— Пусти! Мне надо к нему! — я пытаюсь вырваться из цепких рук.

— Нет! Не надо! Мы и так опаздываем…

— Ты не понимаешь. Я не могу уехать! Он же ничего не знает!

Мать отводит глаза, но продолжает тащить меня к машине:

— Нам пора!

— Я не могу уехать…Не увидев его… Не сказав ему!

Моя жизнь летит кувырком. Внезапное отчисление, срочный переезд, новая материна работа. Я будто попала в водоворот, из которого так просто не выберешься.

— Да все он знает! — в сердцах шипит мать, — Все!

Между нами падает тишина. Жесткая, колючая, царапающая изнутри. Я даже перестаю сопротивляться. Останавливаюсь, в полнейшем недоумении глядя на нее, а она снова отводит взгляд… Будто виновата в чем-то.

— Мам? — голос предательски дрожит. Как и руки. Как и я вся.

— Я как узнала, что ты… — поджимает недовольно губы и кивает на мой еще пока плоский живот, — сразу пошла к нему.

— Что ты сделала?

— То, что на моем месте сделала бы любая мать, — как всегда непререкаемым тоном, не сомневаясь в своей правоте, — пыталась защитить свою дочь!

— Зачем меня защищать? Я достаточно взрослая, чтобы разобраться со своими проблемами самостоятельно…

— Взрослая? — вскидывает резко очерченные брови, — Это, по-твоему, взрослый поступок? Спутаться с…мажориком, у которого в голове только гулянки, да друзья с подругами?

— Мам, прекрати. Арс не такой.

Я уже сбилась со счета, сколько раз повторяла ей эту фразу. Она с самого начала, с того самого дня, как узнала о его существовании, пыталась доказать, что он мне не пара. Что парень из богатой влиятельной семьи не может всерьез полюбить простую девушку. Что это нонсенс. Игра. Блажь, которая рано или поздно пройдет.

— Он лучший в ординатуре! — упрямо вытираю слезы, — его уже пригласили на практику в одну из ведущих клиник. И пророчат будущее прекрасного хирурга!

— Конечно, у него все будет хорошо. У золотых мальчиков всегда все хорошо! Что бы он не натворил, его погладят по голове и забудут. А деревенских простушек вроде тебя выгоняют, за любую оплошность.

Я до сих пор не могу понять, почему меня отчислили. Мне стыдно до дрожи. А мать продолжает добивать:

— Не будь дурой, Алина! Не нужна ты ему! Я предупреждала тебя, что поиграет и бросит, а ты как мотылек за ним…

— Хватит, мам!

— Мммм…хватит… — скептично тянет она и лезет в свою сумочку, — Я не хотела тебя расстраивать, хотела как-то обойти этот момент, сгладить, но раз уж ты так рвешься к своему «любимому», то на… Держи.

Сует мне в руки пухлый конверт. Я отдергиваю ладони, будто обжёгшись, но она продолжает настойчиво его пихать.

— Бери, не стесняйся.

— Что это?

— Деньги, милая, что же еще? Это то, во сколько твой ненаглядный Вольтов оценил свое спокойствия. Без тебя и…ненужного потомства.

Не знаю зачем, но я открываю конверт. Там стопка красных купюр. Она к одной. Для нашей семьи это целое состояние, для него — капля в море.

— Зачем ты взяла у него деньги?

— Думаешь, у меня был выбор? Он просто швырнул их мне. Сказал, что не собирается связываться с нищебродкой из деревни.

Я все еще не понимаю, не верю.

— Это деньги и на… решение проблемы, и на то, чтобы ты свалила из его жизни. — мама разводит руками, — Все, Алинка, кончилась сказка. Она всегда заканчивается, когда на горизонте появляются незапланированные обязательства.

У меня в голове шумит. Выхватываю из кармана телефон и ищу знакомый номер. Мне нужно услышать его голос, убедиться в том, что это какая-то ошибка.

Мама хмуро наблюдает за тем, как я раз за разом нажимаю кнопку вызова, но неизменно получаю в ответ длинные гудки.

— Не утруждайся. Ты в черном списке. Он при мне тебя туда закинул. Твой гаденыш так испугался, что эта новость докатится до его родителей, аж побелел весь. Орал, угрожал, что, если сунешься к нему, он тебя в порошок сотрет.

Бред!

— Я тебе говорила, чтобы ты с ним не связывалась, — она продолжает давить, — Но ты же никогда не слушаешь меня. Во взрослую решила поиграть. И что теперь? Тебе девятнадцать, ты беременна… Алина! Стой!

Я не могу ее слушать. Разворачиваюсь и бегу к остановке, не обращая внимания на крики, несущиеся мне в спину.

Удача на моей стороне, потому что автобус подъезжает одновременно со мной. Я успеваю проскочить в салон за миг до того, как двери закрываются. Отворачиваюсь от окна, чтобы не видеть, как мать бежит следом и машет руками, требуя, чтобы я вернулась.

Не вернусь. Мне надо в универ, найти Арсения, поговорить.

Я знаю, где его искать. Через неделю состоится межвузовое соревнование, и Вольтов каждую свободную минуту проводит на тренировках. Поэтому бегу на спортивную площадку и успеваю как раз к тому моменту, чтобы увидеть, как красная спортивная машина лихо выворачивает с парковки, пролетает мимо меня, но останавливается на светофоре. За рулем Арс, а рядом с ним хохочущая Лика. И им нет никакого дела, до того что происходит вокруг.

Я снова набираю заветный номер. Слушаю размеренные гудки и, не отрываясь смотрю на него. Жду хоть какой-нибудь реакции. Но мои звонки уходят в пустоту. Их попросту не существует. Я действительно в черном списке.

Машина палит шины по разогретому асфальту и с визгом срывается с места, а мне остается только смотреть вслед и глотать горький дым.

У меня будто разом всю энергию забрали. Высосали, до самого дна, не оставив ничего. И нет больше ни желания его увидеть, ни сказать правду. Пусто.

Жмурюсь сильно-сильно, так что в висках начинает бухать кровь, и сминаю в руке проклятый конверт с подачкой. Мне кажется, он настолько горячий, что прожигает насквозь, отравляет своим ядом.

Я верну эти деньги… Потом… Когда придет время.

Несколько лет спустя

У матери снова скачет давление.

По дороге с работы я заскакиваю в аптеку, чтобы купить лекарства, потом в магазин, потому что дома нет ни хлеба, ни молока, ни колбасы с сыром. И уже потом за Кирюшей в детский сад.

Пока дочь копается, самостоятельно натягивая шорты и сандалии, воспитательница рассказывает о сегодняшних успехах.

— Это она нарисовала. Красиво, правда?

На белом листе с непосредственной детской выразительностью изображен дом, утопающий в цветах, а рядом две фигурки в платьях. Маленькая и побольше. Чуть поодаль еще одна фигура. В брюках.

— Она сказала, что это папа, — воспитательница понижает голос до шепота.

А я оглядываюсь на Киру, чувствуя, как между ребер ворочается старая заноза.

Папы у нас нет. И никогда не было. Он отказался от нас еще до рождения дочери. Просто вычеркнул, бросив подачку, и без сожалений пошел дальше. А я… Впрочем неважно. Его жизнь — его проблемы. Мне бы со своими разобраться.

— Не возражаете, если я отправлю ваш рисунок на конкурс?

— Конечно.

— Кстати, в родительском чате проголосовали за новые качели для нашей площадки. Сумму нам посчитали, осталось собрать деньги, — щебечет она, не догадываясь, что для меня это смерти подобно.

Деньги, как вода утекают сквозь пальцы, и любые дополнительные траты сразу вызывают тоску и уныние.

— Хорошие новости, — скованно улыбаюсь и отхожу к Кире.

Она уже оделась и теперь пытается затянуть хвостик на белокурых волосах. Получается криво, но очень мило.

Я поправляю прическу, забираю из шкафчика одежду, которую надо постирать за выходные. С тоской отмечаю, что спортивный костюм бессовестно мал, да и платья уже не по размеру. Все острее встает вопрос обновления детского гардероба.

— До свидания.

Дочь на прощание машет любимой воспитательнице, и мы уходим.

От садика до дома две минуты пути, но во дворе Кира просит покатать на качелях, и я не могу ей отказать. Ставлю сумки на лавочку и монотонно раскачиваю дочь, которая хохочет так заливисто и звонко, что ее смех подхватывает эхо между домов.

Глядя на нее, чувствую, как становится чуточку легче. И обещаю самой себе, что скоро все наладится. Что еще немного и темная полоса в моей жизни закончится, уступив место чему-то хорошему и светлому.

После качелей Кира собирает большой букет из одуванчиков, а я показываю ей, как плести яркий, словно солнышко, венок.

Все точно будет хорошо.

А потом мы идем домой. У меня в руках сумки, у нее веночек, который она собралась подарить бабушке.

Кое-как перехватив свою ношу, я умудряюсь достать ключи из кармана. Можно было бы позвонить, но мать всегда ругается, когда ее беспокоят звонками.

— Бабушке понравится мой подарок? — у Киры горят глазенки.

— Конечно, понравятся, малышка.

Отпираю замок, распахиваю дверь и, пропустив дочь вперед, захожу следом.

— А вот и мы!

— Почему так долго? — тут же звучит очередная претензия, — решили заморить меня до смерти?

— Мам…

— Что мам? Я же сказала, что плохо себя чувствую, и что мне срочно нужны лекарства.

— Кира просто немного покаталась на качелях.

— Конечно, — она недовольно поджимает губы, — как всегда, гулянки важнее матери. Помирать буду и никто не спохватится. О, смотрю, вы уже и венок на могилу приготовили.

— Мама!

Кира не понимает в чем дело, переводит растерянный взгляд то на меня, то на нее.

— Бабушке не нравится мой подарок? — подбородок начинает обиженно трястись, а на ресницах скапливаются слезы.

— Ну что ты, — обнимаю дочь, бросив в сторону матери укоризненный взгляд, — бабушка просто плохо себя чувствует, вот и ворчит. А веночек у тебя прекрасный. Да, мама?

Последнюю фразу с нажимом.

Мать фыркает, небрежно забирает венок, выдергивает у меня из рук пачку с лекарством и уходит в свою комнату:

— Что на ужин? В холодильнике пусто.

Я с трудом проглатываю упрек. Она целый день дома, могла бы просто сварить макарон и сосисок…

Помогаю Кире умыться и включаю ей любимый мультик. Сама иду на кухню. Ставлю кастрюлю с водой на плиту, достаю открытую пачку макарон, и три сосиски из морозилки. Пока все варится, строгаю простенький салат из огурцов и помидор.

Когда все готово, иду за домашними, чтобы пригласить их к столу, и застаю грустную дочь, сидящую на кровати. А по телевизору идут вовсе не мультики, а очередная передача о людских судьбах и скандалах. И мать, нацепив очки, смотрит эту чушь с таким видом, будто ничего важнее быть не может.

— Мам, зачем переключила. Там ее любимый мультик шел.

— У меня важнее.

— У тебя свой телевизор, — напоминаю о том, что в ее комнате есть необходимая техника, и сразу получаю колючий ответ.

— Уже и телевизора для матери жалко? Да? У самих вон какой, а мне в коробку мелкую смотреть, глаза портить.

У нее хороший телевизор, всего на несколько дюймов меньше того, что в нашей комнате. Я год за него кредит платила. Но, это не считается.

— Только о себе думают. А на мать насрать!

— Не выражайся.

— Еще и говорить в собственном доме не дают! — щелкает пультом, полностью выключая телек, и поднимается с кресла, — а вообще, если ты не в курсе, детям вредно виснуть у экрана. Лучше бы книжки дочери почитала!

— Я бы почитала, да ужином была занята.

Внутри кипит, но я кое-как держусь. У матери и правда слабое здоровье. Чуть понервничает и все — за сердце хватается.

Она только фыркает и уходит из нашей комнаты, а я присаживаюсь на корточки рядом с Кирой:

— Не расстраивайся. Сейчас покушаем, я снова включу этот мультик, и мы вместе его посмотрим.

— А печеньку можно будет взять? — шепотом спрашивает она.

И я тоже шепчу в ответ:

— Можно.

Когда мы выходим на кухню, мать уже за столом. Сидит, сложив руки словно школьница, и с оскорблённым видом смотрит в окно.

— Долго вас ждать? — не оборачиваясь.

Самой наложить себе и остальным — это не про нее. Я непременно должна поставить перед ней полную тарелку, выложить ложку, поставить соль-перец, хотя она никогда не досаливает и не перчит. И только после этого она приступит к трапезе.

— Садись, Кирюш.

Дочка проворно забирается на свое место и что-то с упоением рассказывает, получая в ответ угрюмые «ага» и «угу». Она еще маленькая и бабушку беззаветно любит, поэтому не замечает, как та морщит нос. Мать раздражается, когда ее грузят глупостями. Вот передачи со скандалами — это важно, а детские россказни — скучно, утомительно и бесполезно.

Я накладываю макароны, в каждую тарелку кладу по сосиске.

— Приятного аппетита.

Ужинаем. Кира пытается баловаться и болтать, но я успокаиваю ее.

— Не крутись. Подавишься

— Горлышко будет болеть?

— Да. И животик.

Она девочка серьезная и не любит, когда болит животик, поэтому замолкает и с сосредоточенным видом ковыряется в тарелке.

Я же проваливаюсь в свои мысли. Они уныло перескакивают с рабочей рутины, на качели для детского сада и необходимостью купить новую одежду для дочери. Еще матери надо заказать лекарство.

Про свои нужды я даже не заикаюсь. Джинсы, юбка, свитер есть — хватит. В конце концов, перед кем мне выпендриваться и кого очаровывать в нашей глуши? Дядю Васю с четвертого этажа? Или малолеток, которые вечером у подъезда ошиваются?

Есть вещи поважнее. Хотя иногда хочется…

Хочется быть красивой и беззаботной. Надеть легкое платье, туфельки на каблуке, поярче накраситься и, повесив на локоть элегантную сумочку, выйти «в свет». Просто погулять, не думая ни о чем, и хотя бы на пару часов забыть обо всех проблемах.

Я понимаю, что все это лишь мечты, что легче станет, только когда дочь подрастет, но…

— Завтра с утра будем убираться. Грязища кругом.

У нас не грязно. Обычный дом, где в меру возможностей все кладется на места и поддерживается порядок. Нет ни паутины по углам, ни сальных разводов на плите, в шкафах все ровными стопками. Даже игрушки и те, разложены по аккуратным пластиковым корзинкам.

— Хорошо, — монотонно соглашаюсь, заранее зная, что завтра она специально вскочит пораньше и начнет демонстративно греметь, а потом и вовсе достанет пылесос. И плевать ей, что я всю неделю встаю в шесть утра и кручусь, как белка в колесе.

Порой мне кажется, что больше всего на свете мать боится, что я высплюсь и отдохну.

А после уборки начнется стирка. Она будет закидывать белье в машину, а потом гордо говорить, что все дела на ней. А ленивой дочери только и останется, что развесить, потом погладить и разложить по шкафам.

А еще надо погулять с Кирой, сходить в магазин и приготовить обед, ужин и суп на неделю.

Я заранее чувствую себя усталой. Самую малость…

От тяжких мыслей отвлекает звонок в домофон.

— Кто там? — требовательно спрашивает мать, будто я могу видеть на расстоянии и через дверь.

— Понятия не имею.

Я поднимаюсь из-за стола, иду в прихожую и снимаю трубку:

— Кто?

— Алинка, открывай!

Я с радостью жму на кнопку и, обернувшись, кричу маме:

— Тетя Фая приехала.

— Вот еще… — ворчит она, — прется. Как всегда, без приглашения.

Мать недовольна, а я, наоборот, рада.

Когда Фаина наведывается к нам, я могу спокойно вдохнуть. Она так строит мать, так ловко обрубает все манипуляции и стенания, что можно только позавидовать.

Распахнув дверь, я жду, когда тетушка поднимется на пятый этаж.

— Ну и забрались вы, — с отдышкой, но улыбаясь от уха до уха, — здравствуй, Алиночка.

— Здравствуй, тетя Фай.

Мы обнимаемся прямо в дверях, потом я спохватываюсь и сторонюсь, пропуская ее в дом. Она передает мне тяжелую сумку.

— Аккуратнее. Там гостинцы.

— Не стоило…

— Стоило!

На этом все.

— Тетя Фая! — с кухни несется дочка и размаху врезается в гостью.

— Тише, тише, — смеется та, — повалишь сейчас тетку. И буду валяться у вас тут, как тюлень на пляже. Держи.

Сует Кирюхе шоколадное яйцо.

— После ужина, — строго добавляю я, и дочка торжественно кивает.

Фаина снимает легкую ветровку, вешает ее на крючок, потом моет руки и после этого мы все вместе идем на кухню.

Мама даже из-за стола не поднялась. Как сидела, ковыряясь в макаронах, так и продолжает сидеть. И при нашем появлении вместо приветствия кидает очередной камень в мой огород:

— Гости пришли, а у тебя на столе пусто. Стыдоба.

Я покраснела, зато тетя Фая не растерялась:

— Все ворчишь, калоша старая?

Мама очень трепетно относится к своему возрасту, поэтому тут же вспыхивает:

— Я на десять лет моложе тебя.

— А с виду и не скажешь, — Фая беспечно отмахивается и принимается за свою сумку, — так…вот вам пара баночек солений. Больше не смогла, извиняйте. Тяжелые, гады. Это пироги. Со щавелем, с клубникой, с яйцом.

На столе появились соленые огурцы, помидоры. А еще большущий пакет с аппетитными румяными пирожками.

Я аж слюну сглатываю, так вкусно они пахнут.

— Вот это я у Ленки забрала, — тетя протянула мне сверток, — тут вещи от ее внучки. Хорошие, чистые. Кирюха в сад пусть таскает.

Я заглянула внутрь: пара платьишек, колготки, футболка и спортивный костюм, как по заказу.

— Спасибо большое.

Мать ожидаемо моей радости не разделяет:

— Только обносков нам не хватало.

Фая усмехнулась:

— А это для тебя, — и выставила на стол пузырек с чем-то коричневым, — примочки от занудства. На прополисе.

Мама оскорбленно замолкает, а я поставлю чайник и достаю еще одну кружку.

— Ну давайте, девочки, рассказывайте, как жизнь ваша…

С ее появлением дома стало светлее и оживленнее. Даже мать перестала бухтеть по каждому поводу и разговорилась.

А потом мне позвонили.

Не задумываясь и не выходя с кухни, я поднимаю трубку. И тут же раздается бодрый Юлин голос:

— Алин! Есть возможность махнуть на концерт в столицу. Бесплатно! Ты с нами?!

У меня радостно екает в груди, но потом напарываюсь взглядом на лицо матери, которая определенно все слышала, и радость увядает.

Она пьет чай с неимоверно оскорбленным видом и принципиально на меня не смотрит.

— Не получится, наверное.

Блин, как же хочется поехать…

— Ты что, Алин! Такое нельзя пропускать! В нашей глуши нет ни фига, а там целый стадион, толпа народу. Будет весело.

Мать со звоном ставит кружку на блюдце и выдает очередное замечание:

— Не прилично разговаривать по телефону, когда рядом люди.

Я отворачиваюсь, прикрывая динамик, чтобы было не так слышно.

— Просто…просто у меня планы на выходные…

— Ну как знаешь, — разочарованно тянет подруга, — У нас в машине есть одно место. Как раз до тебя. Выезжаем через два часа. Если передумаешь — дай знать.

— Непременно.

Натянуто улыбаюсь, а у самой внутри разочарование похлеще, чем у Юльки.

Я люблю дочь, люблю маму, люблю свой дом, но мне так хочется вырваться на волю хоть на пару дней. Отвернуться от рутины, съедающей жизнь и вдохнуть полной грудью.

Наверное, я сама плохая дочь и мама, раз в голову приходят такие мысли.

Откладываю телефон в сторону. Очень трудно сдержать горечь, но пытаюсь улыбнуться.

— Кто тебе названивает? — мама спрашивает таким тоном, будто это преступление. Будто я вообще не имею права ни с кем общаться.

— Юля.

— Опять этой тунеядке нечем заняться?

— Мам! Она вообще-то на двух работах работает.

— Да что там за работы? Сидит, на звонки всяких дураков отвечает, да по кнопкам клацает.

Вообще-то подруга работает оператором сервисного центра и подрабатывает на удаленке, с документами. Порой ночами напролет сидит, чтобы все успеть, но для матери это не аргумент. У нее все просто, если ты не упахиваешься в государственной конторе за три копейки и похвальную грамоту от начальства, то страдаешь фигней.

Она однажды неделю со мной не говорила, после того как я намекнула, что хотела бы перейти к Юле в фирму на освободившуюся вакансию. Зарплата почти в два раза больше, но…в общем, с мамой всегда одно «но»

— Куда она тебя зовет? — интересуется тетя.

— На концерт, — стараюсь говорить так, будто мне совсем не интересно, но выходит плохо, — группа популярная. По радио их крутят постоянно.

Напеваю незамысловатый мотив.

— О, слышала их. Неплохие песни.

— Ересь и мракобесие! Патлатые придурки, которым заняться нечем. Шли бы на завод, пользу приносили, а они глотки дерут так, словно из-под хвоста росток лезет.

Тетя Фая игнорирует мамин выпад и снова обращается ко мне:

— Так почему ты до сих пор не собрана? Концерт сам к тебе не приедет.

Еще как приедет, судя по взгляду матери. С барабанами, контрабасом и испорченной скрипкой.

— Не поеду я.

— Почему?

— Дела у меня…

— Дела никуда не денутся.

Мама снова ставит чашку, громко звякнув по блюдцу:

— У нас вообще-то завтра уборка. И стирка. И в магазин надо. И готовить. И вообще, у нее ребенок, если ты не заметила. А приличные матери не прыгают по концертам, забыв о детях.

— Почему забыв? Она же не улице ее оставит, а с любимой бабушкой, — в ответ на претензии матери тетя Фая только улыбается.

Я уныло думаю, что сейчас она ее доведет, а мне потом расхлебывать.

— Мама, права. Дел много…

— Не переживай. С делами помогу. Зря я что ли приехала? Задержусь на ночку другую.

У меня сжимается пупок от волнения. С Фаей я бы без раздумий оставила Кирюху. Они прекрасно ладят, но…

— Глупости-то не говори! — мама начинает лютовать, — дома дел невпроворот, а ты ее отправляешь не пойми с кем, не пойми куда.

— Нина, — Фая подается вперед, облокотившись на стол, — Ты чего добиваешься, я не пойму? У тебя дочь молодая, красивая. Ей двадцать четыре всего, а ты хочешь посадить ее на цепь и держать все время подле своей старой жопы?

Про старую жопу это она лихо, конечно. Маму аж подкидывает:

— То есть, по-твоему, это нормально что кобыла великовозрастная будет где-то шляться в то время, как больная мать на своих плечах будет дом тянуть, внучку сама воспитывать.

Надо же, столько дел, когда только успевает.

— Прям заработалась, завоспитывалась, труженица. И жилы все вытянула от непосильной нагрузки. Как только держишься, бедная ты моя сестрица.

— Прекрасно, — мать всплескивает руками и отодвигает чашку, — пусть едет. Пусть! Пусть как хочет делает, я и слова больше не скажу.

Ее коронный прием. Сказать, чтобы я решала сама и делала как хочу, но с такой интонацией, что сразу становится ясно — выбора нет, решение должно быть именно таким, как она хочет.

— Ну вот и славно, — с Фаиной такой фокус не прокатывает. Она бодро хлопает в ладоши. — собирайся, Алин. Звони подруге, пусть заезжает за тобой.

Мама идет пятнами, я не знаю, что делать. Мне очень хочется поехать, но чувство вины ширится с каждой секундой.

— Но у нас правда уборка…

— Пффф, что я не уберусь? Еще как уберусь. Встану в пять утра, лежебоку эту растолкаю, — кивает на негодующую мать, — и так все отодраим, что пятки по полу скрипеть будут. Да, Нинок?

— У меня вообще-то самочувствие плохое.

— Ничего, справимся. Я зря что ли фельдшером работала? Операцию не проведу, а вот укол запросто сделаю и клизму поставлю…если потребуется.

Мама выглядит так, будто клизму ей ставят прямо сейчас.

Не зная, чем меня еще испугать, указывает на Кирюшу, самозабвенно копающуюся в шоколадном яйце:

— Я с ней сидеть не буду! Бери с собой, раз такая деловая.

— Я посижу, — тут же подхватывает тетя Фая, — Кирюш, в парк завтра пойдем?

— На карусели?

— На карусели.

— Мороженое будет?

— Обязательно.

— А сахарная вата? — благоговейным шёпотом интересуется дочь.

В ответ на это тетя тоже переходит на шепот:

— Две! Ну, что пойдем?

Сияя как начищенный пятак, моя девочка кивает.

— Отлично! Ну раз все такие умные и самостоятельные, то разбирайтесь сами, — мама поднимается из-за стола и уходит с кухни, даже не взглянув на меня.

— Мам…

Ноль реакции.

— Собирайся, Алин, — уже без улыбок произносит родственница.

— Я не поеду, тетя Фай. Спасибо за помощь, но вы же сами видите. Она мне потом весь мозг вычерпает.

— Она и так тебе его вычерпает. Но у тебя есть выбор, терпеть это просто так или с воспоминаниями о прекрасном концерте.

— Все хорошо, Алин. Кирюша уже спит. Мы умылись, помылись, почитали книжку, поболтали. Умница она. Маленькая, а серьезная.

Я трясусь где-то на загородной дороге, а тетя рассказывает, как прошел их вечер.

Почему тетя? Потому что мать отказалась отвечать на мои звонки. Оскорбилась сильно, когда я, сомневаясь и разрываясь на части от сомнений, все-таки решила поехать. Раз пять повторила напоследок: ну раз ты так хочешь, раз так решила… И коронное: конечно, с матерью ведь считаться не надо, мать — насрано.

Если бы не тетя Фая, так удачно прикативший в гости именно сегодня, то я бы отступила. Тихо ушла в свою комнату, лишь бы избежать скандала, и ночью угрюмо таращилась в потолок, думая о том, что могла ехать на концерт.

Теперь, наоборот, еду на концерт, и думаю о том, какой звездец меня ждет, когда вернусь домой.

Рядом беспечно трещат Юляха с Олесей, а впереди Антоха с Русланом обсуждают последний матч.

— Мы уж думали, ты не поедешь, — говорит Юля после того, как мы с тетушкой прощаемся, — Опять скажешь, что дела, заботы и семеро по лавкам не кормлены…

— Грудью, — веско добавила Оля

— Очень смешно, — смущенно отворачиваюсь к окну, за которым стремительно проносятся темные силуэты деревьев

Я всегда смущаюсь, когда речь заходит о моей занятости. Так уж повелось, что у меня никогда не находится слов, чтобы объяснить нашу домашнюю ситуацию.

Подружки у меня молодые, шальные, свободные. И им совершенно невдомек, как так, сидеть дома с ребенком, терпеть заскоки вечно недовольной матери.

У них все просто «я бы ушла, я бы послала…»

А как послать, когда кроме матери у нас с Кирюшей никого нет? Как вообще можно послать мать, какой бы ворчуньей она не была?

Не молодая она уже, здоровье подводит, вот и ворчит.

— Так и состаришься, сидя у ее юбки, — обычно заявляла Оленька, с таким видом будто жизнь она уже повидала, и знает как надо. А сама работать только недавно начала, и мать с отцом квартиру снимают.

Мне некому снимать, да и куда я пойду? С моей-то зарплатой, маленьким ребенком на руках, и родительницей, которой то лекарства, то еще что-нибудь?

— В общем так, девочки-мальчики, — командует Юля, — до вечера воскресенья забываем обо всех проблемах. И делаем вид, что свободны как ветер. Это тебя в первую очередь касается, мать героиня.

Выразительный взгляд в мою сторону, и я убираю мобильник, в котором только что читала письмо от тетушки

Она, кстати, тоже пишет: Отдохни, хорошенько Алина. Ты заслужила.

Уж не знаю, заслужила или нет, но попробую.

— Никуда не годится, — сокрушается Оля, когда на следующий день, мы готовимся отправиться на концерт, — ты выглядишь, как уставшая библиотекарша, а не как человек, которого ждет треш, угар и отрыв в толпе фанатов

Я скептично смотрю на себя в зеркало. Ну да, не фонтан. Темные джинсы и тонкая водолазка в полосочку. Но я так спешила вырваться из дома, так ошалела от всего происходящего, что не подумала о том, чтобы взять что-то понаряднее.

— В общем… снимай это барахло, — Юля ныряет в свою сумку, — я взяла это на продолжение вечера, если зарулим куда-нибудь в клуб, но тебе нужнее.

Вытаскивает что-то ярко-зеленое. Смотрит на мои ноги:

— С кедами будет самое то.

Я опомниться не успеваю, как оказываюсь сначала раздетой, а потом снова одетой. Только вместо неприметного барахла на мне обтягивающие платье с еще приличным, но уже недетским декольте и вырезом по правому бедру.

— Ну как? — подруги разворачивают меня к зеркалу.

— Ну… Эээ…. Мама была бы в шоке.

Да какое там в шоке. Если бы она знала, что я окажусь в таком наряде — ярком и откровенным — то костьми бы легла, но не позволила уехать. Еще бы закатила целую лекцию о том, что так одеваются только проститутки.

У нее всегда все неугодное делают и носят проститутки. Девушка в коротких шортах? Проститутка. В джинсах с низкой посадкой. Проститутка. За рулем? Сто процентов проститутка.

— Значит, отличный наряд. Берем, — Юлька кровожадно потирает лапки, а потом хмурится и сдирает у меня с головы резинку, — и сними это безобразие. С распущенными пойдешь.

— Но… ай ладно, — обреченно машу рукой, — гулять, так гулять.

Что я в самом деле, как девственница не целованная? Все равно из дома уже вырвалась, скандал по возвращению гарантирован, и мама долго будет припоминать эту выходку. Так чего киснуть? Надо использовать это время, украденное у бытовухи и проблем, на всю катушку.

В семь мы уже на концерте. Нам даже везет, и мы оказываемся так близко к сцене, что между нами и артистами всего несколько рядов.

По началу все хорошо. Музыка гремит, песни льются, но постепенно градус веселья повышается. Толпа шумит, невпопад подпевая артистам. Буянит.

И Юля, моя шальная Юлька, решает пойти по стопам других девиц, сидящих на плечах у парней.

— Ну-ка, Русланчик, подсоби.

Спустя миг она уже сидит у него на плечах и визжит, размахивая руками.

А потом… Потом что-то идет не так.

По толпе проходит стихийная волна. Меня сначала несет в одну сторону, потом в другую. Народ охает и смеется, но среди этого хаоса я отчетливо слышу неистовый вопль, и обернувшись, вижу, как нелепо всплеснув лапками, Юля летит назад, а Руслан не успевает ее подхватить.

— Юля! — со всех ног бросаюсь к ней, боясь, что ее затопчут, — ты как?

Она сидит на земле и плачет, прижимая к себе левый локоть.

— Кажется, я сломала руку.

Вот и повеселились.

В травмпункт нас не пускают. Мы, конечно, попытались прорваться всем табором, но строгая пожилая санитарка с лохматой шваброй пригрозила нам жесткими побоями, если мы натопаем по свежевымытому полу.

— Девка взрослая! Сама справится.

В этот момент эта «взрослая девка» поливала слезами мое плечо и стонала во весь голос.

На концерте балом правил адреналин, сердце грохотало, тело на пределе, поэтому и боль казалось не такой уж и страшной. Но за то время, что мы добирались до травмпункта, кураж схлынул, и болевые ощущения обострились.

— Не справлюсь, — завыла Юляха, — боюсь одна.

Санитарка посмотрела на нее исподлобья и хмуро произнесла:

— Рожать-то как будешь? Там больнее в сто раз.

— Вот вы вообще утешать не умеете, — встряла Оля.

— А мне и не платят за утешение. Мое дело — чистые полы.

— Зоя Степановна, — к нам подошла медсестра, — вы опять за свое?

Санитарка тут же нахохлилась, заворчала себе под нос, но открыто высказаться не посмела. Вместо этого перехватила швабру и прошла мимо нас, специально мазнув грязной тряпкой по обуви.

— Эй! — возмутился Ольга, — поаккуратнее можно.

Я толкнула ее локтем в бок, призывая заткнуться. Мы не ругаться сюда пришли, а за помощью.

Медсестра тем временем заметила, как Юля бережно прижимает к себе левую руку и коротко произнесла:

— Вам в третий кабинет.

— Можно с ней? — тут же спросил Руслан.

На это мы получили еще один строгий взгляд и снисходительное:

— Только кто-то один. Остальные могут подождать в холле.

— Но…

— У нас здесь не музей, чтобы организованными группами бродить. Правила есть правила, — в отличие от санитарки она была вежлива, но непреклонна.

— Юль, выбирай, кого с собой возьмешь.

Подруга призадумалась, в растерянности кусая бледные губы, потом потянулась ко мне:

— Алин, пойдем со мной?

— Конечно, дорогая, — я приобняла ее за талию и потянула к нужному кабинету, а остальным пришлось возвращаться обратно.

В очереди мы были третьими.

Перед нами сидела женщина с колоритным фингалом под глазом. И мужичок весьма маргинальной внешности. Одна нога у него была одета в стоптанный ботинок, а вторая в шлепанец, и выглядела, как перезрелая лежалая слива… Да и пахла так же…

Мы с подругой сели на отдалении. Она, тихо постанывая, покачивала больную руку, а я всячески пыталась ее взбодрить беспечной болтовней. Получалось так себе, поэтому в скором времени я замолкла и только поглаживала ее по спине.

В коридорах сновали люди: то больные, то медсестры, то врачи.

Их сосредоточенные лица вызывали у меня спазм за грудиной и неуемную, совершенно неожиданную тоску.

Я думала, что переболела. Отпустила эту ситуацию. Но увы…

Мне тоже когда-то хотелось стать врачом. Я даже поступила на бюджетный, но потом…потом что-то пошло не так. Я даже не поняла, что именно и почему, просто все закрутилось так жестко и так неотвратимо, что снесло меня, не оставив никаких шансов. Внезапно образовавшиеся долги, недовольство преподавателей, проваленная сессия, поставившая крест на бюджетном обучении. Денег на платное не было, в общежитие отказали, а работать и хорошо учиться было выше моих сил.

Но главное не это…

Тем, кто окончательно выбил почву у меня из-под ног был Вольтов и его предательство. То, как легко и цинично он отказался не только от меня, но и от дочери.

Потом непростая беременность, роды, нелегкая судьба матери-одиночки — все это поставило крест даже на самой мысли о том, что когда-нибудь я смогу вернуться к своей мечте.

А теперь…теперь накрыло.

Так, Алина! Ты сюда не страдать пришла, а чтобы подругу поддержать! Так что хватит жевать сопли. Собралась, выкинула из головы всякие глупости, и вперед.

— Терпи, немного осталось, — ободряюще улыбаюсь ей, а у самой внутри щемит.

Буквально через пару минут в коридор выглядывает медсестра:

— Есть кто еще? — и увидев нас, тут же командует, — заходите.

Я помогаю Юле подняться и, приобняв за плечи, веду в кабинет. Она бледная как мел и так отчаянно трясется, что у меня сердце заходится от жалости.

Бедняга. Съездила, называется, отдохнула.

В кабинете чисто и светло, пахнет антисептиком.

За рабочим столом никого нет, но из-за двери, разделяющей кабинет на две части, доносятся чьи-то легкие шаги и звук льющейся воды.

Усадив несчастную подругу на кушетку, я скромно пристраиваюсь рядом.

— Сейчас тебя подлатают и будешь, как новенькая.

Юля вымученно улыбается и тут же ойкает, неосторожно пошевелив рукой. В этот момент позади раздалось строгое:

— Что у нас тут?

Юлька дергается от испуга, а я дергаюсь оттого…что этого не может быть…

Не может, и все тут!

Я не хочу!

Но мои желания Вселенную явно не волнуют, потому что на пороге стоит Вольтов и с невозмутимым видом натягивает синие одноразовые перчатки.

— Больно, — простонет Юля, перетягивая на себя его внимание, а я сижу как истукан и не могу ничего сказать.

Да что там сказать! Пальцем шевельнуть не могу!

Смотрю на него, а самой сердце на куски разваливается и так сильно лупит по ребрам, что вот-вот проломит их, и тогда травматолог уже потребуется не подруге, а мне.

— Рассказываете, что случилось.

— Упала…на концерте… — сипит она и сжимается, когда Арсений подходит ближе и приступает к осмотру.

— Так больно?

— Да.

— А так?

— Ой-ой-ой! — пищит подруга и хватается здоровой рукой за мою голую коленку.

Больно хватается. Ногтями.

И я невольно охаю:

— Юль.

— Прости, — стонет она.

А врач замирает и впервые смотрит прямо на меня:

— Алина?

Я тут же опускаю взгляд и делаю вид, что не слышала и не узнала его. Только губы поджимаю, потому что они начинают трястись.

А сердце… я уже забыла, что сердце умеет так грохотать, так отчаянно биться в груди, словно еще немного и ребрам хана.

Все такой же, как и прежде, только лучше. Я была бы рада, если за эти годы он поправился, полысел и стал гадким очкариком, но не тут-то было.

Увы Вольтов был в отличной форме и мог похвастаться эффектным загаром, на фоне которого его голубые глаза казались еще ярче.

Он быстро переключает свое внимание обратно на Юлю.

Я, как завороженная, наблюдаю за сильными руками, зависаю на бликах спортивных часов, охватывающих крепкое запястье, а потом нехотя тянусь взглядом вверх по плечам, обтянутым синей формой. Из-под ворота выглядывает хвост причудливой татуировки. Раньше ее не было. Интересно что там?

Я с раздражением придавливаю внезапно нахлынувшее любопытство.

Какое мне дело до его татуировок и до него самого полностью? Никакого!

Он прошлое, случайно полыхнувшее на горизонте. Фантом, которому нет места ни в моем настоящем, ни тем более в будущем.

Призрак.

Юля так поглощена своей бедной рукой, что не замечает, как меняется атмосфера в комнате, и на окнах появляется морозный рисунок. Все так же охает, ахает, пока Вольтов ее осматривает:

— Ой-ой-ой-ой! — и, кажется, вот-вот хлопнется в обморок.

— Тихо, — он серьезен, собран и больше не смотрит на меня. Словно я за один миг стала невидимкой. Как тогда, тем жутким летом, когда мои мечты и моя любовь оказались растоптанными и никому не нужными.

— На рентген, — коротко командует он.

— Идем, Юляш.

Я вскакиваю первая и помогаю ей подняться.

— А вы подождите в коридоре, — невозмутимо добавляет Вольтов, — в кабинет рентгенологии посторонним нельзя.

Я знаю, что нельзя, но в душе тут поднимается протест. Мне хочется сделать наперекосяк, назло ему. Это так глупо, что становится стыдно за саму себя.

Не совсем понимая, что собираюсь сказать, но оборачиваюсь к нему и тут же напарываюсь на убийственный взгляд.

Вскинув бровь, Арсений скользит по моему наряду и хмыкает, так выразительно, что я краснею. В этом взгляде нет ни восхищения, ни одобрения, он будто говорит: что и ожидалось от такой деревни.

И это зеленее усыпанное яркими блестками платье внезапно теряет всю привлекательность. Я чувствую себя голой и уязвимой.

— Давай, Юль. Я тебя провожу, — хватаюсь за подругу, как за спасательный круг, будто это не ей, а мне чертовски плохо и больно. Захлебываюсь.

Почему я до сих пор не забыла его? Почему не могу просто отвернуться и пройти мимо. Не могу сделать вид что мне насрать на него?

В голове разлад, в груди грохот и землетрясение. Персональный хард-рок концерт только для меня одной.

Зачем мне это? Я не хочу.

Пока бледно-зеленая Юля пропадает в кабинете рентгенолога, я мечусь в крошечном закутке перед дверью. От одной стены до другой, заламывая руки и вздрагивая от каждого звука.

Мне кажется, чужой взгляд преследует меня, забивается под кожу, оставляя за собой выжженную пустыню.

Я все еще не могу поверить, не могу принять.

Какова вообще вероятность отправиться на концерт за двести километров от дома и угодить в тот самый травмпункт, в то самое время, когда там работает бывший парень и по совместительству равнодушная сволочь, папаша года, который, не моргнув глазом, отказался от собственной дочери.

Да я просто гребаный победитель по жизни!

Если бы не было так обидно и так больно я бы непременно рассмеялась над каверзой, подкинутой судьбой.

Это же надо… Вольтов, мать твою, Арсений Валерьевич

Золотой мальчик, брильянтовая сволочь и просто мерзавец!

Интересно, как его занесло в городской травмпункт? Перспективы-то были ого-го-го. Или все просрал? Не удивлюсь.

В голове такой сумбур, что даже позлорадствовать не могу нормально. Сбивает стук собственных зубов.

Надо уходить отсюда. Хватать Юльку и бежать без оглядки. Возвращаться обратно в свою дыру и носа оттуда не показывать.

— Все так же развлекаешься, Васильева? — раздается за спиной.

Я подскакиваю и, взвизгнув, зажимаю себе рот руками.

Он все-таки пожаловал. И в том закутке, где прятался кабинет рентгенолога, внезапно становится совсем темно и тесно.

— Не твое дело, Вольтов.

— Я и не претендую, — усмехается он, но глаза остаются серьезными.

У меня пересыхает во рту. Он пришел за мной, ко мне…

— Просто хотел спросить, как дела. Проявить вежливость.

— Не стоило, — я прячу ладони за спину, чтобы Арс не увидел, как они трясутся.

— Согласен.

Его голос убивает равнодушием, и в тоже время пронзает насквозь.

Он чужой, от нас прежних уже давно ничего не осталось, но у меня почему-то по-прежнему болит в груди.

— Почему не вернулась в универ? — интересует как бы между прочим, и его взгляд снова цепляется за короткий блестящий подол и мои голые коленки.

— Бюджетное место потеряла, — зачем-то начинаю оправдываться, — на платное не было денег.

— Да неужели.

Он хмыкает, то ли намекая на ту свою подачку, то ли на что-то еще. И мне до жути хочется съездить по холеной физиономии. За все «хорошее», что было в прошлом, и за то, что сейчас как ни в чем не бывало стоит напротив меня и не испытывает ни вины, ни уколов совести. Ему плевать. А я едва дышу от обиды, потому что не простила его. И не прощу никогда!

— Представь себе, — отворачиваюсь, всем своим видом показывая, что разговор окончен, только Вольтов почему-то не уходит, а продолжает стоять рядом, воруя мой кислород.

Когда-то я дурела от его присутствия и балдела от этого. Сейчас снова дурею, только радости нет, наоборот злюсь и с каждой секундой становлюсь все больше похожа на ежиху, растопырившую иглы.

— И чем же ты занимаешься? Кроме шляний по концертам?

Кроме шляний по концертам?

От обиды у меня перехватывает дыхание.

Шляний по концертам…

Я пашу на работе, потом бегу в сад за ЕГО ребенком, потом домой, где ничего не готово и где снова нужно пахать и терпеть придирки матери, а он стоит передо мной весь такой загорелый и довольный жизнью и говорит о том, что я шляюсь?

Ненавижу.

— До свидания, Вольтов. Было очень неприятно снова тебя увидеть.

— Взаимно, Васильева, — возвращает мне комплимент, но снова не уходит.

Спустя минуту я все-таки не выдерживаю:

— Чего тебе?

— Понятия не имею чего мне, — внезапно психует он и, ударив ладонью по стене, стремительно уходит.

Ноги совсем не держат. Я сползаю на покосившуюся тройную лавочку и дышу через раз. Главное в обморок не бахнуться, хотя очень хочется.

У меня внутри все снова сломалось, смешалось и пошло уродливыми трещинами. Меня будто откинуло на несколько лет назад, когда я стояла у дороги, сжимая конверт с подачкой, а мимо на спортивной тачке пронесся Вольтов с девицей.

Конверт, кстати, все так же лежит нетронутым несмотря на то, что мать неоднократно требовала потратить эти деньги. Капала на мозги, что раз уж дал, и я не использовала их по назначению, то надо их в дело пустить. Ремонт в квартире сделать…ну или по крайней мере в ее комнате.

В этом вопросе я была непреклонна. Деньги «подарил» мне, вот и распоряжаться буду ими я. Мать это очень бесило, и она не однократно перерывала мою комнату в поисках конверта, но безрезультатно. Он хранился в надежном месте, до лучших времен.

Жаль, что не могла достать его прямо сейчас, а то бы бросила в наглую морду, пусть бы подавился свой подачкой.

Юля выходит из кабинета еще более зеленая, чем прежде. Я провожаю ее обратно в кабинет к Вольтову и в этот раз он меня выставляет за порог.

— Вы родственница?

— Нет, но…

— Свободны.

Скотина!

Я маюсь в коридоре, жду пока все это закончится и мне вернут подругу. Все это время меня бомбит, бомбит, бомбит. Я думаю, гоняю в голове слова Вольтова, его взгляды полные пренебрежения и жесткие выпады, и не могу понять за что он так со мной? Почему из доброго парня внезапно превратился в равнодушную сволочь, одним движением вычеркнувшую меня из своей жизни. Неужели из-за ребенка? Настолько боялся ответственности? Или просто не хотел связываться с безродной девчонкой из деревни?

Это вопросы снова терзают меня. Я все пытаюсь понять за что, почему, но ответов, как и прежде нет. Мы ведь когда-то любили… Или все дело в том, что любила только я? И сладкую сказочку себе придумала тоже только я?

От убийственных мыслей меня отвлекает появление Юли. Она загипсована, бледна и измучена, но слабо улыбается:

— Мне уже легче. У врача золотые руки.

Жаль сердце из камня.

Мы покидаем травмпункт, когда над городом уже расцвело.

Уставшие друзья ждут в машине и встречают нас с видимым облегчением:

— Наконец-таки.

— Простите, — Юля виновато кивает на свою руку, — я вам все выходные испортила своей неуклюжестью.

— Забей.

Перед обратной дорогой мы заезжаем в какую-то забегаловку. Молчаливо пьем кофе и жуем бургеры, а потом отправляемся домой.

В этот раз молчим. Туда ехали, предвкушая веселье, обратно — с чувством разочарования. И если остальные разочарованы сорвавшимся концертом, то я — встречей с Арсением. Слишком все внезапно получилось, слишком больно и с гадким послевкусием незавершенности.

Еще Юлька в огонь подливает, когда, проспав полпути, приходит в себя и громогласно заявляет:

— Кажется, я влюбилась в того врача!

Ольга тут же засыпает ее вопросами. Как зовут? Какой рост? Какие глаза? Как пахнет?

— Арсений…не запомнила, как по отчеству.

Арсений Валерьевич он. Арсений, сука, Валерьевич!

Вслух не отвечаю. У меня язык к небу прилипает, когда пытаюсь произнести его имя. Блок.

А Юлька продолжает умиленно вздыхать:

— Высокий. Плечи — во, — показывает здоровой рукой, — глаза — офигенные. Голубые-голубые, как небо.

Я отворачиваюсь к окну, не в силах слушать ее лепет, а у самой перед взором возникают эти самые глаза. Красивые, зараза. Терпеть их не могу.

Помню, как радовалась, когда у дочери мои глазенки оказались. А то получилось бы как в анекдоте: девять месяцев носишь, мучаешься, а он на папу похож. В нашей ситуации, схожесть с папашей — это последнее чего бы мне хотелось для Кирюши.

— А еще у него голос такой…аж мурашки по коже…

У меня мурашки от желания закричать, чтобы она прекратила нести чушь и заткнулась. Слушать этот бред просто невыносимо.

— И пахнет дорого.

Прежде чем успеваю прикусить себе язык, с губ срывается ворчливое:

— Когда ты его только успела обнюхать?

— А вот Алинке он почему-то не понравился, — искренне удивляется Юля.

— Я просто не люблю врачей, — снова отворачиваюсь к окну, не желая продолжать этот разговор.

— Ну и зря. Классный он…

Ага. Классный. Если не считать того, что сволочь.

По возвращению домой ожидаемо началась нервотрепка.

Стоило только тете Фае переступить через порог, и мама как с цепи сорвалась. У нее сразу обострились даже те болячки, которых отродясь не было. И давление, и сердце, и почки. И голова, и мягкое место, как говорится.

Я должна была носить ей таблетки, воду, бульон, тапочки в зубах. Постоянно стоять с опахалом возле кровати и при этом работать, драить дом, бегать по магазинам, и строго настрого следить за тем, чтобы Кирюша не мешала.

Ей светил телевизор, если я вечером что-то хотела посмотреть, и было слишком громко, даже если я ставила на самый минимум.

Если я вдруг брала в руки книгу, то тут же натыкалась на недовольный взгляд и ядовитое:

— Лучше бы делом занялась!

После поездки на концерт у меня и так сил не было, а теперь их остатки по капле утекали сквозь пальцы.

Я чувствовала себя на грани, чувствовала, что еще немного и сорвусь. А тут еще Юля, сама того не подозревая, снова подлила масла в огонь.

Мы созваниваемся с ней на выходных, и она, едва успев поздороваться, тут же начинает возмущаться:

— Ты представляешь, у него невеста есть!

Я чищу картошку и держу телефон, прижав его ухом к плечу:

— У кого? У Руслана?

— Да какой Руслан?! У того врача.

Нож со шкуркой замирает в воздухе.

— Не понимаю, о ком ты…

— Алин, не тормози. Я про врача в травмпункте! У него невеста есть. Хотя, чего я удивляюсь, — тяжко вздыхает она, — такой шикарный мужик просто не может быть один. Вокруг него, наверняка, толпы вьются. Она еще красивая такая, ппц просто. Я в соцсети нашла. Волосы, кожа, ногти. Вся такая холеная, дорогая. Не то что я — «мамкина красотка». Обидно даже.

У меня пересыхает в горле:

— Да какая разница. Не плевать ли что там происходит в личной жизни у какого-то докторишки.

Мне вот плевать. Плевать!

— Не какой-то докторишка, а самый охрененный врач из всех, что я видела за свою короткую жизнь.

Меня потряхивает, но приходится взять себя в руки, потому что на кухню выползает мама.

— Сколько можно трещать? — недовольно кривится, будто я только и делаю, что болтаю по телефону, — голова уже раскалывается.

Она наливает стакан воды, но не уходит. Смотрит в окно, но я-то знаю, что слушает. Мама уверена, что иметь право влезать во все: в мои дела, в мои разговоры, во все уголки моей и без того скучной жизни.

Я делаю вид, что не понимаю этого и хватаюсь за следующую картофелину, а в телефоне по-прежнему томно вздыхает Юлька:

— Я уже нафантазировала себе, как сниму гипс и приеду к нему, чтобы поблагодарить. Приглашу на ужин, который плавно перейдет в утреннюю чашечку кофе.

— Нашла о ком фантазировать, — бубню, едва справляясь с ножом в руках. Он гуляет во все стороны и норовит врезаться в палец.

— Я не понимаю, почему он тебе не понравился. Такие глаза, такие руки, а голос…

— Голос, как голос.

— Да ну тебя, Алинка. Неромантичная ты.

— У меня нет времени на романтику.

— Ну и правильно. Нечего фигней всякой заниматься. Вот дочь вырастишь, замуж выдашь, сама на пенсию уйдешь, там и разгуляешься, — прикалывается Юля. — Найдешь себе старого пердуна и будете друг другу томно мерить давление и ставить уколы. Если, конечно… мама разрешит.

Мама в этот момент смотрит на меня, не отрываясь, как коршун. Слышать, о чем идет речь она не может — громкость на минимум, но то, что я не завершила разговор по первому слову, ее раздражает.

— Непременно все так и будет, — кое-как отшучиваюсь.

Мои улыбки матери тоже не нравятся, поэтому она сразу влезает:

— Заканчивай.

То, что стоять над душой и мешать разговору — это по крайней мере неприлично, она не задумывается. Для нее единственный правильный вариант, это когда дочь по первому же требованию откладывает все свои разговоры и дела.

Меня убивает все это. Я устала. А новость про невесту Вольтова и вовсе впивается под ребра острым шипом.

Не хочу об этом думать, но думаю.

— Ладно, я поняла, — наигранно вздыхает Юля, — разговаривать с тобой на тему неразделенной любви бесполезно. Ты — дама стойкая и на всякие глупости не размениваешься. Пойду лучше почешу спицей под гипсом, сил нет терпеть!

Видела бы она, как стрясет эту стойкую даму прямо сейчас.

— Удачи.

Стоит мне только отложить телефон, как мама тут как тут:

— С кем говорила?

— С Юлей.

— И зачем тебе названивает эта тунеядка? Делать ей нечего?

— Она моя подруга, мам. Мы просто болтали, — голос звенит. Я склоняюсь над ведром с очистками, чтобы она не увидела моего пылающего лица.

— Нашла с кем болтать! Она и двух слов нормально связать не может. Да и что за разговоры такие про романтику? Заняться больше нечем, кроме как всякие непотребства обсуждать?

Я не выдерживаю:

— Мам, хватит, а?! Ты из меня монашку что ли пытаешься сделать? Об этом не говори, то не делай. У тебя не возникает мыслей, что я — человек взрослый, и что у меня может быть какая-то своя личная жизнь?

— Вон, твоя личная жизнь в комнате храпит, — кивает, подразумевая спящую после обеда Киру, — ты тогда тоже говорила, что взрослая. А в итоге вернулась с хвостом, а мне теперь тащи вас обеих… А у меня, между прочим, сердце слабое.

— Таблетку выпей, — откидываю нож в раковину, — и ляг поспи…

— Понятно, — она поджимает губы, — из-за подруженек своих мать родную гонишь. Ну-ну, смотри, как бы потом жалеть не пришлось. Близок локоток, а не укусишь.

И уходит с кухни с видом оскорбленной королевы, а я, едва держась на ногах, опираюсь на столешницу. Мне плохо. Не физически, а морально. Воздуха не хватает.

Хочется все бросить и бежать до тех пор, пока не упаду на землю без сил. Устала.

— Соберись, тряпка, — шиплю на саму себя и начинаю готовить ужин.

Уже ночью, когда все домашние засыпают, я залезаю в соцсети. Просто так, чтобы полистать ленту, посмотреть, что написали друзья, но почему-то оказываюсь на странице Вольтова.

Меня будто сам черт за руку туда ведет.

Арсений никогда не был фанатом онлайн жизни, поэтому фоток у него мало. Но и тех, что есть хватает для того, чтобы у меня началась депрессия.

На последнем снимке рядом с Вольтовым девица, от одного взгляда на которую пышным цветом расцветают комплексы. Ухоженная, дорогая, уверенная. Макияж такой будто и нет его совсем, и нюдовые идеальные ногти.

Я невольно опускаю взгляд на свои, обрезанные под самый корень, и краснею, хотя вроде, как и не перед кем. Разве что перед собой, потому что давным-давно забыла, что такое баловать себя. То игрушки с одеждой дочери покупаю, то что-то в дом.

А ведь я красивая… И раньше была, и сейчас, просто забыла об этом. И напомнить некому…

Перехожу на страницу к этой девушке, а там фотка с кольцом на ухоженной лапке и десятки комментариев из разряда «молодцы», «наконец-то», «вы прекрасная пара».

И вроде должно быть наплевать, а больно. И обидно.

Рядом ворочается Кирюша, словно чувствуя мое состояние.

— Спи маленькая, спи, — я укрываю ее, целую в теплый нос, а у самой ком поперек горла, — все будет хорошо.

Ночью мне снятся жуткие сны. Мне постоянно то больно, то стыдно, и давит чувство того, что я несчастна. И по утру раскалывается голова. Я кое-как улыбаюсь Кирюше, которая болтает как заведенная, рассказывая про садик, в пол-уха слушаю мамины планы о том, что надо будет сделать вечером, когда вернусь с работы. И так тошно, что словами не передать.

И на работе все серое.

А за окном лето, люди гуляют, улыбаются. У каждого полно своих хлопот и проблем, но есть время и на себя. Почему же у меня его нет?

Или я сама его себе не даю?

Снова вспоминаю девицу Вольтова и во мне что-то ломается.

— Лидия Степановна, мне во второй половине дня уйти надо.

— Куда уйти? — тут же возмущается начальница, — работы невпроворот!

Ее всегда невпроворот. И вчера, и сегодня, и завтра.

— У меня отгул есть. Я его возьму.

Обычно я отгулы оставляла на тот случай, если дочка заболеет. Мать не слишком-то рвется с ней сидеть, боится заразиться, да и больничные по кошельку бьют. Но не в этот раз.

Я ухожу с работы с чистой совестью и делаю то, что давным-давно не делала. Иду в салон — самый простой и недорогой, но я настолько одичала, что даже это воспринимается, как королевская роскошь.

Делаю светлый маникюр, стригусь, гораздо короче, чем обычно — волосы едва касаются плеч, прямая челка, крашусь в шоколадный. И когда разворачивают лицом к зеркалу, попросту не узнаю себя.

Другая.

Мне даже кажется, что, когда иду по улице, попадающиеся навстречу люди больше улыбаются.

А уж когда Кира, моя маленькая честная кнопочка, восторженно трогает блестящие пряди и шепотом произносит:

— Ты такая красивая, мамочка…

У меня просто обрывается внутри.

Я чувствую себя если уже не королевой, то принцессой точно.

До того момента, как прихожу домой.

— Ну и что ты с собой сделала? — сходу спрашивает мать.

У меня под вечер такое благостное настроение, что я даже теряюсь от ее наезда:

— Тебе не нравится?

— Ты себя в зеркало видела?

— Видела. Вроде хорошо. И в салоне сказали, что мне идет.

— Ну раз в салоне сказали, то да. Конечно, хорошо, — выплевывает она и, сокрушенно качая головой, уходит на кухню.

А мы с Кирой остаемся в прихожей. Она жует рогалик, я чуть не реву.

Обидно до жути.

Когда садимся есть, мать все никак не уймется. Посмотрит на меня и тут же тут же вздыхает. Да еще комментарии отвешивает.

— Это же надо…натворила… Теперь нос торчит… Шеи нет совсем… А лоб? У тебя красивый высокий лоб, а ты его челкой прикрыла… Раньше так хорошо было, наверх крендельком забрала и ничего не мешает, а теперь что?

Я снова вспоминаю девицу Вольтова. Интересно, ее дома так же поддерживают? Так же говорят, что кренделек на макушке — это самый шик?

С каждым материным словом настроение все ниже, но упрямство все выше.

— Главное, что мне нравится.

— Конечно, мать-то ведь — насрано и в жизни ничего не понимает. С ней считаться не надо, — она тут же заводит свою любимую пластинку и демонстративно поднимается из-за стола.

— Куда бабушка пошла? — спрашивает Кирюша, хлопая длинными ресницами.

— Отдыхать. Устала очень.

Я тоже устала. Не физически, морально. И отчетливо понимаю, что пора в этой жизни не только челку выстригать, но и что-то менять более кардинально. Иначе в один день можно очнутся уставшей, никому ненужной теткой, у которой в жизни ничего кроме кренделька на башке и не было.

Мне не по карману съехать от матери, да и бросить ее не могу, но вот с остальным надо разбираться.

И перво-наперво я решаю заняться работой. Закрываюсь в комнате, включаю Кире мультики, а сама звоню Юле и Ольге, чтобы они имели меня в виду, если у них появятся вакансии. На всякий случай регистрируюсь на сайте работодателей и рассылаю резюме.

Потом делаю то, чего вообще от себя не ожидала. А именно — соглашаюсь пойти в кино с приятелем. И даже нахожу няню на эти два часа, прекрасно зная, что мать откажется сидеть с Кирюшей.

Ничего, выкручусь. Молодая, сильная, здоровая. Пора выгребать из той ямы, в которую я свалилась.

Вот так Вольтов и его зазноба, спровоцировали мои изменения.

И я даже предположить не могла, к чему это в конечном итоге приведет.

Мама по четвергам всегда ходит к соседке «на чай».

На самом деле они занимаются тем, что промывают кости соседям, а заодно собственным детям.

У тети Лены сын — тунеядец. В сорок лет у него ни работы, ни семьи, ни детей, но он уверен, что это лишь оттого, что кругом дуры, которые не в состоянии оценить его великолепие, и идиоты, которые не хотят ему платить столько, сколько он заслуживает.

Поэтому он перебивается случайными заработками, но в основном лежит на диване и смотрит сериалы, а мать его обстирывает, готовит и убирает, но при этом старательно бдит за тем, что на ее сокровище не покусилась какая-нибудь распутница. И только по четверговым чаепитиям жалуется матери на свою незавидную женскую долю.

Мать тоже жалуется. На меня. Потому что я тоже тунеядка, делать ничего не хочу, и стоит только отвернуться, как тут же бегу на танцульки и разврат, а она — святая женщина воспитывает мою дочь. Интересно, когда только успевает?

В общем, по четвергам они изливают друг другу душу, рассказывают сплетни, собранные за неделю и пока все не обсудят, мать можно домой не ждать.

Поэтому я с чистой совестью собираюсь на прогулку. Это даже свиданием нельзя назвать, потому что изначально мой настрой далек от романтики. Я просто хочу в кино, просто пообщаться и хоть немного времени украсть для самой себя. Няня готова и ждет, когда я приведу к ней Кирюшу.

Все складывается хорошо, и мне даже кажется, что вечер будет удачным, но, как всегда, случается какое-то «но».

Мама приходит домой, гораздо раньше, чем я планировала.

— Ты представляешь, что эта дура удумала? — начинает она прямо с порога, а я сижу в комнате с одним накрашенным взглядом и боюсь шевельнуться, — учить жизни меня решила! У самой образование восемь классов, а туда же.

Ё-моё…почему они решили поругаться именно сегодня?! Именно в тот единственный день, когда я категорически против этого.

— Чего дверь прикрыла? — мать бесцеремонно заходит в мою комнату.

О том, что надо стучаться и что у каждого человека существует своя приватная зона комфорта, она не задумывается. Ей вообще на это плевать, если только речь не заходит о ее собственном комфорте

— Ты зачем малюешься? На ночь-то глядя? Делать что ли нечего?! Иди умывайся.

Тон такой, будто не со взрослой дочерью говорит, а с бестолковой малолеткой.

— Меня в кино пригласили, — я снова отворачиваюсь к зеркалу и продолжаю красится, хотя рука противно дрожит.

Мама замирает у меня за спиной. Я только чувствую, как ее взгляд прожигает насквозь.

— Какое еще кино? — рявкает она. — с кем?

— С другом. Ты его не знаешь. Насчет Киры не переживай, я договорилась, с ней посидят, — ставлю перед фактом, предвосхищая ее главный козырь, — я недолго. Фильм идет всего два часа.

Мама с минуту молчит, хватая воздух ртом, а потом взрывается гневной тирадой:

— Договорилась?! Дочь скинула не пойми куда, а сама на бл. ки побежала?

— Мама!

— Что мама?! Уже взрослая девка, третий десяток, а все думает не головой, а другим местом. Что тебе заняться дома нечем? Так я мигом дело найду, — подлетает к шкафу и распахивает его, — срач кругом!

Просто берет и сметает все с полки на пол.

— У матери давление. Что угодно в любой момент случиться может, а ей опять по мужикам скакать приспичило! Мало тебе прошлого раза было? Когда попользовали и бросили? Еще захотелось? Или снова решила приплод в подоле притащить?

— Мам, — у меня от негодования срывается голос. — я просто иду в кино. Какой приплод? Какие бл. ки?

— Такие! Тебя ни на миг без присмотра оставить нельзя, тут же хвост перед первым встречным задираешь.

Уму непостижимо.

Я закидываю тушь в косметичку, а саму косметичку в ящик. Руки ходуном, внутри вообще не пойти что.

— Ты посмотри, как намалевалась, — мать всплескивает руками, — ну вылитая шалава.

На мне только тушь, дымчатый карандаш по линии ресниц и немного румян. Шалава…

— Немедленно умойся! Позорище! — прикладывает пальцы к вискам, будто у нее раскалывается голова. — Тьфу…глаза б мои не смотрели!

Мне обидно до тошноты.

— Выросла на мою голову… Ни мозгов, ни сообразительности. В голове одни мужики! Что за дурак в кино пригласил? Почему я его раньше не видела? Или вы с ним тайком…по подворотням…

— Мама! — я уже рычу, — хватит меня оскорблять.

— Вон как заговорила. Бесстыдница! Оскорбляют ее бедную, — она брезгливо морщит губы, — а как ты меня оскорбляешься своим поведением? Об этом ты не подумала.

— Я просто хочу сходить в кино.

— Никаких кино! Смывай эту грязь и делом займись.

Мое терпение окончательно истощается, вытягиваясь в тонкую нить, и со звоном рвется.

— Не буду я умываться. И отменять ничего не буду. А дела подождут.

— Нет, ты отменишь! — она переходит на повышенный визгливый тон, — пока живешь в моем доме, будешь делать, как я тебе говорю.

Прикрываю глаза, выдыхаю, и уже ни в чем не сомневаясь, произношу:

— Значит, я больше не буду жить в твоем доме. Завтра же съеду на съемную квартиру.

Она явно не верит:

— А почему не сегодня? Собирайся, иди! — указывает на дверь.

— А сегодня я не могу. У меня кино.

Она тут же заводится еще сильнее:

— Мерзавка! Ни благодарности, ни уважения!

На ответное уважение рассчитывать не приходится. И я понимаю, что все, хватит.

— Я не шучу, мам. Раз мы так тебе мешаем, и ты считаешь меня позорищем, помешанном на гулянках, то завтра мы с Кирой съедем.

У нее дергается щека

— Да куда ты пойдешь? У тебя денег-то отродясь не водится! Или натурой платить будешь?

— Не переживай, разберусь. Небольшой НЗ у меня есть, работу новую я уже ищу.

— Сдурела?! Хорошее место на абы что променять? Совсем меня в гроб загнать хочешь?

— Нет, мам. Я просто хочу жить самостоятельно, а не по твоей указке.

— Нет, это просто невыносимо! Где мои капли! — она несется к себе в комнату, а меня трясет так, что едва стою на ногах.

Жизнь трещит по швам, страшно до одури. Но…я готова. Я справлюсь. Смогу…

И тут раздается грохот. А следом за ним матерены стоны.

— Ой…ой-ой-ой! Больно.

Моментально забыв обо всем, я бегу к ней в комнату.

— Мама!

Она сидит на полу, обхватив ногу, и стонет во весь голос. Рядом перевернутый табурет.

— Из-за тебя все! Неблагодарная, — отпихивает мои руки, когда пытаюсь ее поднять, — в могилу решила меня свести.

— Зачем ты полезла? Сейчас врача вызову…

— А тебе не все равно куда я полезла? Не надо никаких врачей. Иди к своему членоносцу, а я сама справлюсь. Как всегда!

Конечно, я никуда не иду. Трясущимися руками набираю номер Коли и, извинившись, говорю, что придется перенести наш поход в кино.

Он расстроился. Я тоже, но иначе никак.

— Все, я остаюсь, — вернувшись в комнату, сообщаю матери.

— Не надо мне одолжений. Иди куда хочешь, — она гордо вздергивает нос, но в глазах проскакивает удовлетворение

Не мытьем, так катанием она добилась своего и заставила остаться.

Я чувствую себя гадко. Смесь жалости и раздражения неприятным месивом булькает в груди. Понимаю, что манипулирует, но сказать «иди на фиг» не могу. Воспитание не позволяет, язык не поворачивается, да и к тому же ей действительно больно.

— Поднимайся.

Она сначала возмущается, что никому не нужна, всем на нее насрать, поэтому будет сидеть на полу, пока не околеет. Однако ей это быстро надоедает, потому что пол жесткий и по нему вольготно гуляет сквозняк.

— Сама встану, — снова включает гордую и отбивает мою руку, но, когда пытается подняться, ойкает и неуклюже валится на пол.

Левая нога начинает опухать и на глазах наливается синевой.

Тут маменьку перекашивает:

— Да, что же это… Да как же это…ой-ой-ой… звони в скорую, срочно!

Если до этого она была полна оскорбленного достоинства, то теперь в голосе звенит явный страх. Она себя любит и бережет, а тут такое.

Ну и конечно во всем снова была виновата я.

— Довела мать! Из-за тебя переломалась вся! — стонет она со слезами на глазах, — я лучшие годы потратила на то, чтобы поднять ее на ноги, а она вон как отплатила.

Зачем она полезла на этот несчастный табурет, я ответа так и не получила. Но, что-то нехорошее, какая-то гадкая часть меня нашептывала, что все это было сделано специально, лишь бы я осталось дома

Не хочется в это верить, все-таки мать… разве мать может опускаться до такого?

— Что стоишь, как истукан?! Любуешься на то, что натворила. Лед неси!

А может и может…

Скорая приезжает на удивление быстро. Врач — женщина лет сорока пяти, проворно осматривает ногу, не обращая внимания на маменькины стенания.

— Скорее всего перелом со смещением. Нужен рентген.

Мать покрывается красными пятнами, бросает на меня злой взгляд, будто это я сама лично об колено ломала ее конечность и беззвучно бурчит:

— Из-за тебя все.

На душе погано так, что словами не передать.

— Как вас угораздило? — интересуется врач, делая пометки в стареньком, потрепанном блокноте.

Мать морщит нос:

— Хотела с верхней полки достать кое-что. Табуретка… — снова взгляд на меня, — подвела.

— Голова вас подвела, — тетка суровая и за словом в карман не лезет, — должны понимать, что в вашем возрасте беречься надо. А все туда же!

Мама терпеть не может, когда кто-то говорит про ее возраст, поэтому краснеет еще сильнее. Но врач мигом гасит все попытки развести скандал.

— Спросите, кто из соседей сможет помочь. У нас носильщиков нет.

Пришлось мне бежать.

Тетя Лена — подруженька мамина, сынка своего не отпускает:

— У него спина болит. Нельзя тяжести поднимать. И изжога может обостриться.

В это время сорокалетний детина появляется у нее за спиной с тарелкой супа, хлебая его прямо на ходу.

— Алин привет, — шамкает, махнув мне куском хлеба, — в гости забегай.

И уходит в комнату, хотя прекрасно слышал, зачем я пришла.

В итоге мне удается договориться с мужчиной с пятого этажа, и еще одним с четвертого. Они соглашаются донести мать до кареты скорой помощи.

Я с ней и всю дорогу слушаю о том, какая я плохая, неблагодарная дочь. Что папашины гнилые гены не раздавишь, и они где угодно вылезут.

Это еще одна любимая тема для упреков. Папашины гены. Он ушел еще до моего рождения, но маменька до сих пор при каждом удобном случае поливала его помоями.

В больнице ее пересаживают на каталку и увозят на обследование, а я остаюсь в коридоре. Опускаюсь на лавку, прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза.

Везет мне последнее время на такие развлечения. То с Юлькой в травмпункте, то с матерью здесь. Я даже невольно оглядываюсь по сторонам, поджидая, а не вывернет ли Вольтов из какого-нибудь закоулка.

Увы. Его здесь не нет. В нашей дыре вообще ничего нет. И даже ортопедическое отделение в больнице оказывается закрытым на ремонт.

К тому же нас поджидает еще один неприятный сюрприз.

Рентген показывает не только сложный перелом со смещением, но и деформацию костной ткани о которой мы раньше не знали.

— Вам нужна не только вытяжка, но и консультация хирурга-онколога, — добивает усталый врач, проводивший осмотр. — У нас таких специалистов нет. Надо ехать в областной центр.

— Конечно, мы поедем! — тут же подскакивает мать, в один миг позабыв о том, что большой город — это рассадник зла.

— Мы наложим временный гипс и свяжемся с коллегами из центра. А вам нужно самостоятельно решить вопрос трансфера.

— Ну что вздыхаешь? — тут же обрушивается на меня мать, — решай! Из-за тебя все это произошло.

Чувство вины — это то, чем она всегда мастерски оперировала. Я уже сто раз успела пожалеть о том, что собралась в это дурацкое кино. Сейчас бы сидели дома, да тошно, да тоскливо, но зато все целые, здоровые и без скандалов.

— Не переживай, Алин, все в порядке. У Киры куча дел: проверить содержимое шкафов, полистать книги. Вечером у нас по плану еще полив и сбор клубники.

— Спасибо, тетя Фая.

— Ты там сама держись. Нине спуску не давай, а то всю кровь выпьет… Эх, надо было мне с ней ехать.

Увы, маменька закатила истерику, стоило только заикнуться о том, чтобы с ней поехала сестра. Я тут же снова стала неблагодарной дочерью, которая только и ждет, когда мать откинется и готова при первой же возможности перекинуть больную женщину на первого встречного.

В общем выслушала я много. Справедливого и не очень. В итоге Кира уехала к Фаине в деревню, а я с матерью еду в центр и не знаю надолго ли. На работе пришлось брать отпуск за свой счет.

Голова кругом и не знаю за что хвататься.

— Все, Алинка, давай. Не грусти.

— Спасибо.

Я прерываю разговор, а на душе так тошно, что словами не передать. Засунув телефон в сумочку, спохватываюсь:

— Надо было сказать, чтобы Кирюше много клубники не давали! Вдруг чесаться начнет…

Мама тут же недовольно поджимает губы:

— Да ничего с ней не станет! Лучше бы о матери подумала!

Я уже привыкла, что она не относится к тем бабушкам, которые готовы внуков целовать в попу и возиться до посинения. Но иногда так обидно становилось за Киру, что словами не передать. Отец отказался, единственная бабушка больше увлечена передачами и посиделками с подругами, чем внучкой, мамаша все время на работе пропадает, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Разве что тетя Фая ее балует.

Вспоминаю пухлые розовые щечки и ясные глазенки и душу щемит.

Малышка. Любимая. Только моя.

Во второй половине дня мы подъезжаем к внушительному зданию медицинского центра. Оно сверкает чистыми широкими окнами и выглядит очень респектабельно. После наших убогих сельских больниц я впечатлена, а маменька тут же вставляет свою ценную реплику:

— Представляю, сколько своровали, пока строили.

— Мама! Прекрати! — мне стыдно перед водителем, который хмуро смотрит на нас в зеркало заднего вида.

Всю дорогу мама охала, вздыхала, жаловалась на дочь, на дороги, на дураков за рулем. И вообще все везде прогнило и опаскудилось, одна она луч света в этом темном царстве разрухи и порока.

К счастью, нас уже встречают. Здоровенный медбрат с татухой на бицепсе подвозит каталку, и мама тут же включает робкую деву, которая нуждается в рыцаре.

Он помогает ей выбраться и везет ко входу, а я расплачиваюсь с водителем, и перед тем, как выйти из машины смущенно произношу:

— Извините.

— Здоровья вам…и терпения, — усмехается мужчина, выразительно кивнув в сторону матери.

— Спасибо.

Дальше какой-то киш-миш. Бегаю из кабинета в кабинет. Тут оформляют, там печать ставят, здесь подпись. Голова кругом.

Все это время мать сидит в коридоре и ждет приема с таким видом, будто сама царица Шамаханская пожаловала. Стоит мне только появиться рядом, как начинается ворчание:

— Почему так долго? Меня должны были сразу принять. Иди договорись.

— Мама, тут есть и другие пациенты, — намекаю на то, что она не VIP-персона, но намек со свистом пролетает мимо.

— Мы, между прочим, из другого города сюда специально приехали! — произносит таким тоном, будто мы не из крошечного, всеми забытого Мухосранска пожаловали, а как минимум прилетели на собственном вертолете прямиком с золотых приисков.

— Нас позовут, когда придет очередь.

Я уже жалею, что так быстро разделалась с документами. Надо было тянуть и не торопиться, нервы целее бы были.

Над дверью загорается табличка «Заходите».

Я завожу мать в большой, просторный кабинет, обставленный по последнему слову техники. Тут чисто, светло и не веет той безнадегой, которая обрушивается, стоит только перешагнуть порог нашей зашарпанной городской больницы. Здесь веришь в выздоровление, медицину, врачей и испытываешь желание жить.

Так я думала до того момента, как увидела, кто сидит за столом.

После этого захотелось застрелиться.

А еще лучше заорать во весь голос: Что ты тут делаешь?!

— Проходите.

Он поднимает взгляд. Сначала на загипсованную ногу матери, потом на саму мать, потом на меня. Снова на мать. И снова на меня.

Ни словом, ни жестом не выказывает удивления. Только одна бровь выше уползает. На этом все. Я его не интересую.

Вольтов приступает к работе, и за все время ни разу на меня не смотрит. Только вопросы задает, если мать затрудняется ответить.

А я как большая бестолковая медуза сижу на кушетке и растекаюсь. И мыслями, и телом. То дрожу, то каменею. То начинаю стучать зубами, то потею. Пару раз отвечаю невпопад, тут же получив от матери взгляд полный недовольства.

Мама, кстати, ведет себя прилично. Не капризничает, не говорит, что кругом одно говно, и что ей все должны. То ли испугалась Вольтова, который за работой выглядит максимально серьезно, то ли он ей понравился.

Она и не догадывается, что перед ней сидит Кирюшин папа. Тот самый, которого она регулярно кроет хлесткими словами и считает последним гадом на этом свете. Не узнает его.

И хорошо, что не узнает, иначе истерики бы не избежать. В лучшем случае пришлось бы менять врача, а в худшем — нас бы просто выкинули из центра.

Операцию он назначает на следующий день и отпускает, так ни разу на меня и не взглянув.

— Хороший врач, — удовлетворенно кивает мама, — вроде не дурак.

Арсений никогда не был дураком. Сволочью — да. Дураком — нет.

После приема маму увозят в палату. А я еще долго слоняюсь по холлу, боясь пропустить что-то важное. Она сто раз звонит и привычно мотает мне нервы. То ей не нравится палата на четверых, то койка не у окна. То анализы долго делали, то ужин принесли не горячий. Все не так. Я пытаюсь ее утихомирить, но она мастерски высасывает из меня всю энергию, а заодно и разумные мысли.

За всей этой суматохой, из головы напрочь вылетает, что мне самой надо где-то ночевать. И когда приемные часы заканчиваются, и всех посторонних просят на выход, я оказываюсь на крыльце, с тощим рюкзаком за спиной и полнейшим непониманием, что делать дальше.

Медицинский центр находился за городом и утопал в зелени. Красиво, но беда в том, что ночевать среди всех этих кустов и деревьев вряд ли мне кто-то позволит. Хотя я уже так устала, что готова прилечь на первом попавшемся газоне, сунуть камень под голову и драным лопухом накрыться.

Надо ехать в город, а я даже не знаю, где тут остановка. И есть ли она вообще, может сюда всех только на машинах привозят.

Делать нечего, спускаюсь по ступеням. В крайнем случае вызову такси.

На сердце неспокойно. Оно гремит, екает, надрывно тарабанит в груди. Знаю, что маменька тот еще манипулятор, и что очень любит нагнать жути и изобразить из себя самого больного человека в мире, которому все всё должны, но сегодня во время осмотра она выглядела притихшей и по-настоящему испуганной. Привыкла нагнетать, а как дело до серьезного дошло, так и испугалась.

Сидит там, наверное, на своей койке. Грустит, глупости всякие думает. Я оборачиваюсь, в надежде глянуть на ее окна, но врезаюсь взглядом в мужскую грудь.

Он неожиданности охаю:

— Мамочка, — и неосознанно делаю шаг назад.

А под ногой пустота.

Неловко взмахиваю руками и хватаюсь за воздух.

Секунда до падения, а потом меня резко выдергивает обратно, с размаху впечатывая в жесткое тело. И я цепляюсь за своего спасителя, наплевав на правила приличия и все остальное. Просто хватаюсь, как за спасительную соломинку, и в тот же момент накрывает.

Знакомый запах, знакомый стук сердца, знакомое тепло рук.

Колени тут же становятся пластилиновыми, а хребет и вовсе превращается в вареную макаронину. Я вся растекаюсь. Не дышу, не шевелюсь, не могу думать ни о чем другом, кроме рук, в кольцо которых я попала.

И тошно до одури, потому что внезапно хочется остаться тут навсегда. Потому что тут хорошо, спокойно…но это самообман.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Под ноги смотреть не пробовала? — голос ворчливый, но в нем тревога, которую Вольтову не удается скрыть за сарказмом.

Сердце пропускает еще один удар, а потом сжимается, отказываясь проталкивать кровь по венам. Голова кружится.

— Я пыталась. Ты меня испугал.

— Давно ли ты стала такой пугливой? — прохладно улыбается Вольтов, но почему-то не спешит отпускать. Держит, будто боится, что стоит только убрать руки, и я тут же кубарем покачусь по ступеням.

— Я просто не ожидала увидеть тебя…так близко.

Арсений вскидывает брови:

— Вообще-то я тебя звал.

Я краснею и все-таки высвобождаюсь из его рук, хотя все внутри протестует и просится обратно. Нечего мне там делать.

— Я задумалась.

— О чем?

Он задает вопрос, но смотрит на меня без всякого интереса. Минутный порыв и волнение уже испарились, уступив место обидной отстраненности.

— Пытаюсь решить, как добраться до города.

— Идем, — коротко кивает, чтобы я следовала за ним, и спускается по лестнице. А я как стояла, так и стою. Ноги не идут. Где-то перебило нервные окончания. — застряла?

Да. В прошлом. Оно на секунду полыхнуло, заслоняя собой все остальное, опалило, снова разъедая едва затянувшиеся раны.

— Иду.

Надо послать его, задрать нос и пройти мимо, небрежно задев плечом, но я забываю, как это делается. Все, на что меня хватает — это просто идти следом за ним и растерянным взглядом метаться по широкой спине, обтянутой черной косухой.

Сейчас Вольтов не похож на преуспевающего хирурга. Просто молодой мужчина в солнечных очках, с татухой на шее и пружинистой походкой.

Самоуверенный гад.

Он всегда таким был. Я помню, как потеряла голову будучи сопливой первокурсницей, когда увидела его в первый раз. Там разом отказали все системы жизнеобеспечения — сердце, легкие, а мозг и подавно. Я просто стояла и таращилась на популярного ординатора, и даже предположить не могла, как все в итоге обернется. И все закрутилось, завертелось с такой бешеной скоростью, что я и опомниться не успела, как полностью в нем растворилась. А потом крах…

— Опять задумалась?

Оказывается, я прошла мимо нужной машины.

Раньше у него было что-то спортивное красное, теперь что-то большое и чёрное. Я не сильна в марках автомобилей

— Да, прости.

Он садится за руль, я забираюсь на пассажирское. Машина тут же трогается с места и спустя пару мгновений уже покидает закрытую парковку.

Мы молчим… А раньше болтали без остановки.

Вольтов смотрит на дорогу, а я всеми силами борюсь с собой, чтобы не пялится на него. Мне хочется смотреть, трогать его взглядом и кончиками пальцев. Впитывать каждую черточку, вдыхать, растворяться.

Ну не дура ли?

Дура.

Мозгами понимаю, что все это лишнее и бессмысленное, а глупое сердце снова не знает покоя. Сжимается от обиды, ревности и глупой надежды.

На что оно надеется, я не знаю. Для меня рядом с Арсением давно уже ничего не осталось. Да и нас самих давно не осталось. От всего, что нас когда-то связывало, он безжалостно отвернулся

Мне вдруг отчаянно хочется показать фотографию Кирюши. Тыкнуть ему в лицо и спросить, почему он от нее отказался, почему дал денег, чтобы я убила ее.

Но, конечно, я этого не делаю. Мне не нужны проблемы. И боль не нужна. А она будет, потому что Вольтов не растает. Не пустит слезу умиления, не попросит прощения, а просто пожмет плечами и скажет: сама родила, сама и жилы рви.

— Алин, — в мои мысли врывается насмешливый голос, — может, тебе слуховой аппарат подарить?

— Что?

Перевожу на него взгляд и разбиваюсь в дребезги. Глаза у него голубые-голубые. Когда-то я шутила, что он мое небо…

— Поня-я-ятно, — Вольтов возвращается к дороге.

И я, чтобы уж совсем не казаться ему дурой, ляпаю первое, что приходит в голову:

— Я все думаю, как там мать.

— С ней все в порядке. За ней присмотрят, к операции подготовят.

— Кто будет оперировать? Ты?

— Ну а кто еще? Она по моему профилю.

Я тяжело сглатываю. Мне трудно в это поверить, трудно принять. Мать ненавидит его, а он будет ее лечить. Нонсенс.

— Что ты делал в травмпункте?

— Акт доброй воли. У них острая нехватка кадров. Иногда помогаю.

— Я думала ты там…

— Нет. Я здесь. — Вольтов улыбается.

Я снова зависаю на ямочке у него на щеке. Приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать дурацкие мысли. Я не имею на них права. Сейчас есть вещи поважнее, чем разбитое сердце и бьющаяся в агонии душа.

— Какие прогнозы?

— Рано говорить. Все, что от меня зависит — сделаю. Образцы отправим на биопсию, а дальше будет видно.

— Она вся больная, — сокрушенно вздыхаю я, — сердце, давление, сосуды.

Вольтов только бровь сгибает в ответ на мои стенания:

— Я видел ее ЭКГ. Там сердце, как у космонавта. И остальные показатели в норме.

— Нет. Она пьет таблетки. Много таблеток. Я переживаю.

Вольтов — хирург до мозга костей, врач, которого сложно пробить на жалость:

— Рано, Алин. Для того еще нет серьезного повода.

Он говорит так уверенно и спокойно, что давление в груди немного ослабевает.

Тем временем мы въезжаем в город.

— Куда тебя подбросить?

Я понятия не имею куда.

— Да вот хоть здесь высади, — киваю на крытую остановку.

— И куда ты дальше? — продолжает докапываться Арсений.

А я так устала, что нет сил выдумывать очередную сказку:

— Не знаю. Хостел найду или квартиру посуточно.

Он смотрит на меня как на дурочку. Приходится пояснять:

— Я была занята матерью и не подумала о том, что самой где-то надо ночевать. Подкинь меня до ближайшего торгового. Дальше я сама.

— Хорошо, — соглашается Вольтов.

Только мимо большого торгового центра мы проезжаем, не останавливаясь, а потом и вовсе заруливаем в отгороженный шлагбаумом двор нового дома.

— Приехали.

— Ээээ… — я нагибаюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть стоящий передо мной новый дом, — и что здесь? Хостел.

— Нет. Здесь моя квартира

— Но…

— Выгружаемся. Или хочешь провести ночь в машине?

Я не понимаю, что происходит и как в тумане выхожу из салона.

Он привез меня к себе? Зачем?

Голова разрывается от кучи мыслей, а Арсений спокоен, как удав. Щелкает брелоком сигнализации и идет к подъезду, а я на деревянных, трясущихся от волнения ногах топаю следом за ним.

Это ведь шутка, да? Он просто шутит?

Однозначно шутит.

Однако шутка затягивается, потому что мы входим в широкий, ухоженный подъезд, потом поднимаемся на восьмой этаж и останавливаемся перед серой металлической дверью.

Это точно не сон?

Отправляясь сюда, и я подумать не могла, что в конечном итоге окажусь у Вольтова дома, увижу, как он живет. Мне одновременно жутко интересно и просто жутко.

Какая-та ностальгия, приправленная изрядной долей неуместной надежды, затапливает до самой макушки.

Я даже втихаря щипаю себя, чтобы убедиться, что не сплю, что все это не мерещится мне в диком угаре.

— Заходи, — он распахивает дверь.

И я, замирая и не дыша, как маленький котенок, которого за пазухой принесли в новый домик, делаю первые неуверенные шаги. Вдыхаю жадно. Глаза нараспашку.

Это здесь он живет? Здесь спит? Ест? Смотрит телевизор…с кем-то встречается?

Надо что-то сказать, а я не знаю, что и дико торможу. Это меня и спасает.

Потому что Вселенная, вдоволь насмеявшись над моими восторженными мыслями, выдает увесистую оплеуху, моментально возвращая с небес на землю:

— Квартира пустует. Так что можешь располагаться, как тебе удобно.

— Ты здесь не живешь?

Кажется, мне не удается справиться с разочарованием в голосе, потому что Вольтов недобро усмехается:

— А ты думала, я веду тебя к себе домой?

Удар под дых, но я справляюсь. Не знаю откуда берутся силы, но натягиваю улыбку и совершенно ровно произношу:

— Очень боялась, что да, — еще и облегченный выдох выдавливаю, хотя воздуха внутри вообще нет. Там пустыня. Вакуум, в котором трепыхаются какие-то ошметки. Кажется, когда-то они были моей душой.

Взгляд холоднеет, это уже не небо, а лед. Я делаю вид, что ничего не замечаю и продолжаю:

— Не хочется тебя напрягать. Ты и так много делаешь для моей матери.

Я сама учтивость, вежливость и вообще мать Тереза, которая только и делает, что печется о чужом благе.

— Не переживай. Не напрягаешь, — Арсений тоже гасит все эмоции.

А может ему и правда наплевать. Просто акт доброй воли, как и в случае с травмпунктом. Просто желание заработать плюсик в карму, помогая сиротам и убогим.

И это больше похоже на правду, чем то, что я себе нафантазировала.

— Вот ключи. Можешь, оставаться тут сколько потребуется.

— Спасибо.

Протягивает мне связку, но не отпускает, когда я прикасаюсь к ней пальцами. На секунду мы замираем. Стоим друг напротив друга в светлом коридоре, абсолютно чужие, смотрим.

У меня ком в горле и печет глаза. Я правда ему благодарна, но что делать с дурацкой пульсацией между ребер?

Арсений проводит меня по квартире, устраивая быструю экскурсию, а потом уходит, сославшись на важные дела. Наверняка, его поджидает невеста.

И вот я одна, смотрю на дверь, которая только что закрылась за ним, и пытаюсь вспомнить каково это, когда за ребрами не болит.

Не помню. Даже уже не верю, что бывает без боли. Кажется, она напрочь проросла в меня, и никогда не уйдет

Я кое-как обустраиваюсь. Перекусываю уставшими бутербродами, про которые забыла и которые весь день провели на дне сумки, звоню тете Фае, болтаю с дочкой. А потом ложусь спать. В гостиной, свернувшись калачиком на краю дивана. Чувствую себя здесь чужой.

И очень одинокой.

Операция проходит удачно. Мама прекрасно переносит наркоз, а у хирурга поистине золотые руки. Все складывается наилучшим образом, а уж когда приходят результаты биопсии и там нет ничего серьезно, у меня и вовсе падает с плеч огромный камень.

С матерью все в порядке. Конечно, придется полежать на вытяжке, но это уже такие мелочи…

Однако, как только дела идут на поправку, она снова садится на своего любимого коня под названием «не дай дочери спокойно вздохнуть».

Она требует, чтобы я купила ей то одно, то другое, то третье. При этом ей глубоко плевать, что денег у меня может и не быть. Потом возмущается, что я мало времени провожу возле ее койки. Даже может позвонить в пять утра с наездом, почему мать лежит чуть ли не при смерти, а неблагодарная дочь где-то прохлаждается.

О том, что существую строгие часы для посещений, она предпочитает не вспоминать.

— Поговори с врачом, — требует во время моего очередного прихода, — пусть нас отвезут домой. Ты вполне можешь ухаживать за мной сама.

У меня от ужаса дыбом встают волосы на затылке.

— Мама, — цежу сквозь зубы, — тебе же сказали. Четыре недели минимум. Под присмотром врачей. Какое домой?

— Так и скажи, что мать опротивела и мечтаешь оставить меня здесь. А дальше, к чему готовиться? К дому престарелых? Или на паперть сразу выставишь?

У меня уже нет сил. Это ее стремление посадить меня рядом и контролировать каждый шаг уже сводит с ума.

— Правильно, — продолжает она, расходясь все больше, — сдавай. И сможешь спокойно по мужикам бегать, да возиться со своей ненаглядной…

Она не договаривает, потому что на пороге появляется Вольтов в белом халате поверх формы хирурга.

Меня аж пот холодный пробивает. Еще секунда и мама бы вывалила про Кирюшу.

Арсений хмурится и, подойдя ближе к койке, строго произносит:

— Нина Алексеевна, мне передали, что вы устраиваете сцены. Это не место для выяснения отношений.

Она тут же идет на попятный:

— Нет-нет, что вы. Мы просто общаемся с дочерью…соскучились. Вот зовет меня домой…

Голубой взгляд мимолетно цепляет меня, и в нем ничего не прочесть. Мне почему-то становится так стыдно, что уши начинает калить.

— Никаких домой, — холодно отвечает Арсений, — это не развлекательный центр, где захотел — ушел, захотел — пришел. И операцию я делал не для того, чтобы вы на все наплевав, куда-то ехали.

— Просто дочери надо на работу, — мама не любит, когда ее тыкают в очевидные вещи, но спорить с ним боится, поэтому начинает юлить и выдумывать оправдания.

Однако с Арсом такие фокусы не проходят:

— Пускай едет. Ваше выздоровление в надежных руках, и от присутствия вашей дочери ничего не изменится.

Мама возмущенно краснеет. Кажется, она даже мысли не допускала, что я могу и правда уехать, оставив ее здесь. Работа, Кира — все это мелочи, которые она не берет в расчет.

— Но…Как же…

— Не переживайте. Прогнозы отличные, все будет хорошо, — улыбается Вольтов, не позволяя ей развить нытье, — а дочь ваша будет приезжать в выходные. Как раз соскучитесь, будет о чем поговорить.

Он говорит спокойно, размеренно и совершенно не сомневаясь. Его тон гасит любые возражения. Очень трудно спорить с человеком, который не собирается спорить.

Маме только остается пыхтеть, краснеть и бросать на меня недовольные взгляды. Мол, что стоишь, скажи ему.

А я ничего не говорю.

Да простит меня родительница, но у меня нет возможности сидеть с ней целый месяц, отодвинув на второй план все остальные дела. Да и видеть каждый день Вольтова — это выше моих сил. Он и так уже прописался в моих снах и мешает нормально спать по ночам.

Я хочу сбежать и спрятаться. Не от него. От себя.

Когда Арсений уходит, мама, естественно, наезжает:

— Вот видишь, из-за тебя все!

Что именно из-за меня, я так и не поняла.

— Он врач. Ему виднее.

— Слишком уж молодой для врача, — она начинает выплескивать свое недовольство, — понимал бы еще чего. А туда же…советы дает.

— Мам, хватит. Если бы не Арсений …Валерьевич, то ты бы могла всю жизнь хромать.

— Из-за тебя!

— Пффф…

Все, я больше не могу. Такого вампира, как моя мать еще поискать надо. Она досуха меня выпивает. Сил нет.

— Да-да, из-за тебя! И не фырчи.

— Я не фырчу, мам. — поднимаюсь со своего места, снимаю сумку со спинки стула.

— Куда собралась?

— Домой. Врач прав, от меня здесь ничего не зависит и толку нет.

— И что? Вот так тут родную мать бросишь?

— Здесь прекрасные условия. Хорошо кормят, персонал внимательный. А я приеду в следующие выходные.

— Да как ты смеешь?! — у нее пропадает дар речи.

— Не шуми, мам. Иначе подумают, что ты буйная и выпишут успокоительное.

Мне очень больно такое говорить и стыдно. Я чувствую себя ужасной дочерью, но реально больше не могу.

Утешаю себя тем, что бросила ее не на помойке, а в отличном медицинском центре, но все равно крутит. Когда покидаю палату руки трясутся, ноги, как ватные. Приходится даже присесть на лавочку, чтобы перевести дух.

Потом, не позволив себе одуматься и засомневаться еще больше, я захожу на сайт и покупаю билет до дома.

Я все делаю правильно. О маме позаботятся, а у меня дома маленькая дочь. И к тому же я единственная, кто обеспечивает нашу семью, так что времени прохлаждаться нет.

Поэтому иду в кабинет к Вольтову.

— Да, — откликается он после того, как стучу в дверь.

— Я вам ключи принесла, — вытягиваю из сумочки связку от его квартиры.

Арс смотрит на меня исподлобья:

— Домой поедешь? — дождавшись моего кивка, продолжает, — Правильно.

Я не могу удержаться от горькой усмешки:

— Снова мешаю?

Он никак на это не реагирует, вместо этого произносит неприятное:

— Она тобой грубо манипулирует. И ты почему-то позволяешь ей это.

— А что делать? Это же мать, — жму плечами.

— Так себе отмазка.

— Я знаю.

Арсений недовольно качает головой:

— Ключи оставь себе. Все равно скоро вернешься и тебе надо будет где-то ночевать. О своей родительнице не беспокойся. За ней присмотрят. Если будут важные новости — я дам тебе знать.

У меня от волнения першит в горле и на ресницах становится горячо и влажно.

— Спасибо.

Словами не передать сколько хорошего я выслушала от маменьки, когда сообщила, что уже на вокзале и уезжаю домой.

Я и дочь плохая. И человек говно. Бросила бедную, несчастную мать одну, чтобы заниматься всякими непотребствами.

Я терпела. Но с каждым словом настроение сползало все ниже и ниже.

Все силилась понять, почему она такая, почему жаждет от меня полного самоотречения в ее пользу. Так ведь не должно быть.

Пытаюсь вспомнить, а было ли в нашей семье иначе и не могу.

В детстве мама почти не замечала меня. Отец умер еще до моего рождения и ей приходилось много работать, чтобы обеспечить нашу маленькую семью. Постоянно моталась в командировки, из которых возвращалась еще злее и угрюмее, чем обычно. Меня первую приводили в сад утром, и забирали вечером за минуту до закрытия. Дома ужин, спокойной ночи малыши и спать, чтобы утром встать в шесть и к семи снова быть у ворот сада.

На каникулы меня отправляли в деревню к Фаине. Она всегда жалела меня, возилась как с родной, не делая различия между собственными детьми и мной. Я все мечтала, когда же мама — вот так, накормив вкусной клубникой и парным молоком, усадит к себе на колени и будет читать книжки.

В школе ситуация не изменилась. Я ходила на продленку и на все кружки, за которые не надо было платить. В перерывах успевала переделать дела. Уборка была на мне. Стирка, глажка. Обязательный ужин к приходу матери и даже поход по магазинам, с обязательным отчетом за каждую копейку.

Одевалась я так себе, но и не просила ничего, прекрасно понимая, что не в той мы ситуации, когда можно требовать брендовые шмотки и дуть губы, если не давали денег на новые кроссовки.

Все понимала и не переживала по этому поводу. Класса до десятого.

А потом внезапно обнаружилось, что я — симпатичная, и нравлюсь мальчикам. И что приятно быть красивой и ухоженной.

В итоге стала копить деньги с обедов на тушь и прочие мелочи. Тайком покупала кофточки в самых дешевых магазинах, джинсы самые простые и уже сама добавляла то модные потертости, то еще какие детали. И очень гордилась тем, что удается быть не хуже остальных.

А однажды мать вернулась с работы раньше и увидела, как я собираюсь на прогулку с одноклассниками.

Это был первый наш скандал.

Она сказала, что я вырядилась и накрасилась как проститутка. Хотя из косметики у меня была только тушь, да светлая помада на губах. А из одежды брюки и футболка поло с расстёгнутыми верхними пуговицами.

Она чуть ли не насильно заставила меня умыться, запретила куда-либо ходить и перетряхнула весь мой шкаф на предмет «шлюхонарядов».

До сих пор помню ту обиду и унижение, которое испытала в тот день.

Но это не самое страшное. С того момента мама как-то резко стала работать гораздо меньше, зато проводила больше времени…не со мной, а со своей уверенность, что я нуждаюсь в жестком контроле, потому что «покатилась по наклонной». Почему она пришла к таким выводам, я так и не поняла. Это осталось для меня загадкой на всю жизнь.

Она могла придти в школу, чтобы поговорить с учителем о моем поведении. И это в десятом-то классе! При том, что все остальные десять лет она даже на собрании ни разу не была.

Классная руководительница меня неизменно хвалила, и говорила, что я одна из класса иду на медаль. И что меня ждут хорошие перспективы.

Маменьку это не радовало. Более того, кажется, ей вообще плевать было, как я учусь, что у меня там в дневнике. Нет, это все фигня. Главное, чтобы подружки-проститутки рядом не крутились, и парни близко не подходили.

Относительно парней вообще был полный треш.

Она требовала, чтобы я отчитывалась по каждому звонку, по каждому сообщению. Стоило только взять телефон в руки, как раздавалось требовательно «покажи, что у тебя там!»

До смешного доходило. Она могла прийти и встретить меня из школы.

Девчонки даже смеялись и делали ставки, придет ли моя матушка в этот раз. Мне было ни черта не смешно, потому что удавка на шее затягивалась все сильнее.

Мать будто с цепи сорвалась. Кажется, не будь у нас в стране запрещено рабство, она запросто бы посадила меня на цепь.

Единственной надеждой и глотком свежего воздуха были мысли о том, что скоро выпускной. Я не надеялась на то, что мне удастся отдохнуть вместе с остальными. Провести веселый день, который навсегда останется в памяти, как последний отблеск школьной жизни. Я даже не думала об этом, потому что маменька сразу заявила, что пойдет со мной на официальную часть и официальный банкет, а потом мы вместе возвращаемся домой. Я не сомневалась, что если ей приспичит, то и за волосы домой утащит.

Нет. Мои мысли были заняты поступлением в ВУЗ. Не в местный техникум, как планировала маменька, а в областной универ. На пять лет, с общежитием и свободой.

Я была готова подрабатывать днями и ночами, мыть посуду и туалеты, раздавать листовки и кричать «свободная касса». Что угодно лишь бы не возвращаться домой.

Когда я сдала экзамены, набрав практически максимальное количество баллов по каждому из предметов, подала втихаря документы и поступила, случился второй самый крупный скандал.

Мать орала, что костями ляжет, но не отпустит меня. И плевать она хотела на перспективы и возможность получения хорошего образования. По ее мнению, я должна сидеть дома, в этой дыре. Работать на какой-нибудь посредственной работе и в шесть ноль-ноль быть уже дома.

И вот тут я впервые уперлась. Отказалась ради ее спокойствия и странных заскоков рушить свое будущее.

Конечно, была обругана и чуть ли не проклята. Тогда мать впервые применила манипуляцию здоровьем, но, когда и она не сработала — окончательно осерчала, сказала, что ни копейки мне не оставит, квартиру перепишет на кого-нибудь другого, а я могу катиться куда захочу.

Я и покатилась. На бюджетное место в медицинский ВУЗ.

Да было сложно. Из денег только стипендия, да подработки, но я никогда не была так счастлива, как в это время. Потом появился Вольтов и счастье мое стало совсем безграничным.

А потом…потом все сломалось.

Заваленная сессия, необычно жесткая позиция преподавателей относительно возможной пересдачи. Какие-то жалобы от комендантши в общежитии. Потеря работы. Предательство Вольтова. Беременность, которая никому не нужна.

Я сломалась, потерялась и приползла обратно, позволив этому болоту все сильнее и сильнее затягивать меня.

А сейчас я вдруг поняла, что тоже живая, тоже человек, который имеет право на счастье. И никто смеет лишать меня этого. Даже собственная мать. Даже я сама.

Вернувшись, я впервые ночевала одна дома. Было странно.

Но еще страннее началось утро. Когда старенький телефон тихо дрогнул, намекая, что пришло сообщение. Я потянулась к нему, ожидая, что это мать с утра пораньше начнет бомбить мои нервы, но это была не она.

Верхней строчкой в мессенджере темнело сообщение от Арсения.

Привет. Как добралась?

У меня небольшой шок, потому откладываю телефон в сторону. Сижу, дышу. Или не дышу — сама не понимаю. Потом снова беру мобильник и, открыв послание, зависаю над аватаркой, на которой Вольтов в рабочем костюме и с небрежной улыбкой.

Хорош гад. Когда-то у меня напрочь слетала крыша от этой усмешки, а сейчас порой заходится сердце, когда вижу ее отблески в Кириной улыбке.

Он на сайте и скорее всего уже заметил, что его сообщение прочитано, поэтому спрятать голову в песок и сделать вид, что ничего не видела, уже не получится. Да и что я, в конце концов, как маленькая? Это просто проявление вежливости с его стороны, не более того

Спасибо. Хорошо.

Отправляю, а у самой лапки трясутся. Нервничаю, волнуюсь, будто не рядовое послание получила, а как минимум приглашение на свидание.

Думала уже выросла, переросла, поумнела, ан-нет, как была дурой, так дурой и осталась. Чтобы оправдать саму себя набираю вопрос, как там у матери. Но не успеваю, потому что Арсений присылает первым.

Маман твоя в полном порядке. Анализы отличные

Облегченно выдыхаю, стираю то, что уже успела нашлепать, и отправляю совсем другое:

Хорошо себя ведет?

Боже, я то же самое спрашиваю в детском саду, когда за Кирюшей прихожу.

Да. Гораздо лучше, чем когда ты рядом.

Не верю.

И смайл…

Черт… Я же не флиртую с ним? Нет ведь? Просто получила хорошие новости и так выражаю свое настроение. Надеюсь, не подумает ничего лишнего.

Я тебе попозже покажу.

Отвечает он и пропадает. Что он мне там собрался показывать, я так и не поняла.

С кровати вскакиваю в какой-то странной эйфории. Энергии через край, да и улыбаться хочется.

Немного выждав, чтобы не разбудить, я набираю Фаю и отчитываюсь:

— А я уже дома. Ночью приехала.

Коротко рассказываю ей, как все сложилось.

— Неудобно, конечно, было ее там оставлять одну, но Кирюша…да и работа.

— Все ты правильно сделала, не переживай. Нина не маленькая и не смертельно больная. Справится. А ты отдохни. Я Киру еще на несколько деньков оставлю у себя.

— Тетя Фай, не удобно.

— Все удобно! Не ворчи. Лучше дела по максимуму разгреби, пока под ногами никто не путается.

— Спасибо.

На работе в этот день все складывается как-то подозрительно легко и успешно. Начальник уехал на совещание, его заместительница сбежала, прикрывшись важными делами, и наш отдел тихо-мирно доработал до вечера без лишней нервотрепки.

Хотя, конечно, совсем без нервов не получилось, потому что маменька то и дело писала, не забывая напоминать о том, какая я плохая дочь, как ей плохо и в каких адских муках я ее бросила.

У меня аж совесть надрывно запульсировала. Я представила, как она там одна, бедная, несчастная, тянет руки к дверям и умоляет о помощи, а к ней никто не подходит, потому что никому она не нужна. И под конец настолько меня накрыло, что я не выдержала и сама написала Вольтову

У нее совсем все там плохо? Может обезболивающего дать?

Ответа не было минут десять, хотя мое послание Арсений прочитал почти сразу. Я чуть не поседела, пока ждала, а потом пришел кружочек, на котором отчетливо видно, как маменька, вся такая деловая и бодрая, беседует с соседками по палате на тему воспитания. Попутно с большим аппетитом есть йогурт из маленькой баночки, хотя буквально минуту назад писала мне, что аппетита нет, кусок в горло не лезет, и вообще это походу конец, в котором, конечно же, виновата я.

Я ответил на твой вопрос?

Более чем.

У меня даже слов нет, чтобы описать свое возмущение. Разве так можно? Зачем?

Телефон снова оживает

Не переживай. Она в хороших руках.

Я искренне благодарна Арсу за поддержку. Это именно то, в чем я так отчаянно нуждалась. Просто добрые слова, которые немного смягчают пульсирующую боль в груди.

Я ее люблю и уважаю, но так нельзя!

Он еще дважды присылает мне записи. И мать на них неизменно выглядит довольной и спокойной. Кажется, у нее даже жесткие складки вокруг рта становятся не такими заметными. Свое дурное настроение она бережет для меня, потому что параллельно с сообщениями Вольтова приходят послания от нее смой, в которых неизменно все плохо.

Вампирша, манипуляторша и интриганка!

Я что-то уточняю по поводу ее здоровья, Арс отвечает и незаметно между нами завязывается разговор, из которого я выныриваю где-то в час ночи. Совершенно шальная, с неистово грохочущим в груди сердцем.

Меня потряхивает, а губы сами тянутся в улыбку. Так волнительно и так странно. Я будто ненадолго вернулась в прошлое.

Всю неделю мы держим связь. Я знаю все, что происходит с матерью не с ее слов, в которых только «ой-ой-ой», «все плохо» и «ты виновата», а со слов лечащего врача, который уверенно заявлял, что все в порядке и выздоровление идет полным ходом.

Я засыпаю с мыслями о Арсении, и по утру первым делом хватаю телефон, чтобы проверить, а нет ли от него сообщений.

Это безумие, но я чувствую себя живой и гораздо более счастливой, чем за последние три года. В какой-то момент мне даже кажется, что между нами повторно проскакивает искра. Арсений не говорит ничего особенного, не расточает двусмысленные взгляды, ведет себя как обычно, но у меня екает. Сладко и мучительно.

Возможно, я вижу то, чего нет, фантазирую, поддавшись откровенности момента, но мне нравится чувствовать себя живой, и за это я тоже благодарна.

Поэтому решаю, что, когда приеду проведать мать — непременно приглашу Вольтова на кофе. Без романтической подоплеки, просто в качестве благодарности за то, что поддержал и заставил чувствовать.

Мне еле удается дождаться выходных. Я приезжаю поздно вечером в пятницу, и сразу еду на квартиру Вольтова, от которой у меня есть ключи.

В голове кручу, верчу, что сказать при встрече, как сказать.

Так сильно тону в этих думах, что не сразу обращаю внимания на человека, который ждет лифт вместе со мной. Девушка, в бежевом тренче, шикарных туфлях и с дорогой сумочкой на плече. Такая вся ухоженная, красивая, элегантная.

Она даже кажется мне знакомой, но не получается вспомнить, где могла ее видеть.

Мы вместе едем наверх. Я выхожу на седьмом, а она поднимается выше.

Я пишу Вольтову, что приехала, и завтра с утра отправляюсь в больницу, но он не отвечает. Наверное, уже спит.

Я и не дергаю его больше. Зачем? Завтра все равно увидимся.

Утром я собираюсь с особенной тщательностью. Даже крашусь чуть ярче, чем обычно. И рада бы сказать, что все это, чтобы маменька порадовалась моему цветущему виду, но нет. Не для нее.

Глупо, но мне хочется, чтобы Вольтов увидел во мне не только серую замученную провинциалку с капризной больной матерью, но и ту девушку, с которой он когда-то встречался и вроде как даже был счастлив. Вроде как…Не уверена, потому что слишком уж просто он от этого счастья отказался.

Последняя мысль немного гасит восторженный трепет в груди, напоминая где я, кто я, и как меня судьба привела в эту точку.

Смятение жуткое. Но что хуже всего, я чувствую, как неровно бьется сердце. Ему не все равно, оно хочет видеть Арсения, и плевать, что может быть больно.

Перед выходом кое-как удается найти баланс и договориться с самой собой. Просто поблагодарю его, за то, что не оставлял все это время, за те мини-ролики с участием матери, которые он присылал каждый день, за банальную человеческую заботу.

— Просто скажу ему «спасибо», — киваю самой себе в зеркало и выхожу из квартиры.

Вызвав лифт, задумчиво перебираю бусины на ручке сумочки и готовлюсь к встрече с матерью. Уже представляю, какой ворох претензий она сейчас на меня выплеснет. А что делать не понятно. Уличить во лжи — так криков еще больше будет, сделать вид, что все как всегда — а оно мне надо? Еще больше подкармливать ее стремление к манипуляциям?

Дилемма.

Тем временем лифт распахивает дверцы. А там…

Там та самая девушка, которая вчера показалась мне знакомой. Теперь я вспомнила, где видела ее до этого. В соцсетях на фотографиях с Арсением.

А сам Вольтом стоит рядом, опустив взгляд в телефон, и что-то неспешно листает, не замечая моего появления.

У меня подкашиваются ноги и становится горячо-горячо где-то в глубине легких. Горячо и горько. А еще накатывает опустошение. Такое ошеломляюще неотвратимое, что весь воздух выходит из легких со сдавленным сипом.

Вольтов поднимает на меня взгляд, и в нем проскакивает неприкрытое удивление:

— Алина?

— Здравствуйте Арсений Валерьевич, — голос не подводит. Звучит сухо и по-рабочему. Я спокойно захожу в кабину и, развернувшись лицом к дверям, встаю перед ними.

Не оглядываться! Не вздыхать! А самое главное не показывать, что мне есть какое-то дело до его цацы.

Мы давно посторонние друг другу. Он всего лишь врач, которые лечит близкого мне человека. Только и всего.

— Арс, вечером заедешь за мной? — спрашивает девица, не подозревая, что каждое ее слово ржавым гвоздем впивается в душу, — или опять на дежурстве?

— Пока не знаю.

Он звучит напряженно, но у меня нет сил вслушиваться в его интонации.

Он бывший. У него своя жизнь и своя битва. И все, что я к нем испытываю — это просто благодарность, приправленная обидами и воспоминаниями прошлого. Только и всего. Осталось убедить в этом себя.

Я чувствую тепло, идущее от него, и это почти больно. Внутри дрожит и рвется натянутая струна. Поэтому, стоит только дверям распахнуться, я вылетаю из лифта, так словно за мной гонятся демоны. Выскакиваю из подъезда и тут же прыгаю в удачно подъехавшее такси.

Всю дорогу таращусь в окно и пытаюсь найти точку опоры. Мне никто ничего не должен, то, что я себе придумала — это только мои проблемы. Мои фантазии. В реальности все проще. Все это время Вольтов не стоял на месте, а жил полной насыщенной жизнью. Учился, работал, рос по карьерной лестнице и заводил романы. В отличие от меня. А я…

А что я? У меня, зато дочка есть. За это еще одно «спасибо» в его копилочку.

Невесело усмехаюсь своему размытому отражению в окне.

Ох, дурочка ты, Алина. Дурочка.

Становится грустно, но в то же время правильно. Я отпускаю его и молюсь, чтобы когда-нибудь отпустило меня саму.

Подъехав к центру, с немалым удивлением обнаруживаю, что машина Арсения уже на парковке. Это как же он гоняет? Безумный.

Самого Вольтова уже с след простыл, но я сталкиваюсь с ним в холле. Выглядит он раздраженным, а я, наоборот, успокаиваюсь. У меня нет повода для претензий, все в прошлом.

— Зайди ко мне, — бросает на ходу, и не оборачиваясь идет к своему кабинету.

— Мне надо к матери.

— Еще рано.

Он прав. До приема еще полчаса. Делать нечего, иду следом за ним.

— Вот результаты анализов, — шлепает на стол бледно-розовую папку, — все у нее в полном порядке, можешь убедиться сама.

— Я верю, — киваю, но в папку заглядываю. Пробегаю глазами по цифрам и невесело улыбаюсь, — а по словам матери, все плохо, и она едва держится.

— Я назначу ей консультацию психолога, — все так же напряженно произносит Арсений.

— Она устроит скандал. Скажет, что я хочу сдать ее в дурдом.

Он морщится:

— Сделаю это, когда ты уедешь.

— Не поможет.

Вольтов наблюдает за мной. Мне неуютно, но не пытаюсь прятаться. Все в прошлом, я хочу жить без сожалений.

— Алин, по поводу сегодняшнего утра…

Блин. Мне неудобно за то, как я выскочила из лифта, словно последняя истеричка. Я не хочу, чтобы он подумал, будто это из-за него. Поэтому виновато улыбаюсь и вру:

— Прости. Я растерялась. Ты был с девушкой, а я ночевала в твоей квартире. Вдруг бы она спросила или что-то заподозрила? Я бы не хотела, чтобы по моей вине вы поругались.

— Тебя только это волнует? — отстранённо спрашивает он.

— А что еще?

Видать, удивление получается у меня очень реалистичным, потому что Арс на глазах мрачнеет:

— Ничего.

— Я пойду, ладно? Мне надо подготовиться морально ко встрече с матерью. Сам понимаешь…

Я даже не спрашиваю, почему он оказался в том доме со своей девицей. Меня это не касается.

— Иди, — кивает на дверь.

И я ухожу, чувствуя, как за мной неотступно следует его взгляд.

Внутри меня такие качели, что дух захватывает. От нелепого «как он мог?!», до унылого «а чего ты хотела, курица деревенская?».

К счастью, есть оплот в этом бушующем море.

Маменька! Вот уж где все остается неизменным.

Стоит мне зайти, как в меня летит скорбный взгляд и недовольное:

— Явилась? Неужели совесть, наконец, отыскала?

Эта самая совесть, наверняка бы, рыдала и корчилась в муках, не получай я каждый день видеоотчеты от Вольтова.

— Приехала на выходные, как и обещала.

Мне трудно держать эмоции под контролем, трудно изображать послушную, а самое главное виноватую дочь, поэтому не справляюсь и произношу строже, чем сама того ожидала.

— Вот, значит, как заговорила, — тут же подхватывает она, — поди всю неделю ляжки на диване тянула, да по мужикам бегала!

Я выставляю из сумки гостинцы и сухо произношу:

— Я работала, мам. Не веришь — звони своей шпионке и спрашивай.

Да, я знаю, что ее подруга, работающая в другом отделе, по просьбе матери регулярно проверяет на рабочем ли я месте, что делаю, не слишком ли у меня счастливая при этом физиономия.

Обычно плевать, но сегодня меня все раздражает. Перед глазами до сих пор картинка того, как двери распахиваются, а за ними Арсений со своей невестой. Это было так неожиданно. Словно ведро ледяной воды на голову и пинок под зад.

— И что ты мне привезла? Я другого хотела!

— Мне об этом было не известно, — я держусь отстраненно. Вообще просто держусь. Мой ментальный барьер, защищающий от чужого вторжения, сегодня очень сильно шатается.

— Конечно, на все плевать, кроме…

— День добрый, — в палату бодрым шагом входит Вольтов. В руках — планшет с записями. В глазах — никакого намека на то, что, между нами, что-то произошло.

Профессионал.

А я бестолочь. Потому что моментально потеют руки и плавятся колени.

Приходится напомнить себе, что не далее, как час назад я решила, что отпускаю его. А как отпустить, когда он такой? Молодой врач, от которого даже бабки на койках пальцы поджимают и забывают о том, вставная челюсть осталась в стакане.

Мама вот, хоть и без вставной челюсти, да и к мужикам вообще плохо относится, но перед Вольтовым невольно распушает перья.

А распушить перья в ее представлении — это, конечно же, самоутвердиться за мой счет.

— Арсений Валерьевич, посмотрите, какая у меня бестолковая дочь! — произносит тоном старого завуча, — никакого внимания к матери. Не принесла ровным счетом ничего из того, что я просила!

— Мам, — скриплю сквозь зубы, — прекрати.

Стыдно из-за того, что Арс, да и материны соседки по палате это слышат.

Она аж сияет, как начищенный пятак. Шутка ли показать свою значимость перед врачом! Тут не только пальцы подожмутся.

Однако врач реагирует совсем не так, как она рассчитывала. Не жалеет бедную несчастную ее и не журит провинившуюся негодницу-дочь. Вместо это строго произносит:

— А вы на дочь не наседайте. Я разве разрешал вам что-то просить? У вас избыточный вес, который в дальнейшем будет препятствовать успешной реабилитации. Поэтому, вот это, — он забирает пачку с печеньем, любимые мамины конфеты и кексики, и отдает их мне, — возвращаем. Вот это тоже. Никакой колбасы. Лимоны с апельсинами, так и быть оставьте.

Мама краснеет, как рак. Вес — это такая же запретная тема, как возраст. Она считает себя молодой и стройной. Если кто-то с этим не согласен, то автоматически записывается во враги. Однако возмущаться на глазах у хирурга и соседок не с руки.

— Это первое, а второе — из-за малоподвижного образа жизни, у вас могу начаться проблемы с пищеварением, — Вольтов продолжает добивать ее с самым серьезным видом, — вы же не хотите, чтобы вам вводили дополнительные процедуры для опорожнения кишечника?

Маман уже не рада, что все это затеяла. Что-то блеет, отнекивается, краснеет еще сильнее, а под конец бросает на меня сердитый требовательный взгляд, будто ждет, что я мигом перенесу весь позор на себя.

А я молчу. Потому что снова залипла на Арсении. Знаю, это его работа, но то, как заступился перед матерью… аж сердце в комок, и так сладенько тук-тук-тук.

Он разворачивается ко мне и все тем же строгим тоном произносит:

— Никакой самодеятельности. Любые просьбы и требования пациентки согласовывать со мной. В противном случае, я буду вынужден ограничить ваше посещение. Понятно?

— Да, Арсений Валерьевич, — я опускаю взгляд, чтобы он не заметил улыбки.

После его ухода ворчание, конечно, возобновляется.

— Как он вообще посмел говорить про опорожнение кишечника? — мама все еще красная как рак, — это…это…врачебная тайна!

У нее явно неправильно понимание врачебной тайны, но кто я такая чтобы переубеждать ее. Мне не до этого. Я рассеяно пропускаю лишнее мимо ушей, и все думаю о молодом враче.

Ни черта я его не отпустила.

И это ужасно.

Честно высидев с матерью все положенное уставом время, я уезжаю на такси. Добираюсь до центра города и долго гуляю по знакомым улочкам, дохожу до ВУЗа, который так и не закончила, грущу о том, что все могло сложиться иначе.

— Но сложилось так! — вздыхаю и иду домой.

По дороге захожу в небольшой магазинчик, чтобы купить овощей, готовлю себе на ужин простой салат и устраиваюсь перед телевизором, рассчитывая провести остаток вечера за сериалом. Но в дверь звонят. И когда я заглядываю в глазок, к своему немалому удивлению, обнаруживаю по ту сторону двери Арсения.

Что-то обрывается в груди.

Накатывает волнение, радость, страх. Не знаю, что думать, да и некогда этим заниматься, потому что звонок повторяется. Кривыми пальцами путаюсь в замке, дергаю задвижку, едва не выдрав ее с крепления, и отрываю дверь:

— Что-то случилось?

Это не мой голос, это писк полузадушенной мыши, которая вот-вот хлопнется в обморок.

— Все в порядке, — сдержано произносит он, — позволишь?

— Конечно, — я торопливо отступаю, освобождая ему путь.

Вольтов перешагивает через порог, и сразу пустая квартира выглядит иначе. Вроде ничего не поменялось, добавился только один персонаж, и в то же время все по-другому.

Стало меньше кислорода. Вместо него воздух наполняется электрическими разрядами.

Арсений молча проходит в комнату, цепляет взглядом диван, на котором лежит плед, свернутый уютным гнездышком, задерживается на дымящей кружке.

— Чаю?

— Нет, — мотает головой и отходит к окну. Отодвинув край шторы, выглядывает в окно, будто надеется увидеть там что-то интересное.

А я все так же топчусь позади и пытаюсь вспомнить умные слова. Не выходит ни черта, и гул в груди перекрывает собой все остальное:

— Арс, ты зачем пришел?

Он не торопится с ответом. Оборачивается ко мне, смотрит долго, пристально, так что у меня мороз по коже, и жмет плечами:

— Я не знаю.

Это звучит так странно, что пересыхает во рту.

— Ты меня пугаешь.

— Я такой страшный?

— Нет. Просто…

Будь это на самом деле просто, мы бы сейчас не стояли друг на против друга, не зная о чем говорить.

— Давай свой чай.

Я первая сбегаю на кухню, а Вольтов идет следом. Я не слышу шагов, но точно знаю, что он позади, потому что его взгляд, как прикосновение.

Мне немного неудобно оттого, что хозяйничаю у него на кухне, но Арсению, кажется пофиг. Он садится за стол, одной рукой подпирает щеку, второй отбивает задумчивую дробь.

Когда я ставлю перед ним чашку, он делает неспешный глоток и невесело усмехается:

— Тот самый.

— Да, это мой фирменный…

— По рецепту тети, — заканчивает фразу за меня, — я помню этот вкус. Сколько ни пытался найти похожий, так и не смог.

У меня спотыкается сердце.

— Арсений…точно все в порядке?

Он кивает и снова делает глоток. Мне все равно неспокойно.

— И у матери?

— Не переживай, — хмыкает он, — не считая очевидной поломки, она здоровее нас обоих вместе взятых.

— Ты не видел ее аптечку.

— Знаешь, она чем-то напоминает мою. Та тоже любит манипулировать и уверена, что только она знает, как жить правильно.

— И как ты с ней уживаешься?

— Я давно сам по себе, Алин. Чего и тебе желаю.

Он — не я. Давно отпочковался и ведет самостоятельную жизнь.

— Все не так просто.

— А чего сложного?

Конечно, Арсений не в курсе сложностей матери-одиночки. Ему и невдомек, на что сейчас похожа моя жизнь.

— Есть некоторые обстоятельства, — уклончиво отвечаю я и перевожу тему, — А ты сам живешь…

— В этом доме, на последнем этаже.

Вот и открылся секрет утренней встречи в лифте.

Сердце заходится от того, что все это время Вольтов был так близко. Ночью, когда я не спала, глядя в серую стену чужой квартиры, он был на расстоянии вытянутой руки. И не один, а со своей подтянутой невестой.

Еще утром я думала, что отпустила и справилась с ревностью, а сейчас эта ревность полыхнула с такой силой, что сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони:

— Здорово.

Вольтов жмет плечами.

Интересно, сегодня она снова к нему придет? И они будут… Стоп! Не мое дело! Завтра я вернусь домой и пусть делают, что хотят.

Но как же печет в груди.

Тем временем Арсений интересуется:

— Чем ты сейчас занимаешься? Где работаешь?

У меня нет достижений на карьерном поприще, только нелюбимая работа:

— Делопроизводитель. В бюджетной организации.

Вольтов удивленно поднимает брови. И этот простой жест заставляет смутиться.

— А собиралась стать врачом.

— Не сложилось, — отворачиваюсь, чтобы не видел, как предательски краснеют щеки.

— Ты сама так захотела. Могла бы вернутся после академа. Мне кажется, у тебя было предостаточно времени на то, чтобы сделать правильный выбор и решить проблемы.

У меня холодеет внутри:

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем. Я все надеялся, что голову включишь и прекратишь чудить. Но видимо, другой путь показался тебе интереснее… Оно хоть того стоило?

То есть он считает, что я должна была сделать аборт, годик подумать о своем поведении, а потом как ни в чем не бывало придти обратно? Смотреть, как он отворачивается, делая вид, что вообще не при чем, и улыбаться? А я дура такая не захотела…

Как жаль, что у меня с собой нет того самого конверта с подачкой. Сейчас самый подходящий момент швырнуть его в холеную морду.

Это он тут чудил и жил в свое удовольствием, пока я ночами не спала, укачивая его дочь, малышку, от которой он приказал избавиться. А теперь смеет говорить о каком-то правильном выборе? Так я сделала его! Самый, что ни на есть правильный. Послала самовлюбленного козла, выбрав ребенка.

И да! Это стоило всего остального!

— Тебе пора, Арсений.

— Выгоняешь? — хмыкает Вольтов.

Я знаю, что у меня нет никаких прав указывать на дверь, но видеть его сейчас невыносимо.

— У меня разболелась голова.

— Так сильно правда глаза колет?

— Тебе-то откуда правду знать? Но если это так важно, то я ни о чем не жалею. И рада своему выбору!

— Я рад за тебя, — цедит сквозь зубы и поднимается из-за стола, — пожалуй, ты права. Голова действительно разболелась. Зря я пришел.

Во взгляде разочарование, смешанное с изрядной долей презрения.

— Я завтра верну тебе ключи.

— Без проблем. Где найти — знаешь, — уходит, так ни разу и не обернувшись. А я, закрыв за ним дверь, тяжело опускаюсь на пол и прижимаю руку к груди, в которой все снова превратилось в одну кровоточащую рану.

Как можно быть таким жестоким?

В больницу еду в плохом настроении. После вчерашнего разговора с Арсением у меня кошки на душе скребут и, кажется, что кругом сплошная засада и ничего хорошего.

Все силюсь понять, как же я раньше, еще во времена наших отношений, не рассмотрела, что Вольтов такой гад. Конечно, таблички «козел года» на нем не было, ну хоть какие-то сигналы я должна была заметить? Или настолько влюблена была, что ничего дальше собственного носа не видела? Хорошим казался, дурным, но классным, надежным и не сволочным.

Разочарование. Это именно то, что я испытываю сейчас. Горькое, тяжелое, пропитывающее насквозь каждую клеточку. Неужели он и правда думал, что сделаю аборт, отряхнусь и дальше пойду, как ни в чем не бывало?

Эти мысли выматывают меня. И когда я подхожу к центру — пугаюсь собственного отражения в зеркальных окнах. Серая, осунувшаяся, с опущенными плечами.

Не хочу я такой быть!

Хватит. Я просто хочу забыть. Верну ему ключи и все, лучше уж в хостеле переночую, да хоть на вокзале, на лавке, лишь бы подальше от него.

А еще я все больше думаю о том, что надо съезжать от матери. Пусть непросто будет, но надо, потому что она высасывает меня напрочь, как вампирша. Даже сейчас, едва увидев, она не улыбается, а недовольно поджимает губы.

— Долго спишь.

И ей плевать, что прием начался минуту назад. Наверное, я должна была приехать сюда в семь утра и все это время стоять под окнами.

— Зашла сразу, как только пустили.

Она фыркает, мол сплошные отговорки, захотела бы сделала бы.

Еще больше ее поджимает, когда соседка по палате радостно произносит:

— А вот и Алинка пришла!

Почему так получается, что посторонние люди радуются мне больше, чем родная мать? Она будто боится, что если лишний раз погладит меня по голове, то случится мировой коллапс.

— Здравствуйте, Ольга Михайловна, как ваше ничего?

— Ничего, — смеется она. Такой же перелом, как у моей матери, а выглядит совсем иначе. Бодрая и неунывающая.

— Я вам принесла, как вы просили, — выкладываю у нее на тумбочке пакет с сухофруктами. Родственники у нее далеко, приехать не могут, и некому приносить вкусняшки. А мне не сложно. Тем более у меня тоже к ней есть просьба.

Сомневаюсь, что после вчерашнего разговора Вольтов и дальше продолжит присылать мне весточки от матери, поэтому в пакет с курагой я вложила записочку со своим номером телефона.

Ольга Михайловна — женщина сообразительная. Читает ее, даже бровью не дернув:

— Спасибо, Алиночка, — и едва заметно подмигивает мне.

Маме очень не нравится, что я проявляю заботу о ком-то кроме нее:

— Лучше бы делом занялась!

— Каким? — я даже не делаю попыток взять стул и сесть рядом, потому что сейчас начнется: принеси воды. Не вкусная вода, принеси другой. Открой окно, закрой окно, позови медсестру, потребуй, чтобы на обед дали запеканку. И все в том же духе.

Если честно, я считаю минуты, когда можно будет уйти. Я плохая дочь.

— Мам, я сегодня уезжаю раньше, — ставлю ее перед фактом.

— С чего это вдруг? — тут же подбирается она, и по глазам видно, что сейчас начнется очередной виток претензий, — в тягость с матерью посидеть.

— Мне нужно к тете Фае, забрать …

— Ну, конечно же, конечно! — она всплескивает руками, — ей нужно, а на все остальное насрать!

Ну, начинается…

— Мам, прекращай.

— А что прекращать? Ты хорошо устроилась, — она набирает обороты, — всех распихала по щелям и живешь в свое удовольствие!

Кажется, мое удовольствие волнует ее больше всего. Вернее, его отсутствие. А то вдруг со счастливой мордой ходить буду.

— Глупости не говори. Я работаю.

— Знаю, я твои работы. С мужиками опять до утра шатаешься!

— Мама!

— Что мама?! Я из-за твоих гулянок ногу сломала! Представляете? — внезапно спрашивает, обращаясь к кому-то за моей спиной, — взрослая девка, а в голове только мужики, да гулянки.

Обернувшись, еле сдерживаю стон.

Это Вольтов! И он прекрасно слышал все мамины вопли. Стыдно — словами не передать! Особенно когда голубой взгляд скользит по мне с убийственным равнодушием. Словно Арсений и не ждал от меня ничего другого.

— Вот скажите, разве так можно? Мать променять на постороннего мужика?

— Личная жизнь пациентов и их родственников меня не касается, — жестко обрубает Арсений, но у маменьки длинный тормозной путь:

— Она с юности такая. Даже из универа вылетела, потому что голова не пойми, чем была забита! А она, между прочим, знаете куда поступила?

— Знаю, — Вольтов скупо улыбается, — мы с вашей дочерью учились в одном универе. Я ее прекрасно помню.

А вот я мечтаю забыть, обо всем.

— Да вы что, — маменька всплескивает руками. — какое совпадение…Арсений Валерьевич.

Мне кажется, или она внезапно побледнела? Неужели, наконец, дошло, что молодой врач, спасающий ее здоровье, на самом деле тот самый гад, которого она чуть ли не каждый день дурным словом поминала?

Я жду нового взрыва, но вместо это мать внезапно замыкается. Односложно отвечает на вопросы и не поднимает взгляда от сцепленных, побелевших пальцев.

Не к добру это.

Вольтов разговаривает сначала с ней, затем переключается на Ольгу Михайловну, а потом уходит, так ни разу на меня не взглянув. Я бы и рада сказать, что мне плевать, но сердце в очередной раз сжимается от боли.

Плохо мне. Хочу домой. Заберу Кирюшу от тети Фаи и будем мы с ней смотреть мультики и есть мороженое. И все у нас будет хорошо…Когда-нибудь.

После ухода Вольтова в молчании проходит еще пару минут, а потом мать, вскинув на меня яростный взгляд, шипит сквозь зубы:

— Почему ты мне сразу не сказал, что это ОН?

— Кто он?

— Тот самый мерзавец, который…

— Который ставит тебя на ноги? — перебиваю ее, — да это он.

— Не играй словами, — тут же ерепенится мать, — ты должна была сразу сказать кто это! А я лежу тут как дура, улыбаюсь ему.

Как всегда виновата я.

— Не понимаю сути претензий, — холодно реагирую на ее выпад, — если ты не узнала человека, с которым сама разговаривала и конверт принимала, то при чем тут я.

Она моментально багровеет как помидор:

— Да, не узнала! Я стараюсь не запоминать плохое! К тому же он изменился.

А по мне, так все такой же. Все тот же скотина Вольтов, только еще лучше.

— Ну вот, теперь ты вспомнила его. Поздравляю.

— Иди к главврачу, немедленно! — приказывает она, — требуй, чтобы твоей матери назначили другого специалиста.

— Не пойду. Арсений отличный врач, операция прошла успешно и твое выздоровление идет полным ходом.

— Арсений?! — цедит сквозь зубы, — вон как заговорила. Арсений! Может уже снова уши развесила и в койку к нему прыгнула.

Я закрываю глаза и медленно считаю до десяти. Сбиваюсь, потому что мать продолжает лютовать и набирать всякую ересь, начинаю заново и снова сбиваюсь.

— Мало тебе в прошлый раз было, да? Мало! Снова захотела. Давай, беги! Только учти, еще одного нагуляша я в свой дом притащить не позволю. С меня хватит и того, что я первую воспитываю.

Что-то ломается во мне. Очень сильно. Прямо надламывается с оглушительным треском.

— И когда только успеваешь воспитанием заниматься? — спрашиваю, сквозь стиснутые зубы, — те десять минут, что видишь ее перед садом? Или может вечером, после того как возвращаешься с посиделок с подругами и закрываешься в своей комнате?

— Хамка! Дождешься, я вас обеих выставлю и будете на вокзалах ночевать. А квартиру я найду кому отписать!

— Ищи. Мы от тебя съезжаем.

— Ну-ну, съезжает она. И на что жить будешь?

— Справлюсь.

Точно справлюсь. Найду новую работу, если потребуется две работы. Не я первая, не я последняя. Вытяну. Уж лучше приходить домой уставшей и отдыхать, чем каждый день возвращаться, как на поле боя.

— Ни черта ты не справишься! Толку не хватит.

— Спасибо, мам, я всегда знала, что ты в меня веришь.

Я понимаюсь со стула, беру сумочку.

— Как тебе верить, если ты только и думаешь, как бы мать родную бросить! Стоит какому-то хрену на горизонте замаячить, и все, бежишь, потеряв трусы.

Ольга Михайловна кашляет на своей койке, как бы намекая что она здесь и все слышит, но матери пофиг.

— Какие трусы, мам? Ты о чем вообще?

— Не строй из себя святошу. Встретила бывшего и все, мать не нужна! Ты и в центр этот меня затащила, чтобы быть поближе к нему.

Я уже даже не пытаюсь доказывать, что Вольтов тут не при чем.

— Думай, что хочешь. Мне пора у меня поезд.

— А-ну не смей уходить! Я не разрешала!

— До свидания, мам. Приеду на следующие выходные…Наверное.

Иду к выходу.

— Дура! — летит мне в спину, — полная! Ты ему нафиг не сдалась. Что тогда, что сейчас. Потому что он такой же, как твой папаша! Любит жить в свое удовольствие, и никто ему кроме себя любимого не нужен. Сам икру жрет и по заграницам катается, а мне на своем горбу пришлось тащить…

Я спотыкаюсь. Мне почудилось? Слуховые галлюцинации?

— Ты ведь говорила, что он умер еще до моего рождения? — оборачиваюсь к ней и натыкаюсь на полубезумный взгляд, полный ярости и ненависти, — что у вас любовь была неземная.

До нее доходит, что ляпнула лишнего и злится еще сильнее. Буквально с пеной у рта выплевывает:

— Для меня он сдох в тот самый момент, когда сказал, что ничего общего со мной иметь не хочет, и что от такой как я ему ребенок не нужен. Видите ли нищебродка ему по статусу не подходит! А я дура, все надеялась на что-то. Родить решила, надеялась, что передумает. Знала бы что так все повернется, аборт бы сделала. Вся жизнь насмарку! И лучшие годы не пойми на что.

«Не пойми на что» — это она про меня?

Ноги становятся ватными. Мне очень хочется верить, что мать словила белую горячку, но все внутри сжимается от осознания того, что это правда. Первая правда за много-много лет.

— И с тобой будет точно так же! Слышишь? Точно так же! Хочешь? Давай, дерзай! Только помни, что ни алиментов, ни поддержки от него не получишь, потому что мордой не вышла!

Я не узнаю ее. Она меня пугает до дрожи, поэтому молча ухожу.

В голове гремит истеричное «Сдох!», «Вся жизнь насмарку!», «С тобой будет точно так же!».

В кабинете Вольтова пусто, но не заперто. Я не хочу встречаться с Арсением с глазу на глаз, мне слишком стыдно и нет опоры под ногами. Просто кладу ключи ему на стол, подсовываю бумажку с надписью «спасибо» и ухожу.

Мне хочется спрятаться ото всех на свете. Забиться в такую дикую глушь, чтобы никто никогда не нашел и хорошенько проораться. Потому что это какой-то зашквар.

Получается все это время мой биологический отец жил в полном здравии? Просто ему не было никакого дела до меня? Неприятно, но в душе нет особого отклика. Я давно свыклась с мыслью, что в моей жизни его нет и не будет.

Меня больше пугает, что я действительно повторяю судьбу своей матери. Один в один. И больше всего я сейчас боюсь стать такой же она — женщиной, для который собственный ребенок все время был обузой.

Забрав Киру, я не могу отпустить ее с рук. Тискаю, как котенка, зацеловываю, а у самой слезы на глазах.

Не буду я такой. Никогда. Все сделаю, чтобы Кирюша счастливой была. И сама тоже не откажусь от счастья.

Вечером, когда дочь, насмотревшись мультиков, укладывается спать, я делаю первые шаги в новую жизнь. Переписываюсь с Юлей и даю добро на собеседование — пора менять нелюбимую работу. Потом долго сижу на сайте в поисках квартиры — жилье тоже пора менять.

А перед самым сном мне приходит сообщение от Ольги Михайловны.

Алиночка, как дела?

И не дожидаясь ответа, второе сообщение:

Не знаю, что все это значит, но вот…

И следом кружок, на котором моя мать с кем-то говорит по телефону на повышенных тонах.

Я не понимаю, что происходит. Даже не догадываюсь, на кого мать может так самозабвенно орать…кроме меня самой. Обычно она относится к людям с отстранённой холодностью. Может, в очередной раз не совпали мнением с подружкой? Или…или я не знаю, что. В общем жамкаю на кружок с некоторым любопытством.

Он становится больше, и в тот же миг отчетливо раздается голос матери.

— Ты обещала, что он больше и не посмотрит в ее сторону!.. а он опять, от скуки, рядом крутится!.. Да!.. А я, между прочим, все сделала, как договаривались!.. Что ты?.. И что?.. Да это тебе первую очередь было выгодно выпереть ее из универа, чтобы под ногами у твоего щенка не путалась. Так что не делай из этого подвиг!

На этом запись обрывается.

Я слушаю и улыбаюсь. Не потому, что весело, а потому что неживая улыбка намертво прилипла к моим губам, и я не могу ее отключить. Человек, который смеется, не иначе.

И сквозь это иррациональное шоковое веселье острыми шипами пробиваются отдельные мысли.

От скуки крутится рядом…

Мало ли кто это может быть.

Ты обещала…

Мало ли кто кому что обещал.

Выпереть из универа…

Мало ли в мире людей, которых по непонятным причинам выгоняли из учебных заведений? Да, навалом. Правда я знаю только одного. И это я сама.

Снова смотрю кружочек. И еще раз. И еще.

Ольга Михайловна присылает очередное сообщение:

Она прооралась и легла спать.

А мне вот теперь не до сна.

Я отсылаю короткое «спасибо» и продолжаю сидеть, сжимая в руках телефон. У меня стучат зубы, стучит в груди. Я боюсь шевельнуться, потому что мышцы не слушаются. Боюсь упасть и рассыпаться на миллион осколков.

Чтобы под ногами у твоего щенка не путалась…

Это ведь про меня. Про Вольтова. Про все, что было раньше.

Дыхание разгоняется. Сердечный ритм зашкаливает. Осознание наваливается тонной неподъемных булыжников.

Это я была помехой, обузой с непредвиденными, никому не нужными обязательствами. Ненужной игрушкой, от которой предпочли избавиться. Отказаться, сунуть деньги в конверте, выгнать из универа, из города. Чтобы не путалась, не мешалась, не отсвечивала.

Бред. Просто накручиваю.

Пытаюсь найти логичное объяснение материным словам. Какую-то зацепку, которая бы привела к нормальной, не уродливой правде. Но ее нет!

Меня просто бомбит мыслью о том, что она ЗНАЛА!

Все это время она знала, почему меня выгнали, но ничего не сделала, чтобы утешить. Наоборот, подливала масла в огонь, подчеркивая никчемность, ненужность, несостоятельность.

Из груди вырывается хрип.

Да кого я обманываю?! Она не просто знала, она принимала во всем этом активное участие! Матери никогда не нравилась моя учеба и к Кире она относится, как досадной помехе. Ей всегда хотелось держать меня возле своей юбки, контролировать, не позволять даже шагу ступить без ее одобрения.

Мне нужно что-то сделать. С кем-то поговорить, пока не разорвало в лохмотья. Задать вопросы, на которые скорее всего не будет ответов.

И я звоню. Но не матери — с ней не выйдет разговора. Я не хочу слышать ее голос, потому что в нем не будет ни отклика, ни сожалений, лишь ворох обвинений и претензий. А у меня нет сил их терпеть. Просто пошлю.

Я звоню Вольтову.

Он отвечает не сразу. На заднем плане смех и музыка. Отдыхает. В то время, как я задыхаюсь от несправедливости этого мира, от того, что со мной сделала его семейка, он отдыхает! Обнимается со своей холеной невестой, общается с друзьями, смеется!

Это как серпом по нервам.

— Арсений, — хриплю в трубку.

В ответ раздается ленивое:

— Чем обязан?

Я задыхаюсь. По щекам бегут слезы, но не реву. Просто не могу их контролировать. Кажется, я вообще в этой жизни ничего не контролирую. Все решают за меня и против моей воли.

— Как твоя семья причастна к моему отчислению из универа?

Нелепая пауза, потом не менее нелепое:

— Ты о чем, Алин?

В простых словах мне чудится жестокая насмешка и пренебрежение. Он со мной как с дурой. Они все со мной, как как с дурой…

Я устала.

— Как ты мог, Арс? — больше нет сил сдерживать горечь. Она проникает в каждую клеточку, в голос, в душу, — как? Ты? Мог?

— Я?!

Я сбрасываю звонок и откладываю телефон в сторону. Знаю, что не станет перезванивать. Потому что ему насрать. И сейчас, и тогда. У него своя жизнь, в которой для меня не было и нет места.

Мне ужасно холодно и одиноко.

Единственное, что у меня настоящего в этой жизни — это дочь, сладко посапывающая в кровати. Я ложусь рядом с ней, притягиваю к себе и закрываю глаза. Мне нужно просто отогреться. Просто найти в себе какую-то опору и двигаться дальше.

Утро встречает хмурыми облаками и мелким, лениво накрапывающим дождем, словно природа пытается скопировать мое внутреннее состояние. В груди ширится темная дыра и вместе с ней решимость. Хватит. Пора начинать новую жизнь.

Иду на работу, но вместо того, чтобы занять свой убогий стол в самом дальнем пыльном углу, направляюсь в отдел кадров и пишу заявление.

— Совсем сдурела? — возмущается Татьяна Семеновна. Пышная женщина с ярко-подведенными губами, а по совместительству та самая подруга, которая шпионит за мной для матери, — работать и так некому. Не приму.

Она отпихивает лист, а я невозмутимо двигаю его обратно:

— Примите. Крепостное право давно отменили.

Она гневно дрожит щеками:

— А тебе мать вообще разрешила?

— Плевать я хотела на ее разрешение.

От возмущения у нее перехватывает дыхание. А мне действительно плевать. С меня достаточно. Наелась.

Не успеваю я уйти, а она уже хватается за телефон, чтобы сообщить маменьке о том, что учудила ее невоспитанная, неблагодарная дочь.

Пусть. Две недели отработаю, как положено. На этом все.

Арс

Это что вообще такое было? Позвонила, накидала каких-то претензий и слилась.

— Кто это был? — беспечно спрашивает Олеся, — у тебя такое лицо будто ты в шоке.

Я в шоке. В таком глубоком и беспросветном, что хочется перезвонить и спросить какого хрена только что было. Что за бред она несла про мою семью, и в чем собственного говоря, обвиняла меня самого.

Ее последние слова до сих пор звенят в ушах

Как ты мог?

Что я мог? Не поскакать за ней, чтобы вернуть обратно? Серьезно?

— Арс? — Олеся снова выдергивает меня из задумчивости, — кто звонил?

— По работе. Осложнения после операции.

Ложь дается мне легко, но остается горечью на языке.

— Уверена, что ты все сделал правильно, — фыркает она, — забей.

Олеся очень не любит проблемы, особенно чужие. В этом есть плюс — она никогда не стонет и не выносит мозг. Но сейчас это почему-то раздражает.

Я и сам знаю, что все сделал правильно. И не жалею ни о чем. Почти. Лишь изредка бывают всполохи, от которых заходится за грудиной и хочется отмотать назад, посмотреть в глаза, задать вопросы. Но потом вспоминаю, что смысла нет и ничего кроме порции лжи в ответ не получу.

Как ты мог?

Этот голос, интонация не отпускают. Простой вопрос звучит в голове нон-стопом, то затихая до едва различимого шепота, то превращаясь в крик.

Как я мог что?

После Алининого звонка настроение съезжает ниже плинтуса. Все вокруг осталось прежним, а морда напрочь отказывается улыбаться. Вроде днюха у приятеля, хорошо сидим, а я не могу вернуть мысли обратно. Они сползают обратно к разговору, к горькому «как ты мог?»

А как ты могла? Этот вопрос самой себе она задать не хочет?

— Все, Арс, ушел на работу, — смеется Макар, — звать бесполезно.

— Что? — вскидываю непонимающий взгляд. Я прослушал все, о чем они тут говорили.

— Как все запущено.

— Мы решили завтра поехать на озеро, — милостиво поясняет Олеся, — У тебя ведь выходной. Ни смены, ни дежурства?

— Да. Завтра я совершенно свободен.

— Вот и славно. Покупаемся, позагораем.

Я заставляю себя сосредоточиться на обсуждении завтрашних планов. Купание, загар, шашлыки — прекрасный день. Главное не думать ни о чем постороннем.

Однако постороннее не отступает. И даже ночью, когда Олеся тихо сопит под боком, я вместо того, чтобы спать, думаю.

При чем тут моя семья и ее отчисление? Что за бред? Спустя столько лет, решила отбелиться в собственных глазах, а меня сделать меня виноватым?

Пожалуй нет. Пусть катится со своими претензиями на все четыре стороны, мне плевать. Я в этом уверен, однако утром….

— Что значит, ты не поедешь? — возмущается Олеся, — вчера же договорились.

— Мне надо съездить к родителям.

— Ну завтра съездишь, или послезавтра. В чем проблема?

Проблема в том, что мне надо сейчас.

— Я тебе вызову такси.

По моему тону понимает, что спорить бесполезно.

— Давай, я позвоню тете Кате и отпрошу тебя.

— Мы что в детском саду или в школе? — я удивленно поднимаю брови.

— Арс, ну не будь занудой. Хотели же отдохнуть по-человечески! Ты постоянно на работе, а тут день такой хороший выдался. Ты посмотри, какая погода за окном.

Там ярко светит солнце, на небе ни облака, и скромный ветер лениво покачивает макушки деревьев.

— Отдохнем. Ты отправляйся на озеро, я приеду позже.

Олеся недовольно цыкает и, закатив глаза, выходит из комнаты. Разочарована моим упрямством, но мне как-то ровно.

Мы молча собираемся, пьем утренний кофе. Затем я, как и обещал, отправляю ее на такси, а сам еду к родителям.

Они живут за городом в закрытом коттеджном поселке. Там, что ни дом, то дворец, и главное развлечение жителей — сделать что-нибудь такое эдакое, от чего у соседей случится инфаркт и приступ черной зависти.

В данный момент маменька занята тем, что переделывает задний двор, решив превратить его в пятизвездочную зону отдыха. Отец не мешает и не суется в ее фантазии, резонно считая, что чем бы дитя не тешилось, лишь бы мозг не ковыряло.

— О, Арсений приехал! — мама встречает мягкой улыбкой. Обнимает, целует в щеку, — как дела? Почему один, без Олеси?

Последний вопрос почему-то раздражает.

— Она занята.

— Как жаль, — мама сокрушенно качает головой, но тут же воспряв духом, тащит меня за руку мимо крыльца, — пойдем, я покажу тебе, что уже сделали.

Я позволяю увести себя, в пол-уха слушаю рассказ о том, какой плиткой будут вымощены дорожки, и какие кусты она заказала в питомнике. Киваю, хвалю, а потом, когда мы останавливаемся возле беседки, неожиданного для самого себя задаю вопрос:

— Мам, ты действительно приложила руку к тому, чтобы Алина вылетела из универа?

Звучит нелепо и по-хамски, и я уже готов извиниться за глупость, но маменька внезапно реагирует самым непривычным образом. Она сначала белеет, потом неистово краснеет, хватая воздух ртом. И совершенно несвойственным для нее истеричным тоном громко спрашивает:

— Что за бред ты несешь? Не понимаю, о чем вообще речь.

А меня словно к земле прибивает. Врет! Сто процентов врет!

— Это ты сделала?

— Да я вообще понятия не имею о какой Алине речь!

Снова громко и излишне нервно. Внутри ворочается что-то тяжелое и неприятное.

— Мам? — смотрю на нее исподлобья, ожидая продолжения.

Она прекрасно знает, что если ухватился, то не отступлю. Краснеет еще сильнее, злится. А потом с вызовом выпрямляет плечи и сердито выплевывает:

— Да. Это сделала я. И ты должен быть за это благодарен.

Вроде не тупой, а понять, что она говорит, не могу. Не складывается пазл у меня в голове, как ни силюсь.

— За что я должен быть благодарен?

Мать надменно фыркает:

— За то, что не позволила тебе наделать глупостей.

— Подробности!

— Не смей на мать голос повышать.

Это она фантазирует. Я, наоборот, говорю тихо и глухо, потому что голос внезапно садится. Цежу сквозь зубы:

— О каких глупостях речь?

— Думаешь, я не знала, как эта присоска деревенская вокруг тебя крутилась? Думаешь, была не в курсе того, как она тебя с пути истинного сбивала.

— Кто? Алина?

Она отвечает нецензурной рифмой. Причем зло так, в сердцах, словно речь идет не о девушке из моего прошлого, а как минимум о преступнице международного масштаба.

— Она самая! Ты тогда на ней совсем повернулся, чуть сессию не завалил.

До меня с трудом доходит, о чем вообще речь:

— Ты о той сессии, когда у меня две четверки проскочило?!

— А этого, по-твоему, мало? У тебя талант! Руки золотые, перспективы, возможности, а из-за нее ты начал скатываться по наклонной.

— Мам, ты себя вообще слышишь? Причем тут Алина? — я в полном ахере, — там была сложная сессия. Сложная практика. Мой результат был лучшим, а все остальные завалились и ходили на пересдачи.

— Мне плевать на всех, — она чопорно поправляет волосы, — меня волнует только то, как справляется мой сын. И тогда ты справился хуже, чем мог. Из-за нее! Поэтому я решила принять меры.

Черные подозрения поднимаются тяжелой волной:

— Что ты сделала?

— Поговорила с кем надо. За веревочки нужные подергала.

У меня у самого сейчас дергаться начинает.

— Мам, блин…ты в своем уме?! Как ты вообще могла до такого додуматься?

В ответ она отмахивается:

— Все, хватит об этом. У меня нет желания портить себе настроение всякими глупостями. Пойдем пить чай!

— Какой чай?! Выкинуть человека из универа — это, по-твоему, глупость?

С неожиданной яростью она подступает ближе и тыкает пальцем мне в груди:

— А что мне еще оставалось делать, когда мой сын, перспективный молодой врач, перед которым все двери были открыты, решил спутаться с какой-то неумехой из Зажопинска? Сидеть и спокойно смотреть, как он губит свою жизнь? Да я чуть не поседела, пока вытаскивала тебя из этой клоаки.

— Как именно ты вытаскивала? — надвигаюсь на нее, — что именно ты сделала?

Кажется, она пугается моей интонации. Отступает на полшага, и в глазах появляются первые слезы. Только меня все равно. Прямо сейчас внутри меня с оглушительным треском рушится плотина лжи, выстроенная чужими руками.

— Те слухи — это твоих рук дело, да?

— Это был самый простой способ распрощаться с прилипалой, — мама с вызовом вскидывает подбородок, — Шлюх никто не любит. Поэтому я обратилась к кому надо, и они мигом организовали «антиалиби», со всеми необходимыми доказательствами. Даже девку наши, похожую на нее, чтобы все натурально выглядело.

Я прикрываю глаза, пытаясь совладать со своими эмоциями.

В памяти до сих пор кровавой раной пылает тот день, когда я узнал, что Алинка не только со мной встречалась, но и еще с двумя пузатыми нерусскими мужиками. Одному было хорошо за тридцать, второму вообще к пятидесяти. В то время, когда я упахивался на дежурствах, она то с одним зажигала, то с другим. Они ее по клубам водили, по ресторанам, и дальше со всеми вытекающими. Как говориться, кто девушку кормит, тот ее и танцует.

И вплоть до сегодняшнего дня, я был уверен, что танцевали они ее очень плотно. То порознь, то в два смычка. А она на все была готова, потому что перед носом махали новенькими хрустящими купюрами.

Ну и как не верить, если я фотки видел? Да какие фотки! Я своими глазами наблюдал за тем, как она висла то на одном, то на другом, не замечая того, что я сижу в машине! Звонил ей в этот самый момент, а она трубку не брала, а на следующий день как ни в чем не бывало включала невинную овцу. Пытался поговорить, а она делала вид, что не понимает. Знакомые тоже твердили, что видели ее с другими мужиками. После этого я вычеркнул ее из своей жизни.

Я подыхал, а она продолжала порхать, как стрекоза. Сессию провалила, потому что не до учебы было — все мысли о том, как одним местом денег заработать. Видать, надеялась, что папики ее содержать будут, а они попользовались и выбросили.

Дальше я за ней не следил. Кажется, после тех двух подцепила какого-то старого пердуна. Потом в универе пыталась к преподам подкатывать. Предлагала отсосать за троечку…

Так мне говорили. Так все вокруг считали. Так я считал!

А теперь напротив меня стоит взвинченная мать и говорит, что все это ложь. Что слухи эти сфабрикованы лишь с одной целью — избавиться от Алины.

Голова кругом:

— Ты вообще нормальная?!

— Эта девка не подходила тебе! — упрямо повторяет она, — вот Олесенька — совсем другое дело…

— Олесенька? — рявкаю я, — она тоже твоих рук дело?

— А что тебя не устраивает? Воспитанная, из хорошей семьи. С ней не стыдно на людях показаться. Мы с ее матушкой давно мечтали породниться.

Кажется, она реально не понимает, какую лютую дичь несет.

— Ааа, блин, — я зарываюсь ладонями в волосы и отворачиваюсь. Меня бомбит, — мам, да как так-то?! Как?

Я тогда чуть не сдох, пытаясь с корнем выдрать из себя Алину. Ночами не спал, кулаки в кровь об стены сбивал, а она…

— Это просто звездец какой-то!

— Звездец, как ты говоришь, был бы позволь я ей родить. Скажи спасибо, что с мамашей ее, дурой непроходимой, удалось договориться. Денег сунула, и она уволокла свою дочурку в ту дыру, из которой они выползли. Не сделай я этого, и твоя Алиночка принесла бы тебе в подоле подарочек, и пришлось бы всю жизнь лямку тянуть. А так отделался легким испугом. Неблагодарный!

— Что ты сделала? — у меня холодеет внутри: — Дала ей денег, чтобы что?

Она цыкает и недовольно закатывает глаза:

— Ой, Арсений, не включай дурака. Ты все прекрасно понимаешь. Аборт в вашем случае был единственным правильным вариантом.

Меня прибивает к земле. Так сильно, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Смотрю на нее и не могу поверить, что это равнодушное чудовище — моя мать.

— Все. Закрываем эту дурацкую тему. Пойдем пить чай, я испекла кекс…

— Мам… — с трудом сглатываю, — иди на хрен со своим кексом.

У нее глаза становятся, как блюдца:

— Арсений!

Резко развернувшись, иду прочь.

— Куда ты собрался? Арс! — Голосит она за моей спиной. — А ну вернись!

Я даже не притормаживаю. Воздух с хрипом вырывается из легких.

— Если ты снова к ней сунешься, я перестану с тобой общаться! Слышишь? И больше не позвоню!

— Не звони, — бросаю через плечо, — никогда. Я не отвечу.

Я захлопываю за собой калитку, из-за которой несется истеричное:

— Арсений, вернись!

От матери я уехал в таком состоянии, что руки тряслись. У хирурга, мать вашу, тряслись руки!

Пока топил педаль газа, она названивала раз двести. Я не отвечал, потому что контроль трещал по швам, еще немного и покрыл бы ее матом, и плевать, что обиделась бы. На все плевать.

В голове не укладывались масштабы звездеца, который она устроила, оправдываясь материнской заботой и любовью. А на деле, как с племенным быком: самку попородистее выбирала, а неугодную в утиль спустила. И срать ей на мое мнение. Главное отметка в родословной, и чтобы потом гордо говорить мол смотрите, сынка-то мой, какой молодец, не хухры-мухры и на хлам всякий не разменивается.

А сынка дурак. Ой, дура-а-а-ак.

Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил. Бесился, копил запал, подпитываемый фотками, слухами и Алининым нежеланием говорить «правду». Лучше бы один раз сорвался и устроил полноценное землетрясение, тогда бы все на поверхность вылезло. А я вместо этого оскорбленного интеллигента включил.

Любил ведь по-настоящему, чуть не сдох тогда. Отказаться от нее было все равно что без наркоза сердце ампутировать! И все равно повелся. Даже подумать не мог, что родная мать может учудить что-то подобное.

Я даже представить не могу, что чувствовала Алина. Каково ей было, когда все вокруг внезапно начало рушиться, вся жизнь под откос, и тот, кто должен был быть рядом и поддержать в трудную минуту, не дать захлебнуться — оказался не только причиной всех катастроф, но еще и первый отвернулся.

— Черт, — со всей дури хлопнул по рулю, оглушая загородную трассу надрывным ревом клаксона, — черт.

Я стараюсь не думать о последних словах, сказанных матерью. Стараюсь не даже не дышать в ту сторону, но выходит из рук вон плохо. Потому что стоит только представить как мать сует моей беременной девушке деньги, чтобы та разобралась с проблемой, как становится совсем хреново.

Вместо того, чтобы отправиться домой, я сворачиваю на окружную и еду к Алине. Я знаю, где она живет. Еще со старых времен намертво отпечаталось на подкорке, въелось так, что ничем не вытравишь.

Мне нужно увидеть ее. Не знаю, что скажу, не знаю, как в глаза буду смотреть, но отсиживаться права не имею. Из-за меня все.

Пока дорога вьется лентой среди леса, мне названивает не только мать. К ней присоединяется Олеся. То ли маман ее натравила, то ли сама чувствует, что запахло жареным. Ее тоже игнорирую. Красивая, неплохая, но не моя. С ней встречался — как на работу ходил. Вроде престижно, а эмоций ноль, и постоянно свербит на заднем плане чувство неудовлетворенности. Это была лишь попытка заменить, вытравить, найти стабильные отношения, которые затмят предыдущий болезненный опыт. Не затмили. Просто передышка, полная фальшивого удовлетворения.

Теперь я это понимал и злился на себя за попытку убежать от действительности. Но кто же знал, что она совсем не такая, как мне преподнесли.

— Дурак, — сильнее сжимаю руль, — кретин.

Крохотный городок встречает меня разбитыми серыми улицами. Невысокие дома жмутся друг к другу, на центральной площади, гордо светит вывеской один единственный торговый центр. Настолько убогий, что без слез не взглянешь.

Я переезжаю через небольшой мост и попадаю в ту часть города, где унылые пятиэтажки считаются небоскребами. Алина живет в одном из таких.

Притормозив возле знакомого дома, я не заезжаю во двор, а останавливаюсь со стороны улицы. Собираюсь духом и только после этого выползаю из машины.

Воздух здесь чище и пахнет липовым цветом.

Я прохожу через чистенький зеленый двор и останавливаюсь перед подъездом. Что дальше — не знаю. Раньше я довозил ее до дома, но ни разу она не приглашала меня зайти, объясняя тем, что семья у нее сложная. Я даже номера квартиры не знаю.

Поэтому звоню. И упорно слушаю грустные гудки, от которых щемит в подреберье.

Алинка не отвечает. Не хочет отвечать.

Я бы тоже не хотел, если бы узнал, что вся моя жизнь пошла коту под хвост из-за какого-то мажорика и его чокнутой мамаши, возомнившей себя вершительницей судеб.

После десятого звонка, приходит сообщение. Холодное и пустой, будто объявление на закрытой двери.

Я на работе. Говорить не могу.

Уверен, что может. Но не хочет.

Когда закончишь?

В шесть. Чего тебе надо?

Я порываюсь написать, что приехал и жду ее возле дома, но сдерживаюсь чтобы не спугнуть. С нее ведь станется — возьмет и вообще не придет. Поэтому останавливаюсь на нейтральном:

Поговорить хотел.

Что-то случилось с матерью?

Что-то случилось с нами…

С ней все в порядке.

Она замолкает, и уже кажется, что никогда ничего не ответит, но приходит новое сообщение.

Я позвоню тебе, когда будет время.

Хорошо. Буду ждать.

Это единственное, что сейчас в моих силах. Ждать, скрестив пальцы, и надеяться, что еще не слишком поздно.

Время тянется медленно. Секунды как будто упираются, не желая пропускать стрелку часов на следующий круг. Я изнываю, наматываю шаги вокруг ее дома, жду.

А потом…потом слышу голос.

Еще не вижу ее, но точно знаю, что это она. Смеется, разговаривает с кем-то. И от этого смеха у меня так сильно щемит, что начинает жечь в груди. Раньше мы много смеялись. Раньше вообще наша жизнь была гораздо ярче. Наверное, потому что были вместе.

Я замираю, как каменный истукан, жду ее появления. Еще пара бесконечно долгих секунд, и Алина выходит из-за угла, ведя за руку маленькую, румяную девочку.

— Алин…

Меня парализует. Я останавливаюсь, как вкопанная и не знаю, что делать. То ли бежать сломя голову, то ли бросаться в атаку. Все, на что меня хватает — это задвинуть Кирюху себе за спину.

А Арс смотрит на нее! Жадно так, с горечью. В глазах плещется что-то, чему я не могу дать определения.

— Что ты здесь делаешь?

— Приехал к тебе…к вам, — тяжело сглатывает.

— Тебя никто не звал.

— Я знаю…знаю.

Первый ступор проходит, и во мне просыпается ярость. Та самая, которая все эти годы сидела внутри, вспыхивала и разъедала внутренности от одной только мысли о бывшем.

— Уходи.

— Нет.

— Арсений, уйди пожалуйста, — мой собственный голос не слушается меня. Звучит, как у истерички, готовой вот-вот сорваться в крутое пике.

Он упрямо качает головой:

— Поговорить хочу.

— Позвони, поговорим. А сейчас мне некогда, — подхватываю Киру на руки и пытаюсь обойти его, но Вольтов встает поперек дороги, преграждая путь.

Невыносимый! Сволочной! Безжалостный!

Как у него хватило наглости заявиться сюда, после всего, что произошло? Позлорадствовать захотел? Или, наоборот, решил плюсик в карму заработать и покаяться? В любом случае мне этого не надо! Я не хочу!

— С дороги!

— Алин, давай поговорим.

Я отворачиваюсь, прижимаю Киру к себе, хватаясь за нее, как за единственную опору в этой жизни, а ей кажется, будто я играю. И в какой-то момент пропасть между нами заполняется детским смехом.

— Летаем на самолетике? — у нее светятся глаза, а я мечтаю провалиться сквозь землю и выбраться где-нибудь на другом конце света.

— Да, летим домой. Там мороженое, яблочки, — набираю, что попало, всеми силами стараясь не смотреть на Вольтова.

Не такой я себе представляла эту встречу. Совсем не такой!

Я должна была быть красивая, нарядная с идеальными волосами и макияжем, а еще под руку с шикарным мужчиной, который бы трепетно и нежно любил не только меня, но и мою дочь. И были бы мы такие счастливые, что у Арсения от одного взгляда на нас случился сердечный приступ.

Но увы. Кажется, этот самый приступ вот-вот случится у меня самой. Мне не хватает воздуха и сердце бьется где-то в ушах, с трудом прокачивая закипевшую кровь.

— Алин, да погоди ты! Не убегай!

— Я не убегаю, Вольтов. Я просто хочу избавиться от компании, которая мне неприятна.

— Пять минут! — он раскидывает руки в стороны, снова не разрешая мне пройти, — дай мне пять минут.

Не отвяжется ведь! Хрен упертый.

Я нервно дергаю рукав и смотрю на часы:

— Время пошло.

Мне плевать, что он скажет. Я просто хочу, чтобы Вольтов оставил меня в покое и прекратил бороздить едва затянутые раны.

— Я был у матери. Мы с ней поговорили…и…

— Четыре минуты.

Он ерошит волосы на затылке и выглядит так, словно забыл все слова на свете. Рот открывает, а сказать ничего не может. Только воздух глотает.

— Ты была права. Она приложила руку к твоему отчислению.

У меня немеют ноги и руки. Я ставлю Киру, чтобы не уронить, и она тут же мчит к одуванчикам, гордо топорщащимся на газоне. Я смотрю на нее, едва справляясь с горечью, затапливающей сердце, а Арсений продолжает говорить и каждое его слово — как острый шип, впивающийся в кровоточащее сердце.

— У нее связей полно. С одним поговорила, со вторым, с третьим. В итоге ты пролетела с сессией и с пересдачей. Она все устроила так, чтобы ВУЗ был не заинтересован в твоем возвращении…потому что репутация плохая…

— Плохая репутация? — переспрашиваю я, силясь понять, о чем вообще речь. У меня обычная репутация, ничем не выделяющаяся из всех остальных. Просто девочка из провинции, которая приехала поступать в большой город. Училась, как могла, работала.

Тим становится мрачнее тучи и отводит взгляд:

— Тебя считали девицей, неразборчивой в связях.

— Кем? — я отказываюсь понимать. Мозг скрипит и сопротивляется, выдавая только одно определение для «девицы, неразборчивой в связях», — проституткой что ли?

Кивает.

— Она заплатила, чтобы распустили слухи с сделали «доказательства». Отправила их в универ, на твою работу. Везде, где только было можно, — смотрит, не отрываясь на Кирюху, — даже мне…

Что-то щелкает в голове, отдаваясь эхом во всем теле:

— Ты поэтому от меня отвернулся? Поверил?

Снова кивок.

— Прости.

Я сейчас точно завизжу на всю округу.

— Кирюш, иди ко мне, — подзываю дочь, и она бежит, протягивая мне солнечный цветок, — идем домой.

— Алин, погоди…

— А ты жди тут, — отворачиваюсь, не в силах на него смотреть, — я сейчас выйду.

— Алина.

— Три минуты! — рявкаю так, что ребенок на моих руках вздрагивает, — жди!

Бегу мимо Вольтова в подъезд, залетаю на наш этаж и звоню соседке Катерине. Хорошая женщина, спокойная, иногда соглашалась посидеть с Кирой, когда мне срочно куда-то было надо, а мать отказывалась возиться с внучкой.

— Алинка, ты чего? — она открывает дверь, вытирая руки о передник, — случилось что-то?

— Тетя Катя, — молюсь, сложив ладони домиком, — десять минут с Кирюшей можете посидеть. Я сейчас вернусь.

Она удивляется, но не отказывается:

— Хорошо. Идем, кроха, я ватрушек напекла.

У нее из квартиры так вкусно пахнет, что дочка облизывается и без лишних колебаний идет в гости.

А я бегу домой, в нашу комнату, дергаю верхний ящик у письменного стола и вытаскиваю тот самый конверт с деньгами. На днях забрала его из банковской ячейки — как чувствовала, что время пришло.

Когда я выскакиваю из подъезда, Вольтов стоит там же, где мы его оставили. Кажется, за все это время он даже ни разу не пошевелился.

Я подлетаю к нему и со всей дури впечатываю в грудину конверт.

— Держи.

Конверт с глухим шлепком падает на асфальт к нашим ногам.

— И что в нем?

— А ты не помнишь? — он так сильно бесит меня в этот момент, что хочется визжать и топать ногами.

— Нет. Потому что не имею к нему никакого отношения.

— Ммм, надо же как интересно.

— Его отдала моя мать твоей. Чтобы та увезла тебя из города и решила ненужную проблему.

— Замолчи, Арс, — цежу сквозь зубы, — просто замолчи и все. Иначе я за себя не ручаюсь.

— Нет.

Он поднимает конверт с земли и с усталой усмешкой заглядывает внутрь. Пальцем проходится по корешкам красных купюр:

— Надо же…как расщедрилась.

Меня пугает выражение его глаз. В них полощется ярость.

— Уезжай, Арсений. И больше не возвращайся.

— Куда ж я теперь уеду? У меня дочь есть.

По спине градом бежит холодный пот:

— Она не твоя Вольтов. В графе «отец» у нее стоит прочерк. У Киры есть только мать.

— Красивое имя.

Он будто не слышит меня.

— Уезжай, — я хватаю его за руку, — забудь о том, что видел. Обещаю, мы не побеспокоим тебя. Нам ничего не нужно, проблем и обязательств, которых ты так боялся, не будет.

— Значит, так тебе сказали? Что я от обязанностей решил сбежать?

— А разве нет? Молодой, перспективный врач из богатенькой семьи. Золотой мальчик, который привык жить в свое удовольствие, а тут какая-то выскочка из деревни. Представляю, как ты перепугался. Наверное, по ночам от кошмаров просыпался.

— Я не знал, Алин. Честно. Я в то время в кошмарах просыпался не от твоей беременности, а от того, что был уверен, что ты…

— Замолчи!

У меня нет сил слушать его оправдания. Я еле дышу.

Мозги отказываются осознавать весь масштаб катастрофы, которая случилась несколько лет назад. Когда все мои надежды, мечты и старания пошли псу под хвост, лишь потому что кто-то решил, что я недостойна.

Так больно ломит под ребрами, что сбивается дыхание.

Я сажусь на лавку возле подъезда и, зарывшись ладонями в волосы, опускаю голову. Мне плохо. Так плохо, насколько это вообще возможно. Я не реву, но слезы сами катятся по щекам и капают под ноги.

Вольтов садится рядом. К счастью, ему хватает такта и мозгов не распускать руки — сейчас мне не нужны чужие прикосновения. Я ненавижу их.

— Послушай, — его голос глухой, почти мертвый, — я знаю, что ты сейчас мне не веришь и винишь во всех смертных грехах. Но я действительно не знал о том, что ты беременна, и не давал никаких денег в попытке откупиться. Это решили за моей спиной, вопреки моей воли…

— Конечно, — надсадно смеюсь, и этот смех похож на воронье карканье, — ты святой. Маленький наивный мальчик, которого обвели вокруг пальца. Мне пожалеть тебя? Купить пирожок?

— Ты злишься…

— Нет, Вольтов, я не злюсь. Я с ума схожу от сожалений. Если бы только знал, как меня выворачивает оттого, что снова с тобой повстречалась. Жила столько лет, пусть хреново, но жила… а теперь сдохнуть хочется

— А я рад, что ты снова появилась в моей жизни, — тихо произносит он, — и еще больше рад, что не воспользовалась щедрым предложением моей матери и оставила Киру.

Боже, как щемит…

У меня сейчас ребра треснут. Еще немного и хана.

— Хм, а что тебя так радует? С чего взял, что она твоя? Я же мужиков, как перчатки меняла. Этому дала, этому дала… Ты ведь был уверен в этом? Разве нет?

Он грустно смотрит на меня, а потом произносит:

— Прости, я был идиотом. И я знаю, что она моя.

— Нет, Вольтов. Она только моя. Оставь нас в покое и живи своей жизнью, а мы как-нибудь сами…потихоньку.

Я до чертиков боюсь, что Арсений заупрямится и начнет действовать наперекор. С его деньками, связями, положением он запросто может сделать мою и без того сложную жизнь, совсем беспросветной.

— Нет, Алин, — неожиданно твердо произносит мой кошмар, — не оставлю. Я и так пропустил слишком много.

— Зачем тебе это?

Он не торопится отвечать, мнется будто не может подобрать слова, потом глухо выдыхает:

— Я все эти годы пытался забыть тебя. В работе тонул, в ненужных отношениях. Невесту даже завел…

— Вот и иди к ней.

— Не хочу. Я к тебе хочу, к вам…

— А зачем ты нам? Справлялись без тебя все эти годы, и дальше справимся. Это проще, чем снова падать в пропасть если вдруг ты поверишь очередным слухам, и решишь, что я и Кира — это просто проблемы, от которых в любой момент можно откупиться деньгами.

— Я же говорю, я не знал…

— А я не верю ни единому твоему слову. Уезжай.

Все, с меня хватит. Я нахожу в себе силы подняться с лавки и, поматываясь, плетусь к подъезду. Мне хочется уйти, спрятаться дома за семью замками, но Арс снова встает поперек дороги.

— Я сейчас уеду. Но скоро вернусь.

— Не стоит…

— Стоит, Алин! Стоит! Разберусь со всем, что тогда случилось, найду доказательства, которые тебя удовлетворят, и приеду к вам. Договорились?

— Делай что хочешь, — я устало машу рукой и отодвигаю его с дороги.

— Я приеду! — несется мне в спину, — Слышишь?

К сожалению, со слухом у меня все в порядке. Я слышу и прекрасно понимаю, что Вольтов теперь не отступит. Беда лишь в том, что я не готова снова впускать его в свою жизнь. Мне страшно.

Последнее, что до меня доносится, прежде чем металлическая дверь со скрипом закрывается, это его надломленное:

— Прости меня.

Прости меня…

Эти слова набатом звучат в голове. Пульсируют, повторяясь на каждой ступени, на каждом лестничном проеме. К тому времени, как поднимаюсь на свой этаж, они вытесняют все остальное и звенят так громко, что хочется зажать уши.

Я забираю дочку у соседки. Кирюха счастливая, довольная, выбегает ко мне с куском ватрушки и сыто щурится.

— Попробуй!

— Хорошо, — немного откусываю, — мммм, как вкусно. Ты сказала тете Кате спасибо за угощение?

— Да, — гордо кивает она.

Сама я тоже благодарю соседку за помощь и беру дочь за руку:

— Идем, малышка.

Дома тихо. И мне впервые не стыдно за то, что я радуюсь тишине. И ни черта я не плохая дочь. Обычная. Любящая, терпеливая, и как выяснилось непростительно наивная.

Вольтов сказал, что его обманули, что он не знал. Что над моей репутацией, так хорошо поработали, так эффективно напустили пыли в глаза, что он, да и все остальные поверили.

Меня тоже обманули… Самый близкий человек, который должен быть опорой и утешением, оказался заодно с его семейством.

Уверена, она с превеликим удовольствием забрала деньги у Вольтовой и, глядя мне в глаза, сказала, что это от Арсения. Соврала, прекрасно понимая, что больно, что сердце раскалывалось и умирало прямо в тот момент. И насчет университета знала, но вместо того, чтобы защищать честь и достоинство дочери, предпочла делать вид, что не в курсе. А может, даже ликовала, что так все сложилось. Она никак не могла смириться, что дочь посмела захотеть вырваться из Зажопинска, и с ледяным хладнокровием утянула обратно.

Неужели ей самой было не тошно от того, что натворила? Неужели сердце не екало, когда слышала, как я рыдала за стенкой?

Ни черта не екало! Разве что в тот момент, когда я категорично отказалась делать аборт, несмотря на все скандалы, ругань, угрозы и увещевания. Она ведь до последнего рассчитывала, что я «одумаюсь и поступлю правильно», не стану осложнять себе жизнь младенцем от непутёвого папаши. Давила, чуть ли не за руку пыталась оттащить к врачу. Но только сейчас до меня дошло, что не о моей жизни она думала, а о своей. О том, что ей под боком не нужен маленький ребенок, потому что это шум, крик, слезы, болезни, беспорядок и еще множество неудобных пунктов. В конце концов, этот орущий комок смел тратить мое время, которое, по ее мнению, я должна была расходовать исключительно на исполнение ее требований.

— Кирюш, иди сюда.

Она откидывает куклу в сторону и бежит ко мне, с размаха падая в объятия. Льнет ко мне как котенок и смеется. Абсолютно нормальный счастливый детский смех…

Я обнимаю ее крепко-крепко, целую в растрепанную макушку и, едва справляясь со слезами, мысленно клянусь, что всю жизнь буду стараться, чтобы этот смех не угасал. Пусть радуется за нас двоих.

— Когда бабушка приедет? — внезапно спрашивает она, — я соскучилась.

Так больно слышать это, так мучительно осознавать, что не знаю слов, которыми можно было бы сгладить детскую грусть.

— Скоро, Кирюш. Скоро. Из больнички бабушку выпишут, и она приедет.

— У нее ножка болит? — она смотрит на меня серьезно и взволнованно. Переживает.

— Болит. Но скоро поправится и вернется домой.

— Ее добрый доктор лечит?

— Добрый, — соглашаюсь, а у самой слезы к глазам подкатывают.

Кирюша складывает ладошки трубочкой, подносит их ко рту и шепчет:

— Я ей подарок нарисую. Цветочек.

Я киваю, а у самой сердце кровью обливается. Разве можно сказать маленькому ребенку, что этим цветочком подотрутся и безжалостно выкинут на помойку? Что единственной фразой, которую скажет «любящая» бабушка станет: только бумагу зря переводишь. Нельзя.

— А что за дядя встречал нас у подъезда?

Мне становится совсем дурно, потому что я вынуждена тоже врать, глядя ей прямо в глаза:

— Просто знакомый.

— Да? — разочарованно тянет она, — а я думала, это папа.

Внутренности моментально замерзают и рассказываются в хлам, в дребезги, в ледяную пыль.

— Почему ты так решила? — губы предательски дрожат, пока я пытаюсь растянуть их в подобие улыбки, — кто тебе такое сказал?

— Никто, — она мотает головой, и кудряшки на макушке забавно подскакивают, — я его во сне видела. Он улыбался и подарил мне зайчика, а сегодня грустный был. Совсем как ты.

Внутри немеет еще сильнее. Я вроде силюсь что-то казать, а не получается. Только сипы и выходят.

— У тебя горлышко заболело? — тут же беспокоится моя заботливая дочь, — я сейчас тебя лечить буду.

— Пойдем лучше чаю попьем, с малиновым вареньем? — я хочу сбить ее с опасной темы, и у меня выходит. Кира отвлекается на варенье и больше не говорит того, от чего у меня мороз по коже.

Остаток вечера проходит относительно спокойно. Если не считать гневных звонков от матери, во время которых она в ультимативном порядке требует, чтобы я шла в отдел кадров, забирала заявление и, если потребуется, на коленях просила прощения у Татьяны Семеновны.

— Обязательно, мам. Именно этим завтра и займусь.

Она слишком уверена в своей правоте, чтобы замечать чужой сарказм.

— Учти, я проверю! Надеюсь, не придется снова за тебя краснеть.

— Не придется.

Киваю, хоть она и не может меня видеть, а сама в этот самый момент просматриваю объявление о сдаче квартиры в районе новой работы.

После девяти, вдоволь накупав, я укладываю дочь, а сама по какой-то совершенно непонятной причине иду в комнату матери. Вытягиваю один ящик комода, второй, третий. Забираюсь в верхний отсек шкафа, куда прежде даже носа ни разу не совала.

Не знаю, что именно ищу, но продолжаю поиски. Мне почему-то кажется, что в свете последних событий, должна быть еще какая-то находка. Так сказать, сладкая вишенка на этом распрекрасном торте.

И я ее нахожу. Причем совершенно не такую, как ожидала. За барахлом, глубоко в недрах шкафа, обнаруживается пластиковая коробка, а в ней рядками лежат нетронутые пачки лекарств от сердца. Тех самых, на которые я регулярно трачу треть своей зарплаты, и за которые маменька демонстративно хватается каждый раз, когда что-то идет не по ее. Почти на каждой пачке моей рукой написано, как принимать. Я специально так делала, чтобы она не искала очки и не вчитывалась в пугающе-длинную инструкцию.

И все эти пачки полные! Просроченные, но нетронутые.

В памяти всплывают слова Вольтова: «анализы, как у космонавта», и ощущение собственной наивной глупости становится просто невыносимым.

Кругом обман. Я больше не могу это глотать, поэтому фотографирую коробку и отправляю матери фотографию:

Что это?

Она моментально перезванивает:

— Что ты забыла в моих вещах?

— Я спросила, что это?!

— За тоном следи! С подружками своими так общайся, а с матерью, будь добра, веди себя прилично.

— Мам, я сейчас максимально прилична. Настолько, насколько вообще можно быть приличной в такой ситуации, — у меня от негодования дрожит голос, — ты не пила эти лекарства! Просто заставляла меня их покупать. И не пила!

— Глупости. Пила. Просто пачки похожие.

Она будет отпираться до конца, будет огрызаться и нести всякую чушь, считая свою дочь настолько наивной, что ей можно скормить любую ложь.

— Ты здорова, мам! Все это время никакого больного сердца не было! Это был просто способ манипулировать!

— Давно это ты у нас в доктора заделалась, чтобы диагнозы-то ставить, а? — припечатывает она, — насколько я помню, силешек закончить ВУЗ тебе не хватило.

Ах, ты…

От возмущения перехватывает дыхание. Это настолько цинично, что у меня нет слов. Просто верх адского цинизма.

— Я видела результаты твоих анализов и разговаривала с твоим лечащим врачом. Он сказал, что сердце у тебя как у космонавта. Так что да, у меня есть все основания для диагнозов. И сами диагнозы тоже есть!

И даже этим ее не пронять. Вместо того чтобы смутиться, мать наскакивает еще сильнее:

— Это врачебная тайна! Как он посмел ее раскрывать?! Засужу его!

— Не ерничай, мам. Или ты забыла, что я за тебя подписывала все бумаги в больнице? Потому что заниматься этим ниже твоего достоинства. Так что я имею право видеть все твои анализы и спрашивать у твоего врача все, что считаю нужным.

— Я отзову все эти бумаги.

— Вперед.

Все что нужно я уже узнала. Кругом одно вранье, среди которого я барахтаюсь, как щепка посреди бурного моря и вот-вот потону.

— Хамка! Мало того, что бросила меня тут одну, так еще и дерзит! — она никак не успокоиться, — по вещам роется, все вынюхивает что-то. Может, к моему возвращению еще и замки в моей квартире сменишь? Сюрприз маме сделаешь?

Сделаю. Но не такой. К ее возвращению, у нас с Кирой уже должен быть новый дом. Не иначе. Больше растить ребенка в такой атмосфере я не могу и не стану.

— До свидания, мам.

Я не услышала от нее ни прощальных слов, ни извинений, только короткие нервные гудки. Что ж, теперь у нее есть еще один повод позвонить подружкам и пожаловаться на то, что у всех дети, как дети, а ей досталась самая невоспитанная, неприятная, наглая, бестолковая дочь.

Ничего, пусть рассказывает. Мне уже плевать.

Кажется, Вселенной тоже становится за меня обидно, поэтому она решает подкинуть немного везенья. На следующий день звонит Юля и говорит, что меня ждут на собеседование, и практически одновременно с этим я натыкаюсь на объявление о сдаче квартиры, как раз неподалеку от потенциальной новой работы.

Решив совместить и то, и другое, я сбегаю в обеденный перерыв из офиса. Конечно же, под пристальным взглядом Татьяны Семеновны. Как без этого? Она наблюдает за мной через окно, неодобрительно поджав ярко накрашенные губы и, наверняка, тут же сообщает матери.

Меня это так бесит, что словами не передать. Я раньше утопала в собственных проблемах, не хотела ничего, предпочитая не замечать, что вокруг расставлена паучья сеть, и делала вид, что все в порядке. А сейчас словно очнулась от долгой спячки, вдохнула полной грудью и созрела для перемен.

Несмотря на волнение и мелкие косяки с собеседованием я справляюсь. Меня берут на должность менеджера по работе с клиентами. Осталось доработать положенный по закону срок на старой работе и можно выходить на новую.

Потом я бегу на смотр квартиры. Она небольшая, но чистенькая, светлая и оснащена всем самым необходимым. Нам с Кирой вполне хватит места, а большего и не надо.

В общем, на работу я возвращаюсь с ключами от нового жилища и то и дело ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Страшно? Да.

Волнительно? Очень!

Хочу ли я передумать и остановиться? Да ни за что на свете.

Татьяна Семеновна не дремлет, дважды заглядывает в кабинет, в котором я сижу, и улучив момент, когда никого рядом нет, требовательно спрашивает:

— Куда ходила в перерыв?

Это маменька ее подослала. Сама не звонит, потому что оскорбленную изображает, а подружку подговорила. Да этой подружке и самой любопытно. Некоторых хлебом не корми, дай только нос в чужую жизнь сунуть.

— По личным делам.

— По каким личным?

— По самым, что ни на есть распрекрасным, а самое главное, совершенно не относящимся к вам, — бодро отвечаю я и снова утыкаюсь в папку с бумагами.

Она начинает возмущаться, что-то говорить про невоспитанную молодежь, но я демонстративно игнорирую.

Еще больше возмущений начинается, когда за пару часов до окончания рабочей смены я прихожу и пишу заявление на отгул за счет наработанных ранее часов.

— Совсем обнаглела! Мало того, что увольняться надумала, так еще и это? Совесть бы поимела! — в ее понимании, я должна оставшееся время работать на износ, желательно в две смены и простить учреждению все, что оно мне должно.

Пожалуй нет.

— Мне лишнего не надо. Но свои часы заберу.

После разговора в отделе кадров у меня полыхают уши. Кажется, Татьяна Семеновна вспоминает забористым матом нерадивую сотрудницу, посмевшую требовать свое, законно заработанное. Но меня это больше не трогает. Свободный день я собираюсь посвятить перевозу вещей и обустройству нового жилища, чтобы как можно быстрее переехать.

Вечером звонит тетя Фая. Она будто чувствует, что мне плохо и нужна поддержка, и перво-наперво спрашивает:

— Как у тебя дела? — и только потом приветствие, — здравствуй, Алиночка.

— Ну как сказать…хреново.

Я включаю Кире мультики, а сама устало плюхаюсь на диван.

— Рассказывай, кто посмел обидеть мою девочку.

— Жизнь, тетя Фай, жизнь.

И я ей рассказываю все, что случилось в последние дни. И про Вольтова, который внезапно нарисовался на моем горизонте с невероятной историей, и про маменьку, которая хранит тонны неиспользованных лекарств в шкафу и скорее всего причастна к разрушению моих надежд и будущего, и про работу с переездом.

Тетя слушает, вздыхает, попутно вставляя колоритные эпитеты относительно всех озвученных персонажей.

— Вот такой вот винегрет, — подвожу неутешительный итог своего повествования. — Улыбаемся и пашем. Больше ничего не остается.

— М-да, Алина, повезло тебе, ничего не скажешь. Не отчаивайся. Наладится все.

Я, кажется, все везение на себя собрала. Просто победитель по жизни.

— Конечно наладится. Как съеду на новую квартиру, как развернусь…уууух.

Она тихо смеется, но сразу становится серьезной:

— Давай поступим так. Я сама съезжу за твоей маманей. А ты своими делами занимайся.

— Ты что! Мне неудобно!

— Неудобно спать на потолке, — припечатывает тетя, — что я, в конце концов, сестру родную из больницы забрать не могу? Тем более мы как раз планируем к знакомым на машине ехать, а на обратном пути заодно и старую ворчунью прихватим.

— Ну не знаю…

Я даже представить боюсь, что устроит мать, если за ней приду не я, а кто-то другой.

— Все, не обсуждается. Ты нас встретишь дома, все подготовишь без спешки. А мы Нину привезем в целости и сохранности.

В общем, я, наверное, и правда такая себе дочь, потому что в итоге соглашаюсь с ее предложением.

После разговора состояние такое нервное, возбужденное, что я никак не могу успокоиться. Мою и укладываю Кирюшу, а сама вместо того, чтобы тоже лечь спать, сижу на кухне. Составляю список того, что надо купить на новую квартиру, список того, что уже завтра начну перевозить.

Потом вспоминаю про посуду. Не везти же отсюда кружки с тарелками! Проще заказать в онлайн магазине. Лезу в интернет … и прихожу в себя на странице, принадлежащей невесте Вольтова!

Я даже не поняла, как тут оказалась! Просто временное помешательство. Затмение. Вот я смотрю кастрюльки, а вот уже таращусь на ухоженную физиономию Вольтовской зазнобы.

Как так-то?!

Хочу закрыть, но палец не слушается, и вместо того, чтобы нажать на крестик, начинает листать фотки. Там осень, серые дома и прочее уныние, с подписями типа «Как безлик мир без любви» и прочая дичь. А потом попадается ее наманикюренная лапка, но без кольца, и печальное «счастье длилось недолго».

Они разошлись что ли?

У меня аж переворачивается все внутри и мурашки толпой сначала вниз до самых пяток, потом обратно до макушки. И так несколько раз.

Может, просто поругались? Просто разлад в Сахарном Королевстве?

Я пытаюсь убедить себя, что у них лишь временные проблемы. Мне так проще. Ведь если они и правда расстались, и Вольтов сделал это из-за меня…

Глупости.

А сердце все равно сжимается и тянется к тому, кто однажды порвал его в клочья. Ненормальное оно! И я ненормальная. Потому что вместо того, чтобы все закрыть к чертовой бабушке, я продолжаю торчать там, а потом, все так же случайным, необъяснимым никакой логикой, образом перехожу на страницу к самому Вольтову.

Увы, тут меня ждет разочарование. У него давно нет новых фотографий, и никаких подтверждений о том, что они расстались, я не нахожу. Зато в какой-то момент, возле его аватарки загорается зеленый кружок, и я, как воришка, торопливо сбегаю, а потом и вовсе выхожу из соцсети.

Состояние становится еще более взвинченным. Я заставляю себя лечь в постель, но не могу заснуть. И когда на часах уже три, я все еще думаю о том, действительно ли они расстались, и если да, то что послужило для этого причиной.

На утро ожидаемо просыпаюсь в состоянии зомби. Кое-как плету Кирюхе две неровные косички и отвожу в сад, а сама возвращаюсь домой, заливаю в себя пару кружек крепкого свежесваренного кофе и приступаю к сбору вещей.

День незаметно пролетает в хлопотах.

Напихав десяток пакетов с вещами, я вызываю такси и отвожу все это на квартиру. Хорошенько убираюсь там. Мою полы, окна, протираю все шкафы, драю кухню и ванную комнату. Потом мчусь домой и собираю еще одну партию барахла. Это в основном детское — одежда, игрушки, всякие мелочи. У меня самой вещей мало, потому что я всегда была главным пунктом собственной экономии.

К тому моменту, как надо забирать Киру из садика, я похожа на свежевыжатое яблоко. Сил нет, язык заплетается, а она, как назло, бегает и просится на качели:

— Кирюш, может домой?

— Ка-че-ли!

— Дома мультики… Чайку попьем, — предлагаю без особой надежды, а она продолжает скакать вокруг меня и скандировать:

— Ка-че-ли! Ка-че-ли! Ка-че-ли!

— Зай, у мамы сил нет, правда. Давай…

— Я ее покачаю, — раздается у меня за спиной. От испуга я подскакиваю, зажимая себе рот рукой, чтобы не завопить. А сумка сползает с плеча и с глухим шлепком приземляется на асфальт.

Вольтов! Здесь! Смотрит на дочь и улыбается, а в руках у него плюшевый заяц с большим розовым бантом.

— Ты здесь… зачем? — я не могу сформулировать свою мысль. Только глазами, как умалишенная, хлопаю и таращусь то на бывшего, то на зайца. У обоих морды такие холеные, лоснятся. — Почему ты не предупредил?

Вкладываю в интонацию максимум возмущения, но оно пролетает мимо:

— Ты бы вышла, позвони я заранее? — голубые глаза серьезны, как никогда.

— Нет.

— Поэтому и не позвонил.

Надо прогнать его с детской площадки, пока Кира не заметила, но я торможу. У меня состояние близкое к шоковому.

Вспоминаю, как она рассказывала свой сон про папу и зайца. Не бывает такого!

И тут раздается счастливое:

— Зайка!

Кира несется к нам и с размаху врезается в Вольтова.

Если у меня просто ступор, то у Арсения точно паралич. Смотрит на меня, выпучив глаза, кажется, даже не дышит.

А я молюсь, чтобы Кира ничего не ляпнула про папу. Не объяснишь ведь потом, что она его во сне видела. Точно подумает, что я сама дочери все рассказала.

— Я тебя ждала.

Все пропало…

К счастью, она обращается не к самому Вольтову, а к зайцу. Ласково гладит по висячим длинным ушам, а потом прижимает к себе и смеется.

У меня сердце щемит от того, как мелкая радуется подарку от отца, поэтому отворачиваюсь. Торопливо смахиваю с ресниц внезапные слезы, моргаю быстро-быстро, и беру себя в руки. Где-то в закромах нахожу подобие улыбки и натягиваю ее на губы.

— Кирюш, — присаживаюсь рядом с ней, — дядя купил этого Зайчика для…

Вольтов не дает мне договорить:

— Да самой красивой девочки на свете. Для тебя.

Она снова смеется и кружится, прижимая зайца к груди. У нее столько мягких игрушек, но я ни разу не видела такой радости. И где, скажите на милость, справедливость в этом мире?

Я смотрю на Арсения с укором, а он нагло вскидывает брови, мол попробуй отними.

А как отнять, если ребенок настолько рад, и глазенки светятся от восторга? Я же не хладнокровное чудовище, не монстр, питающийся детскими слезами и отчаянием.

— Это запрещенный прием, — произношу, едва шевеля губами, но ему, кажется, плевать.

Он присаживается на корточки рядом с кнопкой:

— Нравится?

— Очень. Спасибо. — она девочка воспитанная. Благодарит от всей души, но потом решает, что за такого замечательного зайца одного «спасибо» мало и, подскочив, целует Арса в щеку. Клюет, как синичка и тут же смущенно отворачивается.

Вольтов улыбается, как дурак, которому фантиков надарили, а я ревную. Что она в нем нашла? Гад, предатель и вообще…

— Как назовешь его? — Арсений расспрашивает дочь, словно ему и правда интересно. Неосознанно тянет руки, чтобы убрать кудряшку, упавшую на лоб. Касается ребенка и тяжело сглатывает, будто дышать больно.

Она задумчиво хмурит лоб, закусывает пухлую губешку, а потом задает встречный вопрос:

— А тебя как зовут?

— Арсений. Можно Арс.

— И его зовут Арс, — и довольная тем, что смогла решить такой сложный вопрос, Кира бежит к качелям, чтобы покачать своего нового друга. А я без сил плюхаюсь на скамейку, рядом с детской площадкой.

Спустя десять бесконечно долгих секунд Вольтов опускается рядом. Упирается локтями в колени и исподлобья наблюдает за дочерью.

— Не стоило, — подаю слабый голос.

— Стоило.

— Не приучай ее к подаркам.

— Буду.

— Арсений! Ты потом исчезнешь, и что я буду делать?

Он переводит на меня суровый взгляд:

— Я никуда не пропаду.

— Уже пропадал, просто выкинул нас из поля зрения и дальше пошел.

— Теперь все будет иначе.

Я криво усмехаюсь:

— Поменьше красивых слов, Вольтов. Я им не верю. Я вообще никому больше не верю. Только себе.

Он морщится и снова оборачивается к дочери. Долго смотрит на нее, наблюдая за тем, как она возится с зайцем, потом горько произносит:

— Я бы никогда не отправил тебя на аборт. Чтобы между нами тогда не произошло, я бы не стал тебя к этому принуждать, совать денег в попытке откупиться и сбросить с себя ответственность. И мне до тошноты противно от того, что все так вывернули. Заставили тебя поверить, что я такой…

— Ты тоже поверил, что я…такая.

Удрученно кивает. И мне так тошно становится, так грустно.

— Ну что я могу сказать, не смогли, не справились. Наверное, не доросли до крепких отношений, раз позволили другим так легко развести в стороны.

— Я дорос, — совершенно спокойно произносит Вольтов.

— Поздравляю. Невеста у тебя красивая. Счастья вам, любви…

Арсений усмехается:

— Неа. Даже не пытайся.

— Не пытайся что?

— Избавиться от меня таким топорным методом. Все равно не уйду, — упрямо качает головой, — и нет никакой невесты. Уже нет.

Он говорит об этом совершенно спокойно, как о чем-то совершенно логичном и само собой разумеющимся.

— Зря. Хорошая девочка была. Красивая…

— Такая же ненастоящая, как и все остальное. Ее подсунули, а я … а не важно, — он с досадой отмахивается, и я чувствую в нем отблеск своих собственных эмоций. Ту же горечь, что разъедает меня изнутри. — да и нафиг мне девка, будь она хоть трижды красавицей, когда у меня уже есть…семья.

Я невольно прижимаю руку к груди. Давлю, чтобы унять ломоту в сердце:

— Не надо бросаться такими словами, Арсений. Это не игрушки.

— Никто не играет, Алин. Ты же понимаешь, что надо исправлять все, что они натворили…и я заодно с ними.

— Разве это возможно?

— Я врач. И я искренне верю в то, что пока живы, можно исправить все, что угодно. Было бы желание.

— А если я не хочу…

— Значит, мне придется сделать так, чтобы захотела. Вот и все.

Он замолкает, потому что к нам бежит Кира, а я по-прежнему прижимаю руку к груди, пытаясь договориться с собственным сердцем.

— Я еще раз говорил с матерью, — произносит он, спустя некоторое время, — там полный… бедлам. Раньше не догадывался насколько там крыша подтекает относительно моего будущего. Оказывается, у нее строгий план кем я должен стать и в какое время. С кем должен общаться, с кем детей делать и когда.

Я хмыкаю. Нас с Кирой в тех планах точно нет. Мы — досадная ошибка, которая тянула золотого мальчика вниз. И от которой предпочли избавиться.

— Рада за тебя, Вольтов.

У меня-то все проще. У моей матери только один план — не дать мне быть счастливой. А то вдруг ряха от радости треснет.

— Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Я до сих пор не понимаю, как мог поверить тогда. Словно песка в глаза насыпали. И не только в глаза. В мозги. Все как в тумане было. От ревности давился, а нормально поговорить не мог. Мне все казалось, что ты издеваешься. Думал ты врешь, вкручиваешь, корчишь из себя недотрогу… А ты и правда понятия не имела, о чем речь. Недоумевала, чего я к тебе со всякими глупостями пристаю, — он шумно втягивает воздух, потом медленно выдыхает, — Дурак. Надо было не гордого включать, а зажать тебя в углу и все высказать. Но я и подумать не мог… Все эти фотографии, чужие слова. Доказательства твое вины. Все выглядело так убедительно и гадко. Поэтому я просто слился.

Он замолкает. Я тоже не знаю, что говорить. Слишком неправильная ситуация, когда выясняется, что двое вроде как взрослых людей, оказались не такими уж взрослыми и умными, как о себе думали.

Я ведь тоже поверила, что он решил избавиться от меня. Откупился, сунув деньги на аборт. А как не поверить, когда своими глазами видела и купюры, и то, как он укатил с другой? И ни одного звонка с его стороны больше не было. Словно взял и отрезал.

Да еще мать науськивала, еще больше наполняя сердце горечью и разочарованием.

А у меня ведь был миллион возможностей сообщить ему о ребенке. Номер в черном списке — это не приговор. Я могла позвонить с другого, купить симку только ради этого разговора, могла написать на почту, связаться через его друзей. Могла фотку новорожденной Кирюхи послать.

Много чего могла, но не сделала.

Потому что тоже поверила. И тоже слилась вместо того, чтобы зажать его в углу и бросить в лицо все обвинения.

Стыдно перед самой собой. А еще больше перед Кирой.

Такие себе у нее родители. Разговаривать не умеют, отстаивать свое счастье тоже.

Зато бабушки отличные. Что одна, что вторая. Столько сил приложили, чтобы нас развести, и ведь добились своего. Мы не в месте, Кира не знает отца, от моей жизни так и вовсе осколки остались.

— Я хочу все начать сначала, — вдруг произносит Вольтов.

— Сначала не получится. Прошлое не стереть, и не перекроить заново.

— Попробуем. Хирург я, в конце концов, или нет. — Он вроде шутит, но я чувствую горечь в каждом слове, — а еще я хочу забрать вас отсюда.

У меня сжимается в груди.

— Тебе не кажется, что ты торопишь события?

— Возможно, но… — он жмет плечами, — хочу, чтобы вы рядом были. Не обязательно под одной крышей. Переедете в ту квартиру, где ты останавливалась. Вам там места хватит. Насчет Киры я договорился — ее примут в хороший сад, рядом с домом. С работой я тебе помогу…

— Не гони лошадей, Вольтов. Я еще только начинаю отвыкать от мысли, что ты мерзавец, беспечно отказавшийся от ребенка и сваливший в закат.

— Я знаю. И хочу это исправить. А на расстоянии это сделать сложно.

— Арсений…

— Хочу Киру видеть. Я столько пропустил…Тебе столько пришлось вытягивать одной…

Горечь разливается по языку.

— Столько же, сколько и любой другой матери-одиночке. Но я не одна, у меня есть Кира. Этого достаточно.

— А я? — смотрит напряженно, будто и правда не плевать, что я скажу.

— А тебя я пока не доверяю, Арсений. Прости.

— Не извиняйся. Заслужил, — морщится он, а я перевожу разговор на другую, не столь щекотливую тему.

— Как там матушка?

Арсений закатывает глаза:

— Все у нее отлично. В конце недели выпишу.

— Мне кажется, или я слышу нетерпение? Буянит?

— Пороху не хватает, — усмехается Вольтов, — но смотрит косо.

Я представляю, как сложно матери держать себя в руках. Она ведь не привыкла сдерживаться, а тут такое.

— Приедешь за ней?

— Тетка заберет, я буду встречать ее здесь.

— Жаль, я хотел предложить довезти вас.

Я представила нас троих в одной машине и нервно рассмеялась:

— Пожалуй не стоит. И это…сюда тоже не приезжай больше сюда.

Вольтов моментально мрачнеет:

— Алин…

— Я съезжаю от матери. Сообщением новый адрес пришлю.

Он ворчит, но улыбается:

— Я уж подумал, что избавиться от меня пытаешься.

— А у меня есть шанс это сделать?

— Ни единого.

Очень странно вот так сидеть с ним и разговаривать. Рядом носится Кира со своим новым зайцем, погода хорошая. И в душе проклевывается робкая надежда, а вдруг и правда все наладится? Вдруг это конец темной полосы и начало чего-то нового? Хорошего?

Мы гуляем еще час, потом Кира устает и просится домой. Я не приглашаю Вольтова, да он и не просится. Напоследок аккуратно обнимает дочь, торжественно обещая в следующий раз привести еще одного зайца. Кирюша радуется, а я всерьез начинаю опасаться, что скоро у меня дома будет целый крольчатник.

— До встречи? — поднимает на меня пытливый взгляд.

— До встречи.

Кажется, я буду с нетерпением ее ждать.

Настал день Х.

Начался он с уборки и телефонного скандала.

Скандал, конечно же, организовала маменька, увидев вместо меня на выписке Фаину. Она-то планировала устроить качественный вынос мозга, пока едем домой, напомнить мне о том, какая я отвратительная дочь и хорошенько подпитаться моими замученными эмоциями, а с сестрой такой фокус не прошел. Та мигом ее в машину засунула, ворчать запретила и вообще вела себя так, словно ничего не случилось, чем очень сильно раздражала.

В итоге мать позвонила мне, начала возмущаться, но предельного градуса достигнуть не успела, потому что телефон разрядился.

Я и рада. Спокойно хоть дела завершу.

По-настоящему плохой дочерью становиться не хотелось, поэтому я сделала все, чтобы возвращение матери домой стало комфортным. Все перестирала, убралась, еды наготовила на несколько дней. Спасибо, конечно, не скажет, но мне самой так спокойнее, да и с совестью удалось договориться.

Я все еще переживала из-за переезда. Оказывается, не так-то просто избавиться от чувства вины, когда его тебе столько времени насаживали. Даже в какой-то момент захотелось махнуть на все рукой, остаться и продолжать тянуть свою унылую лямку. Но потом представила как день изо дня буду без удовольствия приходить домой, как буду виновата все всем, начиная от подгоревшей каши и заканчивая мировым кризисом, как Кира будет смотреть на меня глазенками, полными слез, и спрашивать почему бабушка опять ее ругает.

Нет. Сама в этой западне на столько лет увязла, но малышку не дам ломать. Никакой вины за то, что у бабушки плохое настроение моя дочь испытывать не будет. Не позволю.

Становится легче, и сомнения, смутившие было душу, окончательно рассыпаются.

Все я правильно делаю. Моя жизнь — мои правила и решения.

Кира старается, рисует картинку к возвращению бабушки, аж язычок от усердия высунула.

— Очень красиво, — хвалю ее, рассматривая милый, кривоватый, по-детски непосредственный рисунок.

— Бабушке понравится?

— Конечно. Она очень любит твои картины.

Это неправда, но зачем ребенку о таком знать. Хочет рисовать для бабушки — пусть рисует. Это же от чистого сердца.

В районе обеда мне снова становится неспокойно, потому что от Фаины приходит короткое сообщение:

Подъезжаем.

Остаток свободного времени я буквально вишу на окне, выжидая, когда во двор въедет зеленая тётушкина шестерка. Но все равно оказываюсь не готова. Аж дергаюсь, когда она бодро и рычанием выныривает из-за угла и останавливается у подъезда.

Вдыхаю, выдыхаю, собираю в кулачок свои эфемерные бубенцы. Это моя жизнь и кроме меня никто ничего не сможет в ней изменить.

Мать еще хромает, а живем не на первом этаже, поэтому подъем занимает больше времени чем обычно.

— Бабушка идет! — радуется Кирюша, размахивая рисунком, — и тетя Фая идет!

— Идут, родная, идут, — я сглатываю, услышав из-за двери знакомые голоса.

Все, сейчас начнется.

Дверь открывается, и на пороге первой появляется Фаина:

— А вот и мы, — ставит на пол материну сумку и раскрывает свои объятия. Кирюша падет в них с размаху и громко смеется.

— Можно не шуметь? — тут же раздается недовольный голос матери, — голова и так раскалывается.

Мы с Фаей встречаемся взглядами, и она едва заметно кивает. Мол, держись, все будет хорошо. Я не уверена, но выбора нет.

— Привет, мам, — произношу миролюбиво, в ответ тут же получив брюзгливое:

— Что, трудно было поднять зад с дивана и самой приехать? Зачем надо было тетку старую гонять.

— Не старую, а в самом расцвете сил, — безмятежно поправляет Фая, — и никто меня не гонял. Я сама вызвалась. Не могла отказать себе в удовольствии, провести время с любимой сестрицей. А Алиночка тут пока дела делала.

— Алиночка…дела делала… — ворчит мать и, опираясь на трость, идет в свою комнату, — знаю я ее дела. В телефоне весь день сидела, да ересь всякую смотрела. Лучше бы ребенком занялась, а то носится тут как неприкаянная, верезжит.

К счастью Кира еще слишком мала, чтобы понимать обидные слова. К тому же отвлеклась на шоколадное яйцо, которое подарила ей двоюродная бабушка.

— Все Фай, спасибо за то, что довезла, дальше мы сами, — раздается из материной комнаты. Ей не терпится выпроводить лишние уши и устроить настоящий скандал. Шутка ли, месяц в больнице — ни поругать ни с кем в свое удовольствие, ни командирский голос включить.

— Еще чего. У вас так вкусно пирогом пахнет, а я голодная, — тетя подмигивает мне и разувается.

— Давайте обедать, — я благодарно улыбаюсь и зову всех на кухню.

Руки немного подрагивают, пока накладываю суп. Собираюсь силами, для сложного признания.

— Опять не досолила! — мать недовольно возит ложкой по тарелке, — у нас в стране не хватка соли?

— У нас нет. У тебя да, — тут же реагирует Фая, — забыла, что врач запретил тебе есть соленое?

Мать багровеет:

— Да что это за врач такой! Одно название. Бездарь, развратник и алкоголик.

— Он хороший хирург, — глухо произношу я, — и руки у него золотые.

— Ерунда.

— Конечно золотые, раз такую калошу старую сумел залатать, — тут же подхватывает тетя.

— Фай, а тебе еще не пора? У тебя дел, наверное, невпроворот. А мы тебя задерживаем…

— Пфф, глупости. К тому же Костик мой к друзьям решил заскочить, так что до вечера я совершенно свободна. А потом мы с девочками вместе пойдем. Да, Алин?

Она подталкивает меня к разговору. Пора.

— Конечно, тетя Фай, — улыбаюсь едва послушными губами, зная, что сейчас случится неминуемый взрыв.

И маменька не подводит:

— Не нашлялась что ли пока меня дома не было? Опять куда-то собралась?

Я поднимаю на нее твердый взгляд и спокойно произношу:

— Домой.

Она сначала не понимает, о чем речь, хмурится:

— Опять к какому-нибудь никчемному уроду? Мало тебе одной нагулянной?

— Нина! — голос Фаи становится непривычно жестким, — следи за словами.

— Я разве в чем-то неправа? Ты вообще не суйся! Это наши семейные дела…

Я поднимаю ладонь, жестом пресекая их перебранку. Внутри пусто. Только звенит обида. С меня хватит:

— Мы с Кирой съезжаем на квартиру.

Мать удивленно распахивает глаза, но быстро берет себя в руки:

— Надо же, съезжает она…мечтательница…

— Я уже сняла жилье рядом с новой работой. Татьяна Семеновна ведь доложила тебе, что я ухожу из их компании?

— Да! Она уже рассказала мне, какая моя дочь — дура неблагодарная. Хорошую стабильную работу променяла на не пойми что!

— Это мой выбор, — скупо отвечаю я, — и обсуждать его не собираюсь. Как и наш переезд. Вещи я уже перевезла.

— Вот значит, как заговорила. Что ж иди. Только обратно потом не просись. Я квартиру найду кому завещать, а ты сколько угодно по притонам съемным можешь скакать.

Ее уверенность в том, что родители имеют право диктовать любые условия взрослым детям на основании квартирного вопроса, просто убивает.

— Как скажешь, — покорно соглашаюсь и продолжаю есть.

До нее доходит, что я не собираюсь отступать, и что ее запугивания не имеют должного эффекта, поэтому резко меняет тактику. От угроз переходит к чувству вины:

— Правильно. Мать из-за тебя ногу сломала и теперь хромать будет незнамо сколько. А ей хоть бы хны. Свободы, видите ли, захотелось. Иди, давай! Иди!

— Я буду приходить к тебе по выходным. Помогать по дому, убираться, готовить есть. Если что-то потребуется я — привезу. К тому же у нас в городе есть доставка.

— Сама сходит, — вставила свои пять копеек тетя Фая, — молодой врач в центре сказал, что надо ногу расхаживать, а не сиднем сидеть. Так что потихоньку, полегоньку справится.

— Вот значит как? Все продумали уже?! — маменька начинает буянить.

Говорит так громко, что Кира вздрагивает и сдвигается ко мне, непроизвольно ища защиты. Я обнимаю ее и целую в кудрявую макушку.

— Не кричи, ребенка пугаешь!

— Хватит мне рот затыкать! — хлопает ладонью по столу, — или в моем доме с моим мнением уже не считаются?

— Кирюш, иди мультики посмотри, — я тихонько подталкиваю дочку к выходу.

— Идем, зайка, — Фая поднимается и протягивает ей руку, — я тебе включу.

Дочка сползает со стула, настороженно смотрит на раскрасневшуюся злую бабушку и бочком выходит из кухни, а та на нее даже внимания не обращает. Никогда не обращала!

— Значит, так! — включает командира, — Отказываешься от этой дурацкой квартиры, звонишь Татьяне Семеновне и, если потребуется, на коленях умоляешь ее, чтобы замолвила за тебя словечко перед начальником…

— Нет, мам. Не стану. Ни отказываться от переезда, ни ползать на коленях перед твоими шпионками-подругами. Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Я просто ставлю тебя перед фактом. Мы съезжаем. Точка.

— И что дальше? Будешь скакать по съемным койкам? Скурвишься? Этим ты собираешься заниматься?

Скриплю зубами, потому что мое терпение уже на исходе. Я все еще пытаюсь быть вежливой и сдержанной, но черт…как же это сложно.

— Я собираюсь работать и строить нашу с Кирюшей жизнь.

— Да ничего у тебя не получится! Помню я, как ты уже строила свою жизнь. Строительница хренова! Со свистом из универа вылетела…

Меня все-таки цепляет:

— Ты имеешь в виду тот случай, когда ты договорилась с мамашей Арсения? Чтобы она меня опозорила на весь мир, добилась моего отчисления из универа, а потом якобы конвертик от Вольтова передала? Этот провал ты имеешь в виду? Так он не мой, мам. Он твой. Это ты мою жизнь перекроила, и все мои мечты и старания в унитаз спустила. Ты!

Она краснеет, но не от смущения или сожалений, а от злости:

— Да как ты смеешь обвинять меня!

— Мам, хватит. Арсений разговаривал со своей матерью, и она ему во всем призналась. И в том, как меня подставляли, чтобы с позором из универа вылетела. И в том, как вы договорились — она тебе денег, а ты взамен меня увозишь из города.

— Врет она! Карга старая! Сама над своим сосунком тряслась, а на меня все свалить решила?! Ты спасибо должна сказать за то, что я тебя от такой свекрухи спасла. Она бы тебя давно сгноила, да под первым кустом закопала, — Мать как всегда непробиваемая. Находит кого обвинить в своих грехах, и даже не думает извиняться.

— А ты меня не сгноила? Не загнала в самый угол? Ведь ни шага ступить без твоего ведома нельзя, ни вздохнуть. Шаг вправо — хамка и неблагодарная дочь, шаг влево — никчемная неудачница и проститутка? Так ведь ты считаешь? И что я должна постоянно возле твоей юбки сидеть, ни с кем не общаться, подыхать на нелюбимой работе и не высовываться? Да что там работа! Я улыбаться не должна, даже если анекдот услышу. Разве не так? — я завожусь все больше и больше. Столько держала в себе, столько копила, что теперь плотина не выдерживает и трещит под напором эмоций.

Хотела поговорить и мирно разойтись, но сейчас понимаю, что ни черта не выйдет. Мне нужно во всем разобраться и поставить точки над и, даже если после этого останется выжженное пепелище.

— Да что за хамка такая…

— В чем дело? Правда глаза режет? Ты ведь изначально была против моего поступления, и всеми силами старалась помешать. Только не все по плану пошло, да? Деньги я тебе не отдала, от ребенка не избавилась… Кстати, тот конверт, я Вольтову вернула.

Мать белеет, гневно трепеща узкими ноздрями, шипит:

— Как была дурой, так и осталась! Нагуляла не пойми от кого и оставила! Избавляться надо было, а не мозги выносить! Всем бы легче было, а теперь на всю жизнь по рукам-ногам будешь связана. Еще пожалеешь сто раз о том, что оставила. Вот увидишь.

Это чудовищные слова, но она о них не жалеет. Смотрит на меня, не скрывая ненависти, и я внезапно понимаю простую, до тошноты некрасивую истину:

— Пожалею? Так же как ты жалела о том, что оставила меня? Да, мам?

Она фыркает и отворачивается, а у меня стынет в груди. Я всегда думала, что она просто такая…ворчливая, холодная, отстраненная. Просто, потому что характер такой, жизнь такая. И даже те обидные слова, которые она бросила мне в больнице, после признания о том, что отец жив, я оправдала болезнью. А сейчас до меня дошло, что это не просто фраза, брошенная в запале. Я и правда всю жизнь ей мешала. Она лежала перед сном в своей кровати, смотрела в потолок и думала о том, как хорошо было бы жить, не путайся я под ногами.

А теперь мстит за то, что мешала ей жить в свое удовольствие, и до дрожи боится, что это получится у меня, что в отличие от нее я стану счастливой.

Ледяная корка внутри меня ширится. Так холодно мне еще никогда не было — легкие стынут, сердце едва дергается, и зуб на зуб не попадает.

— Не передергивай мои слова, — чопорно отвечает мать. Сожаления в голосе — ноль. Она до сих пор уверена, что все делала верно, что она в своем праве, а дочь обязана молчать, все глотать и делать, как скажет родительница, — я уже пожила. Опыта у меня побольше, чем у такой профурсетки, как ты…

— Это только твой опыт, — внезапно вмешивается Фаина.

Я даже забыла, что тетя у нас. А она все это время была рядом и слышала каждое наше слово. И почему-то за весь этот бедлам становится стыдно мне, а не матери. Той вообще пофигу:

— Фая… — предупреждающе начинает мать, но ее слова разбиваются о жесткий взгляд сестры.

Я никогда не видела тетку такой. Всегда добродушная, румяная, сейчас она была бледна, как смерть, и от улыбок не осталось и следа.

— Заткнись, Нина! Просто закрой свой поганый рот, пока я тебе по щекам не нахлестала. Это твой опыт, и не надо переносить его на девчонку. То, что тебя беременную когда-то бросил козел — это только твоя история. И тебе с ней жить. Не пытайся переложить свои обиды на ее плечи.

— Никто ничего не перекладывает. Все мужики одинаковые! Козлы, м***чье штопанное! — мать покрывается красными пятнами, глаза бешено блестят, — им всем только одно надо! А потом на помойку, в расход. Женятся на какой-нибудь восторженной девственнице, а ты одна, как проклятая, с его ребенком на горбу. Никому ненужная, потому что с нагулянным хвостом.

Обида все еще кипит в ней. Причем не только на моего горе-папашу, но и на меня. В большей степени на меня. Ведь это я была день ото дня рядом и мешала ей найти свое женское счастье.

— И да! Она обязана мне! Всем! И самое малое, что она может сделать — это не мотать мне нервы на старости лет, и делать, что ей говорят. Разве я много прошу?

Она реально не понимает. Смотрит на нас так, будто мы две идиотки, которым приходится объяснять очевидные вещи.

Я открываю рот, но Фаина не дает мне и слова сказать. Жестом останавливает, и цедит по слогам, не отводя убийственно холодного взгляда от моей матери.

— Алина не должна сидеть подле тебя, выполнять твои маразматичные капризы…

— Это ее обязанность! Я ее рожала, задницу ей подтирала. Отказывалась от всего… А могла жить припеваючи. Замуж нормально выйти, детей в браке завести.

— Она не собственность. И не рабыня. И не обязана всю жизнь положить к твоим ногам, только потому что ты ее родила. И за твои беды расплачиваться не обязана.

— Обязана! — кричит мать, — ОБЯЗАНА! И пока она в моем доме — права не имеет спорить!

Бесполезно. И Фая тоже это понимает, поэтому сокрушенно качает головой:

— Больше она не в этом доме, — оборачивается ко мне, — Алин, собирай Киру. Уезжайте. Здесь вам делать нечего. Оставаться рядом с такой обозленной мегерой, я тебе не дам. Если придет в себя — потом созвонитесь и поговорите, а если нет — то нет.

— Хорошо, — я с трудом глотаю горечь, вставшую поперек горла.

Чувствую себя так, будто вывалялась в нечистотах. Мерзко, гадко и нестерпимо стыдно, что Фая стала свидетельницей такой некрасивой сцены. И вместе с тем, я до дрожи благодарна, что она здесь со мной. Без нее я бы не выдержала, сломалась.

— Хорошо?! — взрывается мать, — Да как тебе не стыдно?! Я тебе годы лучшие отдала, отказывалась от всего ради тебя, а ты мне теперь смеешь такое высказывать? Хорошо?! Ты вся в папашу! Вся в этого козла. Тот тоже только о своем удобстве думал, а на меня насрать…

— Нина, хватит! — Фая не выдерживает и хлопает ладонью по столу, — замолчи!

— Почему я должна молчать! Я правду говорю! Такая же она, вылитый папаша! Не ценила никогда, все наперекосяк делала. Даже ребенка этого назло мне оставила. Я ей сколько говорила — избавляйся, не нужны нам лишние хлопоты. Я же знаю во что все это в итоге выливается, в какой геморрой! На своей шкуре все испытала, — мать не понимает, что своими словами убивает остатки того тепла, что я к ней испытываю, — И хоть бы хрен. Оставила! А теперь мало того, что все время на нее тратит, вместо того чтобы по дому что-то делать или за матерью престарелой ухаживать, так еще и ноет: мама помоги, мама посиди, мама подстрахуй. А для себя мне когда жить? А? Когда? Почему меня никто не спросил, хочу ли я возиться с этими внуками? Нужны ли они мне вообще.

Я радуюсь, что Кира еще слишком мала, чтобы понимать весь чудовищный смысл, заложенный в словах любимой бабушки.

У меня кружится голова:

— Пошла собираться.

— Ну и катись! Неблагодарная! Вот помру, тогда и поплачешь. Близок будет локоток, а не укусишь. Останешься одна, никому не нужная. Думаешь, что Файка с тобой всю оставшуюся жизнь будет возиться? Да нахрен ты ей сдалась! Или на мужиков рассчитываешь? Так о мужиках раньше надо было думать, до того, как решила ребенка оставить. А теперь все, списанный товар. Попользовать — попользуют, а потом в утиль. Выбросят, так же как твой Вольтов.

— Ты забыла мам? Меня никто не выбрасывал. Это ты постаралась нас развести и Киру без отца оставить. Наверное боялась, что счастливой буду…в отличие от тебя.

— А ты его не заслуживаешь! Счастья этого, — припечатывает она, — не заслуживаешь!

Вот и все. У меня внутри пусто.

Больше я не могу слушать это и не хочу. Разворачиваюсь и ухожу с кухни, а мать продолжает спорить с Фаиной.

Я бросаю в спортивную сумку последние оставшиеся вещи, сметаю с полки свои скудные баночки с косметикой. Все остальное — пусть хоть сожжет. Ноги моей больше в этом доме не будет. Удаленно буду помогать, если потребуется найму кого-нибудь, а сама — ни за что.

— Кирюш, пошли.

— Куда? — шепотом спрашивает она.

Дочка выглядит испуганной, шутка ли столько криков в доме. Она не понимает в чем дело, но чувствует, что все плохо, и в глазенках мерцают слезы.

— Поедем в одно прекрасное местечко. Тебя там ждет еще один плюшевый заяц.

Я заранее подготовилась и в честь переезда купила ей подарок.

— Такой же как этот? — показывает на подаренного Арсением. Она не расстается с ним и всюду таскает с собой.

— Да. Будет у тебя два зайца.

— Один от мамы, другой от папы?

У меня мурашки по коже. Она с самого начала убеждена, что Вольтов ее отец. Почувствовала это своим крохотным сердечком, и не ошиблась.

— Да, малышка.

Грусть пропадает из детских глаз. Кирюша проворно скатывается с дивана и переодевается в уличное, а я тем временем вызываю такси.

У меня нет слез, нет желания продолжать разборки, пытаться кому-то что-то объяснять. Какой смысл, если меня все равно не слышат, не принимают и винят во всех смертных грехах. Я просто хочу уйти и забыть все это, как страшный сон.

— Мы пошли, — кричу из прихожей, когда мы с Кирой уже обулись.

Тут же появляется раскрасневшаяся Фая. Бухтит себе под нос:

— Уму не постижимо. Чокнулась совсем! — с трудом берет себя в руки и улыбается Кирюше, — идем, кнопка. Мороженого купим.

Дочь обожает мороженое. Поэтому тут же растекается в счастливой улыбке, берет тетку за руку, и они выходят на лестничную площадку.

— Я сейчас, — шепчу одними губами, встретившись с тревожным взглядом Фаины.

Последней к двери хромает злая мать:

— Думаешь, я тебя обратно приму? — шипит с перекошенным лицом, — Или квартиру оставлю? Как бы не так…

Осекается, когда я выкладываю на тумбочку ключи.

— Мне ничего от тебя не надо.

— Мерзавка! Неблагодарная мерзавка!

— Всего хорошего, мам. Захочешь нормально пообщаться — звони.

И ухожу. Мне вслед несутся обидные слова, но уже плевать. Не оборачиваюсь.

Пока едем вниз, Фаина горько молчит. Поджав губы, смотрит в одну точку и качает головой. В глазах слезы.

— Алинка, мне так жаль, — не выдерживает и, прикрыв ладонью лицо, начинает плакать, — чтобы мать родная…вот так… Она ведь всю жизнь тебе загубила.

— Ничего она не загубила, тетя Фая, — я слабо улыбаюсь и беру Киру на руки, — самое главное со мной. А с остальным справлюсь.

Целую Киру в щеку, а она обнимает меня за шею крепко-крепко, по-детски самоотверженно. В душе щемит. Больно. Но я уверена, что теперь, когда нарыв вскрыт и рана прочистилась, все будет хорошо.

Когда выходим из подъезда, тетка шмыгает носом:

— Я с вами поеду. Посмотрю хоть, как устроились.

Она переживает за меня, как родная мать. А вот мама… мама картинно задергивает шторы, когда я поднимаю взгляд к нашему окну. Словно вычеркивает нас из своей жизни.

— Она одумается, — горько произносит Фая, — должна одуматься, пока еще не слишком поздно.

— Ее дело.

А что я еще могу сказать? Что буду пытаться наладить контакт? Не буду. И звонить сама не стану. А если вдруг она позвонит с претензиями, то запросто сброшу. Мне терять нечего, я уже проклята, оплевана и обозвана всякими словами.

Всю дорогу до нашей новой квартиры, Кира елозит между нами и задает миллионы вопросов. Куда едем? Долго ехать? Какая у нее комната? А кровать? А цветы на окне есть?

Я немного выбита из колеи, поэтому отвечаю односложно и улыбка больше похожа на болезненную гримасу. Держусь. Ночью, конечно, вдоволь порыдаю, а с утра начну новую жизнь.

Такси тормозит возле дома, и мы поднимаемся в квартиру на третьем этаже.

— Как красиво, — выдыхает моя девочка, увидев свою крохотную комнату в розовых тонах. А уж когда замечает зайца — восторгу нет предела.

Я показываю тете наши новые хоромы и приглашаю пить чай, в тайне радуясь, что заранее озаботилась и купила конфет и печенья.

— Алин, я что хотела сказать… — Фаина мнется, прежде чем завести разговор, крутит в руках кружку, потом вздыхает, — ты не слушай Нинку. Дура она. Мстительная, ревнивая и зацикленная. Не верю, что так говорю про родную сестру, но это и правда так. Не бери ее слова в расчет. Вообще забудь о них. Ты прекрасная. Умница, красавица. И дочка у тебя замечательная.

— Я знаю, тетя Фай. Знаю, — грустно улыбаюсь.

— И у тебя все непременно сложится самым наилучшим образом. И про мужчин… Матери твоей не повезло, козел на пути попался, но это не значит, что и все остальные такие же. В мире много прекрасных мужчин. Добрых, верных, ответственных. Тех, с которыми всегда будешь чувствовать себя любимой девочкой, укрытой от внешних проблем. Вот мы с Костиком тридцать лет душа в душу. Да, разное было. Ругались, не без этого. Но я ни разу не пожалела, что связала свою жизнь с ним. И ты своего встретишь. Обязательно.

Опускаю взгляд, потому что в сердце щемит.

— О Кирином отце думаешь?

— Думаю… Он сказал, что хочет все с начала.

— Любишь его?

Нет смысла отрицать:

— Люблю.

— Тогда дай ему шанс. И если это действительно твой человек, то он сделает тебя счастливой. И Кирюшу тоже. Она это заслужила… Вы обе это заслужили.

После переезда мать молчит несколько дней, полностью игнорируя мои звонки и сообщения. Конечно, сердце у меня было не на месте. Шутка ли, пожилая женщина после перелома, одна. И в то же время я прекрасно понимала, что это очередная манипуляция, что она хочет вынудить меня отступить и приползти обратно.

Ползти я не собиралась. Обустраивалась на новом месте, сама привыкала и Кирюшу приучала к мысли, что теперь мы сами по себе. Она сначала не понимала, все спрашивала, когда приедет бабушка, но потом перестала. Никто не повышал голос, никто не давил пренебрежительным взглядами, и ребенок чувствовал себя спокойнее. Она даже засыпать лучше начала.

К тому же я поступила «подло» и попросила соседку по этажу наведываться к матери, но не говорить о том, что это я попросила. Женщина оказалась ответственной и каждый день находила повод, чтобы заглянуть на огонек. То соль нужна, то яйца, то утюг. В общем все по классике. И каждый раз после этого она мне отзванивалась, неизменно сообщая о том, что у маменьки все в порядке. Хромает, злится, ворчит — все, как надо.

Так и не дождавшись моего прогиба, мать позвонила сама и первыми ее словами было не «я соскучилась», «прости меня» или «как вы там», а сердитое:

— Тебе вообще на меня насрать?! У нас горячей воды второй день нет, и я как дура с кастрюлями, а тебе хоть бы хны?

— Предлагаешь мне вернуться, чтобы таскать тебе кастрюли? — хмыкаю в трубку, моментально теряя зачатки заново проклюнувшихся сомнений.

Мать тут же припечатывает:

— Была бы нормальной дочерью, давно бы вернулась!

— Увы.

— Не приедешь?

— Нет.

— Ну и хрен с тобой! — и бросает трубку.

Я больше не перезваниваю. Нет желания портить себе настроение перед важной встречей.

Сегодня вечером должен приехать Вольтов. Я скинула ему наш новый адрес, и ждала появления бывшего с диким трепетом. Слова, сказанные тетей Фаей, намертво засели в моем сердце.

Что если и правда попробовать? Дать второй шанс? Нам всем?

Страшно до одури.

Когда он приезжает, мы с Кирой выходим на улицу — она хочет кататься на велосипеде, а я не готова пока приглашать его к нам домой.

И конечно же ее поджидает очередной подарок — в этот раз панда.

— Зачем? — стону я, наблюдая за тем, как дочка неуклюже сажает свою новую подружку на велик и катает по двору, — у нас и так полно барахла.

— Это не барахло. — солидно возражает Вольтов, — это Дуся.

Вот только Дуси для полной радости мне и не хватает.

— Как прошел переезд? — Арсений интересуется с таким видом, будто ему и правда не плевать.

У меня снова колет где-то в области диафрагмы, и я отвожу глаза, чтобы он не смог прочитать в них лишнего. Того, что я пока не готова сказать в слух.

— Чудесно.

— Матушка радовалась?

— А то! — я криво усмехаюсь, — такой праздник закатила, что до сих пор в себя придти не могу.

— Представляю, что она устроит, когда вы соберетесь уезжать из города.

Я тут же подбираюсь, и грохот в ушах становится еще сильнее:

— А мы соберемся?

Боже, ну зачем так дрожать голосом? Неужели нельзя говорить холодно и отстраненно, будто на все пофиг.

Беда в том, что мне не пофиг.

— Конечно, — у него наоборот ноль сомнений, — смотри.

Достает из кармана телефон, что-то в нем тыкает и протягивает мне. На экране уже знакомая квартира. Та самая, в которой я оставалась. Но уже не та. Потому что там появилась яркая девчачья кровать и набор детской мебели. И конечно еще с десяток мягких игрушек.

— Это что? — сиплю.

— Это я готовлюсь к вашему переезду. Кстати, про сад договорился. Заведующая — отличная тетка, как узнала, что я хирург, тут же согласилась принять Киру вне очереди.

— Арсений… зачем?

Смотрю на него во все глаза и пытаюсь вспомнить, как дышать.

— В смысле зачем? Я вас в этой дыре не оставлю. Хватит, вы и так слишком долго сами барахтались. Теперь моя очередь решать проблемы.

Голова идет кругом. Я все еще отказываюсь верить в происходящее и пытаюсь найти повод, чтобы отказать.

Да, я трусиха! Беспросветная, махровая и глупая.

— Арс…Мне кажется, это слишком…

— Слишком мало? — наглец усмехается, демонстрируя ямочки на щеках. Иногда у Киры проступают точно такие же, — согласен. Вот если бы ты согласилась переехать ко мне…

— Арсений!

— Все молчу! — смеется он, а я прикладываю одну ладонь к пылающей щеке и продолжаю всматриваться в фотографию на экране.

Она выглядит так притягательно, так вкусно.

А потом его телефон дергается в моих руках, и приходит сообщение от абонента «Мама».

— Это твоя…

Сообщения я не открывала, но первую строчку «Смотри, чем эта мерзавка сейчас занимается» прочитать успела.

Протягиваю телефон Арсению. Он открывает послание, хмурится, потом поднимает глаза к небу и тяжко выдыхает:

— Капец.

— Что? — мне становится страшно.

А он разворачивается к дочери и зовет:

— Кирюш, иди-ка сюда, — и убедившись, что она бежит со всех ног, обращается ко мне, — ты тоже иди.

Сердце гремит и невольно сжимается, опасаясь чего-то плохого.

Но Арс сажает дочь на сгиб локтя, второй рукой притягивает меня к себе:

— Фоткай!

Я ни черта не понимаю, но делаю фотографию, которую он тут же отправляет своей матери с припиской «Хорошая попытка, но нет».

И тут до меня доходит:

— Она снова прислала на меня компромат?!

— Да. По ее данным, ты прямо сейчас тусишь на чьей-то даче в компании десятка горбоносых мужиков. — мрачно произносит Вольтов.

Мне становится обидно. Но Арсений неожиданно берет меня за руку, и моя подрагивающая ладонь утопает в его теплой.

— Я больше никому не позволю тебя обидеть, Алин. Ты веришь?

Я смотрю в голубые, серьезные глаза, и понимаю, что да. Верю.

Его мать перезванивает буквально сразу. Арсений ставит Кирюшу на землю, подмигивает мне и отвечает.

Из трубки доносится истеричное:

— Арсений!

— Он самый. Ты на громкой связи, — он и правда включает динамик.

— Что? Зачем? Отключай!

Требовательными нотами она напоминает мою собственную мать. Я завожусь, а Арс, наоборот, становится спокойным, как удав:

— И не подумаю. Сказки всегда лучше слушать в хорошей компании. Дерзай.

— Я перезвоню потом.

— Потом я не отвечу. Хочешь что-то сказать — говори сейчас. Алина рядом, и ей тоже очень очень интересно узнать, что это за ересь такую ты присылаешь.

Она фыркает в трубку:

— Ты, между прочим, мой сын! А ведешь себя как…

— Как кто мам?

Она явно не придумала как кто, поэтому выдает стандартный аргумент:

— Ты меня совсем не уважаешь! Позоришь не пойми перед кем…

Последние слова царапают, но Вольтов тут же срезает:

— Следи за языком мам.

Она игнорирует и тут же выдает новый наезд:

— Что за ребенок на тебя там залез? Ботинки грязные, поди всю рубашку испачкала. Будешь теперь как свин…

— Это мой ребенок, — просто произносит Арсений, и у меня что-то екает внутри. Спотыкается и сжимается в сладком спазме.

Он сказал это так естественно, так уверенно и гордо, что начинает щипать глаза.

Не разреветься бы.

— Что? Как твой? — его мать начинает сипеть в трубку, — почему мне об этом ничего не известно?! Ты разыгрываешь меня?

— Нет. Это моя дочь. Кира. Ей три с половиной года. Это ТОТ самый ребенок.

Я слышу, как она хватает воздух ртом. Экран фонит ее возмущением:

— Это она тебе сказала? Эта нищебродка?! Я надеюсь, у тебя есть голова на плечах? И ты понимаешь, что она врет? Хочет просто денег с тебя срубить!

— Кто? Алинка что ли? — усмехается Арсений. Мое имя, произнесенное ласковым голосом, выбешивает ее еще сильнее.

— В прошлый раз не смогла присосаться, теперь решила с другой стороны зайти? Дрянь! Ты слышишь меня?! Сельская дрянь! Но ничего, я своего мальчика в обиду не дам, найду на тебя управу, я…

— Мам, уймись. Один только твой шаг, одно поползновение в сторону Алины, и разговор будет другим, — в голосе прорезаются стальные ноты, — Все скрины у меня на руках. Оскорбление чести и достоинства, клевета, подтасовка фактов. Это статья, мама. И тебе, и всем твоим помощникам.

— Что ты несешь? — у нее аж голос надламывается, — как тебе не стыдно, Арсений. Я для тебя это делала. Старалась, а ты меня вот так благодаришь?!

— Не нужна мне такая забота. Больше не звони.

— Арс! Да как ты можешь? Из-за какой-то девки…

— Это не какая-то девка. Это Алина. Мать моей дочери, и в будущем — моя жена. По крайней мере я на это надеюсь.

Из трубки доносится истеричный всхлип:

— Арсений…

— До свидания.

Он отбивает вызов, и запихивает мобильник в карман.

— Вот такие дела, Алин. Прости, что заставил тебя выслушивать все это дерьмо…

— Из всего услышанного, я только одно не поняла.

— Что именно? — Вольтов хмурится.

— Ты мне предложение что ли собрался делать?

Он краснеет, как мальчишка, который напакостил:

— Ну я…это…да, хотел. Чуть позже, когда ты перестанешь от меня шарахаться. Планировал забрать из этой дыры, поселить у себя. Потом в моей второй квартире протопило бы крышу, и мне бы пришлось на время переехать к вам, а потом… в общем да, я собрался на тебе жениться!

Смотрит на меня задиристо, упрямо, как боевой петух.

— И можешь не пытаться сбежать. Найду. Притащу обратно, посажу в клетку и буду пытать пока не скажешь «да».

— Это самое чудовищное и неромантичное предложение, какое только можно было сделать.

— Я хирург, мне можно, — ворчит он, — и Кира моя. Я хочу, чтобы она знала, кто ее отец.

— Она знает, — тихо произнесла я.

Он меняется в лице:

— Ты ей уже сказала?

— Нет. Она сама поняла. А еще говорит, что видела тебя во сне, еще до того, как ты появился.

Глаза у Вольтова как-то подозрительно блеснули. И я не удержалась от шпильки.

— Эй, ты растрогался что ли? А как же хваленое хирургическое хладнокровие?

— Сейчас получишь, — беззлобно огрызается он, а потом разворачивается и идет к Кире, — у нас серьезный разговор. Не вмешивайся.

Я и не собиралась.

Сажу на лавку и наблюдаю, как высокий статный мужчина опускается на корточки, рядом с моей Кнопкой.

Нет, не так. Рядом со своей Кнопкой. С нашей.

Что-то говорит ей. Он слушает, кивает, а потом внезапно начинает реветь и бросается к нему в объятия.

Черт. Отворачиваюсь, потому что сердце разрывается от этой картины.

А тут и звонок от моей маменьки поспевает.

Стоит мне ответить, как из трубки доносится истеричный вопль:

— Ты что натворила?

Мне даже лень вникать:

— Что опять?

— Мне Вольтова звонила! Сказала, что я ее обманула, и требует деньги обратно! Не могла язык за зубами держать? Раз уж родила тайком, то сосунку этому зачем сейчас все разболтала?

— Он не сосунок. Он врач. И Кирин отец. А с деньгами помочь тебе не могу. Я от того конвертика избавилась. Так что, извини.

— Она мне судом угрожает.

— Беда.

— Все из-за тебя! Все всегда из-за тебя!

— Да мам, я в курсе. Мне пора.

Я сбрасываю ее звонок без малейшего сожаления. С меня хватит обвинений и чужих проблем. Отныне я сама за себя, и за свою семью.

Вольтов идет ко мне, Кира сидит у него на руках, стискивая могую шею.

— Не слезает, — смущенно говорит он, а у самого физиономия аж лоснится от удовольствия.

На его странное предложение в тот день я не ответила. Да и как иначе? Мы только начали заново общаться, только нашли просвет в том буреломе чужой лжи, который душил нас все эти годы.

Надо было снова учиться доверять, привыкать друг к другу.

Вольтов и сам понимал, что торопится, поэтому больше не заикался об этом. Мы сделали вид, что ничего не было. Слишком рано для таких решительных шагов.

Эти годы ведь не прошли бесследно. Наше окружение изменилось, мы изменились. Стали старше, серьезнее и, надеюсь, что умнее. У каждого свои тараканы, свои привычки и свой распорядок. Не было уже того беспечного Вольтова, гоняющего мяч в перерывах между дежурствами. Не было и смешливой Алины, мечтающей однажды стать врачом.

Зато были новые мы. И Кира. Наша Кира.

Вот уж кто не видел проблем для воссоединения.

— Когда папа к нам приедет? — спрашивает она, едва мы заходим домой после прогулки.

— Скоро. — Уверена, будь воля Вольтова, он бы мотался к нам каждый день. Но он хирург, на его плечах лежит ответственность за жизни и здоровье людей. — у него много работы.

— Он врач? — с благоговейным трепетом произносит она.

— Врач.

— Я тоже хочу быть врачом!

В общем, в этот вечер моя Кнопка занимается тем, что лечит свои игрушки. Устраивает настоящий лазарет у себя на кровати. Тут и заяц, замотанный по самые уши — наверное, у него случился перелом всего зайца. И новая панда с компрессом на голове. И несчастная кукла с задранным платьем, ей досталось больше всего — десяток уколов игрушечным шприцом в пластиковую задницу и крестик зеленым фломастером — вместо настоящей зеленки.

Дочка пыхтит, старается, лечит. Я даже не удержалась и записала кружок для Вольтова.

Смотри, чем она после разговора с тобой занимается.

И тут же прилетает гордое.

Моя девочка!

Твоя Арс, твоя. Я рада, что ты об этом знаешь.

Позже звонит мать, но я не отвечаю. Знаю, что ничего хорошего она мне не скажет, а слушать нескончаемые и несправедливые обвинения я устала.

Она атакует весь вечер, отказываясь понимать намеки. Бомбит звонками и гневными сообщениями, в которых, как только меня не называет. В ход идет все: и прямые оскорбления, и точечные удары, по совести, и чувство вины, и коронное «ты мне должна» и «я на тебя лучшие годы своей жизни потратила».

Обычно женщины так говорят опостылившим мужьям, а моя мать — мне. Вот такой вот казус. Но почему-то уже плевать. Я отпустила эту ситуацию, и ее наезды воспринимались, как нечто странное, инородное и совсем ко мне не относящееся.

Одно только сообщение удивило настолько, что все-таки захотелось ответить.

Верни мне деньги! Если просрала их — твои проблемы! Займи, но верни!

Поразительная незамутненность. На всякий случай уточняю. Мало ли, вдруг это я умом тронулась и не так все поняла:

Ты предлагаешь мне влезть в долги, чтобы вернуть тебе деньги, которые ты взяла, за то, чтобы увезти меня из города и отправить на аборт?

Моментально прилетает злой ответ:

Именно! Делай, что хочешь, но чтобы завтра были!

Я медленно выдыхаю, тру бровь, а потом отправляю:

Не звони мне больше. И не пиши.

Вот и все.

На следующий день меня ждет сюрприз.

Арсений встречает меня вечером у детского сада.

— Как же работа?

— У меня есть пара отгулов, — он небрежно жмет плечами, — идем?

Ему явно не терпится забрать Киру из сада. На детские эмоции быстро подсаживаешься. Они греют душу и наполняют жизнь настоящим смыслом.

Я обхожу его вокруг. Рассматриваю со всех сторон.

— Что? — Вольтов не понимает, и как волчок вертится вокруг своей оси, — Что ты ищешь?

— Неужели ты с пустыми руками? — картинно изумляюсь, — неужели ни зайца, ни панды? Ай-ай-ай, Вольтов, филонишь.

Он краснеет и бросает быстрый взгляд в сторону машины.

— Только не говори, что оно у тебя там!

— Там, — покорно кивает.

— Пфф, — я закатываю глаза, — не надо ее баловать.

— Я хочу ее баловать.

— Она быстро к этому привыкнет, будет воспринимать как должное и перестанет радоваться.

— Я не хочу, чтобы она переставала.

— Вот и славно. Побереги подарок для следующего раза. Например, через неделю подари. Или через две.

Ага. Сейчас.

Стоит нам только выйти из сада, как Арсений вручает дочери красивую куклу в пышном платье.

Ой, дурень…

Хотя какой он дурень? Он папка, мечтающий наверстать все упущенное.

Мы идем в кафе. Я заранее ему сигналю, чтобы не велся на детские голодные глаза:

— В саду отлично кормят. Помни об этом, когда начнет у тебя выпрашивать вторую порцию.

— Понял.

— И со сладким не злоупотребляй, может быть аллергия.

— Да понял я, — ворчит Арсений, — понял!

К счастью, в кафе есть детская комната, поэтому ребенок быстро теряет интерес к сладостям и несется играть. Мы же с Вольтовым остаемся за столом.

— Как мать? — аккуратно спрашиваю я.

— Прекрасно, — голос сочится сарказмом, — сменила тактику. Теперь требует, чтобы я немедленно привез дочь для знакомства.

— Наверное, решила спасать от пагубного влияния деревенской мамаши-недотепы.

Он молчит, недовольно хмурится.

— Предупреждаю сразу. Я к ней не поеду. И к дочери не подпущу. И если ты надеешься меня переубедить…

— Нет, Алин. Никаких переубеждений. Я сам вас к ней не пущу. Она свой выбор сделала еще тогда. Больше говорить не о чем. Только если ты сама, когда-нибудь этого захочешь.

Я сомневаюсь, что такое желание у меня возникнет, но точно знаю, что Вольтов поддержит. Он на моей стороне. Нет, неправильно. На нашей!

Через неделю я первый раз пригласила его в гости. Правда получилось, что гостем он стал в основном для Кнопки, а не для меня.

Она буквально оккупировала все пространство, вывалила на ошалевшего папашу все своих кукол, плюшевых игрушек и машинки. Потом и вовсе заставила его собирать конструктор.

Он ни словом, ни взглядом не показал, что устал, или что ему не интересна вся эта детская возня. Играл, а под конец вообще так увлекся, что конструктор дособирал сам в то время, как детка уже уснула.

— У нее был сложный день, — шепчу, возвращаясь из детской, — так много эмоций.

— Угу, — буркнул он, от усердия высунув кончик языка. Тяжело большими мужскими пальцами пристраивать крохотную деталь на вершину башни. Но он хирург, а не абы кто. Так что справился.

— Все! Готово! — Арс аж светится, рассматривая полученную красоту, — кто тут лучший архитектор? Ммм?

— Детский сад, — хмыкаю и, покачав головой, иду на кухню.

Спустя минуту, следом за мной бесшумной тенью появляется Арсений.

— Я, наверное, пойду. Поздно уже.

На улице совсем темно, а дорога до города займет несколько часов. Я не хочу, чтобы он подвергал себя опасности на ночной трассе. Поэтому отворачиваюсь к окну, и как бы между прочим произношу:

— Если есть желание — можешь остаться, — я лягу с Кирой, а тебе постелю в большой комнате.

Секундная заминка, потом:

— Если ты надеешься, что включу благородного оленя и откажусь, то зря.

В этом весь Вольтов.

Мне с трудом удается спрятать улыбку:

— Вообще в тебе не сомневалась.

— Ты уверена, что вам будет удобно? Что не помешаю? — спрашивает совсем другим тоном. Серьезным и крайне проницательным. Я чувствую его взгляд между лопаток и не на хожу сил обернуться,

— Не помешаешь. Кира будет рада проснуться утром и обнаружить, что папа никуда не делся.

— А ты? — тихо спрашивает он, — ты будешь рада?

— Это провокационный вопрос, — усмехаюсь, глядя на его отражение в окне.

Вольтов стоит, подпирая плечом стену, руки в карманах, взгляд — на меня.

Проклятые мурашки никак не хотят успокаиваться, но я не так смела, чтобы бросаться в омут с головой, в одночасье забыв о всех бедах.

Мне непросто дались эти годы. Я пытаюсь встать на ноги, зализать раны, нанесенные близкими, и расправить крылья. И мне до чертиков страшно оступиться еще раз и упасть.

— Это просто вопрос.

— Конечно, я буду рада. Мать всегда счастлива, когда счастлив ребенок.

Ну, допустим не всегда — если вспомнить мою собственную — но это уже исключение из правил.

— Выкрутилась, да? — смеется Вольтов.

И от этого тихого, грудного смеха у меня не то, что мурашки…а мурашищи размером с кулак.

— У меня где-то была новая зубная щетка, — бормочу, пытаясь скрыть смущение и проскакиваю мимо него в коридор.

Боже, где мой воздух?! Кто украл мой кислород?!

Голова идет кругом, но я пытаюсь держать себя в руках.

Пока Арсений умывается, стелю ему на диване в гостиной и сбегаю в детскую, трусливо решив, что утро вечера мудренее.

Только вот беда, сколько ни ворочаюсь, сколько ни ругаю себя всякими разными словами — легче не становится. Сердце гремит так, что его, наверное, не только Вольтов слышит, но весь район.

Дыхание — как у загнанной лошади. Приходится сдерживаться, чтобы не пыхтеть как паровоз, а то так и Киру разбудить можно.

Во рту пересохло, в груди гремит, в голове вообще не пойми что творится. Но самое жуткое во всем этом, что тело реагирует на присутствие Вольтова в доме совершенно беспардонным образом. Внизу живота было горячо и мокро, и густыми кольцами сворачивается желание.

В итоге я встаю, и как безумная таращусь в окно, на фонари, на дом напротив, на небо. Пытаюсь себя отвлечь составлением плана дел на завтра и пересчетом звезд на темном бархате небес.

Фигня! Все фигня!

Этот дурман ничем не перебить.

В итоге у меня начинает болеть голова и приходится на цыпочках красться на кухню, доставать пластиковый контейнер с лекарствами, наливать воду.

И только я хочу отправить несчастную пилюлю в рот, как на мое запястье ложится чужая, горячая ладонь.

— Арс! Ты испугал меня! — шепчу, а у самой голос звенит и ломается.

Он стоит рядом со мной. Так близко… и в глазах светят блики от уличных фонарей.

— Что ты принимаешь?

— Голова разболелась…

— Не только у тебя, — смотрит пристально, и я тону в этом взгляде.

— Таблетку дать?

— Таблетка не поможет. Ничего не поможет, разве что…

— Что? — глупо переспрашиваю я, наблюдая за тем, как расстояние между нами сокращается.

Ближе, еще ближе.

Жар его кожи проникает даже через ткань ночной сорочки.

Она ни черта не сексуальная, без атласа и кружев. Мне даже становится неудобно оттого, что он видит меня такую, домашнюю.

Но Вольтов убивает все мои сомнения одной простой фразой:

— Я так скучал Алин. Ты бы знала, как все это время я скучал. Каждый день. Каждую секунду.

У меня скручивает за ребрами и тает:

— Я тоже скучала.

Когда наши губы соприкасаются, я забываю о том, что организм должен дышать. Все мои ощущения концентрируются на этом мужчине и его прикосновениях. Сначала бережных, недоверчивых, будто он боится, что я улизну, растворюсь, оставив после себя лишь горький дым, а потом все более настойчивые.

Я теряю связь с реальностью и могу только одно — отвечать на его ласку со всей страстью, на которую только способна и в полубеспамятстве повторять его имя.

Горячо, остро, на грани. Мы истосковались друг по другу и пытались насытиться, компенсировать все эти годы, проведенные в разлуке. Сходили с ума, тонули, сгорали дотла и воскресали.

Любили. До дрожи. Здесь, сейчас и навсегда.

Полтора года прошло с тех пор, как мы снова сошлись с Вольтовым.

И за это время жизнь очень поменялась.

Перво-наперво мы возвели бронированные стены от «родственников», чтобы не позволить им соваться в нашу семью со своими ценными указаниями на то, как нам жить и с кем, чем заниматься и как дышать.

Были еще попытки нас поссорить и неоднократные. Моя маман звонила и мне, и ему, и даже в управление Здравоохранения. Мол врачи нынче наглые пошли и вместо того, чтобы пациентов лечить, они развратом смеют заниматься. Придумала какие-то осложнения, даже справки липовые собрала, мол навредил он ей. Арсения тогда на работе тряхануло неслабо, но комиссия прошла без сучка и задоринки, ведущие специалисты подтвердили и одобрили каждый его шаг. Его оставили в покое, извинились, а матери вынесли предупреждение, что еще одна такая выходка и будет возбуждено дело о клевете.

Вот воплей было! Конечно же я оказалась виновата больше всех, потому что, цитирую: «променяла мать родную на хрен подзаборный». Правда не совсем цитата получилась, на самом дела там было все гораздо более грубо и нецензурно.

Мать вообще отжигала. Даже после разбирательства она имела наглость звонить, орать в трубку и чего-то требовать. Последней каплей стало:

— Пусть этот мерзавец выпердыша своего забирает и сам на своем хребте везет! А твое место возле матери! Вернись немедленно, пока я за тобой не приехала и за ухо домой не оттащила.

После этого она пошла в бан. И о том, как у нее дела, я узнавала либо от сердобольной соседки, либо от тети Фаи, которая обеспокоилась душевным здоровьем младшей сестры… и организовала ей встречу с людьми в белых халатах. Увезти не увезли, но на галку поставили. Это заставило маму немного сбавить обороты, но раз в пару недель она все-таки звонила, чтобы напомнить о том, что я не дочь, а сплошное разочарование.

Я сначала злилась, ругалась, но в один прекрасный момент поняла, что больше всего мне ее жаль. Я знаю, что она всю жизнь была несчастной и одинокой. И вместо того, чтобы простить и забыть, сделав шаг в новую жизнь, она продолжала накручивать и заводить себя все сильнее. И в итоге уверилась, что раз она несчастна, то и никто в ее окружении не имеет права быть счастливым. Это больно, это горько, но увы. Мне остается только надеяться, что когда-нибудь она очнется, и посмотрит на мир другими глазами. А может встретит того самого человека, который сумеет стереть старые обиды и сделать ее счастливой. Я очень на это надеюсь. Очень-очень. Как и на то, что однажды смогу прийти в ее дом без криков и обвинений и просто обнять, поговорить по душам, как дочь с матерью.

И да, я буду ей помогать, незаметно, из тени. Несмотря ни на что. Пусть ругается. Я все равно ее люблю, просто в нашем случае любить лучше на расстоянии.

Мама Вольтова оказалась хитрее.

Убедившись, что старыми методами нас рассорить не получается, она поменяла тактику и начала подсылать к нему девок. То ту самую Олесю, с которой он когда-то с ее подачи встречался, то еще кого-то. Все надеялась, что сынок ее ветреным окажется и предаст меня, клюнет на женскую красоту и доступность.

А он не клевал. И в итоге поставил жесткий ультиматум: или она успокаивается, или все общение будет прекращено. Этого мадам Вольтова испугалась и снова резко поменяла вектор поведения.

Стала мне названивать, сюсюкаться, набиваться в подруги. Мол, мы же девочки, нам надо держаться вместе. О том, как разрушила мою репутацию и добилась исключения из вуза, она предпочла забыть. Дескать, все в прошлом, а кто прошлое помянет, тому глаз вон. Подумаешь, ерунда какая — чья-то сломанная жизнь и мечты, она же не просто так все это делала, а ради благополучия сына. По ее мнению, это был железный аргумент, который я обязана была понять, принять, заткнуться и быть удобной невесткой.

Увы, к ее огромному недовольству, удобной я быть устала. С недавних пор меня стало интересовать удобство только нашей маленькой ячейки общества. Киры, Арса и меня, а остальные — как-нибудь сами и не за наш счет. Поэтому общалась с ней отстраненно и не подпускала к дочери. Вольтов меня в этом поддерживал. Он так и не простил матери того, что она пыталась вынудить меня избавиться от Киры.

Зато его отец оказался мировым мужиком. Регулярно приезжал к нам, чтобы пообщаться с внучкой и постоянно извинялся за то, что допустил такой бедлам, не проконтролировал жену-самодурку, возомнившую, что вправе решать, как жить ее взрослому сыну.

С его появлением у Киры в арсенале появилось новое любимое слово — «дедушка». Он ее баловал, задаривал игрушками, соперничая в этом с самим Вольтовым, таскался с ней в парки, на детские площадки, забирал из сада.

Ах, да… Забыла сказать. Мы все-таки переехали.

Два месяца я сопротивлялась, а Арсений вел партизанскую борьбу. Не только меня планомерно обрабатывал, но и расписывал Кире, как здорово будет в новом саду, какую комнату он для нее приготовил, и как нам будет хорошо всем вместе.

И как-то утром я проснулась от того, что она пакует чемоданы: распихивает свои трусы и игрушки по пакетам, чтобы переехать к папе.

В итоге я сдалась, потому что и самой хотелось быть с ним. Засыпать, просыпаться, вместе завтракать и видеть, как после работы он возится с дочерью.

Было страшно, до дрожи. Но люди правду говорят — дорога возникает под ногами идущего. Стоило только решиться на этот шаг и все вокруг начало меняться. Я нашла новую работу, обзавелась новыми друзьями, и поступила на заочный на психолога. Пусть хирургом мне уже не стать, но медицина все равно стала частью моей жизни.

К прошлому Новому Году мы поженились. Скромно, без пышного торжества и толпы гостей, хотя мадам Вольтова билась в истерике по этому поводу. Она-то мечтала забахать сыну такую свадьбу, что потом еще долго хвастаться перед подружками. А тут и свадьбы не получилось, да и невеста, по ее мнению, так себе.

В общем, она была в печали, а мы, наоборот, светились от счастья.

Наша семья была нашим сокровищем, тем, ради чего стоило царапаться и быть наплаву. Тем, ради чего стоило вынести все невзгоды и испытания.

И вот на носу снова Новый Год. В углу стоит пушистая елка, украшенная разномастными игрушками. Пусть не с дизайнерским нарядом, а по-простому, но с душой. Мы наряжали ее втроем.

Или вернее сказать, что вчетвером? Подавая мне игрушки, Арсений еще знал о том, какой сюрприз я для него готовлю.

А утром первого января под елкой появляются коробки с подарками. Целая гора — для Кнопки, бархатный футляр — для меня, и небольшая коробочка, перевязанная полосатой ленточкой для Вольтова.

— Что там? — спрашивает он, а у самого глаза от предвкушения сверкают.

Мальчики всегда остаются мальчиками, сколько бы лет им не было, какой бы важной работой они не занимались.

Я только посмеиваюсь, наблюдая за тем, как он сначала трясет несчастную коробочку, потом высунув от усердия язык, борется с бантиком.

Наконец, упаковка побеждена, крышка снята. Арс заглядывает внутрь, замирает на миг, а потом растекается в счастливой улыбке:

— Наконец-то.

Муж вытряхивает на ладонь полосатый тест, а я немного смущенно фыркаю:

— Можно подумать, ты этого ждал.

— Больше всего на свете.

Пока Кира восторженно копается в подарках, мы с Арсом сидим на полу, держимся за руки и улыбаемся, а за окном крупными хлопьями падает снег.

Конец.