже не повернул голову, дожидаясь, пока вибрация стихнет.
Но жужжание началось заново. Он скосил глаза — звонок от Паши.
Не стал брать.
Паша звонил долго, очень долго, пока вызов не отбился автоматически.
Пять секунд тишины — и новый звонок.
В третий раз Матвей схватил телефон и с яростью смахнул с экрана вызов, понадеявшись, что Паша наконец поймет намек.
Тщетно.
— Ты охуел?! — рявкнул он в трубку. — Тебе зарплата мешает?!
— Матвей!!! — голос Паши был полон паники. — Матвей, бля, ты где?!
— Какое тебе…
— Лерка твоя… Приехала! Она на Марту… Они… Марта упала…
— Что, блядь, ты несешь?
— Кровь! Блядь! Там столько крови… Из нее хлещет, она бледная вся, без сознания…
— Кто?!
— Да Марта же! Не дышит! Глаза…
— Ты дебил, что ли?! Скорую вызывай! — заорал Матвей так громко, что у него заложило уши от собственного крика.
— Уже! Уже скорая… Матвей, приезжай! Она совсем…
Телефон полетел в сторону, закатившись куда-то под сиденье и оттуда блеял Пашиным голосом, когда «Лексус» с визгом шин рванул с места, мгновенно влезая в плотный поток.
Пробка?
Похуй.
Матвей отжимал себе пространство на дороге, не считаясь ни с правилами, ни с расходами, ни с последствиями. Сдвигал машины бампером, пролетал в такие узкие щели, куда мог поместиться только мотоцикл. Вслед ему неслась лавина бешеных сигналов, но ему было насрать.
«Только дождись меня, слышишь? Только дождись!»
Он не сознавал, что с его пересохших губ слетала самая настоящая молитва. Первая в его жизни.
В мою палату Матвей ворвался как герой боевика — расшвыряв врагов во все стороны.
Не то, чтобы ему особенно препятствовали — меня уже перевели из интенсивной терапии в палату, мой врач с парочкой коллег как раз выходил после осмотра, а медсестра заходила. Поэтому в дверях случилось небольшое столпотворение.
Вот и пришлось Матвею прорываться силой.
— Молодой человек! Полегче! — гаркнули ему вслед, но он даже не повернул головы.
Зато остановился, как вкопанный, заметив меня. Вдруг резко побледнел, став цвета больничных простыней и, пошатнувшись, начал сползать по стеночке.
Медсестра аж перепугалась, бедная, рванула к нему, нашаривая что-то в кармане халата.
Но Матвей уже взял себя в руки и, отодвинув ее в сторону, сделал несколько неверных шагов и рухнул на колени у больничной кровати. Схватил меня за руку и прижал тыльной стороной к губам.
— Спасибо… — пробормотал он лихорадочно. — Спасибо тебе…
— За что?.. — изумилась я.
Честно говоря, изумляться было сложновато, очень уж неприятная накатывала слабость даже от лишней мысли или эмоции, не говоря уж о действиях.
Но я постаралась.
Не каждый день рядом с тобой рыдает на коленях владелец крупной логистической компании, надо прочувствовать момент.
— Ты чего?.. — спросила я осторожно. — Все хорошо же. Ну не то чтобы прям совсем хорошо, но все живы.
— Когда хорошо — с сиреной и мигалками не увозят, — глухо проговорил Матвей, не отнимая губ от моей руки.
— Ну… Всякое случается… — нейтрально отозвалась я. — Они просто перестраховались, со мной все в порядке.
— Перестраховались… Чуть ребенка не потеряла, — проворчала медсестра, занятая заменой пакета с лекарством на штативе капельницы.
Я ограничилась только красноречивым взглядом, хотя желание было встать и отвесить подзатыльник.
— Ребенка?.. — Матвей поднял голову и посмотрел на нее тупым-тупым взглядом. — Какого ре… — он повернулся ко мне и шокированно уточнил: — Ты беременна?!
— Не ори, — попросила я. — Да, я беременна. Такое случается с женщинами. Иногда.
Что-то, кажется, у нас тут случился неожиданный момент признания.
Слишком драматичный, на мой вкус. Я бы предпочла другие обстоятельства. Например, лет через тридцать мимоходом бросить, глядя на флаги и плакаты на улице: «Кстати, наша новая президентка — твоя дочь».
Но все случилось, как случилось и теперь наблюдать за Матвеем было даже забавно.
Лицо у него враз окаменело, зато было слышно, как поворачиваются в голове шестеренки.
Я буквально ощущала смену его эмоций по колебанию атмосферного давления в палате.
— От кого?! — прохрипел он, когда все механизмы прокрутились нужное количество раз.
Вот жеж идиот, прости господи…
Я повернулась к нему и молча смотрела в глаза секунду за секундой.
Все ждала, когда дойдет.
Изумительно красивые его глаза цвета слабозаваренного чая, словно выцветали с каждым мгновением все сильнее. Становились светлее и светлее.
Он тоже смотрел на меня, не отрываясь, силясь что-то понять по моему лицу.
И что-то понял.
— Хорошо, — Матвей сжал челюсть так, что скрипнули зубы. — Хорошо. Но раз его тут нет — значит, опоздал. И не заслужил. Я успел первым, значит, будет моим.
Что-то не то понял.
Ржать после потери почти литра крови с соответствующими спецэффектами — задача не настолько тривиальная, как кажется в теории.
От смеха начало тянуть живот и снова потемнело в глазах.
Поэтому я прикрыла веки и только тихо, загадочно улыбалась, как Мона Лиза.
Точно идиот.
— Марта? — встревоженно приподнялся Матвей. — Тебе хуже? Позвать кого-нибудь?
— Я тут! — напомнила ему медсестра. — Но уже ухожу, продолжайте свои бразильские страсти без меня.
Она проверила пикающий в ритме пульса монитор, совершенно без нужды еще раз потеребила капельницу и наконец демонстративно прошествовала на выход, умудрившись простучать кроксами по полу, как каблуками.
— Чей там «Лексус» перегородил подъезд? — гаркнул кто-то в коридоре. — Заберите! Эвакуатор приехал!
— Это не твой? — посмотрела я на Матвея.
— Мой, — кивнул он без тени вины.
— Беги, спасай, — я попыталась выдернуть у него руку.
— Хер с ним.
Надо же. Любимую игрушку забирают, а ему все равно?
А вдруг поцарапают!
Ну, его выбор. Взрослый мальчик. Хотя странно.
— С пола встанешь, может быть? — предложила я. — Кресло вон.
— Что тебе сказала Лера? — вместо ответа он сильнее сжал мою руку. — Что эта дрянь тебе наболтала, что ты…
— Тиш-ш-ш-ш-ше… — попросила я, поморщившись. — Что сказала — уже неважно. Лучше ты ответь, нафига ты жену довел до такого состояния?
— Уже не жену.
Я бросила взгляд на его правую руку — там еще был виден след от кольца.
Но самого кольца не было.
— Да неважно, жену или не жену… — снова поморщилась я, погрузившись в накатившую волну ватной слабости. — Матвей, ты не понимаешь? Я не верю в сказки «со мной он будет другим». Так, как ты обращаешься с другими женщинами — ты будешь обращаться и со мной. Я сужу мужчин именно так.
Матвей тяжело вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, как упрямый ребенок, уже решивший, что добьется своего.
— Ты не Лера, — сказал он. — Ты никогда не станешь как Лера. Ты другая, Марта!
— Какая? — устало откинувшись на подушку, я смотрела в потолок, считая черных мушек, роящихся там вопреки всем гигиеническим больничным стандартам.
То, что мушки были воображаемые, не мешало мне внутренне возмущаться антисанитарии.
— Ебанутая.
— А-а-а-а-а! — протянула я. — Это да. Ебанутая. На стороне женщин. Выбираю себя. Все так. Но вообще — это результат долгой работы над собой. И сознательного выбора.
Я подумала, что надо бы отнять у него мою руку, но это требовало бы слишком много сил, а его пальцы были такие горячие и так приятно меня согревали, что я решила пока ничего не делать. Прикольно было бы, если бы кто-нибудь такой же теплый подержал и другую руку, но другого мужика я пока не нашла.
— …Зачем? — растерянно спросил Матвей.
Понадобилось некоторое усилие, чтобы сквозь туман в голове продраться к теме нашего разговора. Зачем сознательный выбор быть ебанутой?
— Так это… — я попыталась чуть заползти наверх по подушке, но одна рука была занята капельницей, а вторая — в плену у Матвея, так что опереться было не на что, и я передумала дергаться.
Но он каким-то образом угадал, что я хотела сделать. Порывисто поднялся с колен, поправил подушку и подтянул меня наверх вместе с одеялом.
— Тихо, тихо, — попросила я. — Не так высоко. Мне сидеть нельзя. Так вот… Ты детские книжки читал? Когда был маленьким.
— Читал, — буркнул Матвей, оставаясь стоять рядом с кроватью.
Так на него было даже удобнее смотреть, чем на полу.
Но динамика власти мне не нравилась.
— А за кого болел? За Гарри Поттера или Дурслей?
— В моем детстве Гарри Поттера не было.
— Тогда… За Чипполино или за принца Лимона?
— За Чипполино, разумеется.
— Тогда откуда вопрос? Мы все хотим быть на стороне добра. Только это сложно.
— Жизнь вообще сложная.
— Да, но если не идти по головам и заботиться о других людях — вообще уровень «Кошмар». Поэтому женщины реже достигают успеха. Меньше ресурсов.
Говорить длинными фразами было сложновато, но в остальном я мыслила вполне ясно.
Только была раздражена сильнее обычного.
— Да с чего вдруг? Женщины такие же эгоистки, как мужчины, — фыркнул Матвей.
Он все-таки примостился на край кровати, одним движением головы отметя в сторону мой вялый жест-приглашение все-таки пересесть на кресло. Уверена, если сейчас придет врач, ему влетит. А пока… Пусть сидит.
— Знаешь… — начала я. — Недавно у нас с девчонками был интересный разговор. Не поверишь — о туалетах.
Я ждала, что он снова фыркнет. Мальчики чаще всего так и остаются в том возрасте, когда шутки про говно кажутся им верхом остроумия. Но Матвей даже не дернул краешком губ, продолжая внимательно меня слушать.
— Так вот… — я покусала губы, собираясь с силами. — Ты знаешь, что в женские туалеты всегда очереди? Никто не видит в этом проблему, только тему для шуток. Туалеты же равны… то есть, одинаковые.
— Кабинок одинаковое количество, — кивнул Матвей. — Что не так?
— Кабинок, да, — сказала я. — Но есть писсуары. То есть, в мужских мест больше. А в женских — посетителей. Потому что мелкие мальчики идут с мамой. Женщины живут дольше и их больше. Плюс — кабинки для инвалидов. Занимают два места и очень часто такая кабинка одна и в женском. Даже для мужчин.
— Хм. Никогда об этом не думал, — нахмурился Матвей.
— Я тоже, прикинь, — я слабо улыбнулась. — А еще знаешь, что? Во многих «мужских» местах типа спортшкол, стадионов, заводов, строек женских туалетов нет вообще. Или один — в администрации.
— Да ну? — покачал головой Матвей. — Серьезно?
— Еще как! — Я кивнула слишком энергично, так что снова закружилась голова. — А в «женских» местах всегда есть мужские туалеты. Даже в кризисных шелтерах. Так что, прикинь, даже простой поход в туалет отнимает у женщин больше ресурсов, чем у мужчин!
Я замолкла, чтобы перевести дыхание. Но мой активизм неизменно прибавлял мне сил, так что я сейчас ощущала даже больше энергии, чем еще час назад.
— Так. — Матвей покрутил головой. — Про туалеты осознал. А какое это имеет отношение к твоей ебнутости?
— Прямой… — выдохнула я. — Женщины всегда делились излишком ресурсов с мужчинами. Они же охотники и защитники! А я сознательно выбрала женщин. И это потянуло за собой изменение всей жизни.
— Ты реально странная, — кивнул Матвей. — Я же говорю — не такая, как все. А ты все отнекиваешься. Именно поэтому меня к тебе тянет.
— А вот это уже отклонение. В былые времена ты бы долго не прожил. Кто тянулся за странным — не выживал. Ешь лучше то, что едят все, и обходи стороной странные места.
— Ты же не обходишь. Я тоже так хочу.
— Хочешь, как я — делай, — ответила я Матвею.
— Я делаю… — кивнул он. — Ты уже меняешь меня.
— Даже не планировала.
— Я меняюсь ради тебя.
— Меняйся ради себя.
— Это одно и то же…
Я закрыла глаза, утомленная этим разговором.
Он казался мне перетаскиванием ведер песка из одного угла в другой.
Или тасканием воды в решете. Мудры были наши предки, такую точную аналогию придумали. Надо придумать что-то такое же, но в современных реалиях. Про бессмысленность усилий и пустоту мотивов.
Мыть машину во время дождя?
Убирать квартиру с тремя детьми?
— Марта…
Матвей наклонился ко мне, и выглядело это жутковато.
Как непутевый сын склоняется к лежащему на смертном одре отцу в надежде услышать в его последних словах намек на то, где он спрятал свои сокровища.
Видимо, и ему это показалось странным, потому что Матвей отошел и вновь опустился на колени рядом с кроватью.
Скинул с плеч мешающий ему пиджак, оставшись в белой рубашке — мятой.
В этот раз — мятой.
Почему-то это меня успокоило.
Неисповедимы пути беременного мозга.
— Марта… — повторил он. — Прошу тебя. Откройся мне. Покажи свою душу.
— Матвей… — в тон ему отозвалась я. — Во мне на литр меньше крови, чем положено человеку. Можешь разговаривать, как нормальный взрослый человек, а не двадцатилетний поэт-пиздострадалец?
Он замер.
И, наверное, тут я впервые поверила в то, что Матвей изменился. Совсем чуть-чуть.
Потому что вместо того, чтобы взорваться гневом или натянуть ледяную маску, он… рассмеялся. Обнял мою руку ладонями, коснулся ее губами.
— Могу, — кивнул он. — Могу. Прости… Я очень жалею. Я был полным мудаком. Ты мне не доверяешь, и я… я опять тебя травмировал.
— Об каждого мудака травмироваться — работать некогда будет, — проворчала я.
На этот раз он откровенно расхохотался, запрокинув голову и демонстрируя острый кадык.
— Ты потрясающая, — сообщил он. — Я же говорил.
— Я знаю.
— Прошу тебя, — сказал он, снова становясь серьезным. — Скажи, что с тобой происходит?
— Ну в смысле? — нахмурилась я. — Угроза выкидыша. Или ты о чем?
— Я о том, что ты слишком много шутишь. Слишком много объясняешь. При этом выглядишь, как живой труп…
— Над искусством комплиментов тебе еще работать и работать.
— Вот именно! — кивнул Матвей. — Откуда у тебя силы язвить? Неужели все настолько плохо?
Неожиданно его вопрос попал в какую-то болезненную точку, которую я даже не осознавала до этого момента. Слезы подкатили стремительно и так близко, что я чуть не расплакалась прямо у него на глазах.
Поспешно зажмурилась, загоняя их внутрь.
— Нет, — голос дрогнул едва заметно. — Но очень страшно. И тревожно.
— Тут отличная больница, я узнал, — сказал Матвей. — Тебе ничего не угрожает.
— Кроме тебя, — слабо хмыкнула я.
— Со мной ты можешь справиться.
— Не хочу справляться… Устала.
— А чего ты хочешь?
— Воды.
Это была неправда. В меня влили не только весь недостающий литр крови, но еще и пару литров других жидкостей. Я изнутри была напитана ими, как губка, только что не сочилась через поры в коже. Но мне нужна была небольшая пауза, чтобы справиться с собой.
Передышка от его пытливого взгляда.
Матвей вскочил так резко, что я вздрогнула. Огляделся по сторонам — но больница, хоть и была очень хорошей, все-таки не такой гламурной, куда меня отправляли по его протекции. И мини-бара с богатым выбором сильно не хватало.
Поэтому ему пришлось выйти в коридор.
Те несколько минут, что его не было, я провела с закрытыми глазами.
Усталость накатывала волнами, перемежаясь с ватной слабостью, точь-в-точь как во сне, когда пытаешься убежать от монстра, а ноги не слушаются.
— Ненавижу быть слабой… — пробормотала я, когда Матвей вернулся и притронулся к моему плечу, чтобы привлечь внимание. Он протягивал стаканчик с водой, а мне совершенно не хотелось пить.
— Понимаю, — серьезно кивнул он. — Но ты самый сильный человек из всех, кого я встречал. Или как это сказать на вашем? Человечка? Человечица?
— Людиня, — буркнула я, отпивая половину глотка.
И куда теперь остальное?
— Серьезно? — искренне изумился он.
— В шведском слово «человек» исторически женского рода и употребляется с местоимением «она». Никому не жмет…
— Вот видишь… — Матвей вновь опустился на пол рядом с моей постелью. Взял мою левую руку, согревая холодные пальцы в своих ладонях. — Опять как будто защищаешься своими лекциями и сарказмом.
Я ничего не ответила. Просто не нашлась с реакцией. Рефлексировать сил совершенно не было, а огрызнуться — значило подтвердить его выводы.
— Марта… — Матвей склонился и прижался губами к моему запястью. — Во мне снишком много бестолковой силы, которую я не знаю, куда применить. Будто я… селевый поток. И разрушу все, если не направить туда, где от меня будет польза.
— Я уже… — начала я, но он перебил меня.
— Я не прошу говорить мне, что делать. Но расскажи, что с тобой происходит? На что тебе не хватает сил? Что ты хочешь? На самом деле. В глубине души.
— Показать свои слабые места?
— Да.
Я едва заметно усмехнулась.
Это как «нигерийской компьютерный вирус», который не работает, но очень просит тебя самого уничтожить полезные файлы и разослать его друзьям.
Но…
— Чего я хочу на самом деле… — закрыв глаза, я медленно вдохнула. — Что ж… Хочу любви.
Матвей издал странный звук. Будто хотел что-то сказать, но не смог.
Не нашел слов или задушил те, что попытались вырваться сами.
— Которой не существует и на которую мужчины не способны, — продолжила я и услышала резкий выдох. — Женщины — да, но природа создала меня гетеросексуальной, и мне нужно то же самое, но от мужчин.
Я помолчала, собирая силы. Но говорить это все было на удивление легко.
Словно слова рвались наружу уже давно, но я тратила много-много сил в фоновом режиме, чтобы запирать их где-то в глубине.
— Как все девочки я мечтала о принце и надеялась, что однажды он придет и спасет меня из высокой башни. Но принцы спасали других принцесс — красивых, ласковых и умеющих притворяться слабыми. А я сильная. И мне не нужен принц, ради которого надо притворяться.
— Ма… — начал Матвей, но снова осекся и сжал мои пальцы сильнее.
— Ты хотел услышать про мою слабость? — я приоткрыла глаза, но его лицо расплывалось в тумане и не хотело фокусироваться. — Теперь слушай.
— Слушаю, — сипло сказал он.
— Это стыдно, — продолжила я. — Быть той самой сильной и независимой феминисткой с кошками и хотеть идеальной любви.
— Нет…
— Быть с точки зрения большинства женщин отчаявшейся неудачницей, — я продолжала, не тратя силы на то, чтобы перебить его. — Быть с точки зрения феминисток слабачкой, мечтающей о штанах на диване. Посередине. И знать, что никогда, никогда не смогу сдвинуться ни в одну из сторон. Ни перестать мечтать, ни понизить планку. Вот так…
Я помолчала, и в этот раз он молчал тоже.
Но сарказм никуда не делся, пробиваясь через любую слабость.
— Ну как, справится твой «селевый поток» с такой проблемой? — хмыкнула я, пытаясь проморгаться и посмотреть ему в глаза.
— Я буду для тебя им, — сказал Матвей, вновь касаясь губами моей руки. — Принцем. Или кем хочешь.
— Ты же мудак… — почти нежно улыбнулась я. — Какой из тебя принц?
— И что? Я могу изобразить для тебя все, что захочешь!
— Не надо изображать, — покачала я головой. — Просто будь собой. Не принцем. Не мудаком. Тем, кто ты есть на самом деле. Ты был неплох, когда был уязвим.
Он молчал, но его дыхание становилось все резче, словно Матвей карабкался на отвесную скалу. Резче и чаще.
Наконец он с силой выдохнул и сказал:
— Страшно. Ничего не контролировать.
— Чем больше контроля — тем меньше любви, — я откинула голову на подушку и посмотрела в белый потолок палаты, одновременно понимая, что говорю эти слова и себе тоже.
— Я сломан. И без контроля разлечусь на куски.
— А ты попробуй.
Его пальцы, поглаживающие мое запястье, замерли на несколько мгновений, едва касаясь холодной кожи. Потом большой надавил на то место, где должен биться пульс.
Но артерия не откликнулась биением, провалившись в глубину.
Матвей поднялся с пола, все еще не отпуская мою руку, и я поняла, что происходит, только когда он уже навис надо мной, и я распахнула глаза, чтобы столкнуться со взглядом глаз цвета виски в последнее мгновение перед тем, как его губы коснулись моих.
Теплые. Такие теплые.
Такое горячее дыхание, которым он поил меня, как живой водой.
Опрокинувшийся мир закружил, сделал голову пустой-пустой, а все желания — простыми.
Я бы сопротивлялась, но не понимала, зачем.
Поэтому просто обняла его шею обеими руками, потянув за собой трубку капельницы и прижавшись всем телом к горячей груди под рубашкой.
А потом отпустила и упала с немыслимой высоты в пару сантиметров обратно на постель — и в реальность. И пока в светлых глазах еще клубился туман, а в мою пустую голову не вернулся мозг, выдохнула:
— Матвей… Беременна я — от тебя.
Руки дрожат, а горло сжато настолько сильным спазмом, что он больше никогда не сможет вдохнуть.
Кажется, что сердце с каждым суматошным, безумным ударом становится все больше, распирает грудь и сейчас проломит грудную клетку.
Матвей впервые чувствует то, что люди называют близостью.
Она рядом. И он дома.
Он там, где всю жизнь мечтал быть, но не знал об этом и бежал в противоположную сторону.
Но это чувство длится не дольше секунды — бесконечно длинной, занимающей все время существования вселенной — секунды.
А дальше — накатывает паника.
Сейчас все рухнет. Все исчезнет. Это не может быть правдой.
Это иллюзия.
Эти руки, обнимающие его так тепло — оттолкнут.
Потому что он не достоин ее.
И когда Марта смотрит на него так, будто видит на самом деле — кто он — Матвей готов сам, первый, оттолкнуть ее, чтобы не случилось невыносимое.
Он не успевает.
Немота мира обрушивается на него гигантским ватным одеялом.
Глохнут звуки, замедляются движения.
Его отбрасывает от Марты невидимым взрывом.
А ее губы все еще шевелятся, договаривая фразу, которую он уже услышал миллион лет назад и все еще не может осознать.
— …от тебя.
— Беременна…
— От тебя.
— Тебя.
— …тебя…
Каждое слово — на чужом, незнакомом языке. Он не понимает его, но точно знает, что происходит. Всегда знал — с начала времен, с Большого Взрыва, с крошечной точки на заре вселенной, с момента, когда он впервые открыл глаза, оказавшись вне материнской утробы.
Он пришел в этот мир — и уже знал.
Это.
Бледность заливает его лицо ледяным молоком.
Сквозь глухую вату пробивается только пиканье монитора.
— …что? — сипло, шепотом. — Он моргает и переспрашивает: — От меня?
В глазах Матвея, в которые сейчас так внимательно вглядывается Марта, будто знает, что там ищет — страх. Неверие. Паника. И что-то еще.
Самое важное.
— Марта… блядь… — вдох. — Почему ты раньше не… Как?!
Снова вдох. Еще вдох. Еще вдох.
Надо выдохнуть, иначе огромное сердце в груди выломает ребра и разорвет его плоть в клочья.
— Мы же… Мы… Это не мое! Скажи! Ты сама сказала, что от другого!
— Это ты так решил.
Она слишком спокойна.
Бледная, слабая, но чересчур спокойна — и это взрывает его.
Матвей вскакивает с больничной кровати и бросается к окну — стремительно, будто собирается протаранить его и полететь — вниз или вверх — уже неважно.
У окна он резко разворачивается к Марте, и ей больше не видно выражение его лица и то, что в глубине глаз. Только черный силуэт.
— Ты меня, сука, решила поймать?! Как моя мать поймала отца? Думаешь, теперь я никуда не денусь? Буду растить твоего ублюдка?! Я же говорил, что не хочу детей! Я говорил!
В последних его словах больше отчаяния, чем злости.
Но от этого никому не легче.
— Никогда! — Матвей делает шаг к кровати, становится в ногах, вцепляясь побелевшими пальцами в спинку и сжимает ее со всей силы, резко встряхивая всю конструкцию. — Я лучше сдохну, чем повторю эту ебаную историю! Убери это. Слышишь?! Убери нахуй!
Выражение лица Марты совершенно не меняется.
Будто он молчит, а не орет так, что позвякивают стекла и гуляет под потолком эхо.
Может быть, он и правда молчит?
Может быть, ему надо сказать ей это громче?
ЕЩЕ ГРОМЧЕ!
— Марта… — он сжимает пальцы до онемения и произносит едва слышным шепотом. — Пожалуйста… Не делай этого. Пожалуйста. Не надо… Я не смогу. Я его сломаю. Как меня…
Он медленно разжимает пальцы и смотрит на смятый стальной поручень кровати.
Отступает назад, с ужасом глядя на него.
Дыхание срывается, но он как будто не замечает, что иногда просто не дышит, а спустя несколько секунд резко втягивает в себя воздух.
Матвей отступает шаг за шагом, пока не упирается спиной в стену, по которой сползает на пол.
— Я все испорчу… — бормочет он, глядя в одну точку. — Я не смогу. Не смогу. Он не заслуживает… Лучше бы меня… Не было.
Марта приподнимается на локтях, чтобы продолжать видеть его.
Она все еще удивительно спокойна.
Лишь чуть-чуть щурит глаза, глядя на то, как он переходит из одной стадии принятия в другую — абсолютно сам. Без ее помощи. Без помощи Алисы или психотерапевта.
— Ты неплохо справляешься, — негромко говорит она, когда Матвей поднимает на нее совершенно больные глаза. Воспаленные, будто он рыдал несколько часов. — И быстро.
— Мне надо поговорить… — Матвей с трудом разлепляет губы и выталкивает из себя слова с усилием. — С ней… с той женщиной, которая была на подкасте. У которой дочь.
— Зачем?
— Я должен понять… Что она делала, чтобы любить… ребенка. Я должен научиться… его любить.
— Тебе необязательно, — говорит Марта мягко, словно утешая его. — Ты можешь забыть.
— О чем?
— О том, что у тебя есть ребенок. Я ничего от тебя не хочу.
Матвей хмурится, не понимая, что она ему предлагает.
Совершенно не понимая.
— Он же мой, — говорит он неуверенно. — Ты сказала, что он мой. Он мой!
— Твой, твой… Если хочешь, — она утомленно падает обратно на подушки. — Но только учти, что я к нему не прилагаюсь.
— Какая разница?.. — Матвей пытается привстать, но ноги не держат, и он снова рушится на пол. — Он мой.
Марта молчит.
И он молчит.
Тишина плотная, набитая под завязку чувствами и смыслами, сквозь которые так просто не продраться. Нужно время. Очень много времени. Им обоим.
— Лера тебя убьет, — говорит Марта, глядя в больничный потолок.
— Почему? — вяло интересуется Матвей, откидывая голову назад и бьется затылком о стену до звезд в глазах.
Он прижимает ладонь к пульсирующей голове и наконец находит в себе силы подняться. Рубашка на нем насквозь мокрая от пота, но он вообще этого не замечает. Как и мятых в хлам брюк.
Он подходит к кровати и смотрит в глаза Марте.
Протягивает ей руку — и она протягивает в ответ свою.
— Думаю, — говорит она, переводя на него взгляд. — Она хотела ребенка.
— Нет. — Уверенно отвечает Матвей, но тут же с сомнением переспрашивает: — Нет же? Нет!
— Она тебя никогда не простит.
Матвей опускается на колени у кровати и целует ее пальцы, глядя в лицо Марты, не отрывая от нее взгляда. Что-то — что она искала в его глазах — появляется на поверхности черной воды и начинает сиять янтарным светом.
— Что дальше? — спрашивает Марта.
— Я не знаю, — отвечает Матвей.
— Все, вали отсюда! Дальше я сама!
Матвей уже несколько часов парился в халате, шапочке и бахилах, чувствуя себя лишним и неуклюжим среди всех этих мониторов, капельниц и высокотехнологичных кроватей, у которых настроек положения тела было больше, чем в «Линкольн Континенталь».
Но он слишком удачно поймал момент слабости Марты и выцыганил у нее разрешение присутствовать на родах. Точнее — на схватках. Не дольше. И то — лишь потому, что он лично, сам, в одну каску занимался сравнением лучших роддомов, узнавал все подробности и цены и предоставил ей на выбор только лучшие из лучших.
— Ну вот нафига ты мне тут?
— Роды уже начались? — поинтересовался Матвей у врача, игнорируя ее возмущение.
— Раскрытие шесть сантиметров. Эпидуралку делаем? — тот, напротив, обращался только к Марте.
— Да!!!
— Сейчас придет анестезиолог.
Врач вышел, оставив ее наедине с Матвеем. Схватки шли уже довольно часто, и время от времени она выпадала из реальности, закрывая глаза и шумно дыша. Но потом возвращалась обратно и рычала на него, не теряя энтузиазма.
— Вот что ты тут делаешь? — раздраженно спросила его Марта. — Даже девчонки ушли, когда я попросила.
Весь ее феминистический табор действительно тусил рядом с момента, как они приехали в роддом. Кто-то тут же обустроил палату, расставив везде цветы. Кто-то включил музыку, подбирая под схватки мелодии, от которых было легче. Кто-то массировал Марте поясницу, кто-то готовил смузи и коктейли для поддержания сил, кто-то считал периодичность схваток, кто-то тащил танцевать, кто-то отвлекал шутками.
У Матвея голова шла кругом от женской болтовни, и еще больше возмущало, что на них бахилы и халаты почему-то не надели. Но он благоразумно молчал.
Надежда остаться наедине появилась, когда Марта скомандовала всем свалить и дать ей сосредоточиться. Как оказалось — приказ относился к нему тоже, хотя он рассчитывал на особые условия для отца ребенка.
— Я побуду с тобой на всякий случай, — спокойно ответил Матвей.
— Знаю я ваш мужской всякий случай… — пробормотала Марта. — Ты не представляешь, сколько было историй, когда женщин в невменозе во время родов мужья заставляли подписывать документы, по которым они отказывались от собственности или передавали права на активы и счета.
— Как кстати ты это вспомнила! — обрадовался Матвей и ловко разложил перед ней веер бумаг. — Подпиши это.
— Ты больной? — она посмотрела на него, как на психа. — Я ж юрист. Я не поведусь.
Но тут ее скрутила очередная схватка и на некоторое время глаза Марты остекленели от боли. Матвей терпеливо переждал этот момент и протянул ручку, когда она пришла в себя.
— Ну юрист, и что? — пожал он плечами. — Радистка Кэт была опытной шпионкой и все равно кричала «Мамочка!» на русском. Вот и ты подпишешь.
Марта продолжала молча на него смотреть. Минуту, другую, третью.
Пока природа не взяла свое, заставив ее замереть и вцепиться в его рукав и, глубоко дыша, перетерпеть очередную схватку.
— Что там?.. — выдохнула она, расслабляясь. Кивнула на документы.
— Квартира для дочери, — ответил Матвей. — В хорошем районе. Большая. Сам выбирал и ремонт делал. Забодался всех опиздюливать, чтобы сроки не затягивали.
— Зачем?
— Чтобы она всегда была независимой от мужчин. В том числе от меня. А ты будешь обязана ее принять.
— Абзац, нашел время…
— Самое то, чтобы ты не сопротивлялась, — заверил он, впихивая в ее пальцы ручку.
— Вроде меняешься, а методы старые.
— Зачем отказываться от того, что работает?
Она фыркнула и требовательно протянула руку:
— Дай сюда, — быстро пробежала бумаги глазами, кивая сама себе. — А до завтра никак не подождать?
— Завтра у тебя включится занудство и ты мне вынесешь весь мозг. Или откажешься из гордости. А сейчас — гормоны. Забота о потомстве, все такое. Неужели ты не хочешь позаботиться о своей маленькой беспомощной малышке, такой уязвимой в нашем жестоком мире?
Марта бросила на него раздраженный взгляд, но… кивнула.
Быстро подписала все бумаги и отшвырнула ручку в сторону, закрывая глаза, чтобы продышать очередную схватку.
Матвей заметил, что они стали еще чаще и нервно посмотрел на дверь.
У них анестезиолог из другого города едет?
— Все, вали уже! — рявкнула Марта, откидываясь на кровати.
— Не свалю. Хочу увидеть, как появляется на свет моя дочь.
— Прям-таки и увидеть? В подробностях? У тебя потом хуй стоять не будет, — фыркнула она.
— Проверим? — поиграл он бровями, наклоняясь к ней.
— Отвали, а то меня стошнит прямо на тебя.
К счастью, в этот момент наконец явился анестезиолог.
После установленной эпидуралки Марта заметно расслабилась и даже мимолетно улыбнулась Матвею. Впрочем, возможно, случайно, на волне эйфории, потому что анестезиологу она улыбнулась тоже, а он был мужчиной, и не то чтобы симпатичным.
Матвей устроился рядом с кроватью, там, где мешался меньше всего, и попытался взять ее за руку. Сначала она раздраженно ее вырвала, но потом передумала и взяла его ладонь сама.
От этого жеста что-то в глубине груди екнуло и сжалось.
— Легче? — спросил он негромко, склонившись над ней и оставляя невидимый поцелуй на растрепанных волосах.
— Да… — выдохнула она.
— Тогда, пока ты не пришла в себя… — обрадовался Матвей. — У меня еще один вопрос! Точнее, предложение.
— Нет, — замотала головой Марта. — Ответ — нет.
— Точно?
— Абсолютно.
Но кто же верит словам женщины в родах? Все знают, что любой юрист признает ее действующей под давлением и в состоянии аффекта.
Ему хотелось в это верить.
Все началось как-то внезапно.
Матвей готовился к этому моменту пять месяцев и все равно, когда акушерка начала командовать:
— Дыши! Не тужься… А теперь тужься! Хорошо… Еще раз! — он впал в панику.
Старался этого не показывать, чтобы не отвлекать врачей от Марты, но чувствовал, как дрожит рука, за которую она цеплялась, и как холодный пот выступает на лбу. Не только на ее.
— Головка пошла… пошла… Давай! Еще чуть-чуть! Отлично!
Шлепок — крик!
И вот под этот крик Матвей чуть не отъехал в обморок.
От позора его спас только деловитый вопрос врача:
— Папаша, пуповину резать будете?
— Не всякий, кто платит за роды — папаша… — пробормотала Марта, отпуская его руку. — Чего моргаешь? Иди участвуй!
Матвей хотел запомнить каждую секунду происходящего, но запомнил только, как дрожала его рука с акушерскими ножницами, и как он перехватил ее другой рукой за запястье, чтобы рассечь зажатую двумя клипсами пуповину.
И отступил, чувствуя, что совершил самый большой подвиг в своей жизни. Самое значительное деяние, достойное мифологических героев. Ничего более крутого он в своей жизни еще не делал.
От стены, к которой позорно прислонился — на всякий случай! — он наблюдал, как Марте кладут малышку на грудь, как и они смотрят друг на друга. Одна — распахнутыми изумленными глазами, другая — расфокусированным взглядом еще не осознавшей реальность новой души.
— Мия… — сказала Марта, не отрываясь от любования дочерью. — Назову ее Мия.
— А я… — начал Матвей, но молниеносный дикий взгляд матери-тигрицы заставил его заткнуться.
Мия так Мия.
Он и без того…
Ком в горле и мокрые глаза — небольшая позорная плата за то, что он чувствовал в этот момент. Но назвать не мог. Не было в его словаре подходящих слов.
— Все, теперь точно вали, — сказала Марта, протягивая малышке палец. — Хочу отдохнуть.
Он не стал спорить на этот раз, только задержался в дверях, чтобы посмотреть на двоих девочек, которые заставили его вывернуться наизнанку во всех смыслах, и которым сейчас не было до него дела. Вообще.
За руль садиться было страшновато.
Он ощущал себя вдрызг пьяным, хотя ни один анализ крови не выявил бы ни следа алкоголя. Матвей даже не мог вспомнить, когда последний раз пил. Кажется, сразу после того, как узнал, что будет отцом. И то — полбокала и сразу понял, что дальше неинтересно.
Новоиспеченным отцам за руль садиться не запрещено, несмотря на безумное, раздерганное состояние и полное непонимание, на каком он свете. Матвей был уверен, что даже пьяного, инспектора его отпустили бы после такой новости. Но проверять не хотел.
Просто катался по ночным улицам Москвы, в честь пятницы и теплого еще сентября запруженной шальным и веселым народом. Парочки целовались чуть ли не посередине дороги, девчачьи компании нагло заигрывали с владельцами дорогих машин, остановившихся на светофорах, компании же мужские уже дошли до кондиции, когда мозг на высоких оборотах любопытствует у хозяина, что за свадьба без драки. Словно весь город праздновал день рождения малышки Мии.
Буйно и отвязно, компенсируя хрупкость тишины внутри Матвея, которую не хотелось разбивать шумным весельем.
Катался он без музыки — внутри и без того происходило слишком много всего, чужие эмоции были бы лишними.
Но все равно почему-то толкнуло изнутри, запараллелилось и обожгло воспоминанием о той предновогодней ночи больше полутора лет назад, когда он вот так же бесцельно катался по центру. Один.
И это было странно.
Потому что та ночь и эта — отличались так кардинально, будто были из разных вселенных и случились с разными людьми.
Тогда он возвращался в дом, наполненный запахами еды, где было уютно и красиво, где его обнимали с порога, в каком бы настроении он ни был.
Но внутри была пустота.
Сейчас он вернется в съемную квартиру, где на краю кровати кинг-сайз валяется нераспакованное постельное белье, и рухнет спать на жесткий диван в гостиной.
Потому что у него больше нет дома.
Лофт он оставил Лере, как и все деньги — и все еще считал, что этого мало. Одних накоплений едва хватит на хорошую психотерапию, а еще надо на что-то жить…
В другой дом, где он хотел бы остаться, его пока пускали на правах полугостя-полудруга. Ключи уже дали, а место на коврике в прихожей — еще нет.
Так что не будет у него в ближайшее время ни домашней еды, ни ласковой женщины, ни гостей, завидующих его жизни. И объятий на пороге не будет тоже. Спасибо, если кофе нальют.
Но почему-то от этой ночной езды было совсем другое ощущение.
Абсолютно другое.
Не было больше пустоты в позолоченном орешке.
И это чувство ему до смерти не хотелось терять.
Это были самые счастливые три месяца моей жизни.
Спонсоры счастья: окситоцин, пролактин, эндорфины — которые выделялись от контакта кожа-к-коже, полутьмы в спальне, взглядов в синие глаза Мии.
А также Вика, которая каждый день привозила мне горячую домашнюю еду. Самую любимую — и меняла рецепты под мои капризы. Мы с ней спокойно обсудили всю нашу историю еще до рождения Мии. Все-таки именно она стала косвенной причиной появления моей дочери на свет. Ее удивительным образом отпустило — изменившийся Матвей казался ей слишком скучным.
Эмма, которая носилась по бюрократическим кабинетам, получая все нужные справки и выписки, заполняла нужные формы, сканировала документы и даже звонила в организации, внаглую представляясь мной. Сестра вообще поддержала меня так, как я даже не ожидала. Помогла сообщить родителям и отчитала их, как взрослая, когда мама решила устроить из беременности своей тридцати четырехлетней дочери трагедию, как будто мне тринадцать.
Даша, занимавшаяся всем бытом, кроме еды. Она кормила кошек и улитку, поливала цветы, мыла полы, меняла постельное белье, закупала памперсы и витамины, влажные салфетки и даже туалетную бумагу. Ради возни со мной она честно выдержала карантин и не приближалась к уличным кошкам пару месяцев.
Женька, которая возила меня к врачам, сидела с Мией, пока я принимала душ и гуляла со мной во дворе, пока Даша шуршала по дому с пылесосом и вообще, отвечала за все внешние дела. Ее безумная энергия заряжала всех вокруг, а у моей дочери уже заранее было место, куда можно приезжать социализироваться вместо унылых детских садов и развивашек.
Ну и Матвей. Он выступал главным спонсором и отвечал за все дела, которыми нам не хотелось заниматься. На удивление — почти не жаловался. Только однажды очень мрачно посмотрел на Дашу, когда она припахала его убирать за сблевавшим на пол в коридоре Лордом.
Не знаю, о чем они договорились в дуэли взглядов, но за котом он в итоге убрал. Хоть и стал к нему относиться менее дружелюбно — до этого момента он периодически пытался заключить с ним «мужской союз».
Мне очень понравилась идея четвертого триместра и «донашивания», когда мать оставляют тискаться с ребенком, а все дела берут на себя. К счастью, мне было с кем ее воплотить и по-настоящему познакомиться с Мией не в истериках от непонятного орущего младенца, а в удивительной нежности.
Но все заканчивается.
Мия стала осмысленно смотреть по сторонам и порой интересоваться другими людьми даже больше, чем мной. Ей стало интересно тянуться к ярким игрушкам, вертеться и болтать. Все — моя девочка окончательно пришла в этот мир.
Мне уже не терпелось побыть с ней наедине и самой включиться в новую жизнь.
Поэтому сегодня девочки окончательно собрали вещи и разлетелись по домам — к соскучившимся родным.
А я занялась самым интересным.
На кухне давно обосновались новые гаджеты, с которыми не терпелось разобраться.
Подогреватель и стерилизатор бутылочек — с грудным вскармливанием у нас не сложилось, и я решила не мучиться и кормить Мию смесью.
Утилизатор для подгузников, соплеотсос, подогреватель салфеток.
Увлажнитель воздуха и генератор белого шума.
Шезлонг с укачиванием и мобиль с яркими игрушками.
Это было похоже на самый лучший день рождения, когда тебе подарили все подарки из вишлиста — и новый телефон, и ноутбук, и умные часы, и даже какую-нибудь хрень типа проектора звездного неба. Только теперь подарки были для ребенка и почему-то это было даже веселее.
— Наконец-то мы вдвоем! — сообщила я Мие, перекладывая ее в качающийся шезлонг и принимаясь переставлять свои новые игрушки на удобные мне места.
Кошка-Мать, разумеется, тут же устроилась рядом — я уже пошутила, что видеоняня мне не понадобится, у меня есть кое-что получше!
Лорд слился с природой — малышку он пока опасался.
Зато Петенька веселилась от души, мешаясь под ногами сильнее прежнего.
Мия уже начала чмокать и открывать рот, как рыбка — верный признак, что скоро маленький троглодит потребует еды настойчиво и бескомпромиссно. Поэтому я отправилась разводить смесь и подогревать ее до идеальной температуры, гордясь тем, какая я идеальная мать — хоть блог заводи и хвастайся.
Мия вцепилась в бутылочку так агрессивно, что я испугалась, что сейчас она мне руку по локоть откусит.
Но это было пока впереди.
Пока она с наслаждением высосала всю смесь и благодарно, хоть и сонно мне улыбнулась.
Первое самостоятельное кормление без группы поддержки прошло отлично.
Ну в самом деле — а как еще? Я взрослая ответственная женщина и могу справиться с одним маленьким ребенком. Я справлялась с целыми конференц-залами на триста человек!
Вытащив Мию из шезлонга, я хотела правильно приложить ее к плечу, чтобы она срыгнула, как делала всегда, но моя дочь решила проявить самостоятельность и удобрила остатками смеси всю мою футболку, пол на кухне и заодно левое ухо Петеньки.
— Да бл… блин! — вовремя исправилась я. — Ты чего?! Извини… — это уже улепетывающей в коридор Петеньке.
Сделав шаг к шезлонгу, чтобы переложить в него дочь, я умудрилась неловко поскользнуться на грязном полу и едва успела уцепиться одной рукой за край стола. Стоящая на нем пустая бутылочка не устояла — покатилась к краю. Я зачем-то попыталась ее поймать в полете — и шарахнулась виском об угол.
Звон и мой уже неотцензуренный вскрик, разумеется, разбудили Мию, и она зашлась испуганным криком. Тут мне уже стало наплевать и на обиженную Петеньку, и на разбитую бутылочку, и на мокрую футболку, и на Лорда, который тоже проснулся от шухера и с ошалелым видом стартанул прямо со стола, сбивая на пол все, что там лежало — пачки салфеток, подогреватель, банку со смесью и еще одну запасную бутылочку.
Я металась, не зная, за что хвататься. Мия от крика уже стала багровой, мои тапочки скользили по луже смеси вперемешку с осколками, Кошка-Мать решила выдать звездюлей Лорду, и в коридоре началось кошачье побоище.
Вдобавок заиграл бравурную мелодию оставленный на подоконнике телефон, добавляя нотку хаоса в этот фестиваль. Почему-то, когда девочки были со мной, такого не случалось!
В одну секунду вся моя благостность, вся уверенность в том, что я все делаю правильно, весь накопленный покой слетели так стремительно, словно я последние три месяца не валялась в уютном гнезде из одеял, а носилась по всему городу в компании с Мией и спала по два часа в сутки.
Откуда-то накатила безумная усталость, перекрывая собой истерику, брызнули слезы и захотелось упасть на грязный пол кухни и тоже зарыдать — вместе с дочерью.
Я прижала ее к себе сильнее и просто забилась в самый чистый угол, целуя теплую макушку и бормоча сквозь слезы что-то вроде: «Тихо, моя маленькая, тихо, все хорошо, мама с тобой…»
Правда, это не помогало. Крик не становился тише — я до сих пор не видела Мию в такой истерике. Телефон продолжал звонить, пугая ее еще больше. А кошки визжали совсем неприлично, так что я уже была близка к тому, чтобы пойти, сгрести их за шкирку и выкинуть нахрен из окна.
Ни разу за все три месяца я не видела свою дочь так отчаянно рыдающей.
Как бы я ни пыталась ее успокоить — и укачивать, и напевать, и уговаривать, и прижимать к себе — она отчаянно заливалась пронзительным криком, от которого разрывалось сердце.
— Ну что, что, что тебе не так! — в слезах спрашивала я, но почему-то трехмесячный младенец не отвечал спокойно и аргументированно. — Ну вот такая хреновая тебе досталась мать! Я не знаю, что делать!
В голову не приходило ни единой идеи из десятков прочитанных книг о детях.
Все там было просто — успокойте ребенка, ему нужна только еда и безопасность.
Ну и что мне делать?! Впихнуть в нее еще смеси?
Конечно, я понимала, что мои рыдания не помогают, но остановиться уже не могла. Так и целовала ее мокрыми губами и подвывала в тон ее рыданиям, не справляясь с нашей первой проблемой. Совершенно не справляясь. Абсолютно.
Поворота ключа я не услышала за нашим воем в унисон, и поняла, что приехал Матвей, когда он уже присел на корточки и протянул руки, чтобы забрать у меня дочь.
Сначала я дернулась, защищая ее от хищников своим телом, но он не настаивал, только гладил по плечу и осторожно пытался вынуть Мию из моих судорожных объятий.
Мне понадобилась почти минута, чтобы осознать, что он не сожрет мое сокровище и ему можно довериться.
Но едва Матвей с дочерью вышли из кухни, меня накрыло с концами. Я скрутилась в комочек в углу и безудержно рыдала о своей бесполезности, о том, что я самая худшая в мире мать и никогда в жизни не справлюсь с такой невероятной ответственностью, как целый живой человек.
Детский плач тем временем потихоньку затих, и стало слышно, как Матвей что-то негромко напевает, расхаживая туда-сюда по коридору. Судя по обиженному мяву, по пути еще досталось кому-то из кошек. Вероятно, Лорду — Кошку-Мать он бы пнуть не посмел, а Петенька юркая.
Постепенно стихло даже хныканье, и Матвей, вернувшись в кухню, осторожно уложил сопящую Мию в шезлонг. Я закусила руку, чтобы не разбудить ее своими рыданиями, но меня скручивало беззвучными судорогами помимо моей воли.
Он тем временем собрал разбросанные вещи, разложил по местам. Подмел осколки бутылочек, аккуратно протер салфетками пол и сел рядом со мной.
Все молча.
Протянул руки, раскрывая объятия и предлагая прижаться к нему. Я поколебалась… и сдалась, уткнувшись лицом в белую рубашку и запачкав ее всем, что мне досталось от Мии. Рыдания мои от этого не прекратились — наоборот, стали тише, но безнадежнее.
Не справилась. Я не справилась. Ну что за…
Я же говорила, что все это не для меня! Я же…
Теплые руки продолжали гладить меня по голове, пока я всласть упивалась жалостью к себе и собственной никчемностью, размазывая слезы и сопли по безнадежно испорченной рубашке.
Проснулась я уже в спальне.
В своей постели-гнезде, где почти безвылазно провела последние три месяца. Шторы задернуты, сохраняя полумрак, поэтому было непонятно, утро сейчас или вечер. Зато футболка на мне была сухая и чистая, а в квартире царила тишина.
Внезапно словив нелогичную панику — где Мия?! — я выскочила из кровати и почти бегом рванула на кухню, где слышно было чье-то присутствие.
Матвей был там.
Он придерживал бутылочку со смесью, из которой сосала, вцепившись двумя руками, Мия. Она даже глаз на меня не скосила, когда я ворвалась, так была увлечена.
Кошки дружно хрустели кормом, а улитка — нарезанным яблоком. На столе стояла тарелка с круассанами и чашка с дымящимся какао.
— Круассаны с маслом будешь? — обернулся Матвей. — Или кашу тебе заказать?
Я рухнула на табуретку у стола и закрыла лицо руками.
Плакать сил больше не было, но благодарность вперемешку с облегчением были настолько сильны, что я, кажется, едва слышно заскулила, не справляясь с эмоциями.
Матвей забрал у Мии пустую бутылочку, взял ее на руки, поглаживая по спинке, и принялся ходить, покачивая, чтобы она срыгнула. Он был уже не в испорченной рубашке, а в моей черной футболке, которая трещала на нем по швам.
Наконец он уложил малышку обратно в шезлонг и включил покачивание, под которое она сонно моргала, пока глазки не закрылись сами собой.
Прижал палец к губам, заметив, что я хочу что-то сказать.
Потянулся к заднему карману брюк и одновременно опустился на корточки рядом со мной.
— Ма!.. — вякнула я и быстро зажала руками рот. — Ты что творишь! — заорала я на него шепотом, увидев, что он протягивает мне черную бархатную коробочку.
— А ты открой, — усмехнулся он, всовывая мне ее в руки.
Первым порывом было швырнуть ее обратно ему в морду.
Не знаю, как я сдержалась.
Но…
Открыла.
Она была пуста.
— Я подумал, что лучше тебе самой выбрать себе кольцо, — он не мог перестать улыбаться, глядя на мое ошарашенное лицо. — Чтобы точно понравилось. Когда будешь готова.
Я попыталась всунуть ему коробочку обратно, но он накрыл мою руку и сжал пальцы, не давая этого сделать.
— Когда будешь готова, — повторил Матвей, глядя мне прямо в глаза своими невозможно красивыми и жестокими глазами цвета слабозаваренного чая.