Моя челюсть рухнула вниз, я так и замерла, не в силах пошевелиться.

Как такое возможно?! Это не может быть правдой! Меня не могут здесь ждать! Откуда?

Но, ведь, я же знаю это место. Из своих грез, да. А она откуда знает обо мне? Тоже из снов?

- Что, простите? – переспрашиваю. В пересохшем горле заскребло, я едва смогла выдавить из себя пару слов. – Ждали меня?

Женщина уставилась на меня, ее глаза гневно засверкали. На щеках появился нездоровый румянец гипертоника, которого прямо сейчас кто-то изрядно бесит.

- Ну, конечно! – отвечает раздраженно. – Вас же сюда направили, верно? Или эти идиоты в кадровом агентстве снова все напутали? Черт возьми, почему в наше время никто ни за что не хочет отвечать!? – всплеснув руками, женщина отошла в сторону.

- Ладно, - взмахнув рукой, она предлагает мне войти, - проходите уже, не стойте на пороге!

Медленно возвращаю челюсть на место. Кажется, мистика проясняется. Она просто ждала кого-то, обещанного ей кадровым агентством. А тут я, так вовремя появилась, ага. Все оказалось банальным совпадением, не более того.

И что теперь? Сказать ей правду? Уйти? Это же просто неприлично, обманывать людей!

- Ну же, милочка! – подгоняет меня женщина. – У меня мало времени!

Ну, я же никого не обманываю. Это она сама предположила, что нужна именно я. А мне просто не оставили выбора. Ну, почти.

Ай, да кого я обманываю?! Я до смерти хочу попасть внутрь. Просто потому, что уже знаю, что увижу там. До мелочей. Каждый винтик. И именно это меня и манит.

Вдох. Делаю шаг, переступая порог дома. Дверь закрылась за спиной. На выдохе медленно поворачиваю голову.

Боже! Этого не может быть!

- Идем, все тебе покажу здесь, - говорит женщина, - кстати, меня зовут Клавдия Никифоровна. И по всем вопросам будешь обращаться ко мне.

Все здесь, от мраморного пола и до роскошной лестницы впереди, выглядит точно так, как в моих снах. Только, во сне на полу был роскошный ковер, а теперь его нет. Черт, так и подмывает спросить – куда дели? Но нет, надо вживаться в роль, которую мне отвели в неведомом кадровом агентстве.

- Приятно познакомиться, - говорю, - а я Вика.

Женщина идет вперед, я едва за ней поспеваю. От того не получается все хорошенько рассмотреть.

- Так вот, Виктория, - говорит женщина быстро, продолжая путь. – Я не люблю повторять дважды, так что, слушай внимательно и не перебивай.

Тот самый длинный коридор, который я видела в одном из снов. Я узнаю его по орнаменту на обивке стен. Только вот, картины. Кажется, на этом месте висел портрет. А вот здесь было изображение античного храма, а теперь красуется пейзаж.

Как же хочется рассмотреть все более тщательно! Каждый кусочек этого дома я должна обязательно изучить! Что-то связывает меня с этим местом, я ощущаю это кожей. Но что именно? Вот это мне и нужно понять.

- Будешь выполнять мои поручения, - тараторит Клавдия Никифоровна, продолжая семенить по паркету.

Я же подмечаю, что под ногами нет ковровой дорожки, в которой мои туфли вязли в одном из снов. Ее здесь и не было, и это было лишь фантазией? Как знать?

- Все необходимое для работы найдешь здесь, - она резко тормозит у одной из дверей, открывает ее. Машинально заглядываю внутрь. Что-то, наподобие подсобки, где хранятся ведра, швабры, тряпки и всякий другой инвентарь для уборки.

– Если не найдешь, то ищи внимательнее, не отвлекай меня по пустякам, - продолжает вещать женщина, - и запомни, милочка: ты делаешь все тихо, незаметно и не привлекая к себе внимания. Хозяин не любит, когда прислуга путается под ногами.

Мое сердце екнуло.

- Хозяин? – переспрашиваю, сглотнув ком в горле.

- Не хочешь быть уволенной, не попадайся ему на глаза, - поясняет Клавдия Никифоровна. И добавляет: - Даст Бог, он посетит нас своим присутствием.

Интересно, как выглядит владелец этого богатства? Моя фантазия тут же рисует образ рыцаря в сверкающих доспехах. Или принца на белом коне. Наверняка, это какой-то знатный человек с богатой родословной. Такие бывают и в наше время, я знаю. И они все невыносимые зазнайки.

- А разве он не живет в этом доме? – спрашиваю.

Клавдия Никифоровна закрыла дверь подсобки. Устало выдохнула. Так, словно, на ее плечах вся тяжесть мира.

- Нет, здесь он бывает крайне редко, - говорит женщина.

Пытаюсь переварить полученные сведения. Чувствую себя Шерлоком, стараясь увязать все в одну нить. Странный хозяин, не менее странный дом, еще более странные сны. Как сказал бы мой преподаватель математики, задачка со звездочкой. Как это все, мать его, связано?!?

- Я покажу тебе твою комнату, - говорит Клавдия Никифоровна.

А вот это уже интересно… И необычно. Как и все, что происходит со мной сегодня.

- Вы хотите, чтобы я ночевала в этом доме? – спрашиваю.

- Ну, конечно, милочка! – восклицает женщина, умудряясь довольно резво шагать по коридору. Так, что я едва за ней поспеваю. – Или как ты себе это представляешь? Если бы мне нужна была помощь на пару часов в день, вызвала бы клининг.

- Но… мне нужно будет съездить домой, собрать вещи…

На такой поворот событий я совсем не рассчитывала.

- Не нужно никуда ехать, милочка, - продолжает тараторить женщина. Мы успели пару раз повернуть, и теперь остановились перед одной из дверей. – Тут у тебя будет все необходимое. Проходи!

Переступаю порог.

- Это теперь твоя комната, - сообщает мне Клавдия Никифоровна.

Небольшое помещение, без изысков. Однако, выглядит все спокойно и аккуратно. Приятный мятный цвет стен, кровать, шкаф, письменный стол и пара стульев.

- Все, что тебе может понадобиться, - говорит женщина, проходя вперед и открывая небольшую дверь, спрятанную за шторой, - осматривайся, привыкай.

За дверкой оказалась маленькая ванная комната. Узкая и тесная. Но здесь есть душ и все необходимое. Даже баночки с кремами и шампунями имеются. Для прислуги, так, вообще, великая роскошь.

- И мне нужны твои размер одежды и обуви, - добавляет Клавдия Никифоровна, окончательно заставая меня врасплох. От неожиданности ошарашенно называю ей свои данные.

- Прекрасно, - женщина кивает. – Обед через час, не опаздывай. Запомнила куда идти?

Киваю.

- Вот и славно, - она выдохнула. – Пока можешь отдыхать.

Клавдия Никифоровна вышла из комнаты, оставив меня одну.

Пользуясь паузой, еще раз осматриваю комнату. Тесновато, но, в общем-то, жить можно. Тем более, если учесть, что эту внезапную должность я не рассматриваю для себя, как длительное приключение. Моя цель – это рассмотреть дом и понять, что меня с ним связывает. Если получиться, выяснить, почему я узнала о нем задолго до того, как попала сюда. В общем, сделать то, что не смог бы не один психолог. А работа прислуги меня ничуть не смущает. Ну, что такого? Пол помыть? Так, я никогда не боялась ручного труда. Ну, а если будет слишком сложно, то всегда можно уйти, и Клавдии Никифоровне придется снова обращаться в кадровое агентство.

Кстати, интересно, а что случилось с той девушкой, которая должна была прийти еще вчера? Впрочем, какая разница? Все равно, я здесь надолго не задержусь.

Аккуратно выглядываю за дверь комнаты. Меня так и подмывает поскорее тут все рассмотреть. Пока мы шли по коридору, я ничего толком не смогла разобрать. Еще и Клавдия Никифоровна всю дорогу говорила и говорила. О том, что она считает важным, а мне все это ни к чему.

Так, кажется, никого. Пока меня не поймали, есть минимум час, до обеда.

Тихо и постоянно оглядываясь, я иду вперед.

Этот коридор, он тоже был в моих снах. И дальше я уже увереннее иду к тому самому месту, которое не раз будоражило во сне. Да, вот здесь был проход, и он на своем месте. Удивительно, как точно я могу воспроизвести в памяти каждый закуток. Почти точная копия, если не считать некоторых картин. И вот здесь, в широкой части, с развилкой двух коридоров, кажется, цвет стен был другим. Да, пожалуй. Но это, все же, тот самый интерьер!

Боже! Это же он! Тот самый фонтан!

Сквозь большое окно мне виден внутренний двор. Несколько дорожек, из разных частей особняка, выходят на открытую площадку. Здесь светло и прохладно, а еще, по бокам от дорожек, растут розы. Точно так, как было в моем сне. Но главное – это фонтан. В самом центре мраморная статуя. Девушка держит в руках кувшин, из которого вода стекает в большой поддон.

С ума сойти! Все точно так, как я видела!

Как такое возможно?!

Иду к фонтану. Уже не оглядываюсь. В конце концов, никто не запрещал мне осматривать территорию. А сам хозяин, судя по словам экономки, и вовсе, тут не бывает.

Вау! Какая красота! Никогда не видела ничего подобного!

Нет, я, конечно, видела разное. Особенно, во время своих вылазок на мероприятия к богачам. И домов повидала немало, и фонтаны в них тоже имелись. Все они выглядело помпезно, добавляли нотку роскоши. Это все видела, да! Но это?! Это совсем другое. Здесь не про статус и пафос, тут нечто более глубокое. Да и сам особняк, он одним своим существованием говорит о статусе владельца!

И эта девушка, она так красива, кажется миниатюрной и уязвимой. Ее образ выточен в камне очень подробно. От глаз, немного грустных, до вен на запястье. Удивительно точная работа. Еще более странно другое. Я ее точно знаю. Откуда, не помню. Но я нутром ощущаю свою близость с этим человеком.

Она жила в этом доме? Работала здесь? Ей тоже снились странные сны? Не понимаю… Будто, это то, что я когда-то знала, ответы на все эти вопросы уже были в моей голове. Но потом их, словно, стерли. И теперь никак не подобраться к тем интересным подробностям.

Обхожу вокруг фонтана, рассматриваю детали. Но ничего необычного, кроме самого факта наличия знакомого интерьера, не замечаю. Разочарованно выдыхаю.

Может, позже удастся понять?

Я возвращаюсь в дом, иду назад, по длинному коридору. Вот здесь, на стенах, я помню, были портреты каких-то людей в старинных костюмах. Но теперь на их месте красуются виды античных руин и пейзажи. Кто-то убрал те портреты? Или их здесь никогда и не было? Может, все то, что мне снилось, - это лишь игра воображения?

Как узнать правду? У кого спросить?

Ха! Представляю, как это будет звучать!? А вы, случайно, не знаете, куда подевались картины из моего сна? М-да уж… Меня же сразу запишут в сумасшедшие. Думаю, Клавдия Никифоровна будет первой, кто вызовет скорую.

Но я продолжаю свой путь…

Впереди виднеется свет. И я помню, откуда он. Это из огромного окна, вернее, балконных дверей. В просторной гостиной, где есть выход на улицу. Высокие деревянные двери с искусной резьбой. Они ведут на террасу. Днем она всегда ярко освещена солнцем. Поэтому, даже зимой, в этой части коридора создается ощущение, словно, идешь к свету в конце тоннеля.

Мне это снилось много раз, и всегда я вязла по пути, не в силах добраться до цели. Во сне я шла и точно знала, что мне туда нужно, что там обязательно ждет счастье. Там я знала, что за этой дверью. И про камин, обитый мрамором, и про высокие раздвижные двери, которые ведут на террасу. Но ни разу в моих снах мне не удалось пройти этот путь до конца. Может, пришло время наконец увидеть, что в конце этого необычного тоннеля?

Ускоряю шаг, сердце стучит все быстрее. Дыхание сбилось, я почти бегу. Снова, как в моем сне. Будто, от того, успею я туда добраться или нет, что-то зависит?

Вот еще, совсем чуть-чуть…

- Виктория! – резкий звук голоса Клавдии Никифоровны застает врасплох. – Вот вы где? А я вас обыскалась!

Замираю на месте, медленно поворачиваюсь.

- Вот как? – улыбаюсь иронично. Да что такого за той чертовой дверью?! – Что-то случилось?

- Я решила проводить вас на обед, - говорит женщина, - вдруг, заблудитесь? На всякий случай.

Бросаю тоскливый взгляд в сторону гостиной. Эх, не судьба…

- Идемте, Виктория, все уже готово, - настаивает Клавдия Никифоровна.

Киваю. А что еще остается? Я в чужом доме, в качестве прислуги. Логично же повиноваться? Мне не хочется испортить отношения в первый же день. Притворюсь послушной, и вернусь сюда, когда бдительность экономки спадет.

- Не огорчайтесь, Виктория, - говорит Клавдия Никифоровна, - у вас еще будет время осмотреть дом.

Передергиваю плечами. Хочется-то побыстрей!

Вдруг в кармане ожил мобильный, ритмичная мелодия эхом отдалась в длинном коридоре. Из-за акустики, она звучит слишком громко, ударяя по барабанным перепонкам, заставляя вздрогнуть. Быстро достаю телефон. Светка! Я же совсем забыла о ней. А еще подругой себя называю?! Быстро жму на кнопку вызова.

- И да, Виктория, - говорит Клавдия Никифоровна, - я забыла предупредить, но телефон вы держите на беззвучном режиме и говорите только в своей комнате!

Сжимаю челюсти от досады.

- Свет, я тебе потом перезвоню, - шепчу в динамик и отключаю гаджет. Прячу его обратно в карман.

- Таковы правила, милочка, - наставляет меня женщина.

Честное слово, этот человек начинает немного раздражать! А что в этом доме можно-то?

- Это моя подруга, она сейчас в больнице, - пытаюсь оправдаться.

- Никаких звонков! – повышает голос, подняв указательный палец вверх. – Этот дом, как и его хозяин, любит тишину.

Очень хочется поспорить, найти аргументы, объяснить. Но на кону возможность узнать правду о моих снах. Нет, нельзя сейчас с ней ссориться… Вот потом, когда буду уходить отсюда, все ей тогда скажу! Сейчас же молча иду вслед за экономкой.

Мы идем на кухню для прислуги. Большое помещение, предназначенное только для черни. Это ощущаешь кожей, едва переступаешь порог. На стенах нет никаких картин, шелковой обивки и прочего излишества. И, уж если быть честной, эта большая гостиная весьма резко контрастирует с той роскошью, которую я увидела в основной части дома. Места, вроде бы, много. Но все выглядит топорно, серо и дешево. Наверное, это для того, чтобы подчеркнуть разницу в положении между владельцем дома и всеми остальными. Кастовое общество во всей красе.

Стараюсь об этом не думать. Я никогда не относила себя к высшему обществу, несмотря на частые встречи с богатыми мужчинами. Да и в этом доме я не на долго. Найду ответы на свои вопросы, и поминай, как знали.

Сажусь за стол, быстро ем суп, который для меня приготовили.

Клавдия Никифоровна говорит много. Про дом, его владельца. О его привычках, манерах, образованности. Похоже, человек этот – аристократический сноб. Впрочем, какое мне дело? Киваю в такт ее словам, мечтая поскорее вернуться в свою комнату. Что и делаю, едва появилась возможность.

В комнате первым делом закрываю двери на замок. Достаю телефон и набираю Светку.

- Вик? Ты как? – спрашивает она сходу. – Я звонила тебе, но ты не отвечала…

Она всегда беспокоится о других больше, чем о себе.

- Да это все эта рымза, - говорю, - и правила дурацкие.

- Кто?!

- Свет, я работу нашла. Представляешь?

Конечно, не скажу ей всей правды. Но в том, что я захотела летом подработать, нет ничего странного. И раньше так делала, и подруга об этом знает.

- Когда успела-то? – удивляется она.

- Да вот так, - отвечаю уклончиво, - совершенно случайно подвернулась возможность поработать в доме одного аристократичного сноба.

И только тут я вспоминаю, что мы даже не обговорили мою зарплату. Я думала только о том, как попасть внутрь и все рассмотреть. А Клавдия Никифоровна ничего не сказала. Наверное, потому, что мне в некоем кадровом агентстве должны были все объяснить? Забавно. Я впервые согласилась на неведомо что. Раньше такого не случалось, в моих правилах брать предоплату.

- Ну ты даешь?! – удивляется Светка. – Стоило оставить тебя одну, и ты уже нашла приключений!

Ох, сказала бы я, кто из нас мастер искать приключения! От последней вылазки она чуть не погибла. Хорошо, Филипп Аркадьевич помог. Кстати, интересно, где он сейчас? Стоило вспомнить, и по спине прокатилась стая мурашек.

Стоп! Вика, держи себя в руках! Этот мужчина – птица слишком высокого полета, он не для тебя.

- И надолго твоя работа? На все лето? – спрашивает подруга.

- Пока точно не знаю, я на испытательном сроке.

Сочиняю на ходу, этого тоже никто не обсуждал.

- И как там? Расскажи мне все! Сгораю от любопытства! – просит Света.

- Да нормально. Правда, мобильным пользоваться нельзя. А так, ничего особенного. В целом, сойдет.

Я мастер конспирации! Могу собой гордиться. Вроде, все сказала, но ничего не рассказала.

- А подробнее? Где этот дом? Что за рымза?

- Да тут типа домоправительницы, она у нас старшая как бы. Руководит всеми. Очень строгая.

Я понятия не имею, в какой должности здесь находится Клавдия Никифоровна. Это меня не волновало, как и размер оклада. Мне интересен сам дом. И то, что меня с ним связывает.

- Лучше ты расскажи, как себя чувствуешь? – хитро меняю тему.

- Уже хорошо, - отвечает подруга. – Да и условия в этой клинике, как на дорогом курорте. Я тут узнала, сколько все это стоит. Вик, это же сумасшедшие деньги! Я с тобой вовек не рассчитаюсь!

- Пустяки, - машу рукой. – Ты только поправляйся скорей. Да и не стоило мне это ничего.

Сама не верю. Но это так.

- Как это ничего не стоило? Тогда как?!

Между лопаток вдруг кольнуло. Так, словно кто-то пихнул меня сзади. Странное ощущение, оно повторилось еще раз. Да что это такое?! Ведь, за моей спиной никого нет.

- Свет, - спешу завершить разговор, - мне нужно идти. Я тебе потом еще позвоню. Хорошо?

- Да, конечно. Пока.

- Пока, - отключаю связь.

Встаю с кровати, оглядываюсь. Что это было? Никого же нет! Для верности я еще и спину осмотрела в зеркале. Ничего особенного, обычная спина. Наверное, показалось.

Для верности осматриваю каждый угол. И, даже, в шкаф не забыла заглянуть.

Ого! Этого же не было тут!?

На плечиках висит форма прислуги. Конечно, моего размера. На полках одежда, тоже вся моего размера, есть даже белье. Внизу пара мягких туфель на низком ходу. Так вот, зачем Клавдия Никифоровна спрашивала мои параметры?!

Когда только успели-то?

Разве, это нормально?!

Впрочем, а почему нет? У богатых свои причуды, это я давно поняла. Мобильным пользоваться нельзя. Но, в качестве бонуса, полное довольствие, включая одежду, и не только рабочую. Позаботились обо всем, ничего не скажешь.

Да уж…

Хотя… Я же раньше не работала в таких домах. Может, у них так принято? Вдруг, это норма? А я тут сижу восхищаюсь!?

Пожалуй, никакая это не странность. Выдали форму, чтоб новая служанка не отличалась от общей прислуживающей серой массы. Не отсвечивала, так сказать. И с телефонами тоже объяснимо. Клавдия Никифоровна дала понять, что хозяин не любит, когда прислуга путается под ногами. А, если еще у каждого телефон звонить начнет? Что тогда? Тихий особняк превратится в вокзал. Понравилось бы мне такое, будь я на месте владельца? Нет!

Кстати, а сколько людей постоянно живет в доме? Не считая владельца? Он-то тут почти не бывает, по словам экономки. Надо будет потом разузнать…

И когда я смогу обойти все те комнаты, которые видела во сне? Желательно, без посторонних…

В комнате пахнет мокрой глиной, на плечах и животе выступили противные мурашки от озноба. Стараюсь не смотреть вниз, не видеть постороннего мужчину в комнате. Боже! Как неловко! Позировать обнаженной оказалось совсем не просто. Еще и рука постоянно немеет.

- Постарайтесь не шевелиться! – врывается в мысли раздраженный окрик.

Возвращаю положение тела на места.

Черт возьми! Когда же закончится эта пытка?!

Наконец, опускаю руку. По венам тут побежала кровь, вызывая еще более неприятные ощущения.

- Ну же! – доносится до меня окрик. – Стойте же смирно!

Легко ему говорить! Стойте! Молчите! Не шевелитесь! Замрите!

Я устала!

Зачем только согласилась на все это?

Но… как было отказать? Нет, это невозможно… совершенно невозможно…

…он лучше знает… ему виднее…

Значит, так нужно?

Звук приближающихся шагов гулко разносится по паркету. Вздрагиваю. Внутри разливается нелепый восторг. Как собака к хозяину, тянусь к этому человеку. Каждая клеточка в теле к нему тянется и… просыпаюсь.

Вскакиваю в постели. Сердце гулко стучит в груди. Провожу рукой по лицу, отгоняя от себя остатки сна. Оглядываюсь по сторонам.

Я в своей новой комнате, в постели. Вчера уснула, едва вышла из душа. Думала, что не смогу, на новом месте мне всегда некомфортно. Но уставший организм вырубился без пререканий.

Опять эти сны. Они никуда не делись. Несмотря на то, что я нашла дом. Все осталось по-прежнему. Продолжение той сказочной истории каждый раз, едва стоит уснуть.

Но в этот раз все было еще ярче, я остро ощущала кожей все, что со мною происходило. И голос мужчины, его я тоже слышала. Это впервые. Раньше я не слышала слов, только свои мысли во се могла распознать.

Мурашки озноба все еще ощущаются на коже…

Да что же это такое?!

Вика, соберись!

Там, во сне, была какая-то комната. Я не уверена в том, что она в этом доме. И тот человек, который говорил со мною, он художник. Я точно знала это во сне. Он рисовал меня. Нет, лепил. Из глины. Вот, откуда тот сырой запах! И холодно мне было от того, что я там совершенно голая.

Я позировала ему!

Что это значит? Почему? Как он уговорил меня?

Встаю с постели, иду в ванную, чтобы умыться и прийти в себя. Не особенно помогло. Меня слегка потряхивает. Я, ведь, тогда позировала не просто так. Так для скульптуры в фонтане. Там я. Другая я, из моего сна.

Странное наваждение. Почему я вижу эти сны? И что общего у меня с той девушкой, которую я снова и снова вижу в своих сновидениях?

Возвращаюсь в комнату. Мне не уснуть. Я должна выяснить, что, черт возьми, со мной происходит?!

Одеваюсь и выглядываю за двери. В темном коридоре ничего не разобрать. Беру с собой мобильный, включаю фонарик.

Стараюсь не шуметь, осторожно ступаю вперед. Снова вглубь этого темного тоннеля, к болим створкам стеклянных дверей. Мраморная статуя во внутреннем дворике ярко освещена лунным светом.

Как такое возможно? Что связывает меня с этой женщиной? Я чувствовала все то, что ощущала она в тот момент, когда позировала. Смущение, неловкость, прохладу, наготу. Она не хотела быть натурщицей, но не смогла отказать. Кому, слишком для нее важному. Тому, кого она ценила превыше себя. Тому, кто попросил ее сделать это.

Я могу понять ее чувства. Но не то, что я как-то связана со всем этим!

Обхожу вокруг статуи еще раз. Будто, это может помочь разгадать ребус?!

Вика, не будь дурой! Что ты хочешь здесь найти? Или думаешь, что сейчас тебя поразит гром, как в каком-то кино, и все события вмиг приобретут смысл?!

Черт! Ерунда все это… Так мне ничего не узнать…

Возвращаюсь в дом. Снова иду по коридору. Голова тяжелая от разных мыслей. И все они невеселые.

Вдруг между лопаток кольнуло, почти больно. Словно кто-то ткнул меня в спину. По коже расползлись неприятные мурашки, а сердце забилось быстрей.

Нужно убираться отсюда! Прямо сейчас!

Ускоряю шаг и отключаю фонарик. Ощущение, будто, меня сейчас поймают на горячем, становится все сильнее, пока не превращается в уверенность. Возможно, кто-то уже идет по следу. Прямо за мной. Оборачиваюсь. Никого не видно. Наконец, добираюсь до нужной двери, забегаю в свою комнату и закрываю двери. Опираюсь о нее спиной, тяжело дышу.

Что за глупости только не лезут в голову!? Ну, кому надо ходить за мной по ночам?

Вот уже и шаги за дверью мерещатся. Они все ближе. И нет, это не моя больная фантазия. Кто-то, действительно, идет. Все ближе и ближе. Я теперь отчетливо их слышу.

И, вдруг, шаги замирают. Прямо у моей двери. Сердце пропустило удар. Дыхание сбилось. Я прикрываю рот рукой от ужаса. Кто-то стоит за дверью и прислушивается к каждому шороху. Каждому моему движению.

Что делать? Куда бежать? Отсюда есть только один выход!

Стою на месте, отпрянув от двери. Боюсь пошевелиться.

Пугающая тишина стала вязкой. Она сводит с ума. Стук сердца гулко отсчитывает секунды до того момента, когда незваный гость ворвется в мою комнату. Зачем? Не знаю. Но отчетливо ощущаю, что нужна ему именно я.

Боже, помоги!

Наконец, шаги продолжились. Они стали отдаляться, их звук все глуше. Пока не растворился в ночи.

Выдыхаю.

Что это было? Кто это был?

Не дом, а коробка с головоломками!

Спокойно, Вика. Отчего ты решила, что невидимый гость шел именно за тобой? Может, это охранник обходит дом? И то, что он останавливался около твоей двери, - лишь простое совпадение?

Вдох-выдох. Мне нужно успокоиться и прийти в себя.

Скорее всего, это был именно охранник. Ну, или Клавдия Никифоровна. Может, она всегда бродит по ночам, как знать? А я тут почти довела себя до истерики, ага.

Дура ты, Вика. Истеричка!

Возьми себя в руки и не выдумывай больше всякую чушь! Кому ты здесь нужна?!

Утро выдалось ранним. Клавдия Никифоровна разбудила меня ни свет, ни заря. Оказалось, что здесь так заведено. Прислуге положено вставать раньше всех. Хотя, не понятно, - кого это, всех? В доме, по сути, никого нет, кроме той самой прислуги. Этот вопрос я и решила задать, между мытьем полов и глажкой бесконечного числа салфеток.

- Дом всегда должен быть готов принимать гостей, - вещает Клавдия Никифоровна поучительным тоном. – Что бы ни случилось, в любое время суток.

- Да что здесь может случиться-то?! – возражаю.

Дом находится в отдалении от жилых кварталов и цивилизации, вообще. Я сама едва нашла к нему дорогу. И только потому, что очень сильно хотела сюда попасть.

- Зачем нужна постоянная уборка? Комнаты пустуют, а хозяин появляется… ну, почти никогда, - добавляю.

- Он может явиться в любой момент, - поясняет Клавдия Никифоровна. – Вчера, к примеру, приезжал.

Сердце пропустило удар.

- Разве? – моя челюсть упала вниз. – Почему же вы не сказали?

- А зачем говорить? – женщина с невозмутимым видом продолжила складывать перестиранные салфетки стройной аккуратной стопочкой. – Или ты думала, что, едва он появится на пороге, тут же потребует познакомить его с тобой?

Она саркастично хмыкнула, а мне стало не по себе. Сословное разделение снова стало осязаемым, как никогда. Даже, в универе, когда тусовалась с детьми богачей, не ощущала его так остро, как здесь.

- Нет, не ожидала…, - мои щеки начинают гореть. Хотела бы я посмотреть на того напыщенного сноба, который владеет всем этим богатством! – Просто… неужели, ему все равно, кто живет у него в доме?

- Конечно, ему не все равно, - заявляет Клавдия Никифоровна, - но ты же понимаешь, что совсем недавно пришла сюда? А хозяин так не любит частой смены лиц!

Да что это за чудак такой?! Какая, нафиг, смена лиц? Он же тут не бывает почти! Клавдия Никифоровна говорила, что может годами не заезжать. Тут уж дорогу домой забыть можно. Не то, что все, кто порядок наводит к его внезапному появлению!

Пожимаю плечами.

Видно, не судьба нам встретиться. Да и я тут не для этого. Только вот, узнаю все тайны дома, развею свое наваждение, и поминай, как звали. Конечно, Клавдии Никифоровне этого не говорю. Послушно выполняю все задания и внимательно слушаю ее наставления. Начинаю привыкать к ее покровительственному тону и надменности.

- В этих комнатах кто-то, вообще, бывает? – спрашиваю, когда она заводит меня в третью уже по счету гостевую спальню.

Все они роскошны. Но ни одну из этих комнат я не помню по своим снам. Все видения касались совсем других локаций этого дома.

- Хм, - задумавшись, Клавдия Никифоровна повернулась ко мне лицом, - правду сказать, я не припомню, когда последний раз в доме бывали гости.

Хохотнув, вытираю пыль с карниза над камином. Этот предмет интерьера есть практически в каждой комнате. И это несмотря на наличие отопительных труб. Вообще, все выглядит так, словно, время замерло на этих этажах.

- Впрочем, - добавляет тут же женщина, - не наше дело задавать вопросы.

Очень жаль. Не проще было бы просто позвонить хозяину и спросить о его планах? Ну, хотя бы на выходные? Все же проще, чем делать дурацкую, никому не нужную, работу.

- Зачем нужен такой большой дом, если даже не бывать в нем? – рассуждаю вслух.

Клавдия Никифоровна не ответила. Быть может, она сама не знает ответа на этот вопрос.

Опять мне не уснуть. Это происходит каждую ночь с тех пор, как я осталась в этом доме. Будто, что-то будит, я вскакиваю во сне. Сердце бешено колотится в груди, и я снова и снова иду бродить по особняку.

Пытаюсь отыскать свидетельства того, что уже была здесь раньше. Снова и снова. Но что ищу – сама не знаю.

Забытую памятную вещь? Портрет? Черт возьми! Даже то, что мраморная статуя во дворе – это что-то из того, что я помню, никак не доказать. А мне крайне нужны факты! Чтобы знать наверняка. Убедиться в том, что я не спятила!

За прошедшие две недели я успела побывать в большинстве комнат этого дома. Пока убирала в них, сумела все внимательно рассмотреть. Та самая спальня, которую видела во сне. И гостиная. Я, наконец, смогла в нее попасть. Все точно так, как я помню по снам. За исключением мелких деталей, без сомнения, это те самые комнаты.

Но…

Что мне это дало? Ничего!

Нашла я хоть какие-то доказательства своей связи с домом? Нет!

Могу я, хоть кому-то, рассказать о том, что со мной происходит? Тоже нет! Меня поднимут на смех или просто запихнут в психушку.

И чем дальше, тем все меньше верится в успех моей затеи…

Сегодня был обычный день. И не менее обычная ночь, я опять мучаюсь бессонницей. Это уже стало ритуалом. Дурацкая ситуация, сама не понимаю, зачем все еще здесь. Снова выхожу из комнаты и отправляюсь бродить по дому. Чтобы найти… что? Себя? Какие-то улики… Чувствую себя идиоткой.

Мои глаза давно привыкли к тусклому лунному свету, который падает сквозь большие панорамные окна. Да и расстановку мебели в центральных комнатах я запомнила уже, как родную. Поэтому могу смело ступать вперед, попутно дергая за ручки двери в те комнаты, которые ранее были заперты.

Одна из таких дверей вдруг подалась, щеколда в замке призывно щелкнула. Медленно открываю ее. Стараясь не издавать ни звука, захожу внутрь. Осматриваюсь.

- Оу! – шепчу себе под нос, на выдохе. Будто, разом вышибло весь воздух из легких. – Это потрясающе!

Огромные стеллажи, плотно заставленные книгами, поднимаются от пола до самого потолка. Ими закрыты все стены помещения. И есть, даже, стоящие посредине. Они разбивают помещение на сектора, как в городской библиотеке. Оставляя узкие проходы, делают всю площадь похожей на большой лабиринт.

Это просто невероятно!

Открыв от удивления рот, разглядываю все. Ощущение, что попала в сказку или в какой-то исторический фильм. Только графского платья не хватает. Ну и шпилек в замысловатой прическе в волосах.

Не верю, что такое собрание возможно в частном доме!

Я ни у кого раньше не встречала подобного! Сколь богаты не были мои заказчики, но книги они никогда не коллекционировали. Может, и бывали в их домах томики в красивых обложках. Но чтобы так? Этот масштаб они бы не смогли повторить, даже при большом желании!

Почему я так решила? Да тут же большинство изданий явно раритетное! Все сплошь на старославянском, французском, есть немецкий и латынь. Да мне жизни не хватить перечитать хотя бы треть!

Подсвечиваю себе мобильником, чтобы прочитать надписи на корешках. Многотомные энциклопедии. По садоводству, религии, материаловедение, даже кристалловедение есть.

Десятки книг по истории на разных языках, написанные в разное время истории. Несколько энциклопедий советского времени. И это только то, что я смогла рассмотреть внизу этих стеллажей!

Медицина и астрономия! Старинные мемуары, описывающие путешествия и разные города. А вот здесь на французском, целый стеллаж! Кто способен прочесть все это?!

- Это невероятно! – бормочу себе под нос.

От волнения у меня дрожат руки. Кажется, я, даже, дышать стала через раз. Прохожусь вдоль шкафов, углубляясь все дальше и подсвечивая себе телефоном.

- Да тут целой жизни не хватит, чтобы прочесть и половину!

Интересно, сколько поколений нужно, чтобы собрать такую коллекцию? Одни энциклопедии чего стоят! И еще есть полки над большим мраморным камином. Они, как будто, нависают над серой скульптурной композицией с ангелами, которые поддерживают самый низ конструкции.

Фонарик на телефоне погас. Пытаюсь включить его заново. Но мобильник моргнул, противно пискнув, и погас.

- Вот черт! Забыла зарядить!

В полумраке тут толком ничего не рассмотреть. Ладно, вернусь в свою комнату, и поставлю гаджет на зарядку. А потом попробую снова прийти сюда. Вдруг, повезет, и комната еще не будет заперта?

Иду к двери. Но внезапный звук заставляет замереть на месте и вжаться в стену. Кто-то вошел в комнату, я ясно слышала, как скрипнула дверь.

Стараясь не дышать, я медленно протиснулась за выступ камина. Отсюда мне видно двери и мужчину, который вошел в комнату. Его лица не разглядеть. Но широкий разворот плеч и белую рубашку отчетливо видно в лунном свете.

От напряжения каждый слух и обоняние обострились. Сердце исполошно забилось, как у загнанного зайца. Я, даже, дышать боюсь, не то, чтобы пошевелиться. Напряженно всматриваюсь в незваного гостя, пытаясь понять его намерения. Что он тут делает ночью? Вряд ли то же, что и я.

Мужчина замер на пороге. Будто, принюхиваясь, он сделал несколько глубоких вдохов.

Между лопаток сильно кольнуло. Почти больно, я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Нельзя выдавать себя. Нужно дождаться, пока этот человек уйдет. Он не должен видеть меня здесь. Потому, что меня тут не должно быть. Когда меня принимали на работу, Клавдия Никифоровна ясно дала понять, что самодеятельность среди прислуги не приветствуется. Тем более, вряд ли она обрадуется, узнав, что я хожу по ночам, где хочу.

Мужчина шагнул вперед, потом прошел вдоль стеллажей с книгами. Он повернул вправо. Я тихонько выдохнула. Вдруг замер и резко развернулся. На миг мне показалось, что он знает, где я. Поэтому инстинктивно вжалась в мрамор каминных скульптур. Между лопаток запекло, будто, кто-то поднес к спине раскаленное железо.

Нельзя выдавать себя!

Сцепив зубы, терплю эту пытку. Спину защипало, кожа покрылась мурашками. Неприятное предчувствие затопило все мое естество. Каждый шаг незнакомца эхом разносится по комнате, отбивая мгновения до моего раскрытия. Мысленно я стала читать молитву, зажмурившись и надеясь на то, что в этот раз пронесет.

- Виктория? – раздалось резкое у самого уха.

Разжимаю глаза. Мужчина стоит прямо передо мной, но мне не видно его лица. Зато мое, осунувшееся от страха, ему видно очень отчетливо.

– Что вы здесь делаете?!

Пусть мне не видно лица, но этот голос я хорошо запомнила. Настолько четко, что узнала бы, даже, разбуди меня посреди ночи. Резко вдыхаю. Тяжелый древесный аромат наполнил легкие. Я хорошо помню этот запах. Только этому человеку мог подойти такой парфюм. От него сразу закружилась голова. А, может, это от того, что мужчина так близко?

- Я задал вопрос! – положил он руки на стену за моей спиной. Так, что моя голова, как и вся я, оказалась в ловушке. И от этой внезапной близости стало жарко.

- Отвечайте! – снова потребовал он властно.

Сердце больно стучит где-то в горле. Хочется кричать от радости и бежать без оглядки одновременно.

- А…а… вы?! – выдавила из себя с трудом.

Мужчина наклонился еще ближе. Он резко втянул носом воздух. То ли пытаясь показать, как он раздражен. То ли для того, чтобы считать мой запах.

- Ищу вора, который рыскает по дому по ночам, - рыкнул мужчина жестко.

От такого обвинения я мигом забыла о страхе.

- Что?! Да я никогда не возьму чужого! Ясно вам?

- Неужели? – спросил он язвительно.

- Да! – заявила, гордо вскинув подбородок.

Мужчина выпрямился, отстранившись и давая мне ложное ощущение свободы.

- Тогда каково черта вы делаете в моем доме? – спросил он колко.

Его тон прозвучал обвинением во всех моих проступках сразу. Так, будто, я нагрешила уже одним своим присутствием.

- В вашем доме? – переспросила уже не так бойко.

Значит, Варшавский и есть тот самый неуловимый хозяин особняка? Тот, который не любит, чтобы прислуга путалась под ногами? Тот, что не считает нужным знакомится с каждым новым обитателем дома? Тот, который здесь почти никогда не бывает?

- Я тут работаю, - пролепетала, ощущая, как к щекам прилила краска.

Меньше всего на свете я хотела бы выглядеть не в лучшем виде перед этим человеком. Но, будто по волшебству, каждая наша встреча происходит при обстоятельствах, которые показывают меня не с самой выигрышной стороны. Сначала попытка изнасилования, потом та дурацкая ночь и падение с лошади. Затем, и вовсе, история с умирающей от передоза подругой. А теперь вот до обвинений в воровстве докатилась.

- Даже так? – усмехнулся Филипп Аркадьевич. – И хождение по ночам входит в ваши обязанности?

Ну вот как он умудряется так припереть к стенке? Не касаясь, одной фразой!?

- Я не знала, что это запрещено, - нагло вру, беспомощно краснея все сильнее.

Филипп Аркадьевич наклонился к моему уху. Каждая клеточка в теле напряглась в ожидании чего-то. Однажды я уже была в его объятиях, причем голой. И тогда, помнится, мужчина явно намекал на то, что не против продолжить наше тесное знакомство. Теперь, как и тогда, я полностью в его власти. И, точно так, как в каждую нашу встречу, желание отдаться этому властному мужчине захватывает все мое существо. Вдыхаю его запах, как самый вкусный из всех нектаров. От мысли о том, что он так близко, и можно дотронуться рукой, кружится голова. Чувствую себя слабой, безвольной и сильной одновременно.

- Врать ты совсем не умеешь, Виктория, - от вкрадчивого шепота у самого уха мурашки забегали по коже табунами.

Мне вдруг невыносимо захотелось, чтобы он коснулся меня. Дотронулся до моего обнаженного тела. Пусть разозлится, сойдет с ума. Пускай, я потом обо всем пожалею. Но сейчас мне отчаянно хочется забыть все принципы. Вообще, все забыть! Пусть весь мир катится в бездну! Есть только Он, и никого другого мне не нужно!

Откуда эта странная мысль? Что за наваждение?

Закрываю глаза, чтобы не видеть его, отключить, хотя бы, один из органов восприятия. Боже! Если бы можно было вот так же отключить тот пожар, который горит внутри!? Как заставить себя не хотеть его? Как перестать думать?

- Я хочу наказать тебя за непослушание, девочка, - прошептал, будто, нарочно касаясь губами моей кожи.

Меня обожгло, как огнем. Низ живота свело судорогой. Я едва не простонала, как последняя шлюха. Хорошо, хватило сил захлопнуть вовремя рот и сдержаться.

Что со мной происходит? Почему я теряю себя всякий раз, когда этот мужик подбирается близко?

Что это? Похоть? Судьба? Искушение?

Все это унизительно! И так сладко…

Филипп Аркадьевич победно усмехнулся. Наверняка, в его глазах я сейчас выгляжу полной дурой! Или доступной вещью, которую он мысленно уже присвоил. Только по одному праву рождения, находясь на высшей ступени общества. И эта мысль тоже пьянит. Теперь мне начинает казаться, что никто и никогда раньше не хотел меня так сильно, как этот мужчина. И что попасть в постель к нему – это привилегия, достойная только избранных. Я хочу быть в числе избранных, хочу почувствовать, каково это быть принадлежать ему. Что будет, если...?

Мой взгляд залип на его губах. Наверняка, у него чувственные губы. И вкусные. Вот, только, если бы они не были искажены этой гадкой усмешкой…

Нет, не позволю себе пасть к ногам этого самоуверенного гада!

Усилием воли заставляю себя поднять взгляд и заглянуть в его черные глаза.

- Вы не имеете права, - шиплю в ответ, не отрывая взгляд.

Мой ответ прозвучал, как удар хлыста. Или, это только мне хочется так думать? Филипп Аркадьевич же, даже, не дрогнул.

- Ошибаешься, - его вкрадчивый шепот сводит с ума, никогда не слышала такого сексуального голоса, - у меня на тебя есть все права.

В мозгу помутнело. Я почти готова уступить. Я хочу уступить. Пусть берет все. Наверняка, он потеряет ко мне интерес, как только получит свое. Ну и пусть! Плевать!

Наверняка, на меня станут косо смотреть все в этом доме. Он барин, он может получить все. Конечно, Клавдия Никифоровна станет презирать меня. Но и на это мне плевать!

Даже, если весь мир потом будет считать меня меркантильной дрянью, - кому какое дело?

Я хочу его. Прямо здесь и сейчас.

Вика, остановись! Где твоя гордость?

- Пустите! – прошипела, собрав в кулак всю силу воли, от которой уже остались одни ошметки.

Мужчина замер, гадкая ухмылка сползла с его лица. Медленно он отстранился назад. Меня, будто, обдало холодом. Всего на мгновение, и этого хватило, чтобы прийти в чувство. Выскальзываю из капкана и бегу. Не оборачиваясь, прямиком в свою комнату. Запираюсь на два замка и с прижимаюсь спиной к двери.

Что это, мать его, было?!

Почему он такой? Почему я с ним такая? Что с нами происходит?

Это все дом. Дурацкий особняк, в нем есть какая-то тайна, и она влияет на нас всех.

Черт! Как такое может быть? Дом? Влияет?! Просто груда камней!

Груда камней, которая снится мне каждую ночь…

Еще и Варшавский! Как же он не вовремя!

Свет в комнате приглушен. Вернее, это камин отбрасывает причудливые тени, согревая теплом огня озябшие ступни. Мои туфли насквозь промокли, подол платья безнадежно испорчен вязкой грязью, а от утренней строгой прически не осталось и следа.

Я знаю, как неряшливо сейчас выгляжу. Но мне удивительно хорошо. Внутри, будто, огонек, разрастаясь все сильнее, охватывая все естество, крепнет то самое чувство. Мой любимый, самый лучший мужчина на земле, он рядом, со мной. А ничего больше мне не нужно.

Его рука коснулась моей щеки. Дыхание перехватило, а сердце забилось еще быстрее. Длинные пальцы, играя прядью волос, будто, невзначай, задевают мочку уха, касаются шеи.

От каждого касания меня, словно током, прошибает электрическим зарядом. Тело горит. Кажется, еще чуть-чуть, и я окончательно паду к ногам этого мужчины. И мне хочется упасть, отдаться ему, принадлежать ему. Чтобы выразить, как сильно люблю его. Навсегда. Его одного. И это никогда не изменится.

Мужчина обходит меня, и теперь он стоит впереди, закрывая собой камин. Его властная аура окутывает, берет в плен. Я хочу раствориться в этом ощущении. С трудом сдерживаю порыв упасть перед ним на колени, чтобы показать, что только он имеет право владеть мной.

Медленно поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. Черные глаза впиваются в мое лицо, на губах блуждает победная усмешка. Узнаю эту улыбку, и этот взгляд.

Боже! Что он здесь делает?! Это так странно, что я тут же просыпаюсь.

Вскакиваю в кровати, провожу рукой по лицу.

Приснится же такое?! Или Варшавский и впредь будет гулять в моих снах?

Я не звала его. А что? Мало мне ночного приключения в библиотеке? Он чуть не разорвал меня на части! И все из-за чего? Подумаешь, книги его рассматривала!

Я же так… только посмотреть. У меня научный, можно сказать, интерес. Но этот невыносимый властный человек снова поймал меня там, где я меньше всего ожидала его увидеть. Дурацкое совпадение! Почему именно он должен был оказаться владельцем этого дома? Ну, почему он?!

В дверь стучат. Подскакиваю в постели от неожиданности.

Кого это принесло в такую рань?

- Кто здесь? – спрашиваю, подходя к двери.

- Виктория, - слышится голос Клавдии Никифоровны, - быстро просыпайтесь!

Открываю.

- Что случилось?

- Хозяин приехал вчера, - сообщает мне экономка. Тоже мне новость?! – И он требует, чтобы именно вы подали ему завтрак. Как вы это объясните, м?

Вот те раз! Как я могу объяснить перемену настроения этого аристократичного сноба? Может, ретроградный Меркурий шалит. А, может, ему сон дурной приснился?

- О чем вы? Не понимаю, - пожимаю плечами, - почему именно я?

- Вот и вы мне скажите – почему именно вы? – упирает руки в бока женщина. – Вы что, навязывались ему?

Интересно, можно вчерашнюю сцену в библиотеке назвать навязыванием? Я же не специально на него там натолкнулась. Это он сам явился, когда не звали. А я так, прогуливалась мимо, попутно засовывая свой нос везде, где можно что-то разузнать. Думаю, что ни один прокурор не смог бы назвать мое поведение навязчивым. Ну, разве самую малость. Да и то можно объяснить обычным женским любопытством.

- Когда бы я это сделала? – вру и не краснею. – Вы же меня с ним не знакомили. А сама я понятия не имею, как он выглядит.

А о наших встречах в прошлом вам, и вовсе, знать не обязательно, - едва не добавила я. Вовремя прикусила язык.

Лицо Клавдии Никифоровны вытянулось. Она уставилась на нее меня, как на главный источник всех бед. Немудрено. Не известно еще, в каких эпитетах Варшавский потребовал притащить мою тушку на его утреннюю трапезу?!

- Ладно, - говорит она, быстро взяв себя в руки, - одевайтесь, у вас десять минут. Жду на кухне.

Женщина быстро засеменила по коридору. А я отправилась выполнять приказ. С большой неохотой напялила на себя форму прислуги и собрала волосы в тугой пучок.

Зачем Варшавскому понадобилось звать меня к завтраку? Решил поиздеваться над непутевой девушкой, закусывая насмешки круассаном?

Может, уволиться к чертям? Прямо сейчас, в этот момент, а? Все же просто! Можно взять и уйти, вряд ли, меня станут искать. Варшавский не будет точно. Клавдия Никифоровна, уверена, быстро найдет другую несчастную на мое место. Ну а дом… Черт возьми! Я должна разгадать его мистический ребус!

Ну уж нет! Варшавскому скучно? Хочет повеселиться? Черта с два! Я стерплю его насмешки, а ночью, когда снова выйду из комнаты, буду вести себя осторожнее. И этот гад ни о чем не узнает.

- Бери поднос и неси в столовую, - говорит мне Клавдия Никифоровна, едва я захожу на кухню, - и не вздумай с хозяином заговаривать! – поучает она меня.

- Да я и не думала, - говорю, подхватывая поднос, на котором уже красиво разложены приборы и стоит тарелка с яичницей.

Клавдия Никифоровна напряженно смотрит мне вслед. Так, будто, от того, насколько тщательно будут соблюдены все указания, зависит взойдет ли завтра солнце. Странная женщина. Ничего же особенного не происходит. Просто утро, просто завтрак. Но у меня уже ощущение такое, словно, в Средневековье попала. С лордами и графами, у которых было столько слуг, что ими можно было расплачиваться в ресторане.

Захожу в столовую. Варшавский сидит за столом и листает свежую газету. Говорю же, сноб! Ну кто сейчас бумажные издания покупает? Все давно перешли на мобильный интернет.

Молча ставлю поднос на стол, расставляю перед мужчиной тарелку и приборы. Варшавский даже не смотрит в мою сторону. Будто, я не человек, а функция. Так, даже, лучше. Мне сейчас только его колких замечаний не хватает!

- Хорошо спалось, Виктория? – прилетает мне в спину, когда я, уже успев облегченно выдохнуть, заспешила прочь.

Надо же?! И это тогда, когда я почти унесла ноги! Медленно разворачиваюсь, встречаясь взглядом с мужчиной. Он уже отложил газету и теперь замер, ожидая моего ответа.

Что там говорила Клавдия Никифоровна? Не заговаривать с ним? И как это сделать? Молча сбежать? Отползти? Промолчать и вызвать на себя справедливое негодование?

- Нормально, - отвечаю, гордо выпрямив спину.

В глазах мужчины блеснул недобрый огонек, а губы исказила чуть заметная усмешка.

- Мне вот интересно, - проговорил он хорошо поставленным голосом, - вы всегда бродите по ночам? Или только тогда, когда я оказываюсь неподалеку?

Мне снова стало неловко. Да так, что я не знаю, что ответить. Вопрос поставил в тупик. Сказать «нет, не всегда» - значит, признать, что иногда все же брожу. Сказать «да» и вовсе означает выставить себя полным недоразумением.

- Не понимаю, что вы имеет в виду, - нашла в себе силы ответить.

- Все вы прекрасно понимаете, - сказал Варшавский, ухмыляясь. – Но не волнуйтесь, - добавил он, и мне вдруг захотелось швырнуть ему поднос прям в лоб, - мне даже нравится эта ваша особенность. Тем более, всегда есть шанс, что во время одной из вылазок вы заберетесь ко мне в постель.

Мои щеки вспыхнули, на радость этому гаду. Надо же было ему про тот случай вспомнить!

Кто ж знал, что он совсем не джентльменом окажется? Вон, какой антураж вокруг! И дом, и слуги, и, даже, завтрак проходит с важностью, достойной запуска орбитальной станции. Сиди да радуйся! Так нет же! Он решил припомнить мне невинные огрехи прошлого.

- Не дождетесь! - прошипела я.

Быстро развернулась на каблуках и выбежала из столовой, как ошпаренная. В ответ мне прилетел раздражающий смех, от звучания которого еще больше захотелось кого-нибудь придушить.

Влетаю на кухню так, будто, за мной черти гонятся. Хотя, как знать? С Варшавского станется.

- Как все прошло? – спрашивает Клавдия Никифоровна. Она, конечно, заметила неладное с одного взгляда.

- Нормально, - ставлю поднос.

Дьявол доволен и накормлен, - захотелось добавить. Клавдия Никифоровна прищурила глаза.

- Точно нормально? – переспросила она.

- Угу, - отвожу взгляд.

Только ей каяться мне не хватало!

- Хорошо, - почему-то быстро сдается мегера. – Возьмите в подсобке все необходимое и отправляйтесь мыть окна на втором этаже.

С радостью, - захотелось плюнуть в ответ. Но удержалась и ограничилась скромным кивком головы.

Иду в подсобку, а потом на второй этаж. Злюсь на себя за то, что не послала к черту напыщенного сноба.

А, может, ну его? И дом, и всю эту затею? Можно же просто уйти, и не слушать колкости в фирменном стиле Варшавского. Что с того, если я так и не узнаю всей правды? Может, мне и не нужно ее знать?

Да и как разобраться с моими снами – в толк не возьму! Тут эксперт нужен, а уж мозгов обычной студентки точно не хватит. Да где ж сего эксперта взять-то? Еще и такого, который не отправит тебя на опыты?

Эх! – вздох мой тоскливый и печальный. Остается только окна намывать. Да ждать удобного случая выбраться на разведку. Может, в следующий раз удастся что-то отыскать?

Тоскливо смотрю в окно. Как вдруг, взгляд цепляется за маленькие подвесные качели. Они канатами привязаны к ветке старого дуба, и из-за листвы их практически не видно из моего положения. Но это не мешает мне вспомнить все, до мельчайших деталей.

И цвет, и ощущение, когда толкаешься о землю ногами, раскачиваясь. И даже то, что с одной стороны узлов, крепящих конструкцию, на один больше, чем с другой. Я снова проживаю то ощущение, из одного из моих снов, в котором сидела на этих качелях. И кто-то, у меня за спиной, все раскачивал их, вызывая у меня восторг.

Уйти и бросить свое расследование? Так ничего и не понять?

Почему я знаю здесь все с такой тщательностью, будто, уже бывала в этом доме раньше?

Кто расскажет мне правду? Никто, кроме меня самой. Я обязана узнать!

И нет, я не могу просто взять и уйти. Теперь, когда дом из моих снов оказался явью, тем более. Сколько раз я просыпалась среди ночи, раздумывая о том, как начать поиски? И пыталась, задавая различные запросы поисковой строке интернета, добиться точных координат этого места? Тысячи!?

И теперь все оставить из-за одного напыщенного аристократишки? Ну, нет!

Я так просто не сдамся!

Домываю окна, спускаюсь по лестнице. Клавдия Никифоровна тут, как тут.

- Вот вы где? – восклицает она.

Пожимаю плечами. Где ж мне еще быть! Сама же послала на второй этаж.

- Бросьте это все, - говорит она, глядя на тряпку и ведро в моих руках. – Хозяин требует кофе, идемте прямо сейчас!

- А без меня никак нельзя? – закатываю глаза.

Кто сказал, что мое расследование будет простым и гладким?

- Нет! – отрезает Клавдия Никифоровна. – Он хочет, чтобы именно вы подали ему.

Опять? Только не это!

- Вы уверены? – спрашиваю. Надежда умирает последней.

- Определенно! – заявляет, подхватывая меня под локоть. – Филипп Аркадьевич выразил свое требование весьма четко. Это должны быть именно вы!

Вот черт! Ну чего ему неймется-то?!

Делать нечего, беру, заготовленный заботливой экономкой, поднос с кофе. Маленький чайник и сахарница. А еще пара чашек. Значит, у шефа сегодня гость? Это хорошо. Может, забудет про меня, и я успею смыться еще до того, как он станет оттачивать свое остроумие на моих расшатанных нервах.

На этот раз мужчина предпочел не ту топорную столовую, в которую я носила ему завтрак. Она сразу показалась мне слишком вычурной и холодной. Слишком огромной для одного человека. Даже, если этот человек – сам Варшавский, с его непомерно раздутым самоуверенным бахвальством. Заходишь туда, и сразу ощущаешь себя никчемной дворнягой.

То ли дело эта маленькая гостиная из моих снов. Атмосфера здесь совсем иная. Более доверительная и располагающая к отдыху, что ли. Будь моя воля, я бы обедала только в такой атмосфере. Так и было в моем сне. А еще, в моих грезах там горел камин. И от огня в очаге становилось, даже на душе, теплее. Но все это фантазии, а впереди реальность. И Варшавский далеко не романтик. Он с радостью прищемит мне нос дверью, если поймает во время ночных бдений еще раз.

Аккуратно захожу в комнату. Камин не горит, но в комнате, будто, теплее, чем в остальных помещениях дома. Меня снова накрывает ощущение дежавю. Будто, я угодила в сюжет заезженного фильма. Когда все знаешь наперед, но все равно смотришь. И это, уже почти ставшее привычным, покалывание между лопаток. Оно снова раздражает кожу.

- Поставьте на стол, - командует Варшавский.

Он сидит в большом кресле, которое стоит в стороне от большого окна, в тени. Мне плохо видно мужчину. Зато сама я, как на ладони, в лучах летнего солнца.

Послушно выполняю приказ. Расставляю на столе чашки. Мельком оглядываю комнату. Где гость? Еще не подошел?

- Вы что-то потеряли, Виктория? – спрашивает Варшавский.

Кажется, он наблюдает за мной из своего угла, как кот за мышью. И от этого по коже бегают мурашки.

- Нет, - отвечаю.

Рука дрогнула, я немного пролила на стол, когда наливала из чайника в чашку. Уверена, эта оплошность тоже не прошла мимо пытливого взгляда. Странно, что мужчина никак не прокомментировал мою неловкость. Быстро отставляю заварник на поднос.

- Сколько сахара? – спрашиваю.

Почему я ощущаю себя так, словно, знаю, что должно происходить дальше? Это так же нелепо, как и все в моей жизни, с самой первой встречи с этим мужчиной. Теперь мой воспаленный мозг решил, что я обязана отыграть эту историю до конца. Как в кино. И это немного раздражает. Роли расписаны, но мне моя совсем не дается.

- А сколько вам нравится? – спрашивает Варшавский. Я почти уверена, что на его лице сейчас эта его гадкая ухмылочка.

- Две, - отвечаю, не раздумывая.

- Тогда две, - приказывает Варшавский.

Делаю, как он сказал, бросаю в чашку сахар. Выпрямляюсь, чтобы поскорее уйти. Между лопаток снова печет. Будто, маленькими иголочками там кто-то колет.

- Останьтесь, - звучит новый приказ.

Сердце пропустило удар. Ноги приросли к полу, я не успела сделать и шага к выходу.

Медленно поворачиваю голову, смотрю на мужчину. Он встает и подходит ко мне. Так близко, что, кажется, может слышать мое дыхание. Только теперь мне стало видно его лицо. И черные горящие глаза.

Делаю глубокий вдох. Аромат мужского парфюма, с нотками древесной сладости, ворвался в ноздри. Дыхание сбилось, ноги стали ватными. Пение птиц за окном зазвучало громче, настойчивее. Мне вдруг показалось, что я могу понять их напев. «Останься», - звучит он плавно у меня в мозгу. Мотнув головой, заставляю себя вернуться в реальность.

- Останьтесь, - повторяет мужчина свой приказ.

- Зачем? – мой резонный вопрос. Настроение Варшавского слишком изменчиво, мне не устоять в очередной схватке от его обвинений.

- Выпейте со мной кофе, - поясняет Варшавский неожиданно мягко.

Конечно, он уловил мое замешательство, и теперь его брови напряженно сошлись на переносице. Во взгляде промелькнуло удивление. И это само по себе странно. Не говоря уж о приглашении.

А этот поворот был в сценарии моего дурацкого фильма? Кажется, я все-таки попала в одну из дурацких мелодрам. Может, сделать вид, что не расслышала и побыстрее смыться отсюда?

Да, пожалуй, так было бы правильно.

- Я… не пью кофе, - выдавливаю из себя первое, что пришло в голову, - извините!

Резко отворачиваюсь и быстро выхожу из комнаты. Нет, сбегаю.

Мое сердце бешено колотится в груди, я с трудом дышу, глотая кислород, которого катастрофически не хватает. Мне кажется, что Варшавский сейчас нагонит меня и обязательно накажет. Самым строгим способом. Возможно, выпорет, как крепостную крестьянку. В этом доме все возможно, я, будто, окунулась в прошлые века.

В кухню больше не возвращаюсь. Отвечать на расспросы Клавдии Никифоровны я сейчас не смогу. Тем более, мне не удастся сделать это так, чтобы наблюдательный взгляд экономки не заподозрил неладное.

Иду в свою комнату, запираюсь там и подпираю спиной стену.

«Вернись», - вдруг застучала в голове назойливая мысль. Отмахиваюсь от нее и отхожу от двери. Иду в ванную, чтобы умыть лицо прохладной водой. Теперь стало легче, я могу адекватно соображать.

Что это было, черт возьми?! Как он делает это со мной? Почему я всякий раз вынуждена сбегать?

Для чего Варшавский устроил это дурацкое представление? Почему решил предложить мне остаться с ним? Он же не серьезно? Все это так странно… нелепо! Кто он мне?! Чего от меня ждет? Он же не думает, что после того раза, когда я пришла к нему ночью, он имеет на меня какие-то права?!

Нет! – мотаю головой.

Мне не понять этого мужчину. Нужно поскорее разобраться, что здесь происходит, и почему дом связан с моими снами. Как только разгадаю этот ребус, уйду, не мешкая.

В этот раз я не стала ложиться спать. Дождалась темноты и, когда дом погрузился в ночную тишину, вышла из комнаты.

Больше никаких случайностей! Я настроена решительно, поэтому зарядила телефон и выбрала удобную обувь. Даже, если мне придется бродить тут до утра, я не остановлюсь, пока не обойду все комнаты.

Многое здесь уже хорошо знакомо. Но вот те комнаты, на верхнем этаже, еще не попались мне на проверку. Я, даже, прихватила нож, чтобы открыть замок, если понадобится. На кой черт понадобилось их закрывать-то?! Точно не как у людей все! Только усложняют жизнь себе и людям! Не то, чтобы я могла считать себя профи по взлому замков. Но те несколько роликов, которые посмотрела в интернете, должны помочь вскрыть замок бесшумно.

В высоченные окна пробивается лунный свет. Сегодня полнолуние, и легко можно разобрать дорогу без фонарика. Поднимаюсь по лестнице, оглядываюсь по сторонам. Чувствую себя воришкой, впервые решившимся на настоящее дело. От каждого скрипа вздрагиваю, замирая и прислушиваясь.

Здесь комнат не меньше, чем этажом ниже. И в какой мне искать ответы на свои вопросы - никто не скажет.

В некоторых комнатах я уже бывала. Например, в той, где есть выход на балкон. Я не смогла ее толком рассмотреть в прошлый раз, потому, что рядом была Клавдия Никифоровна. А глаз у этой рымзы наметанный, она сразу неладное подмечает. Может, стоит попробовать еще раз? Начинать надо с тех комнат, которые мне виделись во снах. Наверняка, именно там есть что-то важное.

Надеюсь, что получится понять…

Да и комната, будто специально, открыта настежь. Странно, но ладно. Так даже проще.

Прохожу внутрь, осматриваюсь. Да, это определенно именно та комната. И я все хорошо тут знаю. За исключением мелочей, которые сразу подмечаю, как нечто инородное. Они раздражают. Будто, кто-то нарушил первозданный вид этого места без моего разрешения. Кто посмел?

Очнись, Вика! С чего ты решила, что кто-то должен спрашивать?

Какие только глупости не придут в голову!?

Подхожу к кровати, трогаю балдахин и покрывало. Зачем я это делаю? Можно подумать, что это вызовет у меня видение, как в том фантастическом кино?! Конечно, никаких видений у меня нет. И покрывало… это просто кусок ткани. Очень красивой и, наверняка, дорогой. Но ничего более.

Прохожусь по комнате. Все кажется таким родным, будто, уже принадлежит мне. Странное чувство, словно, домой вернулась. Но это же не так! Этого просто не может быть.

Открываю двери и выхожу на балкон. Тут я тоже бывала не раз, и все во сне. Это скорее терраса, а не привычный нам балкон. Пол и перила выложены из мрамора, вдоль литых перекладин плетется старый виноград. Но самое интересное здесь, это каменная статуя в виде ангела с женским лицом, который сидит на перилах. Ее лицо обращено на меня, и в лунном свете кажется призрачным. Но не пугающим. Наоборот, эта фигура из мрамора дает ложное ощущение чьего-то присутствия, лишая одиночества. И это чувство, что я и раньше разделяла с этой статуей свои мысли, теперь кажется таким же отчетливым, как и в моем сне.

- Ты ждала меня? – шепчу тихо. Чувствую себя идиоткой. Но это именно то, что я чувствую.

Резкий шум отрывает от глупостей и заставляет подскочить на месте. Кто-то обронил нечто тяжелое за дверью. И теперь я отчетливо слышу отборный мат по этому поводу. Сейчас этот некто войдет сюда и увидит меня. Боже! Что делать? Спрятаться в шкаф? Но там так скрипят створки, что меня точно услышат. Нырнуть под кровать? А помещусь?

Мамочки!

Что делать?

Есть только один выход, и он внизу. Я спущусь по ветвям винограда, и никто меня не найдет. Перекидываю ногу, цепляюсь руками. Мне нужно опуститься ниже. Да, вот так. А теперь надо обхватить эту ветку. Господи! Как? Она же не выдержит и ребенка! О чем я только думала?!

Ну все, теперь мне точно хана. Между лопаток защипало со страшной силой, а глаза наполнились слезами. Я сама себя загнала в эту западню. Осталось рухнуть вниз и свернуть себе шею. А это обязательно произойдет, когда мои руки совсем онемеют и не смогут меня держать.

- Ай! – шепчу от досады.

Жизнь меня к такому не готовила. И спортом я никогда не любила заниматься. Если бы ходила в зал и тренировалась, то сейчас бы наверняка смогла подтянуться и залезть обратно на балкон. Может, все-таки эта ветка выдержит?

Черт! Она треснула, едва я потянула ее на себя. Ой, все! Рука соскальзывает, и я лечу вниз.

- Ой! – выдохнула, мягко приземлившись в чьи-то крепкие руки.

- Вам снова не спится, Виктория? – раздраженный тон Варшавского не предвещает ничего хорошего.

Какая нелегкая принесла его в сей скорбный момент истории?

- А вам? – спросила, попытавшись вырваться из крепкой хватки. Но черта с два! Держит мужчина крепко.

- С вами уснешь, - заявляет он жестким тоном. – Какого черта вы здесь делаете?!

И вот что ему сказать? Правду? Да ни за что!

- Не знаю, - заявила самым невинным голосом.

- Даже так? – не поверил Варшавский. Он, конечно, высокомерен, но точно не идиот. – Вы не знаете, зачем прыгнули с балкона?!

Хороший вопрос. Прямо в точку.

Черт! Ну почему снова он оказался рядом в самый неподходящий момент? Нет, я конечно рада своему спасению. Но… Почему, блин, именно он!

- Ага, - киваю, - я хожу во сне, и потом не помню ничего.

Сказала, и попала в точку. Варшавский тут же сменил гнев на милость.

- Лунатизм? – переспросил он уже более ласковым голосом. – Это многое объясняет.

- И что же? – выпалила, не подумав.

- Ваши странности, Виктория, - говоря это, Варшавский успел отойти от стены со мной на руках. Он несет меня так легко, будто, я совсем ничего не вешу. Это впечатляет. Особенно после бесславного падения из-за собственной же оплошности.

- Странности? – переспросила.

Мужчина повернулся, и луна ярко озарила его лицо. И все-таки он красив. По-своему, по-мужски. Этот волевой подбородок и линия губ. И еще что-то в чертах лица. Неуловимое, властное. И такое сейчас притягательное. Если бы не напряженная складка между бровей…

- Вот так лучше, - шепчу, проведя по ней пальцем.

Вопреки ожиданиям, противная складка не разгладилась. Наоборот, их стало две. И в то же мгновение я ощутила, как напряглись мышцы под моей рукой.

Варшавский остановился и замер, глядя на меня. Вернее, на мои губы, которые запекло, как огнем. Он не впервые так делал, и всякий раз это ощущалось почти физическим прикосновением.

По венам пронесся электрический заряд, мне резко стало жарко. Захотелось снять с себя все, прижаться губами к губам мужчины. Все вокруг стало туманным, несущественным. Все, кроме его губ, которые, кажется, зовут меня. Я интуитивно подалась вперед.

«Ближе, ближе», - вибрирует в висках настойчивая мысль.

Почему этот мужчина раньше казался мне надменным? Как я могла не замечать того, как он красив и привлекателен? И пахнет так приятно. Как соблазн. Как самый изысканный десерт.

Горящие черные глаза стали ближе. Их пламя захватило, оно ломает волю. Да мне и не нужно сопротивляться. Я же хочу подчиниться, хочу принадлежать.

Еще ближе, еще!

Тянусь к его губам. Мне так нужно ощутить их вкус. Прямо сейчас.

- Моя! – прошептал Варшавский мне в губы.

«Да, да! Я твоя! Возьми!» - орет в голове проклятый голос.

Нет! – взбунтовалась во мне гордость.

Зажмурившись, я резко выдохнула. Что на меня нашло? Что происходит между нами?

- Нет! – повторила я уже вслух.

Усилием воли я заставила себя отвернуться. Ровно в тот момент, когда наши губы почти соприкоснулись. Вместо этого, губы Варшавского полоснули по моей щеке. И мне в отместку прилетел сдавленный раздраженный рык мужчины.

- Нет?! – переспросил он, с трудом подавляя злость.

Если бы кто-то, совсем недавно, сказал мне, что противостоять желанию покориться мужчине настолько непросто, не поверила бы в жизни. Весь мой опыт говорит о том, что такое наваждение невозможно в принципе. Но сейчас, в это мгновение, мне захотелось стать его вещью. Послушной игрушкой, которую мужчина использует самым примитивным образом. Даже, если потом он утратит ко мне интерес. Даже, если это, черт возьми, глупо, - вот так отдаться на милость малознакомого человека.

«Подчинись», - пронеслось в голове совсем не кстати.

Я снова зажмурилась. Мотнула головой, чтобы прогнать эту навязчивую мысль.

«Он твой», - оглушительный голос моего безумия, кажется, решил свести с ума.

- Пустите меня! – заявила, собрав в кулак всю свою волю. Как мне кажется, это прозвучало убедительно. Даже, властно.

Видимо, мужчина оценил. Ведь, он тут же исполнил приказ.

Мне нужно прекратить это! Уйти, пока не поздно. Бежать от него!

К чему все это? Барин захотел поиграть? Считает, что ему все можно? Может, так и было в прошлом веке. Но не теперь. И я не безропотная дворняга, которой до одури необходимо прикоснуться к величию хозяина. Я и уйти могу. Или сбежать?

Да, именно так. Бежать!

Я так и сделала. Вернее, попыталась. Резко дернулась в сторону дома. Там, в моей комнате, я буду в безопасности. От него. И от себя. От своих нелепых желаний.

- Виктория! – позвал Варшавский, заставляя меня замереть на месте.

Что-то такое в его голосе теперь. Не надменное и властное. Скорее, жалкое, просящее. Это удивило похлеще внезапного появления мужчины под окнами спальни. Так, что я не могу пошевелиться.

Обернувшись, я заглянула ему в глаза. Яркая луна осветила уставший взгляд на бледном лице. Мужчина выглядит так, будто, каждое слово, каждый вдох, дается ему с невероятным трудом. Напряженная поза. И этот взгляд! Боже! Если мне стоило невероятных усилий оттолкнуть его, то Варшавский либо умеет считывать мое состояние, либо мой отпор почти сломал его!

- Не уходи, - попросил этот невозможный человек.

Мое сердце дрогнуло. Все-таки есть в этом человеке что-то живое, способное чувствовать. Или это просто хорошая игра? Не могу сказать. Экспертом в вопросе мужчин я так и не стала.

- Но уже поздно, - глупо напоминать с моей стороны.

Ведь, Варшавский может устроить мне допрос с пристрастием. Касаемо моего придуманного лунатизма, к примеру. И это станет последней каплей на сегодня. А у меня нет сил дать отпор во второй раз. Если он проявит хоть каплю настойчивости – моя броня падет к его ногам.

- Тогда я провожу тебя, - прозвучало уже жестче. Кажется, Варшавский все же смог взять себя в руки.

Выражение его лица прямо на глазах сменилось привычной надменной учтивостью. Ни дать, ни взять, - лорд голубых кровей.

- Я и сама могу…, - попыталась сопротивляться.

- Не спорь! – отрезал Варшавский, окончательно вернув себе прежнюю приказную манеру общения.

От его тона мои колени дрогнули. Но упрямство – мое все. Я гордо выпрямила спину и согласно кивнула. Так, словно, это не он тут приказывает, а я снисходительно ему позволяю сопровождать мою величественную персону. Этот жест не ускользнул от внимательного взгляда мужчины, который в ответ лишь усмехнулся.

Мы пошли в дом. Теперь ни он, ни я не проронили ни слова. Варшавский, словно, намеренно вел себя чересчур учтиво. Он ни разу, даже случайно, не коснулся меня. Даже, не подал руки, когда мы поднимались по ступенькам. И я уже начала сомневаться в качестве его манер, когда он вдруг любезно открыл передо мною двери.

- Спокойной ночи, Виктория, - сказал мужчина, проводив меня до двери комнаты. Резко развернулся и пошел прочь. Так, словно, одно пребывание со мною рядом для него непосильное приключение.

- Спокойной ночи, - повторила следом, ощущая себя полной дурой. Конечно, он не слышит моих слов! Вон, как спешит уйти прочь!

Заперлась на защелку и села на кровать. Я полностью разбита. Будто, не легкой прогулкой занималась, а вагоны разгружала. И дело вовсе не в том, что мне пришлось лезть по балкону. Это все Варшавский. Его присутствие пугает и манит одновременно. Он как наркотик. Притягательный и смертельно опасный. Тянусь к нему и боюсь его одновременно.

С ним я не я. Да и он ведет себя странно. Или мне хочется так думать?

А хочется? Еще как!

В глубине души я мечтаю о том, чтобы он потерял голову. Влюбился в меня так… как я начинаю в него влюбляться.

Варшавский уходил прочь от комнаты Виктории. Сам себе удивляясь, он с трудом заставил себя сбежать. Все оказалось совсем не так, как он ожидал, и это будоражило и пугало одновременно.

Мужчина вернулся на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ему катастрофически не хватало кислорода. В голове болезненно пульсировало: «Вернись, она твоя». И он ничего не мог поделать с этим голосом, который настаивал на своем почти круглосуточно. С того дня, как он впервые увидел девушку.

- Что-то не так…, - прошелестел одними губами в темноту ночи.

А все, действительно, было не так. Начиная с первой встречи и заканчивая ее сегодняшним отказом. Ведь, раньше такого не случалось. Да-да, никогда и ни за что он не получал отпора. От кого-угодно, возможно. Но не от нее!

Что он чувствовал теперь? Он и сам не мог объяснить. Но это точно были не те ощущения, к которым он привык за годы своей жизни.

- Она другая, - произнес он, отчего-то шепотом. Будто, кто-то станет подслушивать его сейчас, поздней ночью? – Что-то изменилось…

Внутри расползлось липкое чувство страха. От него засосало под ложечкой, уныло и непривычно. И это тоже стало открытием. Ведь, мужчина успел позабыть, как ощущается это вязкое чувство. Теперь же тонул в нем, в ужасе наблюдая, как паника сжимает горло. И ему стоило немалых усилий заставить себя прекратить эту истерику.

Сказалось воспитание, он выпрямил спину и тяжело выдохнул. Это помогло переключить внимание, и вернуться на волну здравого смысла.

Мужчина прошелся по двору, подошел к тому месту, где поймал Викторию в свои объятия. Подняв вверх голову, он посмотрел на перила. Вышедшая из-за облака луна, осветила их мраморную белизну. А также, статую, которая оставалась неподвижно сидеть на привычном месте.

Удивил его поступок девушки? Нисколько. Движимый внутренним голосом, он пришел ровно в то мгновение, когда это было нужно. И он отлично знал причину такой синхронности. То, что его пугало, находилось за пределами череды совпадений, которые Виктория считала странной шуткой судьбы. Скорее, настораживала сама девушка. И то, что она так ловко и легко умела дать ему отпор.

- Она совсем иная…, - задумчиво повторил Варшавский. – Но почему?

Мужчина вернулся в дом и поднялся в ту самую спальню. Ему была хорошо знакома обстановка. Каждая вещь на своем месте, все вместе напомнило ему о тысяче мгновений, которые прошли в этих стенах.

Раньше эти воспоминания не вызывали в нем эмоций. И это его вполне устраивало. Но теперь все, действительно, было иначе. Мужчина отчего-то принялся вспоминать каждую деталь, силясь ощутить хоть какой-то трепет. Хоть что-то, отдаленно напоминающее ураган эмоций, который рвал душу на части в эту ночь. Искал и не находил. И это обескуражило куда сильнее отказа девушки.

- Как так-то? – удивился он сам себе тихо.

Никогда раньше он не смотрел на события прошлого так. Сравнивая с чем-то, по-настоящему ярким. Было и было. Чего уж вздыхать? Ведь, и вспоминать это прошлое ему было в тягость. Каждый эпизод – как назойливая муха, схожий с предыдущим, как под копирку. Вздохи, признания и быстрый финал.

То ли дело эта девушка…

Он сам не заметил, что его губы расползлись в мечтательной улыбке. А, когда понял, что лыбится, как малолетний пацан, смутился еще сильнее.

В коридоре послышались чьи-то шаги. В комнату ворвалась полоса света, а затем мужчина услышал знакомый голос:

- Игра началась, - провозгласила женщина театрально торжественно.

Варшавский был почти уверен в том, что она сейчас довольно улыбнулась. И почему-то этот факт вызывал в нем раздражение.

- Иди спать, Клавдия, - проронил он небрежно. – На сегодня шоу окончено.

Клавдия Никифоровна прошла вперед и поставила на полку камина переносной фонарь. Зачем нужны эти спецэффекты, Варшавский не мог понять. Учитывая то, что дом давно электрифицирован, антураж из прошлого века выглядел нелепо.

- Ты выглядишь уставшим, - сказала женщина, глядя в лицо Варшавскому.

- Это от того, что я устал, - заявил мужчина, почти капризно.

- Не болтай глупостей, - отрезала женщина. – Ты, ведь, получишь то, что хотел.

В эту ночь Варшавский совсем не был уверен в том, что хочет того, что раньше.

«Наверное, пустое беспокойство», - заставил он себя подумать.

- В этот раз что-то не так, - поделился мужчина своими опасениями.

Клавдия Никифоровна замерла, не дыша, ее брови сошлись на переносице.

- В каком смысле? – спросила она тихо.

- Не знаю, просто мне так кажется.

- Не вижу повода для беспокойства, - сказала женщина.

Мужчину не успокоили ее слова.

Может, просто усталость? Черт его знает, но Варшавскому его предчувствие не нравилось. Он снова вышел на балкон и оперся руками о перила. В то же мгновение луна спряталась за тучей, погрузив его самого и все вокруг во мрак. И отчего-то ему показалось, что это дурной знак.

Во сне я падала в кроличью нору. Ту самую, которой все не было конца. И, даже, света внизу не виделось. Я опускалась ниже, и ниже, в ужасе от предстоящего приземления. Но потом все смешалось, и я увидела себя в особняке. А точнее, в той спальне с мраморным балконом, которую мне толком не удалось изучить. И я была там не одна…

Срам какой! Мамочки!

И с кем? С Варшавским-то?!

Потерла глаза и встала с постели. Я всегда с трудом просыпаюсь ранним утром. А сегодня это особенно остро ощущается. Потому, что то, что было во сне, оказалось куда приятнее реальности.

Боже! Чего он только не вытворял со мной!? Было жарко и так… так… откровенно. До покалывания на кончиках пальцев и сбившегося дыхания. Наверное, так, как только в кино.

Разве, так бывает? Может, только в мечтах? Да и Варшавскому я не нужна со своими причудами. Вон, как быстро сбежал вчера, только пятки сверкали.

Иду в ванную, чтобы умыться холодной водой. Заодно, в себя прийти. Но это совсем не помогло унять жар внутри. Глупая голова, снова и снова, возвращает мои мысли к тому, что было во сне. Как он хотел меня, как прикасался. И взгляд его такой горящий, до мурашек. И меня немного потряхивало от возбуждения. Такое «кино» в приличных домах не показывают. Сама в шоке от того, что подобные фантазии могли мне присниться!

Это все Варшавский! Это наша ночная встреча виновата!

Надо же было ему появиться под балконом?! И надо же было еще в сны мои лезть своими пошлостями?! Или мне самой так хотелось?

Он невозможно сексуальный, я заметила еще в нашу первую встречу. И меня к нему тянет, это глупо отрицать.

То, что происходит между нами, трудно описать словами. Я забываю обо всем, и все вокруг, словно, исчезает. Становится неважным. Все, кроме этого мужчины, его губ, глаз, рук… Не могу объяснить, но в такие мгновения я готова ради него на все. Пусть только прикажет, попросит. Будто, магия какая-то. Хочется раствориться в его руках, отдать всю себя, без остатка. Стать его вещью…

В мозгу снова сладко запульсировало: «Он твой. Твой!»

Одергиваю себя. Усилием воли возвращаюсь в реальность. Чего только не придет в голову?!

Наверняка, Варшавский и думать обо мне забыл уже. И, конечно, он спокойно себе спит в своей роскошной постели. И не волнует его наша ночная встреча.

Вот и мне нечего мечтать! Нужно еще как-то пережить этот день. Одеваюсь и иду завтракать.

- Тебя Филипп Аркадьевич видеть хочет, - сообщает мне Клавдия Никифоровна, едва я переступаю порог.

Сердце сладко екнуло. А, может, все же правда?

- Отнести ему завтрак? – спрашиваю. Руки предательски задрожали.

- Не надо, я сама, - буркнула женщина угрюмо. Что не так-то с самого утра? – Ты, вон, есть иди. А после завтрака пойдешь к хозяину.

Кусок в горло не лезет. От волнения мои ладони вспотели, и сердце ускорило бег. Кое-как запихиваю в себя кекс и запиваю его кофе.

Чего ему от меня понадобилось? Неужели, то самое?

Фу, Вика! Ты, точно, рехнулась!

В гостиную иду на подгибающихся ногах. Последний раз я так сильно волновалась еще в школе. Но тогда было от чего. А теперь меня слегка потряхивает от каждого шага, который делает меня ближе к мужчине.

Едва захожу в комнату, наши взгляды встречаются. Его, черные, с огненным блеском. И мои, блестящие от непонятного предвкушения.

- Вы звали? – мой голос дрогнул.

- Подойди, - его хриплый голос звучит приказной командой.

Послушно выполняю. Это дается с трудом. Колени предательски дрожат, а между лопаток печет огнем.

Варшавский поднял руку к моему лицу, провел ладонью по щеке. Его взгляд прошелся по мне, замер на губах. Инстинктивно я прикусила нижнюю, не привыкшая к тому, чтобы мужчина так на меня смотрел.

Варшавский замер, не дыша, его пальцы впились в мое лицо. Атмосфера вокруг нас накалилась, стала вязкой. И как-то резко стали исчезать детали комнаты. Как обычно, рядом с этим мужчиной, я чувствую себя единственной и неповторимой. Единственной женщиной, которая ему важна.

Дрожь в коленках усилилась. В голове снова затуманилось. И все мысли свелись к одной-единственной: «Он твой!» Возбуждение разлилось по венам сладкой истомой. Снова, как сегодня ночью, мне захотелось отбросить все условности и впиться губами в его рот. А потом будь, что будет.

- Виктория, - прошипел мужчина сипло.

Его голос отозвался волной мурашек на коже.

- Да? – мне хочется кричать, что на все согласна. Но на деле вышел слабый писк. – Что?

Пусть только скажет. Что угодно!

Только попроси!

Варшавский сжал челюсти с такой силой, что я смогла услышать их скрип. Он шумно выдохнул сквозь зубы, прикрыл глаза. Хватка на моем лице ослабла. По лицу мужчины пробежала тень. Словно, он борется с самим собой.

- Что вы хотите? – мне вдруг показалось, что, если сейчас все прекратится, я умру.

Варшавский открыл глаза. Прежнее пламя в его взгляде угасло, подчинившись усилию воли.

- Кажется, я был не очень гостеприимным хозяином, Виктория, - сказал мужчина спокойным тоном. На губах снова появилась его едкая ухмылка.

- Что?

Ощущение, будто, что-то пошло не так, стало почти осязаемым.

Что за бред он несет?

- Мне следовало провести вам экскурсию, а не ждать, пока вы станете бродить по ночам с риском для жизни, - заключил Варшавский, сделав шаг назад.

Мой взгляд скользнул ниже. Туда, где на шее мужчины дернулся кадык, когда он глотнул слюну.

Смысл сказанного не сказу дошел до моего сознания. Уж, больно нелепо все это выглядит. Какая еще, нафиг, экскурсия? Зачем? Почему?!

- Экскурсия? – переспросила с разочарованием в голосе. Я ожидала чего угодно, но только не того, что он сказал это на полном серьезе.

В глазах мужчины блеснул озорной огонек.

- А вы чего ждали? – спросил он, выгнув бровь.

И по выражению его лица четко видно, что он прекрасно знает, чего я ждала. У меня, даже, закралась догадка, что Варшавскому каким-то магическим образом удалось подсмотреть мой сегодняшний сон. И от этой мысли щеки начали гореть.

- Ничего, - мотнула головой упрямо. Для убедительности я еще и плечи выпрямила.

Варшавский тихонько хохотнул. Я почти уверена, что он совсем мне не поверил. Значит, от издевок мне сегодня не уйти. Черт!

- Просто у меня много работы, - заявила резко, разочарованная тем, что все идет совсем не так, как во сне.

С Варшавским всегда не так. С первой нашей встречи все как-то через одно место. Не знакомство у нас, а череда нелепых случайностей. Вот и теперь, вопреки моим ожиданиям, мужчина не отослал меня прочь. Он только дернул за шнурок, висящий на стене. И, как по волшебству, почти в то же мгновение, в комнате нарисовалась Клавдия Никифоровна.

- Освободите девушку от ее обязанностей до конца дня, - приказал мужчина быстро.

- Хорошо, Филипп Аркадьевич, - тут же покорно согласилась рымза.

Надо же! С шефом у нее, даже, голос другой.

- Вы свободны! – приказ Варшавский, не глядя в ее сторону. Рымза тут же испарилась.

Вот так да?! А я думала, что Клавдия Никифоровна значимый человек в доме. Но нет, Филипп Аркадьевич, похоже, так не считает. Для него она не более значима, чем цвет обивки на стенах.

Интересно, есть хоть кто-то по-настоящему значимый для этого человека?

В голове снова противно начала зудеть мысль: «Он твой!». Но взгляд мужчины говорит, скорее, об обратном. Варшавский не мой, он вообще никому не принадлежит. Только самому себе! – вот о чем этот взгляд.

- И что дальше? – спросила я наивно.

Мне хочется понять, в чем сила этого мужчины. В чем его власть надо мной? Умом я осознаю всю нелогичность моей фиксации на этом персонаже. Но каждый раз, стоит ему оказаться поблизости, все мое существо, словно, сковывают невидимые узы. И в такие моменты единственное, чего я желаю, это принадлежать ему без остатка.

Варшавский протянул мне руку.

- Пойдем со мной, - сказал он.

«Подчинись!» - шепнул внутренний голос.

Я вложила свою ладонь в руку мужчины. Варшавский сжал мою ладонь, провел большим пальцем по тыльной стороне, вызвав на коже стаю мурашек.

«Он твой!» - закричал внутренний голос радостно.

Резко одергиваю руку, чтобы прекратить безумие у меня в голове. Так ликовать от, всего лишь, прикосновения – это же не нормально?!

Варшавский нахмурил брови. Но комментировать мою реакцию не стал. Он проводил взглядом мою ладонь. Так, словно, у него отобрали любимую игрушку.

- С чего начнем? – спросила я.

- С места преступления, Виктория, - усмехнувшись каким-то своим, только ему понятным, мыслям, сказал Варшавский.

Сердце пропустило удар.

- А? – переспросила.

Что это все значит?

- Осмотрим спальню на втором этаже, Вика, - поясняет мужчина. – Тебе там понравилось?

Мне бы провалиться сквозь землю, прямо сейчас. Жаль, я не умею исполнять такие фокусы.

Как обычно, Варшавский сформулировал свой вопрос так, что хоть стой, хоть падай. Ответить «нет» - значит признать, что я там была и успела все оценить. Ответить «да» - тоже признание вины, с не меньшими последствиями.

- Не знаю, - выбрала, как мне кажется, самый безобидный вариант.

Сказала и пожалела. Конечно, Варшавский не упустит случая высмеять мою растерянность.

- Идем, - сказал мужчина примирительным тоном, - все тебе покажу.

Он направился вперед, а мне осталось только последовать за ним. Отказываться глупо, такого случая все разузнать может больше не представиться. Отрицать, что я там была тоже не имеет смысла.

Мы поднялись по лестнице. Мужчина сам открыл передо мною двери комнаты.

Едва я вошла, перед глазами замелькали тысячи воспоминаний из обломков сновидений. Все они такие разные. Но, словно, связанные одной нитью. И последнее – вчерашнее, когда я тоже была здесь.

- Тебе здесь нравится?

Разглядывая комнату при дневном свете, я почти забыла о том, что Варшавский сейчас здесь.

- Да, - кивнув. Это правда. Я чувствую себя здесь, как дома.

- Теперь это твоя спальня, - огорошил Варшавский.

В горле резко пересохло. Повернувшись, заглядываю в глаза мужчине.

- Но… так разве можно? – спрашиваю, вспомнив про комнатку на нижнем этаже. Не чета этой роскошной спальне, которая, будто, из другого мира. – Клавдии Никифоровне это не понравится…

- Здесь я решаю! – рыкнул Варшавский резко, заставив меня подскочить на месте. – Решено! Ты теперь спишь здесь! Можешь идти собирать вещи!

Спустя две недели подобных экскурсий я, наверное, могу похвастаться знанием каждого уголка в доме. Варшавский, будто нарочно, показывает мне все то, что я видела в своих снах. И с каждым днем этих видений становится больше. Они, как и раньше, приходят, когда я сплю. Изменилось лишь содержание. Теперь хозяин дома неизменно в них присутствует. А то, что происходит между нами в этих снах, не вписывается в рамки приличного контента.

Как я себя при этом чувствую? Как уж на сковородке. На самой раскаленной дьявольской сковородке. Заставить себя не желать этого мужчину стало почти невыполнимой задачей. Мне все время хочется касаться его, но я не позволяю этого.

Да и сам Варшавский, с того дня, как поймал меня падающую с балкона, будто, поклялся не дотрагиваться до меня и пальцем. Он учтив, обаятелен и почти не важничает. Держится молодцом, ага. Но я знаю, что он хочет меня. Вижу это во взгляде, каждом, который обращен в мою сторону. Это только сильнее распаляет. Мы оба, будто, на вулкане. Состояние одержимого возбуждения между нами стало почти невыносимым.

- Как тебе эти пирожные? – спрашивает Варшавский.

В каждом звуке его голоса я слышу сексуальный подтекст. Внутренний голос уже не шепчет, а одержимо орет: «Он твой!» Вот только, мой ли? Мой невозможный босс маячит вечным соблазном, не делая ни одного решительного шага. Я бы не стала возражать, ни за что на свете! Моя гордая самоуверенность давно канула в лету, да и нет у меня цели хранить девственность, как памятник отчаяния.

Смотрю на руки мужчины. Он грациозно держит кружку с кофе двумя пальцами. Как истинный аристократ. Восхищает? Наверное, должно бы. Но я сейчас могу думать только о том, как шикарно эта самая рука смотрелась бы на моей обнаженной коже.

Кажется, сейчас он кожей чувствует мои мысли. Чуть поежившись, Варшавский уставился на меня, как на кусок пирога. Самого желанного в его жизни, чет возьми! И что с того? Да ничего! Этот мужик просто скала, он умеет держать себя в руках, как никто другой. Ну, не умолять же его, ей-Богу!? Опускаю взгляд в тарелку. Подношу пирожное ко рту, пробую. Почти не ощущаю вкуса от того, что во рту слишком много слюны.

Боже! Я безнадежна! Раньше не хотела никого, а теперь сгораю от одного только взгляда.

Ах, да! Мне теперь не нужно ему прислуживать. Все мои повинности в этом доме Варшавский отменил. А слуги нынче крутятся вокруг моей бесценной персоны, стараясь угодить. Вот как, оказывается, бывает в жизни!

Чаепитие с разными вкусностями стало нашим с Варшавским ежедневным ритуалом. Такое повышенное внимание означает только одно, скажете вы? Ничего подобного! Варшавский держит меня рядом, но на расстоянии вытянутой руки.

- Вкусные, - киваю.

Мне кажется, что я уже, даже, есть не способна. Безумно хочу этого мужика. Как полоумная самка с бешенством матки. Последняя, кстати, тянуще болит почти постоянно. Варшавский устроил мне ад наедине с моими гормонами. Мастер извращенной пытки, а не секси босс. Он всегда выдерживает дистанцию, так, что не коснуться. Смотреть можно, трогать нельзя. И это сводит с ума!

- Кажется, уже поздно, - говорит мужчина. Он бросает взгляд в сторону часов, а мне хочется его укусить.

Кажется, еще пара таких вечеров, и действительно станет поздно. Я просто сгорю от желания.

Какого черта нужно это все? Чтобы довести меня до отчаяния?! Или, при всем своим многообразии интересов, мужчина не обладает проницательностью? Боже! Разве, не он читал мои мысли во время наших прошлых встреч?!

- Да, пожалуй, - мой рот говорит то, что должно.

Мои эмоции на грани. Хочется впиться ногтями в ладонь, чтобы боль перекрыла это невыносимое чувство, будто, меня жарят в адском пламени.

Встаю из-за стола. Следом за мной поднимается и Варшавский. В очередной раз я безнадежно подмечаю, как хорошо он воспитан. До зубовного скрежета идеально! Чего он, мать его, ждет?!

Ладно, пусть этот аристократ не может сделать следующий шаг. Но я-то могу!

Отважно подхожу к мужчине. Лицо Варшавского вытянулось, когда я положила ладонь ему на грудь. Стоило коснуться, и реальность вокруг нас смешалась в одно нечитаемое поле. Дыхание сбилось, сердце ухнуло вниз, а потом подскочило вверх и громко забилось в груди. Провожу рукой, ощущая, как под тканью рубашки напряглись стальные мускулы. Никогда бы не подумала, что мне будет настолько приятно ощущать их.

- Виктория, - ворвался в сознание хриплый голос Варшавского.

Поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом. Боже! Пусть не врет, что не хочет меня! Эту бурю в его глазах не сыграть нарочно.

- Что ты делаешь? – сипло спросил мужчина.

То, что должна была сделать давно. Черт возьми, а чего ты ждал?! Ни за что не поверю, что Варшавский не видит, что происходит со мной, с нами…

- Остановись, - просит, почти умоляет, Варшавский.

Это какой-то сюр! Просто невыносимо!

Да чего он еще хочет? Чтобы я стала умолять?

- Но почему?!

Мне хочется сжать в кулак его рубашку, притянуть к себе, чтобы не смог оттолкнуть. Никогда не чувствовала ничего подобного. Он должен быть моим! Он мой!

Филипп.

Как на раскаленных углях, все эти дни. Она здесь, рядом, и она точно будет моей. Она уже принадлежит мне. Но это другое. Не такое, как было всегда. Не так, как раньше. Все так привычно, и так ново одновременно. Как объяснить эту разницу – не знаю сам.

Виктория сегодня в белом. Этот цвет ей к лицу. В нем она по-особенному невинна и чиста. Как ангел, сошедший с небес. Сама, не понимает, что попала в капкан к голодному хищнику. Я сожру ее, обязательно. Но потом. Позже.

Дерьмо!

Странный парадокс, который меня убивает. Хочу сорвать обертку, и не хочу ломать этот цветок. Я все оттягиваю момент, чтобы… что? Зачем я это делаю?

Мне нравится проводить с ней время. Когда Виктория рядом и смотрит на меня вот так. Этот взгляд – бальзам на душу, мое успокоение и погибель. Быть может, все дело в этом? Я хочу прощения? Отпущения грехов? Вот идиот! Никогда не травил душу подобными глупостями…

Все это – какой-то пошлый спектакль. Но я продолжаю игру. Чувствую себя придурком, но иначе не хочу.

Да, я полный кретин!

Идея водить ее по дому, подогревая собственные прошлые воспоминания, была откровенно дебильной. Зачем этот цирк, если я знаю, каким будет финал? А он приближается, я едва могу себя контролировать. Но она не такая, как все прошлые версии, она другая. И это я тоже не могу объяснить. Как и то, каким невероятным трудом дается мне не выдать себя, и не угробить девчонку.

«Она твоя!» - орет в мозгу внутренний голос.

Я слышу его постоянно, даже во сне. Мой ад, мое проклятие. Так будет всегда, пока Виктория не станет моей. Для всех нормальных пар это становится началом нового. Но у нас так не будет. Я точно знаю, что не будет, и на то есть причина. Я сам так хотел, сам виноват. Просто никогда раньше не ощущал этого мерзкого чувства вины.

Как же противно от самого себя!

Тьма застилает глаза, я так сильно хочу эту девочку. Как никогда раньше. Может, все дело именно в этом? Хочу с нашей первой встречи. Раньше такого не было.

Дышу, сжимая в руке вилку, пытаясь держать себя в руках.

Я перестал пить алкоголь, потому, что боюсь окончательно слететь с катушек. Смотрю на девчонку голодным волком, сам себя не узнаю. Прошлый Филипп давно бы взял свое и забыл о проблеме. Но в этот раз все иначе. Словно, в расплату за прошлые грехи, эта девочка смотрит не в глаза, а в самую душу.

Эти встречи – мой личный акт мазохизма. Я позволяю себе лишь самую малость, все самое вкусное под запретом. Сколько еще смогу продержаться так? Сколько, черт возьми?!

- Кажется, уже поздно, - говорю вслух, разрывая поток гнетущих мыслей у себя в голове.

Да, так и есть. Для меня уже поздно, и назад не отмотаешь. Как ни крути, но сделанного не исправишь. Да и это наваждение пройдет. Потом, я все-таки возьму свое. И все снова станет, как прежде. Ведь, станет?

Встаю из-за стола. Осталось самое сложное. Проводить ее до дверей комнаты и сдержаться. Эта пытка все труднее с каждым днем. Однажды я сорвусь окончательно. Втолкну ее в комнату и брошу на кровать. Сорву одежду и заставлю кричать мое имя, пока все не будет кончено. Одна мысль об этом сводит с ума. Тело горит, в паху печет огнем.

И тут Виктория делает то, чего я от нее совсем не ожидал. Она подходит ко мне. Каждый шаг, как выстрел в голову. По ее взгляду уже все понятно. Каждая клеточка внутри меня ликует. Прикосновение, как ожег. Тысячи иголок разом впиваются в сердце. Делаю шумный вдох. Сжимаю руки в кулаки.

- Виктория, - выдыхаю.

Она не понимает, что творит. Это невинное дитя, которое сейчас стоит на краю пропасти. Опускаю взгляд на ее грудь. И это белое платье! Хочу разодрать его в клочья, чтобы не осталось никаких преград между нами…

Стоп! Вдох-выдох.

Кажется, я сейчас сойду с ума… Или она или я. Девочка, ну что ты творишь? Я не умею нежно. Думаешь, я принц из сказки? Не обманывайся, эта сказка с паршивым финалом.

Она поднимает голову, заглядывает в глаза. И меня, как мечом по сердцу. В ее глазах целый мир. Там столько всего, сколько я не видел за всю свою долгую жизнь.

Чувство вины придавливает тяжелым грузом. Я не могу так с ней поступить, просто не могу…

- Что ты творишь? – не спрашиваю, это крик отчаяния. – Остановись! – Кажется, еще немного, и я стану умолять.

Так не должно быть. Такого со мной раньше не было.

Знала бы ты, как я жалок!

- Почему? – смотрит в самую душу.

Остановись! Прекрати эту пытку! Я знаю, чего ты хочешь. Мы оба это знаем. Мне уже физически больно себя сдерживать, поверь. И эта провокация за гранью моих возможностей.

Глаза – зеркало души. Как же это верно! В твоих все мои прошлые грехи. Смотрю в них, как в зеркало. И то, что я там вижу, должно вызывать у тебя отвращение. Но нет, ты все еще считаешь, что влюблена.

А нужно, ведь, совсем немного. Задрать юбку и поиметь тебя самым жестким способом. Так, как мне нравится. И все станет, как прежде. Или нет? Что, если, как прежде, уже не будет? Разве, можно забыть этот взгляд?

«Она твоя! – заорал надрывно внутренний голос, мое проклятие. – Возьми!»

Пошел к черту! Здесь я решаю, а не ты!

Разрешаю себе коснуться ее. Легкое, едва уловимое, прикосновение к талии, чуть сжимаю. Тысячи электрических зарядов проходят сквозь тело. Это пытка, но такая сладкая.

Какая маленькая и хрупкая. Виктория смотрит в глаза немым призывом. Мне этого достаточно, чтобы присвоить ее. Всю. Себе. Эгоистично, без остатка. Забрать все то, что она сама так легкомысленно дает.

Глупая девочка. Я у тебя все заберу. Но иначе никак.

«Забери! Забери!» - вопит внутренний голос.

Он орет так громко, что я почти не слышу свое сбитое дыхание и грохот сердца. Ненавижу себя за это! Но он прав, а мне пора забрать свое.

«Ближе! Ближе!» - орет голос внутри. Он кровожаден и ненасытен. И это тоже часть проклятия.

Наклоняюсь к губам девушки. Она замирает, перестав дышать. Совсем не так, как делают опытные шлюхи. Нет, эта девочка слишком неопытна для любой показухи. И это тоже заводит, и рвет душу напополам одновременно. Чистота этой девочки сводит с ума.

«Чего ты ждешь?!» - вопит мое проклятие. Оно получит свое, мы оба получим. Невозможно разорвать этот круг.

- Виктория…, - шепчу девушке в губы.

Ее маленькое сердечко громко стучит в груди, она почти не дышит. Ее тело дрожит, по коже бегают мурашки. А, ведь, мы еще ничего не начинали. Такая беспомощная, уязвимая девочка. Как зайчишка перед казнью.

Оттягиваю момент.

Я никогда не доводил наши встречи так далеко. Раньше мне это было не нужно. Но в этот раз все не так... Что-то изменилось в ней, она другая. Я хочу понять, в чем дело. Почему я ощущаю себя не хозяином, а жертвой рядом с ней. Почему в этот раз я зависим от нее?

Мне нужно прекратить это безумие!

«Если это не сделаешь ты, - угрожает внутренний голос, - то это будет кто-то другой».

Проклятье! Она моя!

Виктория напрягается в ожидании, шумно втягивает открытым ртом воздух.

- Дыши, - велю ей, в голосе насмешка.

Уже сам не уверен, что это я здесь главный. Но она послушно выдыхает мне в губы. Планку рвет. Впиваюсь в ее губы, как оголодавший зверь. Издавая дикий рык, который эхом разносится по комнате. Девочка не пытается вырваться, наоборот, она податливо все принимает. А я не целую, а помечаю добычу. Сам себя не узнаю. Это не любовь, и даже не секс. Что-то другое, животное. Грязное, недостойное такой чистой девочки.

Притягиваю к себе за талию, вжимаю в себя ее тело. Такая хрупкая. Надави чуть сильнее, и сломаешь. Тебе на надо было провоцировать меня, девочка.

Внутри просыпается то самое, голодное. Потребность. Вязкое ощущение, мерзкое. Ему невозможно сопротивляться, оно всегда побеждает. Раз за разом, порочный круг. Оно почти накрывает, когда в пелену безумия вплетается нечто новое. Где-то в глубине нарастает совершенно неожиданное ощущение трепета. Он нарастает, прогоняя тьму. И противный мерзкий голос внутри меня становится тише, отступая. Во мне просыпается нечто новое, более сильное. То, что дает силу сдержать порыв.

Прерываю поцелуй, отрываюсь от сладких губ. Тяжело дышу, перед глазами плывет. Еще не верю, что смог устоять. Мгновение замерло, и, будто, в замедленной съемке, я вижу, как Виктория открывает глаза. Пьяные, счастливые, горящие желанием. Мечта каждого мужика, а не взгляд!

Я хочу насладиться этой девочкой сполна. Кажется, никогда раньше не хотел ничего и никого так сильно. Но это будет конец. А к этому я не готов.

Я не готов отпустить ее!

Разжимаю руки, выпуская девушку из объятий.

- Уходи, - шепчу едва слышно. Это верх безумия. Но сейчас иначе нельзя.

Кажется, девушка не верит своим ушам. Она хмурит брови, продолжая смотреть на меня в недоумении и тяжело дыша.

- Зачем ты так? – спрашивает тихо.

Не понимает, дурочка. Отчего-то это злит. Невероятно. И голодное проклятие просыпается снова. Оно душит, застилая разум.

«Возьми ее!» - орет снова в моей голове проклятый голос. Меня вот-вот накроет. И тогда я не смогу остановиться.

- Беги, Виктория, - шепчу, с трудом превозмогая себя. Заставляю себя отойти от девчонки. Наклоняюсь и хватаюсь рукой за столешницу.

- Почему? – хнычет. – Что не так?

Меня разрывает пополам. Я хочу ее для себя. Именно эту версию, которая не такая, как все прошлые. Она особенная. И она нужна мне.

- Пошла вон! – ору, что есть силы.

Не смотреть! Только не смотри на нее!

В висках пульсирует, я едва стою на ногах. Каждый мускул в теле напряжен. Все мое существо тянется к девушке, чтобы получить свое. Невыносимая пытка.

Краем уха я слышу удаляющиеся шаги. Виктория ушла. Так лучше. Так надо. Это чудовищная пытка!

Постепенно успокаиваюсь. Дыхание становится размеренным, сердцебиение приходит в норму. Перед глазами больше не плывет, и я могу отпустить чертову столешницу. Сделать глубокий вдох. Спокойный. Какое блаженство!

Громкий звук аплодисментов разрывает тишину. Бьет по барабанным перепонкам, раздражая.

- Впечатляет! – язвит Клавдия, проходя вперед. – Что за цирк ты здесь устроил?

Черт возьми! Я совсем забыл про нее. И, тем более, не ожидал, что она станет подслушивать. Только свидетелей моего безумия не хватало!

- Какого черта ты здесь делаешь? – рычу на нее, глядя исподлобья. – Следишь за мной?

- Просто наблюдаю, - говорит она. Бесит то, с каким равнодушием она мне сообщает.

До этого момента я сам не осознавал, что мои встречи с Викторией стали чем-то интимным, не просто банальной показухой. А теперь, когда Клавдия вторглась туда, куда ее не приглашали, мне стало обидно и страшно. Будто, кто-то вероломно пытается оторвать от меня кусок живого мяса.

- Зачем ты тянешь? – спрашивает она, озвучивая вслух мой внутренний голос.

Это раздражает. Кажется, что все мои мысли, как на ладони.

- Не твое дело! – срываюсь на нее.

Мне хочется запереться на тысячу замков, чтобы уйти от посторонней назойливости. Но, сначала, запрятать от всех Викторию. И, прежде всего, от меня самого.

- Не мое?! – переспрашивает женщина. – Да ты совсем что ли рехнулся с этой девчонкой?! Что в ней особенного?

Она говорит о Виктории так, будто, все уже решено. Будто, я должен чувствовать себя виноватым за то, что не трахнул девочку прямо на столе. Это вызывает во мне бурю протеста. Я совсем не понимаю, как реагировать и что делать. Потому, что раньше со мной такого не бывало.

- Пошла вон! – шиплю на женщину. Прищуриваю глаза. – И не смей больше следить за мной, Клавдия. Поняла меня?

- А то что? – пугается. По глазам вижу, что боится меня.

- Лучше тебе не знать, - говорю жестко, чеканя каждое слово. – Вон! – срываюсь на крик.

Виктория.

Между ног влажно и горячо. Волны наслаждения разливаются по телу, блаженными импульсами разносятся по венам. Шире раздвигаю ноги, давая себе прочувствовать каждый миллиметр удовольствия. Когда опускаю взгляд, вижу темную голову мужчины, который продолжает облизывать меня, подводя к черте. Я знаю, кто это, ощущаю его ауру каждой клеточкой. Только с ним я ощущаю эту болезненную жажду. Маниакальное желание принадлежать ему полностью. Кислорода не хватает, я рвано дышу, переходя на стоны. И, когда на меня обрушивается оргазм, кричу и… просыпаюсь.

Перед глазами тот же потолок. Моей комнаты в особняке. И я только что кончила от того, что Варшавский не отпускает меня, даже, во сне. Он полностью завладел моими мыслями и моим телом, которое, кажется, разлетится на атомы, если мужчина еще раз проявит выдержку.

Опять вспоминаю наш с ним разговор, и меня накрывает обида. Я тут кончаю во сне о нем, а он меня совсем не хочет?

Вот же идиотка!

Раздраженно отбрасываю одеяло. Я вспотела, поэтому раздеваюсь и иду в душ. Под струями прохладной воды совсем не стало легче. Мое тело стало слишком чувствительным, каждое прикосновение, даже обычная вода, вызывают болезненную реакцию внизу живота. Провожу рукой между ног, пальцы тонут во влаге. Ее слишком много, и мне хочется что-то сделать, чтобы прекратить так реагировать на одну лишь мысль об этом мужчине.

Что угодно! Разбить, сломать. Боже!

Я никогда не сомневалась в своей привлекательности. В силу рода деятельности. Просто потому, что ни один богач не станет платить за то, чтобы некрасивая девушка сопровождала его на деловом ужине. И я не слепая, вижу, как на меня смотрят мужчины. Мне уже не раз приходилось отбиваться.

Но в этот раз все иначе. Варшавский, кажется, отбивается от меня. Он зовет меня, мы проводим вместе время, очень много времени, а потом… ничего. Он сбегает. Нет, не сверкая пятками. Но, определенно, избегает продолжения. Хотя, взгляд его говорит совсем о другом. У меня не так много опыта с мужчинами. Если быть честной, то его совсем нет. Но, даже так, я не могу игнорировать этот взгляд. Нет, Варшавский определенно хочет меня, не меньше, чем я его. И в то же время, я все сильнее хочу, чтобы он сошел с ума и взял меня. Грязно и пошло, как обычную шлюху. Не самый удачный вариант для первого раза, но мне уже плевать. Это стало моим кошмаром, наваждением, от которого не сбежать.

Но что на деле? Ничего!

Беседовать с этим мужчиной безумно интересно. Но чем дальше, тем чаще я теряю нить разговора. Мое внимание, против моей воли, переключается на его руки, губы, его широкие плечи. Мамочки! Как же сильно я сочу впиться пальцами в эти плечи!

Еще и внутренний голос. Он почти постоянно шепчет мне, что Варшавский принадлежит мне. Каждую нашу встречу, будто, издеваясь. А потом… ничего.

Это странно. Если не сказать глупо. Ну, какой нормальный мужик откажется от секса, когда девушка сама на все согласна?

Я могла бы успокоить себя хорошим воспитанием. Может, в его голове есть пункт про недопустимость секса до брака. Черт возьми! Кого я обманываю? Это же тот самый мужчина, который с довольной ухмылкой лапал мой голый зад, когда я однажды к нему пришла. И потом он много раз давал понять, что в паиньки его записывать, мягко говоря, наивно.

Может, я просто не в его вкусе?

Ну уж нет! Я же вижу, как он на меня смотрит. Как-будто сожрать хочет.

Я видела много похотливых мужчин, но ТАК на меня еще никто не смотрел. Нет, он определенно меня хочет. Я точно это знаю, потому что сегодня, когда он целовал, я животом чувствовала его эрекцию. Такое не сыграешь, он хотел меня сегодня. Но не взял…

Почему?

Да пропади он пропадом!

Хватаю шампунь, начинаю мыть голову. Просто потому, что мне нужно занять руки и перестать думать о Варшавском. Конечно, все валится из рук, и банка с шампунем, летит вниз.

А, может, у него другая женщина?

Ага, конечно, и не одна!

Тогда почему он здесь, а ее не видно? Зачем вести эти дурацкие беседы, и ни разу не попытаться соблазнить служанку в лучших традициях британских лордов?

С горем пополам, все же домываю голову, выхожу из душа. Обтираюсь полотенцем, словно, специально, раздражая нервные окончания еще больше. Эта пытка уже стала моим личным фетишем. И мысленно я в эти моменты посылаю Варшавского к черту. Так, будто, он может меня услышать.

Дура!

Отбрасываю полотенце в угол. Смотрю на свое отражение в зеркале. Подмечаю искусанные губы и торчащие соски. Они такие почти постоянно. Кожа, кажется, стала еще чувствительнее. Даже соприкосновение с воздухом ее раздражает. И я точно знаю, кто виноват. Кому обязана этим своим состоянием.

Чертов Варшавский!

Чего он от меня ждет? Чтобы я стала умолять?!

Рычу от раздражения. И, еще больше, от нереализованного возбуждения. Да, я кончила во сне, но мое тело хочет Варшавского. Реального, на самом деле.

«Он твой!» - снова прокричал голос внутри.

- Да заткнись ты! – рявкнула в ответ, злясь на него и на себя еще больше.

И на Варшавского.

Чертов Варшавский!

Хочет поиграть? Свести меня с ума?

Видит Бог, я на грани!

Но так, даже, лучше. Так проще. Иначе бы не решилась. А теперь все равно.

Хватаю халат, накидываю на плечи, подвязываю поясом.

Я просто не вынесу еще один такой день, и еще одну такую ночь. Поэтому, остается последнее. То, чего хорошая девочка никогда бы не сделала. То, за что, наверняка, мне потом будет стыдно. Но, это лучше тупого ожидания. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и до конца жизни спрашивать себя: а что было бы…?

Выхожу из комнаты. Быстро иду по коридору. Не останавливаясь, иначе сомнения усложнят задачу. Чем ближе к цели, тем все медленнее шаг. Когда вижу дверь в спальню Варшавского, колени начинают дрожать. Я едва нахожу в себе силы подойти к ней совсем близко.

Что я делаю? Зачем? Он же просто высмеет меня!

И как это делается, вообще? Мне прыгнуть ему на шею? Просить?

Боже! Я не могу так! Не умею!

Мне лучше уйти.

Да он просто посмеется надо мной!

А, может, он спит? А тут я, со своим… хм, интересным предложением…

Да что я придумала? Надо уходить! Да, хорошая девочка именно так бы и сделала. И мне следует уйти. А лучше, совсем убраться из этого дома.

Внезапно дверь открылась, прямо у меня перед носом. Обалдев, я только приоткрыла рот, уставившись на Варшавского.

Сердце гулко стучит в висках, дыхание сбилось. Кажется, я на грани обморока.

Он молчит. Напряжение между нами накалилось до предела.

- Все! – прошептал Варшавский обреченно. Резким движением притянул меня к себе за талию и впился в губы поцелуем.

Меня вжимают в стену мощным рывком. Воздух вышибает из легких. Раз – и мои руки оказываются скованными его хваткой у меня над головой. Два – и его губы впиваются в нежную кожу на шее. Яростно, бескомпромиссно, оставляя засосы. Делаю вдох, не успеваю втянуть ртом воздух, потому что его губы накрывают мои. Язык вторгается в рот, лишая возможности дышать.

В сознании снова стучит наболевшая мысль: «Он твой! Твой!». Я ненавижу этот проклятый голос внутри. Ненавижу то, как он мной командует. Но, черт возьми, сейчас он прав.

Мой!

Мужчина вжимается бедрами в мое тело. Меня не пугает напор, я жадно ловлю это безумие. То, чего я хотела, кажется, слишком долго. Тихо постанываю в рот мужчине, ощущая животом его напряженный бугор.

- Что ты творишь, дурочка? – шипит Варшавский, оторвавшись от моих губ. – Я же трахну тебя сейчас, понимаешь?

Говорит так, будто, извиняется. Словно, ждет от меня решающего «нет». Это он не понимает, что я сама хочу этого. Сама провоцирую нашу близость. Сейчас это кажется таким правильным, невероятно логичным.

- Я хочу тебя, - шепчу в ответ, чем провоцирую новый болезненный поцелуй. Стону от удовольствия. А, ведь, всегда считала себя скромницей!

Щетина на его лице царапает губы. Еще одно новое ощущение, к которому я не привыкла. Но сейчас мне все нравится. Даже то, как мужчина резко срывает с меня халат, обнажая полностью.

У меня нет опыта, поэтому просто доверяю. Действую на инстинктах, поражаясь сама себе. Прошлая Вика никогда бы не стала так выгибаться и тереться голой грудью о торс мужчины. И, тем более, никогда бы не пришла к мужчине сама и первой. Но эта новая я, она другая.

Внезапно мужчина разрывает поцелуй, ослабляет хватку, мои руки тут же повисают вдоль тела. Варшавский смотрит на меня осоловевшим взглядом, тяжело дышит. В его глазах читается борьба. Будто, ангелы и демоны сошлись в его душе в смертельной схватке. Губы что-то шепчут, но я не могу разобрать. Наконец, взгляд становится жестким.

- Виктория…, - шепчет он, прикрывает глаза. На лице гримаса боли, - прости!

Сжимает руками мои ягодицы, поднимает, вынуждая обхватить ногами его талию. Отрывает меня от стены, несет к кровати, аккуратно опускает на постель.

Прохлада простыни на миг отрезвляет, понимаю, что сейчас все случится. Мне становится неловко. Вижу, как он смотрит. Смотрит прямо на меня, голую. Прикрываю грудь руками.

- Нет, не закрывайся от меня, - говорит командным тоном Варшавский. Исполняю приказ. Хоть это и не просто под его пристальным взглядом.

Мужчина быстро раздевается. Я стараюсь не смотреть на его член. Невнятный проблеск сознания, я вдруг вспоминаю, что это первый и раз, и мне будет больно. Но все мысли рассыпаются, как только мужчина нависает сверху и вгрызается в мои губы поцелуем.

Варшавский целует горячо, жадно, будто, хочет забрать меня всю. Мое тело отзывается на его грубые ласки. По коже проносятся табунами мурашки, и кажется, что я умру, если он прямо сейчас не доведет начатое до конца. Сейчас мне кажется, что это именно то, чего я всегда хотела. Отвечаю на поцелуй со всей страстью, на которую способна.

Голова мужчины опускается к моей груди. Губы всасывают сосок, зубы слегка прихватывают его. Горячая волна прокатывается от груди к низу живота, меня выгибает в спине с протяжным стоном. Между ног вмиг становится горячо и влажно. Варшавский проходится там рукой, нажимая на клитор, вырывает из горла стоны. Руками разводит мои ноги шире, вклинивается между ними. Промежностью я ощущаю его напряженный член.

Сердце яростно колотится в груди. Проклятый голос в моей голове орет: «Да!Да!Да!». Напряжение между ног стало болезненно тягучим.

- Потерпи, - шепчет мужчина, одним рывком врываясь в меня.

Вскрикиваю от боли, цепляюсь пальцами за его предплечья. Из глаз вмиг брызнули слезы.

- Тише, тише, - шепчет мужчина, целует мои щеки, смазывая губами мои слезы.

Сейчас я ощущаю боль, давление его тела и непривычную наполненность внутри.

- Потерпи, - шепчет мужчина, - сейчас перестанет.

Замерев, он ждет, пока я привыкну к нему. Боль стала меньше, но не прошла.

Варшавский ласково касается моих губ губами, рукой проводит по животу, находит клитор. Двигает пальцами, от чего мое внимание переключается на эти новые ощущения. Инстинктивно двигаю бедрами, в такт движению его пальцев. Это приятно. Даже очень.

Мужчина целует мое лицо, шею, подбородок. Его движения, сначала медленные и осторожные, становятся все более резкими по мере того, как я начинаю постанывать от удовольствия. Боль отступила, и внизу живота быстро закручивается спираль напряжения. Мне хочется, чтобы он не останавливался, поэтому отпускаю себя и начинаю двигаться в такт толчкам.

Боль, наслаждение, распирающая тяжесть – все смешалось. Ощущения захлестывают, реальность вокруг размывается. Голос в голове больше не требует, его не слышно. Зато слышно, как в висках громкими ударами барабанит сердце. Ощущения нарастают, как снежный ком, пока не взрываются ярким экстазом. Кричу от удовольствия, выгибаясь в спине. Пальцы мужчины впиваются в мои ягодицы, горячее дыхание скользит по щеке.

- Моя! – шипит он, делая последний мощный рывок.

Сознание растворяется в вязком удовольствии, перед глазами плывет. Я погружаюсь в липкую темноту, из которой, кажется не выбраться. Ну, и пускай. Все это не важно. Мне бы только поспать.

Сквозь черный туман, который затягивая меня в свой омут, кружит вокруг какими-то лохмотьями, я пытаюсь разглядеть хоть что-то, за что можно было бы зацепиться взгляду. Меня кидает из стороны в сторону, к горлу подступает тошнота, но я не сдаюсь. Махаю руками, пытаясь отогнать от себя этот мрак. Его слишком много, он вязкий и холодный. И от него веет такой могильной сыростью, что становится страшно до ужаса.

Где я? Что это за место?

Как мне вырваться из этого омута?!

- Помогите! – кричу в темноту, разгребая локтями вязкую сырость.

Она сильнее окутывает, и мои усилия скатываются на нет. Еще один мой крик теряется в мраке. Точно так, как предыдущий.

Здесь нет смысла кричать. И звать на помощь бесполезно. Это ощущается кожей, чувствуется на подкорке. Только темнота, леденящий душу ужас. Что делать, если никак не спастись?

- Принимай! – звучит едва слышным шепотом. То ли из темноты, то ли у меня в голове.

Кручу головой, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но ничего не вижу. Только подмечаю, что темнота не целостна, она состоит из лохмотьев разной величины. Но и эти ошметки болтаются в серой вязкой сырости.

- Кто здесь? – кричу в темноту. Мои слова улетаю в пустоту, даже эхо не вторит моим страхам.

Паника захватывает, заставляет трястись от ужаса. Я знаю, где-то читала, что нужно глубоко дышать, задерживая дыхание. Только так можно успокоиться, не дать себе сойти с ума. Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Потом еще, и еще. Несколько раз. Закрываю глаза, чтобы не видеть вязкий морок. Стараюсь сосредоточиться только на дыхании, которое перебивает громкий стук сердца в висках.

Это не решит проблему, не поможет мне выбраться. Но так нужно, чтобы не сойти с ума. Вдох-выдох. Открываю глаза.

- Прими реальность! – приходит в голову простая мысль.

Если нет выхода, ничего другого и не остается.

- Что это за место? – спрашиваю сама себя. – Я умерла?

Слишком странно. Даже для смерти.

Всматриваюсь в туман вокруг. Он, определенно, какой-то странный. Если бы не холод, то и туманом его было бы сложно назвать. И он, скорее, не черный, а темно-серый. Только местами по нему плывут какие-то странные черные куски. Протягиваю руку и хватаю пальцами один из них. Он вмиг оживает, принимая форму экрана, развернутого у меня перед глазами. И, приглядевшись, я понимаю, что там не только чернота, но и вполне реальное кино.

Всматриваюсь сильнее, и картинка становится четче. Я уже узнаю очертания комнаты. Той самой, из особняка, которую я запомнила из своих снов. Словно, я попала в один из них. Но теперь вижу все не так. Я не действующий персонаж, а, смотрю со стороны.

В комнате стоит девушка в красивом платье, с облегающим лифом и длинной пышной юбкой. Так ходили пару веков назад, ее наряд выглядит очень гармонично в окружающей обстановке дома. Девушка вышла на террасу, подошла к перилам с, сидящей на них, мраморной статуей.

Этот момент я уже видела раньше во сне. Но на этом обычно все обрывалось, и я просыпалась. Но, кажется, в этот раз все иначе. Картинка не исчезает, я внимательно жду того, что будет дальше.

К девушке подходит мужчина. В точно такой старомодной одежде, как в историческом кино. Но удивляет не это. А то, что я знаю его. Это же он! Филипп!

Варшавский подходит к девушке, обнимает ее за талию. Она тут же реагирует, разворачиваясь к нему лицом. Ее ясные глаза сияют безграничной любовью. Черты лица красиво смягчает ласковая улыбка. Всматриваюсь в ее лицо, пытаясь понять. Что-то такое… такое… есть в ней что-то до боли знакомое…

Варшавский притягивает девушку к себе, наклоняется и целует в губы. Точно так, как совсем недавно целовал меня. Кто же она такая?!?

Мне неприятно смотреть, я с силой отталкиваю от себя экран, и он мигом растворяется в сером тумане. Тут же хватаю другой кусок черноты, всматриваюсь в него.

Снова дом. Теперь гостиная, и огонь в камине. Уже другой день, дождливый. Но в комнате тепло. И там звучит смех. Снова Варшавский. И совсем уже другая девушка. Они от чего-то хохочут, не замечая ничего вокруг. Чашка с чаем падает, когда девушка резко дергает рукой. Но, даже это, вызывает у присутствующих очередной взрыв хохота.

Я была в этой гостиной, и я все там осмотрела. Пыталась понять, сложить мозаику из своих снов. Но не могла…

Вот Варшавский подходит к девушке. Наклоняется и целует в губы. Теперь обоим не до смеха, вон уже одежда полетела на пол. И я уже знаю, чем закончится дело. Отбрасываю от себя и этот экран.

Всматриваюсь в серый туман, он кишит ошметками из черноты. Они, как птицы, мельтешат перед глазами. Совсем близко, стоит только руку протянуть. Вот так, хватаю еще один. Он тут же разворачивается в экран.

Теперь спальня Варшавского. Большая кровать, в которой двое. Они занимаются любовью. В мужчине узнаю Филиппа. А вот девушку я совсем не знаю. Или знаю? Ее лицо мне не знакомо. Но, вот глаза. Есть что-то во взгляде… такое… я где-то уже видела эти глаза?

Откидываю в сторону и этот фрагмент. Хватаю еще один, потом следующий, затем еще один. И на каждом из фрагментов та же спальня. И Варшавский, в постели с девушкой. Только девушки все разные. А сюжет всегда один.

Боже! Сколько баб было у этого мужика?!

Наверное, стоило бы смутиться и начать ругать себя за слабость. Он и мною воспользовался, с моего же согласия. Я сама хотела, сама пришла. Как самая настоящая дура! Хотела его до безумия. Казалось, с ума сойду, если не получу его. Вот оно! То самое!

То, что объединяет всех этих девушек. Взгляд, наполненный желанием. Они все хотели этого мужчину до безумия. Точно так, как я.

Обидно…

Почему-то, даже, тошно…

Отпускаю от себя еще один фрагмент, чтобы ухватиться за другой.

Теперь не спальня. Это мастерская скульптора. Тот самый сон, в котором я стояла обнаженная на пьедестале, а художник создавал свой шедевр. Я вижу все со стороны. И скромность девушки, и то, как ей неловко и стыдно от своей наготы. Даже то, как девушка пытается прикрыться, но потом появляется Варшавский и одной фразой прекращает ее мучения. Девушка перестает стесняться, и дальше процесс идет гладко. Та самая скульптура, что стоит в фонтане, во внутреннем дворике, вырисовывается у меня на глазах. Она создавалась с нее, этой милой скромной девушки.

Отбрасываю от себя и этот фрагмент. Все они связаны между собой одним человеком. Во всех есть Варшавский. А вот девушки сплошь разные. Что это? Кинохроника жизни мужчины?

И почему я оказалась здесь?!

Хватаю другой фрагмент. Снова постель, и опять Варшавский. Другая девушка. Судя по прическе, из другого времени. Так завивали, кажется, в семидесятые… Но важно не это. Я была там, в это мгновение. На месте этой девушки, в одном из своих снов. Я хорошо его помню, он приснился мне совсем недавно, когда уже жила в особняке. Тогда мне казалось, что это было фантазией, вызванной моей влюбленностью в Варшавского. Сходила с ума, мечтая о нем дни и ночи напролет.

Но теперь… Нет, я больше не думаю, что это был лишь сон. И девушка эта мне чем-то близка. Не только тем, что поддалась на чары мужчины. Я ее хорошо знаю. Как и тех, остальных. Всех их.

Ведь, там я. Теперь я абсолютно уверена.

Как это возможно? И возможно ли?

Я никогда не верила в переселение душ. Считала, что мы живем одну жизнь, и все россказни про реинкарнацию – лишь сказка для наивных. Но чем объяснить все это, если не этим?

Фрагменты из воспоминаний, из прошлых жизней. Их слишком много, они роем кружат вокруг меня. Какие-то светлые и счастливые, где-то горькие, где-то странные… Все складывается в единую картину жизни.

Моей жизни. С Варшавским.

Теперь я это ясно осознаю.

Мы были вместе. Много раз, раз за разом. Жизнь за жизнью. Проживали один и тот же сценарий. Как в заезженной пластике. Как в чертовом колесе, из которого нет выхода.

Почему я? Почему он?

Как такое возможно!?

Еще один фрагмент из далекого прошлого. Я ясно вижу девушку. Теперь уже ясно ощущаю, что там я, в одной из жизней. Это было со мной. И с ним. Когда-то давно.

Та самая комната, его спальня. Красный круг на полу, он написан каким-то порошком. И я стою в самом центре. Где-то в комнате звучат слова на странном, не знакомом мне языке. Это женский голос, и его я тоже узнаю. А потом происходит нечто, чего я не могу объяснить. Меня, словно пеленой, окутывает туман. И затем, в центр того же тумана входит Варшавский. И все. Чернота.

Но это было лишь началом.

Я вспомнила тот день. Все то, что тогда происходило. И все, что стало происходить после, стало в стройный ряд из обрывков воспоминаний. Меня охватила такая злость, которой никогда раньше не ощущала. Она, как раскаленное железо, заструилась по венам, разжигая внутри настоящий пожар.

Жар охватил тело. Сырость серого тумана стала отступать. Черные лохмотья воспоминаний разлетелись в стороны, как испуганные вороны. Темнота сменилась ярким светом, мои глаза резко открылись. Я пошевелилась в кровати и приподнялась на локтях.

- А-а-а! – раздалось испуганным воплем у меня над ухом. Повернувшись, я перехватила, ошалевший от ужаса, взгляд Клавдии Никифоровны. – К-к-как?!

Захотелось плюнуть ей в лицо. Именно она была тем третьим в комнате, из самого дальнего воспоминания моей души.

- Т-ты жива? – пролепетала женщина, глядя на меня вытаращенными глазами.

Наверное, никогда еще я не ощущала такого мстительного злорадства.

- Сюрприз! – улыбнулась, глядя на женщину таким взглядом, от которого та стала пятиться назад. Пока не рванула из спальни так, что только пятки засверкали.

За свою долгую жизнь Филипп Аркадьевич привык действовать определенным образом. После очередной роковой ночи он никогда не оставался в особняке, не видел смысла. Дальнейшее ему было хорошо известно, а наблюдать за нудной процедурой похорон не было желания. И, как всегда ранее, так и в эту ночь, он просто уехал.

Однако, в этот раз все было совсем не так, как всегда. Да и, если уж совсем быть честным, все этой ночью шло не по плану. Начиная от внезапного появления Виктории и заканчивая тем, что он почувствовал с ней. В эту ночь Варшавский впервые почувствовал свою вину за то, чего нельзя исправить. И это сводило с ума, растворяя радость победы в котле вязкой беспомощности.

Как только Виктория потеряла сознание, Варшавский встал с кровати, оделся и вышел из спальни. Видеть бледную тень девушки, которая еще недавно была полна сил, а теперь лежала в его кровати поломанной куклой, оказалось тем еще испытанием. Хотелось бежать куда глаза глядят, чтобы заглушить боль, которая разрывала сердце. И Варшавский не сразу смог осознать, что боль эта не физическая, она рвалась из самой глубины его души.

Он вышел во двор, быстрыми шагами прошел в гараж, сел за руль. Все на автопилоте, машинально. Резко включил мотор, машина рванула с места.

Хотелось разорвать порочный круг и вернуться назад. Хоть на день, когда еще все можно было исправить. Но, к сожалению, в его копилке знаний, не было нужного умения. Поэтому он просто гнал автомобиль вперед, вжимая ногу в педаль газа. Чтобы убраться прочь от проклятого дома. И себя самого. Оказаться там, где нет ни прошлого, ни будущего. Где можно забыться и просто жить. Туда, где ему было бы просто спокойно.

Жалел он о том, что произошло сегодня? Этого он сам не мог понять.

Эта девушка всегда возвращается, каждую жизнь, воплощаясь, приходит к нему. Снова и снова. Чтобы отдать всю себя и погибнуть. Она сама так пожелала когда-то. А он просто взял то, что получилось забрать так легко.

Устраивало его такое положение дел? Бесспорно, да.

Хотел бы он вернуться в тот день, в прошлом, чтобы все изменить? Нет.

Но было то, чего он не мог понять, что не давало покоя. Было в Виктории что-то такое, чего он не замечал прежде. Иное, неуловимое, притягательное. Не просто сила притяжения, которая при каждой встрече, тянула их обоих друг к другу. Здесь было что-то еще. Но, вот, что?

- Она вернется, - сказал он сам себе, чтобы заглушить внутреннюю боль. – Всегда возвращается.

И он был прав. Девушка всегда возвращалась, ее душа неизменно находила дорогу к нему. И, только встретившись, они снова, раз за разом, проживали один сценарий.

- Вернется, - успокаивал себя Варшавский, вжимая ногу в педаль газа. – Черт возьми! – не выдержал он.

Ее душа всегда выбирала путь, который неизменно приводил девушку к Варшавскому. Так было предписано много лет назад. Но, вот, девушка в этот раз пришла другой. Не такой пресной и скучной, как раньше. И, уж точно, ее совсем нельзя было назвать некрасивой.

Виктория разительно отличалась от всех прошлых воплощений. И именно этот маленький нюанс выбил из равновесия мужчину. Словно в насмешку над его надменностью, Виктория в этот раз явилась в образе идеальной женщины, которую Варшавский всегда хотел для себя. Той самой, которую он так и не смог найти. С упрямой одержимостью, он долго и упорно, превозмогая силу притяжения, которая туманила разум, пытался найти в ней изъяны. Хоть один?! И не нашел!

- Ну, что за дерьмо! – воскликнул мужчина, с силой ударив по рулю.

Девушка родится снова, в новом теле. И она придет к нему опять. Как всегда приходила. Но, только, это будет не она. Не Виктория! Не его идеал!

Вот то, что сводит сводило его с ума теперь! То, от чего хотелось выть раненным волком.

Она вернется, обязательно. Но это будет не та же самая девушка.

Не его Виктория!

- Черт! Черт! Черт! – закричал Варшавский, снова и снова ударяя кулаком по рулю. Машина жалобно взвыла звуковым сигналом, и только это немного отрезвило мужчину.

Сделанного не исправить. Нужно жить дальше. Ведь, жизнь впереди долгая.

Он усмехнулся своим мыслям. Впервые в жизни этот факт его не обрадовал.

Может, это просто усталость? А, может, что-то еще?

Черт пойми! – подумал Варшавский.

Сутки он ехал, пока не добрался до моря. Там, на берегу, у него был небольшой дом, который он по-настоящему любил. Его убранство слабо напоминало старинный особняк, отдаленно походило на элитный отель. Зато там он мог прийти в себя. Успокоить свою совесть и перестать думать о том, что Виктория в том виде, который он успел узнать достаточно хорошо, вероятно, никогда больше к нему не придет.

Как любой мужчина, у которого было много женщин, Варшавский хорошо знал одну истину – чтобы забыть одну женщину, нужно найти другую. Новые чувства глушат прежние. Так было всегда. И именно так он и поступил.

Варшавский нашел себе женщину очень быстро. На берегу моря, куда одинокие женщины приезжают в поисках любовных приключений, это было простой задачей.

Новая страсть не успокоила душу. А воспоминания о Виктории не перестали приходить к нему во снах.

Тогда Варшавский отправился в бар и впервые за долгие годы напился до потери сознания. Очнулся на песке, у самого моря, когда бездомная собака стала лизать ему лицо. Алкоголь не помог. Даже, пребывая в отключке, сон мужчины был про ту же Викторию.

Тогда Варшавский решил отдаться на откуп своим чувствам и позволить себе их просто пережить. Днем за днем, он просто жил, проводя много времени на берегу моря. Но тоска не уходила. Наоборот, она стала невыносимой.

- Просто нужно время, - сказал он, глядя на свое отражение в зеркале. – А времени у меня полно, - кисло улыбнулся он.

Вдруг его внимание привлек неожиданный блеск в волосах. Серебристый, непривычный. Проведя по вискам, мужчина понял, что не ошибся. Среди поросли черных волос красовался седой волос. Он, даже, вырвал его, чтобы хорошенько рассмотреть, удерживая дрожащими пальцами.

- Какого черта?! – прошептал, не понимая, что происходит.

Теперь ко всем чувствам, которые рвали его на части изнутри, Варшавский испытал такой страх, от которого резко подкосились колени. Ни разу, за всю его долгую жизнь, не находил он у себя седых волос.

Это просто невозможно!

Но это случилось…

Не теряя времени даром, мужчина сел в машину и поехал обратно, в особняк. Чтобы разобраться в причинах странностей, которые с ним происходят. Сначала боль и утрата, затем седина…

Все это так необычно.

Такого раньше не случалось!

На следующий день седых волос было уже два.

Несмотря на глубокую ночь, в комнате светло, как днем. Это десятки свечей, расставленные по углам, а также вокруг той части помещения, где происходит обряд, создают атмосферу. На полу очерчен красный круг, внутри которого стоим я и мой любимый. Этого человека я люблю бесконечно. Готова ради него на все. Хоть жизнь отдать, чтобы спасти его от страшной мучительной болезни. Немного моей крови в обмен на его пару лет. Это же мелочь, совсем чуть-чуть.

Но… если бы можно было дать больше! Клянусь, я все отдам ради него!

- Ты пришла сюда добровольно? – спрашивает женский голос из полумрака.

- Да, - отвечаю, глядя в любимые глаза.

Филипп, любовь моя. Как же сильно я тебя люблю!

- Ты готова принести жертву? – снова звучит голос.

Мне все объяснили заранее. И я точно знаю, что моя жертва ничтожно мала. Всего лишь немного крови. Пусть берут, сколько нужно! Ничего не жаль! Для моего любимого я готова отдать все!

- Да! – отвечаю уверенным голосом.

Мужчина смотрит на меня. В его черных глазах отражается вся моя жизнь, все, что имеет ценность. Без него моя жизнь будет пуста.

- Ты согласна принять последствия? – снова звучит в комнате голос.

- Да!

Неотрывно смотрю в любимые глаза. Чуть слышно шепчу: «Я люблю тебя».

Сейчас меня не волнуют последствия, ничего не волнует. Кроме него, мне ничего не важно. А он умрет, если я не спасу его! И тогда мне незачем будет жить.

Внутри круга блеснуло лезвие ножа. Мой любимый берет его в руку, другой рукой он разворачивает внутренней стороной мое запястье. Уверенным движением делает надрез на коже. Лезвие обожгло, из раны тонкой струйкой потекла кровь.

- Ты здесь по доброй воле? – снова спрашивает голос из темноты. Этот вопрос адресован к мужчине.

- Да, - отвечает Филипп.

- Ты принимаешь жертву?

- Да.

- Ты принимаешь последствия?

- Да.

Мужчина все время неотрывно смотрит мне в глаза. И я не отрываю взгляда. Сейчас я могу думать лишь о том, как сильно его люблю. Это не передать словами. Поэтому всю свою любовь я пытаюсь вложить во взгляд, в свою преданность. Он должен знать, что для меня нет никого, дороже него. Ни один человек никогда не любил так, как я.

Филипп опускает взгляд. Тем же ножом он делает порез на своей руке. Потом мужчина соединяет наши руки, переплетая пальцы. В это мгновение я ощущаю себя невыразимо важной для него. Знаю, что он не может сомневаться в моей любви.

Голос из темноты стал произносить какие-то слова на непонятном языке. Я не понимаю смысл сказанного. Но мне это и не важно. Все, что меня волнует сейчас, все, что имеет ценность – это мужчина, который стоит перед мной. Я знаю его, очень хорошо знаю. Знаю, как сильно люблю. И он меня любит, я это тоже знаю.

Внезапно меня качнуло в сторону, голова закружилась, перед глазами вдруг потемнело. Филипп подхватил за талию, не дав упасть. Заглядываю в его глаза, чтобы сфокусировать взгляд. В голове в то же мгновение прояснилось, зрение снова стало четким.

- Любимый, - шепчу чуть слышно.

- Сделано! – провозгласил голос из полумрака.

Облегченно выдыхаю. Надеюсь ритуал сработал, и мой любимый будет жить.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю его.

- Уже лучше, - чуть трогает его губы полуулыбка.

Закрываю глаза, прижимаюсь к нему всем телом. Не могу описать словами, как рада, что смогла помочь. Мне хочется дать еще больше, что угодно. Пусть только он живет!

Открываю глаза. Передо мной знакомый потолок в спальне второго этажа. А то, что я видела только что, было сном. Но, вот, теперь я знаю, что все мои сны – это не фантазии, а воспоминания. Воспоминания о прошлых жизнях, которые я проживала в этом доме.

Все, что мне казалось сумасшествием, было чередой обрывков из прошлого. Пришло время вспомнить и осознать, что произошло в тот злосчастный день, когда моя жизнь перестала мне принадлежать.

Это было ужасно, чудовищно, несправедливо. Но самое отвратительное – я сделала это сама! Сама отдала себя! По доброй воле. Хотела спасти человека, которого любила слишком сильно. Настолько сильно, что отдала всю себя. Варшавский получил полную власть надо мной, а я не получила ничего, кроме туманных фантазий. И мы ходим по кругу, раз за разом проживая один и тот же сценарий. Он предсказуем, всегда один и тот же. Мужчина забирает все.

И я сама согласилась на это!

Зачем?

Теперь, когда туман в голове прояснился, и внутренний голос перестал настойчиво толкать меня в объятия мужчины, я искренне пыталась понять. Почему я так сделала? Как можно было так себя не ценить?

Не могу поверить. Даже, теперь. Даже, после всего.

Я любила его. Так преданно, так сильно. Готова была на все. Даже умереть. Теперь мне трудно поверить в то, что такое возможно. Если бы кто-то сказал мне, что любовь может быть такой всеобъемлющей, я бы просто рассмеялась. Мне всегда казалось, что такие чувства бывают только в книгах. Но, выходит, что нет. В реальной жизни тоже встречаются идиотки, готовые ради мужчины на все. И я – одна из них.

Любовь. Где-то я слышала о том, что нет ничего сильнее любви. Это самая сильная сила во Вселенной. Казалось, это просто слова…

Если это просто слова, то как объяснить все то, что произошло со мной? Это любовь привела меня в этот дом? Или сила магического обряда? Скорее, второе, ведь я больше не чувствую того, что раньше. От одной мысли о том, что еще совсем недавно меня ломало от желания отдать всю себя Варшавскому, становится не по себе. И, тем не менее, это так.

Но… как так-то?!

И главный вопрос – почему в этот раз заклинание не сработало?

Он должен был получить все. Мою силу, жизнь. Но этого не случилось. Я по-прежнему здесь. И на новую реинкарнацию пока не спешу.

Почему я осталась жива?

Усмехаюсь своим мыслям. Приподнимаюсь и сажусь в кровати. Подтягиваю к себе колени, обнимаю их руками.

Что же произошло в этот раз? Отчего все прошло не так, как всегда? Это знает только Варшавский. И именно поэтому я осталась в особняке, а не вернулась в свою квартиру. Нужно дождаться возвращения мужчины, чтобы задать этот вопрос. Пусть объяснит, коль своего он, все равно, больше не получит.

Внезапный грохот вырывает из моих мыслей. Дверь в комнату распахивается, отлетая и ударяясь о стену. На пороге стоит Варшавский. Злющий, как черт. Глаза метаю громы и молнии.

- Ты!! – рычит он, глядя на меня из подлобья.

Не так я представляла себе нашу встречу. Но ладно. Как вышло, так вышло. Теперь, когда меня больше не тянет к этому мужику, я вижу все таким, как есть.

Кто он такой, чтобы выставлять мне счет? У него на меня нет никаких прав!

- Здравствуй, милый, - отвечаю язвительно, скривив губы в усмешке. – Соскучился по мне?

Клянусь, видеть перекошенное лицо Варшавского – это весьма забавное зрелище.

Что, все пошло не по плану, родной? Ну, ничего, привыкай. Такова реальность. Жизнь полна сюрпризов.

Филипп.

Устав, как собака, я почти не чувствую своего тела. Весь день гнал машину по трассе, чтобы вернуться туда, где все сломалось. В особняк.

Глушу мотор, иду к дому.

Что я хочу здесь найти? Философский камень? Табличку с надписью: «Хана тебе, Варшавский!»?? Да, что угодно! Если это, хоть как-то, решит проблему, пока она не вышла из-под контроля.

- Филипп Аркадьевич? – удивляется горничная, увидев меня. – Добрый вечер!

Скорее, доброй ночи! Как она раздражает!

Меня сейчас все бесит!

- Клавдия Никифоровна где? – рычу на нее.

- Так у себя она, - отвечает, глядя на меня во все глаза, несчастная. – Вас Виктория спрашивала…

Сердце пропустило удар. Слова девушки медленно разошлись в мозгу невнятной кашицей.

Виктория? Спрашивала? То есть…

Как это, вообще, возможно?!

- К-кто? – спрашиваю сипло, развернувшись лицом к прислуге.

Мой голос прозвучал настолько подавленно, что, даже горничная, удивленно расширила глаза.

- Ваша гостья, - пролепетала в ответ она, - Виктория.

Дыхание перехватило. Как это спрашивала?!

Как, черт возьми, она может спрашивать??!

Что происходит?!

Меня снова охватил страх. От него подкосились поджилки, дыхание сбилось. Противный вязкий ком застрял в горле. Захотелось рвануть во двор, чтобы жадно глотнуть кислорода, которого мне резко стало мало.

- Когда спрашивала? – просипел жалобно, таращась на горничную.

- Так она каждый день спрашивает, не вернулся ли хозяин, - ответила та, не понимая, что такие вести можно подавать только после тщательной психологической подготовки.

- Она что…, - чуть не спросил «жива?», вовремя осекся, - еще здесь?

- Да, у себя, - все больше обалдевая от происходящего и, очевидно, моего перекошенного лица, ответила горничная.

- У себя…, - повторил, как мантру. Или как приговор?

Не глядя на горничную, прохожу мимо. Ускоряя шаг, поднимаюсь по лестнице. В эту чертову спальню, куда сам пригласил девушку. Ту самую, в которой она доживает каждую свою короткую жизнь.

Вышибаю двери. Виктория сидит на кровати и, как ни в чем не бывало, смотрит на меня. Жива и невредима. Цветет и пахнет, как майская роза. Еще и улыбается, глядя на меня.

Что, черт возьми, происходит?

Как она это сделала?! Как провела меня?

Кто научил ее? Кто, мать ее!

- Ты!?! – сощурив глаза, рычу на нее.

Она только шире улыбнулась. В глазах опасный огонек.

Тварь!

- Здравствуй, милый, - наглеет, - соскучился по мне?

Вот же дрянь!

Почему она не сдохла?

Подхожу к девчонке. Она, даже, не поежилась. Смотрит так же нагло, чуть сощурив глаза. Хочу задушить эту мерзавку.

- Как ты это сделала? – шиплю, наклонившись к ее лицу.

Ее глаза зло блеснули.

- Что именно, любимый? – спрашивает, будто, не понимает, в чем дело.

А что, если, и правда, не понимает? Вдруг, она ни о чем не знает, и все еще можно поправить.

- Я проснулась, а тебя нет, - спрашивает еще более слащавым тоном. Чует мое сердце, что все она прекрасно знает. – И что мне было думать?

Как мне узнать, говорит она правду или нет?

- Скажи, ты уже разлюбил меня? – спрашивает она.

Интуитивно я чувствую, что все это – гребаный цирк. Но надежда на то, что все еще можно исправить не оставляет шанса. Нужно продолжать игру и довести ритуал до конца.

- Не помню, чтобы я клялся тебе в любви, - говорю, пытаясь по выражению лица прочесть, что именно она знает.

Нутром чую, что в девушке что-то изменилось. Но что именно? На глаз не определить. Просто есть что-то… незримое… будто, какая-то невидимая аура, которая окружает ее теперь… Что это может означать? И как ей удалось обратить ритуал в свою пользу?

Что, черт возьми, знает эта маленькая стерва?!

- Хм, - театрально хмурит лоб, - в самом деле, не клялся.

Пристально ее рассматриваю. Не могу разгадать эту девушку. Вот эта гримаса – что это? Искусная игра в невинную овцу или девичья вера в безграничную силу первой ночи?

Брови выгнуты, губки бантиком. Она выглядит невинной и, скажем прямо, весьма аппетитной. Я бы попробовал этот фрукт еще раз, пожалуй.

Лямка ее сорочки сползла с плеча, девушка не обращает на нее внимания. Но я не могу не отметить то, насколько соблазнительными выглядят ее плечо и шея. Сейчас особенно, когда она еще теплая и разнеженная после сна.

Что в тебе такого особенного, девочка?

Кто ты такая?

Интриганка, которая скрывает истинное лицо под маской невинности? Искусная обольстительница? Нет, пожалуй, на обольстительницу не тянет, слишком неопытна в постели, я успел оценить.

Так кто ты, Виктория?

- Надо же, - добавляет, всхлипнув, смахивает несуществующую слезинку, - а я-то думала, что у нас с тобой все серьезно. Неужели, совсем ничего не чувствуешь? – смотрит на меня с надеждой.

Она это все серьезно? За все время, что знаю девушку, она никогда не вела себя так глупо. Еще и губу нижнюю оттопырила. Будто, разревется сейчас. И что теперь делать?

Терпеть не могу, когда бабы так манипулируют. Или она искренне верит в то, что, отдав мне невинность, заставит сойти с ума от любви?

Что мне делать с тобой, Виктория? Что мне делать со мной? С теми неприятными изменениями, которые во мне происходят? Не понимаю, почему в этот раз все так охренительно сложно!

Я бы мог выбить из нее правду. Заставить сказать все, надавив, даже, применив силу. Она скажет мне все, я уверен.

Но, во-первых, я не уверен в том, что это вернет мне молодость. И, во-вторых, еще неизвестно, как я стану исправлять то, что произошло. В прошлый раз ничего бы не вышло без ее согласия. Что, если, надавив на девушку, я только усугублю проблему? Что, если мне категорически нельзя портить с ней отношения?

- Ты издеваешься? – спрашиваю в лоб.

Ощущение дурной комедии злит все сильнее. Не логичное, скорее, внутреннее интуитивное чувство. Она водит меня за нос, играет со мной. Может, скрутить ей голову прямо сейчас?

Или она, все же, серьезно?

- А ты?

Хитрая дрянь!

Так и знал, что это комедия!

Рывком вжимаю ее в матрац, наваливаюсь на девушку. Она делает попытку оттолкнуть меня, но я вовремя перехватываю ее руки. Обхватив запястья, поднимаю их у нее над головой.

Этот запах…

Она пахнет невинностью, чистотой и нежностью. Вкусная такая девочка. Еще девственная, несмотря на то, что я сам ее порвал. Глаза яркие, кожа нежная, сейчас она, будто, светится какой-то особенной красотой. В ней нет искусственности, присущей современным девушкам. Нет, Виктория совсем не такая, она не похожа на других. Эта девушка совершенно особенная. В ней, словно, сошлись разом все прелестные черты, которые меня всегда привлекали в женщинах.

- Пусти! – шипит мне в лицо.

Мои губы тронула улыбка. На миг забываю о том, что хочу выбить из этой девочки все, что может помочь мне получить свое. То, что она сама подарила. Мою жизнь в обмен на свою.

- Значит, знаешь? – не спрашиваю, а, скорее, констатирую факт. – Или ты наивно считала, что я поверю, м? Глупо дальше играть в невинность, милая.

- А во что ты хочешь поиграть? – рычит на меня с вызовом, делая очередную попытку вырваться из захвата. Хрен у тебя это получится, милая! Я всегда буду сверху.

Она злится, глаза метают молнии. Черт возьми! Это заводит.

- Ждешь, что я снова стану наивной дурочкой, которую ты использовал? – повышает голос, ее щеки горят румянцем.

Хочется провалиться в ее эмоции, укротить эту строптивость. Заставить ее кричать мое имя, когда будет кончать. Я бы мог взять ее прямо сейчас. Несмотря на все сопротивление, она примет меня, я не оставлю ей выбора.

- Или, может, считаешь себя настолько неотразимым, что любая падет к твоим ногам?! – добавляет Виктория.

Ауч! Больно! Как удар по яйцам.

Вот еще нечто новое в наших отношениях. За долгие годы периодических встреч с ней я как-то привык к тому, что душа этой девушки всегда жаждет только меня. И раньше мне никогда не приходилось добиваться ее. Она сама приходила. Всегда!

- Я больше не позволю себя использовать! – говорит Виктория осипшим голосом.

Даже так?

Боюсь, у тебя не будет выбора. Я его тебе просто не оставлю. Все снова станет, как прежде. Вот, только пойму, где у нас с тобой случился сбой?

Но сначала… Черт возьми, как же вкусно ты пахнешь! Как невинный соблазн, приправленный идеальной внешностью…

Очень красивая девочка…

Всего один поцелуй. Я просто попробую эти губы. Снова…

Разве, может мне навредить один поцелуй?

Наклоняюсь, касаюсь ее губ своими. Клянусь, это самое вкусное, что я когда-либо пробовал. Углубляю поцелуй, дурею от того, насколько ярким может быть такая невинная ласка.

Мне не казалось, она идеальна. Я нашел то, что искал всю жизнь. Свой образ красоты и женственности.

Моя невероятная девочка, почему это должна быть именно ты?

Боль отрезвляет. Но уязвленное самолюбие получает новый удар, когда девчонка больно кусает мою губу.

- Сука! – шиплю, трогаю рукой губы. Давно меня так не обламывали. На пальцах кровь.

Глаз нервно дернулся. Вместо проклятий из горла вырывался истеричный смешок. Ко всем моим несчастьям еще и гонор ее, столетиями накопленный. Так и башкой тронуться недолго.

И смех, и грех. Забавно, хоть вешайся.

Это ОНА меня укусила?! МОЯ?!

Еще и вырывается теперь. Наивная. Хрен я куда ее отпущу. Перехватываю девчонку, вжимаю в матрац, нависая сверху.

- Далеко собралась? – шиплю.

Губа саднит. Больше обидно, чем больно.

- От тебя подальше! – рычит мне в лицо.

Дикарка. С характером. Люблю таких обламывать.

- Ты еще не поняла? – скалюсь. – От меня тебе не уйти.

Так было. Есть. И будет. Мы связаны, и это не изменится. То, что сделано, обратного хода не имеет. Когда-то мы оба согласились на последствия. Она – моя жизнь, а я – ее маяк. Это не изменить.

- Ненавижу тебя! – барахтается, пытаясь вырваться. – Ненавижу!

Да, ты можешь ненавидеть, можешь делать вид, что я тебе безразличен. Можешь карабкаться и падать, пытаясь показать свою недоступность. Но я знаю, что эта девушка моя. Навеки. Она сама себя отдала. И она принадлежит мне.

- Ничего у тебя не получится, - говорю. Я знаю, что сильнее, и она не уйдет отсюда, пока я ей не позволю.

Ее сопротивление забавляет. И дико возбуждает. Давно я не чувствовал такого сильного желания.

- Подонок! – рычит, сверкая зло глазами.

Строптивая. Все равно, будешь моей.

Хватаю ее за шею, чтобы не дергалась больше. Она напрягается, но замирает. Чуть сжимаю, чтобы показать власть. В ее глазах мелькает страх. Это только подстегивает мое желание обладать ею. Похоть захлестывает, разливаясь по телу горячей волной. Большой палец на ее сонной артерии. Я чувствую, как бешено колотится сердце девушки. Еще немного, и у нее не останется кислорода.

Хочет показать свою строптивость? Ну-ну!

Я же уничтожу тебя, дурочка.

- Знай свое место, - шиплю ей.

В ушах звенит. Мне хочется дожать, сломать ее и прекратить наш странный танец. Я хочу получить еще двадцать лет жизни, не обремененной болезнями и приходом старости. А для этого мне нужна ее жизнь. Все, что есть у нее, она мне отдаст. Рано или поздно! Если не захочет по-хорошему, будет по-плохому. Но я получу свое!

Одно движение. Совсем чуть-чуть. Вот здесь. Надавить сильнее. И девчонка совсем перестанет дышать.

«Думаешь, это поможет?» - мелькает в голове.

Черт! А что, если нет? Что, если девчонку нельзя убивать?

Резко разжимаю хватку. Виктория делает шумный вдох, хватается рукой за горло. Испуганно смотрит на меня. Но резких движений уже не делает.

Где-то глубоко чувство неудовлетворения смешалось с внезапным порывом схватить ее в охапку и снова сделать своей. Она должна слушаться меня, должна быть покорной. Должна хотеть меня, черт возьми!

- Знай свое место, - шиплю, чеканя каждое слово.

Желание поцеловать ее еще раз стало почти невыносимым. Губа саднит, в паху ноет. Грудь раздирает алчный яд.

Эта девчонка создана для меня. И она будет моей. Она уже принадлежит мне!

- Я не твоя собственность, - отвечаю самые желанные губы на свете.

Нет, не поцеловать. Пригвоздить к кровати, заставить ее подчиниться. Сжать тонкую шею, лишая дыхания и трахнуть самым жестким способом. Это пугает. Никогда еще не желал женщину так отчаянно. Хочу ее всю, до крови. Пока не перестанет дышать подо мной.

Дерьмо! Что со мной происходит?!

- Надеюсь, ты усвоила, что от меня не уйти, - отстраняюсь. Это, мать ее сложно.

Не придушить мелкую за то, что заставляет меня терять себя охренительно сложно. Оторваться от ее тела нереально. Я собираю в кулак всю волю, чтобы сделать это.

Виктория сползает с кровати. Пользуясь моментом и с опаской глядя в мою сторону, она выбегает из комнаты. Сжимаю руки в кулаки, чтобы сдержать себя и не рвануть за ней.

- Никуда ты от меня не денешься, - произношу тихо, пытаясь успокоить сам себя. Это помогает всего на пару секунд. Но этого хватает, чтобы не пуститься в погоню и не растерзать паршивку.

Еще пара минут у меня уходит на то, чтобы взять себя в руки. Возбуждение не отпускает, но я уже могу мыслить здраво.

Нужно поговорить с Клавдией. Она единственная, кто может сказать, какого черта со мной происходит. От чего я сам на себя не похож?

Это все девчонка. Довела меня…

Спускаюсь по лестнице, иду в кухню, потом прохожусь по гостиной и холлу, заглядываю в коридор. Женщины нигде не видно. Остается последнее – ее комната. Туда и направляюсь. Стучусь, никто не открывает. Толкаю двери.

- Клавдия! – зову. Никто мне не отвечает, но я прохожу вперед.

Ее территория состоит из нескольких комнат. Небольшая гостиная, ванная и спальня. Прохожу дальше, и нахожу женщину только в спальне. Лежа в постели, она смотрит на меня уставшим взглядом.

- Клавдия? – подхожу к ней. Ощущение непоправимого сдавливает горло. А бледное лицо и синяки под глазами, которые я никогда у женщины не наблюдал, пугают до одури. – Что с тобой?

Женщина, которая столько лет пылала здоровьем, теперь едва находит в себе силы, чтобы приподнять голову. Помогаю ей, подкладываю под голову подушку.

- Я умираю, - говорит она.

Сердце пропустило удар. Ощущение, будто, меня придавило тяжелой плитой, наваливается сверху, давит. Кажется, что еще немного, и эта тяжесть раздавит меня.

- Этого не может быть, - выпаливаю, мотая головой. – Ты поправишься, я уверен.

Конечно, она не умирает. Что за чушь!? Клавдия уже много лет живет и наблюдает дело своих рук. Когда-то она провела ритуал, который подарил нам обоим вечную жизнь. Дело за малым. Лишь небольшая формальность – лишить девственности девушку, которая сама всякий раз ко мне приходит. Я так и сделал. Значит, она просто не может теперь умереть.

- Нет, - качает головой Клавдия, - в этот раз все кончено.

- Но это…, - не верю. Не хочу верить! – Этого не может быть… потому, что не может!

Ее взгляд стал еще печальнее. И он тысячу раз кричит мне о том, что на этот раз это конец.

- Но как?! – не выдерживаю.

Гребаный день! Гребаный цикл! Почему в этот раз все пошло не так??

- Не знаю, Филипп, - говорит Клавдия тихим голосом, - я просто знаю, что это конец. Чувствую, как смерть стоит рядом.

Мой глаз нервно дернулся, челюсть стала опадать вниз. Смерть? Я привык не бояться ее, потому, что для меня она перестала существовать. Все вечное стало моим обыденным. Как и Клавдия, я давно перестал загибать пальцы, считая прожитые года.

Нет! Нет! И нет!

Для нас двоих смерти не существует!

Закрываю глаза.

Сон! Все это дурной сон! Этот бред просто не может быть правдой!

Открываю глаза.

Нет, черт возьми! Это реальность!

- Как это, чувствуешь? – мой голос резко осип. Каждое слово дается с трудом. – Что ты такое говоришь?

У меня никогда не было чувств к этой женщине. И она тоже не пылала ко мне страстью. Просто тогда, давно, она согласилась помочь мне, зная, что помогает и себе тоже. Я не умирал от тяжелой болезни. Эта сказка была нужна для девушки, которая была так сильно влюблена, что согласилась принести себя в жертву. А вот Клавдия, она тогда была на грани, между жизнью и смертью. И тот обряд был ее единственным шансом продлить ей жизнь.

- Не знаю, Филипп, - говорит женщина, - это не объяснить. Просто чувствую, понимаешь?

Киваю. Хотя, нет, ни хрена я не понимаю!

- Что произошло, Клавдия? – спрашиваю. – Как так вышло? Что пошло не так?

- Это ты мне скажи, - говорит.

- Не понимаю, о чем ты… Как девчонка смогла обратить ритуал? Кто научил ее?

- Ее никто не мог научить, - Клавдия смотрит на меня с такой тоской, от которой хочется выть, - даже я не могла бы. Мы сожгли все книги с описанием ритуала, помнишь? Чтобы никто не мог разорвать этот круг.

Нервно провожу рукой по лицу, сжимаю в кулак волосы на макушке.

Я сам прекрасно помню, что мы уничтожили все записи. Тогда это казалось единственно верным решением. Это было гораздо надежнее, чем прятать все в тайнике. Любой тайник можно вскрыть. Но то, что превратилось в пепел, не воскресить.

- Тогда как? – Отпускаю несчастную прядь волос и с надеждой заглядываю ей в глаза.

- Я много думала, Филипп, пока ждала твоего возвращения, - отворачивает взгляд. – Она не могла знать. Разве что… если ты провел с ней совместный ритуал на крови…

Резко поворачивается и заглядывает в глаза.

- Я? Нет! – мотаю головой. – Зачем мне? Я бы не стал…

В мозгу всплывает воспоминание. Лошадь, которая слишком быстро умчала вперед, и разбитая девушка на траве. Тогда я сделал единственное, что могло спасти ей жизнь. Дал ей силы, чтобы восстановиться. Но мною двигало совсем другое намерение…

Я же не знал! Не думал!

Тогда просто надо было спасти девушку, чтобы она могла спасти меня.

- Черт! – шиплю себе под нос.

Я хотел спасти ее. И спас. Мать ее! От заклятия, черт возьми!

Какой же я кретин!

- Ты сделал это? – округляет глаза Клавдия. – Как ты мог?!

Я не мог поступить иначе. Потому, что, если бы я не спас Викторию в тот день, то она бы еще долго жила обездвиженной калекой, оставаясь девственницей. А, если бы она погибла, то мне бы пришлось ждать еще двадцать лет ее возвращения в новом теле. Ждать и стареть!

- А что мне оставалось?! – вспылив, я резко поднимаюсь на ноги и начинаю вышагивать по комнате. – Она умирала у меня на руках!

Кажется, весь мир ополчился против меня. Зачем Виктория полезла на ту чертову лошадь?! Почему все так вышло? Мог я поступить иначе?

- Ты должен был забирать ее силу, а не отдавать свою, - говорит Клавдия, глядя на мои метания.

- Дерьмо! – вспыхиваю.

Виктория. Она была в моих руках. Как всегда, как всякий раз, точно так, как во все прошлые наши встречи, девушка приходила ко мне. Это была накануне злосчастного падения с лошади. Она разделась и легла в мою постель. Я мог взять ее уже тогда. До того ужасного падения с лошади! До всего этого! Просто трахнуть, когда была возможность!

Но я не сделал этого… Болван!

Я должен был взять ее девственность, когда она была в моей постели! Но я не сделал этого. Какого черта я отпустил ее тогда? Хотел поиграть. Боже! Как можно было быть таким слепым?!

Был уверен, что девчонка окажется в моей власти, так или иначе. Потому, что так было всегда. И решил растянуть удовольствие, продлить игру. Какой же я кретин! Сам все испортил!

- Что теперь, Клавдия? – спрашиваю. – Как все вернуть?

- Я не знаю, Филипп, - снова повторяет женщина. – Попробуй отыскать то заклинание и повторить его. Иного пути нет.

- А, если не смогу? – мои колени дрогнули. Я и сам знаю ответ.

- Тогда мы оба погибнем.

Виктория.

Сегодня мы похоронили Клавдию Никифоровну. Последние дни она почти не вставала с постели, становясь с каждым днем все слабее. И все эти дни, пока она угасала, я пыталась выбраться из поместья.

Решив, что мне тут больше делать нечего, я хотела уйти. Но оказалось, что одного моего желания мало. Дорога, по которой я пришла, становилась все длиннее по мере того, как я отходила все дальше от дома. И, наоборот, она сокращалась, едва я решала сменить курс и пойти в сторону особняка. Так происходит уже вторую неделю, и я, даже, перестала надеяться на то, что смогу выбраться. Думала, что Клавдия Никифоровна подскажет, в чем дело.

- Оно того стоило? – набросилась на лежащую в постели женщину, залетев к ней в комнату после еще одной неудачной попытки побега.

Она только посмотрела на меня пустым взглядом.

- Скажите мне! Стоило? – распалялась я все сильнее.

Мне до одури хотелось хорошенько ей треснуть. За все то, что она сделала. За все мои непрожитые до конца жизни. За то, что влезла в мою судьбу. Но бить поверженного противника – это перебор, даже в моей ситуации.

- Что еще вам от меня нужно? – спрашивала я, всплеснув руками от бессилия. – Убить меня не получилось, так отпустите!

- О чем ты, истеричка? – спросила Клавдия Никифоровна, даже, не подав виду, что ее заинтересовали мои слова.

- Вы держите меня здесь! – возмутилась я. – В этом доме! Я не могу уйти! Это ваших рук дело? Признавайтесь! Ведь, это вы! Кто ж еще?

Пустота во взгляде женщины никак не отреагировала на мои нападки.

- Это не я, уйди, - сказала она и отвернулась.

- В смысле, не вы? – я не сдамся, и, рано или поздно, уйду из этого дома. – Тогда кто?

- Сама подумай, - спокойно ответила женщина, даже не повернувшись.

И вот, ее не стало.

Во время похоронной церемонии я все время наблюдала за Варшавским. Все ждала от него чего-то. Думала, что тот пустит слезу, потеряв своего очень-очень давнего друга. Но нет, Филипп держался спокойно. Не меняя выражение лица. Кажется, этот человек вообще не способен испытывать эмоции. Зато превратить мою жизнь в ад и запереть в этом чертовом доме он очень даже смог.

Дождалась пока все домочадцы разойдутся и пошла искать хозяина дома. Этот паразит отыскался в библиотеке. Вон же он, листает какие-то старые книги. И что только пытается в них найти? Все дни напролет тут пропадает.

- Не знаю, что ты сделал, - начинаю с наезда, потому что терпеть его самоуправство уже нет больше сил, - но прекрати это! Отпусти меня, я хочу домой!

- Нет! – заявил Филипп резко, даже, не повернувшись в мою сторону.

Да что с ними со всеми!? Какого черта!

- Зачем я тебе? – спрашиваю. Хоть головой о стену бейся, ей-Богу!

Варшавский оторвал взгляд от созерцания страницы и повернулся, наконец, ко мне. Его черные глаза вцепились в мое лицо мертвой хваткой. По телу прошелся озноб, и стало не по себе. Даже теперь, зная, что все позади, я не могу не замечать природной статности и особой ауры, которая от него исходит.

Он ведет себя, как хозяин жизни. Несмотря на то, что эту схватку уже проиграл. Несмотря на побелевшие от седины виски. Несмотря на морщины в уголках глаз и заметные следы усталости на лице. Удерживая меня под прицелом своего внимания, Варшавский все еще остается хозяином жизни. И не только своей, к моему великому ужасу.

- Ты останешься здесь, - чеканя каждое слово, повторил он, тут же возвращаясь к своему занятию. С такой невозмутимой самоуверенностью, словно, ничего тут вообще не происходит.

А вот я закипаю все сильнее. Да кто он такой!? Почему решает за меня?

- Я не хочу! – пинаю его носком туфли по ноге. – Отпусти меня!

Варшавский и бровью не повел.

Ну что за гад, а?

- Зачем я тебе? – рычу, сжав руки в кулаки. – Ну, зачем?! Все кончено! Слышишь?

- Не трать мое время попусту, Виктория, - заявляет мужчина безапелляционным тоном, - лучше пойди займись чем-нибудь.

- Чем, интересно? – хоть рыдай, хоть дерись, но Варшавский не прошибаем. – Я отдала тебе столько жизней! Дай мне прожить одну, которая мне досталась!

Варшавский никак не отреагировал на мою тираду.

- Иди, Виктория, - сказал он ровным тоном.

Ну я же говорю?! Гад!

И что мне делать с этим непробиваемым тираном? Испепелить взглядом? Если б могла, уже бы давно превратила его в горстку пепла. Но я таких способностей не имею.

А вот Варшавский… Этот мерзавец, конечно, способен и не на такое. Откуда только научился этому? В каких таких странствиях? И чего он роется в библиотеке уже две недели? Что он хочет здесь отыскать? Вряд ли, клад. У него, как я поняла, проблем с финансами нет от слова совсем. Тогда что он хочет прочитать? Ищет детективчик на ночь?

Усмехнувшись своим мыслям, я присмотрелась к книге, которую мужчина держит в руке. Она явно не из нашего столетия. Страницы знатно пожелтели, и корешок истрепался, несмотря на то, что все книги хранятся тут в идеальном порядке. Что там написано, интересно?

Вытянув шею, пытаюсь прочесть. Все странно и совсем непонятно. Язык какой-то. Может, греческий?

- Что-то интересное увидела? – вздрагиваю от внезапного вопроса.

Что я там говорила? Что Варшавский не обращает на меня внимания? Зря я так думала, он все замечает. И сразу подметил мой интерес.

- Ты что-то ищешь, верно? – спрашиваю, смело заглядывая в черноту его глаз. – Что именно?

Варшавский едва заметно усмехнулся. Одними уголками губ.

- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - проговорил он четко.

Но меня такой ерундой не проймешь.

- Ты ищешь то, что поможет тебе вернуть все, верно? – эта мысль озарила сознание внезапной догадкой. И я озвучила ее не раздумывая, под влиянием момента.

Судя по перекошенной физиономии мужчины, попала я точно в цель.

Мужчина откладывает книгу, подходит ко мне. Он совсем близко. Настолько, что мне слышно его дыхание. Ощущаю, как Варшавский напряжен. Но он быстро заставляет себя расслабить мускулы, берет себя в руки. Меня всегда восхищало в нем это поразительное умение контролировать свои чувства. Даже, теперь, когда у него над головой зависла коса смерти, Варшавский остается хозяином судьбы.

- Любопытство сгубило многих, Виктория, - говорит мужчина. Его бархатный голос отзывается в теле, как растекшаяся по венам карамель.

- И что это значит? – поднимаю взгляд. – Убьешь меня?

Сглатываю. Варшавский подмечает мою реакцию.

Он, как дьявол, всегда и все замечает. Это восхищает и пугает одновременно.

- А это поможет? – кривит губы Варшавский. – Что нашептали тебе лесные эльфы, ведьма?

О чем это он? Какие еще эльфы? Может, спятил?

- Я не понимаю…, - делаю шаг назад, следом еще один. – Никто мне ничего не нашептывал.

Варшавский наступает, шаг за шагом, пока я не упираюсь спиной в стену. Его аура подавляет, а руками мужчина упирается в стену. Теперь я в капкане, полностью в его власти. Ему ничего не стоит свернуть мне шею. И, судя по выражению лица, он бы с удовольствием сделал это прямо сейчас.

- Не прикидывайся, детка, - говорит Варшавский, нависая надо мной грозовой тучей, - откуда ты знаешь обо всем, что было? Кто рассказал тебе твое прошлое? М?

В голове мелькают воспоминания о моих снах, обо всем, что видела потом. Я не уверена в том, что стоит делиться всем с Варшавским. Но, в то же время, я определенно уверена в том, что никто, кроме него, не сможет объяснить всего этого. Как узнала? А, разве, так не было всегда? Разве, в прошлых жизнях я не приходила к нему только потому, что меня толкали на это воспоминания?

- Я жду, Виктория, - с нажимом и угрозой в голосе напирает Варшавский.

Он силен и опасен. Даже, теперь. Загнанный в ловушку зверь. Он хочет выбраться из западни. Но в этом капкане оказались мы оба. Я тоже не могу уйти, пока мы все окончательно не проясним. И, быть может, существует способ нам разойтись навсегда? Что, если мы можем помочь друг другу? Но как ему верить? После всего!?

- Сказать тебе, и ты отправишь меня на тот свет? – делаю выпад. Знаю, что теперь он станет врать и обещать мне спасение.

Варшавский буравит меня черным взглядом.

- Не вижу смысла врать тебе, - говорит он, - если это поможет вернуть равновесие, то да, ты умрешь.

Я надрывно выдохнула, ощущая, как почва уходит из-под ног.

- Хотя, мне бы очень этого не хотелось, - добавляет мужчина.

Нервно хмыкаю в ответ.

- Неужели?! – язвительно огрызаюсь. – Что так?

Варшавский улыбнулся. Кажется, его все это забавляет.

- Ты очень красивая, Виктория, - шепчет он, - жаль губить такую красоту.

Он наслаждается моими страхами. Склонившись к моему лицу, Варшавский, как хищник, дышит моим запахом. Победитель по жизни, он привык получать все, что захочет. А сейчас он, определенно, хочет меня. Я вижу это во взгляде, в том, как он тяжело дышит, ощущаю каждой клеточкой его влечение. Самое ужасное – это то, что только в его объятиях я чувствовала себя по-настоящему защищенной. Так, будто, меня отгородили от всех невзгод мира. Но то была лишь часть плана. Коварного и многолетнего.

На миг мне показалось, что с его стороны это не просто игра, есть в его поведении настоящий интерес. Но я тут же отбрасываю от себя эту мысль. Такого просто не может быть! Кот не станет оплакивать пойманную мышь. Наоборот, он будет развлекаться, пока не утратит к ней интерес, а затем сожрет.

- Тогда отпусти меня, - прошу его снова.

Варшавский очень близко. Его губы коснулись кожи на моей щеке, горячее дыхание обжигает кожу. Он играет со мной, тешит свое самолюбие. А самое ужасное – мне не противна его близость. Скорее, наоборот, я почти желаю ее. Глупо врать себе, убеждать в обратном. Варшавский шикарный мужчина, и знает это. Его самоуверенность только добавляет ему шарма. Страшно представить, скольких женщин он сломал, до и после меня.

- Не могу, - выдыхает он мне в шею, - ты моя, понимаешь?

Да что он заладил?! Я же не вещь, чтобы меня можно было вот так присвоить!

- Нет, - не соглашаюсь с ним. – Я больше никогда не буду твоей.

Варшавский заскрипел зубами. Он подался вперед, чтобы поцеловать меня. Но я ловко выскользнула из захвата, проскочив у него под рукой. К огромному неудовольствия самовлюбленного барина.

Он грязно выругался себе под нос. Я же, наоборот, мысленно похлопала себя по плечу.

Раньше мне хотелось его внимания, я была готова на все ради этого мужчины. Но потом наступило прозрение, и мое наваждение испарилось. Если он думает, что я снова буду его милой марионеткой, то это не так. А, если он попытается взять меня силой, то я сделаю все, чтобы этот гад не получил от процесса никакого удовольствия.

Не знаю, что он задумал. Одно я знаю точно. В его игры я больше играть не намерена.

Хрипло рыкнув, мужчина с силой стукнул кулаком в стену.

- Тебе, что ли, женщины никогда не отказывали? – спрашиваю его язвительно.

- Никогда, - шипит обиженно.

- Быть того не может!

- Представь себе.

Одно из двух. Или он мастерски врет, или я первая, кто сказал «нет». Мне хочется думать, что второе.

- Ты, все равно, не уйдешь, - Варшавский больше не пытается меня поймать, он злится и хочет запугать.

Если бы мог, он бы давно меня заставил делать то, что ему нужно. Если бы моя смерть могла решить его проблему, меня бы уже не было в живых. Что бы он не говорил о том, как ему жаль убивать меня, свое благополучие и жизнь он ставит на первое место. Я для него – лишь винтик в сложном механизме вечного возврата молодости и продления жизни.

Мне нужно найти выход. Самой разобраться что к чему. Только так я смогу прожить эту жизнь до конца.

- Ты удивишься, но смогу, - говорю.

У меня нет уверенности, что так и будет. Но я не могу показывать ему, что боюсь. Пусть считает, что я знаю что-то особенное, о чем не знает он. Не зря же Варшавский расспрашивает о том, откуда я все помню. Если он так сильно хочет это знать, значит мои сны и воспоминания – ключ ко всему. Это мой единственный козырь.

- Не будь смешной, Виктория, - говорит Варшавский, - ты не сможешь ничего сделать. Подчинись мне, и обещаю, твои последние дни будут приятными.

Его глаза впились в мое лицо. И, помня о том, как легко Варшавский считывает мои мысли, я постаралась сделать максимально нечитаемый взгляд.

- Ты так уверен в своей победе? – теперь я пытаюсь понять ход его мыслей. Но по лицу мужчины что-то прочитать почти невозможно.

В конце концов, у меня было так мало времени, чтобы чему-то научиться. А у него целая вечность.

- Что, если пути обратить все в твою пользу не существует?

Мне хочется верить, что так оно и есть. Быть может, Варшавский сам не все знает. Быть может, я смогу его переиграть. Теперь, после того, как я выжила и осознала себя, умирать совсем не хочется.

- Не обманывай себя, девочка, - говорит Варшавский, презрительно усмехнувшись, - я гораздо мудрее и сильнее тебя. Ты не сможешь выиграть эту битву.

Это не самоуверенность, а констатация факта. Мужчина всегда сильнее любой женщины. А такой, как Варшавский, и подавно. У меня нет шанса. И мне не перехитрить этого человека.

Но что тогда остается? Просто сдаться и ждать того дня, когда Варшавский сможет все вернуть на круги своя? Отдаться на милость его величества?

Нет, этого точно не будет!

- Но и тебе не победить, - шиплю в ответ.

И нет, я не позволю ему сломить меня.

Нужно найти способ сбежать. Сломать ту магию, которую он применил. Уверена, что смогу отыскать информацию о ней здесь, в этой библиотеке. Если что-то и есть, то только здесь.

Просто не сейчас. Пока тут Варшавский, я ничего не смогу найти, он просто не даст.

- Виктория, это бесполезно…, - говорит Варшавский. Он повторяет это, как мантру. Будто, сам себя хочет убедить в том, что сломает меня. Так или иначе.

Он ошибается.

Это в его мире были только кисейные принцессы, готовые ради него на все. Он был хозяином, властным и желанным. Подарком судьбы для любой женщины. А в моем мире надо было справляться со всем самой. И я привыкла так жить. Привыкла к тому, что меня никто не подстрахует и не спасет.

- Да пошел ты! – чеканю, глядя ему прямо в глаза.

Варшавский прыснул со смеху.

Пошел он!

Разворачиваюсь на пятках, и выбегаю из комнаты. Иду в свою спальню.

Пусть подавится своей самоуверенностью! Я вернусь в библиотеку ночью и найду все, что мне надо знать.

Влетаю в комнату, запираю двери. Изящная обстановка больше не радует, вид роскошной кровати раздражает. Я вышагиваю из угла в угол, как лев в клетке. Эта комната и есть моя клетка, особняк стал западней, а его хозяин, стерегущим добычу, ястребом.

Нужно выбраться отсюда. Но как? В моей голове нет нужного пазла для понимания полной картины.

Мужчина использовал меня однажды, и потом много раз, я сама отдавала ему свои жизненные силы. Это я вспомнила. И сам обряд, как в тумане, но и его я смогла воссоздать в своей памяти. Однако, это нисколько не приближает меня к свободе. Ведь, ни в одном из воспоминаний нет и намека на то, что замкнутый круг можно как-то разорвать. Снова и снова, пытаюсь продумать все, что знаю и додумать то, чего не знаю. Но ничего не выходит, только возникает еще больше вопросов.

Что это за магия? Откуда взялись такие силы у обычного человека?

Существует ли сила, способная ее ослабить?

Мне нужен четкий план, чтобы выпутаться из этой паутины.

Но, для этого надо разобраться с тем самым заклинанием, найти его и прочитать. Я помню урывками. Как соглашалась на все, что мне предлагал голос Клавдии Никифоровны из темноты. И потом, все, что случилось. И то, как женщина говорила на незнакомом мне языке. Она-то четко знала, что нужно делать. И Варшавский, наверняка, тоже. А я нет. Меня провели, как ослицу. Обманули и использовали. Как же теперь восстановить справедливость?

Подхожу к шкафу. В нем полно вещей, Варшавский позаботился. Презрительно усмехаюсь. Он играл со мной, как паук. Стерег добычу, ждал подходящего момента. Чтобы снова взять свое. И все эти тряпки для него – просто ничто, антураж к очередному триумфу. Однако, в этот раз, что-то пошло не так, как он планировал. Почему?

В самом углу мои вещи. Те, в которых я пришла в этот дом. Это то немногое, что принадлежит мне. В кармане джинсов мой мобильный. Включаю его без надежды, ведь, эта штука перестала принимать сигнал давным-давно. Сначала мне запрещала пользоваться телефоном Клавдия Никифоровна, потом он стал плохо принимать связь. А затем, и вовсе, стал бесполезной безделушкой.

И как я сразу не поняла, что все было подстроено? Наверняка, сигнал глушат сознательно, чтобы я не смогла позвать на помощь.

Я в западне. И никто не станет искать меня здесь, ведь, никто не знает, где я.

Черт! Ну как можно было так вляпаться?!

Возвращаю телефон на место. Бесполезный, теперь, гаджет не сможет мне помочь.

Что там говорил Варшавский? Он спрашивал - кто рассказал мне о том, что было? Для чего ему нужно это знать?

Разве, раньше, в моих прошлых жизнях, я приходила в особняк не потому, что видела его во сне? Тогда почему? И почему это так важно?

Но самый главный вопрос – в этот раз цепочка оборвалась или моя кончина просто отсрочилась во времени? Варшавский совсем не похож на побежденного, он уверен в том, что делает. А вот я – совсем не понимаю, что происходит.

Значит, надо искать.

Библиотека – мой единственный шанс.

Дожидаюсь ночи. Прислушиваясь к звукам в доме, я выхожу из комнаты, когда все стихает. Возвращаюсь в библиотеку. Подсвечиваю себе фонариком на телефоне – единственное, на что гадится мой мобильный.

Огромные стеллажи книг, забитые до самого потолка. В этот раз они вызывают оторопь, а не восхищение. На то, чтобы просмотреть одни названия, уйдет пол жизни. Как же найти нужную фразу из заклинания, о котором я не имею никакого представления?

Прохожу между стеллажами, в то место, где сегодня встретила Варшавского. Он что-то читал, я помню книгу у мужчины в руках. Название мне не удалось прочитать. Но обложку я запомнила. Старая, потрепанная, темно-красного цвета. Наверняка, мужчина отыскал эту книгу где-то здесь.

Подсвечиваю себе фонариком. Здесь тонны книг. Вот, только на этом стеллаже, который уходит вверх, к высоченному потолку, не меньше тысячи. Чтобы просмотреть каждую из них, мне точно придется воспользоваться лестницей. Вот же она, родимая, стоит неподалеку. Двигаю ее к себе, приставляю к стеллажу. Поднимаюсь, удерживая одной рукой фонарик, а второй цепляюсь за лестницу, чтобы не упасть.

Одна ступенька, вторая. Подсвечиваю корешки книг, внимательно всматриваюсь. Вот же она, обложка!

- Черт возьми! – шиплю себе под нос. – Сколько их здесь?

Нужная мне обложка отыскалась, и не в одном экземпляре. Похоже, что это, вообще, какая-то энциклопедия. В двадцати двух томах, черт возьми!

- И что это за язык? – шепчу разочарованно, не в силах прочитать и понять даже название.

- Это латынь, - звучит из темноты голос Варшавского.

От неожиданности, вздрагиваю и не успеваю ухватиться. Падаю с лестницы, аккурат в лапы хищника. Снова, как по сценарию. Это уже становится дурацкой традицией. Он опять появился вовремя там, где я совсем не ждала.

- Что ты здесь делаешь? – шиплю на мужчину в бессильной злобе.

Если бы не он, я могла свернуть себе шею. Но! Если бы не он, я не оказалась бы пленницей этого дома.

- Пришел за тобой, - говорит Варшавский, посмеиваясь надо мной в своей привычной манере.

- Как ты узнал, где я? Ты следил за мной?!

- Мне не нужно следить, Виктория. Я всегда знаю, где ты.

Филипп.

Женщины живут эмоциями. Мужчины знают, что ни к чему хорошему это не приводит. Я, тем более, давно перестал чувствовать их манящую прелесть. С тех пор, как получил время в вечное пользование.

Удивительно, как меняется наше восприятие от осознания того, что больше не нужно спешить. Все, что казалось важным пунктом в списке личного успеха, превращается в пепел банальных догм. Из жизни уходят такие понятия, как душевная боль, разочарование, отчаяние, долг. Для чего все это, если тех людей, которые ждут их от тебя, совсем скоро не станет? А ты будешь жить дальше, и просто о них забудешь.

Вечной любви, воспетой в стихах и песнях, не существует. Ведь, какими бы сильными не были чувства, все они разбиваются о болезни и смерть. Любая женщина однажды стареет. А я останусь прежним.

Дети тоже перестали нести в себе атрибут благополучия. Я на личном опыте убедился в том, что они нужны, лишь тогда, когда необходимо кому-то передать наследство. Но, когда ты можешь жить вечно, ценность такого понятия, как продолжение рода, тоже стирается.

Деньги? Когда-то давно отец сказал мне, что ждет от меня великих достижений. Он хотел сына, который приумножит все, что он заработал. Я же понял, что, когда в твоем распоряжении вечность, погоня за деньгами превращается в пустую суету. Ведь, все приходит, рано или поздно. И в моем случае, не имеет значения, насколько раньше или позже я стану богаче себя прежнего.

Я умею ждать. И я могу себе это позволить.

Первые годы я еще боялся потерять свое преимущество. Как полоумный, выслеживал девушку, чуть не с пеленок, пока она не дозреет. Потом понял, что это пустая предосторожность, ведь, судьба всегда приводит ее ко мне. И тогда сам ритуал стал забавлять, а потом - раздражать. Спустя столетия мне стало казаться, что я достоин вечной жизни без лишних формальностей. Просто за то, что никто из ныне живущих не смог провернуть той же аферы, на которую решился я.

Мания величия? Не думаю. Просто факт. А все остальное – от нашей встречи с девушкой, до того дня, когда она снова принесет себя в жертву, - лишь скучная банальная формальность.

Судьба приведет ее ко мне. В этом можно не сомневаться.

Я так заигрался в собственное величие, что потерял бдительность. Сам виноват, теперь выпутываться.

Первое время не верилось. Но, после смерти Клавдии, стало по-настоящему страшно. Никто этого не узнает, но во время похорон у меня тряслись колени от ужаса. Реальное осознание катастрофы вытеснил из головы страх смерти. Ощущение бренности бытия, которое я успел забыть. Он сковал все тело, затуманил разум. В этот день я не смог вникнуть ни в одну строчку из прочитанного. Стоял в библиотеке и пялился в одну страницу, как болван. И, если бы не Виктория, одному Богу известно, сколько бы еще так простоял.

Магия всегда приводила девушку ко мне. Мы были связаны всегда, многие годы. Я каждый раз безошибочно находил девушку в любой толпе. Потому, что ее присутствие я ощущаю кожей, как нечто осязаемое. Всякий раз, стоит девчонке появиться поблизости, внутри меня зажигается некий радар, он направляет и указывает путь. Так было раньше, а теперь это ощущение стало сильнее. Я чувствую девчонку, как верный пес. Всегда безошибочно угадывая направление и момент ее прихода.

Не могу противостоять этому зову. Как раньше, так и теперь.

Злюсь на себя, но все бесполезно. Она чувствует меня, а я ее. Мы бесконечно связаны. Навеки.

Удивляет меня то, что девчонку понесло в библиотеку? Она решила начать свое расследование, это забавно. Уверен, что ничего путного ей отыскать не удастся. Я, все равно, сумею восстановить баланс, и все снова станет, как прежде. Но ее стремление обойти меня немного восхищает.

В библиотеке появляюсь очень своевременно. Она уже добралась до стеллажей со справочниками. Конечно, ей это не поможет.

- И что это за язык? – пыхтит, когда понимает, что ни черта не понимает.

Смешная же, наивная.

- Это латынь, - отвечаю на ее тихий вопрос.

Она неловко дергается, летит вниз. Успеваю поймать ее, не дать разбить себе голову. В ноздри врывается запах спелой вишни. Сладкий, тягучий, как хмель. От него пьянеешь без вина. Запах девушки, которая слишком важна для моего плана. И которую хочется оберегать и сломать одновременно.

- Что ты здесь делаешь? – шипит в меня злюкой.

Кожу покалывает там, где она касается девушки. Раньше это ощущалось только при соприкосновении с голой кожей, теперь – даже, через ткань.

Хмурюсь. Это дерьмово.

- Пришел за тобой, - говорю.

Я сам не понимаю, что делаю здесь, детка. Просто приперся следом за тобой, как верный пес.

- Как ты узнал, где я? Ты следил за мной?!

- Мне не нужно следить, Виктория. Я всегда знаю, где ты, - ощущение близости дурманит. Я ответил до того, как успел подумать. Выдал правду, не задумываясь.

- Как это? – удивляется она.

Играет девочка умело. Я почти поверил в ее блеф.

- Точно так же, как ты, всегда знаешь, где я. Просто чувствую, как и ты.

- Ты издеваешься? – злится Виктория. Ее эмоции – слаще нектара. Сопротивление возбуждает.

Сжимаю ее талию крепче. Тепло ее тела проникает в жилы, запах спелой вишни въедается в ноздри. Мне сладко уже от того, что девчонка сейчас здесь, в моих руках. Каждая клетка в теле ликует от упоительного восторга, который кружит голову. Это как дурман, меня ведет, как мальчишку.

- Издеваться я еще не начинал, милая, - мой голос осип.

Все плывет и теряется, когда девчонка в моих руках. Хочется сломить ее, подчинить и сделать своей.

- Чувствуешь? Как это? Я понятия не имею, где ты, пока не увижу тебя! – восклицает Виктория звонко. – И как можно такое знать? Просто бред! Признайся! Ты установил мне датчик слежения, пока я была без сознания? Куда ты его засунул?

Я прыснул со смеху.

Датчик? Что она себе придумала, эта маленькая дурочка?

- И что смешного?! – хмурится. Отталкивает меня. – Ты держишь мня, как пленницу. Угрожаешь мне смертью. Заставляешь тихо сидеть и ждать своей участи. Я уже не говорю о том, что ты долгие годы отбирал у меня будущее! А теперь еще и следишь за мной?!

Отпускаю ее.

Брыкается она, как тигрица. Распаляет и душит меня похотью. Держать себя в руках все сложнее. От ее наглого упрямства и вранья внутри меня просыпается зверь.

И в этот раз я отберу у нее все.

Но зачем обманывать и делать вид, что она меня не ощущает так, как я ее?

Виктория.

Сильные руки мужчины забираются под ткань блузки, сжимают талию. Его прикосновения обжигают, тело помнит эти ощущения. Кожа покрывается мурашками, мне хочется податься вперед. Но власть и инициатива всегда в руках того, кто сильнее.

Варшавский не дает мне пошевелиться. Он манипулирует и подавляет. Мозг предает меня, напоминая о том, как может быть хорошо, если я перестану сопротивляться. Может, не стоит перечить своим желаниям? Что, если между нами нечто большее, чем просто выгода?

- Так много вопросов, - шепчет Варшавский мне в ухо, - зачем тебе все знать, милая?

Его дыхание учащается, губы оставляют поцелуи на моей шее. Сладко. Жарко. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

- Будь послушной девочкой, - продолжает Варшавский вкрадчиво, - не сопротивляйся тому, что уже неизбежно.

- Неизбежно? – переспрашиваю тихо.

Мое сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно за версту.

- Ты, ведь, чувствуешь меня, - шепчет мужчина, - так же, как я тебя.

И тут меня осеняет. Он, ведь, не шутит. И это не фигура речи. Я вспоминаю, как ощущала приближение мужчины раньше, просто тогда не отдавала себе в этом отчета. Думала, что это совпадение. И только теперь поняла, что то предчувствие, ощущение покалывания на коже, было действием заклинания. Магия, которая привела меня к Варшавскому и свела на нет смущение, гордость, нормы приличия и здравого смысла.

Но те ощущения давно прошли, я больше не чувству, когда мужчина подбирается близко. После ночи, которую мы провели вместе, я не ощущала приближение Варшавского ни разу. А он, выходит, чувствует меня?

- Я ничего не чувствую, - говорю Варшавскому. – Так, как ты, не чувствую.

- Совсем ничего? – не верит он.

- Ну, да. Было раньше. Но теперь прошло.

Варшавский замер. Его руки сползли с моей талии и повисли вдоль тела.

- Прошло?! – судя по тону мужчины, для него эта информация стала шоком.

В свете фонарика мобильного телефона мне толком не разглядеть его лица. А это сильно затрудняет мне задачу. Ведь, разобраться в том, что мужчина чувствует, - вызов не из легких. Он, и раньше, не особенно себя выдавал. Теперь, подавно, боюсь не осилю умение считывать его, как настольную книгу.

Боже, как бы мне хотелось знать, что он сейчас думает!

- Ну, да, - киваю, тихо радуясь тому, что Варшавский прекратил наступление и, даже, сделал шаг назад. Сопротивляться его натиску совсем не так просто, как я хочу, чтобы он думал. – А что? У тебя не так?

Мужчина грязно выругался себе под нос. Он отвернулся от меня, сделал пару шагов вдоль стеллажа, почесал затылок.

- Хочешь сказать, что ты…, - бормочет Варшавский. – А, ну да…, - говорит сам с собой, - как я не подумал…?

- Что не подумал? – вклиниваюсь.

Все же, хотелось бы понимать, что у нас с ним тут происходит. И главное – как мне прекратить все, и вырваться отсюда?

- Не важно, - говорит Варшавский, оторвавшись от своих мыслей. Его тон стал спокойнее, и меня это немного успокаивает. – И что ты пытаешься найти здесь, Виктория?

- Правду, - выпаливаю резко.

Я устала от секретов, устала от роли куклы, которую используют вслепую. Устала быть единственным человеком в этом доме, кто не понимает, какого черта тут происходит!

- Мне кажется, - Варшавский повернулся ко мне лицом, - ты уже знаешь правду. Похоже, Клавдия слишком много болтала…

- Она ничего мне не говорила!

Зачем я решилась на это? Может, не стоит Варшавскому знать?

- Я сама, - говорю, решившись.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Если я и могу что-то изменить, то только с помощью Варшавского. Самой мне вовек не найти нужных заклинаний. Как бы не старалась. Выучить латынь, а, быть может, и не только, я быстро не сумею. А Варшавский может многое… Нужно признать, без его помощи я не справлюсь.

Может, есть способ нам двоим выйти сухими из воды?

- Сама? – удивляется мужчина. – Как это возможно?

- Просто знала, и все.

Брови мужчины сошлись на переносице. Он в напряжении уставился на меня. Будто, не верит, что я решила сознаться в том, что так напористо у меня выпытывал еще днем.

- Ты не могла знать, - говорит он.

Его взгляд вцепился в мое лицо, губы напряженно сжались. Словно, от того, что я сейчас скажу, зависит будущее мира, не меньше.

Странно. Совсем не такой реакции я ожидала от него. Ведь, он сумел меня сломать. Заставил признать то, что я сама не могу выпутаться. А, значит, теперь Варшавский должен радостно потирать руки, уверенный в том, что сможет легко и без ущерба для себя восстановить привычное для себя положение вещей. Но нет, на счастливчика он не выглядит…

- Тебе кто-то сказал? Признайся! - он схватил мои предплечья и нервно меня тряхнул.

Определенно, это совсем не похоже на ликование. Больше на истерику смахивает.

- Ай! – вскрикиваю от того, что его пальцы слишком сильно впились мне в кожу. – Да никто мне не говорил! Я помню. Ясно тебе?!

- Помнишь? – вопреки моему желанию, хватка мужчины стала только крепче. – Что ты помнишь? Как?!

Он еще сильнее сжал мое предплечье.

- Мне больно! – заорала в лицо мужчине. Опомнившись, он тут же разжал хватку. – Я все помню! Что было, все эти жизни, когда мы встречались раньше. Помню! Вот так!

Теперь мы с мужчиной яростно смотрим друг другу в глаза, тяжело дышим. Он – с неверием, я – со злостью.

Использовал меня много раз. Да чего еще он от меня хочет?!

- Когда ты вспомнила? – спрашивает Варшавский хрипло.

Я попыталась вспомнить, когда начались мои сны. Кажется, пару лет назад. Может, больше. Трудно сейчас сказать. Сначала они были редкими, и я не сразу смогла осознать, что вид дома и того, что в нем, в моих сновидениях повторяются, часто дополняя друг друга.

- Не знаю точно, - говорю, на всякий случай делая шаг назад. - Это как-то постепенно приходило, отрывками. И окончательно я все вспомнила после той ночи…

Мужчина шумно сглотнул.

- Хочешь сказать, что ты помнила еще до нашей встречи?! – его брови взмыли вверх.

Не думала, что это так важно. Ведь, каждую мою жизнь все проходило по одному сценарию. Какие еще могут возникнуть вопросы? Но Варшавский реагирует так, будто, от этой информации зависит его жизнь.

Может, зря я призналась? Может, не следовало раскрывать все карты?

Но, если начала, то поздно сворачивать.

- Все, кроме тебя, - говорю, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Варшавского. Теперь на нем не видно удивления. Это, даже, не страх. Скорее, панический ужас. – А потом, после нашей ночи, увидела, что ты со мною сделал…

Варшавский шумно выдохнул, его качнуло назад. Опираясь спиной о стеллаж, он начал медленно сползать вниз, пока не уселся на пол. Подперев голову руками, он локтями уперся в колени.

- Эй, - сажусь на корточки перед ним, - с тобой все в порядке?

Мужчина посмотрел на меня пустым взглядом. Пронзительным, но, в то же время, бездушным. Будто, устал, очень сильно. Так, словно, вечность тяжелой ношей сдавила ему плечи.

Не понимаю, как такое может быть. Ведь, он мог позволить себе любой отдых, любое количество отпуска. Возможностей у мужчины сколько угодно, финансы явно не поджимают. И до этого момента, я была уверена в том, что Варшавский поймал за хвост птицу удачи, и ему вообще весь мир не страшен. Но теперь, глядя, в пустоту усталого взгляда, у меня в голове впервые промелькнула мысль о том, что прошлое, особенно, когда оно растянуто на столетия самых разных воспоминаний, может быть не только даром, но и тяжким грузом.

Конечно, он старше меня. На несколько жизней, на столетия богаче опытом. И не мне ему советовать… Мне, вообще, следует его опасаться. Только… в это мгновение не получается. Внутри теплится ощущение, что нечто неуловимое изменилось. Что-то очень важное, личное, из чего строились наши отношения, поменялось навсегда.

- Филипп, - трогаю его за предплечье.

Взгляд стал пронзительным, сейчас он заглядывает в самую душу. Только Варшавский умеет так смотреть.

- Удивительная ты девушка, Виктория, - произносит мужчина хрипловато, - и почему я сразу не понял, что ты не так проста, как кажешься?

Не понимаю, о чем он спрашивает. Я совершенно обычная, ничего особенного. Просто мне не повезло однажды попасть в его ловушку – вот и все.

Мужчина внимательно меня осматривает, ведет взглядом с ног до головы. Будто, видит впервые. Или пытается отыскать во мне то, что отличает от других? Увы и ах! Я совершенно примитивна, как все остальные девушки моего возраста.

Варшавский снова поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.

Пауза. Тишина сгущается, давит. Пытаюсь лихорадочно придумать что-то внятное, чтобы разорвать это молчание.

- И что же нам теперь делать? – спрашиваю умоляющим тоном. Ни о чем. И обо всем сразу.

Он же взрослый, мудрый. Пусть что-то придумает.

- Что делать? – переспрашивает, на губах снова ироничная ухмылка. – Боюсь, что с тобой, Виктория, уже ничего нельзя поделать.

Звучит, как приговор. Красиво приправленный хорошо поставленным слогом и с легкой иронией.

- Смешно, - хмыкаю. – А, если серьезно?

- А, если серьезно, - говорит Варшавский, - я бы что-нибудь поел.

Я вдруг вспоминаю, что за весь день почти ничего не ела. Желудок тут же призывно заурчал. В ночной тишине библиотеки этот звук раздался эхом.

- И тебе бы тоже не мешало, - прокомментировал мое смущение Варшавский.

Мужчина легко поднялся на ноги и подал мне руку. Мы отправляемся на кухню. Я хотела включить свет, но Варшавский остановил меня.

- Подожди, - сказал он, накрыв мою ладонь своей рукою, - не надо. У меня есть идея получше.

Он прошел вперед и, порывшись в ящиках, достал две свечи. Зажег их и поставил на столе.

- Так лучше, не находишь? – сказал он. Я хмыкнула, передернув плечами. – Есть что-то в таком приглушенном свете. Не то, что современные лампы, - от них все становится каким-то безжизненным.

Я не придумала, что ответить. Но, честно сказать, он в чем-то прав. Атмосфера дома не располагает к яркому свету. Весь особняк кишит тайными забытыми историями. И иногда интуитивно кажется, что, если впустить в те былые истории свет, они могут навек раствориться в небытии.

- Поможешь мне? – спросил Варшавский.

- Угу, - я подошла к холодильнику, чтобы достать все самое вкусное.

Благо дело, в доме есть кухарка, которая позаботилась о том, чтобы никому из здешних не довелось помереть с голоду. Я выудила из холодильника нарезку ветчины, сырную тарелку и корзину с фруктами.

Все происходящее кажется нелепостью после того, как мы с Варшавским, еще днем, готовы были поубивать друг друга. Но мне не хочется снова поднимать топор войны, раз уж оказалось, что без него тоже можно жить. Надеюсь, и договориться с мужчиной у меня тоже выйдет.

Главное – не потерять бдительность и не дать обвести себя вокруг пальца. Я уже многое помню из того, что было в прошлом. И, надеюсь, это поможет мне не попасться, как в те прошлые разы, на невероятную харизму мужчины. Варшавский умеет быть обходительным, этого у него не отнять. Вон, как ловко откупорил бутылку вина и разлил его по бокалам.

«Может, не стоит пить? Что, если он решил меня отравить?» - пронеслось в голове, когда мужчина протянул мне один из бокалов.

- Спасибо, - сказала, принимая от него бокал.

Но отпить решилась только после того, как увидела, что мужчина выпил из своего. Замерла, прислушиваясь к себе. Ничего не произошло. А вино вкусное.

- Поужинаешь со мной? – спросил Варшавский. В животе снова заурчало.

- Ты передумал меня убивать? – спросила, напряженно всматриваясь в лицо мужчины.

Как знать, вдруг получится прочитать его мысли?

Нет, эта скала нерушима, Варшавский мастер прятать свои истинные чувства. Остается верить словам. Но как же это, черт возьми, ненадежно!

- Тебе не нужно бояться, Виктория, - сказал мужчина, - поверь мне. Тебе больше ни о чем не надо волноваться.

Филипп.

Виктория делает глоток вина и облизывает губы. Залипаю. Она подозревает, насколько эротично это выглядит? Особенно сейчас, в приглушенном свете?

Всю прошлую неделю я наблюдал ее жалкие потуги уйти из особняка. Забавляет то, как она всерьез считает, что может от меня просто уйти. Дал ей возможность получить урок. И понять, раз и навсегда, что сбежать от меня невозможно.

- Ты передумал меня убивать? – спрашивает девушка, вздернув гордо подбородок.

Амазонка. Это забавляет. И, с*ка, возбуждает.

С трудом заставляю себя не пялиться на ее губы, которые она нервно покусывает. Думаю только о том, как сладко будет их целовать. А надо бы о другом…

- Тебе не нужно бояться, Виктория, - мой голос осип, прокашливаюсь, -- поверь мне. Тебе больше ни о чем не надо волноваться.

- Откуда ты знаешь? – она испуганно заглядывает мне в глаза, ожидая подвоха в каждом слове. Дикая кошка, загнанная в тупик.

Знаю, как никто другой. Поверь мне.

- Просто знаю, и все, - говорю.

Переключаю внимание на бокал с вином в моей руке. Она слегка дрожит. И хорошо, что в приглушенном свете девушка не может этого увидеть.

Да, это паника. И страх. От того, что неминуемо подыхаю, и ничего не могу с этим поделать. Думал, что справлюсь, все верну в прежнее русло. Но нет, не учел того, что у всего есть цена. Тем более, когда забираешь то, что тебе не принадлежит.

Пришло время платить по счетам. А мой счет охренительно длинный.

Страшно до дрожи в коленках. Хочется орать во всю глотку, а потом вспоминаю, что сам виноват. И становится еще гаже.

Виктория…

Ты себе даже не представляешь…

Отодвигаю стул, помогая ей сесть за стол. Сам тоже сажусь. Подхватываю с тарелки ветчину, кладу в рот. Первоклассный продукт сейчас ощущается куском резины, я с трудом смог его прожевать и проглотить. А вот, Виктория лопает с удовольствием. И я снова подвисаю, наблюдая за ней.

Сладкая девочка. Манкая. Мой личный наркотик.

Подливаю ей в бокал. Она облизывает пальцы и запивает вином. Пялюсь на ее пальцы, потом на губы. Придурок…

- А ты не пьешь? – спрашивает меня настороженно.

Боится. Думает, отравить ее хочу. Не знает, что это теперь бесполезно, и ничего не изменит.

Делаю глоток.

- Пью, - усмехаюсь, снова залипая. В этот раз на глазах. Огонь всех сирен мира в ее омутах.

Вино для меня утратило вкус, как и все остальное. Хотя, запах я еще способен ощущать. Как и прикосновения, которые стали только ярче за последнюю неделю. Вернее, только тогда, когда девушки касаюсь. Будто, в наказание.

Это так, с*ка, и есть. Мое гребаное наказание за все.

Вот она. Сидит напротив. Руку протяни, и она не сможет больше сопротивляться. Нужно только заставить, она подчинится. Я бы мог… столько всего с ней…

- Что дальше? – спрашивает Виктория.

Дальше? А это уже не имеет значения, милая. Для меня, так точно. Моя песенка спета. Жаль, я не понял этого раньше. Хотя нет, ощущал, что в этот раз она иная…

Никогда раньше у нее не было воспоминаний о прошлых жизнях. Было лишь неотвратимое желание прийти ко мне и отдать всю себя. Я должен был понять, что она другая. Чувствовал же, что-то изменилось… Но, как последний подонок, наслаждался ее слабостью и своим положением хищного зверя.

Знал бы, что все обернется именно так, трахнул бы тебя той ночью.

- А чего ты хочешь? – спрашиваю, надеясь хоть как-то переключиться.

Это, мать его, паника. Гребаный ужас. Мой личный ад. Но девочке знать о том не обязательно.

В горле дерет. Глоток вина не помогает.

Поднимаю взгляд и снова встречаюсь с ее омутами. Опять в них тону, и снова себя одергиваю. Безлимитный марафон моих пороков. От которых мне сносит крышу.

- Я хочу домой, - говорит девушка.

Упрямая. Но и я тоже.

- Ты уже дома.

Она поджимает губы. Злится. Ей, черт возьми, идет.

Ей, мать ее, все идет!

Удивительно, но мне нравится ее дурацкая строптивость. И гонор этот тоже. И губы ее… Черт! Никого раньше так не хотел, как эту девчонку!

В паху огнем печет, я едва способен спокойно сидеть. Яйца, будто, тисками сжали. Каждой клеткой тела чувствую эту девочку. В голове тысячи фантазий, и ни одной идеи, как заставить ее захотеть быть моей.

- Все, что ты можешь, - говорит Виктория, - это удерживать меня силой.

Она, черт возьми, права. Это единственное, что мне осталось. Потому, что я – болван, который весь день искал заклинание влюбленности. Вместо того, чтобы искать способ спасти свою шкуру.

Потому, что хочу ее, как одержимый.

Но она меня больше не хочет!

Гребаный ад…

Виктория поднимается из-за стола, смотрит на меня, как на врага.

Дышу глубоко, жадно хватая кислород. Чувствую, меня сносит к чертям. Сжимаю в кулак край скатерти стола, чтобы не сорваться и не проучить засранку. Так, как мне хочется, с каждой минутой все сильнее.

- Этого достаточно, малышка, - говорю, не узнавая своего голоса.

Меня накрывает. В ушах шумит, каждый мускул напряжен до предела. Дерьмовый знак. Все те же симптомы, что и раньше. После той ночи это должно было пройти.

У меня. А не у нее.

«Давай, накажи ее!» - орет зверь внутри. Мое проклятие.

Почему оно не выветрилось, блять?

- Ненавижу тебя! – закипает Виктория.

Ммм, как это вкусно! Именно то, что нужно, чтобы окончательно сойти с ума.

Прикрываю глаза, чтобы не сорваться в пропасть.

Вдох-выдох. Открываю глаза. Девчонка ушла.

Хочу догнать ее. Скомкать ее губы и сожрать. Прижать к стенке, чтобы не дергалась. Заставить ее быть послушной. Любой ценой.

Глубокий вдох. Демон внутри требует действий. Сжимаю руки в кулаки. Считаю до ста.

Свихнусь так, я это точно знаю…

Ее сломаю. А потом не смогу жить. Сколько бы мне не оставалось.

Может, ну его? Выпустить зверя и нажраться в волю?

Вдох-выдох.

Беги, Виктория. Я чудовище.

Пелена спадает с глаз спустя минуту. Мне все труднее дается деланое спокойствие, и я ненавижу себя за это. Тот, кто не ощущал такого сильного притяжения, никогда не сможет меня понять. Будто, каждая молекула в теле устраивает забастовку всякий раз, когда Виктория оказывается в поле зрения.

Ее тело – маяк, ее запах – мой личный сорт афродезиака.

Это не объяснить словами. Нутро рвет на части от близости. Которой она, блять, даже не хочет!

Сотни лет, год за годом, каждую нашу встречу, я ее воспринимал, как должное. Как нечто, вроде обязательной платы за проезд в метро. Навязчивая повинность, от которой нет радости, но без которой никак нельзя. И вот, теперь сдыхаю от одной мысли о том, что девчонка совсем близко. В моей власти, только руку протяни. Моя пленница…

И… с*ка! Не моя!

Не хочу снова копаться в прошлом. Думать о будущем мне хочется еще меньше.

Судя по тому, что я понял сегодня, моего будущего больше нет.

Вот так, Варшавский!

На кассе в конце пути каждому предстоит рассчитаться. И я, похоже, не исключение.

Вряд ли мне светит что-то радужное на том свете. Наоборот, меня будут жарить на медленном огне в горниле ада. За все, что я сделал. За все те жизни, которые не дал ей прожить…

Руки снова дрожать начинают. Дерьмово…

Непривычное чувство опоясывающего страха. Он пробирается всюду, залазит в ноздри и в уши. Он везде, окутывает серым туманом. Становится трудно дышать.

Это оно. То самое чувство, которое я давно успел позабыть. Страх смерти, будь он неладен. Липкий вязкий мерзкий ужас.

Делаю резкий вдох. От кислорода болят легкие. Я заглотнул его слишком много. Даже, выдох дается с трудом.

Мне нужно на воздух, выхожу во двор. Иду по дорожке из мраморных плит. По бокам растут ночные фиалки. Я знаю, что ночью они дают сладкий аромат. Но мои рецепторы ничего не чувствуют. Я, как ходячий труп. Осталась только мания преследования, от которой взрывается мозг.

Ноги сами несут меня вдоль фасада здания. Туда, где окна огибают его с южной стороны, а дальше широкий балкон с мраморной статуей ангела. Прячусь в тени, пялюсь на чертовы перила.

Виктория выходит на балкон, смотрит в сад. Она не может меня видеть, зато я вижу ее очень отчетливо. Луна ярко освещает черты лица девушки. И в ее свете оно кажется еще прекраснее.

Замираю, глядя на девушку. Внутри снова начинает все вибрировать. В этот раз это чувство иное. Восхищение, смешанное с осознанием собственной никчемности. Напряженно всматриваюсь в лицо девушки, улавливаю каждое мимолетное движение.

Мне хочется, чтобы она опять свалилась с балкона, а я снова ее поймал.

Она меня ненавидит и боится. А я хочу быть ее героем. Болван!

Я жалок!

Виктория поднимает руку, заводит ее назад. Проводит по волосам, стягивая с них резинку. Тяжелые пряди рассыпаются по плечам. Девушка облегченно выдыхает, поправляя их за спину.

Она, даже, не смотрит в мою сторону. Думает сейчас о чем-то своем. Наверняка, о том, как сбежать от меня. А мне никак не наглядеться на блики в ее волосах. На этот изгиб шеи и линию плеч. На абсолютно идеальную фарфоровую кожу.

Эта девушка моя истинная любовь. Мой рай и проклятие.

Зверь внутри меня поник и сдался. Он больше не рвется наружу, не требует присвоить себе девчонку. Чувства смешались, я теперь уже ничего не понимаю. Кроме того, что в мире нет ничего важнее этой хрупкой девушки.

Что думает она? Чем, вообще, живет? Я ни черта о ней не знаю! Даже, какие ее любимые цветы!

Взять, хотя бы, эти дурацкие фиалки. Ей нравится их запах? А розы? Почему я никогда о таком не спрашивал?..

Виктория выпрямила плечи, отвернулась и зашла в комнату. Луна тут же скрылась за тучами. Будто, даже ей, не хочется светить, когда девушка не видит.

Прохожу вперед, мимо окон, вдоль фасада, украшенного мраморными статуями. Я помню, как мой отец заказывал эти изваяния, помню, как рабочие мастерили для них постаменты. Как же это было давно…

И как теперь все это не важно…

Луна снова выглянула из-за туч. Она осветила тропинку, которая ведет от дома к небольшому холму. Там всего несколько могил, и одна свежая.

Не знаю, зачем мои ноги принесли меня сюда…

- Похоже, я впервые в жизни проиграл, Клавдия, - говорю, глядя на деревяный крест.

Она протянула немного. Ведь, еще тогда, когда мы провели ритуал, Клавдия была сильно больна. Она буквально умирала. И тот обряд сделал ее соучастником преступления, продлевая жизни каждые двадцать лет.

- Мы оба согрешили, обманув судьбу и Бога, - выдыхаю, в горле дерет. Так постоянно, вот уже несколько дней. Вечная жажда. А вода не дает облегчения. – Пора платить по счетам.

Все это мерзко. Меня тошнит от самого себя.

Тогда, сотни лет назад, я и не думал о Боге. Потом, тем более, не вспоминал о всевидящем парне, там, наверху. Теперь же пришло покаяние. А, вместе с ним, и боль за все, что так и не успел прожить.

- Надо было лучше читать предупреждение мелким шрифтом, верно? - говорю, горько усмехнувшись.

В книге, которую мы использовали для ритуала говорилось о последствиях. Мы все приняли на себя ответственность за содеянное. И, получив в свои руки бесконечный ресурс времени, я ни разу не думал о том, что последствия однажды придут и ко мне.

Однажды, когда чаша весов будет переполнена, и баланс будет смещен.

Я сам виноват. Сам прервал эту цепь.

Но Виктория, она иная в этот раз. И, быть может, это именно то, что имелось в виду в той чертовой книге. Время пришло, и последствия вернулись ко мне рикошетом.

Видно, у каждой несправедливости есть свой лимит. И я свой запас удачи уже исчерпал…

Как-то не так я представлял себе финал…

Разворачиваюсь на пятках и иду назад по тропинке. Снова подхожу к дому, мои ноги опять несут меня к мраморному балкону. Девушки не видно, свет в спальне погашен. Уже давно за полночь, наверняка, Виктория спит.

Мне хочется оказаться рядом с ней. Чтобы просто быть рядом. Слушать ее дыхание, когда она спит. Ощущать тепло ее тела – единственное тепло, которое мне сейчас доступно.

Что она говорила? Отпустить?

Нет. Ни за что!

Я много лет имел на нее все права. Я, блять, привык быть центром ее Вселенной. Еще немного, совсем чуть-чуть… пусть не на долго, я буду ее всем.

Виктория.

Утро не задалось. Едва открыв глаза, я обнаружила в постели Варшавского. Удобно устроившись, и нисколько не раскаиваясь в своей наглости, тот, улыбаясь, сказал:

- Привет.

Вот так «привет»!? Спала себе, никого не трогала. И мы же почти мирно разошлись по своим спальням ночью. И, как я помню, продолжения банкета не планировалось. Так какая нелегкая принесла его в мою кровать?

- Что ты здесь делаешь? – спрашиваю, кутаясь в одеяло.

Знаю, оно не спасет от мужчины, но мне так спокойнее.

- Наблюдаю, - отвечает мужчина.

Нет, он не отвел взгляд. Наоборот, весьма красноречиво уставился на мое голое плечо. Попыталась подтянуть одеяло повыше. Но этот гад расселся на нем так, что его хрен сдвинешь с места.

- И какие результаты? – видно, его наглость заразна. Как-то резко захотелось двинуть ему промеж глаз.

- Весьма впечатляющие, - заявил Варшавский, кивнув с видом знатока.

- Давно ты здесь?

- Около часа.

Говорю же, гад!

- А у меня ты не думал спросить перед тем, как входить в спальню?

- Нет!

Ну, точно. Гад! А, может, он мыслит себя властителем Вселенной? Наверняка, так и есть. Не иначе!

- Отвернись, я оденусь, - не прошу, а требую.

И почему у меня такое ощущение, что где-то я все это уже видела? Ах, ну да! Это в тот самый день, когда я проснулась в его постели. И как я могла забыть тот эпизод?

- Не жадничай, - говорит Варшавский, - чего я там не видел?

Логично. Но не к месту. Или я опять чего-то не понимаю?

- Не смешно! – говорю. – Я не собираюсь ходить перед тобой голой!

Ну почему я не надела на себя самую уродливую пижаму? Ах, ну да, я же не люблю спать в одежде.

Да, я дура. Это ж Варшавский! С ним нужно быть всегда на чеку. Особенно, если он вот так, закатив глаза, делает вид, словно, мы с ним сладкая парочка, у которой в отношениях ясное солнышко и морской штиль.

- Ладно, - соглашается мужчина, - допустим, я пообещаю не подглядывать. Что мне за это будет? – И он испытующе на меня уставился.

Моргнула. Еще раз моргнула.

Что, черт возьми, происходит?

- А что ты хочешь? – еще раз моргнула. Кажется, у моего глаза начинается тик.

- Поцелуй, - выдал Варшавский.

Вот теперь официально, у меня нервный тик.

Кажется, пока я спала, полюса поменялись местами. Иначе, как объяснить эту перемену? Еще вчера мы готовы были убивать друг друга, а теперь он торгуется? Поцелуев требует?

- Один поцелуй? – переспросила, с удивлением обнаружив, что эта сделка не вызывает во мне внутреннего сопротивления.

- Ага, - кивнул Варшавский. – Или ты рассчитывала на большее?

Да я, как бы, вообще не на что не рассчитывала. Особенно, после того, как стало ясно, – с этим человеком по-хорошему мы не договоримся.

- Еще чего? Нет, конечно!

- Значит, когда ты прижималась ко мне во сне, это был не намек? – выдал Варшавский, заставив меня покраснеть. – Жаль, я надеялся…

Ну, как так? Вик! Почему рядом с этим мужиком ты всегда выглядишь идиоткой?

Даже челюсть отвисла от досады. И в глазах защипало.

- Ладно, ладно! – проговорил, всматриваясь в мое лицо, Варшавский. Будто, только теперь осознав, что перегнул.

На лбу пролегли две глубокие складки, а во взгляде, кажется, промелькнуло сожаление. Не может он сочувствовать, мне, видно, показалось.

– Ухожу, - он примирительно, будто, сдаваясь, поднял вверх руки.

Я совсем растерялась. Даже, про злополучное одеяло и свою наготу забыла.

Варшавский ловко поднялся с кровати и направился к двери. Неужели, так легко сдастся? Та не, быть не может!

- Не задерживайся, - он внезапно обернулся на пол пути, - завтрак стынет.

Все еще не верю, что он просто уйдет, не выставив мне счет за свою милость. Но нет, Варшавский быстро вышел из комнаты. Еще и двери за собой прикрыл.

Ну, не чудеса?

Поворачиваю голову. Взгляд натыкается на огромный букет красных роз, который стоит на прикроватной тумбе. Это слишком красиво, чтобы быть правдой. И слишком невероятно, чтобы букет вдруг притащил Варшавский.

- Откуда ты взялся? – шепчу себе под нос, трогая нежные лепестки.

И что за день сегодня такой странный? Не менее странный, чем поведение Варшавского.

К чему такая перемена? Зачем? С чего вдруг? Ничего не понимаю…

Встаю с кровати, быстро привожу себя в порядок. Вниз спускаюсь не по приказу Варшавского, а от того, что самой стало интересно – что еще он придумал? И с чего бы все это? Может, он ночью упал с кровати и ударился головой? Тогда ему бы помощь доктора не помешала. Сотрясение может быть, а это штука коварная.

- Ну, где ты ходишь так долго? – ворчит Варшавский, едва я переступаю порог гостиной.

Длинный стол уставлен завтраками на разный вкус. Тут и омлет, и овсянка. Даже, каша манная с блинами есть. Ешь – не хочу, хватит накормить небольшую деревню в Африке.

- Что здесь происходит? – спрашиваю, разглядывая все это богатство.

Мне как-то не по себе стало. Ясно же, что крыша поехала у мужика. Ну, точно, сотрясение. Не иначе. Как еще объяснить это все безумие?

Еще и яйца пашот?! Может, и кухарке не спалось этой ночью? Такой набор на любой вкус быстро не сварганишь. Тут явно старались не один час.

- Что из этого для меня? – спрашиваю, переводя недоумение на Варшавского.

- То, что тебе больше нравится, - выдает этот ненормальный. – Я не знал, что ты любишь, поэтому сказал приготовить все, - разводит руками.

- Ага, - киваю. – Это я вижу.

Выходит, там, в спальне, это были цветочки? Вернее, с цветов-то он хотел лишь начать…

- А меня спросить нельзя? – беру тарелку с омлетом и сажусь за стол.

Подальше от Варшавского. Все-таки, мужик не в себе, ага. Кто знает, чего еще от него ожидать?

- Ты б еще за тридевять земель забралась, - фыркнул Варшавский, глядя на меня из-за другого конца стола.

- Может и забралась бы, - принимаю вызов, - так ты меня запер в этом доме, не сбежать.

На лице мужчины заиграли желваки. Мой тон и ответ ему явно не понравились.

- Хватит уже, Виктория! – прогремел он жестко. – Просто прими то, что я даю, и не отталкивай меня. Так будет проще!

- Проще? – закипаю. – Кому? Для чего проще? Зачем вся эта показательная чушь?

- Чушь?! – лицо Варшавского пошло красными пятнами. – Так ты считаешь?!

Кажется, я нарываюсь. Но меня уже понесло. Как всегда, этот мужик будит во мне все то нехорошее, о чем потом будет стыдно вспоминать. Ему это не нравится, мне – тем более! Но мы, как два мотылька, несущихся на пламя, ловим кайф от собственных неудач.

- А как еще мне считать? – спрашиваю на повышенных тонах. – Зачем ты устроил весь этот цирк?

Брови Варшавского взметнулись вверх.

- Зачем? Скажи!

- Потому, что я не знаю, что тебе нравится, - выдохнул мужчина тихо. – Ничего о тебе не знаю. Ясно тебе?

Я так и замерла с открытым ртом. Это что? Ухаживания что ли? Романтика в исполнении моего тюремщика?

Варшавский встал и подошел ко мне. Он устроился за столом, рядом со мной. А потом сделал совсем невероятное. Наколол на вилку немного омлета и поднес к моему рту. Ошалев от происходящего, я послушно открыла рот.

- Вкусно? – спрашивает, заглядывая в глаза.

- Это важно?

- Ты можешь просто сказать?!

- Угу, вкусно. Я сама могу.

- Почему ты так хочешь все испортить?

А чего он ждал? В его поведении странно все. До кончиков пальцев, которые сейчас держат вилку, эта ситуация ненормальна.

- Я сама могу, - говорю, отбирая у него из рук вилку.

Варшавский шумно выдохнул через нос и отодвинулся.

- Хочешь или нет, - заявил он категоричным тоном, - но тебе придется принять новые правила.

Ну вот, начинается. Варшавский был бы не он, если бы хоть раз в жизни позволил кому-то, кроме себя, диктовать условия.

- И что же это за правила? – поинтересовалась, стараясь не ненавидеть еще сильного этого тирана.

Варшавский скрестил руки на груди и уставился на меня взглядом убийцы. Нехороший знак.

- Теперь мы будем проводить вместе все время, - заявил приказным тоном.

Сердце ухнуло в пятки. Дыхание перехватило, мне резко захотелось бежать без оглядки. Проблема в том, что отсюда мне не убежать. Варшавский перекрыл все выходы. Как профессиональный убийца, он рассчитал каждую мелочь. Добыча в ловушке. Теперь осталось забавляться и играть.

- Это как? – выдавила пискляво.

И почему мне кажется, что он совсем не шутит? Может это потому, что этот блеск в глазах не обманывает?

- Вот так, Виктория, - развел руками Варшавский, - двадцать четыре часа в сутки. И утром, и ночью.

От последнего стало совсем нехорошо. Меня больше не тянет к нему так, как раньше. И ореол таинственной уверенности в себе слетел с этого мужчины, как только я узнала правду. Он что? Хочет, чтобы я…?!?

- Как это? – переспросила осипшим голосом. – Ночью? Ты…

- Я не стану заставлять тебя, Виктория, - сказал Варшавский, - но тебе придется привыкать к моему обществу. Хочешь или нет, но я теперь твоя тень.

Рука дрогнула. Вилка с грохотом вывались из нее и упала на пол.

Он может заставить меня. Я точно это знаю. Если буду сопротивляться, он просто привяжет меня к кровати и станет отпускать разные мерзкие шуточки. Все в его фирменном стиле, чтобы я почувствовала себя максимальным ничтожеством.

Какой выбор? Боюсь, его мне не оставили.

- Какая ты неуклюжая, - говорит мужчина. Он взял другую вилку, наколол на нее немного омлета и поднес к моему рту. – Я сам покормлю, открой рот.

Подчиняюсь. Понимание всей безысходности ситуации навалилось и давит на плечи. И вот так теперь у нас будет проходить каждый день?!

Варшавский не шутил, на что я втайне надеялась. Он неуклонно сопровождал меня весь день. И, даже, когда я демонстративно отходила в сторону, держался неподалеку. И все это время, каждый миг, я ощущала, как он пристально наблюдает за мной.

Он не заставлял меня делать то, что я не хочу. Не указывал мне путь. Просто смотрел. Как кот за мышью. И это пугало похлеще его недвусмысленных намеков.

Вязкое чувство, будто, меня держат на мушке, стало въедаться в кожу, проникать в легкие. Оно удушающе сжимало горло и не давало вдохнуть. Вечером, когда мое положение показалось совсем отчаянным, мужчина придумал новую пытку.

- Нет, не уходи, - сказал он, когда я, быстро проглотив ужин, намеревалась сбежать в спальню и запереться там, как в неприступной крепости.

Я замерла, боясь вдохнуть. А, ведь, до двери так близко. Может, ну его? Рвануть?

- Куда так спешить? – проговорил Варшавский. – Вечер только начался.

Боже! Что еще он придумал?

Если бы только я могла сбежать из этого дома…

Мужчина медленно подошел к шкафу, который стоит в конце комнаты. Он распахнул дверцы и выдвинул вперед подставку, на которой стоит старый проигрыватель. Такие штуки работают только с пластинками, и в нашем веке стремительно превращаются в антиквариат.

Впрочем, чему удивляться? В этом доме практически все легко может сойти за музейный экспонат. Даже, удивительно, что хозяину сего скарба удалось сохранить все практически в первозданном виде. Любой другой на его месте давно распродал бы сей раритет.

Варшавский ловко установил пластинку и включил агрегат. И вот, уже из колонки понеслись звуки музыки. Приятная мелодия, она, наверное, доставила бы мне больше удовольствия, если бы я не была так напряжена сейчас.

- Потанцуй со мной, - развернулся ко мне лицом Варшавский.

- Я… не умею, - последняя отчаянная попытка сорвать его непонятный план.

- Глупости! – отмахнулся Варшавский. – Я поведу.

Не дожидаясь от меня ответа, он уверенным жестом притянул меня к себе за талию и обхватил мою ладонь. Медленно он стал вести меня в танец, от которого в моих жилах заледенела кровь. Теперь ощущение опасности стало почти осязаемым.

Тысячи вопросов о том, чего мне ждать от этого человека, так и застряли в горле невысказанными.

- Расслабься, - прошептал мужчина мне в ухо, - я не сделаю тебе ничего плохого.

Мне резко захотелось напомнить ему о том, что все, что можно было, он уже сделал. И хорошего в его поступках пока не обнаружено.

- Это всего лишь танец, - так же шепотом, добавил мужчина, - просто насладись моментом, Виктория. О большем не прошу.

Он просит меня?! Это что-то новенькое!

- А я могу отказаться? – спрашиваю.

- Нет!

Ну вот, а говорит, что ничего страшного не сделает. Как всегда, взгляды Варшавского на то самое, что он может сделать, резко контрастируют с моими.

- Ты обещал не заставлять меня, - напоминаю. Чуть резче, чем следовало бы. Все-таки, будить лихо мне сейчас ни к чему. – А сам не отпускаешь.

Варшавский шумно выдохнул около моего уха.

- Это всего лишь танец, - повторил он.

- А это всего лишь моя жизнь, - возразила я, - единственная, которую ты не отнял.

Музыка оборвалась. Варшавский замер. Я тоже остановилась. Под шипучий скрежет иглы о пластинку наш общий танец превратился в очередной кошмар.

- Считаешь меня злодеем? – первым не выдержал Варшавский.

- А это не так?

- Ладно! – прошипел мужчина.

Его голос напряжен. Да и сам он на пределе. Не знаю, откуда у нас двоих такая страсть доводить друг друга до белого каления. Будто, бес вселяется всякий раз, стоит мне вспомнить о былых подвигах этого монстра.

- Ты права, милая, - вдруг признал он, - я чудовище, и нет мне прощения. Довольна? Теперь можешь облить меня дегтем и сжечь. Так в твоем воображении расправляются с дьяволом?

В моем воображении я уже расправилась с этим гадом тысячами разных способов. Но такой вариант мне как-то не приходил в голову. Это понимание слегка дезориентировало. Я, даже, не смогла быстро придумать колкий ответ.

- И знаешь что? – воспользовался моим замешательством Варшавский. – Если бы вернуть все назад, я поступил бы точно так же. Снова и снова. Даже, зная, что в какой-то момент мы оба можем оказаться у этой черты, где находимся теперь.

Я ожидала чего угодно. Обвинений, колкостей, обидных шуточек. Но только не такого гадкого признания.

- И совесть не мучает тебя по ночам? – спросила я, совсем растеряв свою удаль.

Я тут всеми фибрами своего естества демонстрирую, что о нем думаю. А ему, видите, ли все равно?

Стало гадко и обидно. Даже, слезы навернулись на глаза.

- Совесть перестала меня беспокоить лет двести назад, - заявил Варшавский. – Как и многие другие условности, принятые в людском обществе.

- Тогда о чем с тобой говорить? – прошептала тихо. Одинокая слезинка все-таки сорвалась, но я быстро ее смахнула.

- Есть очень много тем, Виктория, - сказал спокойно Варшавский, - на которые мы могли бы поговорить. Тебе нужно только принять меня таким, как есть. И смириться с тем, что, пока я жив, ты никуда от меня не денешься.

Смириться?!

Я много лет смирялась. И, к своему стыду, любила его какой-то одержимой любовью. Поэтому ни разу в моей голове не возникла мысль о том, что с этим мужчиной что-то не так.

Сейчас мне странно в этом признаться, даже самой себе. Но все, что он сделал со мной, и все то, за что я теперь его ненавижу, было сделано по моему согласию. Это явно следует из моих воспоминаний. Я была его вещью, собственностью и источником вечной жизни. А он был для меня всем. И, чем больше я вспоминаю прошлые жизни, тем больше понимаю, что, даже зная, чем жертвую, я бы поступила ровно так же.

Правду говорят, что любовь – это самая сильная сила во Вселенной. А я любила отчаянно, одержимо, на грани безумия. Готовая ради любимого на все. Даже жизнь отдать. Именно этим он воспользовался. Много раз пользовался, раз за разом становясь все самоувереннее и циничнее.

Я слишком сильно его любила.

Но те дни прошли…

- Зачем тебе это нужно? – спрашиваю.

Я могу держать дистанцию и пытаться избегать его. Но он в силах сделать мою жизнь невыносимой. Как бы не храбрилась, надо признать – сейчас я полностью зависима от его настроения.

- Хочу узнать тебя получше, - говорит Варшавский.

Я чуть не расхохоталась ему в лицо.

- У тебя для этого было не одно столетие, - говорю, - но ты решил со мной познакомиться только теперь?

- Да.

Наш общий маразм, похоже, выходит на новый уровень. И это уже не смешно!

- Но почему сейчас? – восклицаю.

- Потому, что я так хочу!

Мы стоим друг напротив друга и смотрим друг другу в глаза, словно, на дуэли. И, клянусь, если бы могла, то воспользовалась бы шансом проучить его как следует. Жаль, только, что это не гарантирует мне свободы. Как и того, что поражение Варшавского снимет магию, которая не дает мне покинуть территорию особняка.

- Помниться, ты хотел меня убить… а теперь решил познакомиться поближе перед казнью?

Его лицемерие сводит с ума. Это так низко, что нет слов описать. Намного хуже всех отнятых жизней. Хуже обмана.

- Какой же ты гад! – говорю, голос дрожит. – Я столько раз возвращалась к тебе, столько раз отдавала тебе все! Но ты ни разу не подумал о том, чтобы узнать меня? Неужели, тебя нисколько не интересовал человек, который отдал тебе жизнь? Все жизни?!

- Раньше меня это не волновало, - сообщил Варшавский.

Он так спокоен, что у меня зачесались руки треснуть по нему чем-то тяжелым. Хорошо бы по голове. Чтобы в мозгу файлы встали на место.

- Ха! – отворачиваюсь от него и отхожу к окну.

Вот он, небось, повеселился, отнимая у меня жизни!

Это слишком обидно, чтобы продолжать. Каждой женщине хочется быть интересной для мужчины. Особенно, если этот мужчина был центром твоей Галактики на протяжении нескольких веков.

Да, только, Варшавскому это не понять. Ему, вообще, никогда меня не понять!

Я бы не удивилась, скажи он, что втайне насмехался над моей наивностью и жертвенностью. Потому, что для него моя любовь не имела значения. Ни разу. За все эти годы.

- Я тебя ненавижу, - цежу сквозь зубы.

- Знаю, - подтвердил Варшавский у меня за спиной.

- Откуда тебе знать?

- Вижу это в твоих глазах.

Мои глаза наполнились слезами. Не хочу, чтобы он видел мою слабость, поэтому продолжаю делать вид, что рассматриваю двор за окном.

- Я хочу это изменить, - сказал мужчина тихо.

У меня вырвался всхлип. Очередная игра? Новый тур издевательств? Да сколько уже можно-то?!

- С чего вдруг? – спросила тихим шепотом.

- Потому, что в этот раз умираю я. И никак нельзя это изменить.

Сердце пропустило удар. Медленно я повернулась и заглянула ему в глаза.

Новый фокус? Трюк, чтобы добиться своего? По лицу мужчины, как всегда, ничего нельзя прочесть.

- Ч-что?!

- Я умираю, Виктория. И хочу, чтобы ты скрасила мои последние дни.

Обычно я быстро соображаю. Но в этот раз, будто, заклинило. Сказанное никак не хочет уложиться в мой мозг. Оно просто не влезает из-за того, что я успела перегрузить себя постоянными копаниями в ситуации и в поведении мужчины. И теперь, кажется, моим умственным способностям пришел трындец.

- Но… ты…, - мямлю. Слова мне тоже даются с трудом. – Ты же не можешь умереть!

Варшавский, даже, бровью не повел. Разве, так сообщают о грядущей собственной смерти? Должен же он выдать хоть какую-то эмоцию!

А, может, все это розыгрыш? Дурацкий извращенный развод?

- Как выяснилось, могу, - говорит мужчина. – И, вероятно, долго не протяну. Но перед смертью я хочу узнать тебя, Виктория.

Бред… чертов гребаный фарс!

- Но… зачем?!

Филипп.

Зачем? Кто бы сказал мне!

- Потому, что я так хочу, - говорю.

И по взгляду девушки понимаю, что она была готова услышать что-угодно другое, но только не это. Ее плечи еще больше поникли, инстинктивно сжавшись. Нравится мне это видеть? Ох, как не нравится! Так, что хочется землю рыть, лишь бы успокоить ее. Но как утешить? Она, вон, как шарахается от меня. Словно от прокаженного.

И как мне убедить ее? Склонить на свою сторону как?

Не умею я быть ласковым. Нежность не моем характере. Девиц не успокаиваю, сантиментов раньше не испытывал.

А тут ты… идеальная.

- Ты же не откажешь мне в последней просьбе? – добавляю.

Хотя, с какого лешего она должна уважать мое последнее желание? После всего, что я сделал!?

Судя по выражению ее лица, она подумала приблизительно так же. Да уж, и не поспоришь теперь. Вот, что ей сказать? В чушь про покаяние я не верю, а другого она и не ждет.

- У тебя было достаточно времени, чтобы узнать меня получше, - говорит Виктория.

Она опять отвернулась и смотрит в окно. Уверен, что не от того, что увидела там нечто интересное. А потому, что не может меня больше видеть.

- Но ты ни разу…, - всхлипнув еще раз, она не подозревает, что рвет мне сердце на части.

А я не умею успокаивать женщин. Раньше мне это было не нужно, слишком эмоциональных подруг я быстро определял в черный список. Все казалось, нет им числа, этим бабам. Тешился, куражился, пыжился чего-то. Жизнь-то у меня резиновая, век бесконечности долог. И баб на моем пути было столько, что всех и не упомню теперь.

Но эта…

Она столько раз приходила в мою жизнь. Я столько раз пользовался ее жизненной силой. Она была моим лекарством, а я ее проклятием. Мы столько лет были связаны…

А теперь она ничего ко мне чувствует. Когда меня тянет к ней так, что хоть волком вой. Скоро так и будет. Завою!

- Хочешь послать меня к черту? – спрашиваю. Вот зачем? Сам же знаю ответ

Она имеет право послать меня к черту, и не только к нему. В самой грубой манере, между прочим. От души, так сказать. А мне что делать? Чем убедить? Еще и слезы эти…

Девочка моя, не плачь… Это невыносимо!

Кто бы раньше мне сказал, что женские слезы – это так больно, не поверил бы. Будто жили кто-то в кулак закручивает, каждый мускул сжимается и болит. А делать с этим что? Как заставить ее перестать?

- А тебя волнует, чего я хочу? – спрашивает, всхлипнув.

Да что такое с этой женщиной? Почему бы просто не договориться? Большинство баб на ее месте поступили бы именно так.

- Запер меня здесь, как котенка, - продолжает моя погибель сиплым голосом.

Это да. Но я же из лучших побуждений. Из простой логики. Если мы с ней когда-то были связаны, то нужно понять, почему и зачем…

Бля! Да кого я обманываю?! Я просто не могу ее отпустить! Моя она. Должна быть моей.

Если не хочешь – заставлю. Убеждать я умею. Даже, самых строптивых ломал. И ты примешь мое решение. У тебя нет и не будет выбора.

- Держишь, словно пленницу, - продолжает перечислять мои грехи Виктория, - а все для чего? Решил потешить свое самолюбие напоследок? Или, может, - она резко обернулась, и у меня сжалось сердце от боли в ее глазах, - хочешь отпущения грехов?

Может, и хочу. Я много чего хочу. Так много, что тебе лучше не знать всех подробностей. Столько фантазий у меня не было с подросткового возраста, наверное. Да, черт! Никогда не было!

Какого, только, лешего ты меня не хочешь? Всегда бежала ко мне, а теперь от меня. Неожиданный побочный эффект заклинания…

- Ну, чего молчишь? – в ее голосе столько боли, что мне стало трудно дышать.

- Грехов у меня столько набралось, что их и святому мученику не отпустить, - говорю. – Тебе сие точно не под силу.

Она резко выдохнула и снова отвернулась к окну.

- Решил прибавить еще парочку? – хмыкает горько. – Для ровного счета?

Сарказм. Это защита. Так она от меня закрывается.

Дерьмово…

- Почему прибавить? – я, как маньяк, ловлю каждое слово.

Продлеваю свое безумие и ее пытку. Оторваться не могу.

- Потому, что ничего хорошего у нас не выйдет, - говорит, - и ты это знаешь.

- Разве?

Мне не хочется думать, что она права. А у нее туева куча оснований быть правой.

- А, вдруг, в этот раз выйдет? – спрашиваю, чтобы она что-то ответила, и я снова смог услышать ее голос.

Мне хочется коснуться ее. Обнять, чтобы она стала еще ближе. Руки чешутся прижать ее к себе. Но, вместо этого, вдыхаю аромат ее волос, как потерпевший. Эта девушка восхитительна каждой мелочью. Надышаться ею не могу. Даже такая, с заплаканным лицом и неприступная, она идеальна.

- Нет! – восклицает, мотает головой.

- Почему? – встречаюсь с ней взглядом в отражении окна.

- Потому, что я не хочу.

Глазища огромные, зареванные. Как изумруды, от слез, сияют. И вся она красивая такая, будто, для меня ее кто на заказ создал.

Все в ней идеально. Даже, всхлипы эти и характер упрямый. Приручить хочется. Чтоб забыла все на свете, и не от меня бежала, а ко мне. Руки сами к ней тянутся. Аж трясет всего, такая она манкая.

Вздрагивает, когда ее талию стискиваю. Рывком к себе поворачиваю.

Хочется в стену вжать и не отпускать, пока вся дурь из башки не вылетит. А потом, вдруг, вспоминаю, что не хочет меня. Будто, стоп внутри загорается. Замираю, не успев, даже, начать задуманное.

- Ай! – вскрикивает. Как оплеуха, ее реакция.

Вот так глаза! В самую душу заглядывают, все там переворачивают, приручают. Так и утонуть недолго в ее омутах.

- Что ты делаешь? – отодвигается испуганно.

Будто, насилует ее кто-то. Неприятно, что думает обо мне так. Хотя, заслужил, признаю. Хотел же именно так. Как придурочный, хожу последнее время. Она меня видеть не хочет, а я сгораю от одной мысли. И в этом тоже что-то есть. Хищник внутри просыпается и требует взять силой. Он там, как зверь голодный, все наружу рвется.

Наклоняюсь, к изгибу шеи. Запах ее вдыхаю. Вкусно. Еще крепче талию сжимаю. Меня ведет, как пацана.

Может, ну ее капризы? Моя она. Моя!

- Не противься, - шепчу.

Как в тумане все. Вот же она, близко. Тут, и не уйдет без моего позволения. Как же вкусно, Боже!

- Будет хорошо, обещаю, - выпрашиваю у нее, как малолетка убогий.

Девушка только сильнее напрягается. Это почти физически больно. Еще больней ослабить хватку, дать ей вырваться из захвата.

Так надо. Только сегодня. Только сейчас. Пусть почувствует свободу, расслабится. Я потом свое возьму. Обязательно возьму.

Как же охренительно трудно!

Видеть ее перепуганный взгляд еще труднее.

- Ты… говорил…, - запинается. Видно, как боится меня, - говорил, что не станешь…

Я много чего наговорил, идиот. Сам от себя не ожидал. И что теперь делать? Брать свои слова назад я не привык, меня иначе воспитывали. Умолять? Это для меня, вообще, противоестественно.

- Только, если сама попросишь, Виктория, - говорю.

Как же трудно мне это далось! Еще труднее будет исполнить. Эта девушка – мой единственный источник жизни и вдохновения. Я ею дышу, ничего больше меня не волнует.

- Этого никогда не случится, - заявляет резко. Убедительно, черт возьми!

Охреневаю.

В какой момент мир настолько изменился? Может, тогда, когда померкли все краски, и только эта девушка осталась в цвете?

- Не зарекайся, малыш, - хорошая мина при плохой игре всегда срабатывает. Этому научил огромный жизненный опыт.

Вот, только, радости от этой мины у меня нет никакой. Как и уверенности в том, что Виктория однажды придет ко мне сама. А сколько у меня осталось времени – этого не написано ни в одном заклинании.

- Потом неловко станет, - говорю, - когда слова назад брать придется.

Эго требует реванша, а плоть рвется взять девчонку силой. Остатки разума еще на месте. Но и он, не ровен час, меня покинет.

- И не надейся! – восклицает, уже смелее.

Паршиво это все, блять. Мои шансы тают, как снег в мае.

- Увидим! – не хочу сдавать позиций.

И падать в ее глазах еще ниже не хочу. Хотя… куда уже ниже-то?

Самое трудное – не сдаться прямо сейчас, не сорваться. Для верности отхожу от нее, опускаюсь на диван. Стараюсь, даже, не смотреть в ее сторону. Но это трудно. Особенно, когда слышу отдаляющиеся шаги.

Едва она уходит, краски вокруг меня снова меркнут. Все становится серо-блеклым, запахи кажутся пресными. Мир, будто, умирает там, где нет девушки. И я вместе с ним. Чувствую, как превращаюсь в статую. В бесполезный кусок человеческой плоти.

Такая теперь моя жизнь. Безвкусная и бесцветная.

И только Виктория наполняет ее красками. Сама того не понимая. Я не скажу ей о том, что она – мой последний источник жизни. И о том, какая у нее власть надо мной. Мое эго не выдержит такого признания. И, и так, уже здорово потрепала ее строптивость.

Жду, сколько есть сил. Боюсь опять увидеть ее зареванный взгляд. Она должна успокоиться, иначе быть не может. Нельзя же бесконечно ненавидеть, верно?

Поднимаюсь наверх, к двери ее спальни. Я не врал о том, что теперь все время буду рядом. Даже, когда спит. Надеюсь, что и во сне.

Замираю перед дверью. Она немного приоткрыта, и мне хорошо слышно, как Виктория ходит по комнате. Она, все еще, злится. Поносит меня, почем свет стоит. Ого! Я не знал, что она знает такие выражения. Такого отборного мата я не слыхал, даже, от таксистов.

Ладно, милая. Я все понял.

Пока не вовремя. Бывает.

Возвращаюсь к лестнице и спускаюсь вниз. Иду в сад. Меня здесь ни хрена не радует. А ноги сами несут к культовому балкону. Я много раз видел, как девушка выходит на него, чтобы подышать воздухом. Но только теперь это зрелище завораживает и воскрешает во мне все живое.

Пялюсь на нее, как придурок малолетний. Хочу коснуться, и не могу. Пытка, которую я заслужил. Самая сладкая в жизни.

Я заставлю ее полюбить меня. Обязательно заставлю.

А, если нет? Что, если она никогда меня не захочет?

Нет, такого не случится. Потому, что я всегда добиваюсь своего. И в этот раз тоже так будет.

Виктория.

Неделю спустя.

Мне снова снился тот дивный сон. В котором я была в особняке. Это был один из тех дней, когда веранда и статуя у перил заливало ласковым летним солнцем. Настолько ярким, что казалось, будто, сами боги снизошли на мраморный пол, чтобы озарить его своим пламенем. Мне нравилось смотреть на яркие переливы, на радугу за окном. Нравилась сама жизнь в любом ее проявлении. Я ясно вспомнила тот самый момент беззаботности и счастья, когда сон стал уходить, а просыпаться еще не хотелось.

Вот сейчас я открою глаза, и снова увижу его.

С тех пор, как Варшавский придумал новый план по совращению и порабощению моей скромной персоны, он не отходит ни на шаг. Спим мы тоже вместе. Он не прикасается, как обещал. Но, все равно, я никак не могу привыкнуть к тому, что теперь этот мужчина все время настолько ко мне близко.

- Я знаю, что ты уже не спишь, - говорит Варшавский шепотом.

Он все и всегда обо мне знает. Это раздражает. Как и то, что он постоянно на меня пялится. Не касается, не оскорбляет в своей привычной манере. Просто смотрит. Как кот на мышь. Будто, сожрать хочет. И не сжирает. Ждет удобного момента?

Открываю глаза. Конечно, он здесь. Куда ж денется-то? Лежит на боку, подпирая рукой голову.

Смотрит. Выжидает. Тело тут же напрягается, тоже ожидая незнамо чего.

- Почему ты так смотришь? – спрашиваю его.

- Как? – удивляется.

Разве, сам не понимает? Вроде, не дурак.

- Так, - говорю, - как на свою собственность.

- Ты и есть моя собственность.

- Очень самоуверенно, - закатываю глаза.

Этот человек не прошибаем. Он так в себе уверен, что его ничем не переубедить. Даже, почти полностью поседевшие волосы на голове и морщины вокруг глаз, которые, кстати, очень ему идут, не лишают мужчину просто невероятной уверенности в себе. Эта уверенность ему тоже к лицу. Но, конечно, я ему в этом не признаюсь.

- Я все пытаюсь понять, - говорит он тихо, - почему это должна быть именно ты?

Его черные глаза просканировали мое лицо и замерли на губах. Инстинктивно мне захотелось облизать их, но я сдержала этот порыв.

- Почему из всех возможных воплощений, это должна быть именно ты? – повторил свой странный вопрос Варшавский.

Будто, я знаю на него ответ?

- А почему бы нет? – вырвалось у меня, до того, как я успела задуматься.

Глаза Варшавского встретились с моими. Он внимательно вглядывается, будто, пытаясь что-то прочитать. Но, очевидно, так и не найдя нужного ответа, шумно выдохнул.

- Что в тебе особенного, Виктория? – спросил он со всей серьезностью.

Я нервно хмыкнула.

- Нет во мне ничего особенного.

- Нет, - мотнул головой мужчина, - что-то должно быть.

- Почему?

- Потому, что иначе это все не имеет смысла.

Еще одна загадка, которой я, даже, не понимаю. Варшавский – мастер таких вот фразочек, от которых волосы дыбом и хочется бежать.

- Скажи мне лучше, - переключаю тему, не в силах дальше продолжать ту бессмыслицу, которую он начал, - как ты всякий раз меня находишь?

- Ты про встречу в новом воплощении?

Варшавский ухмыльнулся и приподнялся повыше. Теперь он, словно, нависает сверху. Но, как и раньше, не касается меня, даже, дыханием.

- Да, - киваю, - каждый раз ты каким-то способом ухитряешься меня околдовать и затащить в этот дом. Как тебе это удается? И как ты распознаешь, что это именно я? Я, ведь, раньше, в другие жизни, выглядела не так, как сейчас?

Варшавский наклонился ниже. Мое сердце быстро забилось в груди.

Кажется, когда утверждала, что у меня нет к нему влечения, я несколько преувеличила.

- По глазам, Виктория, - шепчет он совсем близко от моих губ. – Удивительно, но каждый раз у тебя один и тот же взгляд. Я всегда находил тебя безошибочно по твоим глазам.

Я сглотнула напряжение в горле. От близости мужчины по телу пробежала волна мурашек.

Нет, мне, определенно, не безразличен этот человек.

- По глазам? – переспросила тихо. – У них всегда такой же цвет? И форма?

Он наклонился еще ниже. Его горячее дыхание опалило губы. А, когда он заговорил, его губы слегка задели мои. И от этого легкого касания мне стало жарко, будто, их огнем опекли.

- Нет, Виктория, - прошелестел Варшавский, словно, играя со мной, - дело не в цвете.

- В чем тогда?

- Это трудно объяснить, - сказал и намеренно мазнул губами по моим губам. От этого по телу пробежал электрический заряд.

Мне вдруг захотелось, чтобы он потерял голову и нарушил свое обещание не трогать меня больше. Я, даже, чуть подалась вперед. Но тут же, опомнившись, заставила себя вжаться затылком в подушку.

- Ты попробуй, - я едва дышу, - объясни.

Боюсь его спровоцировать. И хочу этого.

- Каждый раз, - говорит сипло Варшавский, - у тебя все тот же взгляд. Сколько бы раз мы не встречались. Я вижу твои глаза, и сразу понимаю, что это ты.

Прошла еще неделя.

Варшавский не испарилась, как я втайне надеялась. Наоборот, он прочно обосновался в моей жизни, стал ее неотъемлемой частью.

Я свыклась с его присутствием. С тем, что он всегда рядом. Смотрит, наблюдает, ждет. Как охотник, выслеживающий добычу. С одним лишь исключением. Варшавский гораздо опаснее охотника. Его интерес не в азарте. А вот в чем? Это я пока не смогла разгадать.

Я перестала бояться. Варшавский ни разу, за все то время, когда пообещал не трогать меня, не коснулся, даже пальцем. Хоть и говорит всякий раз, насколько непросто ему это дается. Странно слышать такие признания от человека, которому безразлично абсолютно все. Но, спустя неделю, я перестала вздрагивать от каждого его движения.

Я перестала шарахаться от его появления. Даже, в те дни, когда он намеренно врывается в спальню. Как хозяин дома, он не привык думать о таких мелочах, как неудобство его обитателей. Ходит, где хочет, и тогда, когда хочет. И не спрашивает позволения. Появляется всегда внезапно, и всегда в его присутствии мое сердце начинает биться сильнее. Он просто такой, и все тут. Это нужно принять, и перестать бороться.

Но дело не в том, как он себя ведет. Просто… кажется, я стала его понимать.

Не просто понимать. Чувствовать.

Это трудно объяснить словами. Но иногда я, будто, слышу его мысли. Или мне это только кажется?

И все чаще замечаю, что нет в нем больше прежнего эгоизма. Он ищет… не знаю… правильный способ мне понравиться, что ли… Иногда это выглядит забавно, иногда нелепо. Так, словно, его никто прежде не учил таким премудростям. А теперь несчастному приходится осваивать все тонкости на собственных косяках.

- Надень это, - говорит Варшавский, врываясь в своей привычной манере ко мне в комнату без стука.

Он протянул мне коробку, и я без вопросов ее приняла. Еще один урок общения с Варшавским – никогда не отвергай то, что он дает. Во-первых, потому, что он не примет отказа. А, во-вторых, потому что все, что он дарит, невероятно роскошно и красиво. Такого изящества в выборе украшений и нарядов не встретить, даже, у известных кутюрье.

Думаете, он тут же вышел из спальни? Ага, как бы не так! Это ж Варшавский, ему неведомы личные границы другого человека. Особенно тогда, когда этот человек является, по его мнению, его собственностью.

- Могу я переодеться? – спрашиваю, поднимая на него взгляд.

- Конечно! – сказал и уселся в кресло. Для лучшего обзора, надо полагать.

- Может, ты выйдешь?

Как к такой его манере привыкнуть? Ума не приложу.

- Нет, я хочу на тебя смотреть, - заявил нагло этот образец самоуверенности. Еще и жестом показал, что, мол, не затягивай.

В своем репертуаре, короче. И к этому я тоже, мое удивление не имеет предела, привыкла.

Ладно, пусть будет так. Открываю коробку, достаю оттуда платье. Вернее, очередной шедевр, коих в моем шкафу уже скопилось немало. Только в этот раз я держу в руках не просто платье. А очень похожую, выполненную на современный манер, копию того платья, в котором я уже ужинала с ним когда-то давно. Очень давно. Несколько жизней назад.

Странно, что я помню такие детали. Более странно то, что о таких мелочах помнит Варшавский. У меня, даже, руки затряслись от волнения.

- Не нравится? – поинтересовался Варшавский, который, как всегда, наблюдая, считывает мою реакцию.

- Нет, - мой голос осип, на глаза навернулись слезы.

Дурацкая сентиментальность! Что за манера лить слезы из-за таких вот пустяков?

- Тогда примерь, - настаивает Варшавский.

- Ладно.

Достаю платье и, чтобы мужчина не видел мое лицо, отворачиваюсь. Конечно, это не избавит от его взглядов. Но только так мне удается не разреветься от эмоций.

Когда я одевала аналог этого наряда в прошлый раз, мы должны были пожениться. И я чувствовала себя самой счастливой из невест, потому что любила этого мужчину до безумия. Просто, не знала тогда, что он лишь использует меня. Как и всегда делал. До и после того случая. Теперь же само копирование тех прошлых эмоций вызывает во мне бурю, которую невыносимо держать внутри.

Я так сильно его любила… А он скомкал эту любовь и швырнул в унитаз.

Молния на спине никак не хочет застегиваться. Мои дрожащие пальцы только усугубляют ситуацию. Меня трясет от нахлынувших воспоминаний о тех днях, когда я любила. Всякий раз вспоминаю эти мгновения, стоит подумать про Варшавского. Это не поддается контролю, моя память просто возвращает мне фрагменты утраченной мозаики. И это больно.

Не знаю, что думал тогда он, но я ведь любила его по-настоящему. Всеми фибрами души. Так, как только была способна. А теперь он всячески напоминает мне об этом. То фразами, то жестами. То просто тем, что не отпускает меня из дома, в котором каждая мелочь кричит сотней воспоминаний о том, что я хочу и не могу забыть.

Вдруг кожу обожгло прикосновением. Это Варшавский решил помочь мне с замком. И сделать это он решил именно в тот момент, когда я была максимально уязвима.

Вздрогнув, я замерла, ожидая от Варшавского новой уловки, которая добьет мое сопротивление и окончательно сломает мне психику. Затаив дыхание, дрожу, ощущая, как его пальцы скользят по спине, нарочито медленно поднимая бегунок молнии.

Покончив с молнией, он положил руки мне на талию, аккуратно ее сдавил. Носом уткнулся в волосы, его горячее дыхание обожгло, как огнем.

Дыхание сбилось, сердце ускорило бег. Ощущение, словно, стою на краю обрыва. Еще один шаг, и конец. Варшавский не удержит, наоборот, подтолкнет. И ужас в том, что мне этого отчаянно хочется.

Пусть уже сорвется и сделает то, что давно хочет. Пусть сделает хоть что-то! Даже, если будет больно. Все лучше, чем эта заносчивая учтивость, мнимое обещание безопасности. Я уже не уверена, что мне эта принципиальность нужна.

Филипп.

Желать и не иметь – это то еще испытание. Мой личный сорт искушения. Я сам ввязался в эту игру, сам дал обещание. И сам теперь проклинаю себя за это.

Надо было просить, умолять ее о пощаде, каяться перед ней, как перед иконой. Но я же гордый, сука, придурок!

Аромат ее кожи щекочет и манит, запах волос сводит с ума. Все вибрации мира исчезли, как и все запахи и краски. И только на нее, как на последний камертон, настроено сердце. Я чувствую каждый вдох, каждый удар сердца. Так, словно, меня подключили к ней высоковольтными проводами.

И это тоже пытка. Сделка с самим собой, которую я давно проиграл.

Один шаг, один намек, и я буду валяться у ее ног. Но она ничего не требует, и это похуже пыток.

Давай же, милая. Кричи, ругай, пошли меня к черту. Только не это покорное молчание. Не бесконечное согласие в ожидании момента, когда мой прах осыпется у твоих ног.

Я хотел ее покорности, и я ее получил. Хотел, чтобы она была на привязи, и я это получил. Хотел узнать ее, понять самое важное – почему именно она? Эта инкарнация? Что в ней не так?

А оказалось, все так. И кожа, и волосы, и душа ее ранимая, но стойкая. И только я, дурак, не понимал раньше. Все эти годы рядом со мной была моя единственная. Любимая, данная судьбой. А я велел себя, как последний придурок, всякий раз вытирая о нее ноги.

То заклинание – не победа над временем. Это насмешка судьбы, что настойчиво, раз за разом, годами и веками, возвращала мне напоминание о том, где моя душа спрятана. И я, раз за разом, топтал это откровение, подальше запирая тайную догадку в дальний уголок сознания.

Бываю разные встречи. Мимолетные, но яркие. Долгосрочные, но скучные. Бывают такие, как песок, они проносятся сквозь тебя, рассыпаясь между пальцами, не оставив малейшего всплеска воспоминания.

А есть такие, что посланы высшими силами. От них не убежать, не спрятаться, - даже не пытайся. И это не насмешка, а подарок. Благословение свыше, которое нужно благодарно принять и оставить для себя, как самое ценное в жизни. Но нет, я упорно делал вид, что не понимаю всей этой, как мне казалось, чуши.

Долго не понимал, все хорохорился, пыжился и надувал щеки, гордый собственной важностью. Упускал самое важное. А оно всегда было перед носом, настойчиво возвращаясь и намекая. Теперь хоть вешайся, ничего не вернуть.

Я не умею возвращать время вспять. А, если бы умел, не стал бы этого делать. Потому, что так, как было раньше, для меня уже пытка. Это, как если глотнуть вязкой тины и сидеть с ней во рту веками.

Жаль, не понимал этого раньше. Не осознавал своего счастья.

Какой же кретин!

Руки сами к ней тянутся. Меня трясет и кидает в жар. Весь смысл бытия сошелся в этом мгновении.

«Не прогони, принимай», - умоляю ее мысленно.

Сам на краю пропасти стою. Позади сотни лет одиночества и вечной скуки. Впереди, скорее всего, пустота. И только с ней, сейчас, миг замер. Секунды перестали капать отсчет времени, все замерло и стерлось в порошок.

Мне нужно отойти и отпустить. А я не могу. Как маньяк, ее запах вдыхаю. Теплом ее тела дышу.

Шаг назад – и там пропасть. Шаг вперед – там вечный рай, куда мне ход закрыт. Остается одно – вечное сейчас.

Я многое сделал за свою долгую жизнь. В ней бывало всякое. Но только теперь осознаю, что, на самом деле, всякий раз, замыкая круг, я ждал нашей встречи. Гадал, какой она будет, как в новом перерождении выглядит душа, которая мне обещана. Встречал, игрался и терял. И не чувствовал боли и угрызений совести. Будто, кто-то вырезал во мне эту опцию. А теперь, как в наказание, все непрожитое сошлось в бесконечном сейчас. Пока оно длится, я живу.

«Оттолкнешь, и меня нет», - шепчу ей мысленно.

Это платье я выбирал сам. Не то, чтобы считал себя романтиком. Вспомнил тот день, когда оно было на ней в прошлый раз. Я сплел красивую сказку из тонны чуши, влил ей все это в мозги и тихо ухмылялся, наблюдая ее беспечность. Сейчас так гадко от себя самого. Как можно было быть таким идиотом? Но, кажется, тогда она была по-настоящему счастлива. И мне захотелось повторить момент. Пусть, неуклюже, но я иначе просто не умею. Не каждый день приходится принимать свою полную капитуляцию.

Она всегда была близко. Всегда рядом. А я так слился с гордыней, что перестал адекватно соображать. Умилялся собственной важностью, надувал щеки, пока она терпеливо тянулась ко мне. Оставляла всю себя и растворялась до следующего раза. Но и в следующий раз я больно топтал ее душу.

Я виноват так, как только можно быть виноватым. И это я принял. Но этого мало. Мне нужно прощение. Нужно видеть ее улыбку. Искреннюю, а не это блеклое покорное подобие. И как это сделать – ума не приложу.

Как быть теперь? Кому исповедоваться? Как каяться?

Боюсь, не спасет меня, даже, пение ангелов.

- Разреши любить тебя, - шепчу ей тихо, - только раз. Позволь сделать тебя счастливой.

Виктория замерла, перестав дышать. Мое сердце упало в пятки. Как перед концом света.

Один шаг до рая. Всего один, так близко. Но ключи от рая у нее в руках.

Виктория.

Сердце пропустило удар. Кажется, оно ждало именно этого – первого шага. Не того, что он делал раньше. А настоящего, решительного. Того самого, который в пропасть без оглядки. Я так долго этого ждала, что теперь не верится. Много жизней, раз за разом, пока он разбивал меня вдребезги.

Медленно развернулась к нему лицом. Я боялась заглянуть в глаза и увидеть в них серую отчужденность, которую видела всегда раньше. Тогда, когда любила и все прощала, даже щемящую пустоту, с которой он смотрел.

Но в этот все иначе. В его глазах тысячи звезд, и все они обращены на меня. Удивительное завораживающее зрелище, от которого защемило в груди и защипало в глазах.

Тысячи воспоминаний из прошлых жизней, в которых все должно было быть так, как теперь, но ни разу так и не случилось, разом ворвались в голову, разрывая мозг на части. Они напоминают о том, как моя доверчивость и вера в любовь всякий раз заканчивалась ложью и пыткой. Отчаянная попытка разбудить любовь, надежда и снова боль отчаяния. А после этой боли ничего нет. Пустота. Все прекращается, чтобы начаться заново. И так раз за разом, снова и снова. По кругу. Без шанса все как-то исправить.

Но в этот раз все иначе. Я знаю это, вижу в его глазах. Там нет прежнего отстраненного величия. Зато есть что-то новое. И от того, непривычное.

Что это тогда? Любовь? Разве, такое с его стороны еще возможно? И можно ли ему верить после всего?

- Ты же говорил, что я уже твоя, - напоминаю мужчине.

По лицу Варшавского прошлась судорога. Так, словно, ему в сердце кинули камень. И это тоже странно, ведь, он мастерски всегда скрывал свои чувства. Под влиянием влюбленности мне казалось, что он просто закрытый человек. Но потом пришло осознание, что дело не в закрытости, а в том, что мужчина никогда ко мне ничего не испытывал.

- Я так думал раньше, - говорит он. Видно, что каждое слово дается мужчине с трудом. – Привык так думать. Потому, что ты каждый раз возвращалась, чтобы не натворил. Как бы не ломал тебя, ты, как феникс, приходила, чтобы я снова тебя растоптал. И казалось, что так будет всегда.

Ого! Сколько слов! Это точно Варшавский?!

- А теперь не кажется? – спрашиваю. – Грехи перед смертью замаливаешь?

Его глаз нервно дернулся. Но, надо отдать мужчине должное, прятать свои эмоции он, все же, не до конца разучился.

- У меня грехов столько, что во век не отмолить уже, - говорит Варшавский. – И, уж точно, не тебе их замаливать.

Ему видней, конечно. Да я и не собиралась. С того дня, как мне удалось выжить и я стала вспоминать, в голове что-то щелкнуло, и я перестала его оправдывать. Правда, страсть к мужчине не утихла. Но я смогла успешно отодвигать ее на дальний план. И она стала вплывать в сердце совсем другим чувством.

- Тогда зачем врешь? – спрашиваю.

- Я никогда не врал тебе, Виктория.

- Прям уж, никогда?

- Да.

Неужели, правда? Он не врал? Или это новая манипуляция? Интрига, чтобы получить свой выигрыш и одержать реванш?

- Но ты…

- Не договаривал, да, - говорит Варшавский. – Но никогда не врал.

Мамочки! Какой же у него взгляд! Медленно вязну в черных светящихся омутах. И, кажется, что седина снова окрас приобретает, и морщины становятся мельче и разглаживаться начинают.

Может, снова мою энергию качает? Но нет же, я совсем этого не чувствую. Да и постаревшее лицо на месте, если взгляд разорвать только.

- А как же обещание убить меня? – говорю. – Тоже не врал?

- Нет. Думал, что так и будет, когда найду способ вернуть себе силу.

И тут я впервые вспомнила о том, что за последнюю неделю ни разу не вспоминала про его силу и бессмертие. Мне хотелось, чтобы он сделал что-то, проявил любовь. И я напряженно ждала чего-то, сама не знаю, чего именно. Но мне так этого хотелось, что я совсем забыла на время о том, что свело нас вместе. И о том, что я пленница в этом доме тоже. Эта мысль, как вспышка, на миг вырвала меня из текущего момента, заставила вспомнить прошлое. И тут огорошило новое открытие – я на него больше не злюсь!

- А теперь не думаешь, потому что нет этого способа?

Варшавский замер, словно, перестал дышать.

- Нет, теперь не хочу. Потому, что люблю тебя.

Слово «люблю» врезалось в мозг и разлетелось в нем на тысячи осколков. По одному на каждую из прожитых жизней. И, все равно, от того сказанное не сразу дошло до сознания. Я моргнула несколько раз, но, даже так, понятнее не стало.

- Любишь? – переспросила слабым тоном полной кретинки.

Вслух это кажется еще более невероятным. Слова «Варшавский» и «любовь» находятся в разных плоскостях реальности. Это же сколько раз нужно повторить, чтобы они начали сходиться в одну линию?

Варшавский поджал губы и молча наблюдает мою реакцию. И, судя по тому, как на скулах играют желваки, она ему не нравится.

- И давно ты это понял?

Желание истребовать с него за все прошлые обиды давит на голову. И это вместе со злостью на то, что он говорит это только теперь, когда свет в конце тоннеля уже погас. Столько лет ждала, и вот – дождалась! Офигеть, даже радости нет. Он только озвучил то, что я знала давно, много жизней назад.

- Давно, - говорит Варшавский. Видно, что каяться – это не его, явно.

- Почему же сказал только теперь?!

К чему этот вопрос – я и сама не знаю. Ведь, вернуть назад никто не может, и прошлое уже не отмотаешь.

- Потому, что осознал это только сейчас.

Обидно? Очень!

Давно надо было так. Уже очень давно!

Теперь не знаю, что и делать. Радоваться или треснуть ему по затылку?

- Лучше позже, чем никогда, верно?

Зачем я с ним так? Он же признал свое поражение. Фактически приполз на коленях. А я начала пинать, чтобы что? Добить лежачего?

Видно же, что непросто ему дается разговор. И признавать ошибки Варшавский, точно, не привык. Но ощущение, что он не осознает, насколько много боли накопилось во мне за прошлые годы, давит на грудь титановым диском.

- Прости меня, - выдает Варшавский вдруг.

И это оглушает еще сильнее. Потому, что слова «прости» и «Варшавский» Находятся не просто далеко друг от друга, но в разных вселенных. Неудивительно, что в моей голове вдруг загудело, и мне резко стало не хватать кислорода.

- Что?! – шиплю. – Ты шутишь?!

- Нет.

Похоже, что не врет. И, блин, не шутит.

- Почему именно сегодня? – выдала, продышавшись.

- Не знаю. А почему бы и нет?

Да уж, и правда. А почему бы не век назад?

- Это просто невероятно!

Мы смотрим друг на друга. Я в полном шоке, Варшавский с легким беспокойством во взгляде. Еще бы, у меня, даже, шея гореть огнем начала, не то, что щеки.

Вдруг где-то в доме послышался звук разбитого стекла. Я вздрогнула, Варшавский обернулся в сторону шума. Дальше грохот и топот где-то около лестницы.

- Не надо, не ходи туда, я схватила мужчину за руку, чтобы остановить его от опрометчивого шага. – Давай, вызовем полицию и подождем, пока они приедут.

Снова топот и шорох. По позвоночнику от ужаса пробежал озноб. В дом кто-то вломился и теперь носится по нему, из одной комнаты в другую. Так, будто, на своей территории орудует.

Варшавский одернул руку и подошел к серванту. Он быстро открыл потайной ящик и вытащил пистолет.

- Нет, пожалуйста, - пыталась я его остановить, - не надо туда идти.

Но мужчина, даже, не обратил внимание на мои страхи. Он быстрыми шагами направился к двери и вышел из комнаты.

Минуты тянулись мучительно медленно. От ужаса я забилась за шкаф, полностью осознавая, что, если захотят, меня здесь легко можно найти. За дверью слышался топот, звуки борьбы, и, даже, выстрелы. И потом все затихло. Внезапно. Так же, как и началось.

Медленно я стала отмирать. Потом пошевелилась.

- Филипп! – позвала аккуратно и, как мне показалось достаточно громко. И, когда ответа не последовала, повторила еще громче: - Филипп?

Сердце заходится бешеным стуком в груди. Колени дрожат от страха. И каждое движение дается с трудом. Но я нашла в себе силы, чтобы выйти из-за шкафа и аккуратно выглянуть из комнаты.

Варшавского я нашла сразу же. Прямо на лестнице, он полулежит, схватившись за бок. И, только, когда подбежала к нему, увидела, что вся его рубашка в крови.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

- Что с тобой? – прошелестели сухими губами. – Ты ранен? Нужна помощь. Давай, я вызову скорую.

- Не надо! – мужчина схватил меня за руку, чтобы не смела убегать. – Оставь это.

- Но ты ранен! У тебя кровь.

И ее слишком много. Она все сочится из раны. И я не понимаю, что нужно делать, чтобы спасти человека.

- Давай, я сбегаю за помощью, - говорю.

Тут же вспоминаю, что Варшавский заблокировал в особняке сотовую связь, чтобы я не могла сбежать. Как же я вызову скорую? Как помогу ему? И от этой мысли хочется выть.

- Не надо! – шипит Варшавский, удерживая меня изо всех сил.

- Но ты можешь умереть!

- Я уже умираю, оставь это. Побудь со мной.

Он собирается вот так погибнуть, истекая кровью? Такой кары, даже я, для Варшавского бы никогда не пожелала.

- Филипп, - из глаз полились слезы. Как бы не была обижена на него, но чтоб вот так все закончилось… этого не хотелось, даже мне. – Пожалуйста, позволь мне. Я найду кого-нибудь. И почему никто не идет из прислуги? Куда все спрятались? Может, спят? Я разбужу их!

- Побудь, - говорит Варшавский, - я тебя прошу, просто останься со мной.

Ужас сжал горло стальными тисками. Мне хочется кричать и звать на помощь. Но я понимаю, что это именно то, чего меньше всего сейчас хочет Варшавский. Раньше я всегда делала только то, что он хотел. И за это все для заканчивалось очень плохо. Теперь он просит меня сделать то, что он хочет. И это для него кончится очень печально.

- Тебе надо перевязать рану, - шепчу, - позволь помочь тебе…

- Это уже не важно, Виктория. Я все равно, умру. Рано или поздно. Какая разница?

Сердце сжало, как шипами. Очень больно.

- Я не хочу, чтобы ты умирал, шепчу.

Меня потряхивает. Потому, что все, что происходит, слишком ужасно. Гораздо страшнее того, через что проходила я все прошлые жизни.

- Так странно, - шепчет Варшавский, - я много раз наблюдал, как ты за меня умираешь. И ни разу не задумался, почему?

Нашел время философствовать!

- Лучше силы побереги, не надо говорить, - прошу его.

- А ты просто любила меня, - шепчет чуть слышно. Лицо такое бледное, и на лбу испарина. Он еле дышит. – Вот как все просто. Просто раньше я не понимал, как можно любить кого-то больше, чем себя. Теперь понимаю…

Он сделал глубокий вдох. Лицо исказила гримаса боли. И с выдохом его тело стало оседать мне на руки, пока не обмякло полностью.

- Филипп! – попыталась его встряхнуть, чтобы он очнулся. – Филипп, пожалуйста!

Но это не помогло. Варшавский больше не дышит. И я не хотела, чтобы он умер вот так.

Стало так больно, как никогда раньше. Даже, когда вспоминала все обиды и подлости, которые причинял мне мужчина. И потом, когда он готов был убить меня. И после, когда он захотел узнать меня получше. Эти воспоминания рут душу на части. Слезы льют из глаз. Мне хочется сделать что-то, что угодно, чтобы он очнулся и смог встать.

- Я не хочу тебя отпускать, - прошептала ему в губы.

Вихрь из темного пепла проскочил мимо и замер на губах. Он ровно три секунды там задержался, обжег немного язык и потом рванул куда-то прочь. Где-то вдалеке мелькнула красная лампочка, и сознание неуклюже к ней обернулось.

- Где я? – подумал Варшавский, не в силах осознать происходящее.

Тело стало свинцовым, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Дико хотелось пить и еще, почему-то, очень воняло спиртовой настойкой.

- Запахи? – подумал Варшавский. – Не думал, что тут они есть.

А к запаху настойки прибавился другой, неприятный, отдающий медицинской сталью. Хотелось поморщится, а лучше блевануть. Но Варшавский не мог сдвинуться с места. И, даже, мускулы на лице занемели настолько, что он не сумел отодвинуть что-то жесткое и неприятное у себя во рту.

- Есть это ад, то как-то не так его себе представлял, - мелькнуло у него в голове, и тут же погасло.

А следом послышались шорохи, чьи-то невнятные голоса. Мужчина силился разобрать хоть слово, но у него ничего не получалось. Наконец, отчаявшись, он отбросил мысль, что происходящее можно описать логикой. И, как ни странно, это помогло успокоить расшатанные нервы. И, даже, стало будто легче дышать.

- Как я сюда попал? – подумал Варшавский. – И как мне отсюда выбраться?

За свою долгую жизнь мужчина повидал многое, но такое видел впервые. Перед глазами возник экран, где, как в кино, проигрывались последние минуты его жизни. Так, словно он смотрит на все сверху вниз, и ничего не может поделать.

Сначала он ждал, пока экран исчезнет, потом, когда этого не случилось, попытался закрыть глаза. Ничего не вышло. Но где-то вдалеке замигала лампочка. На этот раз зеленого цвета. И добавился противный гудящий звук, от которого по жилам пробегал неприятный разряд.

- Я не хочу тебя отпускать, - снова и снова показывал проклятый экран последние слова Виктории, которые он слышал. Они врезались в мозг, как противная болючая заноза. И Варшавскому бы меньше всего хотелось после всего пережитого смотреть на зареванные глаза любимой женщины вечность.

- Я не хочу тебя отпускать, - опять повторяла, раз за разом, Виктория. Ее голос стал пыткой, он сковывал и пленял, не давая сделать шаг вперед. К свету, который манил и звал.

- И что это за проклятые лампочки? – подумал Варшавский, глядя на то светящиеся точки, которых уже стало три. И все зеленого цвета.

В голове плыло, в животе мутило. Но Варшавский так и не смог пошевелиться и сдвинуться с места. Даже, пальцы словно онемели, и он их не чувствовал.

- Еще разряд, - послышался где-то отдаленный голос.

Почти в ту же секунду по телу мужчины пронесся обжигающий ток. Он больно прошелся по жилам, заставив вздрогнуть каждую клеточку тела.

- Еще раз, - послышался тот же голос, но уже ближе и более внятно.

И опять электрический ток пролетел по венам, и подкинул мужчину вверх, как тряпичную куклу.

- Ну что за дрянь? – подумал Варшавский, у которого забрали экран с любимой женщиной перед глазами. Но, вместо него, долбанули по телу током. В этот раз сильнее и очень больно.

– Вот же твари. Убью! – подумал Варшавский и смог пошевелить пальцем.

И еще один разряд, и еще. Они выводили из себя, дико раздражая и выводя из состояния комфорта.

- Нет, ну сейчас я вам задам! – подумал мужчина, и его веки разомкнулись.

Белая пелена и чистый яркий свет ударил в лицо. Так сильно, что резко захотелось снова закрыться от всех.

- Не спи! – послышался твердый мужской голос. – Тебе нельзя спать!

Голос сказал это так уверенно, что Варшавский решил прислушаться. И, сделав усилие, полностью разлепил веки.

- Живой, - констатировал тот же уверенный мужской голос. – Сестра, внесите запись в протокол.

Варшавский моргал снова и снова. Это было больно и глаза резало от противного яркого света. Да и эти, которых он посчитал ангелами, все сновали вокруг в белых халатах.

- Странно все-таки, - подумал Варшавский, - а этот свет как-то до боли смахивает на больницу. Причем, не самую лучшую, судя по обшарпанному потолку.

К лицу приложили влажный кусок марли, и от резкого запаха нашатыря Варшавскому стало так мерзко, что он чуть не вскочил с места.

- Спокойно, - скомандовал мужчина в белом халате. Его уверенный голос и вывел Варшавского из тумана с противным экраном. – Лежи, парень. Повезло тебе, в рубашке родился.

Дико хотелось пить. Как после ночи в караоке. Но попросить воды сил не хватало. Поэтому мужчина просто стал прислушиваться к тому, что говорили ангелы в белых халатах.

- Я думал, что уже не вытащим, - сообщил уверенный мужской голос, - парень столько крови потерял. И без сознания так много времени.

- Да, бывают же чудеса, - ответил женский голос как из тумана.

- Владимир Александрович, вы меня слышите? – проорал над лицом один из ангелов.

Варшавский хотел сказать, что никакого Владимира Александровича тут нет. Но губы, будто ватой набитые, смогли только что-то невнятно промычать.

- Слышит, - заключил голос, - оформляйте в послеоперационное отделение.

Дальше кто-то качнул его, и тело покатилось вперед. Причем, ногами. И как-то слишком укачивающе быстро понеслось по коридору с обшарпанными стенами. Хотелось пить и блевать одновременно. Но ни того, ни другого не получалось.

Варшавский закрыл глаза и попытался вернуться к экрану с Викторией. Но у него ничего не вышло. Реальность оказалась не такой приятной. Но, странным образом, живой.

Его прикатили в палату, где так же неприятно воняло больницей. И уже там он смог повернуть голову и посмотреть в окно. На темном небе мерцали две звезды. Одна яркая, вторая поменьше. Но обе, казалось, смотрели прямо на него. И от их света Варшавскому стало спокойно, и он смог крепко уснуть.