© Серебрякова Я. Д., ил.,2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

О происхождении чертей рассказывается среди народа так: давно-давно тому назад, еще когда Земля не была сотворена Богом, однажды главному вождю ангельских полчищ запала мысль – завладеть престолом Бога. Вождь восстал против Бога. Бог, страшно разгневавшись на бунтовщика, двинул на него все громы небесные и сам вышел к нему навстречу с горстью оставшихся верными ангелов. Бунтовщики обратились в поголовное бегство. Три дня и три ночи Бог гнался за бегущими полчищами, но вот полчища остановились. Впереди зияла страшная бездна. «Отец наш, не губи Своих детей, – взмолились восставшие, – мы каемся пред Тобою. Мы принуждены были и ослеплены своим вождем, возьми его, Отец». Но разгневанный Бог не простил их, а повелел им быть демонами, вождю же их – сатаной. Затем ударил по полчищам с удвоенной силой и столкнул их в зияющую бездну.

В бездне павшие ангелы основали свое царство – ад, в котором живут и поныне.

По мнению народа, численность демонов в несколько раз превышает численность ангелов. Существует поверье, что бóльшая часть чертей женаты на утопленницах и удавленницах и что у них родятся так же, как и у людей, свои дети. Столб пыли, поднимаемый вихрем, производится чертом во время бесовской свадьбы. Нож, шило, топор и прочие острые орудия, кинутые в средину этого столба, падают покрытыми кровью черта или ведьмы.

Существует поверье, что черти соединяются со всеми женщинами, допустившими себя до полного распутства. От такого союза дети родятся странными, хотя несколько и похожими на человеческих детей; так, многие уверяют, что они родятся в шерсти, с копытами и хвостом. Дьявол является таким женщинам в виде дородного мужчины.

Существует также поверье, что черти похищают у людей детей до их крещения и подменивают их своими детьми.

Черти, живущие в аду, по понятиям крестьян, несут тысячи всевозможных работ: одни подвозят к печам дрова, другие кипятят воду в котлах, третьи расправляются по распоряжению сатаны с новоприбывшими в ад грешниками и т. д. На землю черти являются по распоряжению сатаны исключительно для искушения людей. Черти при этом принимают большей частью виды каких-нибудь животных.

Дьявол любит принимать вид черной кошки и черной собаки, почему многие из крестьян предпочитают более держать в своих домах этих животных какого-нибудь другого цвета, преимущественно рыжего и белого.

В непокрытый сосуд с водой входит дьявол, как равно входит и в рот зевающего, если он его не перекрестит.

По существующему поверью, бес скрывается в человека, если он не перекрестится во время грома. Произнести слово «черт» не считается никаким грехом. Слово «черт» в весьма большом ходу среди крестьян нашей местности. Оно встречается почти во всех народных выражениях: брани, похвалы, божбы и пр. Так, например: «пошел к черту», «черт бы тебя побрал», «чертов сын» и т. п.; «ай да чертов мазик», «как ведь черт аккуратный» и т. п.; «вынь сейчас черт мою душу, если я лгу», «пусть я отныне буду чертовым рабом, если лгу» и т. п. Посылать ребенка к черту есть великий грех, но на самом деле ребенок, зачастую в сердцах, посылается к черту. Существует поверье, что дьявол похищает такого ребенка.

Вино и табак, по существующему поверью, изобрел дьявол. Ходят среди народа даже рассказы на эти темы. О распространении вина среди крестьян рассказывают так: однажды к богатому мужику зашел странник и попросил у него кусок хлеба. Добрый мужик посадил странника за стол, нарезал несколько ломтей хлеба, поставил солонку с солью, ковш с квасом и сам, подсев к столу, стал расспрашивать: «Откудова идешь, куда правишься…»

Утолив голод, странник, вместо того чтобы поблагодарить хозяина за оказанное гостеприимство, достал из своего ранца дубовый бочоночек и предложил тому выпить какого-то веселого пойла.

Как отведал мужик этого веселого пойла, так и почувствовал, словно по жилам вдруг что разлилось.

Мужику так понравилось пойло, что он приступил к страннику с расспросами: откудова, дескать, ты, голубчик, добыл «эфто пойло», каким способом варят пойло?

Странник сперва было не хотел сказывать про это, но после долгих просьб наконец рассказал. Мужик стал упрашивать странника остаться у него на некоторое время для варки веселого пойла, обещая большую поденщину (поденную плату).

Странник согласился и в тот же день принялся за работу.

Дни проходили за днями, недели за неделями, а странник все не отставал от возложенной на него мужиком работы.

Открыто было несколько кабаков, в которых продавались доселе невиданные и неслыханные крепкие напитки.

Народ «расчухал» свойство веселого пойла и стал часто посещать кабаки. О происхождении табака рассказывается так: однажды молодой помещик, шляясь по лесам, встретился с неизвестным охотником. Неизвестный охотник попросил у помещика несколько зарядов пороху и дроби. Тот отсыпал, а неизвестный охотник за его услугу подарил ему коробку сигар и показал, как нужно курить их. Помещик как затянулся раз-другой, так и бросился к охотнику на шею благодарить его и в восторге произнес слово «Боже» – глядь, а неизвестного охотника как не бывало, только под ногами валяется какая-то бумажка.

Поднял удивленный помещик эту бумажку и подпрыгнул от радости. Это было подробное описание о том, как растить табак.

По существующему поверью, пьяным показывают дорогу черти, доводя иногда до погибели.

О самоубийцах народ употребляет выражение «черту раб». Народ твердо полагает, что человек совершает преступление (поджог, убийство) под влиянием беса. Неравновесие душевных сил переходного возраста многие объясняют влиянием чертей и чертовок.

Существует верование в духов, насылающих болезни. Все болезни, за исключением душевных и проказных, происходят от Бога. Душевные и проказные болезни насылает черт.

Дьявол входит в того человека, который ведет свою жизнь в небрежении и бранится постоянно «демонскою бранью».

Домового считают духом добрым и называют хозяином дома, а также хозяином как над человеком, так и над скотом, и кроме того называют «батюшко домовой». Домовой ходит по всему дому, а местопребыванием предпочитает подполье. По народному убеждению, если он любит всю семью, то она будет жить богато и счастливо, а если же нет, то будет носить какую-то тяготу и не будет зажиточна. Если полюбит двор и скотину, то в доме будет большой приплод скота и он будет всегда здоров и сыт, а если же нет, то не будет приплода на дворе; скот будет постоянно нездоров и часто будет околевать; по народному названию, будет «ускотье». Если же не залюбит одну известную скотину, то отгоняет ее от корма, и валит даже с ног, и всячески ее мучит, иногда до смерти.

Федот Кириллов деревни Глубокова рассказывал: «У моего отца Кирилла Александрова домовой не залюбил бурого мерина и почти каждую ночь привязывал его к яслям хвостом; когда отвяжут, то закатит под ясли. Так побились-побились с этим мерином и продали.

У тестя моего Василия Сергеева был на дворе хлев, в который если поставят корову или телушку, то за ногами у каждой будет виться из соломы жгут и навьется до того, что нельзя будет ходить. Так случалось постоянно, и отступились от хлева – не стали ставить никакую скотину. Должно быть, место в хлеве было не по домовому».

Кроме того, если домовой залюбит известную лошадь, то заплетает в гриве косы, которые если выстригут, то вскоре заплетет новые. Также случается и с женщинами, у которых домовой заплетает косы. Про этот случай мне рассказывал крестьянин дер. Тюшляева Иван Кондратьев следующее:

«Домовой любил мою умершую мать, по ночам во сне заплетал ей косу в волосах, особую от других, которые она делала сама. Если она косу эту отстрижет, то заболит голова, и косу он скоро заплетет новую. Однажды спал я вместе с матерью и проснулся, ночь была месячная, и накинул на шею матери свою руку, и под руку попала кошка, она сидела на затылке – на волосах, и была не наша, а какая-то серая. На другой день я спросил у матери о чужой кошке, и она мне сказала: „Полно, дурак, это был домовой, заплетал у меня косу“».

Домовые если залюбят на дворе скотину, то дают корму по ночам.

Ходит поверье, что домовой одного дома, победив домового другого дома, уносит корм в свой дом. Так, у одного мужичка стало пропадать в повети[1] сено и он об этом сказал соседу, который на это ему ответил, что надо узнать – не домовой ли из другого дома уносит сено, и научил мужика, как это сделать. Мужик встал ночью с уздой в руках в тайное место и стал дожидаться прихода домового за сеном. Действительно, пришел небольшого роста человек и стал накладывать в вожжи сено; тогда мужик выскочил из засады и со скверными матерными словами стал хлестать уздой домового, который сейчас же исчез, и с тех пор сено не стало пропадать. Домовой, как говорит народ, может принимать различные виды.

Домовой, по народному понятию, есть в каждом доме. Для того чтобы было счастье хозяевам и скотине при переходе в новый дом, существует обычай зазывать домового с собой в новый дом; кланяются на место, где был старый дом, до трех раз, и при каждом поклоне говорят: «Батюшка домовой, пойдем со мной, я в новый дом, и ты со мной»; а когда семья разделится на две, то вновь выделившийся хозяин зазывает из старого дома в свой новый своего домового: придет на двор, на то место, где стояла скотина, которая ему дана в надел; берет эту скотину и кланяется тому месту до трех раз и при каждом поклоне говорит: «Батюшко домовой-мой, иди со мной, ваш оставайся здесь». Когда приведут на двор (вновь купленную) скотину, то во все четыре угла двора кланяются и при каждом поклоне говорят: «Батюшко домовой, прими мою скотинушку (называют: если лошадь, то лошадушка, а если корова, то коровушка), пои, корми, люби и жалуй». Случается, домовой приходит ночью к спящему человеку и наваливается на грудь, так что тяжело становится дышать; это к перемене жизни того человека. Небоязливые люди в то время его спрашивают: «К худу или к добру?» – и он отвечает то или другое. Это случается перед большим несчастьем или счастьем и перед смертью семейников дома. Иногда домовой стонет в подполье, его спрашивают: «к худу» или «к добру»? Если к худу, то он тяжело простонет, а если к счастью, то перестанет стонать. Кроме того, случается, что после смерти людей, особенно из любимых, он в подполье еще ревет ребяческим плачем.

О лесовом крестьяне говорят: «Было время, годов двадцать или тридцать тому назад, не проходило ни одной ночи, чтобы не похалестился[2] леший. Нельзя было выйти вечером или рано утром в лес на охоту: то поет песни, то лает собакой, то кричит птицей и перелещается[3] всякими манерами, а то еще заведет куда-нибудь, что и не выйдешь. Даже выйдешь на улицу вечером – и то непременно услышишь: где-нибудь уж он халестится; или выйдешь, бывало, молотить, а он давно уж делает свое дело, а ныне совсем его даже не слыхать; если и случится, то совсем редко, и то перед каким-нибудь несчастьем, а больше перед покойником – утопленником или удавленником. А прежде сколько было колдунов – почти в редкой деревне не было, а ныне совсем почти не слыхать. А сколько прежде портили баб (кликуш[4]), так и сказать страшно: бывало, в одной деревне вдруг завопят баб тридцать, а ныне и этого нет – все затихло. А оттого ныне этого нет, что лешим и всем чертям уж ныне делать стало нечего. Народ стал умнее чертей, перехитрит и дьяволов, да что говорить – творим во всем волю дьявола: друг друга обманываем, друг перед другом заносимся и гордимся; что возьмем, стараемся не отдать, и постоянно ругаемся и деремся. Совсем чертям стало делать нечего, и они лежат на покое. Прежде народ был гораздо честнее, а потому у них и было всего довольно, да и пугали черти для того, чтобы сбить их с праведного пути и поставить на грех. Появись-ка ныне колдун и испорти-ка бабу, так ему и башку-то отвернут на дому, а прежде их боялись, как огня».

Лешие, по народному понятию, могут принимать различные виды. Произошли они, как понимает народ, из среды дьяволов, упавших с неба. Леших некоторые видели в образе человека и птицы.

Крестьяне деревни Жеброва Иван Мухин и Петр Александров рассказывали: «Осенью в третьем году мы словили рыбу на Шенгафе с лучом[5] – острогой. Вдруг явилась птица и залетала над самыми нашими головами и крыльями своими угасила наш огонь. Мы снова зажгли, она опять угасила, и несколько раз мы зажигали, а она все гасила. Мы видим, дело неладно – вышли из воды, стали творить молитву и креститься, тогда защекотала сорока, а потом черт захохотал, и когда мы побежали домой, он вскричал: „А – догадался“».

Лешие, по поверью народа, живут в каждом лесу и переходят с места на место, сбивая с пути прохожих и проезжих, причем оказывают свои действия больше в таких местах, которые почему-либо в народе считаются нечистыми. Народ считает нечистыми те места, где часто пугают черти людей, или на коих были прежде совершены убийства, или последовала скоропостижная смерть человека.

Когда собьются с пути, чтобы найти дорогу, некоторые снимают с себя всю одежду, перетрясут ее с молитвой и вновь надевают.

Кроме того, лешие или черти вообще, как уверяют крестьяне, еще наводят страхи на людей, всякими манерами пугают: хохочут, кричат птицей, поют песни и проч., но только от крика их, как убежден народ, не бывает по местному названию раю (эхо), и даже случается, иногда сводят людей с ума.

В деревне Среднева Еликонида Григорьева рассказывала: «Однажды шла я домой поздно вечером из деревни Подгорнова и не дошла немного до своей деревни – вдруг защекотала сорока, и после завизжал заяц, я перекрестилась – не знаю, что делать. Потом и загагайкал[6] нечистый. Я добежала до своей деревни, а он все кричит разными голосами».

Деревни Среднева Авдотья Алексеева: «Раз пошли мы зимой в самую полночь с товаркой Марьей Васильевной к заутрени, и вдруг за нами с колокольцем едут: мы стали дожидаться, а они ни взад ни вперед – не догоняют нас, и когда мы дошли до крестов, где дороги расходятся в разные стороны, тогда нечистый загагайкал, защекотал сорокой, визжал зайцем и всяко перелещался – разным голосом. Мы прибежали к приходу, еще и огней ни у кого не было, едва-едва могли выпроситься в избу – у нас и языки не говорят». Деревни Среднева Авдотья Алексеева и прочие крестьяне деревни Пузарева рассказывали: «У нас в деревне Пузареве была женщина Анна Дмитриевна, а у нее был ребенок годовой – все ревел и надоел ей, и она стала бранить его нехорошею бранью: „Леший бы тебя унес“. Вдруг ночью в тот раз подходит к ее окошку другая женщина – соседка Марья Митревна, а это был сам нехороший, и говорит: „Давай ребенка, я повожусь – тебе надоело возиться», и она хотела было отдать, но ее остановила свекровь: „Отстань, не давай, что ты, с ума, что ли, сошла, я сама повожуся“. – „Господи, что это будет“. Вдруг нехороший так застукал в стену, что чуть не разворотил всю избу; пошел прочь да загагайкал: „А… га, га… га, до… га да… ли… ся“. На другой день спросили Марью Митревну – не бывала ли она, но та сказала: „Что вы, с ума, что ли, сошли, почто я пойду к вам в полночь“».

Крестьянин деревни Тюшляева Иван Кондратьев рассказывал, что слышал в лесу, как леший кричит ребенком и ревет быком.

Деревни Барского Иван Андреев: «У меня есть шатровая[7] мукомольная мельница. Не очень давно – года три, а много четыре тому назад – пошел я в самую глухую полночь ее посмотреть, подхожу к ней, вдруг сделался в ней какой-то сильный шум, и она отстала молоть. Пришел в мельницу, поправил ее, а она все не мелет, так и оставил, запер и пошел домой. Вдруг мельница замолола, и нигде взялся черт и давай гагайкать разными голосами, и видимо было, что он пошел от мельницы. Я прибежал домой, затворил, благословясь, калитку и подумал: не черт ли это остановил мельницу-то; оно так и вышло. Прихожу на другой день в мельницу, и оказывается, что вся мука из ларей рассыпана на пол».

Деревни Глубокова Федот Кириллов: «Раз я косил на частом ляду – недалеко от реки Великой – с женой и свояченицей, и докосились до потемок. Вдруг кто-то звонил в лесу раз до трех, бабы и говорят: „Видно, лошадей ищут“. – „Полноте, дуры, – я говорю им, – это черт“. Бабы до того у меня испугались, что даже заревели, а ему, видно, это было по мысли – стал подходить к нам ближе, а мы пошли тем временем ночевать в избушку – версты за две, и шли берегом реки. Идем мы берегом, а черт очутился уж на другом берегу и идет им несколько поодаль от реки и так играет в дудку, хоть пляши, слышно версты за три, и все нас провожал, покуда мы не пришли в избушку. Я его дразню: славно – славно, а он того шибче играет, а бабы у меня ревут во все горло и нейдут ни сзади, ни спереди. Когда мы пришли в избушку, я разбудил других ночевальников, и те слушали, а черт, дойдя до Рароватки (речки, впадающей в реку Великую), поворотил в лес и пошел вверх по ней, поиграл еще немного и затянул песню, но только у его слов не можно понять и нет раю».

Крестьянка деревни Глубокова Кира Васильева рассказывала, как муж одной крестьянки «соломонился», сошел с ума. Звали его Дмитрием. Был он кучером в городе Грязовце, и пришлось ему отвезти станового пристава до деревни Дьяконова (пятьдесят верст от Грязовца). Привез он станового на место и выпил водки примерно полсороковки, которую ему поднес становой, и поехал назад на прости. Отъехав больше десяти верст, дорогой заснул за деревней Зимняком, а когда проснулся, то увидел, что его вся тройка лежит на пласту; он заругался скверно матерно и начал (лошадей) махать кнутом, чтобы встали, но они не поднялись с места. В этот самый раз настигает его неизвестный человек и говорит ему: «Погоди, подсоблю поднять лошадей». И когда неизвестный взялся за них, то лошади вдруг вскочили, и тогда Дмитрий сказал ему: «Садись, я тебя подвезу», и когда тот человек сел, то сказал: «Ты полежи, если не проспался, а я поправлю лошадьми». Дмитрий задремал и, пробудившись, увидел, что лошади мчались, как вихрь, и сразу пробежали несколько верст. Тогда Дмитрий остановил незнакомца и, матюшая[8], сказал: «Если ты будешь гнать так лошадей, то мне нельзя их будет показать хозяину». Незнакомый человек в тот миг исчез неизвестно куда, а лошади остановились и не могли пошевелиться с места, так что Дмитрию пришлось притащить к хозяину один тарантас, а лошадей оставить в Грязовецком поле (не доезжая верст двух до Грязовца), которых потом привели другие, служащие у Шорина, и они подохли через одни сутки после того. Дмитрия хозяин за это прогнал, и он вскоре лишился рассудка. Был он очень буйным, и жена по научению добрых людей вызвала было Дмитрия в Корнилиев монастырь (недалеко от Грязовца) и хотела отпеть молебен, но в церковь его зазвать не могла, и он тут же от нее скрылся и пропадал недели две, так его не могли разыскать. Когда разыскали, его увезли в деревню Канево, в дом матери, где он и жил первые недель пять в темном потаенном месте для того, чтобы поумнел, но он не изменился. Затем его взяли в сумасшедший дом. Умершая Соломонида уверяла, что Дмитрий забыл Бога; к нему пристал на проезде нечистый дух в образе человека и загнал его лошадей, а также свел с ума и его.

Кто перейдет следы лешего и вообще нечистых духов, как человек, так и скот, то тот, по мнению крестьян, сейчас же впадает в тяжкую болезнь, а также заболевает и тот человек и скот, которого опахнет нечистым духом от дьявола. Для исцеления от этих болезней крестьяне всегда обращаются к местным знахарям и знахаркам, которые наговаривают на воду, и его окачивают, вспрыскивают больных и дают пить. «Фельдшера и доктора по этим делам ничего не знают», – говорят всегда крестьяне. Для охранения от опахивания нечистым духом крестьяне всегда в первый раз утром отворяют, благословясь, калитку у дома и, благословясь, выходят, а другие еще ограждают себя крестным знамением. В случаях пропажи человека или скота некоторые из крестьян оставляют в отводу[9] хлеб с солью и икону Св. Николая Чудотворца и по ним узнают – жив или нет пропавший человек или скотина. Делают это так: отрезают от целого каравая ломоть хлеба, кладут на него соли и берут его в левую руку, а в правую – икону Св. Николая Чудотворца, и после заката солнца на вечерней заре выходят в отвод, через который прошел пропавший из дома, ставят икону на правую сторону и кладут три земных поклона и хлеб с солью положат на левую сторону и тоже до трех раз кланяются, приговаривая при каждом поклоне: «Батюшко домовой господин, на тебе мой хлеб и соль – подай мне скотину (или человека)», а Св. Николая при земных поклонах ему просят: «Во двор введи или след скажи». После совершения этого обряда икона и хлеб с солью оставляются на ночь тут же на месте; на другой день (на утренней заре) осматривают хлеб, и если его нет, то крестьяне уверены, что его взял лесовой и пропавший жив, а если же окажется тут, то значит, пропавший не жив. При этом крестьяне, делавшие этот обряд, уверяли меня, что после совершения этого обряда пропавшая скотина непременно придет домой или будет вскоре найдена. Здешний народ не полагает, что у леших есть жена и дети, что похищают они девушек себе в жены и детей до их крещения, а также не ходит в народе никаких разговоров и о том – чему учит леший людей, им похищенных, и не становятся ли они знахарями и знахарками. Вызвать лешего в народе средства не оказывается.

Крестьяне признают, что во всех больших реках находится водяной, которому никакого другого названия не существует. Какой вид имеют водяные, никто сказать не может. Водяной – тот же дьявол, слетевший с неба в числе прочих чертей, может принимать на себя различные виды, какие он только захочет, а чаще всего показывается в образе рыбы необыкновенной величины. Действия водяного в отношении к людям заключаются в отнятии жизни у тех людей, которые, забыв Бога, купаются в реке или при переезде падают в воду. Водяного видал прежде крестьянин деревни Станового Леонтий Никитин, который уже умер, и мне рассказали с его слов про этот случай крестьяне деревни Станового следующее: «Леонтий Никитин при жизни рассказывал нам про себя, как он увидел водяного. „Пошел я за лошадью с уздою и из-за такого из-за замочка увидел на берегу реки Лежи у воды какую-то черную животину. Подошедши поближе, я заслонился за кусточек и стал разглядывать, и мне представилось животное, которого я от роду не видал: сам черный (не мог различить, одежда ли на нем или просто шерсть), вид его наподобие человека, но только глаза красные – большие, с ладонь; нос, как сапог – не меньше. Когда я разглядел, что это злой дух, воскликнул вне себя: „Господи, что это такое“, – дух исчез, незаметно куда и только по воде, я заметил, что в воду, потому что на воде сделались валы. После того, 16 июня, в праздник он пошел купаться, и когда залез в реку, тогда его водяной схватил за левую руку и потащил было ко дну, но он и тогда не забыл Бога – сотворил молитву, и его он отпустил. Руку, за которую схватил его водяной, многие видели, и на ней была, знать, вся пятерня руки водяного, где захватил пальцами, тут сделались синевицы»[10].

Купаться без шейного креста и вообще вечером после заката солнца крестьяне избегают из-за боязни водяного. Есть ли жены и дети у водяных и не женятся ли водяные на утопленницах и девушках, проклятых родителями, в здешней местности никаких рассказов и поверий нет. Крестьяне знают, что все злые духи суть бестелесные, а потому и не могут иметь жен.

Водяные, по мнению крестьян, живут везде, но больше в глубоких местах и омутах. Больших болот здесь нет, а потому и никаких суеверных разговоров про них не существует.

Русалки, боровики, моховики и т. п. здешним крестьянам неизвестны.

Поля и болота принадлежат, по мнению крестьян, к ведомству лешего. Овины и бани населяют черти, называемые овинниками и банниками. Внешнего вида их никто не знает. Отношения их к людям, а также и всех остальных чертей, по мнению крестьян, одинаковы. Про взаимное отношение их никто из крестьян мне ответа дать не мог. Овинника никто не видал. Препятствий к топлению овина из-за существующего в нем духа – овинника – не существует, а не топят крестьяне тогда, когда бывают большие ветры. При первоначальном топливе овина некоторые из крестьян употребляют суеверный обряд, заключающийся в просьбе овинника о дозволении им сушить овин: придя в первый раз в овин, кланяются и говорят: «Батюшко овинник, пусти меня посушить».

Кликуш признают бесноватыми. Для исцеления их и изгнания беса поют в церквах молебны. Во время припадка прикрывают им голову, надевают на шею поченый хомут и разрывают ворох рубахи. Приближение священника кликуши чувствуют издали и ругают под влиянием будто бы находящегося в них духа. Когда поют Херувимскую песнь, то кликуши чувствуют особенное волнение. Вот что мне сказала про это одна женщина, бывшая кликуша:

«Когда запоют Херувимскую песнь, то потянет, бывало, во мне все жилы, и ни за что не удержаться, чтобы не завопить, если товарки не зажмут правую руку и не заступят левую ногу, а если это сделают, то отнимут вопль, и я буду молчать». Беса в кликуш садят, по мнению народа, колдуны, знающиеся с чертями. Отчитывают кликуш священники и служат отчетные молебны. Дух, сидящий в кликушах, называет по имени и отчеству знахаря, причинившего вред больной, время, когда и где он это сделал, и признаки тех вредных вещей и способов, которые он приготовил для других.

Банника никто не видал, и никаких относов ему в бане не оставляют. Что в бане моются и парятся черти, поверье в народе есть, и даже некоторые слыхали это.

Федот Кириллов рассказывал: «Когда я был еще холостой, около тридцати лет тому назад, шел в глухую полночь из дома в деревню Рогачево и, не доходя до деревни Долгова, поравнялся в поле с баней, в которой и услышал шум веника и какое-то жужжание, вроде разговоров, но без слов. Это парились черти. Я завопил: „Поприбавьте“, – и вдруг все затихло, а по мне пошел мороз, и волосы на голове встали дыбом».

В банях в здешней местности никогда не моются, а когда приходится топить для сушки льна в первый раз, то некоторые из крестьян просят на то дозволения у банника так: приходят в баню и кланяются: «Батюшко банник, пусти меня посушить».

Жил-был кузнец, у него был сын лет шести, мальчик бойкий и разумный. Раз пошел старик в церковь, стал перед образом Страшного Суда и видит: нарисован черт, да такой страшный, черный, с рогами и с хвостом. «Ишь какой! – подумал он. – Дай-ка я себе намалюю такого в кузнице». Вот и нашел маляра и велел ему нарисовать на дверях кузницы черта точь-в-точь такого, какого видел в церкви. Нарисовал маляр. С той поры старик как войдет в кузницу, всегда взглянет на черта и скажет: «Здорово, земляк!» А после разведет в горне огонь и примется за работу. Жил эдак кузнец в ладу с чертом лет с десяток, потом заболел и помер. Стал сын его за хозяина, принялся за кузнечное дело; только не захотел он почитать черта, как почитал его старик. Придет ли поутру в кузницу – с ним никогда не поздоровается, а заместо ласкового слова возьмет самый что ни есть большой молот и огреет этим молотом черта прямо в лоб раза три, да потом и за работу. А как настанет у Бога праздник – сходит он в церковь, поставит святым по свечке; а к черту придет – и плюнет в глаза. Прошли целые три года, а он все угощает нечистого каждое утро то молотом, то плевками. Терпел, терпел черт, да и вышел из терпения; невмоготу стало. «Полно, – думает, – принимать мне от него такое надругательство! Дай ухитрюсь да что-нибудь над ним сделаю».

Вот обернулся черт парнем и приходит в кузницу. «Здравствуй, дядя!» – «Здорово». – «А что, дядя, возьми меня к себе в ученье? Буду тебе хоть уголья таскать да меха раздувать». Кузнец тому и рад: «Отчего не взять! Вдвоем скорей…» Пошел черт в науку, пожил месяц и узнал кузнечное дело лучше самого хозяина: чего хозяин не сможет, то он сделает. Любо-дорого посмотреть. Кузнец уж так его полюбил, уж так им доволен, что и сказать нельзя. В другой раз сам нейдет в кузницу – надеется на работника: он всем управит. Раз как-то не было хозяина дома, а в кузнице оставался один работник. Видит он – едет мимо старая барыня, высунул голову из дверей и давай кричать:

«Эй, господа! Вы пожалуйте сюда; здесь новая работа открывается; старые в молодых переделываются». Барыня сейчас из коляски да в кузницу. «Чем ты это похваляешься? Да вправду ли?» – спрашивает парня.

«Не учиться нам стать! – отвечает нечистый. – Коли б не умел, так и не вызывался бы». – «А что стоит?» – спрашивает барыня.

«Да всего пятьсот рублей». – «Ну, вот тебе деньги, сделай из меня молодую».

Нечистый взял деньги, посылает кучера на деревню: «Ступай, – говорит, – притащи сюда два ушата молока»; а самое барыню схватил клещами за ноги, бросил в горн и сжег всю дочиста; только одни косточки и остались. Как принесли два ушата с молоком, он вылил их в кадушку, собрал все косточки и побросал в молоко. Глядь – минуты через три выходит из молока барыня: живая, да молодая, да красавица! Села она в коляску и поехала домой; входит к барину, а тот уставил на нее глаза и не узнает своей жены. «Что глаза-то выпучил? – говорит барыня. – Видишь, я и молода, и статна; не хочу, чтоб у меня муж был старый! Сейчас же поезжай в кузницу, пускай и тебя перекуют в молодого… а то и знать тебя не хочу!» Нечего делать, поехал барин.

А тем временем кузнец воротился домой и пошел в кузницу; смотрит – нету работника; искал-искал, спрашивал-спрашивал, – нет как нет, и след простыл. Принялся один за работу, только молотом постукивает. Приезжает барин и прямо в кузницу: «Сделай, – говорит, – из меня молодого». – «В уме ли ты, барин? Как сделать из тебя молодого?» – «Ну, там как хочешь!» – «Я ничего не знаю». – «Врешь, мошенник! Коли переделали мою старуху, переделывайте и меня; а то мне житья от нее не будет». – «Да я твоей барыни и в глаза не видал». – «Все равно, твой работник видел. Если он сумел дело повершить, так ты, старый мастер, и подавно должен уметь. Ну, живей поворачивайся; не то быть худу; попробуешь у меня березовой бани». Принужден был кузнец переделывать барина. Расспросил по-тихоньку у кучера, как и что сделал работник его с барыней, и думает: куда ни шло! Стану то же делать; попаду на лад – хорошо, не попаду – все равно пропадать! Тотчас раздел барина донага, схватил его клещами за ноги, сунул в горн и давай поддувать мехами: сжег всего в пепел. После того вынул кости, покидал в молоко и ждет – скоро ли выскочит оттуда молодой барин. Ждет час и другой – нет ничего; посмотрел в кадушку – одни косточки плавают, и то обгорелые… А барыня шлет послов в кузницу: скоро ли будет готов барин? Отвечает бедный кузнец, что барин приказал долго жить; поминайте как звали! Как узнала барыня, что кузнец только сжег ее мужа, а молодым не сделал, сильно разгневалась, созвала своих верных слуг и велела тащить кузнеца на виселицу. Сказано – сделано. Побежали слуги в кузницу, схватили его, связали и потащили на виселицу. Вдруг нагоняет их тот самый малый, что у кузнеца жил в работниках, и спрашивает: «Куда ведут тебя, хозяин?» – «Хотят повесить», – отвечает кузнец и рассказал все, что с ним сталось. «Ну, дядя, – молвил нечистый, – поклянись, что никогда не будешь бить меня своим молотом, а станешь ко мне такую же честь держать, какую твой отец держал, – и барин сейчас будет жив и молод». Кузнец забожился, заклялся, что никогда не подымет на черта молота, а будет отдавать ему всякую почесть.

Тут работник побежал в кузницу и наскоро воротился оттуда вместе с барином: «Стой! – кричит слугам. – Не вешайте! Вот ваш барин!» Они сейчас развязали веревки и отпустили кузнеца на все четыре стороны: с тех пор перестал кузнец плевать на черта и бить его, скрылся и больше на глаза не показывался; а барин с барыней стали жить да поживать, да добра наживать, и теперь еще живут, коли не умерли.

Сама-то уж я теперь стара, а мне бабушка-покойница рассказывала, что в ее время около нас стояли большие леса. В одном лесу жил караульный с женой, сам куда-то отлучился надолго, оставив ее беременной; скоро она принесла девочку, а крестить ее некому. Вдруг навернулся какой-то незнакомый старик, она его и позвала в божатки[11], и тут же окрестили. Прощаясь с женщиной, старик сказал, где живет и как его найти.

Девочка сделалась подростком и стала спрашивать мать: «Где живет мой божатушко?» Мать отвечает: «Он живет далеко, и тебе его не найти». Девочка настойчиво запросилась к нему, мать ей рассказала дорогу и отпустила. Шла девочка долго, попадается ей навстречу обоз весь белый: лошади белые, телеги, кладь и извозчики – все белые. Она спрашивает: «Откуда вы едете?» – «Мы едем от твоего божатки с кладью», – и расстались; приходит она наконец в большой лес и видит: стоит дом ее крестного отца; приближается к дому и видит, что дверь приперта человеческой ногой. Отворив дверь, входит в дом – никого нет, бросается ей в глаза чан, полный кровью, смотрит на печку – там подвешены голова и руки человеческие, заглядывает в голбец[12] и видит там брюшину и кишки, осматривает в печке и замечает, что там жарятся в плошке женские титьки. Вдруг входит крестный, девочка обращается к нему: «Здравствуй, божатушко». – «Здорово, крестница». – «А я без тебя все высмотрела в доме». – «Ну и ладно», – говорит старик. «А для чего это у тебя, божатушко, нога у двери?» Он отвечает: «Это у меня золотой замочек». – «А голова и руки на печке?» – «Это вялится говядина». – «А брюшина в голдце?» – «Это солонина к лету». – «А кровь в чану?» – «Это квасок». – «А титьки на печке зачем?» – «А это жаркое мне на обед, не хочешь ли и ты поесть?» Она согласилась. Он вынул из печки жаркое, и стали есть, она осторожно, а он с жадностью хватать начал; окончил титьки, а потом тут же за столом съел и свою крестницу. Гораздо любил молодое женское тело старый дедко лесовой.

У нас на селе Муравьеве жил крестьянин с женой и дочкой, и был такой матершинник и сквернослов, что и на свете не видно. В один день внезапно налетела черная туча, а дочка в это время отдыхала в пологу, жена и говорит своему мужу: «Побуди ты дочку, а то она, пожалуй, испугается». А он начал сквернословить на чем свет стоит и принялся косарить матку и дочку. Вдруг разразилась страшная буря, дочь испугалась, выскочила из полога, прибежала в избу и давай богохульничать и сквернословить еще пуще отца – значит, в нее вселился нечистый дух. Ходили по многим монастырям с ней, а пользы не было – все бьется о пол да ругается. Спустя долгое время одна старуха ворожея помогла – теперь, слава богу, здорова.

Приехал я это раз вечером с путины[13] выпивши. В баню пришлось идти после всех ночью одному. Пришел в баню, разделся и только начал мыться, вдруг кто-то меня сзади облапил и говорит: «Теперь ты наш». Я оробел и едва проговорил: «Нет, еще не ваш», взялся рукой за шейный крест и пролепетал: «Да воскреснет Бог…» Державшие меня ослабили, я вырвался и опрометью бросился вон из бани; так голый и прибежал домой; сердце из пару у меня зашлось, и я не один час лежал без языка; сроду такой страсти не видал.

В одном селе жила девушка, полюбила она парня и забеременела от него и начала скрывать это от всех. Когда пришло время, то она тайно родила живого ребенка, снесла его в лес и там зарыла в землю. Снова начала любить парня, через некоторое время почувствовала себя тяжелой; из стыда таилась ото всех, когда же родила, то младенца снесла в лес и на том же месте зарыла в землю. Знакомство девушки с парнем продолжалось, и она забеременела в третий раз; роды произошли тайно, и опять она живого ребенка отнесла в лес и на том же месте зарыла в землю. Только что хотела идти домой, как почувствовала в глазах темноту и ноги точно приросли к земле, так что она не могла идти далее. Вдруг слышит, что нечто живое, холодное начало скакать на шею и стало ползать по груди и по шее. Зрение у нее несколько прояснилось, и она, ощупывая руками, видит, что это ползают три змеи; две из них поползали по груди и присосались к соскам грудей и начали высасывать молоко с кровью, третья же змея посовалась, посовалась и повесилась на шею; когда одна из змей насосалась и отпала, то начала сосать третья змея; когда они насытились, то спокойно обвились вокруг шеи, и тогда получила возможность идти домой. Затем уже постоянно змеи сосали у нее груди по нескольку раз в день; в это время девушка чувствовала смертельную тоску – это были невыносимые часы; потом змеи укладывались вокруг шеи спокойно, но отнять их она никогда не могла и прикрывала их платком… Только в бане они сваливались с шеи, и, пока она мылась, они лежали на ее платье. Покаялась она в своем грехе людям и с тех пор давно уже ходит по монастырям, умаливая свой тяжкий грех и, в конце концов, надеясь на милосердие Божие.

Лет двадцать тому назад у нас в селе Кошелеве в одной семье крестьянина одна из снох была сердитая-пресердитая, а тут еще на грех ребятишки каждый год родились у ней. Да и доставалось им, бедным: клянет, бывало, на чем свет стоит. Но, знать, Господь терпел до поры до времени. Вот родилась у ней шестая девочка, да такая, бог с ней, крикливая, что хоть бежи из дома.

Раз качает Авдотья девочку (Акулькой звали), а та кричит, а та кричит. «Да будь ты проклята. Чтобы тебя черти взяли», – сказала этак, качнула люльку, а сама вышла из избы. Немного погодя приходит – люлька качается, а девочка смирно лежит, уставилась на нее, молчит. «Давно бы тебя так, проклятую, угомонило», – сказала она в сердцах. На другой день девочка была покойна. Удивляется мать, а все-таки рада, что ее Акулька перестала беспокоить. Прошел год – пора бы ходить, а Акулька лежит, как колода, молчит и не двигает ни руками, ни ногами. Да так до семнадцати лет пролежала. И чего ни делали: и к знахарям возили, и молебны служили – не помогает. Плачет Авдотья: видит, что ее грех, она прокляла дочь, да уж не воротишь.

Вот как-то раз зимой заехал к ним переночевать человек, такой из себя рыжий, видно сразу, что дошлый человек. Вошел это он, а Акулина лежит на лавке. «Это, – говорит, – что такое?» – «Да вот девушка, – говорят, – немощная, семнадцать лет ей, а она как лежала, бывало, в люльке, так и теперь лежит». – «Какая это, – говорит, – девушка? Разве вы не видите, что это осиновое полено лежит?» Как сказал он это, ажно мурашки на спине пошли. Они и ну его просить – видят, что не простой человек: «Помоги, добрая душа, век будем помнить». – «Хорошо, – говорит, – истопите баню». А баня-то была на огороде. Истопили. Велел он перенести Акульку в баню, а сам остался с ней. Стали уж беспокоиться: не случилось бы чего. А он строго-настрого заказал, чтобы не подглядывали, а то никакой помощи не будет. Наконец пришел и говорит: «Ступайте, возьмите теперь уж не полено, а настоящую девку». Пошли, принесли в избу. Девка кубыть[14] веселей стала: все поглядывает на этого молодца и усмехается. На другой день девка сама встала, переступать начала. Да какая еще девка вышла. Потом ее выдали замуж.

Я жил в работниках в селе Романовке Балашовского уезда у крестьянина Королева. Как раз на третий день Масленицы сноха хозяина Марья уговорила мужа ехать к родным в село Кошелево. Я поехал с ними за кучера. Дорогой грудной ребенок Марьи раскричался, и удержу ему нет, уж она и так и сяк – не унимается да и только. Приехали. Я выпряг лошадей, вхожу в избу, а ребенок Марьин заливается на все голоса. И что ему ни делали – кричит и кричит. Призвали бабку, что от крику лечит. Взяла она его, пошептала, внесла во двор курам под насест, а потом в чело печки головой пихала – не помогает, еще пуще кричит. Взяла опять Марья ребенка тешить[15]. Кое-как поужинали, легли спать. Марья положила ребенка в люльку, качает, а он-то ревет. Не вытерпела мать, да и скажи: «Чтобы тебя черти забрали, проклятого». После этого ребенок тише стал плакать, а потом и заснул.

Не помню, долго ли я спал, только вдруг слышу голос Марьи: «Мамынька». Просыпаюсь, смотрю, Марья теребит мужа: ведь Аксютки-то нет. Я вскочил. Марья плачет. Все повскакивали, суетятся: кто на полати, кто под печку заглядывает. Вышли во двор, стали искать, и все молитву творим. Вошел это я в хлев, где лошади стояли, – Господи Иисусе, – в санях лежит ребенок, завернутый в пеленках, и только всхлипывает. Схватил я его, принес в избу. «Вот, – говорю, – Марья, ведь загубила бы ты ребенка». А она схватила ее и залилась горькими слезами. «Век, – говорит, – не буду, и другу и недругу закажу». Вот какое оно, проклятие-то.

Где-то когда-то жил-был мужик с женой. У них было девять сыновей и ни одной дочери. За это сыновья сердились, и, когда мать опять сделалась беременна, они удалились из дому, думая, что она и теперь родит сына; скрылись в дремучий лес и состроили себе избушку. Через несколько времени один из них отправился в родительский дом, чтобы узнать, как там живут и кто родился: брат или сестра. Однако он вскоре возвратился, потому что мать еще не родила, и приказал ей: «Поставь прялку на ворота, если родишь дочь; а если сына родишь, так поставь топорище. Когда я на воротах увижу топорище, я даже не взойду в избу; а когда увижу прялку, так я взойду и возьму с собой отца, мать, сестру и всех других».

В эту же ночь жена родила дочь и на ворота выставила прялку, а Баба-Яга вместо прялки положила на ворота топорище. Братья между тем послали одного из них узнать, что на воротах. Он очень жалел, когда увидел топорище, и не взошел в избу, а воротился к братьям и рассказал им все. С тех пор родители сыновей и видом не видали и слыхом не слыхали. Когда дочь сделалась взрослой, мать рассказала ей, каким образом через обман Бабы-Яги пропали ее девять братьев. Девушка горевала о них, стала плакать день и ночь. Мать всячески старалась успокоить ее, а она все-таки не переставала плакать и быть грустной. Когда уж ничто не помогало, мать накапала слезы дочери в сосуд (чашу), сделала из них и муки лепешку и сказала: «Не плачь, дитя мое, если бы ты только достала себе верного спутника, тогда ты могла бы идти искать своих братьев». А у девушки была собака, которая очень любила ее и всегда ходила с ней. Она решилась взять эту собаку и не желала другого спутника. Мать благословила ее на дорогу, дала лепешку, испеченную из ее слез, и приказала катить ее перед собой, так она будет показывать дорогу.

Девушка пустилась в путь вместе с собакой, покатила лепешку и говорила, приводя ее в движение:

Шла она за лепешкой и вскоре встретилась с Бабой-Ягой, которая присоединилась к ней. Через короткое время им стало жарко ходить, потому что это было в самое жаркое время лета. Подле них было озеро, и Баба-Яга сказала девушке: «Пойдем, голубка, купаться, а то слишком жарко становится». Девушка хотела было согласиться, но собака помешала ей и сказала: «Не ходи, Баба-Яга тебя обманет». Она послушалась собаки, которую Баба-Яга из злости толкнула ногой так, что у ней одна нога переломилась. Девушка пожалела о своей собаке, но не смела сказать ни слова Бабе-Яге, потому что сама боялась ее; и опять покатила лепешку.

Девушка и Баба-Яга опять пошли за лепешкою; собака не отставала от них и все шла за ними. Баба-Яга снова просила искупаться, а собака опять сказала: «Не ходи, Баба-Яга тебя обманет». Девушка послушалась собаки, а Яга опять переломила ногу у собаки. Когда собака в третий раз помешала Яге в ее намерении, она переломила у ней третью ногу; а в четвертый раз до того рассердилась, что убила ее. Вдвоем они теперь отправились дальше и скоро опять пришли к озеру. Яга снова стала уговаривать девушку искупаться, и она согласилась, потому что ей стало уж слишком жарко, и никого не было, кто бы мог помешать ей. Купаясь, Баба-Яга сказала девушке: «Брызни мне в лицо воды, а я брызну тебе». Девушка сперва не хотела, а Яга все просила ее брызгать, покуда та не согласилась. Тогда Яга брызнула ей воды в лицо и сказала: «Твое лицо мне, мое тебе». А девушка была очень хороша собой, а Баба-Яга – ужас как дурна. Оттого девушка тотчас стала безобразной, а Яга прекрасной. Она взяла также у девушки ум и голос, чтоб никто не узнал обмана, и потом они опять продолжали путь.

Лепешка опять катилась, катилась и, наконец, остановилась у избы братьев. Баба-Яга спрятала лепешку у себя и взошла с девушкой в избу. Братья стали спрашивать, откуда они пришли. Девушка хотела рассказать им все, но не могла, потому что голоса у ней не было. Баба-Яга вместо того отвечала: «Здравствуйте, братья мои! Я ваша сестра, десятое дитя нашей матери; вы меня совсем не знаете». Братья удивились и спросили, почему в таком случае было выставлено топорище. Яга объяснила, что неприятели выставили его и что она решилась искать братьев, когда узнала от матери, что они по случаю этого обмана расстались навеки с родительским домом, и что она с помощью лепешки попала к ним.

Братья поверили ей и стали почитать ее сестрой. Потом спросили, зачем она привезла с собой дурную девушку.

«Она хоть в пастушки годится», – отвечала Яга, и больше об ней не говорили. Девушка жалела о том, что не могла объясниться с братьями; но что сделать, когда у нее голоса и ума не было. Она должна была молчать и слушать, как врала Баба-Яга. Яга стала хозяйничать у братьев, как в своем доме, а девушка принуждена была проводить дни в лесах пастушкой и заниматься всякими трудными работами. Рано поутру Яга провожала ее до изгороди и давала ей голос и ум, чтоб она могла смотреть за стадами, а по вечерам она там же встречала ее и отнимала. Таким образом долго жила девушка в доме своих братьев, и Яга всячески мучила ее. Когда она, например, пекла девушке лепешки, она всегда клала камень внутри и только немного теста кругом, и потом отсылала ее в лес. Тем лучше жила сама Баба-Яга. Братья не отказывали ей ни в чем, потому что она была хороша собой. Напротив, пастушку они не могли бы терпеть в своем доме, если бы Баба-Яга не удерживала ее. По ночам она всегда была нема, а в лесу умна по-прежнему. Там она сетовала на свою судьбу и грустно пела о своем несчастье.

Братья часто слышали ее пение и удивлялись, что она в лесу всегда поет, а дома никогда ни слова не говорит; но ее неприятная наружность была причиной того, что они не заботились узнать, отчего это. Но в один прекрасный и тихий вечер пение ее так понравилось младшему брату, который в то время работал в лесу, что ему захотелось непременно увидеть девушку, которая так славно пела.

Он оставил работу, приблизился к ней и спросил: «Зачем ты, душечка, всегда поешь только тогда, когда ходишь по лесам, а дома ничего не говоришь?» Тут девушка рассказала ему, что она, собственно, его сестра и что Баба-Яга только обманывала братьев, а ее мучила. Брат тотчас признал ее своей сестрой, поцеловал ее нежно, несмотря на то, что она была дурна собой, и сбегал за другими братьями. Вскоре они все собрались туда, и девушка снова рассказал им свое несчастье. Они стали придумывать, каким бы образом возвратить сестре прежнее лицо и воспрепятствовать Бабе-Яге опять отнять у нее ум и голос. Наконец согласились, чтоб сестра возвратилась бы домой уж днем, закрыла бы глаза и сказала, что они болят, и чтоб братья спешили бы к ней на помощь и поймали Бабу-Ягу.

Девушка сделала, как условились: раньше пошла домой, так что Яга не встретила ее, и таким образом взошла в избу. Яга тотчас сердито спросила, зачем она так рано возвратилась. «Не могу ходить по лесам, глаза болят», – отвечала девушка и громко зарыдала. В то же мгновение братья взошли в избу, пожалели о бедствии девушки и сказали: «Плюнь, сестрица, ей в глаза, чтобы они выздоровели и она могла работать». Баба-Яга не могла показать свой гнев перед ними и плюнула девушке в глаза. А та не зевала и в ту же минуту сказала: «Твое лицо тебе, мое мне». И тотчас стала хорошей и прекрасной, как и прежде, а Баба-Яга сделалась дурной и отвратительной, какой она, собственно, и была.

Теперь решились наказать Бабу-Ягу. Истопили баню, под полом выкопали яму, наполнили ее горячей смолой и закрыли досками, которые скрывали огонь, а пол бани и дорогу в нее обложили черным сукном. Двое из братьев пошли за Бабой-Ягой, чтобы проводить ее в баню. Она сперва не хотела идти за ними, а наконец согласилась; они взяли ее под руки и повели по сукну. Когда они пришли к дверям, Баба-Яга не хотела идти по полу и сказала: «Отсюда я прыгну на полок», – но братья приказали ей идти по доскам, на что она наконец согласилась. Как скоро она только пошла по полу, доски попадали, и Баба-Яга упала в горячую яму. Братья тотчас затворили дверь, и баня сгорела, а Баба-Яга, умирая, кричала из ямы: «Пусть будет вместо меня из моих глаз саранча; из ушей вороны и из волос сороки, и пусть они клюют людей и едят их припасы».

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицей; а детей у них не было, и они об этом очень горевали. Однажды царь отправился на море, а корабль посреди моря сел на мель. Думали, работали; все напрасно: корабль не трогается с места. Начали уже терять надежду, тогда из волн является водяной царь и говорит тому царю: «Если ты обещаешь мне отдать того, кто у тебя дома теперь родился, тогда я тебя освобожу, а то вовек не освободишься». Царь подумал, что жеребенок, теленок или ягненок родился, и потому охотно обещал это водяному царю. Корабль опять поплыл, и царь возвратился домой. Там навстречу ему первая вышла царица с сыном на одной и с дочерью на другой руке и радостно поздоровалась с ним. Царь очень обрадовался, но в то же время припомнил обещание, которое он дал водяному царю, стал грустить о том, что он должен будет отдать ему единственных своих детей. Однако царице он ничего не сказал о своем обещании, а пошел в лес, начал копать яму и придумал спрятать в нее детей. В яме он устроил избушку, куда собрал всякого рода кушанья. Потом спрятал детей, чтоб водяной царь не достал их.

Вскоре тот явился и потребовал исполнения обещания. Царь сперва предлагал жеребенка, потом теленка, наконец ягненка, но водяной царь все отказывается и требует детей, которых родила царица. Тогда царь купил двоих чужих детей и отдал вместо своих. Водяной царь отправился домой, но на дороге спросил у детей: «Что слаще всего?» – «Мед», – отвечают дети. «А что легче всего?» – «Пуховая подушка». – «Что жестче всего?» – «Камень». – «Что горче всего?» – «Жидкая смола». – «Нет, – сказал водяной царь, – вижу, что вы не царские дети». Отвез их назад во дворец и стал отыскивать царских детей. Ищет, ищет, а все не может найти. Наконец взошел в кузницу: пожалуй еще, там они. И там их не нашел, а молот и стал говорить: «Царь ковал мной и в будни, и в праздник, потому не грех изменить ему. Возьми меня на плечо; куда я упаду, там отыщешь детей». Водяной царь взял молот на плечо и пошел. Молот упал на то место, где царь выкопал яму. В ней водяной царь нашел царских детей, взял их и пошел домой.

На дороге царевич ему и говорит: «Ты утащил нас из родительского дома, так убей нас скорее или дай нам есть». Водяной царь прервал его и спросил у них: «Что слаще всего?» – «Матернее молоко», – отвечали они. «Что мягче всего?» – «Лоно матернее». – «Что жестче всего?» – «Отцовское сердце». После этих ответов водяной царь повез детей к себе домой и сделал их своими слугами. Живут они; дети растут и не думают, как оттуда избавиться. Девушка влюбилась в водяного царя, и они стали жить, как муж и жена. Это мальчику не нравилось, и он стал очень грустить об этом.

Раз ночью пошел он на задний двор оплакивать свое горе. Прибежал туда волк и говорит: «Зачем ты плачешь, мальчик? Если хочешь бежать отсюда, так сядь на меня!» Мальчик отвечал: «Я бы охотно убежал отсюда, но желал бы тоже взять с собой сестру». – «Так иди скорее за нею, – сказал тогда волк, – я вас обоих избавлю». Мальчик пошел за сестрой, а она спала с водяным царем. Это ему нипочем, он вытащил сестру из постели, посадил ее вместе с собой на спину волка и давай бежать. Волк приказал мальчику сказать ему, если увидит сзади водяного царя. Немного погодя мальчик и кричит: «Идет, идет!» – «Хорошо, – отвечал волк, – возьми из-под моего хвоста ремень, брось его за нами и скажи: „Пусть будет кремнистая гора до облак, чрез которую кругом, сквозь и под которой невозможно пробраться и крылатым, и пешим“». Мальчик так и сделал; тогда за ними поднялась высокая гора и загородила путь водяному царю. Он поспешил домой, взял оттуда заступ и резец, возвратился к горе и прорубил себе через нее скважину. Хотел он инструменты свои спрятать в яму, а синица с ветви поет: «Я вижу, другим скажу». Нечего делать, должен был нести их домой. Потом он опять пустился за беглецами, догнал и увез домой.

Жизнь у водяного царя нравилась девушке, а брат все скучает и не знает, как теперь бежать. Однажды ночью он опять пошел на задний двор и плачет; тут к нему пришел широкоголовый черный медведь и говорит: «Хочешь ли сесть мне на спину и бежать отсюда?» – «Очень рад, – отвечал мальчик, – но у меня есть сестра». – «Так беги за ней и долго не оставайся!» Мальчик опять вытащил сестру из постели, в которой она по-прежнему лежала подле водяного царя; посадил ее потом медведю на спину, и побежали оттуда. Медведь приказал им сказать, когда заметят, что водяной царь гонится за ними. Спустя несколько времени мальчик и кричит: «Идет!» – «Не пугайтесь, – возразил медведь, – возьми из-под моего хвоста щетину, кинь ее за нами, скажи: „Будь из этой щетины высокая гора“ (и проч.)». Мальчик так и сделал, как приказал ему медведь; тотчас возвышающаяся до облак гора снова заградила путь водяному царю. Он опять побежал домой за инструментами; потом прорубил себе путь и хотел спрятать их в яму, а синица опять заставила его отнести их домой. Снова пустился он за беглецами, наконец догнал их. «Если, – говорит, – еще раз попробуете бежать, я вас съем».

Возвратились и стали жить по-прежнему, а мальчик все скучает и не знает, что делать. Раз он опять пошел плакать на задний двор; тут к нему подходит лиса и говорит: «Не хочешь ли сесть на мою спину и бежать отсюда?» Мальчик отвечал, что ему хотелось бы освободить и сестру свою. Лиса приказала ему идти скорее за ней. Мальчик по-прежнему схватил ее из постели, а она проснулась и не хотела идти за ним. Тогда он насильно понес ее к лисе на спину и давай скорее бежать. Через короткое время мальчик и говорит лисе: «Водяной царь за нами!» Лиса отвечает: «Под моим хвостом огниво, брось его за нами; увидишь, что будет». Мальчик так и сделал. Тотчас за ними воздвиглась огнедышащая река, через которую водяному царю проезду нет. Начал он выть по берегу, как волк, а беглецам ничего не мог сделать.

Когда мальчик увидал, что водяной царь уже не может им вредить, он состроил себе хату, где они стали жить, совсем как дома. Через несколько времени волк приходит, смотрит хату и говорит мальчику: «Пусти меня к себе в пай!» – «Изволь, будет веселее вместе». Вскоре явились медведь и лиса; мальчик принял и их к себе в пай. Живут несколько времени; мальчик отправился однажды с товарищами в лес. Девушка между тем поспешила к реке и стала помогать водяному царю перейти ее. В самом деле, он пробрался через реку и всю ночь провел с девушкой, а при рассвете он превратился в иглу, которую девушка спрятала в щель, чтобы брат не нашел. Днем он (брат) возвратился; товарищи его тоже взошли в избу и тотчас стали обыскивать стены. Девушка испугалась и просила брата остановить их. Он запретил им, и они смирно легли в угол.

На другой день брат опять отправился с товарищами в лес и ночевал там. Тогда водяной царь принял свою наружность и стал опять жить с девушкой по-прежнему, а когда заметили, что брат возвращается, он снова превратился в иглу, которую девушка спрятала в постель. И что же? Как только спутники брата вошли, они тотчас стали рвать постель. Мальчик удивился этому, а сестра говорит: «Запрети им!» Он унял их.

На следующий день он опять ушел с товарищами и возвратился только на другой день. Тогда сестра притворилась больной и говорит: «Пошли, милый брат, своих товарищей за девять железных дверей достать мне мази, я очень захворала». Брат думал, что она говорит правду, послал товарищей, а сам стал ходить за больной. Лишь только товарищи его ушли туда, как двери сами собой заперлись, и им нельзя никуда выйти. Тогда в избу взошел водяной царь, схватил мальчика и говорит: «Ну, больше не убежишь из моих рук: теперь я тебя съем!» Сестра истопила баню и начала парить мальчика, чтоб он сделался мягче. Между тем его товарищи стараются пробраться под порогами, а еще осталось четыре двери. Водяной царь берет мальчика в руки и говорит: «Теперь уж готовься!» А ворон сидит на крыше и каркает: «Мальчик, помешкай еще немного». Тогда мальчик сопротивляется и вырывается из рук водяного царя; тот опять поймал его и уже хотел было есть, как вдруг товарищи его (мальчика) бросились в избу, напали на водяного царя и растерзали его. Потом мальчик сжег его тело в пепел, поблагодарил товарищей за спасение своей жизни и щедро угощал их. Через несколько времени после того отправились они опять в лес.

Тогда сестра взяла сито, пошла процеживать пепел и нашла в нем косточку водяного царя, принесла ее домой, спрятала в подушку брата. Тот возвратился очень усталый и тотчас лег. Когда он спал, косточка из подушки проскользнула в его голову, и он умер. Сестра похоронила его тело.

Товарищи, которые уже давно не видали его, начали искать его и в самом деле нашли, хотя и мертвым. Они тотчас стали думать, как бы оживить его: заметили косточку водяного царя у него в голове и догадались, что от нее-то он и умер. Тогда медведь сказал: «Положу свою голову прямо против этой косточки, пусть она в нее проскользнет». Так и сделал. Тогда косточка проскользнула из головы мальчика в медвежью. Мальчик проснулся и говорит: «Ах, как я долго спал». – «Точно так, – отвечали волк и лиса, – если бы нас не было, то бы и теперь еще спал». И рассказали ему все. Тогда волк приложил свою голову к голове медведя, и косточка тотчас перешла в нее; тогда волк умер, а медведь ожил. Тут лиса подумала: «Не поможет ли мне хитрость и в этом случае?» Положила свою голову к волчьей, а как скоро косточка стала шевелиться, тотчас подалась в сторону, и косточка попала в сосну, которая тотчас высохла. «Пусть сохнет! Ведь сосен в лесу довольно!» – сказала лиса и обрадовалась, что косточка не попала в нее. Волк ожил; пошли они домой, взяли сестру хозяина и отправились отыскивать родину.

Долго они шли. Наконец увидали церковь перед собой, которая была так стара, что вся крыша покрылась мохом. В ней были священник и два человека, которые молились Богу. Это, слышь, были отец и мать детей, а они уж постарели и не могли больше узнать детей. Тогда царевич взял живой воды, взбрызнул ею родителей, и они тотчас помолодели и узнали своих детей. Обрадовались очень, и все вместе отправились во дворец, где царевич рассказал царю, что он за сестру едва-едва не лишился жизни. Царь рассердился и велел расстрелять ее из пушек, а товарищей царевича всевозможным образом угощали. Царевич стал хозяйничать в отцовском доме.

Между жителями Мегры[16] есть предание о бочке с золотом, которую черт отнял у некоторого богача, опустил ее на дно реки и прикрепил там железными цепями.

В осеннюю ночь кто-то постучал под окном богача. Он отворил ставень и спросил, кто его беспокоит в такую пору. Ответа не было. Богач уснул, но опять послышался стук. Мужик снова окликнул, и снова было молчание. Вероятно, подумал он, меня хотят ограбить, а потому снял с палки ружье, зарядил его пулей, намереваясь при малейшем шорохе выстрелить в вора. Только что успел он приготовиться, как опять послышался стук. Нет уж, теперь кончено, подумал богач и выстрелил наудачу. Пуля со свистом прокатилась по улице, и в то же время под окном раздался ужасный хохот, от которого у богача захолонуло сердце и сам он затрясся, как осиновый лист. Торопливо он стал запирать окно, как глядь, за окно держится мохнатая рука и не позволяет задвинуть ставень. Богач схватил нож, чтоб отрезать мохнатую руку, а из-под окна выставилось чудовище с неподвижными оловянными глазами, с черным лицом. Чудовище приказывает богачу оставить бесполезное намерение, а выйти на улицу и следовать за ним. Делать нечего; надо повиноваться приказанию строгого ночного посетителя. Чудовище схватило его за левую руку и потащило за собой вверх по течению реки. Долго они шли, наконец страшилище остановилось и сказало своему дрожащему товарищу: «Послушай, товарищ, у тебя есть бочка с золотом. Я знаю, что ты ни за что не расстанешься с ней. Чем пропадать сокровищу, по смерти отдай его мне; ведь я тоже помогал тебе наживать его. Но смотри, если откажешься, то я сейчас же брошу тебя в воду, и будешь ты целый век жариться на сковородке». Богач как ни любил бочку, отдал, не желая умирать, согласился на предложение странного незнакомца.

«Ну, когда ты согласен, то завтра в полночь я приду к тебе за бочкой, теперь прощай». Чудовище юркнуло в воду. Мужик смекнул, что вел беседу с чертом. На другой день стук-стук под окном. Мужик выглянул. «Здорово, приятель! Я верен своему слову, верен ли ты?»

«Верен, чертышко, верен». – «Когда так, то подавай бочку и иди за мной».

Черт взвалил бочку на плечи и понес. Богач шел за ним. По приходе на вчерашнее место черт опустил бочку на землю, сходил на дно реки, вытащил оттуда две железные цепи, опустил бочку и погрузил ее в глубину реки, туда отправился и сам. Через несколько времени он вышел из воды и, подавая мужику горсть золота, сказал: «Вот тебе за твою примерную верность, но, смотри, никому ни слова о бочке, а если чуть проговоришься, не миновать моих рук». Проговорив это, он нырнул и скрылся. Долго опечаленный мужик стоял на берегу реки и только с восходом солнца оставил то место, где навсегда распростился с дорогой бочкой. Возвратясь домой, он залился горькими слезами, глядя на пустое место, напоминавшее ему о любимом предмете. С этого времени мужик сделался горьким пьяницей, тогда как прежде не брал в рот ни капли хмельного.

Соседи не могли надивиться на мужика, который из скряги сделался кутилой, и допытывались о причине такой перемены, и, пожалуй, не узнали бы, если бы он сам не проболтался одному из своих приятелей. Но что же из этого вышло? Один мужик, выходя с приятелями из кабака, повстречался с одним, по-видимому, ему знакомым человеком, которого начал звать к себе в гости. Несмотря на позднее время, приятели согласились на предложение доброго знакомого и пошли за ним.

Более часа продолжался их путь. Время в разговорах шло незаметно. Вдруг товарищ богача зевнул и перекрестился. Видят, что они стоят в воде по колено, а товарищ его бредет дальше и наконец скрылся в глубине реки. На другой день богача нашли мертвым, опутанного цепями с пустой бочкой на шее, и похоронили на том же месте, где угостил его черт. Рассказывают, что на могиле богача бывает спор о золоте. Богач упрекает черта-обманщика в том, что после угощения отпустил его домой с пустой бочкой, а золото пересыпал в другую. Многие после того пытались достать бочку, но безуспешно. Раз было какой-то рыбак в отсутствии черта вытащил бочку на поверхность воды, но черт, узнав о похищении, подоспел из дальних сторон и увлек бедного мужика вместе с лодкой на дно реки. После того никто не смел ловить долгое время рыбу на том месте, боясь черта, которого, однако, видели в то время, когда он, сидя на камне посредине реки, расчесывал волосы медным гребнем величиной с сажень. Впрочем, теперь на этом месте ловят рыбу, не опасаясь черта, который, вероятно, со своей бочкой или переселился в другое место, или тут же укрепил ее не на шутку, не боясь, что люди похитят ее.

Лежу, эта, я раз вечером на полу. Ушшо[17] ночи-то немного было, только что стемнело. Вдруг кто-то в воротах кольнул. В воротах-то прошел да и в избу идет. В избу-то зашел, да и уперся в воронеч-то[18], да и стоит. Я и спросил: «Хто такой пришел-то?» А ен мне и сказал: «Я, Васильюшко». Я так и оммер: поднялся эдак маленько, да и гляжу, да и увидал, что вбыль[19] стоит хозейка. Надзобилась[20] в казачин[21], в бороздатый[22] сарафан, на голове красный платок и кокошник с белым позументом. Я, грешной, не робкий, осмелился и спросил у нее: «Зачем ты сюда пришла-то?» А ена мне в ответ: «Как зачем пришла? Проведать-то, думаю, вас надо ведь?» Я ничего не испугался, говорю с ней. Опять и сказал ей: «Куда свезена, так поди с Богом, а нам с Фенькой[23] и без тебя жить хорошо». Она мне и сказала опеть: «Ну уж ковды посылаешь, так я и пойду». Как уж вышла за ворота-то да ушшо под окошком-то, сказала: «Топерь уж я больше к тебе не приду, топерь уж ты ко мне иди». Как она-то ушла, и возьми меня страх: дрожу-то так, сам так от постели-то и отскакиваю, а волосье все стало дыбом. Всю ночь на постели провертелся, насилу до утра дождался.

Шел один мужик дорогой и дошел до крестов[24]. На крестах-то и увидел он палку, да и взял подпираться. Только ште ен до палки дотронулся, как увидел трех бесенков. Ени у мужика-то и спросили: «Чего тебе нужно, господин?» Мужик как испугался и бросил палку. А это какой-нибудь колдун не мог совладать с бесами, да и насадил их на палку и бросил ее на кресты; а биси-то от палки уж не отойдут. Знаешь ты, как биси-то колдунов-то мучат? Ени постоянно торшат[25] его, все работы просят. Колдуны им и дают работу. Возьмут маленьку риси да симя[26], свалят в одно место и велят разобрать все порознь. Ени это все сделают в полчаса. Нет, так колдун даст им вить веревку из песку. Ени уж вьют, вьют, совсем совьют, понесут, веревка-то и рассыплется, и давай опять вить. Да та[27] они вьют эту веревку, пока колдуну не понадобятся. Ени все делают, чево только колдун ни прикажет. Один ленивый колдун заставил чертей-то овин молотить. Вот ени и пошли молотить-то ночью. И так все измолотили, што и соломы обирать не надо: все мякиной сделали.

В Шайме[28] был колдун, Степаном звали (он пользовался обширной известностью: лечил наговором испорченные свадьбы, скот, давал огороды пастухам, – словом, был знаменитый колдун). Ен этта раз напился пьяный, сел в сани и зарыкал бисям-то: «Сани, вы сани, катитеся сами». Сани и покатились.

Сплю я на лежанке. В головах у меня ничего не было. Пришел ко мне тятя и будит меня с лежанки: «Таня, Таня, пусти-тко меня, девушка, на лежанку». Я пробудилась, ему и говорю: «Тятя, да у меня ведь в головах-то нет ничего». А он и говорит: «А вот у меня своя подушка есть». Я погляжу, а ен и вбыл с подушкой стоит. Я слезла с лежанки. Ну, говорю, коли есть подушка, так ступай и ложись. Ен и лег. Я того же часу в горницу сошла; а тятя спит на постели. Тут я и подумала, что это был домовой…

Призыв домового при переходе из старого дома в новый: «Батюшко, хозяюшко, здесь оставайся и туда пойдем».

Женился раз богатый мужик. Во свадьбе-то у жениха и у невесты было по колдуну. Едет от венченья[29]. Вот невестин-от колдун да и вздумал пошутить над жениховым. Вдруг у жениха лопнула дуга. Все забегали, засуетились. Колдун от жениха и говорит: «Стой, ребята, не трожьте ничего: я все сделаю». Взял женихов-от колдун у всех пояса, связал ими дугу, запряг и сказал: «Как эта дуга гнется и скрипит, так гнись у колдуна спина и скрипи». Вот невестина колдуна с той поры и закоробило. Приехали домой. Колдуну так тошно и стает. Подходит он к женихову колдуну, да прямо ему и в ноги: «Батюшко, родной, – говорит, – развяжи, Христа ради, и дугу, чтобы я больше не маялся». – «Нет, – говорит тот, – когда ты так сделал, так и пускай тебя коробит всю свадьбу». Так он и не развязал, пока свадьба не прошла.

Черти были у Аксиона Парамонова (крестьянина деревни Балахтины Воздвиженской волости). Они родятся из чего-то. Они его-то и мучат: «Давай, – говорят, – работы». Он мучился, коленкам так и притянет к груди. Это было на бисиде[30], годов пятнадцать прошло уж. Он не мог распорядиться; он, значит, опьянел, а они у него работы просили. Пошлет на елке иголки (хвои) считать, а они сосчитают скорехонько; опеть и придут, опеть и просят работы. А опеть пошлет их на осине листья считать, а они скорехонько опеть и сосчитают; на осине-то больше бьются, что-что их листьев меньше, нежели иголок на елке: ветром их сгибает и шевелит. Ну, он потом и отправил их на озеро: «Заливайте, – говорит, – кол» (выше уровня поставленный). Вот они не могли залить-то. Я говорю: «Ведь опеть они скоро сделают и придут». А он говорит: «Нет, уж не скоро придут: пытаться будут сутки-двое». А как опеть придут, он опеть и даст им чурбан осиновый тянуть. Он отсечет его короче на пол-аршина себя[31] и велит им вытянуть с него. Они петаютца сутки, не одни, не могут вытянуть. И опеть просят работы. Он опеть заставит их веревку вить из песку. Опеть сутки-двое петаютца.

Мы видали много раз: он нам казал их (чертей). «Я, – говорит, – сейчас кликну своих ребят, так сейчас и явятся». В избе и на улице видали. Я на веку человек у трех видел эдаких, право страшно: маленькие, востроголовые такие, с кошку-то будут; на двух ногах ходят. (На вопросы: какое лицо у чертей, есть ли рога, копыта? – рассказчик не дал определенного ответа.) Лицо – бог ее знает – я не глядел… ни на какое не похоже лицо… сами голые, черные, руки коротенькие – это вот все равно как у собаки лапа, вот. Я немного и глядел их – страшно было: напустил их целую избу на бисиде; лезут на лавки, на полки, везде. Все девки убежали из избы. Были они (черти) в избе около часа. Все хахали над ним.

В пречистую[32] он (Аксиан Парамонов) был пьян, а я-то не пью. А пошли мы тут в другую деревню, ну всего как с версту, ну да бежит. А мы знаем, что он уж это сделал. На лугу мы видели маленьких свинок множество, как черных кочек; востроухие все, не пищат, ничего… ушки, как у зайчика, – в одно место сложены. Все опять скоро куда-то девались.

Он (Аксион Парамонов) Богу не молился, не гавливал[33] никогда.

Нашей барыне, Прасковье Николаевне, он давал их (чертей): «Возьми, – говорит, – парочку – самчика и самочку. Тебе, – говорит, – с парой веселее будет». – «Нет, – говорит, – мне одного дай». Одного он не дает. Одного возьмешь, так один и будет, приплоду не будет.

Особенно его (Аксиона Парамонова) донимает кривой (черт), покою не дает, все без дела не может быть, все работы просит.

Случается: женщина родит ребенка, и его не могут ни накормить, ни напоить: все просит[34]. Потом человека найдет[35], поворожит – только из зыбки[36] одна вода выльется, а в зыбке останется головенька или чурбачок. Да вот в Пушкине[37] мальчик до десяти годов жил, по караваю зараз хлеба ел. Нашли человека, поворожил – осталась в зыбке одна головенька. Это уж я застал[38], был малолетом[39].

Пошли мы, эта, раз косить с батьком[40]. Батько ушел вперед, а я осталась назади. Замужем-то я жила первый год: ни полей, ни лугов не знала. Батько так ли идет вперед ходко, что я не могу и догнать. Я уж бежала, бежала за ним, да мне уж толенько[41] стало. Я и рыкнула: «Дожидайся». А он мне сказал: «Иди скорее-то». Делать нечего уж мне: я так все поле за ним бегом и пробежала. Ходко уж саосичье[42] пойдет, а он все бежит. Я уж, грешная, молиться стала ему, чтобы потихоньку шел-то. Вдруг кто-то в лесу спросил со смехом: «Кого ведешь-то?» А он как схахает: «Ха-ха-ха, кого ведешь? Параню». Как сказал это слово, так и сделался большой-пребольшой и пошел по лесу, а сам все хахает да ладонями хлопает. Я вижу, что меня леший обвел, и пошла к дому. Иду и сама все по сторонам гляжу, думаю, не увижу ли где батька. К деревне уж стала подходить… Погляжу, а батька уж луг докашивает.

Ловили мы зимой маленьким тагасом[43] по маленьким озерышкам. Вот и приехали на одно глухое озеро[44]. Мужики-то нам тамошние говорили: «Смотри, ребята, ловить-то ловите, да опасайтесь; тут ведь шутить гораздо». А мы ничего и не опасались; по озеру-то ходим, так ревом и ревем. Тоню[45] закинули и вытянули, клюшить[46] стали. И так у нас тяжело идет, так хоть плачь. Думали, что ятва[47] попала. Как вытащили-то матицу[48] всю на волю, да поглядим, так скажи, хоть бы одна живая есть: все виника, полную матицу так и напихал водяной. Хозяин у нас, Ондрий-покойничек, такой шутник был. Он и забранился: «Глухая ты, собака, проклятый черт. Где ты такую охинею и виников-то взял?» Ладили уж совсем с озера уехать, да мужики некоторые отговорили: «Давайте, – говорят, – ребята, ушшо-то[49] тоньку закинемте». Маленько подались вперед от этой тони-то да и закинули. Пока и тони все не вытянули, так все шепотком говорили. И на этот раз тоня тоже тяжело шла. Как дошли до матицы, и навалила сорога (плотва). Насилу уж тогда мы матицу вытащили из воды. Так ведь полная матица и попала тогда сороги.

Захотелось одному мужику с лешим знаться. Вот он и пошел к колдуну и рассказал, что ему тоже охота быть колдуном. Колдун и повел его в лес знакомить с лешим-то. Как пришли в лес-от и стали у одной большой ели, колдун-от и говорит мужику: «Смотри, ты, братана, не убойся, как придет к нам леший-от».

«Ладно, – говорит, – не испугаюсь».

Вот колдун и свистнул гораздо-гораздо. И пошел вихорь большой-большой, что ели вершков по шести толщиной так и гнет к земле. А вихрем-то леший шел. Вон он и стал пред колдуном как человек. Носбодился он в белую рубашку, в лапти; волосье-то на голове долгое-долгое; а все эдак растрепалось, как холмина; а сам-от большой-пребольшой. И спросил он у колдуна: «Чего тебе надо от меня?» А колдун ему в ответ: «Да вот я к тебе, черт лесной, привел знакомить человека». Леший поглядел на мужика да и говорит: «Это мне не знакомый… чего из него выйдет, как он боится вихря». А мужик так испугался, что на траве совсем без памяти. Так он и не сделался колдуном.

Одной крестьянке до того наскучил плач и визг своего годовалого ребенка, что она в самых сильных выражениях пожелала, чтобы его унес черт. И едва она вышла зачем-то в соседнюю комнату, как услыхала усиленный плач своего ребенка и чьи-то удаляющиеся шаги. Вскочив в избу, она лишь заметила, что кто-то поспешно вышел из избы, неся ребенка в своих руках. Это был леший, вошедший в избу незаметным образом и взявший ребенка, пока его мать была в соседней комнате. Прошло несколько дней, в течение которых родители похищенного ребенка обращались несколько раз к разным знахарям. Эти объявили, что леший принесет ребенка вечером в двенадцать часов и положит на крыльцо, а дело родителей уже взять его. Так и случилось. Когда наступило двенадцать часов, то лежавший на полатях муж услыхал чьи-то шаги на ступеньках лестницы и голос: «Коли надо ребенка, то убирайте его поскорее». Но Иван и его жена до того перепугались, что совсем не в состоянии были выйти в сени за ребенком. «Коли надо, то убирайте его скорее, выходите за ним, вот он лежит на крыльце», – повторил голос. Но отец и мать боялись выйти, и, пока старались послать друг друга в сени, голос в последний раз сказал: «Ну, коли не надо его вам, то я себе возьму». Затем послышался тихий, жалобный плач ребенка и удаляющиеся тяжелые шаги. На другой день в пяти шагах от дома, у колодца, нашли ребенка мертвым.

Если родители проклянут своих детей, то является к проклятому черт и заставляет его прежде всего снять крест и затем водит его с собой известное время, причем питаются они тем же, что и другие люди, и даже вместе с ними, но незаметно для них; затем черт возвращает похищенного, обыкновенно он кладет его в бане в беспамятстве.

Редко такие случаи обходятся без телесных повреждений, онемений или умственного расстройства. Народ глубоко верит в силу родительского проклятия или в благословение похищения лешим. Родители часто злоупотребляют и величаются этим правом. Известен у нас, например, один почетный отец семейства, бывший церковный староста и человек во всех отношениях хороший, набожный и начитанный в Божественных писаниях, но любивший иногда выпить. Выпивши же, не мог терпеть никакого противоречия со стороны семьи и особенно со стороны своих сыновей, которых у него было три. В пьяном виде он всегда их величал Симом, Хамом и Иафетом, а себя воображал Ноем. Если они возбуждали в нем малейшее неудовольствие, то он постоянно угрожал им участью Хама и неоднократно в действительности проклинал младшего сына, чем доводил его до отчаяния и заставлял выдежурить часа два на коленях. Когда мольбы этого о прощении действовали на отца, то этот снимал свое родительское проклятие.

Веру народа в похищение лешим нередко эксплуатируют ради своих целей, так, например: ныне во время страды деревенской около дер. Загатино народ, отправляясь на жатву, заметил, что наверху громадного дерева сидит девка. Едва удалось ее снять. Девка отказалась дать какие-либо показания о себе, ссылаясь на то, что ее уж несколько месяцев носит леший и только сейчас ее выпустил и что за это время она успела совершенно забыть и свои имя, и родину, и т. д. Ее отвели в волостное правление, здесь ее узнал какой-то мужик, и ее препроводили домой. Она оказалась беременной и выдумала такую историю: несколько раз по ночам к ней приходил леший в виде молодого парня, заставлял снимать ее с себя крест, и… Когда она почувствовала себя беременной и сообщила о том черту, то этот предложил ей на время бежать. Она странствовала целые пять месяцев, наконец она своими постоянными укорами до того надоела черту, что он посадил ее на вершину самого высокого дерева и покинул ее. Этому рассказу многие поверили, даже из мужиков.

«Если бы не черт, то как бы она на такую высь забралась, да еще и беременная».

В деревне Полушкино жила семья, состоящая из старухи-матери и ее женатого сына Павла. Будучи исправным хозяином и хорошим семьянином, Павел, однако, имел пристрастие к вину. Раз, отправляясь на базар, он был напутствован своей матерью такими словами: «Если еще сегодня напьешься, то лучше унести тебя с дороги леший, а домой не являйся, чтобы тебя мои глаза не видали пьяного, прямо прокляну». Тот обещался не пить, но на базаре напился. Когда он пошел домой, то его вызвался проводить шурин. Через полчаса езды они распростились, и Павел всю остальную дорогу до дома проспал. Очнулся уже он в огороде своего дома. Перед ним стоял его шурин и старался растолкать его.

– Да ведь ты ушел от меня, – удивился Павел.

– Коли стою перед тобой, то, значит, не ушел. Ну-ка давай, вылезай поскорее из саней-то, вишь: в избе-то уж огонь зажгли, еще выйдут, да давай снимай крест-то и клади его в сани.

– Да как же я без креста-то? – спросил Павел.

– Ха-ха-ха, ну и чудак же ты, Павлуха, ведь сам давеча, как матка-то проклинала, небось, звал меня, если хоть выпью рюмочку, а теперь артачишься, хоть влил-то в утробу далеко не рюмку, а и весь полуштоф.

Снял Павел крест, положил его в сани и последовал за своим шурином. Этот увел Павла за деревню и поместился с ним на сарае, здесь они пребывали три дня.

Между тем привлеченные на двор ржанием лошади мать и жена Павла, не найдя его в санях, начали искать его, отправили даже на разведку двух парней. Когда поиски, предпринятые и наутро, оказались тщетными, то все начали говорить, что тут дело нечисто. Такое мнение получило особую силу, когда узнали о материнском проклятии, и особенно на другой день, когда в санях нашли крест. Поиски продолжались в течение трех дней. На третий день вечером, когда мать и жена сидели в избе и говорили, послышался на дворе среди метели жалобный стон. Перед окном болтался, издавая какие-то неопределенные звуки, Павел, подвешенный у желоба на кушаке. Собравшиеся со всей деревни мужики едва могли отцепить несчастного, так как он висел очень высоко от земли (изба была двухэтажная). Между тем один из мужиков поехал в наше село за священником. Прибывший священник исповедал Павла и запретил ему рассказывать то, что случилось с ним. Однако из того, что рассказал Павел до приезда священника, оказалось, что Павел бóльшую часть времени <пробыл> с лешим в сарае, что он побывал с лешим на разных фабриках и заводах Москвы и Петербурга и т. д. Носил ли Павла леший, или было что другое с ним, но этот факт вне всякого сомнения, что его проклинала мать, что он пропадал в течение трех дней, что его исповедовать приглашали нашего священника, который вполне верил в то, что его носил леший, что, наконец, и до сих пор его называют «Павлуха Проклятый».

Жил-был старик со старушкой. Было у них двое прекрасных детей: сын и дочь. Вдруг старик захворал и помер. Старушка недолго пережила его и, умирая, приказала детям жить дружно. Долго жили сироты спокойно; потом брат женился. Попалась ему в жены злая Баба-Яга. Брат хоть и женился, по-прежнему любил свою сестру и велел ей управлять хозяйством, как хочет. А жене это не нравилось; она сама хотела хозяйничать и за это стала ненавидеть золовку. Однажды брат пошел в лес и простился с сестрой, а жене ничего не сказал. Это рассердило Бабу-Ягу; она пошла в хлев, убила там коров, овец и лошадей. А мужу сказала, когда он возвратился, что все это сделала его сестра. Он за это нисколько не рассердился, только сказал: «Пусть бьет, они ведь и ей принадлежат». В другой раз Баба-Яга перебила посуду и опять сложила вину на золовку, а муж и теперь не рассердился, только сказал: «Посуда ведь и ей принадлежала». Наконец, когда ничто не помогало, Баба-Яга в отсутствии мужа убила своего новорожденного сына и в этом обвинила золовку. Теперь муж поверил жене, очень рассердился на сестру и стал придумывать, как наказать ее. Тогда жена посоветовала: «Пойдем все вместе по ягоды; там можешь у ней отсечь руки; так ее и оставим». Муж согласился на это, и втроем они отправились на остров по ягоды. Там Баба-Яга приказала мужу и золовке вытащить лодку из воды, чтобы кто-нибудь не увез ее. Когда девушка принялась за это дело, брат отсек у ней обе руки на краю лодки, отправился потом с женой домой, а сестру оставил на острове.

Девушка и пошла по острову. Наконец подошла она к прекрасному саду, в котором находилось много фруктовых деревьев; она села отдохнуть у них под тенью. Стала она теперь жить подле (корня) дерева и питалась ягодами и теми плодами, которые падали с дерева. А сад этот принадлежал царевичу. Однажды он видит во сне, что будто он гуляет в саду и находит в нем прекрасную девушку. Проснувшись утром, он припомнил сон и пошел в сад посмотреть, не сбудется ли сон. В самом деле, в саду он нашел девушку, поклонился ей и стал спрашивать, каким образом она сюда попала. Когда девушка увидала царевича, она хотела спрятаться в кусты, но царевич приблизился к ней и узнал в ней ту самую девушку, которую видел во сне. Она была прекрасна собой, но рук у ней не было, и потому она казалась печальной. Царевич начал ласково говорить с ней; она ободрилась и рассказала ему свое несчастье. Тогда царевич велел ей идти за собой и обещал жениться на ней. Она сперва не верила ему и думала, что он шутит; но когда он не отставал, наконец, решилась идти за ним. Прибыв во дворец, царевич тотчас отправился к своим родителям и говорит: «Поздравляйте меня с красивой невестой». Когда родители увидели девушку, они благословили его и начали приготовлять свадьбу. И таким образом царевич женился на безрукой девушке.

Несколько времени они наслаждались счастьем; все полюбили молодую царевну за ее красоту и доброту. Тут важные дела принудили царевича оставить на время дворец. На дороге он случайно остановился у брата своей супруги. Баба-Яга тотчас истопила царевичу баню, и он пошел париться. Между тем туда же приехал нарочный с вестью, что царевна родила прекрасного сына. Баба-Яга утащила письмо к царевичу и подложила другое, в котором было написано, что царевна родила щенка. Царевич выпарился и взошел в избу; ему подали письмо; он прочел его и пригорюнился о своем несчастье. Начал плакать и долго не говорил ни слова. Наконец он написал ответ и приказал оставить в живых и царевну, и новорожденного. Баба-Яга подложила другое письмо и в нем приказала тотчас положить царевну с младенцем в бочку и вытолкнуть ее в море. Нечего делать, должны были исполнить приказание царевича.

Бочка плавает по морю три года, а младенец между тем подрастал. Вдруг бочка наткнулась на что-то; младенец спросил булавку у матери, проколол в бочке дыру и через нее увидел, что бочка остановилась на подводном камне. Тогда он вышиб дно, вылез из бочки и сел на камень; вдруг большая волна унесла его в море, и он утонул. Печальная мать тоже вылезла из бочки, села на камень и стала просить Бога, чтоб как-нибудь пробраться на берег. Тогда пришла большая волна, которая унесла ее с камня на берег. Здесь она села и не знала, куда идти. Тут же на берегу одна щука запуталась в камнях и не могла высвободиться. Царевна поймала ее кухтами[50], а щука стала просить, чтоб она не убивала ее; царевна тронулась ее просьбами и отпустила ее. Тогда щука сказала из воды: «Не печалься, бедненькая; поди туда, на берег возле горы, там найдешь пену, умой ею свои кухты, тогда руки снова вырастут; перелей потом пену из одной руки в другую, так найдешь своего утонувшего сына». Царевна так и сделала. Руки снова выросли, и сын явился. Пошли теперь они искать себе убежище, наконец пришли в избу, где жила Баба-Яга с мужем. Случилось, что и царевич в тот вечер был на возвратном пути и остановился тут же. Путницу никто не узнал, до того обезобразили ее печали и несчастья; а она всех узнала. Подумали, что она ходит по миру, и удивлялись ее прекрасному ребенку. Ходит он по полу, пристально осматривает все, и избушка освещалась блеском от него. Царевич начал разговаривать с ним, и младенец стал рассказывать ему свою жизнь. Баба-Яга заставила его замолчать, но мать после докончила его рассказ.

Из этого узнали, что она супруга царевича, и удивлялись, откуда у ней выросли руки. Царевна тогда рассказала, как ей помогла щука. Обрадовались и отправились во дворец, а Бабу-Ягу привязали к лошадиным хвостам и разорвали.

Жили-были старик со старухой. У них были сын и дочь; оба прехорошенькие. Мальчик нанялся у царя в пастухи, а сестра осталась у стариков родителей. Скоро мальчик стал скучать о своих и только и думал, что о родине. Однажды он нарисовал на древесной губке лицо сестры и привез ее (губку) во дворец. Царевич увидел рисунок, и прекрасная девица тотчас понравилась ему. Он и говорит мальчику: «Привези сюда твою сестру! Если она в самом деле так хороша собой, я женюсь на ней, а ты будешь первым после меня». Мальчик отправился домой и стал уговаривать сестру идти с ним во дворец и выйти замуж за царевича. Но девица под разными предлогами не хотела согласиться на его предложение. Однако брат устранил это препятствие так, что она наконец оделась в лучшие свои платья и пустилась с ним в путь.

Дорога во дворец шла водой. Когда они сели в лодку, вскочила туда же и собака этой девицы. Отправились. Через несколько времени Баба-Яга, которая шла вдоль берега, и кричит им: «Дети, возьмите и меня с собой!» Мальчик хотел было взять ее в лодку, но сестра запретила, и он послушался. Недалеко оттуда Баба-Яга опять явилась на берегу и просила снова, чтоб взяли ее в лодку. Несмотря на предостережение девицы, мальчик, однако ж, позволил Бабе-Яге сесть в лодку. А как только она взошла в лодку, так обоих и сделала глухими. Вскоре увидали они вдали царский дворец; мальчик и говорит сестре: «Сядь, сестрица, выше! Вон где дворец!» Девица не могла расслышать и спросила, что он сказал. Баба-Яга отвечала ей: «Он приказал тебе перестать грести и прыгнуть в воду». Девушка хоть не послушалась, но перестала грести, и Баба-Яга села на ее место.

Через несколько времени брат повторил сестре свое приказание, а она все не слышит, что он говорит. Тогда Баба-Яга объяснила ей, что он приказал ей раздеться и прыгнуть в воду. Девушка разделась, но в воду еще не прыгнула. В третий раз приказывает ей брат сесть выше, потому что они были недалеко от дворца. Тогда Яга сказала ей: «Брат приказывает тебе выколоть себе глаза, переломить руки и прыгнуть в море». – «Ведь мне дóлжно послушаться брата», – подумала девушка и прыгнула в воду. Мальчик хотел было тотчас ухватить ее, но Яга помешала ему: «Не беспокойся, – говорит, – я ведь на нее похожа». Она стала грести; девушка осталась за ними и утонула.

Мальчик не смел явиться во дворец без невесты и потому хотел было уже возвратиться домой, но лукавая Баба-Яга сказала ему: «Вези меня во дворец и скажи, что я твоя сестра, а я награжу тебя за это». Он согласился, потому что не знал, как выбраться из столь затруднительного положения. Баба-Яга оделась в прекрасные платья девушки, и они продолжали свой путь. Скоро они приехали ко дворцу. Царевич вышел к ним навстречу и, когда увидел безобразную Ягу, спросил мальчика: «Это ли твоя сестра?» – «Эта», – отвечал мальчик. Царевич взял Ягу себе в невесты, потому что не хотел изменить своему слову, хотя привезенная девушка оказалась далеко не такой красивой, как он думал. А на мальчика он все-таки рассердился и приказал бросить его в яму, полную змей. Приказание царевича было исполнено; но на следующее утро мальчик был найден невредимым. Доложили об этом царевичу: «Удивительно, в самом деле, царевич, прежде змеи в одну ночь съедали человека, а этого старший змей только облизывает». – «Оставьте его, авось завтра съедят», – отвечал царевич и приказал доложить себе о мальчике на следующее утро.

Между тем действительная сестра мальчика находилась на глубине моря, и ее там назначили в невесты сыну водяного царя. Жилось ей там очень хорошо, потому что там находились всякого рода богатства; но она боялась за своего брата, полагая, что царевич накажет его за обман Бабы-Яги. Поэтому она начала вышивать золотом и серебром платок и просила, чтоб ей позволили снести его в подарок царевичу, – этим она надеялась избавить брата от змей. Ее отпустили, но заковали в серебряные цепи, чтоб она не могла убежать. А собака целый день бегала по дворцу, хозяйки своей не нашла и не знала, к кому привязаться; вечером она побежала на берег, где была лодка мальчика, и легла в нее спать. Недалеко оттуда находился дом одной вдовы, и от него до берега шел каменный мост. Ночью утопленная девица в цепях вышла из волн и села на этот мост. Она была красива так же, как и прежде, и великолепно одета. Когда она заметила свою собаку, она позвала ее к себе и приказала ей сходить во дворец, но так тихо и осторожно, чтоб никто не слыхал, и положить платок под изголовье царевича для того, чтоб он избавил брата ее от змей. Собака удачно исполнила поручение и потом опять возвратилась к хозяйке на берег. Тогда девушка спросила ее, где ее брат и как живут во дворце? Собака отвечала, что мальчик в яме среди змей, а Баба-Яга лежит возле царевича. Тогда девушка просила собаку являться на берег еще две ночи, и потом она опять исчезла в воду.

Утром царевич проснулся и нашел платок. Он никак не мог догадаться, откуда платок явился. Баба-Яга солгала ему, что она вышивала платок в то время, когда он спал, однако царевич не поверил ей и подумал про себя: «Нет, не ты его вышивала; такого (платка) в одну ночь не вышьешь». Спросили у дворцовых сторожей, не входил ли кто-нибудь ночью во дворец? Однако ничего не узнали, и никто не присвоил себе платка. Дело так и осталось невыясненным. Царевич вспомнил о мальчике между змеями и приказал слугам собрать его кости, если змеи уже съели его. Слуги отправились, но вскоре возвратились и доложили царевичу, что мальчик все еще жив. Царевич опять удивился, отправился ко вдове и спрашивает: «Отчего змеи в две ночи не съедают человека, которого я велел бросить им в яму; прежде они съедали человека в одну ночь?» – «А за что ты велел бросить его в яму?» – спросила вдова. Царевич рассказал ей, что он нанимал себе в пастухи красивого мальчика, который сказал ему, что сестра его еще красивее, и что ему тогда захотелось жениться на ней, что мальчик привез сестру, но что она была безобразна, и поэтому он захотел наказать обманщика и велел бросить его в яму к змеям. «Ведь это не его сестра, – возразила вдова, – его сестра в воде, откуда она прислала тебе платок, чтоб только ты избавил мальчика. Твоя невеста не кто иная, как Баба-Яга». Когда царевич узнал это, он отправился домой и весь день обдумывал об открывшемся преступлении Яги и о том, что ему теперь следует делать; за этими размышлениями его застала ночь.

Между тем девушка опять получила позволение отправиться на землю и снести в подарок царевичу вышитую ею золотом и серебром рубаху. Ее опять заковали в серебряные цепи, и она снова вышла возле моста, села на него и приказала своей собаке снести рубаху во дворец и положить ее под изголовье царевича, но при этом наказала, чтоб сделано было все это как можно осторожнее, чтоб никто ничего и не слыхал. Собака в точности исполнила поручение девушки. Утром царевич нашел рубаху и спросил, кто положил ее ему под изголовье. «Милостивый царевич, – отвечала тогда Баба-Яга, – я сама сплю, но руки мои не спят, они все шьют и вышивают, в то время как ты отдыхаешь». Тут явились слуги и говорят: «Царевич! Мальчик в яме не умрет: старший змей все только облизывает его». – «Так вытащите его, коли не съедят», – отвечал царевич. Потом приказал слугам выйти, надел на себя прекрасную рубаху и отправился к вдове, думая про себя: «Такой работы моя жена не сделает». Пришедши ко вдове, он сказал ей: «Вот что удивительно, любезная: в первую ночь явился под мое изголовье золотой платок, а во вторую – золотая рубаха». – «Удивительно тоже, – отвечала она, – что ночью всегда из волн выходит молодая девушка возле ворот моих; одета вся в золото и серебро и так хороша собой, что ни в сказке сказать, ни пером описать; она всегда приносит что-нибудь тебе в подарок. И она-то и есть, собственно, твоя невеста, а Баба-Яга теперь у тебя женой».

Тогда царевичу захотелось видеть девушку, которая принесла ему такие подарки, и потому он сказал вдове: «Каким образом я могу достать эту красавицу, если она еще раз выйдет из волны?» – «Она еще принесет тебе последний подарок, – отвечала вдова, – а потом она должна выйти за сына водяного царя. Поди потому в кузницу, закажи себе косу и длинную железную цепь и приходи ночью сюда караулить. Когда заметишь, что она выходит, схвати ее цепью и отруби косой серебряную цепь, в которую она закована; и не отпускай ее, во что бы она не превратилась, и все поруби косой так, чтобы она наконец опять обратилась в девушку». Царевич отправился в кузницу, заказал себе косу и цепь и вечером пришел караулить возле моста.

Долго он ждет; она все не выходит. Наконец в полночь слышит он шум от ее серебряной цепи, и из волн выходит прекрасная девушка. Она садится на мост и говорит своей собаке: «Ступай, отнеси эти брюки под изголовье царевича!» Тогда царевич выходит из своей засады, чтоб поймать девушку, как ему приказала вдова. Девушка хотела было прыгнуть в воду, но он схватил ее своей цепью и отрубил ее серебряную цепь. Девушка все-таки хотела бежать от него и превращалась в змею, комара, ящерицу, ворону и т. д.; но царевич порубил поочередно всех и не отпустил ее до тех пор, пока она опять превратилась в девушку. «Чего вы от меня хотите, царевич? Ведь Баба-Яга съест меня», – сказала девушка. «Не бойся, – отвечал царевич, – она уже больше не останется у меня во дворце; я поведу тебя к твоему брату, я его уже избавил от змей». Потом он повел девушку ко вдове, и там они провели ночь. Утром царевич один возвратился во дворец. Баба-Яга стала спрашивать его, где он был так долго. «Не беспокойся, больше не буду оставлять тебя!» – отвечал царевич, а слугам приказал: «Истопите железную баню, выкопайте под полом яму в глубину три сажени, наполните ее смолой и огнем и накройте ее темным сукном!» Слуги исполнили приказание и потом по-прежнему стали провожать жену царевича в баню. У дверей Баба-Яга сказала: «Я в вас больше не нуждаюсь; отсюда я прыгну на порог, а потом на полок». Но слуги уговаривали ее идти по сукну, на что она и согласилась. Тогда она упала в яму и сгорела. Умирая, она кричала: «Будьте из моих волос комары, черви и змеи на вековечную казнь человекам!»

Царевич после этого отправился ко вдове, перевез прекрасную девушку во дворец, и они сыграли свадьбу. Брата же невесты он сделал высшим после себя и дал ему половину своего богатства за его красавицу сестру.

Парень ходил на охоту. Значит, лесовал. Эдак перед вечером приходит к избушке и видит: в избушке сидит девка – эдакая хорошая да красивая. Стал парень у девки спрашивать:

– Как ты сюда попала?

– Леший, – говорит, – унес, да мне от него никуда и не деваться.

– Ты, поди, есть хочешь? – спрашивает парень.

– Как не хочу, знамо, хочу.

Парень подает ей кусок хлеба с солью.

– Нет, – говорит девка, – я так есть не могу, а ты подай мне кусочек наотмашь.

Парень так и сделал. Вот сидят да разговаривают. Парень добыл огошки[52], вынул котелок и давай варить кашу. Наварил и сел хлебать. Похлебал и подал котелок девке, тоже наотмашь. Она поела и говорит:

– Ты лешего не бойся, он тебя не тронет, да и я еще не в его власти, два года я еще буду вольная.

После ужина девка и парень улеглись спать по разным углам; вдруг поднялся свист, подул ветер, елки и сосны затрещали, и приходит леший – большущий-пребольшущий, и говорит парню:

– Зачем ты сюда пришел? Подай мне девку.

– Да как не отдам, зачем ты ее тиранишь?

Тут леший стал стращать парня, парень не струсил, достал тихонько ружье и в то время, как леший пополз в избушку, парень бац из ружья, жеребьем (пулей) в черта, и попал ему прямо в глаз. Черт и заревел, да и как стал улепетывать, только лес затрещал. Парень переночевал в избушке, и наутро пошел домой, и девку эту самую взял с собой. Приходят в деревню, девка и в избу-то боится зайти. Так сидела в лесу-то: все-таки с парнем-то пришла и живет у него порядочно времени. Пылко приглянулась парню девка, и задумал он пожениться на ней. Пошел парень к отцу-попу вместе с девкой, рассказал, как он ее нашел, а девка-то и родителей не помнит, помнит только, как жила в лесу. Вот поп окрестил девку и повенчал ее с парнем. Пожил это парень дома с молодой женой с полгода и около Миколы поехал в извоз в Москву на двух лошадях. Едет долго ли, коротко ли, только на волоку[53] и случись с ним беда: одна лошадь пристала, не повезла воза; делать нечего, парень выпряг лошадку покормить, а другую отправил с товарищами до постоялого двора. Сидит парень на возу и слышит эдак – в стороне, в лесу стонет человек. Пошел парень на стон – не христианская ли душа, думает, гибнет? Недалече от деревни нашел бабу с ребенком. Эта баба была проклята родителями, когда была в тягости, и ребенка родила в лесу.

– Пожалуйста, – говорит баба, – добудь огош-ка, добрый человек, обогрей, – говорит.

Вот парень добыл огошка, баба с ребенком обогрелась и говорит парню:

– Погоди немного, добрый молодец, леший придет, тебе заплатит за все.

Вдруг, откуда ни возьмись, прибегает леший в человеческом образе: баба на него и набросилась:

– Куда ты, стар, ходил? Вот не этот бы человек, замерзла бы и с ребенком.

Тут черт начал расспрашивать парня, какая беда стряслась с ним.

– Да вот лошадка пристала, воза не везет.

– Погоди, – говорит, – немного, я достану тебе лошадку.

Прошло немного времени, леший и ведет с собой сивого жеребца – худо-худо стоит рублей двести.

– Вот, – говорит, – молодец, этот конь тебе за заслугу.

Стал леший накладывать на сивка хомут, да и разорвал хомут-то. Ушел опять и принес хомут богатейший, хомут надел, стал натягивать супонь, да дугу-то сломал – ведь он проворен, какая дуга устоит.

В третий раз уходит и приносит дугу матерую – толстую. Диву дался парень – не знает, откуда леший так скоро все добывает. Запрягли сивка, парень отдает свою лошаденку лешему, тот взял лошаденку за хвост да как брякнет о деревину, и пар вон, и жить не будет. Стал леший прощаться с парнем и наказывает:

– Ежели какое на тебя опять несчастье выйдет, помяни только меня – помогу.

И поехал наш парень догонять товарищей, догнал живо. Те дивятся:

– Где ты этого коня добыл, – спрашивают.

– А выменял, – говорит парень.

Приехали в Москву, сдали кладь, нашли опять и с Москвы клади везти домой. Подъехали к магазину наваливать товар. Купец – хозяин-то магазина и признал у парня сивка-то:

– Мой, – говорит, – сивко, где ты его взял?

И стал у парня отбирать лошадь.

– Приведу, – говорит, – в свидетели купцов и господ, все скажут, что сивко мой, подтвердят, значит.

Видит парень, дело плохо. «Где-то мой приятель», – помянул парень лешего, а он тут как тут. Подошел да и говорит купцу:

– Верно, – говорит, – твой сивко, да от кого ты его отбираешь-то? Ведь от своего зятя.

– Как мой зять? Что ты врешь?

– Была, – говорит, – у тебя дочка, да потерялась?

– Была, верно.

– Ну дак вот этот самый молодец нашел ее в лесу, привез домой да и поженился на ней. Дочка-то твоя жила у моего брата, а этот молодец выстрелил брату в глаз, да я и то на него не сержусь. За его доброту предоставил ему твоего сивка, а ты отсулил его мне назад? Тому еще три года, да он мне не нужен был, потому доставить его было некому, приятеля такого не было, а самому мне не надо.

Купец этому не уверяется.

– Угодно ли, я вам докажу, – говорит леший.

– Пожалуйста, докажи. Тогда поверю.

Леший скрылся и часа через три приводит купеческую дочь, а парня жену.

– Твоя ли, господин, дочь?

Жил-был мужик. Семьи у него не было. Задумал он жениться. Женился, да жена-то попала ему кривая и ленивая. Заставляет он ее работать, а она ни с места и знать мужа не хочет. Ни обеда ему не состряпает, ни одежды ему не сделает, а так, живет даром. Раз как-то и говорит мужик:

– Ты бы, жена, хоть пряла.

– Ладно, – отвечает жена, – стану прясть; только сходи в лес да изготовь мне мотовило[54].

Обрадовался мужик, что жена работать захотела, живо пошел в лес. Только жена – откуда и прыть у нее тут взялась – опередила мужика, обежала его другой дорогой и притаилась за деревом. Мужик пришел в лес, выбрал лесину и стал ее рубить, да едва успел раза два по дереву ударить, как жена его жалобным таким голосом заплакала:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена умрет.

Услыхал мужик плач и задумался: «Это, видно, какая-то птица поет; нет, не стану делать мотовило; жена у меня стала бойкая – за работу хочет приняться; жаль будет, если помрет». Мужик бросил работу и пошел домой ни с чем. А жена давно его опередила, идет из дома к мужику навстречу и спрашивает:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Хотел, хозяйка, сделать, да какая-то птица сказала, что помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.

– Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра поди и сделай.

На другой день мужик снова пошел в лес, а баба опять то же сделала: забежала вперед, притаилась за деревом и мужика дожидается. Только начал мужик топором стучать, а она уж плачет жалобно:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена умрет.

Мужик снова задумался: делать или не делать мотовило: «Нет, не стану делать, вон у меня какая бойкая жена, и смерти не боится, так работать хочет; жаль ее будет, коли помрет». Вернулся мужик домой ни с чем, а жена обежала его, выходит из лесу и по-вчерашнему спрашивает:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Хотел, хозяйка, сделать, да опять вчерашняя птица сказала, что ты помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.

– Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра пойди и сделай.

На другой день мужик опять пошел в лес, а жена уж давно там. Только мужик за работу, а она и плачет так жалобно:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена помрет.

Задумался наш мужик, что ему делать, а потом и решил: будь что будет, а жаль жену изобидеть; вон как она работать хочет, по третий день его посылает. Мужик стал рубить мотовило. Долго баба плакала напрасно, высек мужик мотовило, обделал его и идет домой, а жена давно уже домой пришла и выходит к мужику навстречу:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Принес, хозяйка, принес; теперь пряди.

Взяла баба мотовило, а прясть ей больно неохота. Все-таки думала, думала да и напряла ниток, намотала на мотовило пасмы[55] с две примерно, взяла большую кадку, положила туда кудели[56] и поставила ее у порога перед дверями; потом сняла с мотовила нитки да растянула их поверх кудели. Пришел домой муж, и вот пряха ему говорит:

– Смотри, хозяин, собаки в дом не пускай, а не то перепрыгнет она через кадку, и из ниток снова кудель станет. А ведь я вон сколько напряла – жалко будет.

Смекнул мужик, что хитрит его баба. Он видит, что напрядено мало, и впустил в избушку собаку. Прыгнула собака через кадку, зацепилась в нитках да и стащила их на пол. Кричит его баба:

– Ох, хозяин, что ты наделал? Говорила я тебе, не пускай собаки, а теперь вот видишь, что из ниток стало.

Думал-думал мужик, что с бабой сделать, и не придумал ничего другого, как спросить ее:

– Вот, хозяйка, идет праздник большой – Пасха Христова. Все люди снарядные[57] будут, а я в чем в церковь пойду?

– Молчи, хозяин, одежу я тебе излажу, снаряжу тебе побассее[58] других.

Накануне праздника взяла баба и заколола курицу; перья с нее ощипала; потом пошла в лес и насобирала там серы с деревьев. Пришла домой, велела мужику раздеться, обмазала его с ног до головы серой и обсыпала его куриными перьями, да так и послала в церковь. Пришел мужик в церковь, а там народу много-премного. Все на него дивуются, все его боятся; все с него глаз не сводят:

– Кто это пришел? Кто это такой? – так все шептали друг другу, но узнать его так-таки никто не мог.

Допрежь этого, как теперь, и в церквах порядка было немного. В сутолоке кто-то толкнул по нечаянности мужика, а он-то от толчка и насунься, на грех, на свечку. Как только огонь коснулся перьев, те вспыхнули. Загорелся мужик с головы до ног. Жжет его огонь, давай-ка он бежать домой. Прибежал и говорит жене:

– Ах ты, такая-сякая, что со мною наробила[59]. Погляди-ка на меня, ведь я нагой прибежал, и все меня таким видели.

Шибко рассердился за это мужик на свою ленивую бабу и задумал ее как-нибудь извести. Вот идет он как-то к речке и сделал через нее два перехода: один из хороших досок, а другой из гнилых. Привел он свою бабу к гнилым доскам и говорит:

– Смотри, баба, по этому переходу не ходи, не скачи: пойдешь – худо тебе будет.

А надо сказать, что Лютра (так прозвали жену мужика) всегда делала ему наперекор; и теперь на слова мужа она перечила:

– А вот пойду, эле-люк пойду, вот пойду, эле-люк пойду.

Она побежала по доскам, да только не успела добежать до середины перехода, как доски под ней подломились, и она упала в воду. Только мужик ее и видел. Пришел мужик домой; вошел в избу и видит: пусто в избе; жалко стало ему своей бабы. Что сделать, как достать ее из воды, чтобы привести домой? Вот сделал он веревку, привязал к ней зыбку[60], пошел с снарядом к речке и пустил в нее зыбку. Потянул зыбку обратно и слышит, что-то попало. Ну, думает мужик, вытащу назад свою бабу и уведу ее домой, станем опять вместе жить-поживать. Тащит он, тащит, глядь – вместо его бабы попала ему в зыбку нечистая сила – кикимора. Мужик стал было опускать ее обратно в воду, да нет: кикимора схватилась за него крепко-прекрепко и говорит:

– Батюшка, спаси меня от кривой Лютры. Попала она в наше царство, и житья от нее нам не стало. Спаси меня, вынь из воды, и за это я тебе добро сделаю. С этих пор я стану забиваться в богатые дома; буду там всячески пакостить везде, где только можно, а ты будешь меня выживать, за это деньги получать, и скоро разбогатеешь. Только одно запомни: как придет время меня выгонять, ты войди в дом и крикни: «Я в дом, кикимора из дому вон!» Я тотчас же убегу.

Видит мужик, плохо ему приходится; крепко схватила его кикимора; вероятно, жутко ей пришлось от кривой Лютры. Мужик вытащил из воды кикимору, и та сейчас же пошла гулять по белому свету. Она забилась в один богатый дом и стала там пакостить в чашки и в ложки, а затем бить посуду и все, что попадало ей под руку. Не рады стали ей в доме и начали искать такого человека, который бы вывел ее из дому. Услыхал про это мужик, пришел и похваляется:

– Я могу кикимору выгнать.

Стали мужику кланяться: выгони кикимору. Он согласился выгнать кикимору и выговорил себе в награду сто рублей. Взошел в дом и крикнул:

– Я в дом, кикимора из дому вон!

Кикимора сейчас же убежала из дому, но по дороге она все же шепнула мужику, куда она опять идти хочет. Угостили мужика, дали ему сто рублей и просто не знали, как благодарить его за такую его услугу. Кикимора между тем полезла в дом более богатый и опять стала пакостить, да еще хуже, чем раньше. Так она изъезжалась[61], что хозяевам ни пить, ни есть нельзя было – неспокойное житье стало. Вот, расслышав о мужике, хозяева стали просить его выгнать кикимору и тоже пообещали ему сто рублей. Мужик рад был деньгам, пришел в дом да опять таким же образом выгнал кикимору. Получил он денежки и идет домой, а кикимора бежит рядом и шепчет ему:

– Смотри, не пытайся меня больше гнать, а не то я тебя съем!

Что делать мужику, опять его просят выгнать кикимору из дома самого первого богатея. Все знают, что, кроме мужика, никто выгнать кикимору не может. Долго он отговаривался, все боялся загубить свою жизнь, да все же соблазнился двумястами рублей и пошел. «Будь что будет, – думает, – пойду». Только что взошел мужик в двери, а кикимора на него со всех ног так и накинулась, да такая презлющая. Она закричала:

– А, ты опять пришел. Я тебе разве не говорила, чтоб ты не ходил. Теперь я тебя съем.

Весьма испугался мужик, не знает, что сказать, да вдруг пало ему на ум:

– Что ты, матушка, ведь я пришел не гнать тебя, а сказать, что Лютра из воды вышла, тебя и меня ищет съесть.

Быстро вылетела кикимора из дому да прямо к речке – только брызги поднялись. Тем все дело кончилось; мужик избавился от ленивой и упрямой жены и разбогател.

Ну, час от часу не легче. Иль уж и в доме-то у нас домовой сидит?

– Домовой сам по себе, а тут другое.

– Что же другое?

– Да что ты, батюшка, али вчерась только приехал к нам? Не знаешь разве, на чем училище-то стоит? А допрежь того что тут было? Где хоронили самобивцев-то? Ведь не коло церкви, как таперича, не в ограде хоронили-то, а вот тута, где стоит училище. Кого хошь спроси, и все скажут, что училище на могилах стоит. Вот и понимай.

– Ну, что же из того, что училище на могилах стоит? Мало ли домов строят на тех местах, где прежде были кладбища.

– То кладбище. Дело совсем иное. Там упокойнички-то прайские; с панафидой хоронены, отпеты, значит. А ведь тута самобивцы: утопленники, да удавленники, да опойцы положены; безо всего, значит. Ну, души-то ихние и тоскуют, что без покаяния покончились. Вот и стонут. Спроси-ка Завьялихи, что у вас панеменя жила, что она слыхала внизу-то, в тасе-то, что в ночи делается? Кажину, говорит, ночь чудилось: то застонут, то учнут в счеты играть; а в окошко кому стучать середь ночи да кругом дому с огнем ходить. Знамо, самобивцы на покаяние просятся. Эфто уж завсегда так бывает. А домовой эфтого делать не будет, тот инно строит.

– Что же домовой делает? – спросил я.

– Домовой-то? А домовой – голова всему дому, он всех оберегает и дом блюдет, коли в дому все ему помысля.

Жил один кузнец, человек беднейший-пребеднейший, а мастер своего дела, удивительный мастер, но счастье ему не давалось в руки, как он ни старался зашибить копейку – все напрасно. В кузнице у этого кузнеца висел портрет черта, нарисован был он страшный-престрашный. Кузнец всегда во время своей работы взглянет нечаянно на картину чертову, да и плюнет или каленым железом пихнет в нее. В одно время работа была у него спешная, а дело не спорилось, так он с досады каленым гвоздем черту глаз выжег; да и много разных ругательств делал кузнец над картиной.

Черт знал про это, что кузнец издевается над его портретом, терпел, терпел и не вытерпел. «Постой, – думает, – я задам кузнецу ходу!» Взял он в одно время, когда кузнеца не было в кузнице, и привалил огромный камнище к дверям кузницы, так что войти в нее не было никакой возможности, а сам спрятался за кузницу и стал дожидаться кузнеца.

Вот пришел кузнец, видит, что у его кузницы приворочен камнище, стал ругаться напропалую, потом и пошел за аншпугом[62], чтобы им своротить камень с места; аншпуг лежал за кузницей. Вот бросился туда кузнец, взглянул и видит, что там черт запрятавшись.

– А, так это ты со мной такую штуку сделал, – закричал кузнец.

Потом схватил черта за шиворот и давай его лудить аншпугом по спине. Черт видит – дело худо, кузнец бить не перестает, и стал он просить прощенья.

– Ступай, – говорит кузнец, – стащи камень на прежнее место да больше никогда мне и на глаза не кажись, хуже изобью.

Черт отворотил камень и ушел от кузнеца, а кузнец стал еще более потешаться над картиной. Не вытерпел черт, задумал идти к кузнецу; приходит в виде человека в синем картузе, в желтом галстуке, в коричневом фраке и с палкой в руке.

– Сделай мне, – говорит он кузнецу, – железную вилу; я тебе дорого заплачу.

– Изволь, – говорит кузнец.

– А дорого ли ты с меня возьмешь за эту картинку? – Черт показал на свой портрет.

– Она у меня, – говорит кузнец, – не продажная, а заветная.

Черт стал приставать к кузнецу: продай да продай, дорого дам. Кузнец заметил, что покупатель пристает. Посмотрел он на картуз, посмотрел на покупателя, да и заметил у него повыше ушей маленькие два рожка. «Постой, – думает, – не обманешь, догадался, что ты за гусь такой, сдеру же я с тебя за свой портрет». Взял он каленое железо да и уткнул в рыло нарисованному черту, а настоящий черт сморщился.

– Продай, – говорит он кузнецу, – я обогащу тебя.

– А как ты обогатишь меня?

– Да дам тебе клад, дорогой клад, только согласись.

– Ладно, – говорит кузнец, – изволь; веди, показывай, где клад!

– Пойдем, – говорит черт, – да и картину бери с собой; как я тебе отдам клад, так ты мне отдашь картину.

Кузнец согласился, и они отправились. Вот приходят они в лес, черт вырвал одно дерево и показал кузнецу котел золота. Схватил кузнец котел с деньгами, бросил картину и пустился бежать, только не в ту сторону, где была его кузница, а совсем в другую, да так с тех пор и пропал неизвестно куда.

Когда-то черт похитил где-то двух детей: мальчика и девушку, заставил их служить себе и всевозможным образом мучил их. Однажды девушка говорит мальчику:

– Я знаю, как нам можно убежать отсюда; если ты женишься на мне, так я освобожу и тебя.

Мальчик был согласен, и скоро они отправились в дорогу. Когда черт вечером лег спать, они собрались в бегство, но перед этим девушка выпустила на порог три капли крови из безымянного пальца, а мальчику велела взять с собой немного дерева, камня и воды.

На рассвете черт проснулся и закричал из своей комнаты:

– Вставай, девушка, пора приниматься за работу.

– Встану, встану, – отвечала первая капля, и черт, думая, что девушка встает, опять заснул и спал до следующего дня.

Проснувшись, он опять закричал:

– Готово ли кушанье?

– Только начало кипеть, – отвечала вторая капля.

– Хорошо, – сказал он и снова спал сутки.

Наконец проголодался и нетерпеливо вскричал:

– Ну, готово ли?

– Готово, пожалуйте кушать, – отвечала третья капля.

Черт встал и отправился в кухню, но там не нашел ни кушанья, ни девушки. Пошел искать мальчика, и того не нашел. Он тотчас догадался, что они бежали, и приказал трем большим собакам пуститься за ними.

Уже на расстоянии одной мили беглецы услышали шум от собак; девушка и говорит мальчику:

– За нами гонят! Превратись в сосну, а я буду елью!

Превратились. Собаки прибежали до этих деревьев, а тут все следы простыли, не знали, куда бежать, и потому воротились. Когда они рассказали это черту, он разбранился и сказал:

– Это-то они и были, ступайте, принесите мне эти деревья!

Девушка опять услышала шум от гонящихся собак и приказала мальчику превратиться в изгородь, а сама превратилась в луг. Вскоре собаки явились, а возле изгороди следов опять нет, они должны были возвратиться. Тогда черт опять послал их за изгородью и лугом, а беглецы превратились в озеро и утку. Собаки не могли отгадать, что это они, опять возвратились и рассказали дело черту. Теперь он сам пустился вслед за ними.

Тогда девушка приказала своему спутнику бросить за ними кусок дерева. Тотчас на этом месте поднялся такой густой лес, что черт не мог пробраться через него, а должен был идти за топором. Беглецы поспешили дальше, и когда опять услыхали шум, мальчик по приказанию девушки бросил за собой камень; тогда за ними сделалась высокая гора. Только на третий день черт перешел ее и снова стал преследовать беглецов. Теперь девушка приказала мальчику бросить за ними чашу воды, а оттого сделалось большое озеро, через которое черт никак не мог пробраться. В отчаянии он начал пить воду из озера, чтоб потом сухо перейти его, и в самом деле выпил почти всю воду, но тут лопнул и умер. Мальчик и девушка теперь стали жить спокойно.

В одной деревне жил-был молодой пастух по имени Пекко. Пас коров Пекко хорошо: на ночь в лесу не оставлял, утром на пастбище рано прогонял и пас на таких местах, где росла трава до поясу[63]. Хвалят Пекко бабы, не нахвалятся… Вот однажды, когда Пекко был со стадом далеко в лесу, приходит к нему дьявол и говорит ему:

– Давай, Пекко, померяемся силой.

– Отчего же, – отвечает ему Пекко, – померяться можно, я не прочь; вот возьмем каждый по камню из кивишали[64], и кто может так зажать его сильно в руке, что из него потечет вода, тот будет сильнее.

Дьявол со смехом взглянул на молодого пастуха, осмелившегося так дерзко говорить с ним, взял камень и крепко сжал его в своей руке. Камень хрустнул и рассыпался мелким песком.

– Ну, нет, брат, – говорит ему Пекко, – это еще не сила, у тебя вода не течет из камня, а вот погляди-ка, как я буду действовать.

Перед приходом дьявола Пекко только что испек на огне несколько репин и спрятал их между камнями в кивишалю. Теперь он вытащил одну из них, сжал в руке, и из репы потекла вода.

– Смотри-ка, брат, – говорит дьяволу, – у меня из камня вода течет.

Дьявол удивился силе Пекко и стал просить его, чтобы он сделался его работником.

– Отчего же, можно, – говорит Пекко, направил стадо коров по дороге к деревне, а сам пошел с дьяволом – служить ему…

Работает Пекко в доме дьявола, ходит с топором по улице, по углам избы обухом пощелкивает. Вот раз дьявол с Пекко отправились в лес дрова рубить. Срубил дьявол громаднейшую ель и, не обсекая ветвей, хочет тащить ее домой. Видит Пекко, что дело плохо, и если не схитрить, то, пожалуй, еще издохнешь под тяжестью дерева.

– Я, – говорит он дьяволу, – так как буду сильнее тебя, то понесу «комель», а ты иди впереди, неси дерево за верхушку, по твоим силам и этого достаточно.

Взвалив ветвистую верхушку на плечи, дьявол тащит, кряхтит, а Пекко сидит на комле и песни поет.

– Да смотри ты у меня, – покрикивает он на дьявола, – если будешь останавливаться да оборачиваться назад, так-таки между лопаток щелкну.

Идет дьявол, кряхтит под тяжелой ношей, а остановиться и обернуться ни разу не смеет: боится, что топором от работника достанется. Приходит дьявол домой и рассказывает жене:

– Ну и работник же нам попался, жена: силища такая, что и сказать нельзя. Сегодня я в лесу нарочно срубил самую большую ель и, не обрубая ветвей, понес. Пекко сам выпросил комель нести, а мне верхушку дал. Я едва несу, охаю, ноги подламываются, а он легонько так несет, песни поет да на меня покрикивает: если хоть раз, мол, оглянешься, так-таки топором и свистну между лопаток. Что теперь нам делать с таким силачом?

– Убить его следует, – советует дьяволу жена, – иначе никак от него не отвяжешься. Как пойдет он спать в сарай, в сани, уснет там, ты возьми топор, поди и щелкни его по голове, уж наверное тогда сдохнет.

Дьявол согласился, и решено было убить Пекко в первую же ночь. А Пекко между тем стоял в сенях за дверью, слышал от слова до слова весь совет дьявола с женой. «Ну, – думает он, – не так-то вы скоро отвяжетесь от меня: кто кого еще выживет». После ужина Пекко спокойно, как будто ни в чем не бывало, отправился спать в сарай. Лег в сани и ждет, что дальше будет. Слышит, что в сарай идет дьявол, на цыпочках подходит к саням и прислушивается – спит ли Пекко или нет. Пекко же что есть мочи захрапел, показывая вид, что крепко спит. Возвратился дьявол из сарая и говорит жене:

– Давай скорей топор, работник спит крепко, настало время сплавить его с этого свету.

Снова идет дьявол в сарай, только теперь уже с топором, намереваясь сразу же покончить с сильным работником. А Пекко между тем, пока дьявол ходил за топором в избу, вылез из саней и в сани на место себя уложил чурбан, обернул его кафтаном, а сам забрался под сани и ждет. Приходит дьявол вторично в сарай: подбежал это к саням и что есть мочи – хвать по чурбану топором.

– Ну, жена, теперь уж, наверное, издох; пойдем, ляжем спать, уснем спокойно, а завтра закопаем Пекко в болоте.

Наутро Пекко встает, преспокойно идет в избу и, к изумлению своих хозяев, оказывается живым и вполне здоровым.

– Как еще ночь эту спал? – спрашивает дьявол у него.

– Да ничего, спал хорошо, только около полуночи что-то ущипнуло за лоб, как будто комар укусил.

– Ну, и на работника же мы с тобой, жена, напали, – шепчутся дьявол и его жена. – Уж как я обухом его треснул по лбу?! А для него это все равно, что комар укусил! Нужно теперь придумать другое средство…

– Вот что мы сделаем, – советует дьяволу жена. – Возьмем ригачу[65], и когда Пекко на ночь уйдет топить печь в ней, ты поди и подожги ригачу; ригача сгорит, но и Пекко уж тогда не уцелеет.

Так советует дьяволу поступить жена, а между тем Пекко все это за дверьми подслушал и на ум себе взял: ну, думает, не так-то вы скоро от меня отвяжетесь; кто кого со свету сживет.

Как задумали дьявол с женой, так и сделали: взяли ригачу – насадили ее полную овса, и Пекко послали на ночь топить печь. Топит Пекко печь, а сам на двери поглядывает, как бы из риги подобру-поздорову удрать. Вдруг в самую полночь рига вспыхнула; со всех четырех углов загорелась. А Пекко уже приготовился бежать; схватил охапку соломы и сам – драло в лес. Проспал там до утра, а утром, когда пожар прекратился и на месте риги осталась только куча золы, пришел на пепелище, подостлал в сторонке соломы под бок, свернулся калачом и уснул.

– Ну, теперь, наверное, уж сгорел, – разговаривают дьявол с женой, – теперь и косточек работника не отыщешь.

Приходят на пожарище и ума не могут приложить. Лежит Пекко на соломе и громко похрапывает. Все около него сгорело, а он цел остался, и даже самая солома под боком не задымилась.

– Ну, жена, – говорит дьявол, – нашего работника и огонь не жжет; верно, придется нам подобру-поздорову бежать из своего дому, пока мы еще живы, пока работник наш не задумал еще убить нас. С такой силой все можно сделать.

Решились дьявол и жена бежать из своего дому, задумали скрыться от своего работника. Напекли, насушили дьявол с женой три целых мешка сухарей и уже назначили самый день, когда побегут; дьявол условился взять два мешка, а жена его – мешок. А Пекко между тем накануне того дня, в который условились дьявол и жена его бежать, высыпал из одного мешка сухари, убрал их подальше, и сам забрался в мешок и сидит молча, не жунет[66]. Наступил, наконец, самый день побега. Дьявол, ничего не подозревая, взвалил на плечи два мешка, в одном из которых сидел Пекко, а жена остальной – третий. Идут, спешат, под тяжестью мешков кряхтят, прошли довольно большое расстояние и задумали позавтракать.

– Теперь уж работник не догонит нас, если б и захотел бежать.

Сняли с плеч мешки и только что начали сухари грызть, вдруг Пекко и закричал из мешка:

– Подождите немножечко, и я с вами позавтракаю!

– Ой, жена, – говорит дьявол, – слышишь? Кричит, догоняет нас, и уж близко, должно быть. Побежим еще дальше.

Снова схватили муж и жена мешки и ну бежать. Бежали, бежали, утомились, захотели есть и решились остановиться и отдохнуть. Опять сняли с плеч мешки, уселись, уж только бы сухари взять в руки да грызть, вдруг – слышат голос работника:

– Подождите немножечко, вместе пообедаем; я сейчас буду к вам.

– Жена, слышишь? – говорит дьявол. – Пек-ко кричит, догоняет нас и уж близко, должно быть… Побежим еще дальше, авось скроемся.

Снова схватили дьявол и жена мешки и ну бежать. Бежали, бежали, высунули языки, и от утомления оба сразу пали на землю и издохли.

А Пекко выбрался из мешка, забрал из дьявольского дома все что поценнее и пришел в свою деревню, и снова стал жить по-прежнему – пасти стадо коров. Так пастух избавил людей от дьявола.

В одной деревне была волшебница; ее считали ведьмой. Она вылетала в трубу, ездила на помеле. Пришел ей последний, значит, час жизни. Позвали попа. Поп ее исповедал. Одного греха ему не сказала: говорила только, чтобы простил ее. Поп ответил, что простить ей не может, потому что она не раскаялась. «Ну, – говорит, – поп, я тебя добуду, коли не прощаешь в грехе».

И в этот же час вылетела в трубу. Поп ушел от нее. Еще до дома не дошел, ему сказали, что она умерла. По обычаю ее одели, снесли в церковь, заказали обедню. Поп велел пономарю разбудить его пораньше. Поздно вечером, когда поп едва заснул, она явилась к его дому в пономаревской одежде, стучит в окно и говорит:

– Батько, пора заутреню служить.

Поп встал, подал ключи, сам стал одеваться. Она же в это время отперла церковь, отзвонила, зажгла свечи и легла в гроб опять. Поп пришел с сыном, мальчиком лет двенадцати. Приходят в церковь, пономаря нет; дьячка тоже. Начинает служить заутреню с сыном-мальчиком. Мальчик начал читать. Посмотрит на гроб и видит, что покрывало свалилось. Покойница встала, вышла из гроба и пошла прямо на крылас[67] к мальчику. Мальчик испугался и побежал в алтарь и спрятался под крестом. Попа схватила и загрызла в пономарских дверях до смерти.

Наступило время служить заутреню. Пономарь пришел к попову дому и стучит, зовет служить заутреню. Попадья отвечает:

– Что ты долго спишь? Батько ушел давно.

Пономарь видит, что дело неладно, взял дьячка с собой, и пошли двое. Зашли в церковь и видят: поп лежит в пономарских дверях. Мальчик под крестом едва жив. Подняли его и спросили у него, как это случилось. Мальчик сказал, как было. Они сходили за родными. Родные подрезали у нее жилы у ног; отпели, похоронили… А через трое суток вынесли опять и сожгли тело на огне. Пепел в реку опустили.

Доселе доселева жил брат с родной сестрой. Брат выучился грамоте и, понатолковавшись кой-где, приобрел значительный капитал. Он открыл магазин со всякими товарами в столичном городе. Сестра его жила на родине в деревне. Она была необычайно красива.

У царя был сын-наследник Иван-царевич. Через покупку товаров он познакомился с новым купцом. Раз купец, говоря о своей и сестриной минувшей жизни, подарил ему фотографическую карточку сестры своей. Иван-царевич пленился красотой ее и дал купцу три судна, чтобы он привез ему показать сестру. Брат поехал по морю за сестрой. По приезде брат объявил сестре царский приказ и отправился с нею обратно в столицу. Про желание царевича узнала как-то ведьмина дочь. Она сама вздумала быть женой царевича; она отправилась вслед кораблей за тем, чтобы извести невесту царевича. Бежит она по берегу и так просится на корабль:

– Свезите меня к царю. Не свезете, так я или переплыву море, или перебреду, или перекочую на спине. Возьмете на корабль, и будет добро, а не возьмете, не будет.

Брат невесты два раза ей отказывал, а в третий раз взял ее на один корабль с сестрой. Не доезжая столицы, брат два раза кричал с переднего корабля:

– Сестра, оденься в лучшие платья; город видно.

Она не слыхала. Когда в третий раз сказал те же слова, она крик брата слышала, но слов его не поняла. На вопрос ее, что сказал брат, ведьмина дочка ответила:

– Брат велел одеться в коленкоровые платья, взять сундучок и скочить в море.

Думая, что брат затем и взял ее из дому, чтобы потопить, она бросилась в море и ушла ко дну. Брат долго горевал по сестре, да не воротить. Боясь гнева царского, он по необходимости должен был назвать ведьмину дочку своей сестрой. По его приказанию она оделась в лучшие платья и охорашивалась, чтобы понравиться столь знатному жениху. Когда корабли приставали к берегу, царевич со всем двором вышел встречать невесту. Увидав отвратительную ведьмину дочь, царевич сильно разгневался на купца и велел его разрубить на мелкие куски, а ведьмину дочь оставил при дворе служанкой.

Сестра попала прямо в когти царю морскому. Царь надел длинный цепной аркан на ее шею, а обнаженный конец его утвердил в своем дворце. В этом аркане она три дня ходила до утренней зари на сушу оплакивать смерть своего невинного брата. Между тем ведьмина дочь с другими служанками два утра мыла на морском берегу шелковые портянки царевича. Они по два утра видели, как из моря поднимался сначала огромный столб, потом восходила на берег и плакала над могилой брата какая-то красавица. Служанки сказали об этом царевичу. На третье утро он один пошел, спрятался за деревом и ожидал появления девицы. Как только она пришла на могилу, живо пересек цепной аркан саблей и освободил красавицу от водяной власти. Девица сделалась невидимой. Царевич всячески умолял показаться ему и обещал взять за себя замуж. Она сказала ему, что пока не оживит брата, ему не иметь ее своей женой. Царевич достал мертвой и живой воды. Окропили мертвой водой куски братнина трупа, они сошлись вместе; окропили живой водой, брат встал на ноги, как от сна. Тогда невидимая красавица показалась Ивану-царевичу и вышла за него замуж. Брат при дворе сделался первым министром, а ведьмину дочь жеребцы по частям растащили в чистом поле.

Крестьянка деревни Поповки, Контеевской волости, Буйского уезда, пошла в лес собирать малину. И лес за гумнами, полуверсты от жилья не было. Ходит так по опушке, набирает в кузовок, а ягода одна другой крупнее да спелее. Набрала до верху кузовок, прикрыла листочком и повернула домой. Глядь – ни овинов, ни деревни нет. «Вишь, – говорит, – позарилась я на ягоды и не приметила, что далече от жилья отбилась». Пошла, озирается, места признает: тут пожня Васильевых, там деревня древка Андрея Ипатова. Идет по дороге, а деревни своей не знает. Ночь застигла, баба видит, что ей уж не добраться ко дворам. Облюбовала в кустиках местечко и расположилась на ночевку. Домашние хватились, кинулись искать. Не нашли. День разыскивают, два – пропала баба, и на третьи сутки пропащей нет. На четвертые сутки идет полесовщик[68], лес обозревает, нет ли где порубки, и увидел у старого пня женщину. Подошел. Лежит исхудалая, глаза большие, кузовок подле опрокинут.

– Что ты тут лежишь? – спрашивает.

– Ой, родименький, – простонала, – леший меня изурочил.

Полесовщик узнал молодицу.

– Подымайся, – говорит, – до деревни только две версты, дойдешь.

– Нету силушки, четвертые сутки не пила, не ела.

Полесовщик дал знать по деревне. Привезли женщину. Хошь не скоро, но поправилась и поведала, что с ней приключилось.

– Как это я поогляделась, расположилась в кустике, а «он» из леса-то большого и лезет. Ростом с высокую сосну, собой весь черный, одни глаза, словно угли, светятся. Я испугалась, молитву зачала про себя читать. Пропал, а на место его человек появился. Подошел, заговорил со мной, сказал, что он тоже заблудился; сам назвался, из какой деревни. Я ему про свое горе обсказываю, а он соспокаивает:

– Пойдем вместе, дорогу мы найдем.

Пошли. И завел он меня в какую-то глушь, чащеру, а в лес-то не ведет.

– До утра не выбраться, – сказал, – придется здесь переночевать.

Боязно мне чужого человека, а делать нечего, свернулась под кустик и легла. Только он и начал приставать, на любовь меня с собой уговаривать. Я бежать в большой лес, он за мной. Споткнулась я, упала. Погляжу – он вровень с лесом. Стоит надо мной и полами шубы меня окутывает. Чудится, где-то будто аукаются, и голоса ваши признаю, а сама кричу, а он тулупом-то меня плотнее обыгает, чтобы голоса-то моего не чутко было. Творю молитву, лежу не мертва. Всю ночь, окаянный, промаял, глаз мне не дал сомкнуть. Рассвело, поднялась, стала выбираться. Целый день путалась, блудила – не могу выбраться. Ночью он опять. Да так все трое суток сподряд промаял. Первый-то день малинкой питалась, кузовок-то весь съела, а остальные-то дни никакого уж пропитания не имела. Ежели бы не полесный, так вам бы, родимые, меня по веки и не видывать, замучил бы, в доведи бы довел, леший-то.

Недолго, однако, пожила молодица после лешего, начала прихварывать, кашлять и года через три скончалась.

Не лучше проделывает леший и с детьми, которых родители проклинают или которым в сердцах скажут: «Ах, чтобы тебя леший взял». Таких детей непременно лешие уведут.

В Шанго-Городищенской волости в деревне Носихе рассказывали про такой случай похищения. Крестьянка Федосья Васильевна, убравши вечером скотину, накрыла на стол ужинать и выбежала скликать своих ребятишек. Девочка и младшенький сынишка тотчас подъявились, а старшенький, десятилетний Гришутка, позамешкался, с товарищами заигрался – не торопится.

– Гришка, да иди же ужинать, – кричит мать.

– Сейчас, матушка.

Мать ушла, а Гришка и позабыл. Федосья из окошка уж кличет:

– Да что ты, неслух, нейдешь? Варево уж на столе.

– Иду, матушка, только вот доиграю, – и сам ударился за товарищем, с которым в лошадки бегал.

Мать не вытерпела, выбежала на улицу с прутом.

– Ты что же это, постреленок, матери перестал слушаться? – кричит и подступает к сыну. – Мать-то день-деньской вздышки себе не знает, работает, из последних сил выбивается, а ты, полуночник, и знать про это забыл, – говорит так и сама приступает с прутом на мальченышка, поучить, значит, сынка расположенье имела.

А Гришутка крутнул головой, словно жеребеночек-сосунок, взглянул и был таков.

– Ах ты, супостат, – и прут выронила мать, – чтоб тебя леший унес.

Сказала и домой, за варево принялась. Гришутка не идет. Отужинали, а его нет. Отец пошел. Ребятишки с улицы разбежались по домам, ни одного нигде не знать. Подумал: не зашел ли к кому из товарищей? Спросил у одной избы, у другой – нету Гришутки.

– Он ужинать побег, – отвечают товарищи.

Вернулся: не приходил мальчик. «Ну, верно, куда со страху в сено забился, – догадалась мать. – Захочет утром есть, так небось прибежит». Легли спать. Наутро Гришутка не показывался. Встревожились родители. Обошли всю деревню, оглядели сараи, слазали на повети, в бани заглянули – и духом не слыхать. Тут мать и вспомнила, что она сынку-то накануне посулила. Принялись молебны служить. Шесть недель молебствовали. Мальчик пропал около Петрова дня, и до второго Спаса хоть бы какая весточка об нем пала, – пропал и пропал. Уж и вопила же Федосья, убивалась о сынке, не приведи господи, как горько. В самый день второго Спаса, на зорьке, Федосья услышала, будто кто на сарае плачет. Мужу сказала. Пошли заглядывать. Весь сарай обыскали – ни души нет, и плачет, жалостно таково плачет. Отец-то и спроси:

– Да будто на крыше кто маленький плачет?

А сверху голосок:

– Я, батюшка, снимите меня.

Узнали, кинулись вон, приподняли головы, а Гришутка на самом коне сидит. Сняли, в избу внесли, дали есть. Народу в избу ввалило, что стоять негде, услыхали, что пропащий явился. Гришутка тут и рассказал.

Отыгрался он и побежал домой. Навстречу ему старичок.

– Не ходи, дитятко, – говорит, – мамка тебя прибьет. На вот тебе колобок да пойдем ко мне. Ночуешь, а завтра домой.

«Пошли. В лесу ночевали, в землянке – травы, цветы разные у дедушки в землянке, – то и дух от них хороший идет, – рассказывал Гриша. – И ничего-то мне не страшно с дедушкой, такой добрый, ласковый. Утречком огонек разложил, картошки испекли и поели досыта. Повел гулять. Ягоды собирает и мне отдает; деревья показывает, говорит, как они называются, цветок попадается или травка, он и цветок, и травку назовет, скажет, от чего они пользительны. Весело мне, я и про дом забыл. – „Хочешь, Гриша, разные города и людей посмотреть?“ – спросил. „Хочу, деда“. Собрались, пошли. Прошли тридесятный волок, через болота дале путь. Вышли на шестидесятный волок[69]. Раза два избенышки попадались, дедушка станциями их называл. Нас везде кормили. Реку Уижу на плоту переезжали, опять лесом пошли, в деревнях где приставали, отдыхали. „Это Кострома, – сказал дед. – Вот собор златоглавый. А вон это, гляди хорошенько, – на коленах-то что стоит, мужичок Иван Сусанин, а вверху над ним царь Михаил Феодорович, за которого мужичок Иван Сусанин кровь свою пролил и царя от смерти врагов освободил“. Вскоре мы пришли в другой город, Ярославлем называется. Тоже хороший город. Погодя к Троице-Сергию попали, везде там исходили, молились, к Сергию прикладывались. Тут дня через два в Москву прибыли. Вот город-то, конца краю не видно, и все-то церкви, церкви с высокими колокольнями, а маковки-то на них все золотые, так на солнышке и горят, светятся. Дома каменные, один дом в целую нашу деревню, и народ там – одни господа, генералы, барыни в шляпах под зонтиками, детки все нарядные, хорошенькие. И простой народ попадается, только мало – больше баре да солдаты. И инда испужался. Уйдем, говорю, дедушка, здесь страшно: по улицам вон солдаты расставлены, вершинки в шапках с красными макушками да с длинными палками ездят. Убьют они нас.

А дедушка только ухмыляется. „И, дитятко, – говорит, – страшен сон, да милостив Бог: небось не тронут“. Много всяких местов мы выходили. Ивана Великого, царь-колокол и царя-пушку видели, в соборах к мощам прикладывались. Москву-реку тоже показывал мне дед. Неважная речка, куда ей до нашей Ветлуги или Уижи. Хотел вести меня еще куда-то, да вы начали молебны служить, я и затосковал. Деда, пойдем домой, взмолился я. Боюсь я тут, в Москве-то. Да и батюшку с матушкой мне больно жалко. Не стал перечить. „Воротимся, дитятко“, – промолвил. По дороге мы еще разные города видели. В Нижнем через Волгу переправлялись, после городок Семенов видели, Варнавин и Ветлугу; а вчерась ночью в свою деревню пришли.

Здесь я и потерял дедушку-то, помню, слезинки у него из глаз капали, когда он со мною попрощался и ушел, я заснул, а утром проснулся – сижу на коне нашего сарая. Хотел слезть, ан высоко, не спустишься без помощи. Оттого я и заплакал».

Ветлужский мещанин Игнатий П-в летней ночью возвращался домой с урочища, <…> где у него был пчельник. Выйдя из леса, он направился тропой мимо озера Лопатнова, и тут ему вспомнилось, что в этом лесу пугает. Только он это подумал, как сзади, версты за три от себя, услышал страшный голос:

– Ого-го-го-го-о-о.

Через минуту тот же самый голос ближе, версты за две послышался, а через минуту – совсем уж близехонько раздался; и вслед за тем голосом в ночной теми и тишине большой свист и шум послышались, точно бы сильная буря налетела: начало нагибать до земли сосны, ели, а другие деревья с корнем выворачивать. От страха П-в ударился бежать к перевозу – около версты расстояния от него было. Бежит и крестится, молитвы читает, какие знал и какие на ум приходили; понял, что это леший шумит. Видит: буря свернула в левую сторону, а страшные крики «о-го-го-го» гремят, не смолкая. П-в добежал до перевоза, но парома нет. Он наскоро выворотил наизнанку все платье, какое на нем было, и пошел бродом через реку Ветлугу. Зная хорошо места, где отмели и перекаты, он ступал ногами смело, а за ним, не переставая ни секунды, неслось неистово: о-го-го-го-го-о-о. Никого и ничего не видно, а вблизи по сторонам П-ва со свистом летели в реку громадные камни, которые ударились об воду, и во всю реку от них вспенивало. Несчастья никакого с П-вым не случилось, отошел одним страхом, а когда перебрался на другую сторону, на реке все стихло.

Подобного рода шутку леший сыграл также с артелью бурлаков.

Забросив якорь, бурлаки сошли с рогоженки[70] и расположились ночевать в нагорной стороне, на правом берегу реки Ветлуги.

Ночь. Прохладно в лесу, разложили костер, прилегли вокруг огня, а кашевар принялся варить кашицу. Бурлаки повеселели, завязали разговор. Кто-то упомянул, что на этом месте раньше был убит медной пуговицей разбойник-колдун – колдунов только и можно взять медной пуговицей, а ружейные пули, копья, сабли для них ровно нипочем. Вдруг поднялась ужасная буря, пошел треск и лом по всему лесу, и вместе с тем раздалось грозное гоготание. Буря неслась прямо на бурлаков. Скрыться невозможно, знали, что леший везде найдет. Принялись молиться, выворачивать одежду и бросать на огонь соль в том убеждении, что при огне и соли нечистая сила не может причинить никакого вреда. В страхе им казалось, что весь лес повалило. Буря обошла кругом бурлаков и затихла; но в реку-то чьи-то невидимые руки принялись бросать огромные камни. От падения этих камней вода из реки вместе с рыбой вскидывалась на самый берег, обдавая костер и людей. Хотелось ему погасить огонь-то. Бурлаки не спали всю ночь, опасаясь за свою жизнь; а на другое утро увидели, что ни одного деревца не повредило: стоят, как стояли, целехоньки, и ни один листочек не тронут.

У одного купца было много денег. Нажил он эти деньги не честным трудом, а обманами: не продать ему было ни одной пустяковинки, чтобы не обмануть.

Вот и снится ему однажды, что кто-то говорит ему и заказывает строго-настрого выстроить церковь. Снится ночь, снится другую, не дает купцу спокою. Наконец купец и говорит своей жене:

– Что это, баба, снится мне все один и тот же сон? Не дает он мне спокою.

А жена его отвечает ему:

– Уж, видно, сам Бог тебя вразумляет. Послушайся его голосу.

У того купца капиталы были большие, и он в один год выстроил великолепную церковь, как то приказано ему было во сне.

Когда церковь была совершенно готова, назначили день освящения ее. Собралось множество народа. И вот, когда пошли с иконами вокруг церкви и из нее вышел последний человек, купец сел под престол, как велено было ему все тем же голосом, который внушил ему о построении церкви.

Между тем крестный ход не спеша подвигался вперед и прошел уже почти половину предстоящего ему пути вокруг храма, как вдруг все стали замечать, что церковь медленно начала оседать и опускалась все ниже и ниже; наконец стало видно один только крест, и вскоре на месте, где была только что отстроенная церковь, образовалась огромная пропасть, до дна которой нельзя было достать никоим образом.

У купца было три сына. Они начали жить после отца очень богато. И вот стал им отец сниться каждую ноченьку, все звал их посмотреть на него. Но сыновьям к отцу идти не хотелось. Они нашли на селе у себя одного молодого парня, слывшего за сорви-голову и не имевшего ни роду, ни племени, порядили его сходить в ту пропасть, что образовалась на месте церкви, построенной их отцом. Поили они этого парня чуть что не каждый день. Наконец настало время этому парню в пропасть спускаться. Накупили сыновья купца волов, понаделали из воловьих шкур ремней и опустили парня на ремнях в пропасть. Но тех ремней оказалось недостаточно, и парень не мог достигнуть дна.

Накупили купеческие сыновья волов в три раза больше против прежнего, и понаделали ремней втрое больше, и снова стали спускать на них парня. Долго они спускали его. Наконец веревка ременная ослабла – значит, парень дошел до дна.

Но в действительности парень очутился не на дне, а на церковной крыше. Сидит парень на крыше и не знает, как попасть ему в самую церковь. Думал-думал он, наконец и придумал: спуститься через печную трубу. Спустился парень в церковь и видит: у самой у колонны купец тот прикован железными цепями. Увидал купец парня и спрашивает:

– Кто ты такой, зачем и как попал сюда?

Парень рассказал купцу обо всем подробно. Выслушав парня, купец и говорит ему:

– Ну, пропала твоя головушка! Не бывать тебе больше на земле.

– Как не бывать – у меня веревка сверху спущена. Пойдем, и тебя выведу, – предложил ему парень.

– Нет уж, – сказал купец, – ты уходи один, а меня вот будут скоро мучить.

Парню захотелось посмотреть, кто и как будут мучить купца, и поэтому он сказал ему, что не уйдет отсюда, а останется здесь посмотреть на мучения.

Купец приказал парню спрятаться.

– Ступай туда, за печку, – велел он парню, – а как придут и станут меня мучить, ты заиграй на гармонии (с которой парень никогда не расставался и потому захватил ее с собой в пропасть). Когда же немного сыграешь на ней, – продолжал купец, – то сейчас же разорви ее в куски.

Спрятался парень за печку и стал ожидать, что будет дальше.

А дальше случилось вот что.

В церкви поднялся вдруг сильный шум, и парень вначале оробел было. Но потом думает про себя: «Дай посмотрю», – и потихоньку выглянул из-за печки. И видит он, что налетело множество чертей, и они начали истязать купца: ездить на нем, хлестать его железными прутьями и всячески мучить. До того они его измучили, что он потерял сознание и лежал без чувств. Но черти и тут не оставили его в покое: стали тыкать его железными прутьями.

Смотрел, смотрел парень и заиграл на своей гармонии.

Как только парень заиграл, а играл он превосходно, черти сначала диву дались, а потом самый небольшой черт не вытерпел и пустился в пляс, а за ним пошли плясать и другие. И от этой чертовой пляски такой поднялся гомон, что у парня волосы дыбом встали и гармоника из рук выпала.

Как только прекратилась музыка, перестали и черти плясать и тотчас начали шнырять по церкви и разыскивать музыканта. Во все концы и закоулки шныряли черти по церкви, а заглянуть за печку им было невдомек.

Вспомнил парень про наказ купца, что надобно разорвать гармонию, нагнулся, поднял ее и разорвал. Но когда парень рвал ее, произвел треск, который услышали черти и сразу шарахнулись за печку. Увидали они за печкой парня и стали просить его еще поиграть – больно уж понравилась им эта музыка. А парень и говорит им:

– Нельзя играть, гармония изломана.

Небольшой черт и спрашивает:

– А кто гармонию может починить?

– Вынеси меня на землю, – отвечает ему парень, – у нас на селе есть такие мастера, что живо ее починят.

Черт согласился, но при этом сказал парню:

– Если через три дня ты гармонию не починешь, то я удушу тебя.

Потом парня ровно вихрем подхватило, и через мгновение он очутился снова на земле и пошел прямо к попам. Служили молебны. Наконец какая-то старуха едва отчитала его. Она дала воску кусок и велела прилепить его к шейному кресту.

И только после долгих хлопот черти оставили парня в покое.

О крестьянине Иване Морошкине, который знается с нечистой силой, например, если захочет кого испортить, то беспременно испортит. Причина этому – услуги нечистых духов. Приходят дьяволы к Василию и просят у него работы. Чем ему отбиться от них? Вот и дает им работу такого рода: вы обнесите круг моего дома железный тын[71] выше моего дома; приходят к Василию – все готово, давай новой работы. Смотрит Василий: так, верно, все как быть следует. Опять посылает на новую работу.

– Ступайте на реку и свейте вы из песку веревку.

Бесы начертили ему на песку веревку и говорят:

– Готово, давай новой работы.

Но Василий бает им:

– Нет, молодцы, мне нужна веревка, чтобы можно было привязать, а эта веревка не годится, ее в руки-то взять нельзя.

– Да ты нам вели, какова и человека испортить, а этой работой только ты нас измучишь.

Но, конечно, знакомого друга али сровесника испортить жалко, вот он и насылает их к ворогу своему, на кого сердится. Этот колдун сдает все свои молитвы и своих служащих, только никто не желает от него принять. Этот колдун, подав кому водки или пива, может с водкой или с пивом беса посадить, и человек или о ком и тосковать, кто кого не любит, тот может с ума сойти, или муж жену, или не любит жена мужа, наговора в пиво или в водку сделать так, что они будут друг дружку любить.

Лешие обитают в борах и лесах. Подобно всем представителям нечистой силы, лешие обладают способностью менять свой вид и рост. Если он идет лесом, то вровень с деревьями, собой весь темный, точно с головы до ног закутан в тулуп. При встрече с человеком принимает образ какого-нибудь знакомого или промышленного человека, например купца, портного, сапожника, плотника и т. п., но никогда не «перекидывается в животину». Любимые его занятия – «обходить человека, сбивать с дороги», «заводить», играть с бабами и утаскивать ребятишек, проклинаемых родителями или посылаемых только к лешему. Повстречается он с кем на пути, непременно вступит с прохожим в разговор, пускается в шутки и идет до тех пор, пока спутник не очутится в непроходимом лесу или совершенно в незнакомом ему месте. Хорошо, если человек при встрече сейчас же сотворит молитву – леший пропадет; в противном случае, какие бы молитвы после ни читал, ничто не подействует и леший свое возьмет. Опытный и бывалый человек «обойдет» – может сразу признать лешего: у последнего нет правого уха, и он застегивает полушубок с левой стороны на правую. Тогда стоит только крикнуть: «Овечья шерсть. Овечья шерсть, овечья шерсть». Немного слов в этом заклятье, но оно самое действительное, леший в ту же минуту кинется бежать, только пыль от копыт взовьется.

Велика еще в лесных уездах лешиная сила, но в тех уездах, где лес истреблен, так уж владычество лешего окончилось, остались только воспоминания, хотя вера еще в леших живет.

В прежние времена, на памяти нашей, толкуют лесные крестьяне, тут рамени[72] стояли, волока по восьмидесяти и чуть не по сотню верст тянулись, так лешим большая привола была. А как леса-то вырубили и все оголили, – перевелись и лешие, пристанища им не стало. Вспомнишь про старое-то время, так и загрустуешь: настоящая полная наша жизнь была при леших-то.

Жалеют крестьяне. При леших они свободно на свои потребы вывозили дерева из леса, потому лешие не любят сторожей-полесовщиков и всегда от них мужиков на порубках укрывали. «Зла они нам не делали, – говорят крестьяне. – Что с бабой побалуется или девку сцапает, так, чай, оттого вред не больно велик. Зато сколько деревня от леших добра получила».

Не такие водяные: от них крестьяне, кроме зла, ничего не увидят.

Жила одна девица и принесла ребенка. Поп приехал крестить и дал ему имя Шабарша.

Стал с годами ребенок подрастать и гулять вместе с прочими детьми. Силы он был необыкновенной, схватит бывало кого-нибудь за руку – рука прочь, а кого схватит за ногу – нога прочь.

Стали соседи говорить матери мальчика, чтобы она унимала своего сына и не давала бы ему воли больно озорничать.

Вот раз случилось как-то, что Шабарша опять что-то спроказил. Соседи пришли и пожаловались на него матери. Та стала плакать. В это время подходит сын и видит, что мать плачет. Когда он узнал, в чем дело, то сказал ей:

– Напеки мне завтра коровашков[73], и я уйду от тебя.

Мать напекла ему в дорогу коровашков. Шабарша поклал коровашки в мешок, распрощался с матерью и ушел из дому.

В то же время в одном селе понадобился попу работник. Он и говорит своей попадье:

– Напеки мне пирогов; я пойду искать работника.

Попадья напекла пирогов, поклала их в мешок, и поп, взяв его с собой, отправился на поиски работника.

Вышел поп к себе за гуменник и встретил там Шабаршу.

– Ты куда пошел? – спрашивает Шабарша у попа.

– Я пошел искать работника, – отвечает ему поп.

– Подряди меня, – назвался со своими услугами Шабарша.

– А сколько возьмешь жалованья? – спросил его поп.

– При расчете три стречка в лоб, – ответил Шабарша.

Поп согласился.

Шабарша стал жить у попа работником. Вот сработал поп быка колоть. Шабарша вывел быка со двора, стрекнул его в лоб топором и сразу убил быка наповал.

Прибежал поп встревоженный в избу и говорит своей попадье:

– Работник-то наш одним стречком быка заколол. Как да станет он стрекать, да заколет и меня.

Оба они испугались.

Вот раз как-то поп с попадьей собрались в гости. Перед отъездом поп и наказывает работнику, чтобы он никуда не уходил и стерег бы у дверей амбара.

Как только поп уехал, работник тотчас выломал в амбаре двери, взвалил на себя и ушел вслед за попом.

Приходит он туда же, где были его хозяева. Попадья увидала его и говорит попу:

– Смотри-ка, наш Шабарша-то здесь!

Поп подошел к работнику и говорит:

– Почто ты пришел сюда? Мы ведь велели тебе стеречь у амбара двери.

А Шабарша ему отвечает:

– Ты видишь, что я сижу на дверях.

Поп приказал ему вернуться домой:

– Беги скорей домой. Поди, весь хлеб-то унесли.

Шабарша подхватил двери и понесся домой.

Пришел, вставил двери в амбар и ушел в избу.

Приезжают из гостей поп с попадьей и начинают советоваться между собой о том, как бы им отделаться от такого опасного работника. И вот они придумали послать работника в лес искать быка, думая, что он там непременно наткнется на медведя, а тот задерет его. Они для того нарочно и послать решили его в такое место, где более всего водились медведи.

На другой день рано утром они посылают Шабаршу на поиски быка в лесу и при этом сказали ему:

– У нас в поскотине есть гора. Коровы все больше тут и стоят. Может, и наш бык тут же?

Шабарша отправился в лес на указанное место и как раз наткнулся там на медведя. Но Шабарша не оробел и не растерялся, а преспокойно взял медведя за ухо и повел за собой к попу. Медведь нисколько ему не сопротивлялся и пошел за ним, что ученый.

Привел Шабарша медведя и пихнул его к попу во двор. А сам, как ни в чем не бывало, пришел в избу и лег на свое место.

Наступила ночь. Во дворе стало что-то постукивать, погромыхивать. Ничего не знавшие поп с попадьей стали спрашивать Шабаршу про его поиски, то есть нашел ли он быка и куда подевал.

– А я его во двор сунул, – ответил им Шабарша.

Не поняли они, про какого быка говорит работник: они подумали, что он по глупости и вправду привел им во двор чужого быка, а потому они его больше не расспрашивали и сказали ему только: «Ну, ладно».

Вот на другой день рано утром попадья встала и пошла во двор коров доить. Приходит и видит: все до одной коровы лежат среди двора в общей груде, а у лестницы лежит медведь.

Испугалась попадья, прибежала в избу и обо всем рассказала попу. Тот прежде всего приказал работнику вывести медведя. Шабарша взял медведя за ухо и вывел его прочь со двора.

Потом поп с попадьей стали думать, как им отделаться от такого сокровища. Думали, думали и надумали вот что: напечь себе в дорогу пирогов и, бросив все, убежать из дому, так, чтоб Шабарша не знал об этом.

Попадья послала Шабаршу рубить дрова, а тем временем она напекла пирогов, и они вместе с попом убежали из дому.

Долго они шли. Наконец попадье захотелось есть. Она и говорит попу:

– Давай присядем, отдохнем да закусим. Теперь уж работнику не догнать нас.

Поп согласился, и они расположились под деревом. Но не успели они наесться досыта, как их нагоняет работник.

Подскочил он к ним и кричит:

– Поп, давай мне расчет!

– Видно уж так суждено, что ничем от него, окаянного, не спасешься, – сказал поп своей попадье.

Вот поп и подставил свой лоб работнику для расчета. Шабарша как стрекнет его в лоб, так бедный поп с одного раза перелетел через речку, что тут поблизости протекала, и очутился на противоположном берегу.

Шабарша вернулся в поповский дом, забрал там пироги и ушел. Идет он путем-дорогой, а навстречу ему попадается старик.

– Ты куда, старик, идешь? – спрашивает Шабарша у встречного.

– Я иду отлучить от царевны черта, – отвечает ему встречный.

– Давай, я отлучу, – вызвался Шабарша.

– Ступай, – согласился старик.

Приходит Шабарша к царю. Царь его спрашивает:

– Что, можешь отлучить?

– Могу, – отвечает тот. – Только дай мне на эту ночь денег сто рублей.

Царь дал ему деньги. Он сходил купил колоду новых карт, сковал чугунный наперсток и сел в комнате, что была рядом с царевной спальней.

Вот в полночь приходит к царскому дворцу черт. Словно бревном кто дернул в ворота – все запоры лопнули.

Вышел Шабарша навстречу черту и говорит ему:

– Я ведь тебя не пущу.

– А вот пустишь, – отвечает ему черт.

– Да буде всю ночь проиграешь со мной в карты в стречки, – говорит ему Шабарша.

– Давай проиграю, – согласился черт. Вот они уселись играть. Лишь только Шабарша нагнал на черта несколько стречков и говорит ему:

– Теперь давай, я буду стрекать.

Черт подставил лоб. Шабарша как стрекнет его – так сразу черт и вылетел на улицу.

На другую ночь Шабарша спросил у царя денег двести рублей. Царь дал. Он купил чугунные когти и карты.

Вот приходит полночь, и черт снова появился у царского дворца. Опять, словно бревном, грохнул кто в ворота – и все запоры лопнули. Шабарша выходит черту навстречу и говорит ему:

– Я тебя не пущу.

– А вот пустишь, – отвечает черт.

– Да буде всю ночь проиграешь со мной в карты в езды.

– Давай проиграю, – согласился черт. Они уселись играть. Когда Шабарша нагнал на черта несколько езд, то сказал ему:

– Давай, я теперь стану ездить.

Он взял да как влепил когти черту в кожу – всю шкуру ему испортил. Насилу черт из его когтей живым вырвался и убежал без оглядки.

На третью ночь Шабарша спросил у царя триста рублей. Царь дал ему. Он пошел и купил карты и чугунного старика.

В полночь опять ударило в ворота, словно бревном треснуло, так что все запоры лопнули, и во дворец явился черт. Но Шабарша опять вышел ему навстречу и говорит:

– Вот если обыграешь в карты чугунного старика, так пущу; а иначе ни под каким видом тебе сюда не попасть.

– Давай, обыграю, – согласился черт.

Они стали играть. Чугунный старик-то стал гладить карты. Шабарша тронул старика, он ухватился черту за шею. Шабарша защелкнул пружину, а потом и говорит черту:

– Давай теперь, рвись.

Черт как рванулся – так без половины шеи и отскочил от старика. Выбежал из дворца на улицу и без оглядки понесся домой.

Шабарша пошел к царю и сказал ему, что он черта от его дочери отлучил.

– Теперь уж не посмеет больше и носу показать во дворец, – добавил он.

Царь очень обрадовался и не знал, как и чем наградить Шабаршу за его искусство.

– Чего ты желаешь за свою работу? – спросил царь Шабаршу.

– Дай мне лошадь, – попросил у него Шабарша.

– Пожалуйста, – ответил царь, – иди на конюшню и бери себе любую.

Шабарша пошел на конюшню и выбрал там самую плохонькую лошадь, запряг ее в дровни и поехал в лес дрова рубить.

Едет он по берегу и видит, что стоит береза. Он начал рубить ее. В это время выскакивает из воды демонок и говорит ему:

– Не руби этой березы; нас всех щепками закидал.

А Шабарша ему на это в ответ:

– Бегите и раскидайте у помещика дом, так тогда – так уж и быть – не стану рубить.

В один миг все черти помчались к помещикову дому и принялись за работу.

Шабарша вернулся и едет мимо дома, а там только стук да треск идет. Увидал его помещик и закричал в отчаянии:

– Уйми их, Шабарша!

Шабарша тотчас закричал на чертей:

– Прочь отсюда! Убирайтесь вы все, чтоб и духу вашего здесь не было!

И в один миг все до единого разбежались черти и попряталась опять в воду.

В некотором царстве у царя и царицы был прекрасный сын Иван-царевич. Когда царевич пришел в возраст, родители женили его на одной прекрасной девушке. Был сделан пир по всему царству. Ценя свою красоту, молодая гуляла однажды по своим белокаменным палатам и сказала своим приближенным: «Я думаю, что красивее меня никого нет на свете!» Приближенные ответили ей: «Ты еще совсем не красавица, а как за морем у богатыря Аркадьковича младшая сестра – так вот уж совершенная красавица». Иван-царевич так же, как и его молодая, один раз хвалился перед народом своей силой: «Сильнее меня никого нет на свете». – «Ты еще совсем не силен; есть за морем богатырь Аркадькович; он такой сильный, что, если поздоровается с кем, у того рука посинеет».

Услыхав такие слова, Иван-царевич решился во что бы то ни стало посмотреть богатыря Аркадьковича и отправился на совет к бабушке-задворенке. «Скажи, бабушка, как бы мне увидеть богатыря Аркадьковича?» – «Не дело ты затеваешь, Иван-царевич; много людей ходило к Аркадьковичу, да мало оттуда возвращалось. Если желаешь к нему идти, то скуй из железа три пудовые калоши и три пудовых посоха и иди с богом. Больше не знаю, что тебе сказать». Иван-царевич велел сковать калоши и посохи и отправился в путь, обув одни калоши и подпираясь посохом.

Долго-долго шел; уже первые калоши и посох износились. Видит: стоит избушка на курьих ножках, на веретенной пятке. Хочется войти в нее, а она все воротится крыльцом от него. «Избушка, избушка, – сказал он, – стань ко мне крыльцом, туда лицом, усталому на ночлег». Избушка повернулась к нему крыльцом, впустила его в избу. Когда Иван-царевич вошел в избу, видит: сидит огромная баба на печке и прядет; голова у ней, как бурак, титьки, как ведра, глаза, как солонки. На него свирепо баба взглянула и вскричала: «Фу-фу-фу, русский дух, слыхом не слыхано, видом не видано, а теперь пришел русский дух, человек Иван-царевич!» – «Не тронь меня, бабушка», – сказал Иван-царевич. Бабушка накормила и уложила спать. Поутру она спрашивает: «Далеко ли идешь, Иван-царевич?» Он сказал, что идет посмотреть богатыря Аркадьковича. «Не дело ты задумал, Иван-царевич; много людей шло туда, да мало возвращалось оттуда. Впрочем, если хочешь туда идти, то надень другие железные калоши и возьми другой посох».

Надел Иван-царевич другие калоши, взял другой посох и отправился в путь. Долго-долго он шел; калоши износились и посох издержался. Видит он перед собой избушку на курьих ножках, на веретенной пятке, и хочет он в нее войти, а она воротится от него. Он стал молить избушку: «Избушка, избушка, стань ко мне крыльцом, туда лицом, усталому на ночлег». Избушка повернула к нему крыльцо и впустила его в избу. Иван-царевич пошел в избу, видит: сидит огромная баба, голова у ней, как бурак, титьки, как ведра, глаза, как солонки. На него баба свирепо посмотрела и закричала: «Фу-фу-фу, русский дух; слыхом не слыхано, видом не видано, а теперь пришел русский человек Иван-царевич». – «Не тронь меня, бабушка», – сказал ей Иван-царевич. Баба накормила Ивана-царевича и уложила спать. Поутру она спрашивает его: «Далеко ли идешь, Иван-царевич?» Он отвечает, что идет посмотреть богатыря Аркадьковича. «Не дело ты задумал, Иван-царевич; много людей шли к нему, а мало воротились оттуда; впрочем, если хочешь идти к нему, то обуй третьи железные калоши и возьми третий посох. Когда издержишь их, то придешь к третьей сестре моей, старшей, живущей, подобно мне, по дороге, она остальное тебе накажет». Обул Иван-царевич третьи железные калоши, взял третий посох и отправился в путь.

Когда калоши износились и посох издержался, Иван-царевич увидел на пути избушку. Избушка повернулась к нему крыльцом, и он вошел в нее. Здесь жила третья сестра. Она накормила Ивана-царевича и уложила спать. Поутру после многих разговоров стала ему наказывать: «Когда издержишь третьи калоши и третий посох, тогда подойдешь ты к царству богатыря Аркадьковича. Не доходя до города двух верст, ты увидишь, что вплоть до города земля утыкана кольями, и на каждом колу голова человека; ты устрашишься. Если решился идти, то не бойся, только вот что сделай. Первая тебе попадется голова богатырская. Ты поклонись ей три раза в землю, три в пояс, она тогда скажет тебе, что надо сделать дальше, а я дальше не знаю».

Дошел Иван-царевич, калоши и посох издержались. Показался и город богатыря Аркадьковича; весь он точно огнем горит; пространство вокруг города на две версты утыкано кольями с человеческими головами. Увидел Иван-царевич и огромную голову богатырскую. Испугался тогда Иван-царевич; поклонился он тогда богатырской голове трижды в землю, в пояс три раза. Богатырская голова учтиво ему в ответ поклонилась и сказала человеческим голосом: «Знаю я твою душу, Иван-царевич, и перечить не буду. Когда пойдешь ты в город Аркадьковича, увидишь о дороге конюшню. В этой конюшне есть две двери – одни хрустальные, другие железные. Ты сломай эти, а что дальше делать не знаю».

Пошел Иван-царевич к самому городу. О дороге он видит конюшню с двойными дверями. Когда он выломал хрустальные двери, слышит, что внутри конюшни лошадь из всех сил ломит железные двери. Иван-царевич вошел в конюшню и увидал там чудную лошадь; на ней одна шерстинка была золотая, другая серебряная, а третью и оценить нельзя. «Долго не являлся ты, Иван-царевич. Я ждала тебя тридевять годов и насилу дождалась; теперь пусти меня погулять». – «Прежде чем отпущу тебя на волю, скажи мне, лошадка, как мне увидеть богатыря Аркадьковича». – «Иди, Иван-царевич, в белокаменные покои богатыря Аркадьковича, не бойся. Ты увидишь – там качают в люльке мать богатыря Настасью Арковну. Встань на колени перед ней и проси у нее прощения в отпуске меня на волю и проси вот так: прости меня, Настасья Арковна! Долго она будет спрашивать, за что простить. Ты одно это и тверди, а про вину не говори, пока она не простит; иначе она тебя велит казнить».

Пошел Иван-царевич в дом богатыря Аркадьковича. Аркадькович в это время воевал с врагом, Копылом Неписанным. Встал царевич в высокую комнату, прошел хрустальные двери и вступил в прелестные комнаты богатырские. В углу комнаты была повешена огромная люлька, в которой качалась мать Аркадьковича. Иван-царевич, немного думая, падает на колени и слезно просит прощения у матери богатыря. Она предлагает ему разные вопросы: «Кто ты? Откуда ты? Какая вина твоя?» Иван-царевич в ответ твердит только «Прости меня, Настасья Арковна» до тех пор, пока она, выйдя из терпения, не простила его и не усыновила. Иван-царевич объявил ей свою вину. Настасья Арковна отвечает: «Если бы я знала, что ты отпустишь на волю лошадь, зараз бы велела тебя повесить, теперь уж поздно. Вечером придет сын мой Аркадькович, выйдут встречать его все придворные со всеми музыкантами, и ты, Иван-царевич, иди с ними. Он будет с тобою здороваться, пожмет твою руку; рука твоя посинеет от боли. Он предложит тебе выпить два ведра вина и сам выпьет столько же. Тебе двух ведер не выпить; выпусти через отверстие вино на дно посудины, оставь столько, сколько тебе требуется».

Наступил вечер, прибыл с войны богатырь Аркадькович. Как сказала Настасья Арковна, так и сбылось. Придворные встретили богатыря со всеми музыкантами. Аркадькович поздоровался с Иваном-царевичем, у него рука посинела; выпил богатырь два ведра вина и предложил то же сделать Ивану-царевичу. Иван-царевич сделал так, как научила его Настасья Арковна. Богатырь Аркадькович, называя братом Ивана-царевича, говорит: «Нам обоим завтра надо идти против Копыла Неписанного. Если удастся победить его, то навсегда кончим с ним войну; если не удастся, то каждый день нужно воевать еще. Вот тебе, братец, девять ключей от моих кладовых. Осмотри шесть кладовых, а в три остальные не заглядывай». Иван-царевич осмотрел шесть кладовых и видел в них все произведения ума человеческого. Не утерпел царевич, посмотрел и в остальные кладовые. В первых двух видел двух старших сестер, вышивающих золотом ковры; каждая из них при его приходе проворно вскакивала со своего места и подносила ему жаркую оплеушину. Он запирал кладовые и отправлялся к последней. Лишь только отворил дверь, как был сильно поражен красотой девицы. Она быстро вскакивает из-за своего рукоделья и хочет ударить царевича по щеке, но он упрашивает ее, обещаясь взять за себя замуж. Замыкает он и эту красавицу по-старому.

Чтобы победить Копыла Неписанного, Иван-царевич пошел к своей лошади и стал ее умолять: «Сделай ты меня, лошадушка, сильным завтра; мне нужно идти на войну против Копыла Неписанного». Конь велел Ивану-царевичу зайти в правое ухо и выйти из левого. Царевич вошел в правое ухо и вышел из левого и сделался таким могучим и красивым богатырем, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

На другой день, отправляясь на войну, Аркадькович выпил два ведра вина, а Иван-царевич выпил уж три. Прибыли на место сражения. Является Копыл Неписанный. Завязалась ужасная драка. Копыл нанес Аркадьковичу смертельную рану в сердце, отчего он и умер. Долго плакал Иван-царевич по своем названом брате и решился погубить самого Копыла. С поля сражения он отправляется на своем любимом коне и догоняет неприятеля. Ехал, ехал и доехал до отверстия в земле, которое ведет в подземелье Копылова царства.

Пришел он в Копылово царство, забрался и во дворец. Только успел войти в комнаты, дочь Копылова Настасья Копыловна (украшенная) хватает меч и хочет его убить. Иван-царевич уговорил ее не убивать его, а обещал взять ее за себя замуж. Копыловна смиряется перед царевичем и говорит ему: «Теперь батюшка мой Копыл Неписанный крепко спит; ты возьми этот меч, и если можешь без повторений отрубить ему три головы, то руби. Убить ты не убьешь его, а только наведешь на него вечный сон. Он будет кричать тебе: ударь и второй раз; ты не ударяй, иначе он оживет и убьет меня и тебя». Иван-царевич так и сделал; разом отнял Копылу три головы. Он стал молить царевича ударить вторично, но получил ответ: в нашей вере раз ударяют. Иван-царевич взял Настасью Копыловну и поднялся с нею на землю из отверстия. Он сел на своего доброго коня, стоявшего у отверстия, посадил Копыловну и поехал к трупу брата Аркадьковича. Чтоб оживить брата, Копыловна посоветовала Ивану-царевичу убить свою лошадь, внутренности выкинуть, а самому скрыться в лошадиную шкуру. Иван-царевич так и сделал. Прилетели вороны и стали клевать лошадиные внутренности. Схватил царевич одного вороненка, на выручку прилетела мать его и стала упрашивать Ивана-царевича отпустить сына на волю. Царевич сказал, что не отпустит на волю, пока она не достанет из моря мертвой, живой и красивой воды. Ворона говорила, что не достать ей воды, потому что стерегут ее птицы с железными носами; напоследок улетела. Через девять дней ворона принесла в привязанных корзинках троякую воду, а украла ее в то время, когда они дремали.

Иван-царевич раздернул вороненка за ноги, спрыснул его, он сошелся вместе; окропил живой и красивой водой, он встрепенулся и полетел. То же сделал Иван-царевич с конем и братом Аркадьковичем. Они ожили и сделались такими же, какими были прежде. Аркадькович вскочил на ноги и вскричал: «Ах, как я долго спал. Ко мне ходят сорок наложниц разными животными, и твоя, брат, жена ходит ко мне сорокой. Желаешь ли, я всех их отпущу, а сороку удержу? Ты брось в нее палкой; поврежденную часть там после у нее увидим». Иван-царевич согласился. По свисту Аркадьковича мгновенно явились к нему сорок разных животных. Он отпустил всех, кроме сороки. Иван-царевич бросил в нее палкой и повредил ногу. Она с криком улетела. Аркадькович стал просить Ивана-царевича Настасью Копыловну за себя замуж, а взамен ее обещал отдать ему меньшую сестру свою. Настасья Копыловна после долгого упорства неохотно согласилась отстать от Ивана-царевича и выйти замуж за Аркадьковича. Иван-царевич женился на меньшой сестре Аркадьковича, на красавице из красавиц, получил в приданое полцарства и пол-имущества и отправился домой с молодой женой. Навстречу ему выходит прежняя жена и клюкой подпирается. Увидав ее, Иван-царевич ясно понял вину ее и тотчас велел слугам прогнать ее вон со двора, сам же стал жить да быть, добра наживать, лиха избегать со своею красавицей женой.

Летуны не ограничиваются одними женщинами, они пробуют свою силу и над мужчинами.

Так, зимой на одной ткацкой фабрике Нерехотского уезда у мастера ткача умерла от грудницы жена, оставив мужу трехнедельного ребенка. Бедный ткач в свободное от работы время сам ухаживал за ребенком, поил его с рожка молоком, давал соску и т. д. Пришла Масленица, работы приостановились. Утром, в пятницу, отец вынул из люльки ребенка, покормил его и стал перепеленывать. Делая свое дело, он смотрел на крошку, думал о своем одиночестве и вспоминал покойницу. Занимал он в казармах отдельную кадель – каморку – и жил только вдвоем с ребенком. Вдруг отворилась из коридора в каморку дверь, и вошла женщина:

– Ну-ка, давай мне младенца-то, что ты его пеленаешь, – сказала. – Я сама его обихожу. А ты заваривай чаю, я уж внесла самовар и блинов напекла, ешь, пока горячие.

Муж глядит на жену, глядит на самовар и блины и не верит своим глазам.

– Что за диво такое? – вымолвил ткач. – Господи Иисусе Христе…

Не успел он окончить молитву, как страшным ветром распахнулась дверь, жена пропала, и по всему коридору пошел шум, и двери всех других каморок также распахнулись настежь, все жильцы от страха повыскакивали. После этого покойница уже ни разу не являлась к мужу.

Одна мещанка города Ветлуги весной проводила своего мужа в бурлаки на Волгу. В назначенное время он не возвратился – погнал из Козьмадемьянска лес в Астрахань. Не получая никакой вести от мужа, жена начала грустить и про себя желать, чтобы во сне ей приснился. Желание ее исполнилось, она увидела во сне мужа, каким ей желалось, но это не удовлетворило женщину, ей захотелось скорей видеть его в действительности. В конце же лета, около полуночи, когда домашние все спали, она увидела у постели своего ожидаемого мужа. Побеседовав с женой и полежав вместе на постели, он сказал, что ему пора уходить, и строго наказал, чтобы она никому не сказывала о его посещении, и при пении третьих петухов скрылся, обещая прийти на следующую ночь. Обещание свое сдержал, на другую ночь в назначенный час пришел.

Так продолжалось с неделю, муж являлся к жене каждую ночь. В то же самое время из соседей стали замечать, что ко вдове ночью летает огненный змей: он пролетал городом и рассыпался над трубой дома. Соседи и родственники обратили на это явление особенное внимание и заговорили, что к Марфе летает нечистый; обратились к ней с вопросами. Сначала она упорно молчала или отрицала факт. Родственники не отставали. Спрашивали, носит ли она крест на шее и молится ли Богу, когда ложится спать, и крестит ли подушку и постель? Тогда женщина созналась, что крест свой она потеряла и не молится Богу, потому что, когда этого она не делает, видит во сне своего мужа. Но близкие люди допытывались правды, говорили, что если к ней ходит муж, то она принимает вместо него огненного змея, что это великий грех, нужно скорее покаяться. Тогда во всем созналась и обратилась к своему духовному отцу с покаянием, приняла христианские советы и наставление от пастыря церкви и скоро освободилась от посещения дьявола: змей перестал к ней летать. Осенью возвратился муж, но пожил всего несколько месяцев и умер. Сделавшись вдовой, сознавалась, что с летавшим к ней змеем в образе мужа она имела тайный грех.

В Селигалицком уезде крестьянин деревни Коровниковой Никита Андреев тоже повстречался с водяницей. Шел он из волости – паспорт надо было выправить – дорога лесом, извилистая, к реке Воге подойдет, то в сторону, к лесу даст, то опять выбежит к реке. В одном месте, не доходя трех верст до своей деревни, услыхал он плач. Оглянулся, шагах в пяти от него идет девчонышка, на вид годков четырнадцати-пятнадцати, роста маленького, но грудастенькая, простоволосая и босиком, только одетая. Идет и так-то плачет, горько плачет.

– Как увидел я ее, так у меня инда волосы дыбом встали, – рассказывал Никита Андреев. – Откуда экая взялась? Все шел, пятнадцать верст от волости проковылял, ни я никого не догонял, ни меня никто не обгонял. Вспомнил, что в том месте, где девчонка появилась, озерко небольшое, так она из него. Такой-то страх напал. Бежать не в силах, потому одна нога у меня короче другой, а надо спасаться, утекать от водяницы. Ковыляю в частушку, не жалко своей хромоты, натружаю коротышку. Ничего не говорит, вблизь ко мне не подходит и не отстает, все в одном расстоянии. Идет и плачет, плачет. «Господи, вызволи, – молюсь про себя. – Не дай ты без покаяния душе христианской помереть». Хромыляю, тороплюсь, пот с меня ручьями, рубашка на мне, портки взмокли, словно я сам только что из воды вылез, а водяница не отстает, бежит за мной и плачет. Еще бы, кажись, малое время, и я свалился бы, упал на дороге, на, бери, водяная чудища, делай надо мной что хочешь. Да счастье, услыхал голоса на перевозе, плот кричат подавать. Я поожил. Свернул напрямки, через болото, и задуваю, что силы, мочи хватит, улепетываю и не оглядываюсь. Миновал болото. Тут увалец[74] овражек, и речушка на нем резвая бежит, сейчас же она тут в Вогу впадает; перебежал речку, на угорец[75] вскарабкался, оттоль уж и народ мне видать на перевозе. Страх посвалился, вздохнул легко и оглянулся: стоит на той стороне водяница, смотрит на меня жалостно и сама плачет, так и заливается, досадно, видно, не пришлось загубить-то христианскую душу. Я направился к перевозу, а она повернула и поплелась взад, к озеру, так и сгибла из глаз. Доковылял я до парома и рассказал мужикам про диковину.

– Счастье твое, что ты с ней слова не промолвил, – выслушав меня, сказал Кузьма Егоров, умеющий мужик и первый человек в деревне. – Как бы ты ее о чем поспрошал, сейчас бы она к тебе подвернулась, зачала прельщенья разные оказывать, и был бы ты теперь с ней на дне озера, в гостях у самого водяного.

Должно, его молитвами родителей, Бог меня спас.

На реке Унже, в Спасской волости, Макарьевского уезда, часто видят водяницу, которую зовут Маришкой. Позапоздает иногда мужик на пойме, спешит ко дворам и слышит, как на берегу плачет Маришка: «Нехорошо таково жить». Ну, разумеется, скорее бежать. Другому она и покажется, но близко не подойдет, а только рукой поманивает: ко мне, мол, подойди. Чаще других ее видали рыбаки, но они всегда артелью, так нисколько и не опасались водяницы. Раз вечером рыболовы поднялись к тому месту, где живет Маришка, и видят: на берегу, у самой почти воды, стоит девка, голая, собой дюжая, титьки на плечи закинула, косы распущены. Рыболовы хорошо были выпивши, глядят на водяницу и смеются:

– Вишь, Маришка-то подлая, – переговариваются, – вот бы нам ее к себе в лодку.

А водяница к ним с добрым словом:

– Лов вам, мужички, – крикнула.

А мужички, рыболовы то есть, принялись похабничать: один скажет хорошо, а другой еще лучше. Маришке, должно, за обиду оказалось, ни слова не промолвив, бултыхнулась в воду, и лодка тую же минуту остановилась. Рыболовы и так и этак, сдвинуться хотят, гребут из всей мочи, баграми упираются, дна не достанут, и лодка не шелохнется. Соскочила с них блажь-то. Хмель из головы вышибло, молитвы начали читать. До самой глухой ночи промаялись и, може, до утра или дольше простояли, да один из рыбаков нашелся, сообразил, что надо от Маришки откупиться: начал из лодки рыбу в реку швырять: налимов толстобрюхих, окуней, стерлядей. Всю рыбу, какую за день наловили, из садка повынули, только один дворянин остался – осетр, с пуд весом. Жалко им было такой рыбины, а ничего не поделаешь, лодку Маришка не отпускает. С большой скорбью взяли дворянина и кинули в реку, тот хвостом только ударился и брызгами обдал: тую же секундой лодку толкнул, и она стрелой понеслась вниз. Так с пустой лодкой рыболовы и вернулись. Вот она какая, Маришка-то.

Одна женщина про русалку рассказывает случай.

Несколько подряд лет у ней не рождались дети. Вот она по совету старушек стала служить молебны и ходить по монастырям; налагая на себя обеты, она усердно просила, чтоб Господь послал ей ребенка. Наконец она родила сына. Но перед этим во сне ей, как она передает, явился какой-то старичок и не велел ей всячески пускать своего сына близко к воде. До пятнадцати лет мальчика этого всячески оберегали и не пускали близко к воде. Но как-то раз он не утерпел не покупаться и пошел вместе со своими товарищами к ближайшей реке. Только что этот мальчик влез в реку, как из воды выскочила нагая женщина, по мнению крестьян русалка, и, схвативши его, скрылась с ним на дно реки. После этого три дня подряд эта же русалка каждый день в определенное время выскакивала из воды, держа в руках труп залившегося мальчика. Вымоленный ребенок, по словам крестьян, «детенок не детенок», из него проку все равно не будет.

Дело было после Покрова. Ночи темные, что называется, ткни в глаз – не видно. Мужичонка пьяный отправился из соседней деревни домой и, конечно, в такую ночь и трезвому трудно без всяких леших, а пьяному и подавно; однако мужики объясняют то, что мужик заблудился действием нечистой силы, и сам он, по рассказам мужиков, об этом рассказал следующее:

– Пошел это я из деревни один, ну, вестимо, дело праздничное, был выпивши. Ну да ведь ничего, думаю я себе, кто меня, старика, тронет. Пошел до Церношихи-речки: вдруг нагоняю своего сына, вот мой, да и мой парень, только рыло немножко набок. Пойдем, говорит, тятька, вместе. Пойдем, говорю. Это, значит, рядышком. Дорога все гладкая, мне и не к чему, что тут ведь все лес. Да что-то уж больно долго мне показалось, надо бы быть полям, а мы все идем и не можем дойти. Меня и взяло сомнение, а парень, отстав, забирает вперед. Да что это, господи помилуй, не можем дойти-то мы, говорю я. Как сказал я это слово, Бога-то как помянул, он как захохочет, нани в лесу все захохотало; догадался, говорит; ничего и не стало, а я стою в болоте по колено в воде, не смею и вступить, и зареветь во весь голос. Дак в деревне ладно учуяли, да и пришли с огнем.

Однажды совсем было поймали черта. Черт летал к одной женщине, у которой муж незадолго перед этим умер. Он влетит в трубу огненным змеем, а в избе оборотился в мужа этой женщины. Когда некоторые узнали про то, то решили подкараулить и поймать черта. Для этого собрались человек пять и с вечера сели около избы, в которую летал черт. Вдруг увидели, что летит огненный шар, подлетел к трубе и спустился в нее. Один мужик принес из дома святой воды, и начали кропить этой водой дверь, стены и окна этой избы, чтобы черт не мог выйти; потом залезли на крышу, окропили там трубу и закрыли ее доской; затем они вошли в самую избу. Как только черт почуял святую воду, то выскочил из-за стола и бросился было в трубу, но та была закрыта и окроплена святой водой; тогда он стал метаться из угла в угол, а мужики между тем начали кропить стены и внутри избы. Тогда черт обратился в муху и забился на печке в угол, но мужики и там не давали покоя. После этого черт забился в горшок, куда хозяйка складывала нитки. Мужики обрадовались, что наконец поймали черта, и накрыли горшок сковородой. Потом взяли горшок и, придерживая рукой сковороду, понесли на улицу. Но на дне горшка была дырка, в которую черт и вылетел дорогой.

Однажды принц заблудился в лесу и после пятидневного блуждания наткнулся на замок, в котором нашел накрытый стол. Насытившись, он начал бродить по замку и встретил старика, который предложил ему служить у него за еду и ежедневное вознаграждение в рубль. Однажды, когда он был в комнате, стоявшая там лошадь заговорила с ним. Она велела ему оседлать себя, вымазать мазью и вытопить печь в конюшне. Тот так и сделал.

Лошадь вдруг превратилась в бриллиантовую, принц сел на нее, захватил с собой зеркало, кнут и щетку, и они поскакали. Старик погнался за ними (это был черт), и, когда он стал догонять их, принц бросил зеркало. Лошадь старика споткнулась и потеряла подкову. Он перековал ее и поскакал дальше. Когда он снова стал догонять принца, он бросил щетку, а затем и кнут, которые превратились в лес и реку. Старик срубил лес и захотел выпить реку, но при этом он и его конь лопнули. Тогда принц и лошадь отправились к королю, где лошадь спряталась в замке, приказав принцу, чтобы он не показывал людям ее бриллиантовых волос, а принц нанялся на службу к королю в замок в качестве садовника. Однажды на балу три дочери короля покатили три яблока: два из них подкатились к ногам какого-то принца и купца, за которых они и вышли замуж, а третья вышла за мальчишку садовника, которому досталось третье яблоко. Этот садовник (alias[76] принц) освободил три раза короля от неприятеля с помощью своей лошади и сабли, которую он нашел в своей комнате. Первые два раза он удалялся с поля битвы незамеченным, а в третий раз неприятели ранили его ногу, и по этой ране король узнал своего спасителя. Лошадь в это время превратилась в человека, а замок поднялся снова на землю.

Одна женщина выругала свою дочь такими словами: «Чтоб ты провалилась от меня сквозь землю». Сказавши такое проклятие, женщина эта своими глазами видела, как дочь ее начала постепенно входить в землю и наконец вошла по самую голову. Скрывшись в землю по голову, проклятая дочь стала укорять свою мать, говоря ей, что она теперь должна идти по монастырям и молиться за нее. Женщина эта начала ходить по монастырям и каяться о своем поступке. По мере того как она молилась о здравии своей несчастной дочери, дочь эта мало-помалу выходила опять из земли и наконец совсем вышла, но двинуться с этого места не могла. Так стояла эта дочь, по словам крестьян, до тех пор, пока не возвратилась из монастырей ее мать и, покаявшись пред всем селом, попросила священника отслужить на этом злополучном месте молебен. После этого дочь этой женщины сошла с места, на котором ее прокляла мать, и стала по-прежнему ходить.

Когда матери проклинают своих детей, то от таких детей отступают ангелы, а черти за ноги тащат к себе. Некоторые из крестьянских женщин уверяли, что они когда ходили поклоняться мощам Федосия в Чернигов, то в это время из-за моря привезли десятка два чертей, которых образовывали и подгоняли под нашу веру. Они, говорят эти женщины, сперва не верили, что Федосий есть святой, а потом и поверили, и их после этого крестили. (По всей вероятности, как видно из слов этих женщин, в Чернигове крестились какие-либо иноверцы, которых женщины, по своему мнению, и приняли за чертей.)

Чтобы узнать, какая из знахарок ведьма, крестьяне прибегают к такому средству. В день заговенья[80] нужно взять в рот кусочек творогу, положить его за щеку, но не есть, и таким образом лечь спать. На следующее утро, то есть в понедельник на первой неделе Великого поста, этот кусочек творогу надобно вытащить из-за щеки и прибрать. Когда пойдешь говеть, то этот кусочек творогу надобно взять с собой. В день причастия св. тайн человек, у которого будет с собой этот кусочек творогу, будет видеть и знать, какие есть в церкви ведьмы из говеющих женщин. Причем природные, которые, по мнению крестьян, с хвостами, будут знать про кусочек творогу, и их нельзя узнать, а те, которые получают свое ведьмовство по передаче от других ведьм, будут видны тому человеку, как на ладони.

Рассказывают такой случай. У одной ведьмы было три сына и три невестки. Когда она умирала, то свою пуховую перину велела положить в клеть и строго запретила на нее ложиться и продавать. Прошло после смерти этой ведьмы несколько времени, ложиться на ведьмину перину никто не решался. Наконец, один из сыновей ведьмы как-то раз по забывчивости прилег было вздремнуть на роковую перину. Но тут ему приснилась мать ведьма, строго угрожая ему вперед не ложиться на эту перину и другим сказать об этом. Через несколько времени на эту же самую перину легла средняя из невесток. Не успела и заснуть, как вдруг является ее свекровь ведьма и начинает ее колотить, да так, что та начала орать и стонать изо всех сил, мыча, как корова. Все кинулись в ту клеть, откуда орала средняя невестка. Ведьма же, бросивши колотить невестку, говорит ей:

– Мне и на том свете покоя нет от моего ведомства, на ж, вот тебе.

И с этими словами она сунула кусочек сука в руку невестке и исчезла. Пролежавши несколько недель в постели, невестка стала портить людей, получивши от своей свекровки ведьмовство. Много она таким образом начередила[81] на своем веку.

Когда ей пришло время умирать, то никакие средства не помогали ей спокойно умереть. Крестьяне и потолочину вынимали над умирающей, и сквозь хомут ее протаскивали. Наконец, решено было, по совету одной знахарки, зажечь над умирающей осиновое дерево и того соку, который будет сочиться из него при горении, надо дать умирающей ведьме в рот, а самое полено положить под голову. Как проделали это средство, ведьма наконец умерла.

Жил-был мужик: у него было три сына женатых. Жил он долго и на деревне слыл за колдуна. Стал умирать и приказывает невесткам, чтоб караулили его три ночи поочередно, а самого чтоб его поставили в холодной избе и чтоб невестки пряли ему волну[82] на кафтан; а креста не велел надевать ни себе, ни невесткам.

Вот в ту ночь села старшая невестка с серой волной и стала прясть. Приходит полночь. Свекор и говорит из гроба:

– Невестка, ты тут?

Она испугалась, говорит:

– Тут.

– Сидишь?

– Сижу.

– Прядешь?

– Пряду.

– Серну?

– Серну.

– На кафтан?

– На кафтан.

Он и двинулся к ней. Во второй раз он опять говорит:

– Невестка, ты тут?

– Тут.

– Сидишь?

– Сижу.

– Прядешь?

– Пряду.

– Серну?

– Серну.

– На кафтан?

– На кафтан.

Она зажалась в угол; а он подвинулся еще на сажень. В третий раз двинулся, она молитвы не сотворила, он ее и задушил, а сам лег в гроб.

Бабу снесли, а сыновья по родительскому приказу послали на вторую ночь вторую бабу. С ней то же самое было; и другую задушил.

Третья поумней была; сказала, что сняла крест, а сама оставила его на себе. И села, прядет, а сама молитву творит. Приходит полночь. Свекор и говорит из гроба:

– Невестка, ты тут?

Она говорит:

– Тут.

– Сидишь?

– Сижу.

– Прядешь?

– Пряду.

– Серну?

– Серну.

– На кафтан?

– На кафтан.

И другой раз также; в третий раз как он хотел на нее броситься, она надела на него крест; он упал и умер. Посмотрела она в гроб: а там все деньги лежат. Свекор хотел их с собой взять и чтоб тому достались, кто его перехитрит. Вот эта невестка и стала богата.

В некотором царстве, в некотором государстве жил старичок со старушкой; у них был сын молодых лет, и состояние их очень бедное. И не знают, куда отдать сына учиться какому-нибудь ремеслу, лишь бы с хлеба сбыть. И пошел отец со своим сыном в город; пришли в город, но не могут ничего приискать. Сидит отец против одной харчевни, сам про себя думает:

«Хоть бы нечистый дух взял моего сына в учение!»

Только успел это подумать, и выходит из этой харчевни старик.

– Отдай, братец, мне своего сына в ученье. Сто рублей возьму.

– К чему же ты научишь моего сына?

– Ко всякому ремеслу могу обучить.

– А где твоя фатера[83]?

– Моя фатера там, за заставой дом большой.

– Надолго ли ты возьмешь моего сына?

– На три года, а ранее взять не могу его.

Отец отдал своего сына и неизвестно кому.

Проходит год, другой, так и третий, время приходит, надо идти за сыном. Приходит в этот дом.

– Где, – говорит, – мой сын?

– Теперь тебе еще не время получить сына, завтрашний день можешь увидеть его.

Приходит на другой день.

– Ну вот, – говорит, – если узнаешь, что твой сын, то твой и будет, а если не узнаешь, то навеки расстанешься с ним. Я завтрашний день выпущу двенадцать голубей; из двенадцати голубей узнавай своего сына.

Сказал это и скрылся неизвестно куда.

Вышел отец-старик на луг, а на лугу гуляет голубок. Этот голубок как увидал старика, хлестнулся о сырую землю и сделался прекрасным добрым молодцем.

– Ты, – говорит, – батюшка, за мной?

– Да, любезный сын, за тобой.

– Смотри же, – говорит, – любезный батюшка, мой хозяин оборотит нас двенадцатью голубями, и замечай: я правое крылышко выставлю, и говори, что это мой сын. И потом он нас оборотит двенадцатью лебедями, из лебедя в лебедь и в одно перо. Ты смотри, гляди, я лишь вдоль-то артели и полечу. И говори, что это мой сын. Он тебе скажет: ступай куда хошь с ним. Потом он нас оборотит двенадцатью молодцами, из молодца в молодца, из лица в лицо, и платье одинаковое. Смотри, замечай: я будто что нечаянно уроню белый шелковый платочек и стану поднимать, и говори, что это мой сын. Он и скажет: ступай куда хошь с ним.

Так оно все и случилось. И взял отец своего сына домой. Приходят домой.

– Ну, старуха, не знаю, чему моего сына обучили.

– Ах, любезный батюшка и матушка, не тужите обо мне! Вот что я тебе скажу, любезный батюшка. Я хлопнусь о сырую землю и сделаюсь карей лошадью, ты меня продавай, а узды с меня не продавай, и проси за меня сто рублей.

Приходят в город. Сын стук о сырую землю и сделался прекрасной карей лошадью. Старик приводит его на конную.

– Сколько стоит твоя лошадь?

– Сто рублей.

– Получи деньги.

– Я, – говорит, – коня продаю, а узды не продаю.

– На что нам твоя такая дрянная узда?

Старик получил деньги и отдал коня. Только успел немного миль отойти, а сын его и догоняет.

– Ну вот, – говорит, – и я, любезный батюшка. Завтра я оборочусь опять сивой лошадью, проси за меня опять сто рублей.

Оборотился сивой лошадью, и повел его отец на конную, все равно, как и раньше, сто рублей взял.

– Вот что, – говорит, – любезный батюшка, оборочусь я в последний раз вороным жеребцом, и тогда ты за меня проси триста рублей, а узды никак не продавай; если ты меня с уздой продашь, то тебе меня веки веков не видать.

Оборотился вороным жеребцом, и старик опять эту же самую плохую надел узду. Попадаются ему навстречу купцы. Однако сторговаться все не могли, и привел он коня на конную. И откуда ни возьмись является старик.

– Что, дедка, продаешь коня?

– Продаю.

– Сколько стоит?

– Триста рублей.

– На, возьми деньги.

– Я, – говорит, – коня-то продаю, а узды не продаю.

– А разве, – говорит, – без узды лошадь продается?

Выхватил у него повод и сел на коня. И давай его конь носить по болотам и лесам. А старик этот и был тот самый колдун учитель. И едва он мог приворотить к своей сестре колдунье. Привязал старик коня к березе. И, пришедши в избу к своей сестре, говорит:

– До того я ездил, что пристал, дай мне спокою.

Она его напоила, накормила и спать уложила.

– Ах, – говорит, – что он сделал! Привязал коня и не напоил его!

Она подошла, отвязала этого коня и привела на реку поить. Только конь никак не пьет, дальше в воду заходит да мордой фыркает. Она понемногу и стала повод отпускать и говорит сама себе:

– Вот хорошие кони нашей худой воды не пьют, а вода такая черная.

Вдруг конь вырвал повод у старухи из руки и вдоль реки и поплыл.

Узнал колдун, что конь уплыл, – за ним в погоню. Оборотился он щукой, а конь ершом и – под камень. Как щука ни воровата, не могла ерша схватить. А этот ершик и уплыл в турецкое государство и стал под плот. Через несколько времени и идет горничная девица за водой. Этот ершик оборотился золотым кольцом и – прямо в ведро. Девушка:

– Ах, какое прелестное колечко.

Взяла его и надела на руку. Носит несколько времени, а царская дочь и говорит:

– Где ты, горничная, нашла сие кольцо?

– Я нашла, – говорит, – сие кольцо, когда ходила утром за водой, стала черпать воду и нашла его в ведре.

– Ах, любезная, продай сие кольцо!

– Нет, ваша царское величество, кольца сего я не продам, а если вам угодно, извольте, я вашей милости так подарю его.

И отдала эта девица кольцо царской дочери. Живут так несколько времени, он днем кольцом, а ночью с царской дочерью добрым молодцем.

И вот узнал как-то старик колдун, что ученик его находится в турецком государстве золотым кольцом у царской дочери на руке. Приходит лично к этому царю турецкому.

– Отдайте, – говорит, – мне сие кольцо!

А царь отвечает:

– Я и знать не знаю, какое такое кольцо!

– А у вашей дочери на руке, – говорит колдун.

Призывает царь свою дочь.

– Что ты, любезнейшая моя дочь, какое ты имеешь чужое кольцо? Отдай его сему старику.

– Не отдам я сего кольца, скорее соглашусь лишиться жизни, чем с сим кольцом расстаться.

Тогда колдун говорит:

– Если вы мне не отдадите кольца, то я все ваше царство сожгу, чтобы завтра мне было отдано!

Вот наступила ночь. Хлопнулось кольцо об пол и оборотилось добрым молодцем. И говорит царской дочери:

– Когда завтра придет старик, отдай ты ему, окаянному, меня, сними его с руки и брось на пол около самых ног. Тогда я рассыплюсь пшеницей, и старайся приступить несколько зерен. А старик оборотится голубем и станет клевать эту пшеницу; когда всю приклюет, полетит и скажет: веки веков никогда не прилечу! Тогда ты отступи зерне-та, и я опять у тебя буду кольцом на руке.

Так все и случилось. И живут они опять по-прежнему: он днем кольцом, а ночью с ней добрым молодцом. Вот и говорит царская дочь своим родителям:

– Любезные родители! Я не могла себе найти достойного жениха, как этот кавалер! Он днем кольцом, а ночью со мной добрым молодцом. Позвольте нам с ним принять законный брак!

– А что, – спрашивает царь, – может он защитить мое царство?

– Могу, – говорит, – ваше царское величество.

– Каким же родом можешь ты сохранить мое царство?

Он хлестнулся об пол и еще прекраснее сделался. И как бы невидимой силой сделал показание, будто держит все царство на одной руке и хранит оберегательство своей державы. Тогда царь сочетал их законным браком, и стали царствовать и благодарить Бога.

Вышел солдат со службы, идет и думает: служил я царю двадцать пять лет, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивки нет! Видит: идет ему навстречу старик. Поравнялся с ним старик и спрашивает:

– О чем, служивый, думаешь?

– Думаю о том, что служил царю двадцать пять лет, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивки нет!

– Так чего же тебе надо?

– Хоть бы научиться в карты всех обыгрывать, да никто бы меня не обидел.

– Хорошо, я дам тебе карты и сумочку: тебя никто не обыграет и не обидит.

Взял солдат от старика карты и сумку и пошел. Приходит он в деревню и просится ночевать. Ему и говорят:

– Здесь у нас тесно, а вон в том новом дому ночевать нельзя.

– Отчего нельзя?

– Да так.

– Пустите меня в тот дом?

– Иди.

Купил солдат свечку да и полуштоф водки, вошел в дом и уселся. Сидит, карты перебирает; рюмочку выпьет и карточку положит. В самую полночь вдруг двери отворились, и бесенок за бесенком полезли в комнату; набралось их пропасть, и стали плясать. Солдат смотрит и дивится. Но вот один бесенок подскочил к солдату и ударил его хвостом по щеке. Встал солдат и спрашивает:

– Ты что это, в шутку или вправду?

– Какие шутки! – отвечает бесенок. Тогда солдат крикнул:

– В сумку!

И все черти полезли в сумку, ни одного не осталось.

Наутро солдат видит: хозяева дома несут гроб. Вошли в комнату, хозяин и говорит:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

– Аминь! – ответил солдат.

– Да ты разве жив? – спрашивают его.

– Как видишь!

Солдат так полюбился хозяевам, что они оставили его у себя пожить и женили на своей дочери. И зажил солдат богато и с женой согласно. Через год родилась у него дочь. Надо ребенка крестить, а матери крестной нет, никто к солдату нейдет. Вышел он на большую дорогу и думает: какая женщина встретится первая, та и пусть будет крестною матерью.

Только что успел он это подумать, видит: идет старая старуха и худая-прехудая, кости да кожа. Солдат и говорит ей:

– Бабушка! У меня дочь родилась, а крестить никто не идет.

– Так что же, я окрещу, идите в церковь, я сейчас приду.

Принес солдат младенца в церковь, и кума пришла, сняла с плеча косу и положила у порога, а когда окрестили ребенка, взяла опять косу и пошла. Солдат и говорит ей:

– Кума! Зайди поздравить крестницу!

– Хорошо, вы идите и приготовляйтесь, а я сейчас приду.

Пришел солдат домой, приготовил все, скоро пришла и кума. Опять сняла с плеча косу, положила у порога и села за стол. Когда отпировали, она встала и говорит:

– Кум, проводи меня!

Солдат оделся и пошел провожать куму. Вышли они в сени, она и говорит:

– Кум! Хочешь ли научиться ворожить?

– Как бы не хотеть!

– А ты знаешь ли, кто я? Я – смерть. Если тебя позовут к больному и ты увидишь, что я стою у него в головах, – не берись лечить, а когда буду стоять в ногах, то берись; спрысни больного раз холодной водой, он и выздоровеет. Прощай!

В этот год в той деревне сделалось столько больных разными болезнями, что наш солдат, прослывший за знахаря, едва успевал переходить из одной избы в другую и всех вылечивал. Случилось, что заболел царь, а слух о солдате, что он хорошо лечит, разнесся уже по всему государству. Вот его и призывают к царю. Входит солдат к царю, поглядел и видит: его кума стоит в головах.

– Плохо дело! – говорит солдат.

Однако велел принести скамейку и положить на нее царя. Когда это сделали, солдат и давай вертеть скамейку с царем, кума же его стала бегать кругом, стараясь быть в головах у царя, и до того добегала, что устала и остановилась. Тогда солдат повернул к ней царя ногами, вспрыснул его водой, и царь сделался здоров.

Пошла смерть от царя, солдат за ней, схватил ее и говорит:

– Не уйдешь!

– Ох, кум, кум! Я тебе сказала, что когда стою в головах, то не берись лечить, а ты по-своему делаешь. Ну, я тебе за это припомню.

– Ты это, кума, в шутку или вправду говоришь?

– Какие тут шутки!

– Так в сумку! – крикнул солдат, и смерть залезла в сумку.

Пришел солдат домой и бросил сумку на чердак.

Через год времени приходит к солдату Микола Милостивый и говорит:

– Служивый, отпусти смерть! Народу старого на земле много, он просит смерти, а смерти нет.

– Пусть полежит еще два года, тогда и отпущу, – сказал солдат.

Прошло два года. Солдат выпустил смерть из сумки и говорит:

– Каково, кума, в сумке?

– Ну, кум, будешь ты просить смерти, я не приду к тебе.

– Обо мне, кума, не беспокойся, я и сам на тот свет приду!

Вот солдат живет да поживает; в карточки играет да водочку попивает; жена и дочь у него уже умерли, а он все жив. Однажды, играя в одном доме в карты, он услышал, что скоро придет антихрист и станет людей мучить. Солдат испугался и отправился на тот свет. Шел, шел, шел, наконец приходит к лестнице, которая тянулась до неба, и сел тут отдохнуть; потом, собравшись с силами, полез по лестнице. Лез, лез, лез и прилез, как есть, к самому раю. А у дверей рая стоят апостолы Петр и Павел. Солдат и говорит им:

– Святые апостолы Петр и Павел, пустите меня в рай!

– А ты кто такой? – спрашивают его.

– Я солдат.

– Нет, тебя в рай не пустим, ты сам отказался от рая; иди туда, вон тебе рай! – и указали ему на ад.

Солдат пошел к аду, у ада стоят два бесенка. Солдат и говорит:

– Святые апостолы Петр и Павел в рай меня не пускают; пустите вы меня в ад?

– Иди, – говорят ему бесенки и пропустили его в ад.

Приходит солдат в ад; отвели ему там особую комнату. Он настругал спичек, наколотил их в стену, развесил свою амуницию и лег отдыхать. Отдохнувши, насбирал толстых палок и понаделал из них ружей, наловил чертей, составил из них роту и начал их обучать военному искусству. Если который из чертей заленится, то его и палкой, и подзатыльников надает, и всех чертей в аду изуродовал.

Узнал сатана, что солдат, который должен быть в раю, живет у него в аду, и захотел его душой завладеть. Приходит к солдату и говорит:

– Давай играть в карты!

– Давай, – говорит солдат. – Только с таким условием: если я тебя обыграю, то ты будешь мой, а если ты меня, то я тебе отдам грешную душу.

Сатана согласился, и они уселись играть. Играют, играют, и все солдат выигрывает.

– Нет, – говорит сатана. – Больше играть с тобой не буду, ты, пожалуй, у меня все души выиграешь.

Узнали и бесы, что это тот самый солдат, у которого они сидели в сумке, и решились его выгнать из ада. Наговорили на него сатане, что он мучит чертей и никому спокою не дает своим солдатским учением, и сатана дал приказание по аду, чтобы выгнали тотчас же солдата. Окружили черти комнату солдата и объявили ему приказ сатаны. Делать было нечего. Взял солдат свою амуницию и две выигранные им у сатаны души (это были души его жены и дочери) и пошел. Только вышел он из своей комнаты, видит: все черти выстроились в ряд, заиграла музыка и запалили из ружей.

– Э, чертовское отродье! Обрадовались, что я пошел, – и всех их выругал.

Приходит он опять к раю и говорит:

– Святые апостолы Петр и Павел, пустите меня в рай!

– Да ведь ты отказался от рая, – говорят ему. – Ступай в ад.

– Да я там был!

– Так еще сходи.

– Да пропустите вот хоть эти две грешные души.

– Ну, пусть они идут, – сказали апостолы и отворили ворота.

Солдат поставил впереди душу жены, сам встал за ней, а позади себя поставил душу дочери. Так все трое и вошли в рай. И до сих пор живут они да поживают в раю, ни нужды, ни горя не знают.

Про клад рассказывают такой случай.

При смерти один старик рассказал своим сыновьям, что на известном месте был когда-то зарыт клад, который может достаться тому человеку, который родится в детской рубашке и непременно с хвостиком. Дети этого старика вздумали попытать счастья и решились откопать указанный клад. Придя под день Ивана Купалы, они начали, как только наступила ночь, рыть клад. У крестьян есть поверье, что клад можно достать только под день Ивана Купалы. Долго рылись сыновья старика в указанном месте и наконец докопались до какой-то железной доски. Только что ударили заступом об эту доску, как вдруг оттуда из земли выскакивает стадо чертей и бросается на них. Испугавшись, мужики изо всех ног бросились бежать. Когда через несколько времени они опять пришли на то же место, то оно сравнялось по-прежнему, и ничего нельзя было заметить. Набравшись смелости, крестьяне эти опять начали рыть землю на том же месте. Докопавшись опять до железной доски, они уж взяли лом, чтобы взвернуть ее. Но тут опять вылетает уже целый отряд вооруженных чертей на конях и с адским хохотом бросаются на перепуганных до полусмерти крестьян. Какого-то из крестьян Бог надоумил прошептать молитву, после чего все черти скрылись.

– Ну, слава тебе, Господи, – говорят крестьяне. – Пойдемте лучше домой, а то если опять возьмешься копать, то уж, как бог свят, нам всем будет карачун[84]. Теперь уж Кудияр[85] нас не помилует, если мы решимся его трогать, – и с этими словами крестьяне удалились домой.

На том самом месте, где сыновья старика рыли клад, всегда по ночам в самую полночь выходит нагая женщина, а на Великий день[86] на этом месте в течение целой недели по ночам теплится свеча.

Недалеко от села Вятича, как уверяют крестьяне, у них есть так называемое «чертово болото». Оно все сплошь покрыто трясинами и топями. Около этого болота все крестьяне страшно боятся проходить, в особенности ночью. Когда не успеешь загнать лошадей от этого болота, то вечером здесь поднимается такой содом, что испуганные животные бывают загнаны неизвестно кем на десять и более верст в сторону.

Тот человек, который берется отчитывать кликуш, не должен употреблять в течение шести недель спиртных напитков. Один пономарь, взявшийся отчитать кликушу, не исполнил этого. Когда пономарь раз выехал в поле, вдруг за ним среди белого дня гонится печная труба, да такая высокая, что у бедного пономаря мурашки от страху по телу забегали. Эта труба, по словам крестьян, гналась за пономарем до самого его дома, и наконец в воротах ударилась и разбилась вдребезги. Каждую ночь после этого времени до шести недель подряд, как только вздумает пономарь выйти на двор, вдруг на него неизвестно откуда наступает эта же самая печная труба, да так, что того и глядит бедный пономарь, что вот-вот она его раздавит. И если бы не молитва «да воскреснет Бог», которую он читал каждый раз, когда на него нападала печная труба, то ему просто хоть из дому не выходи.

В одном захолустном селе сторож при церкви был колдун. Церковь и сторожка, в которой он жил с женой и двумя детьми, мальчиком и девочкой, стояли наотставу от селения. Жена проживала с ним много лет, а не знала, что муж ее был колдун и чернокнижник. И вот когда он почувствовал приближение смерти, то сказал жене:

– Я чувствую, что скоро помру, и тогда ты не оставайся при мне дома ночевать, а иди в деревню.

Действительно, вскоре он умер. Но жена не послушалась и осталась дома с покойником.

В полночь мальчик проснулся и говорит матери:

– Мама! Тятя глаза открыл!

– Полно, дитятко, спи! – отвечала мать.

Но мальчик опять говорит:

– Мама! Тятя встает!

– Полно, дитятко, перекрестись да спи!

Наконец мальчик закричал:

– Ой, мама! Тятя идет к нам.

Мать открыла глаза и видит: покойник действительно встал и, скрестивши руки на груди, с оскаленными зубами идет к ним. Не зная, что делать, женщина обратилась с молитвой о помощи к Алексею, человеку Божию, во имя которого была построена их церковь. И вдруг явился старец в светлом одеянии с жезлом в руках и сказал:

– Не бойся, раба Божия!

Покойник же при появлении старца тотчас упал на пол. И до самого утра старец стоял между покойником и постелью женщины и ее детей. Утром колдуна похоронили, и в могилу его вбили три сосновых кола.

В некотором царстве, в некотором государстве жил крестьянин. У него родился сын, у которого было медвежье ухо, почему и назван он был Ивашкой Медвежьим Ушком.

Но как Ивашка Медвежье Ушко начал приходить в совершенный возраст, то стал ходить на улицу рогатицу с ребятами играть; и кого ухватит за руку, то оторвет руку прочь, кого за голову, то оторвет голову.

Крестьяне, не стерпя таковых обид, начали говорить Ивашкину отцу, чтобы он унимал своего сына или не пускал со двора на улицу играть с ребятами.

Отец долгое время бился с Ивашкой, но, видя, что сын его не унимается, решился его сослать со двора и сказал ему:

– Поди от меня, куда хочешь, а я тебя держать в доме своем не стану; я опасаюсь, чтобы мне не нажить от тебя какой себе беды.

Итак, Ивашка Медвежье Ушко, простясь со своим отцом и матерью, пошел путем-дорогою. Шел он долгое время, потом подошел к лесу и увидел человека, копающего дубовые пенья. Он подошел к нему и спросил:

– Добрый человек, как тебя зовут?

– Дубыней, – отвечал сей, и они с ним побратались и пошли далее.

Подходя же к каменной горе, увидели человека, копающего каменную гору, которому сказали:

– Бог на помощь тебе, добрый молодец! Как тебя зовут? – спросили они.

– Имя мое Горыня, – отвечал сей.

Они также назвали его своим братом и предложили ему, чтобы он, оставя рыть гору, согласился идти с ними вместе; он согласился на их предложение, пошли все трое вместе путем-дорогой и шли несколько времени.

Идя по берегу реки, увидели человека, сидящего и имеющего превеликие усы, которыми он ловил рыбу для своей пищи. Они все трое сказали ему:

– Бог на помочь тебе, брат, ловить рыбу!

– Спасибо, братцы, – отвечал он.

– Как тебя зовут? – спросили они.

– Усыня, – отвечал он.

И сего назвали своим братом и взяли Усыню с собой. И таким образом они все четверо шли долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли – скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается; напоследок подошли к лесу, увидали избушку на куриных ножках, которая туда и сюда повертывается.

Они подошли к ней, сказали:

– Избушка! Стань к лесу задом, а к нам передом.

Избушка им повиновались, и, взошедши в оную, они стали советоваться, как им жить да быть; потом пошли все в лес, набили дичи и настряпали для себя кушанья.

На другой день оставили Дубыню для стряпни, а сами пошли в лес для промысла.

Дубыня, приготовив кушанья, сел под окошко и дожидался своих братьев. В то самое время приехала баба-яга на железной ступе, пестом[87] погоняет, а языком след заметает и, взошедши в избушку, говорила:

– Доселе русского духу слыхом не слыхивала и видом не видывала, ныне и слышу и вижу.

Оборотясь же к Дубыне, спросила:

– Зачем ты сюда, Дубыня, пришел?

Потом зачала его бить и била до полусмерти; потом приготовленную пищу всю поела, а сама уехала.

Как пришли товарищи Дубыни с охоты своей, то требовали от него кушанья, и он им, не объявляя, что его прибила яга-баба, сказал, что занемог, а потому и ничего не состряпал.

Таким же образом поступила баба-яга с Горыней и Усыней. Напоследок досталось сидеть дома Ивашке Медвежьему Ушку; он остался, а товарищи пошли на добычу.

Ивашка всего наварил и нажарил; нашедши у бабы-яги кринку меду, сделал у печи столб, сверху воткнул клин, а мед пустил по столбу, а сам сел на печи и спрятался за оный столб, приготовляя три прута железные.

Несколько спустя приехала баба-яга и закричала:

– Доселе русского духа слыхом не слыхивала и видом не видывала, а ныне и слышу и вижу; зачем ты, Ивашка Медвежье Ушко, сюда пришел да еще надругался над моим добром?

И начала по столбу лизать языком мед, а как стала доставать языком по трещине, то Иванушка вынул из столба клин и, прищемя ей язык, вскочил с печи и до тех пор сек ее теми железными прутьями, пока начала она просить, чтобы он ее отпустил, и обещалась с ними жить мирно и к нему более не ездить.

Ивашка согласился исполнить ее просьбу, освободил язык, и, положив ягу-бабу под угол, сам сел под окошко, дожидаясь своих товарищей, которые вскоре пришли и думали, что и с ним так же поступила баба-яга. Но, увидев, что у него кушанье все приготовлено, весьма сему удивились.

После обеда он рассказал им, как он поступил с ягой-бабой, и смеялся им, как они сладить не могли с нею.

Напоследок, желая показать избитую ягу-бабу, повел их под угол, но уже ее не было; посему они, вознамерившись за ней идти следом, пришли к камню, который подняв, усмотрели глубокую яму и вздумали туда спуститься.

Но как никто из его товарищей не осмелился сего учинить, то согласился Ивашка Медвежье Ушко; зачали вить веревки, сделали люльку и опустили его в яму.

Между тем Ивашка приказал им дожидаться себя целую неделю; и если в сие время не получат от него никакого известия, то бы более не ждали.

– Когда же я буду жив и потрясу за веревку, – говорил он, – то вы тащите люльку, если будет легко, а когда тяжело, то отрубите, дабы вместо меня не вытащить яги-бабы.

Простясь с ними, он опустился в ту глубокую подземную пропасть.

Он ходил там долгое время, наконец пришел к одной избушке, в которую взошедши, увидел трех прекрасных девиц, сидящих за пяльцами и вышивающих золотом, а оные были дочери яги-бабы; и как они увидали Ивашку Медвежье Ушко, то спросили:

– Добрый молодец, зачем ты сюда зашел? Здесь живет наша мать, яга-баба, и как скоро она сюда придет, то уже тебе не быть живому, она тебя умертвит. Но если ты нас освободишь из сего жилища, то мы тебе дадим наставление, как спасти свою жизнь.

Он обещался их вывести из сей пропасти; и они сказали ему, что как скоро мать приедет, то бросится на него и станет с ним драться, но она потом устанет и побежит в погреб, в котором у нее стоят два кувшина с водой; в синем кувшине сильная вода, а в белом – бессильная.

Лишь только дочери яги-бабы окончили свой разговор, то услышали, что мать их едет на железной ступе, пестом погоняет, а языком след заметает, и сказали о сем Ивашке.

Приехав же, баба-яга закричала:

– Доселе русского духа слыхом не слыхала и видом не видала, а ныне и слышу и вижу; зачем, ты, Ивашка Медвежье Ушко, пришел сюда? Ты здесь уже вздумал меня беспокоить?

Бросилась она вдруг на него и начала драться; долгое время дрались оба и напоследок упали на землю.

Баба-яга, полежав несколько, вскочила и побежала в погреб, куда за ней следом бросился Ивашка; и она, не рассмотрев, ухватила белый кувшин, а Ивашка – синий, и стали пить; после сего вышли из погреба и начали опять драться. Ивашка ее одолел и, схватив за волосы, бил бабу-ягу ее же пестом.

Она стала просить Ивашку, чтобы он помиловал ее, обещая с ним жить мирно и что сей же час выйдет из сего места. Ивашка Медвежье Ушко на сие согласился и перестал бить ягу-бабу.

Как скоро она уехала, он пошел к ее дочерям, поблагодарил их за наставление и сказал им, чтобы они приготовились к выходу из сего места.

Как только они собрались, он, подошедши к веревке, потряс за оную; тотчас его товарищи опустили люльку; он посадил большую сестру и с ней приказал, чтобы их всех вытаскивали.

Товарищи Ивашкины, вытащив девицу, удивлялись; но, известясь от нее обо всем, и прочих сестер ее перетаскали.

Напоследок опустили люльку за Ивашкой, и как он в то время наклал в люльку много платья и денег, к тому же сел и сам, то товарищи его, почувствовав тяжесть, думали, что села яга-баба, отрубили веревку и там Ивашку оставили. Между тем согласились на тех девицах жениться, что исполнить не замедлили.

Между тем Ивашка Медвежье Ушко долго ходил по сей пропасти и искал выхода; наконец, к счастью, нашел в темном месте железную дверь, которую отломав, шел долгое время в оной темноте; потом вдали увидел свет и, шедши прямо на оный, вышел из пропасти. По сем вознамерился искать своих товарищей, которых вскоре нашел, и они уже все трое поженились. Увидев их, стал говорить, для чего они его оставили в пропасти?

Но товарищи, испугавшись, говорили Ивашке, что Усыня отрубил веревку, которого Ивашка убил, а жену его взял за себя, и стали все вместе жить-быть да добра наживать.

Не в котором царстве, не в котором государстве, именно в том, в котором мы не живем, жил-был царь с царицей, а у них была дочь Елена Прекрасная. Она была хороша, только в том беда – много башмаков изнашивала. Елена Прекрасная каждую ночь уходила, потому и башмаков много изнашивала, а уходила она за тридевять земель в тридесятое царство к одному любовнику, и никто не мог ее заметить.

Однажды царь сделал заявление во всем своем царстве: не выищется ли такой человек, который усмотрит, куда его дочь уходит? И вот нашелся один пастух; приходит к царю и говорит ему:

– Ваше царское величество! Я слышал ваше великое слово, будто бы ходит дочь ваша неизвестно куда и никто усмотреть не может. Я это дело могу разузнать – куда она ходит.

Отвечает ему царь:

– Ежели вы узнаете, то я за вас ее замуж отдам.

Наступает вечер. Угостившись, пастух лег отдохнуть на диван одной залы, но прикинулся нарочно, будто заснул. Вдруг приходит Елена Прекрасная и говорит:

– Прощай, мой друг, я уж пошла, а ты едва ли не проспишь здесь на диване.

Пастух же, вставши, пошел за ней вслед. Долго они шли и дошли до лесу с медным листьём; пастух, взявши, сорвал один листок и положил в карман. Недалеко отошли еще, и увидал пастух: в стороне леса дерутся два чертенка. Подходит он к ним и говорит:

– Что, ребята, об чем деретесь?

– Делим после деда-прадеда сапоги-скороходы и не можем разделить.

– Так давайте я вам разделю!

– Раздели, пожалуйста!

– А вот бегите в лес, который скорее листьё сосчитает, того и сапоги.

Черти побежали в лес считать листьё, а он взял, надел сапоги и ушел. Черти и сейчас бегают.

Вот доходят они до лесу с серебряным листьём. Пастух, взявши, сорвал листочек, опять положил в карман и опять увидел – в стороне леса два чертенка дерутся. Пошел к ним.

– Ну что, ребята, об чем деретесь?

– Об том, что после деда-прадеда делим шляпу-невидимку и не можем разделить.

– Давайте, я разделю. Бегите в лес, считайте листьё: который скорее сосчитает, того и шляпа.

Черти убежали, а он надел шляпу и пошел рядом с Еленой Прекрасной.

Дошли они до лесу с золотым листьём. Взял он, сорвал листок и опять положил в карман. И увидел, в стороне лесу дерутся два чертенка; подошел к ним и спрашивает:

– Что вы, ребята, делаете?

– Делим после деда-прадеда саблю-саморубку, не можем разделить.

– Давайте я вам разделю.

– Раздели, брат, пожалуйста.

– Бегите в лес, считайте листьё; который скорее сосчитает, того и сабля.

Взявши пастух саблю и отправился вперед.

Пришли они к ее любовнику. Этот сейчас ее принял, посадил за стол и начал угощать водкой, а пастух в шляпе-невидимке сел с ней рядом. Они занялись разным разговором. Налил любовник рюмку водки и потчует свою любовницу, она отставила рюмку. Пастух, взявши рюмку, выпил. Любовник опять стал потчевать:

– Ну что же, душечка, выкушайте рюмочку!

Она, взявши рюмку:

– Ах, вы потчуете гостей простой рюмкой!

– Да как же? Я ее наливал!

– Нет, должно быть, не налили.

Посидели так, поразговаривали, и стала Елена Прекрасная собираться домой, отблагодарила за хлеб, за соль и за угощение и отправилась в путь. Пошел за ней и пастух.

Вышли из того царства вон; пастух пошел вперед, пришел во дворец и лег опять на тот диван, на котом спал раньше.

Является Елена Прекрасная, подходит к нему.

– А, душа моя, что-то высмотрел? Кажется, что проспал!

Раздевшись, она также легла спать.

Вставши утром рано, царь призывает к себе пастуха. Является пастух.

– Ну что же, брат, высмотрел, куда ходит моя дочь?

– Высмотрел.

В это время и дочь является перед родителем.

– Ну вот, дочь моя, теперь узнали, куда ты ходишь!

– Не может быть, чтоб мог кто усмотреть.

И спрашивает она пастуха:

– Ну, скажи, брат, коли усмотрел, какими местами я шла?

Пастух вынимает из кармана медный листок и говорит:

– Ну вот шли таким лесом.

Потом подал серебряный и золотой.

– Ну еще, когда вы были у своего любовника и потчевал он вас водкой, вы взяли простую рюмку, потому что налитую я выпил.

– Ну, брат, молодец!

Царь выдал за пастуха свою дочь. Прожили они месяц, другой. Вот однажды легли они спать, и говорит Елена Прекрасная своему мужу:

– Супруг мой любезный, расскажи, каким вы способом могли в то время усмотреть, что я ходила за тридевять земель в тридесятое царство?

– Таким способом, что я сам за вами ходил.

И написавши она старому любовнику письмо, чтобы явился он со всем своим войском и выручил бы ее из объятий немилого мужа. Старый любовник, прочитавши письма и очень сожалея о том, в зависти собрал многочисленное войско и подступил под город. Пастух, узнавши об этом, много не сомневался, надел на себя сапоги-скороходы, шляпу-невидимку, взял саблю-саморубку, устремился на неприятельские войска и вскоре побил до единого воина, едва только мог спастись один любовник. И возвратился пастух домой цел и невредим.

Опять зажил он в лучшем виде и проживши после того много времени благополучно. И был он один раз в веселом виде, и стала его спрашивать жена:

– Скажите, пожалуйста, супруг мой любезный, каким способом могли вы победить короля?

Он ей и рассказал:

– Я имею сапоги-скороходы, шапку-невидимку, саблю-саморубку – хоть миллион воинов, и то могу побить.

Тогда Елена Прекрасная, взявши те драгоценные вещи, ушла ночью. Пастух просыпается утром рано и не видит своей супруги; хватился своих драгоценных вещей – и их также не было. Пошел, рассказал своему тестю о побеге его дочери и своей жены. Потужили, погоревали, да делать было нечего.

И, вставши, пастух по одно утро простился со своим тестем и пошел знакомой дорогой. Идет он медным лесом, и схватили его черти на дороге.

– Эй, стой, брат! Теперь от нас не уйдешь!

– Вот что, братцы! Оставьте меня живого, потому что я ваших вещей не имею; ими владеет один король: я пошел за ними, только не знаю, как их достать.

– Ступай, брат, мы тебя научим. Когда придешь ты туда, подкупи одну девку, а сам тряпнись об землю и превратишься лошадью; увидит тебя король, велит поймать, а Елена Прекрасная велит тебя изрубить. Когда тебя станут рубить, эта бы девка взяла один кусок и зарыла бы против дворца, тогда ты превратишься в яблоню. Эту яблоню Елена Прекрасная прикажет срубить. Как станут рубить, также первую щепку вели взять и бросить в пруд. Только девка в пруд бросит, как ты превратишься лебедью. Король увидит тебя, начнет ловить, разденется нагой, поплывет за тобой в пруд, ты в то время вылети, тряпнись об землю, превратишься по-прежнему в человека и возьмешь эти драгоценные вещи, потому король постоянно на себе их носит, а тут оставит на берегу.

Приходит он в то царство, нашел и подкупил одну девку горничную, чтобы она за ним следила. Взявши, тряпнулся об землю, превратился прекраснейшей лошадью и давай бегать мимо дворца. Увидав, король приказал поймать. Поймали лошадь и заперли в конюшню. Елена Прекрасная говорит:

– Лошадь эта недаром! Я ее приказываю изрубить!

Жалко было королю лошади, да делать нечего, изрубили лошадь. На другой день король, вставши поутру рано, увидал преизрядную яблоню и сказал о том Елене Прекрасной. Та, выслушав его речь, приказывает срубить яблоню и сжечь, а пепел развеять на ветер. Срубили яблоню. Как первая щепка отлетела, взявши, эта девка приступила ногою, никто не заметил. И бросила ее в пруд. Яблоню сожгли, пепел развеяли по ветру.

На другой день король пошел прогуливаться в сад и увидал – на пруде плавала лебедь. Подошел к ней так близко, что только бы в руки взять. Лебедь поотплыла на другое место. Король опять подошел, хочет схватить – лебедь опять отплыла. До того королю влекательно было поймать лебедь, что он разделся и поплыл за ней в пруд. Лебедь от него все далее и далее. Когда король отплыл далеко от берега, лебедь встрепенулась и вылетела на берег, тряпнулась об землю и сделалась по-прежнему добрым молодцом. Молодец взял, надел на себя сапоги-скороходы, шапку-невидимку и саблю-саморубку, короля этого убил, а сам отправился во дворец к Елене Прекрасной.

Та, увидав его, очень испугалась.

– Супруга моя любезная, не пугайся, я пришел за вами.

Елена Прекрасная собралась и отправилась со своим супругом на родину. Прибыли они к своему отцу, и пастух представил ему дочь его, а свою супругу. С того времени стал пастух жить да поживать да детей наживать. Елена Прекрасная не стала более от него уходить, стала его любить.

Один крестьянин рассказывал про шутку водяного. Этот крестьянин и еще несколько других крестьян ловили однажды рыбу в реке. Когда наступила ночь, легли все спать в деревянный шалаш, рыболовные снаряды они оставили на улице. Вдруг слышат, что кто-то стучит в стену шалаша; один из крестьян спросил:

– Кто это и что тебе надо?

Тогда голос с улицы спрашивает:

– Что вам, мужички, связать или развязать?

Крестьяне догадались, что это водяной хочет подшутить над ними, и не знали, что сказать ему на это. Стали между собой советоваться и решили ответить водяному:

– Связать.

Когда рыболовы на утро встали, то увидели, что все рыболовные снаряды: сети, саки и проч. – привязаны крепкими узлами, так что распутать их не было никакой возможности. Посоветовавшись между собой, решили оставить сети нераспутанными до следующего утра. Когда наступила ночь, крестьяне опять забрались спать в шалаш. Только что улеглись, слышат: опять кто-то стучит в стенку шалаша и спрашивает:

– Что вам, мужички, связать или развязать?

Крестьяне обрадовались, что водяной сам предлагает им развязать, и все в один голос ответили:

– Развязать.

Рыболовы думали, что водяной распутает им сети. Когда на следующее утро они встали, то увидели, что все сети и бредни были распущены на тончайшие нитки. С тех пор ловить рыбу в этом месте крестьяне перестали, так как шалил там водяной.

В позапрошлом году моя мать с вочимом[100] уехали в казаки, и я долго не видалась, начала скучать. Раз вечером сижу этак и думаю: где-то теперь моя родимая матушка. Потосковала, поплакала и легла спать, смотрю, а ко мне тихо этак подходит моя мать и говорит:

– Я тебе, дочка, принесла в гостинец свежих яблочек, – и подает это мне их в запоне[101]. А я говорю:

– Поищи, мамуня, в голове.

Положила она. Хотела расспросить, как это она ко мне пришла, а ее уж нет. Утром проснулась, вспомнила, что матушка гостинец принесла, глянула в голову, а вместо яблок лошадиные говна, круглые, как яблоко. Тут я догадалась, что ко мне не мать приходила, а шут (черт).

А то: в другой раз иду я вечером селом, гляжу: идет навстречу мать. Я обрадовалась:

– Отколь это ты, мамуня?

– Я, – говорит, – от мужа ушла, он меня все в свою веру хочет перегнать (муж у матери молоканин).

Я и говорю:

– И креститься не велит?

Не успела выговорить «креститься», смотрю, а уж матери нет. Давай я молитву творить, не помню, как и домой дошла. В эту же ночь не помню, заснула ли я или нет, только вижу: подошла ко мне мать и говорит:

– Вот я, дочка, тебе манной кашки принесла, смотри, не сказывай никому.

Поутру проснулась, есть хочется, и вспомнила, что вечером мне мать манной каши принесла. Заглянула в пекушек[102] – манная каша. Взяла это я ложку, сотворила крестное знамение, зачерпнула… а в ложке уж не каша, а лошадиное мятое дерьмо. Тут меня робость взяла. Рассказала я добрым людям, а они посоветовали мне отслужить молебен Георгию Победоносцу. После того матушка уже не являлась.

Рассказывают следующий случай.

Один крестьянин ушел по обыкновению весной на заработки; недели через три приходит к его жене письмо, что он умер. Баба сначала много плакала и горевала, потом перестала голосить и стала очень весела и разговорчива. Свекровь стала ее спрашивать, отчего это она так весела? Но она ей не сказала ничего. Между тем в это время все соседи стали замечать, что ночью над ее домом спускался огненный змей, рассыпался мелкими искрами над крышей и исчезал в трубе. Об этом происшествии одна из соседок рассказала свекрови овдовевшей молодки; стала свекровь опять приставать к молодке и спрашивать, с чего это она все делается веселее? Наконец та открылась ей, что она потому так весела, что ее муж не умер и ходит к ней по ночам, и даже приносит ей гостинцы. Свекровь разубеждала ее и рассказала о том, что соседи все видят, как над их домом прилетает и рассыпается огненный змей, то молодка очень испугалась и наконец поверила, что к ней ходит не ее муж, а огненный дух в наказание за то, что она слишком тосковала по мужу. Она обратилась к помощи знахарки, и та посоветовала сделать так: как только наступит ночь и время ему прийти, то она должна сесть на порог клети, где она спала, и чесать голову гребнем, а в фартук насыпать конопли и есть ее. Молодка так и сделала. Как только наступила ночь, то она села на порог клети и стала чесать голову и есть коноплю. Наступила полночь, вдруг она видит, что по двору к ней идет ее муж, злой, пасмурный, подходит к ней и спрашивает, что это она делает? Тогда молодка отвечает:

– Разве не видишь, что делаю, чешу голову и ем коноплю.

От этих ее слов он пришел в страшную ярость: схватил ее за косы и начал бить, потом вышел на двор, ударился о землю, отчего из него посыпались огненные искры, и исчез. На второй день молодку едва живую нашла свекровь в клети, но с тех пор муж ходить к ней перестал.

В тридесятом царстве, на самом краю земли и неба, жил царь, у него был сын, которого он очень любил, потому что, кроме него, у царя детей не было. Все, что бы только ни пожелал царевич, было всегда исполняемо по его желанию. Царь любил забавлять сына, исполняя его желания; но при всей любви к нему царь был и строг; он очень не любил ослушников и казнил их смертью, при своей строгости за ослушание не щадил даже и любимого сына и наказывал его по всей строгости.

В одно время царевич, прогуливаясь в саду своего отца, подошел к башне, крепко сложенной из гранитного камня, с одним окном, заколоченным железными полосами в виде решетки. Подошедши к окну, царевич увидел через решетку седого старика, ростом не более как с аршин, с седой бородой, которой был он кругом обмотан, а еще конец волочился по земле. Он, увидавши царевича, протянул к нему руку и жалобно стал просить его, чтобы тот дал ему напиться. Царевичу жаль стало старика, и он побежал к колодцу, почерпнул из него ковш воды и подал его старику, а сам отошел от окошка. Старик выпил воду одним духом и закричал:

– Прощай, Иван-царевич, спасибо тебе, что дал ты мне напиться. Никогда я не забуду твоей добродетели и когда-нибудь заслужу тебе.

Сказав эти слова, он высоко поднялся на воздух и исчез за облаками. Иван-царевич долго стоял с поднятой вверх головой и с разинутым ртом от удивления; наконец, видя, что старик пропал из виду, он пошел домой, не зная о своем горе, которое уже ожидало его в доме.

Царь, увидев из окна своего, как вылетел старик из крепкой темницы, в которую он был им посажен, тотчас приказал узнать, кто смел растворить темницу и выпустить старика.

Между тем как слуги царские отыскивали ослушника воли царской, Иван-царевич вошел во дворец. Царь спросил его, не он ли отворил дверь красного дома, в котором заключен был старик. Иван-царевич отвечал своему отцу, что он не отворял дверей, а только дал старику воды, и тот улетел. Царь, выслушав признание, ужасно вознегодовал на царевича и сказал ему:

– За то, что ты освободил старика от заключения, тебя стоило казнить смертью, но за твое чистое признание я выгоняю тебя из моего царства – иди куда хочешь и не показывайся более мне на глаза.

Иван-царевич, зная, что воля царская есть закон, не стал ничего говорить строгому отцу своему и покинул родную землю. Долго шел он дорогой, не зная сам куда, и наконец к вечеру одного дня пришел он в великолепную столицу кашемирского государя; не думавши нимало, пошел во дворец к царю и стал проситься к нему в службу, обещаясь служить ему верой и правдой. Царь принял его в свои конюхи. Иван-царевич стал жить у царя на конюшне, исправляя свою должность.

В одно время к царству, в котором жил Иван-царевич, подступило много войска царя кампийского, который требовал у кашемирского государя дочь его себе в замужество. Царь не отдавал и решился вести войну. В первый день сражения Иван-царевич, не будучи в войске, пошел в поле, долго гулял он и, устав, сел под дерево. Вдруг, откуда ни возьмись, старичок, в аршин ростом и с саженную бородой, подошел к царевичу и стал низко кланяться; но, видя, что Иван-царевич ничего не говорит с ним, он начал сам:

– Здравствуй, Иван-царевич, – сказал он. – Ты освободил меня из заключения, в котором, может быть, я находился бы и теперь; ты освободил меня, и за это я тебя не забуду; пойдем ко мне, я угощу тебя да и скажу тебе радостную весточку.

Иван-царевич поблагодарил старика и пошел вслед за ним к его дому. Кончился час их ходьбы, и они подошли к полуразвалившейся хижине. Старик отворил дверь, вошел в хижину и втащил туда за собой царевича. Вошедши в избу, маленький старик посадил царевича за стол и велел своей младшей дочери (их у него было три) подать четверть ведра вина. Когда вино было подано, старик взял его и велел выпить царевичу одним духом. Царевич отнекивался, говоря, что он никак не может столько выпить, но старик опять стал принуждать его, и царевич, схватив кувшин с вином, осушил его разом.

– Молодец же ты, Иван-царевич, – сказал старик, когда царевич выпил. – Ну, вот теперь, – продолжал старик, – перебрось через свою голову этот камень в пятьсот пудов.

– Не поднять мне такого тяжелого камня, – сказал Иван-царевич.

Но старик велел делать, что велят, и царевич, подошедши к камню, почувствовал в себе большую силу и, не думая нимало, схватил камень за его край и, как легкую палку, перебросил через свою голову. Старик, увидевши, что царевич перебросил камень через голову, потрепал его по плечу и велел своей средней дочери подать полуведерный кувшин вина. Дочь исполнила приказание отца и подала кувшин царевичу. Иван-царевич, не дожидаясь просьбы, выпил кувшин вина одним духом и вдруг почувствовал в себе ужасную силу. Ему еще хотелось перебросить этот камень через свою голову, и он подошел к нему, но старик удержал его руку и сказал ему:

– Нет, Иван-царевич, не берись ты за пятисотпудовый камень, а вот возьмись за этот, что тянет тысячу пудов, и ежели ты перебросишь его через свою голову, то ты будешь богатырь из богатырей.

Царевич тотчас подошел к тысячепудовому камню и, схватив его за край, перекинул, как легкое перо, через свою голову. Старик подошел к царевичу, похвалил его богатырство и велел старшей дочери подать царевичу ведерный кувшин. Вино через минуту было подано царевичу, и он осушил ведерный кувшин одним духом. Когда Иван-царевич поставил на землю пустой кувшин, то старик сказал ему:

– Иван-царевич, подними ты этот камень, он весит полторы тысячи пудов.

Царевич, выслушав слова старика и почувствовав в себе неимоверную силу, схватил ужасный камень одной рукой и перебросил его через свою голову, как перышко. Старик, увидев, что Иван-царевич перебросил и этот камень, сказал ему:

– Иван-царевич, будет теперь для тебя этой силы, ступай ты домой, и когда будет у тебя какая нужда, то приходи ко мне, и я тотчас тебе помогу.

Иван-царевич поблагодарил старика за его милость и, распростившись с ним, пошел домой скорыми шагами. Пришедши ко двору царскому, он встретил своего конюшего старосту, который, увидев царевича, подошел к нему и начал бранить:

– Как ты смел, – кричал он царевичу, – отлучиться от дела? – И, не дав ему произнести оправдания, ударил его по щеке.

Не вытерпев обиды, Иван-царевич, сжавши кулак, ударил им по голове своего старосту; удар пришелся крепок, и голова отделилась от туловища и отлетела за версту. Конюхи, стоявшие неподалеку от царевича и видя, что он убил их старосту, схватили его и представили царю.

– Как ты мог сделать такое преступление? – спросил гневно царь у Ивана-царевича. – Я велю казнить тебя, – продолжал царь и сильно топнул ногой.

Иван-царевич, поклонившись, ответил царю:

– Я убил старосту, не думая этого сделать; он вперед ударил меня, и я отплатил ему тем же, хотя намеревался ударить тихонько.

Царь расспросил у очевидцев этого дела, точно ли Иван-царевич говорит то, что было. Очевидцы подтвердили слова царевича, и царь, будучи от природы добр и милостив, простил царевича, дав ему наставление и приказание слушаться начальников и старших. По прошествии нескольких дней после смерти старосты неприятель, подступивший под стены города кашемирского государя, был им разбит наголову и со стыдом возвратился в свою страну.

Лишь только окончилась эта война, как вдруг в один день к кашемирскому государю явился старик с медной головой, с железными руками и подал царю письмо, запечатанное тремя черными печатями. Царь разорвал конверт и, вынув из него письмо, начал читать. В письме было сказано, что водяной царь просит его дочь в замужество своему сыну, и если царь по истечении одного дня после получения письма не вышлет своей дочери на морской берег, то на берег явится трехглавый змей и пожрет весь его народ, а самого его с его дочерью увлечет в подводное царство.

Царь, прочитав письмо, сказал посланному, что он готов исполнить предложение его государя, и велел посланному старику отправляться к своему царю, а сам, собрав всех своих приближенных людей, стал их спрашивать, не могут ли они подумать чего-нибудь такого, чем бы можно было отделаться от наступающей бури. Долго думали советники царские и ничего не придумали лучше, как кликнуть клич, чтоб отыскался такой человек, который мог бы избавить царевну от несчастья. Клич был сделан, и отыскался один какой-то человек, который решился спасти царевну от змея, льстясь получить ее руку по обещанию царя. Явившись к царю, он попросил у него сто человек вооруженных воинов и, предводительствуя ими, пошел к морскому берегу, где в избушке сидела царевна, дожидаясь своего горького конца. Пришедши с воинами и не видя змея, долго храбрился мнимый спаситель царевны; но лишь только змей высунул из воды свою голову, как храбрец закричал своим воинам:

– В лес! – и сам первый бросился в его густоту.

Между тем Иван-царевич, узнав о несчастье царевны, решился спасти ее и, пришедши к морю, вынул свой острый меч и бросился к змею. Долго продолжалось сражение, наконец царевич взмахом своего меча прикончил водяного богатыря и, не вошедши в избушку, где сидела царевна, отправился домой.

Мнимый спаситель царевны, увидев погибшего змея, вышел из лесу и, пришедши к царевне, сказал ей, чтобы она сказал отцу своему, что он спас ее от смерти, а не Иван-царевич. Боясь угроз злого хвастуна, по прибытии своем во дворец она сказала царю, что ее спас от смерти этот человек, а не Иван-царевич. Царь обласкал его, наделил своей казной и уже хотел приготовляться к свадебного пиру, но царевна сказала ему:

– Государь мой батюшка, отложи немного мою свадьбу, потому что я не совсем здорова от такого ужасного страха, какой навел на меня этот ужасный змей.

Царь не посмел противоречить своей дочери и готов был ждать целый год. Свадьба была отложена на месяц.

Только в один день к царю пришел во дворец старичок, голова у него была медная, руки железные и свинцовая борода. Он поклонился царю и подал ему пакет, запечатанный шестью печатями. Царь принял пакет и, сорвав печати, вынул из него письмо, в котором было написано, чтобы он выслал царевну на морской берег, а ежели не вышлет, то выйдет из моря шестиглавый змей и пожрет весь народ кашемирского царства, с ним вместе и самого его.

Царь, прочитав письмо, не знал, на что ему решиться, и, не придумав ни одной важной мысли, велел посланному отправиться в обратный путь и сказать своему царю, что кашемирский государь на все согласен и вышлет ему царевну через три дня. Посланный удалился, а царь, собрав своих главных думных вельмож, объявил им о своем несчастье, прося их совета о помощи. Подумавши несколько времени, они сказали царю:

– Надо просить прежнего избавителя царевны, чтобы он вторично спас свою невесту.

Поблагодарив их за совет, царь приказал позвать в свой дворец нареченного своего зятя. Тот не замедлил явиться и, поклонившись царю, спросил его, зачем он нужен. Царь объявил ему о дерзком требовании и просил его избавить царевну от несчастья, обещая ему после ее избавления непременно праздновать свадьбу, а в приданое полцарства своего.

Мнимый спаситель царевны хотя и не был рад предложению царя, потому что он уже в этот раз не надеялся чужими руками загрести жар, но делать было нечего, и он согласился. Взявши с собой несколько воинов, в назначенный день он с ними отправился к морю. Пришедши туда, он вошел в старую избушку, где уже сидела царевна, и сказал ей, чтоб она, если явится прежний избавитель и таким же манером уйдет, не показавшись, то чтобы она, возвратясь во дворец свой, сказала царю, что спас ее от смерти он и его воины, а иначе он грозится бросить ее в море на съедение страшному змею. Царевна, испугавшись угроз такого обманщика, обещала ему умолчать перед царем об истине.

Получив обещание царевны, мнимый защитник ее вышел от нее и велел своим воинам приблизиться к лесу, чтобы в случае появления змея можно было дать тягу. Воины тотчас стали приближаться к лесу, и лишь только приблизились к нему, как вдруг ужасное море начало бушевать и пениться, а вслед за тем через минуту вылез из моря ужасный шестиглавый змей и, вышедши на берег, стал приближаться к жилищу царевны. Трусливый хвастун убежал в глубину леса, а за ним и воины, покинув царевну на произвол судьбы.

Змей был уже близко около ее жилища, готовый схватить самое царевну; но Иван-царевич не дремал: он знал, в какие часы царевна будет на морском берегу, и, опоясавшись мечом, пошел к жилищу в то время, когда змей подошел к избушке царевны и отворил уже дверь избушки. Иван-царевич налетел на него, и между тем змеем и царевичем завязалось страшное сражение. Много раз змей покушался налететь на царевича и проглотить его, но царевич каждый раз срубал ему по голове, и змей, заливаясь своей кровью, с каждой минутой ослабевал. Соскучась долгой дракой, царевич, улучив минуту, бросился на змея со всей яростью и разрубил его пополам. Покончивши битву, он схватил туловище змея и его головы. Распростясь с царевной, вышел он из избы и, положив туловище змея под камень, в котором было более тысячи пудов, отправился домой.

Видя все это происшествие, мнимый защитник царевны, скликав свое войско и взявши царевну, повторил ей прежние слова и отправился к царю. Царь несказанно радовался спасению своей дочери и назначил через неделю свадьбу.

На третий день после победы Ивана-царевича явился во дворец к царю старичок с медной головой, железными руками и серебряной бородой. Он поклонился царю и подал ему пакет, запечатанный девятью печатями. Царь с трепетом сорвал печати и, вынув из пакета письмо, прочел в нем следующее:

«Царь кашемирского народа! Приказывают тебе: пришли завтрашний день на морской берег дочь свою, а если ты этого не сделаешь, то послан будет в тот день змей с девятью головами, и он пожрет весь твой народ и самого тебя. Прощай, будь здоров и долголетен». Внизу было подписано: «Водяного государства Боскал-Дау».

Прочитав письмо, царь сказал посланному, чтобы он воротился к своему государю и объявил ему, что он согласен на его предложение. Отпустив посланного, сам созвал своих приближенных и подал им письмо. Прочитав его, думные люди царские, подумавши немного, присоветовали царю послать на морской берег свою дочь и нареченного зятя, чтоб он мог защищать царевну от ужасного змея. Царь, выслушав предложение своих министров, объявил нареченному зятю свою волю.

Со стесненным сердцем и ужасным страхом отправился нареченный зять царя с солдатами на морской берег и, пришедши туда, по-прежнему скрылся с ротой воинов в чаще леса, откуда можно было видеть, что делается на море. Прошло несколько минут, как он спрятался в кусты со своими воинами, вдруг ужасно заклубилось море и, запенившись, бросилось с яростью на берег, готовое поглотить весь берег и самый город. Потом из моря выплыл девятиглавый змей и подполз к дверям избушки, в которой сидела царевна. Вдруг откуда ни взялся Иван-царевич, наскочил на страшное чудовище и ударом своего меча отрубил ему все головы. Обезглавленный труп змея залился своей кровью, а Иван-царевич взял его головы и самое туловище, отнес от избушки на несколько шагов и навалил на него тысячепудовый камень. Сделавши все это, он пошел обратно в свой путь; а хвастунишка, увидев это, взял царевну из избушки и отправился с ней к царю.

Царь не знал, что делать от радости, и на другой день готов был праздновать свадьбу своей дочери, но царевна подошла к своему отцу и сказала ему:

– Государь мой батюшка! Не этот человек спасал меня от смерти, а другой.

Тут царевна все рассказала своему отцу о Иване-царевиче и хвастуне. Царь не знал, что ему делать – верить ли словам дочери или нет; но царевна повторила ему, что спас ее от смерти Иван-царевич, и просила своего отца, чтобы он позволил ему к ней явиться. Царь согласился на просьбу своей дочери и велел позвать Ивана-царевича.

Когда Иван-царевич явился к царю, то царь просил его рассказать ему, как спас он царевну от смерти. Иван-царевич в коротких словах рассказал царю, как он побил трех змеев.

Царь, выслушав все, обнял Ивана-царевича, посадил с собой рядом и просил рассказать ему, чей он сын и где живут его родители. Не стал скрывать своего звания Иван-царевич: рассказал царю, кто он и кто его родители.

– Хочешь ли ты быть моим зятем?

Иван-царевич не знал, что делать от радости, и открылся царю, что он давно уже пылал сильной любовью к царевне. После того дня прошло еще два, и царь затеял свадебный пир. Великолепные кареты были приготовлены для жениха и невесты, и тысячи народа пошли за ними в храм. После обряда начался пир. Весь народ веселился и кричал: ура! Все веселились, кроме мнимого победителя над змеями. Он один не веселился. Царь при всем народе ужасно срамил хвастуна и велел ему выехать в этот день из города и более в него не являться. Кончился пир и веселье. Царевич вместе с царевной отправились к своему отцу. Царь принял сына и дочь с распростертыми объятьями и велел задать великий пир. Отправив пир у своего отца, царевич простился с ним и отправился в обратный путь в царство своего тестя, где стал жить счастливо с царицей, а по смерти своего тестя наследовал его престол и мирно и мудро правил государством до дня своей смерти.

Жили-были мужик с бабой. И была эта баба такая злая да сварливая, что муж просто не знал, как с ней справиться. Что он ни скажет, жена все ему назло сделает. Вот раз захотелось мужику над ней подшутить, он и говорит: «Знаешь что, жена! Ты не вздумай сегодня пирогов напечь». – «А вот же напеку!» – «А напечешь, так хоть мне в поле их не носи». – «Вот напеку же и принесу!» – «Ну, так когда понесешь, через мост не ходи». – «Вот увидишь, что пойду!» – «Пойдешь, так не вздумай камней за пазуху наложить». – «Вот нарочно наложу!» – «Так хоть уж в воду-то с моста не смей прыгать!» – «А вот прыгну же! Назло тебе прыгну!» И вправду, пошла баба в поле и нарочно с моста в воду спрыгнула. Так и утонула бы, да муж вытащить успел.

Сидит раз баба в избе, в окно смотрит. Видит – идут гуси: «Полюбуйся-ка, – говорит, – муженек, на наших гусей: какие славные!» А у них и гусей-то не было. «Что ты, жена? – говорит мужик. – Барских гусей нашими называешь!» – «Наши гуси!» – «Да что ты! Ведь барские!» – «Ан наши, наши! Ты мне всегда рад назло сделать! Не буду с тобой жить, сейчас умру!» Повалилась баба со злости на пол и кричит: «Умираю!» – «Да опомнись ты, перестань!» – «А чьи гуси?» – «Барские». – «А, барские! Когда так, умираю, совсем умираю! Умерла – клади меня на стол, готовь гроб!» Захотелось мужику посмотреть, до чего жена дойдет, послушался он, положил ее на стол, а сам сделал из досок ящик, принес его и говорит: «Ну, гроб готов!» – «А чьи гуси?» – «Известно, барские». – «Клади меня в гроб!» Положил мужик бабу в ящик и говорит: «Ну, жена, сейчас крышку наложу». – «А чьи гуси?» – «Да барские же». – «Заколачивай». Закрыл мужик ящик, вбил два гвоздика. «Теперь, – говорит, – хоронить надо». – «Чьи гуси?» – «Барские». – «Вези на кладбище». Повез мужик ящик к ямам, где глину копали. «Слушай, жена, сейчас в землю опущу». – «А чьи гуси?» – «Барские». – «Опускай!» Спустил мужик ящик, наклонился над ямой: «Прощай, жена, не поминай лихом! Пора засыпать». А баба шепчет: «Чьи гуси?» – «Барские». – «Так засыпай!» Мужик понабросал глины и уехал. «Надо, – думает, – бабу проучить».

Наступила ночь, стал бабу холод пробирать. А тут еще в лесу волки завыли. Мерзнет баба, от страха дрожит, а все шепчет: «Не поддамся я тебе! Сказано: мои гуси!» И совсем бы замерзла, да муж вернулся и ее из ямы вытащил. Вот до чего упряма была!

Раз шли они с мужем по лесу, и увидал мужик куст малины. «Моя, – говорит, – малина, я ее первый увидал!» – «Нет, моя!» Кинулась баба к малине – а за кустом-то была бездонная яма, где черти жили, – не разглядела, да и провалилась в преисподнюю.

Плохо пришлось мужику без бабы. Работы дома много, да и с детьми хлопочи – не может управиться. Задумал он как-нибудь свою бабу выручить. Набрал он разных обрывков, да веревок, связал канат длинный-предлинный, пошел с ним к яме, спустил туда конец и ждет. Глядь, веревка что-то потяжелела. Вытащил он ее и видит – прицепился к концу маленький чертенок. Как запищит тоненьким голоском: «Голубчик, дяденька, кидай поскорее веревку, там сам наш лысый дедушка ждет не дождется. Беда нам совсем от твоей бабы: как ввалилась – всех избила да изругала, а дедушке чуть бороду не выдергала!» – «Как же! – говорит мужик. – Стану я вашего старого выручать! Так вам и надо, окаянным!» Бросился чертенок мужику в ноги, молит лысого дедушку выручить: «Без него, – говорит, – и мы все сгинем».

Мужик подумал-подумал. «Ладно, – говорит, – это дело можно справить». Спустил он опять веревку в яму и кричит: «Эй, жена!» – «Тебе что?» – «Я в яму веревку спустил, так к ней подойти не вздумай». – «Вот подойду же!» – «А подойдешь, смотри, за конец не хватайся!» – «А ухвачусь». – «Ну, коли ухватишься, так хоть лысого дедушку за бороду не бери и с собой наверх не тащи!» – «А вот ухвачу, ухвачу и вытащу!» Потянул мужик веревку – тяжело; чертенок помогать стал, вытащили наверх, видят: баба за конец уцепилась и дедушку лысого за бороду держит.

А мужик себе на уме и говорит жене: «Пусти ты лысого дедушку». – «Не пущу!» – «Так хоть по лысине-то его не бей». – «Вот нарочно бить буду!» И начала бедного черта по лысине хлопать, да за бороду таскать, только голова мотается. Кричит лысый дедушка благим матом, а вырваться не может. «Ну, – говорит мужик, – довольно с тебя, будешь помнить». Да как закричит: «Вот славно, жена! Бей его, жалеть нечего! Бей, не останавливайся!» – «А не стану бить!» – «Так хоть бороду-то не выпускай, да смотри, домой не уходи». Сразу бросила баба лысого дедушку, повернулась и домой пошла.

– Что, лысый? – говорит мужик. – Выручил я тебя? Неужто ты это без награды оставишь?

– Нет, – отвечает лысый дедушка, – вот какая тебе награда будет. Стану я с этим малышом, с Анчуткой Безпятым, забираться в дома к богатым и шум поднимать. Не будет хозяевам покою. Вот ты и объяви себя чертогоном, обещайся за хорошую плату в этой беде помочь, а как придешь в дом, сейчас крикни: «Шилды, будылды, начеки, чекалды! Брысь!» – мы и убежим. Только вот тебе уговор: из первого дома выгонишь, из второго выгонишь, а к третьему не суйся, не то тебе самому плохо будет.

Пришел мужик домой, живут себе они с бабой по-прежнему. Только скоро начали кругом поговаривать, будто у богатого подрядчика в новом доме нечисть завелась. Шум, крик по всему дому несется, в трубах вой слышится, с полок, со столов все на пол летит, из печей кирпичи прыгают. Не знает хозяин, что делать. Услышал об этом мужик и пошел к подрядчику. «Что, – спрашивает, – ваше степенство, дорого ли вам этот дом обошелся?» – «Да что и говорить! Пятьдесят тысяч, а теперь хоть не живи». – «Ну, – говорит мужик, – я тебе его за тысячу очищу». Уговорился с хозяином. Вошел в главную горницу, да как крикнет: «Шилды, будылды, начеки, чекалды! Брысь!» В ту же минуту все затихло, больше туда черти и не подступались. А мужик получил тысячу рублей и зажил в довольстве.

Немного времени прошло, опять слышно: у богатого барина в новых хоромах черти проказить начали. Тут уж три тысячи мужик взял и опять прогнал дедушку лысого с его Анчуткой. Пошло мужику не житье, а масленица: ходит в новой поддевке, в сапогах со сборами, бабе шелковое платье сшил, каждый день чай в накладку пьют, а на дворе батраки с батрачками суетятся.

Живет себе мужик, радуется, как вдруг пришла на него беда. Присылают за ним от князя, велят торопиться, из княжих палат чертей гнать. Такое безобразие они там подняли, что на улице слышно, ни минутки покоя не дают.

Помнит мужик зарок лысого дедушки: не соглашается к князю ехать. «Это, – говорит, – все напраслина, будто я чертогон. Все знают, что чертей гонять – бабье дело». А княжеский посланный ничего не слушает, схватил его за ворот, бросил в повозку и привез. Велел князь мужику, как хочет, его хоромы очистить. «Освободишь, – говорит, – от нечисти – десять тысяч дам; не освободишь, туда упеку, куда Макар телят не гонял». Видит мужик: делать нечего. Попросил дозволения подумать: «Тут, – говорит, – страшное дело, зарок есть».

Думал он, думал всю ночь, а наутро разорвал себе платье, лицо все расцарапал, волосы и бороду всклокочил – и побежал к княжескому дворцу. А там черти такой шум, такое безобразие подняли, что и описать нельзя. Вбежал мужик во дворец и кричит благим матом: «Батюшки, беда! Бегите, родимые, злая баба пришла!» Сейчас все стихло, только пыль по дороге от чертей поднялась, как побежали.

Получил мужик от князя десять тысяч и пошел по лучшим лавкам. Оделся во все барское платье, бороду сбрил, купил рысака да дрожки и поехал домой.

Едет он барином, глядь – через мост ему навстречу жена идет. «Здравствуй, – кричит, – жена! Полюбуйся-ка на меня! Хорошо борода-то обрита?» – «Где ж обрита! И всего острижена». – «Да что ты, ведь совсем обрил!» – «Ан обстриг!» – «Ну, посмотри сама, брито!» – «Нет, стрижено!» – «Да вот попробуй, брито ведь». – «Стрижено, стрижено! Хочу, чтоб было стрижено! Нет, так сейчас с моста в воду брошусь!» – «Опомнись, Бог с тобой, видишь ведь, брито!» Как прыгнет баба в воду. Сама тонет, а руку из воды высунула и двумя пальцами показывает: стрижено.

Ахнул мужик, соскочил с дрожек и побежал опрометью вверх по реке. Люди по дороге спрашивают: «Куда ты, земляк, этак бежишь?» – «Ах, голубчики, беда-то какая! Жена с моста в реку упала!» – «Так куда ж ты? Ведь ее водой вниз понесло.» – «Нет, – говорит мужик, – там ее не найти: моя баба всему наперекор шла, так уж верней ее против воды искать».

Только, как ни старались, как ни искали бабу, и против воды, и по воде, – не нашли. Так и утонула упрямая баба.

В старые годы, в незапамятные жил царь с царицей, и был у них один сын мальчик. Жалели они, что больше у них нет детей, царице очень бы дочку хотелось – да что делать. «Чего нам горевать, – говорит царь жене, – посмотри: у других и вовсе детей нету». А царица все скучает, на Бога жалуется.

Раз поехал царь на охоту. Выгнали собаки невиданного зверя, и поскакал царь за ним. Другие охотники далеко отстали, а царь все гонится. И завел его зверь в непроходимые чащобы, где и ноги человечьей не бывало. Завел, а сам сгинул, будто сквозь землю провалился.

Конь царский вовсе измучился, самого царя жажда томит. Слез царь с коня и пошел в глубокий овраг к ручейку. Смотрит – на берегу ручья в траве лежит ребенок – девочка, да такая славная, толстенькая, розовая, словно ягодка. «Еще грудная, – думает царь. – А где же ее мать?» Вечер наступил, пришла ночь – нет матери. Под утро стала девочка плакать, кричать. «Есть бедной хочется», – думает царь. Взял ее на руки, а она как укусит его в руку до крови, да так и присосалась. Он глядит, а у девочки полон ротик зубов – и острые как иголки. Подивился царь и думает: «Надо мне домой ворочаться; только как девочку здесь оставить – ее дикие звери разорвут». Подумал и порешил взять ее с собою, а на месте, где ее нашел, записку оставил: что вот такой-то царь нашел здесь грудную девочку и взял ее к себе.

Привозит он домой девочку, царица несказанно обрадовалась: «Это, – говорит, – мне Бог послал!» Забыла, что Бога-то она не просила…

Девочка растет да растет; другая к году еще соску сосет, а она уж большая, бегает, говядину ест. Еще года три прошло – совсем она, как большой человек, выросла. У царя и царицы точно глаза отведены: ничего не замечают, любят ее больше души.

Раз приходят во дворец царские пастухи и жалуются царевичу, что нет никакой возможности: каждую ночь из стада то конь, то бык пропадает. А кто ворует – неизвестно, только не люди, потому что ни разу следов не было. В первый раз царевич подумал, что пастухи сами мошенничают, прикрикнул на них… А они скоро опять пришли, просят их от службы уволить, потому что устеречь стада они не могут. «Прилетает, – говорят, – каждую ночь что-то и таскает скот. Мы боимся». – «Что такое?» – подумал царевич и пошел к своему дядьке. Его дядька, старый старичок, во дворце на покое жил.

Рассказал царевич дядьке, а тот ему говорит: «Боюсь и сказать тебе, дитятко, а надо. Ведь названая сестра твоя, которую царь в лесу подобрал, – страшная ведьма. Теперь пока она скот ест, а потом съест и отца, и мать твоих, и всех людей в царстве. Лучше бы ты загодя как-нибудь объявил это отцу; а коли не поверит он – да знаю, что не поверит, – хоть сам бы ты ушел отсюда подальше. За себя я не боюсь: мне и жить-то только еще три дня».

«Бредит старик, – подумал царевич, – или вовсе из ума выжил». И ушел от него.

Вечером пошел царевич к стаду: «Подстерегу-ка, – думает, – что за диво такое». И лег он на ночь с пастухами у костра. Вдруг сразу точно буря завыла, звезды померкли, откуда ни возьмись налетело черное как уголь чудовище – и имени ему нет, – схватило двух бычков и умчалось, точно туча… Царевич не успел и стрелу из колчана выхватить; а стадо сбилось в кучу, дрожит…

На другую и на третью ночи – то же было. «Постой, – говорит себе царевич, – уж я тебя подведу под мою стрелу». На четвертую ночь пришел он нарочно пораньше к стаду и приказал пастухам всех быков между собою канатами на ночь связать. Сидит царевич у костра, лук свой с наложенной стрелой на коленях держит и думает: «Уж не правду ли покойный дядька (а дядька только этим днем помер) мне говорил. Сегодня рано поутру, как зашел я в комнату к сестре, пока она еще спала, – у нее губы были густо кровью вымазаны…»

Вдруг завыла буря, трава к земле приклонилася, звезды померкли… Налетело черное чудище. Схватило оно двух больших быков, а за ними все стадо на канатах кверху потянулось… Тут царевич улучил минуту, натянул свой тугой лук до правого уха и пустил в чудище калену стрелу. Ударила стрела чудище в шею около самой головы. Закричало оно страшным голосом, выронило быков, а само умчалось, словно черная туча.

На другое утро приходит царевич к родителям поздороваться, а у них невесть что делается: плач, беготня, лекарей полон дворец. Что такое? И говорят царевичу, что сегодня рано утром, когда вышла его названая сестрица одна в сад, кто-то ее стрелой тяжко поранил. Как услышал он это, прямо вошел в ее комнату. «Где стрела?» – спрашивает. Лекари говорят: «Еще не можем вынуть: очень глубоко в шейку царевне вошла». Он подошел, посмотрел. «Это моя стрела, – говорит, – вот и моя метка». И рассказал перед всеми людьми, что дядька ему говорил и как он в чудище стрелял… А ведьма лежит да так страшно на него смотрит…

Царь с царицей ничему не поверили, что сын рассказал. «Коли, – говорят, – ты сам признаешься, что твоей стрелой наша дочка подстрелена, – уходи из нашего царства вон: ты нам не сын. А что ты на девушку взводишь, так этому и дурак веры не даст; выдумал ты все это, ясное дело, для того, чтобы себя оправдать…» «Государь-батюшка, – говорит царевич, – коли не веришь ты мне, так мне и самому у тебя здесь делать нечего!»

Сел на коня и уехал из родной земли куда глаза глядят. Ехал он ехал долго ли, коротко ли – скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается – и доехал до края земли, до того места, где небо с землей сходится.

Смотрит: стоит дивный дворец, весь из красных самоцветных камней выстроен, и выходит к нему из того дворца неописанной красоты девица. «Здравствуй, дорогой гость! – говорит. – Войди ко мне, отдохни с долгой дороги. Я – Заря-Заряница, Солнцева сестрица».

Царевич вошел во дворец, да там и остался. Ходит за ним Солнцева сестрица как за родным братом: все в его воле, ни в чем ни нужды, ни отказа нет. Подарила ему для охоты двух псов: Харама и Хурума. Так они царевича знали, так к нему привыкли, что мысли его угадывали, – он весел и они играют, он грустит, и они смирно лежат, скучают.

Только царевич все больше нерадостен был: хочется ему узнать, что в родном доме делается. Все сидит он наверху высокой горы да в ту сторону, где родная земля, поглядывает. «Что это у тебя, царевич, глаза заплаканы?» – спрашивает Солнцева сестрица. «Ветром, знать, надуло». В другой раз отговорился, будто пылью ему глаза занесло. Солнцева сестрица и приказала ветру не дуть. Нечего делать: пришлось признаться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться. Она его не отпускает: «Ничего там хорошего не увидишь; пожалуй, еще сам пропадешь». Он ее упрашивает. Наконец, она отпустила его.

Взял царевич своих собак, Харама и Хурума, и поехал в путь-дорогу. Едет-едет и наехал на сильномогучего богатыря Горыню; сидит Горыня пригорюнившись в чистом поле. «Чего, богатырь, не весел?» – спрашивает его царевич. «Видишь, царевич, поставлен я горы ворочать; все перевернул, ровное поле сделалось – теперь скоро и смерть моя». – «Пойдем за мной, я тебе сколько хочешь гор покажу». Обрадовался богатырь и пошел за царевичем.

Дальше повстречался им богатырь Дубыня, сидит на пенечке пригорюнившись, а вокруг него чистое поле. «Чего, богатырь, кручинен?» – спрашивает его царевич. «Да видишь, царевич, поставлен я дубы с корнями вырывать. Все повывернул, значит, скоро и помирать мне надо». – «Ну, твоему горю не мудрено помочь: иди за мной, в наших сторонах лесу конца-края нет». Пошел за ним Дубыня.

Долго ли, коротко ли добрались они до высоких гор; стоят горы каменные, выше облаков… «Спасибо тебе, царевич, – говорит Горыня, – век твоей услуги не забуду». И давай горы ворочать, с землей ровнять. «Да пойдем дальше, – говорит царевич, – там горы куда выше этих». «И до тех доберусь, сперва дай на этих плечи поразмять».

Добрался царевич с Дубыней до дремучих лесов – во все стороны леса раскинулись без конца-края, стоят дубы вековые, кряжистые. «Ой, благодарствую тебе, царевич, – говорит Дубыня, – по век я твой должник за твою услугу». И давай дубы с корнями выворачивать да раскидывать.

Ехал еще, ехал царевич и посреди тех лесов дремучих увидал избушку; стоит избушка, поворачивается. «Стань-ка, избушка, по-старому, как мать поставила!» – говорит царевич. Избушка повернулась к нему дверью. Он смотрит: сидит в избушке на печке Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок врос, сама зубы точит. «Фу-фу-фу, – говорит Яга, – человечьего духа здесь слыхом не слыхать, видом не видать, а вот человечья кость сама въявь объявляется! Войди-ка сюда, добрый молодец».

Царевич не убоялся, вошел, а за ним и его собаки. «Ой-ой, – говорит Яга, – да ты вот с какими сторожами… Куда путь держишь?» Рассказал ей царевич. А Яга – она его названой сестре родной теткой приходилась – угостила его, напоила, накормила, спать в мягкую постель уложила да и давай его собак отманивать. Только те, как легли около хозяина, так и не отходят… Не удалось Яге на этот раз. «Ну, – говорит она себе, – уж я как-никак исхитрюсь, а этих псов изведу: при них дорогой племяннушке этого молодца не осилить».

Наутро поехал царевич дальше. Откуда ни возьмись выскочил из кустов заяц. «Вот, – говорит царевич, – и завтрак будет. Ну-ка, Харам, Хурум, поймайте его!» Кинулись собаки за зайцем; гнали-гнали, вдруг вскочил заяц в пещеру, собаки разогнались – за ним… Заяц пропал, словно сквозь землю провалился, а за собаками двенадцать железных дверей захлопнулись. Стали собаки двери грызть, на белый свет хозяину в помощь прогрызаться.

А царевич подождал-подождал своих собак и поехал дальше. «Ничего, – думает, – по следу меня найдут, догонят».

Въезжает он в родную землю – страшно посмотреть: все съедено. Ни человека, ни зверя, ни птицы нигде нет; от сел и городов только каменные стены остались. Приехал в стольный город, где с отцом, с матерью жил, – то же самое. Только и живого, что старик кузнец да сестрин конь – кляча чуть двигается, да сама сестра-ведьма.

Вышла сестра брата встречать, ввела во дворец царский и сейчас же опять наружу выбежала. Вошла опять, а у самой губы в крови: «Что это, братец, – спрашивает, – ваш конь, никак, об трех ногах?» Царевич выглянул в окно – у коня его уж одна нога отъедена.

Так и сидит брат во дворце, а сестра – то выйдет, то опять войдет – глядь, а конь царевича уж весь съеден. «Посидите, братец, – говорит ведьма, – на гуслях поиграйте; я пойду сготовлю, чем вас попотчевать». А сама побежала к кузнецу свои железные зубы точить – за этим только и кузнец не съеден остался.

Царевич сидит, бренчит кое-как на гуслях. Вдруг выбежала из-под полу мышка: «Ох, беги скорей царевич! Ведьма зубы точит; придет – съест тебя! Давай я за тебя поиграю». Побежал царевич в конюшню, вскочил на ведьмину клячу и давай ее железным прутом нахлестывать.

А мышка бегает по гуслям, струны бренчат. Подошла ведьма под окно, послушала: играет. Опять побежала к кузнецу; точила-точила зубы – выточила. Вбежала во дворец, глядь – а там никого нет, только мышонок в нору юркнул.

Разозлилась ведьма, заскрипела зубами и кинулась царевича догонять… Хоть она пешая, а он конный – да что это за конь, насилу ноги волочит. Вот-вот ведьма догонит…

Тут как раз Дубыня дубы рвал. Увидал он царевича в беде – его пропустил, а перед ведьмой давай дубы валить на дорогу, целую гору накидал – ведьме нет проходу. Стала она путь прочищать, грызла-грызла, продралась и опять в погоню кинулась. Вот догоняет царевича, еще немножко – и смерть ему неминучая…

Тут Горыня горы ворочал; увидал Горыня ведьму, ухватил самую высокую гору и повернул как раз ведьме на дорогу, а на ту гору другую взвалил – птице не перелететь. Кинулась ведьма сквозь гору себе дорогу прогрызать; грызла-грызла, насквозь прокопалась и опять за царевичем гонит. Завидела его: «Не уйдешь, – кричит, – теперь от меня!»

Вдруг, откуда ни возьмись, налетели царевичевы собаки. Успели они двенадцать железных дверей прогрызть и прибежали хозяину на выручку. Кинулись собаки на ведьму, вмиг ее по клочкам разорвали… Одна голова с железными зубами осталась – не могли с ней ничего собаки поделать.

И катится та голова за царевичем, лязгает зубами…

А царевичу уж близко – вот он, дворец Солнцевой сестрицы, рукой подать…

Вдруг налетела ведьмина голова и впилась коню в спину зубами… Обратился царевич ясным месяцем и взлетел ко дворцу Зари-Заряницы, Солнцевой сестрицы, – до того времени на земле месяца не было…

С той поры стал он месяцем, собаки – его охраной, а ведьма – лютым врагом месяцу. В год раза два засыпают верные собаки, и ведьма на месяц накидывается. Темнеет месяц. Начнут на земле люди кричать, стрелять – проснутся верные псы и оттащат от хозяина ведьмину голову. Опять месяц светлеет.

Ученые люди это месячным затмением зовут.

Жили себе муж с женою, люди молодые, работящие. И достаточек у них был, по-крестьянски – порядочный, и ребеночка им дал Бог, и жили они между собой дружно, в любви и согласии. Бога поминая да нищих-убогих не забывая.

«Эге-ге, – говорит однажды себе нечистый. – Так разве можно! Не похвалит меня мое начальство, если я этого мужа с женою мирно жить оставлю». Сейчас подвязал он себе веревочкой хвост к ноге, чтоб не топырился, надел на голову высокую городскую шляпу, на лапы господские рукавички – и идет себе с палочкой, будто важный барин гуляет.

Идет вечерком мимо хаты того мужа с женою, увидал, что они сидят на завалинке, и поздоровался: «Здравствуйте, добрые люди!» Те, как водится, отвечают: «И вам дай Бог, чего себе желаете!» Хоть от тех слов нечистого совсем в дугу скрючило, однако он остановился и присел около, на завалинке.

И хитрые же эти черти! Стал он мужа с женою обо всем, об их житье-бытье расспрашивать да так ласково, будто и вправду им добра желает. Ну те и поверили, а особенно баба раскисла – давай нечистому все свои бабьи беды рассказывать: и платок-то себе новый она никак купить не может, и башмаки с заплаткой ей в праздник приходится носить, и то и се…

«Очень вы мне понравились, добрые люди, – говорит нечистый, – а я богатый барин и могу вам полное счастье дать – столько денег, что их вам и в век не прожить. Поедемте сейчас со мною: я тут недалеко живу».

Откуда ни возьмись явилась карета с четверкою лошадей. Нечистый сел в нее, мужа с женою против себя посадил, и марш!.. Завыла, загудела, запищала демонская сила; летит карета, словно ее ветром несет…

Остановилась карета ночью перед большими-большими палатами. Вошел в них нечистый, а за ним и мужик с бабой…

Господи, что ж это такое за богатство кругом! Полы стеклянные, потолки серебряные, стены золотые – и по ним все красные птицы нарисованы. А уж лавки, столы из чего сделаны – и понять нельзя. По всем столам – все блюда, миски, тарелки, бутылки – и все с едой и питьем, самыми лучшими, какие только у царей бывают.

Мужик с бабой стоят, рты разинули; а барин, что их привез, – нечистый – спрашивает: «Что, хорошо?» «Очень хорошо, – говорит мужик, – благословил вас Бог богатством, господин!» Нечистого так и скрючило. «Что это с вами?» – спрашивает мужик. «Ничего, живот что-то схватило… Так вот, добрые люди, живите здесь три дня; потом я отвезу вас домой и дам вам денег столько, что вы богаче самого царя будете. Только один уговор: ешьте вволю из всех этих блюд, пейте из всех бутылок, а той миски, что закрытая, посредине стола стоит – не открывайте: если откроете, ничего вам от меня не будет, с пустыми руками уйдете». Сказал это нечистый, ушел и дверь за собой запер.

Как остались они одни, сели за стол и давай есть господские кушанья да сладкое вино пить. Ели-ели, пили-пили – и спать на пуховые перины завалились. Выспавшись, наелись опять. Что дальше делать? Ни спать, ни есть не хочется, работы никакой нет. Пошли они дом смотреть. Весь обошли, всему надивились, опять поели, выспались – до вечера все далеко.

Сидят они перед столом, смотрят на питье и еду. «А ведь скучно так-то», – говорит муж. «Оно бы ничего, – отвечает жена, – да воли нет настоящей. Ешь да спи; то ли дело будет, как мы себе большое имение купим, деньги от этого барина получивши. Будут у нас свои лошади с каретой, знакомых заведем – все господ самых богатых да знатных. Приедем праздником в церковь – я в таком платье, что мне все завидовать будут… Вот это хорошо; а то сиди в четырех стенах, стереги какую-то миску. И миска-то дрянь; ничего, должно быть, в ней хорошего нет». «Ну, об миске ты лучше и думать оставь», – говорит муж.

Кое-как досидели перед столом до вечера, переспали ночь, проснулись утром рано-рано. Муж говорит: «Я еще полежу». А жена встала, ходит по комнате кругом стола и все на миску посматривает. «Зачем хозяин не приказал ее открывать, что в ней такое?» «А кто его знает, – говорит муж, – что он в нее запрятал. Может быть, в ней черт сидит!» «Ух, как ты меня испугал! Вдруг она как-нибудь сама откроется; лучше я ее возьму, чем-нибудь окутаю да куда-нибудь подальше с глаз спрячу». – «Нет, уж не трогай лучше».

Тянется день, словно улитка ползет. Муж и по дому ходил, и спать укладывался, а жена все сидит перед столом, глаз от запретной миски отвести не может. «Что в ней такое? Может быть, страшное, а может, что-нибудь дивное и хорошее. Хоть бы одним глазком взглянуть». Муж жену остерегает: «Эй, смотри, нечего тебе любопытствовать. Коли не выдержишь – из-за тебя богатства как ушей своих нам не видать». «Ну вот, не видать, – говорит жена. – Разве я такая дура, что так до хозяина крышку открытой оставлю. Только чуть-чуть приподняла бы, да сейчас и захлопнула».

Всю ночь баба заснуть не могла, с боку на бок поворачивалась: «Что в этой миске?» И мужа будила ежеминутно, так что встал он утром, не выспавшись, хмурый, а про бабу и говорить нечего – совсем извелась. Сидели они, сидели. Баба нет-нет подойдет к миске да крышку пальцем тронет. «Чего, – говорит, – бояться: только крышку чуть сдвину, загляну одним глазом внутрь и опять задвину». «Не смей!»

Уж время к вечеру пошло. Увидала жена, что муж дремлет и решилась: «Э, будь что будет; посмотрю!» Подошла потихоньку, приподняла крышку… Как выскочит из миски мышь, спрыгнула со стола и юркнула в норку.

Баба крышку бросила, закричала благим матом… А тут замок в двери дзынь! – и входит нечистый: уж он, конечно, знал, что бабе не вытерпеть, того только за дверью и дожидался. «Э-э, – говорит, – а ты, баба, моего приказа не исполнила, открывала миску… Плохая у тебя, добрый человек, жена; посмотри, чего ты из-за нее лишился». И привел их нечистый в особую комнату, всю до потолка червонцами засыпанную. «Вот, – говорит, – все это я вам хотел отдать, жили бы вы лучше царей. А теперь убирайтесь вон от меня, ступайте пешком; как хотите, так свой дом и разыскивайте… Эх, добрый человек, обидно за тебя. На твоем месте просто убил бы я бабу, до полусмерти исколотил бы ее».

И пошли муж с женою в темную ночь куда глаза глядят, через дремучий лес. Наголодались, нахолодались. «Эх, – говорит муж, – что из-за тебя приходится терпеть!» Баба ему что-то ответила, он рассердился и побил ее. Немного погодя, опять мужу вспомнилось, как бы хорошо теперь в карете ехать, золото с собой везти – опять он жену побил. Та не спустила ему – и стали они драться…

Кое-как, через немалое время, добрались они домой, стали жить – только согласью между ними совсем конец пришел: каждый день ссоры, драки. А нечистому того только и нужно было, к тому он и хитрость свою вел. Вот и смотрите, дивитесь, люди добрые: какая хитрая эта нечистая сила, как она умеет людей смущать и на зло наводить!

Прослужил солдат Богу и великому государю сполна двадцать пять лет, получил чистую отставку и пошел домой на родину. Шел-шел, попадается ему навстречу убогий нищий и просит милостыньку. А у солдата всего-то капитала – три сухаря. Отдал он нищему один сухарь и пошел дальше. Попадается ему другой нищий, кланяется и тоже просит милостыньку. Солдат подал и ему сухарь. Опять пошел дальше своей дорогой и повстречал третьего нищего – старика седого как лунь. Кланяется старик, просит милостыньку. Вынул солдат из ранца последний сухарь и думает: «Целый дать – самому не останется; половину дать – против тех двух нищих старика обидеть. Нет, лучше отдам ему целый сухарь, а сам обойдусь как-нибудь». «Спасибо тебе, добрый человек! – говорит старик солдату. – Теперь скажи мне: чего желаешь, в чем нуждаешься? Может быть, я тебе в чем и помогу». Хотел солдат пошутить и говорит: «Коли есть у тебя карты, подари на память». А старик вынул из-за пазухи карты и подал солдату. «Вот, – говорит, – тебе карты, да еще не простые: с кем станешь играть, того наверно обыграешь. Да вот еще тебе котомка холщевая. Если встретится тебе на дороге зверь или птица и захочешь ты их поймать, распахни котомку и скажи: „Полезай сюда“ – и будет по-твоему». – «Спасибо, дедушка», – говорит солдат; взял котомку, попрощался со стариком и пошел своей дорогой.

Шел он немало и пришел к озеру, а на том озере плавали три диких гуся. «Попробую-ка я свою котомку», – думает солдат. Распахнул котомку и говорит: «Эй вы, дикие гуси, летите-ка сюда!» И только солдат эти слова вымолвил, как снялись гуси с озера и прилетели прямо в котомку. Солдат ее завязал, закинул за плечи и пошел дальше.

Шел он, шел и зашел в чужеземное государство, в неведомый город, и первым долгом – в трактир, перекусить чего-нибудь и отдохнуть с дороги. Сел за стол, подозвал хозяина и говорит: «Вот тебе тройка гусей. Этого гуся ты мне зажарь, этого на водку променяй, а этого себе за хлопоты возьми». Сидит солдат в трактире и угощается: выпьет рюмочку да гусем закусит. И вздумалось ему посмотреть в окно. А из окна был виден царский дворец. Смотрит солдат и дивится: выстроен дворец на славу, а ни в одном окне целого стекла нет – все перебиты. «Что за притча? – спрашивает солдат у хозяина. – Кто же это смел во дворце окна перебить?» И рассказал тут трактирщик солдату диковинную историю. «Построил, – говорит, – наш царь себе дворец, а жить в нем нельзя. Вот уже семь лет он стоит пустой: всех нечистая сила выгоняет. Каждую ночь собирается там чертовское сонмище: шумят, кричат, пляшут, в карты играют».

Солдат недолго стал раздумывать: развязал ранец, вынул оттуда запасной мундир, надел его, заслуженную медаль прицепил и явился к царю. «Ваше царское величество! – говорит. – Позвольте мне в вашем пустом дворце одну ночь переночевать». – «Что ты, служивый! – говорит ему царь. – Бог с тобой! Много смельчаков бралось ночевать в этом дворце, да никто жив не вернулся. Да ты знаешь ли, что во дворце творится?» – «Знаю все, ваше величество! Только ведь русский солдат в огне не горит, в воде не тонет. Служил я Богу и великому государю двадцать пять лет, в сраженьях бывал, турку бивал, да вот же жив остался; а то за одну ночь у тебя помру!» Сколько ни уговаривал царь солдата, тот все на своем стоит. «Ну, – говорит царь, – ступай с Богом, ночуй, если хочешь; я с тебя воли не снимаю».

Вечером пришел солдат во дворец и расположился в самой большой палате; снял с себя ранец и в уголок поставил, сумку с саблей на стенку повесил; сел за стол, рядом с собой котомку положил, набил трубочку – сидит да покуривает. Ровно в полночь загудело, завыло, поднялся во дворце шум и гам. Откуда ни возьмись набежало чертей видимо-невидимо; скачут, свистят, кричат – оглушили солдата совсем. «А, и ты, служивый, здесь! – завопили черти, как увидали солдата. – Зачем пожаловал? Не хочешь ли с нами в карты поиграть?» – «Отчего не хотеть, – говорит солдат. – Только, чур, играть моими картами: вашим я не верю». Черти согласились. Вынул солдат свои карты и стал сдавать. Раз сыграли – солдат выиграл, в другой – опять солдат выиграл… Сколько ни ухитрялись черти, сколько ни плутовали, а все деньги спустили солдату. Забрал солдат целую кучу золота и говорит чертям: «Будет, что ли? Или отыгрываться хотите?» Черти порешили отыгрываться. «Постой, служивый! – кричат ему. – Есть у нас в запасе еще шестьдесят четвериков серебра да сорок четвериков золота». И приказал старшой черт, Дедушка Лысый, маленькому чертенку таскать сначала серебро. Сели опять играть – опять солдат обыгрывает. Чертенок таскал-таскал, все серебро перетаскал, умаялся и говорит старшому, Лысому Дедушке: «Дедушка! Больше нету». – «Таскай, пострел, золото!» Принялся чертенок за золото, перетаскал все мешки, целый угол завалил… И золото выиграл солдат. «Дедушка, больше нету!» – говорит чертенок старшому. «Играй в долг, после отдадим!» – кричат черти солдату. «Да в долг я и медного гроша вам не поверю», – говорит солдат. Жалко стало чертям своих денег, да и обидно, что солдату такое счастье привалило. Стали черти приступать к нему, да как заревут: «Разорвем его, братцы! Съедим его!» «Еще посмотрим, кто кого съест», – говорит солдат. Схватил он свою котомку, распахнул и спрашивает: «А это что?» «Котомка», – говорят черти. «А если котомка, – полезайте в нее!» Только вымолвил он эти слова, и полезли черти в котомку. Лезли-лезли, набились как сельди в бочонок, пищат, давят друг друга. Когда все влезли, солдат завязал котомку покрепче и повесил на гвоздь, сам стал золото да серебро пересчитывать.

Поутру посылает царь своих людей: «Ступайте, проведайте, что с солдатом деется. Коли разорвала его нечистая сила, так приберите его косточки». Вошли царедворцы во дворец, смотрят – и глазам не верят: солдат по горницам похаживает да трубочку покуривает. «Здорово, служивый! Не чаяли тебя в живых видеть. Ну, как ночевал, как с чертями поладил?» – «Что черти! Вы посмотрите-ка лучше, какую уйму серебра да золота я у них выиграл!» Посмотрели царские люди и еще больше вздивовались, а солдат им наказывает: «Приведите, братцы, поживее двух кузнецов, да пусть наковальню и два молота захватят». Сказано – сделано. Пришли кузнецы с наковальнею и с молотами. «Ну-ка, – говорит солдат, – снимите эту котомку да приударьте ее по-кузнечному».

Стали кузнецы снимать котомку со стены и говорят промеж себя: «Ишь, какая тяжелая! Черти, что ли, в ней напиханы?» А черти откликаются: «Мы, батюшки! Мы, родимые!» Кузнецы поставили наковальню, положили на нее котомку, да как приударят по ней молотами по-кузнечному… Жутко пришлось чертям, невмоготу стало терпеть, и стали они вопить: «Смилуйся, служивый! Выпусти на вольный свет! Вовек тебя не забудем, а уж сюда больше ни ногой, всем закажем, за сто верст обегать будем!» «Стойте!» – говорит солдат кузнецам. Развязал он котомку: черти так и прыснули, повыскакивали все и без оглядки бросились бежать домой – в преисподнюю. А солдат – не промах: ухватил старшого черта, Дедушку Лысого, за ногу и говорит: «Постой, погоди, лысый черт, давай сперва мне расписку, что будешь мне верно служить». Нечего делать: уколол себе черт лапу и кровью написал расписку. Солдат спрятал расписку и отпустил черта, а сам пошел к царю.

«Молодец, служивый! – говорит царь солдату. – Спасибо тебе». «Рад стараться, ваше величество!» – отвечает солдат. Царь наградил его за службу и оставил жить при себе. И стал солдат жить-поживать без нужды и забот: всего у него вдоволь, денег куры не клюют, люди ему в пояс кланяются. Задумал он жениться: приискал себе невесту, сыграл свадьбу, а через год и сын у него родился. Раз приключилась мальчику хворь; много лекарей перебывало, много лекарств перепробовали, а все толку нет, только даром деньги солдат платил. Вспомнил тогда он, что черт, Дедушка Лысый, дал ему когда-то расписку на верную службу. Нашел он эту расписку и сказал: «А ну-ка, лысый черт, стань передо мной, как лист перед травой! Посмотрим, как ты слово свое сдержишь». А черт тут как тут. «Здравствуй, служба! Что твоей милости угодно?» – «Да вот что: сынишка у меня что-то прихворнул, так не возьмешься ли его вылечить?» – «Отчего не взяться. Первым долгом давай мне стакан». Солдат подал. Черт налил воды в стакан, поставил больному в головах и говорит солдату: «Поди-ка, посмотри на воду». Солдат смотрит в стакан, а черт его спрашивает: «Ну, что видишь?» – «Вижу, Смерть стоит». – «Где?» – «У сына в ногах». – «Ну, коли в ногах, так ладно: будет здоров, а кабы в головах стояла – непременно бы помер. Теперь возьми воды из стакана и брызни на больного». Солдат так и сделал, и мальчик выздоровел в ту же минуту. «Спасибо за науку», – сказал солдат и отдал черту расписку. «Теперь я лекарем буду, – говорит, – народ буду пользовать». И стал солдат лечить князей, бояр и простой народ; только посмотрит в стакан, сейчас же и узнает, кому помереть, кому выздороветь. Вошел солдат в великую славу: издалека к нему лечиться приезжали, а побогаче люди к себе на дом приглашали.

Раз случилось самому царю захворать. Он лекарей и звать не стал, а прямо послал за солдатом. Явился солдат, налил в стакан воды, поставил царю в головах и посмотрел. Плохо дело! Смерть в головах стоит. «Ваше величество! Никто вас не может вылечить. Самую малость вам жить осталось». Разгневался царь на эти слова. «Как так? Князей-бояр ты вылечивал, а меня, царя, не хочешь вылечить! Да разве я хуже их? Сейчас велю тебя казнить!» Стал солдат думать крепкую думу: как ему быть? И начал он просить Смерть: «Отдай ты царю мой век, а меня умори! Лучше мне помереть своей смертью, чем лютую казнь претерпеть». Смерть кивнула и стала в ногах у царя. Взял солдат воды, обрызнул царя – и тот выздоровел. Стал тогда солдат просить у Смерти: «Дай мне сроку хоть на три часа, только домой сходить, с женой, с сыном проститься». «Ступай», – говорит Смерть.

Пришел солдат домой, лег на кровать, а под голову свою котомку положил; лежит-полеживает да трубочку покуривает. Вдруг Смерть тут и есть. «Ну, служивый, – говорит, – прощайся скорее: всего три минуточки осталось тебе жить на белом свете». Солдат потянулся, достал из-под подушки котомку, распахнул ее и спрашивает: «А это что?» Поглядела Смерть и отвечает: «Котомка». «А коли котомка – полезай в нее!» Нечего делать: влезла Смерть в котомку. Солдат – куда хворь его девалась! – вскочил с кровати, завязал котомку крепко-накрепко, вскинул ее на плечи и пошел в дремучие леса. Забрался в самую непросветную глушь, куда и зверь не зарыскивал, и птица не залетывала, повесил котомку на осине, а сам воротился домой.

С той поры перестал народ помирать: родиться родятся люди, а не помирает никто. Много лет прошло, солдат все котомки со Смертью не снимает. Идет он раз по улице, а навстречу ему бредет старушка древняя-древняя: глазами ничего не видит, волосы повылезли, зубы повывалились, руки-ноги трясутся, в которую сторону ветер подует, в ту и валится. «Вишь, какая старая, – говорит солдат. – Давно пора помирать тебе, бабушка». – «Сама знаю, что пора, батюшка, – говорит старуха. – Я бы и рада на покой, да без Смерти земля не принимает. Как посадил ты Смерть в котомку, оставалось всего моего житья на белом свете один только час. Я было сначала и обрадовалась пожить подольше, да под старость – жизнь не на радость. И тебе, служивый, это – от Бога непрощаемый грех! Много душ на этом свете по твоей милости так же, как я, ни к чему мучаются». Вот солдат и стал думать: «Видно, придется мне Смерть на волю выпустить. Уж пускай уморит меня. И без того на мне грехов много».

Собрался солдат и пошел в дремучие леса. Подходит к осине и видит: висит котомка по-прежнему и качает ее ветром в разные стороны. «Здорово, Смерть! – говорит солдат. – Что ты, жива еще?» «Жива, батюшка», – отзывается Смерть чуть слышно из котомки. Снял солдат котомку, развязал и выпустил Смерть на волю. «Теперь, – говорит, – я в твоей воле: бери меня, коли хочешь!» Куда тебе! Бросилась Смерть бежать со всех ног, куда глаза глядят, кричит: «Пускай тебя кто хочет морит, а я не стану!» Только солдат ее и видел.

Воротился солдат домой и стал жить-поживать на белом свете. Жил-жил, даже надоело. Думалось, и конца не будет, да вот недавно полез, пьяный, в подвал за вином, свалился с крутой лестницы и сломал себе шею вовсе. Ну, без головы, как ни вертись, а жить нельзя. Тут его Смерти волей-неволей уж пришлось взять.

Бывало-живало – в некотором государстве был-жил царь и царица; у них родился сын Иван-царевич. Няньки его качают, никак укачать не могут; зовут отца:

– Царь, великий государь! Поди, сам качай своего сына.

Царь начал качать:

– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

Царевич уснул и проспал трое суток; пробудился – пуще прежнего расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут; зовут отца:

– Царь, великий государь! Поди, качай своего сына.

Царь качает, сам приговаривает:

– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

Царевич уснул и опять проспал трое суток; пробудился, еще пуще расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут:

– Поди, великий государь! Качай своего сына!

Царь качает сам, приговаривает:

– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

Царевич уснул и опять проспал трое суток. Пробудился и говорит:

– Давай, батюшка, свое благословение; я поеду жениться.

– Что ты, дитятко! Куда поедешь? Ты всего девятисуточный!

– Дашь благословение – поеду и не дашь – поеду!

– Ну, поезжай! Господь с тобой!

Иван-царевич срядился и пошел коня доставать; отошел немало от дому и встретил старого человека.

– Куда, молодец, пошел? Волей али неволей?

– Я с тобой и говорить не хочу! – отвечал царевич, отошел немного и одумался: «Что же я старику ничего не сказал? Стары люди на ум наводят».

Тотчас настиг старика:

– Постой, дедушка! Про что ты меня спрашивал?

– Спрашивал, куда идешь, молодец? Волей али неволей?

– Иду я сколько волей, а вдвое неволей. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, судил за меня высватать Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

– Хорош молодец, учтиво говоришь! Только пешему тебе не дойти – Ненаглядная Красота далеко живет.

– Сколь далеко?

– В золотом царстве, по конец свету белого, где солнышко восходит.

– Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, ни плеточки шелковой-недержалой.

– Как нет! У твоего батюшки есть тридцать лошадей – все, как одна; поди домой, прикажи конюхам напоить их у синя моря: которая лошадь наперед выдвинется, забредет в воду по самую шею и как станет пить – на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!

– Спасибо на добром слове, дедушка!

Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота и собирается ехать. Проговорил ему конь человеческим языком:

– Иван-царевич! Припади к земле; я ты (тебя) трижды пихну.

Раз пихнул и другой пихнул, а в третий не стал:

– Ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля не снесет!

Иван-царевич выхватил коня с цепей, оседлал, сел верхом – только и видел царь своего сына!

Едет далеким-далеко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал на двор – прямо ко крыльцу, привязал коня к медному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился.

– Ночуй, добрый молодец! – говорит ему старуха. – Куда тебя Господь понес?

– Ах ты, старая сука! Неучтиво спрашиваешь. Прежде напои-накорми, на постелю повали, втепор[103] и вестей спрашивай.

Она его накормила, напоила, на постель повалила и стала вестей выспрашивать.

– Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

– Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я седьмой десяток доживаю, а про эту красоту слыхом не слыхала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает. Поезжай-ка завтра к ней, а теперь усни: утро вечера мудренее!

Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал раненько, умылся беленько, вывел коня, оседлал, в стремя ногу клал – только его и видела бабушка! Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал ко крыльцу, привязал коня к серебряному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Говорит старуха:

– Фу-фу! Доселе было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала. Отколь, Иван-царевич, взялся?

– Что ты, старая сука, расфукалась, неучтиво спрашиваешь? Ты бы прежде накормила, напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала.

Она его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила; села в головы и спрашивает:

– Куда тя Бог понес?

– Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.

– Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики – зверь лесной, другие ответчики – рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете – все ей покоряется. Поезжай-ка завтра к ней; а теперь усни: утро вечера мудренее!

Иван-царевич ночь переночевал, встал раненько, умылся беленько, сел на коня – и был таков! Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Закричала на него старуха:

– Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому коня привязал!

– Хорошо, бабушка! Не бранись: коня можно отвязать, за иное кольцо привязать.

– Что, добрый молодец, задала тебе страху! А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов?

– Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, втепор вестей поспрошала; видишь – человек с дороги, весь день не ел!

Тот час старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан и принялась угощать Ивана-царевича. Он наелся, напился, на постелю повалился; старуха не спрашивает, он сам ей рассказывает:

– Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка! Скажи, где живет Ненаглядная Красота и как до нее дойти?

– Я и сама, царевич, не ведаю; вот уж девятый десяток доживаю, а про эту Красоту еще не слыхивала. Ну да усни, с богом; заутро соберу моих ответчиков, может, из них кто знает.

На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и вскричала богатырским голосом, сосвистала молодецким свистом. Крикнула по морю:

– Рыбы да гад водяной! Идите сюда.

Тотчас сине море всколыхалось, собирается рыба и большая, и малая, собирается всякий гад, к берегу идет – воду укрывает. Спрашивает старуха:

– Где живет Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра?

Отвечают все рыбы и гады в один голос:

– Видом не видали, слыхом не слыхали!

Крикнула старуха по земле:

– Собирайся, зверь лесной!

Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает:

– Видом не видали, слыхом не слыхали!

Крикнула старуха по поднебесью:

– Собирайся, птица воздушная!

Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает:

– Видом не видали, слыхом не слыхали!

– Больше некого спрашивать! – говорит старуха.

Взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на землю – в окнах свету не стало.

– Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, отчего запоздала?

– Ненаглядную Красоту к обедне сряжала.

– Того мне и надо! Сослужи мне службу верой-правдой: снеси туда Ивана-царевича.

– Рада бы – сослужила, много пропитанья надо!

– Сколь много?

– Три сороковки[104] говядины да чан воды.

Иван-царевич налил чан воды, накупил быков, набил и наклал три сороковки говядины, уставил те бочки на птицу, побежал в кузницу и сковал себе копье длинное, железное. Воротился и стал со старухой прощаться:

– Прощай, – говорит, – бабушка! Корми моего доброго коня сыто, я тебе за все заплачу.

Сел на Моголь-птицу – в ту же минуту она поднялась и полетела. Летит, а сама бесперечь оглядывается: как оглянется, Иван-царевич тотчас подает ей на копье кус говядины. Вот летела-летела немало времени, царевич две бочки скормил, за третью принялся и говорит:

– Ой, птица Моголь! Пади на сыру землю, мало пропитанья стало.

– Что ты, Иван-царевич! Здесь леса дремучие, грязи вязучие – нам с тобой поконец века не выбраться.

Иван-царевич всю говядину скормил и бочки спихал, а Моголь-птица летит, оборачивается.

«Что делать?» – думает царевич. Вырезал из своих ног икры, дал птице; она проглотила, вылетела на луга зеленые, травы шелковые, цветы лазоревые и пала наземь. Иван-царевич встал, идет по лугу – разминается, на обе ноги прихрамывает.

– Что ты, царевич! Али хромаешь?

– Хромаю, Моголь-птица! Давеча из ног своих икры вырезал да тебе скормил.

Моголь-птица выхаркнула икры, приложила к ногам Ивана-царевича, дунула-плюнула, икры приросли, – и пошел царевич и крепко, и бодро. Пришел в большой город и пристал отдохнуть к бабушке-задворенке. Говорит ему бабушка-задворенка:

– Спи, Иван-царевич! Заутро, как ударят в колокол, я тебя разбужу.

Лег царевич и тотчас уснул; день спит, ночь спит… зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала его будить, что ни попадает в руки – тем и бьет, нет, не могла сбудить. Отошла заутреня, зазвонили к обедне. Ненаглядная Красота в церковь поехала; прибежала бабушка-задворенка, принялась опять за царевича – бьет его чем ни попадя, насилу-насилу разбудила. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и пошел к обедне. Пришел в церковь, образам помолился, на все стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; стоят они рядом да Богу молятся. На отходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел на рундук[105], глянул на сине море – идут корабли; наехало шесть богатырей свататься. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну насмехаться:

– Ах ты, деревенская зобенка[106]! По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!

Раз говорят, и в другой говорят, а в третий сказали – ему бедно стало: рукой махнул – улица, другой махнул – чисто, гладко кругом! Сам ушел к бабушке-задворенке.

– Что, Иван-царевич, видел Ненаглядную Красоту?

– Видел, повек не забуду.

– Ну, ложись спать: завтра она опять к обедне пойдет; как ударит колокол, я тебя разбужу.

Лег царевич; день спит, ночь спит. Зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала будить царевича, что ни попадет под руки – тем и бьет его; нет, не могла разбудить. Зазвонили к обедне, она опять его бьет и будит. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился – и в церковь. Пришел, образам поклонился, на все четыре стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она на него глянула – покраснела. Стоят они рядышком да Богу молятся; на исходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море – плывут корабли, наехало двенадцать богатырей; стали те богатыри Ненаглядную Красоту сватать, Ивана-царевича на смех подымать:

– Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!

От тех речей ему бедно показалось; махнул рукой – стала улица, махнул другой – чисто и гладко кругом! Сам к бабушке-задворенке ушел.

– Видел ли Ненаглядную Красоту? – спрашивает бабушка-задворенка.

– Видал, повек не забуду.

– Ну, спи; заутро я тебя опять разбужу.

Иван-царевич день спит и ночь спит; ударили в колокол к заутрене, прибежала бабушка-задворенка будить его; чем ни попадя бьет его, не жалеючи, а разбудить никак не может. Ударили в колокол к обедне, она все с царевичем возится. Насилу добудилась его! Иван-царевич вскочил скорехонько, умылся белехонько, снарядился и в церковь. Пришел, образам поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она с ним поздоровалась, поставила его по правую руку, а сама стала по левую. Стоят они да Богу молятся; на исходе обедни он первый под крест, она вторая за ним. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море – плывут корабли, наехало двадцать четыре богатыря Ненаглядную Красоту сватать. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну над ним насмехаться:

– Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица? Ты не стоишь ее мизинного пальчика!

Стали к нему со всех сторон подступать да невесту отбивать. Иван-царевич не стерпел: махнул рукой – улица, махнул другой – гладко и чисто кругом, всех до единого перебил. Ненаглядная Красота взяла его за руку, повела в свои терема, сажала за столы дубовые, за скатерти браные, угощала его, потчевала, своим женихом называла. Вскоре потом собрались они в путь-дорогу и поехали в государство Ивана-царевича. Ехали-ехали и остановились в чистом поле отдыхать. Ненаглядная Красота спать легла, а Иван-царевич ее сон сторожит. Вот она выспалась, пробудилась; говорит ей царевич:

– Ненаглядная Красота! Похрани моего тела белого, я спать лягу.

– А долго ль спать будешь?

– Девятеро суток, с боку на бок не поворочусь; станешь будить меня – не разбудишь, а время придет – сам проснусь.

– Долго, Иван-царевич! Мне скучно будет.

Скучно, не скучно, а делать нечего! Лег спать и проспал как раз девять суток. В то время приехал Кощей Бессмертный и увез Ненаглядную Красоту в свое государство.

Пробудился от сна Иван-царевич, смотрит – нету Ненаглядной Красоты; заплакал и пошел ни путем, ни дорогой. Долго ли, коротко ли – приходит в государство Кощея Бессмертного и просится на постой к одной старухе.

– Что, Иван-царевич, печален ходишь?

– Так и так, бабушка! Был со всем, стал ни с чем.

– Худо твое дело, Иван-царевич! Тебе Кощея не потребить[107].

– Я хоть посмотрю на мою невесту!

– Ну, ложись – спи до утра; завтра Кощей на войну уйдет.

Лег Иван-царевич, а сон и на ум нейдет; поутру Кощей со двора, а царевич во двор – стал у ворот и стучится. Ненаглядная Красота отворила, глянула и заплакала; пришли они в горницу, сели за стол и начали разговаривать: научает ее Иван-царевич:

– Спроси у Кощея Бессмертного, где его смерть.

– Хорошо, спрошу.

Только успел он со двора уйти, а Кощей во двор:

– А, – говорит, – русской кос(т)кой пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.

– Что ты, Кощей Бессмертный! Где мне Ивана-царевича видать? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели.

Стали они ужинать; за ужином Ненаглядная Красота спрашивает:

– Скажи мне, Кощей Бессмертный, где твоя смерть?

– На что тебе, глупая баба? Моя смерть в венике завязана…

Рано утром уезжает Кощей на войну. Иван-царевич пришел к Ненаглядной Красоте, взял тот веник и чистым золотом ярко вызолотил. Только успел царевич уйти, а Кощей во двор:

– А! – говорит. – Русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.

– Что ты, Кощей Бессмертный! Сам по Руси летал, русского духу нахватался – от тебя русским духом пахнет. А мне где видать Ивана-царевича? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели!

Пришло время ужинать. Ненаглядная Красота сама села на стул, а его посадила на лавку; он взглянул под порог – лежит веник позолоченный.

– Что это?

– Ах, Кощей Бессмертный! Сам видишь, как я тебя почитаю: коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога.

– Глупая баба! То я пошутил, моя смерть вот, в дубовом тыну заделана.

На другой день Кощей уехал, а Иван-царевич пришел, весь тын вызолотил. К вечеру ворочается домой Кощей Бессмертный:

– А, – говорит, – русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.

– Что ты, Кощей Бессмертный! Кажется, я тебе не раз говаривала: где мне видать Ивана-царевича? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери растерзали.

Пришло время ужинать; Ненаглядная Красота сама села на лавку, а его на стул посадила. Кощей взглянул в окно – стоит тын позолоченный, словно жар горит!

– Это что?

– Сам видишь, Кощей Бессмертный, как я тебя почитаю: коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога.

Полюбилась эта речь Кощею Бессмертному, говорит он Ненаглядной Красоте:

– Ах ты, глупая баба! То я пошутил; моя смерть в яйце, то яйцо в утке, та утка в кокоре[108], та кокора в море плавает.

Как только уехал Кощей на войну, Ненаглядная Красота испекла Ивану-царевичу пирожков и рассказала, где искать смерть Кощееву. Иван-царевич пошел ни путем, ни дорогой, пришел к океану-морю широкому и не знает, куда дальше идти, а пирожки давно вышли – есть нечего. Вдруг летит ястреб; Иван-царевич прицелился:

– Ну, ястреб, я тебя застрелю да сырком съем.

– Не ешь меня, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь.

Бежит медведь.

– Ах, Мишка косолапый! Я тебя убью да сырком съем.

– Не ешь, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь.

Глядь – на берегу щука трепещется.

– А, щука зубастая, попалась! Я тебя сырком съем.

– Не ешь, Иван-царевич! Лучше в море брось; в нужное время я тебе пригожусь.

Стоит царевич и думает: когда же наступит нужное время, а теперь голодать пришлось! Вдруг сине море всколыхнулось, взволновалось, стало берег заливать. Иван-царевич бросился в гору. Что есть сил бежит, а вода за ним по пятам гонит; взбежал на самое высокое место и взлез на дерево. Немного спустя начала вода сбывать; море стихло, улеглось, а на берегу очутилась большая кокора. Прибежал медведь, поднял кокору, да как хватит оземь – кокора развалилась, вылетела оттуда утка и взвилась высоко-высоко! Вдруг откуда ни взялся – летит ястреб, поймал утку и вмиг разорвал ее пополам. Выпало из утки яйцо да прямо в море; тут подхватила его щука, подплыла к берегу и отдала Ивану-царевичу. Царевич положил яйцо за пазуху и пошел к Кощею Бессмертному. Приходит к нему во двор, и встречает его Ненаглядная Красота, в уста целует, к плечу припадает. Кощей Бессмертный сидит у окна да ругается:

– А, Иван-царевич! Хочешь ты отнять у меня Ненаглядную Красоту, так тебе живому не быть.

– Ты сам у меня ее отнял! – отвечал Иван-царевич, вынул из-за пазухи яйцо и говорит Кощею:

– А это что?

У Кощея свет в глазах помутился, тотчас он присмирел, покорился. Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку – Кощея Бессмертного из угла в угол бросило. Любо показалось это царевичу, давай чаще с руки на руку перекладывать; перекладывал-перекладывал и смял совсем – тут Кощей свалился и помер.

Иван-царевич запряг лошадей в золотую карету, забрал целые мешки серебра и золота и поехал вместе со своей невестой к родному батюшке. Долго ли, коротко ли – приезжает он к той самой старухе, что всякую тварь: рыбу, птицу и зверя допрашивала, – увидал своего коня.

– Слава богу, – говорит, – Воронко жив!

И щедро отсыпал старухе золота за его прокорм – хоть еще девяносто лет живи, и то не прожить! Тотчас снарядил царевич легкого гонца и послал к царю с письмом, а в письме пишет:

«Батюшка! Встречай сына; еду с невестой Ненаглядной Красотой».

Отец получил письмо, прочитал и веры неймет:

– Как тому быть! Ведь Иван-царевич уехал отсель девятисуточный.

Вслед за гонцом и сам царевич приехал; царь увидал, что сын истинную правду писал, выбежал на крыльцо встречать и приказал в барабаны бить, музыке играть.

– Батюшка! Благослови жениться.

У царей не пиво варить, не вино курить – всего много. В тот же день веселым пирком да за свадебку. Обвенчали Ивана-царевича с Ненаглядной Красотой и выставили по всем улицам большие чаны с разными напитками: всякий приходи и пей, сколько душа запросит! И я тут был, мед-вино пил, по усам текло, во рту не было.

Жили-были дед да баба, а у них был сын. Старику очень хотелось отдать сына в науку, чтоб смолоду был родителям на утеху, под старость на успокоение, а по смерти на помин души. Да что станешь делать, коли достатку нет? Водил старик сына по городам, по селам: авось возьмет кто в ученье. Нет, никто не берется учить даром. Воротился старик домой, потужили они со старухой, погоревали о своей бедности и повели опять сына в город. Только подошли они к городу, попадается им навстречу горбатый старик в боярском платье и спрашивает: «Что, старичок, пригорюнился?» – «Как мне не пригорюниться, – говорит дед, – водил, водил сына, никто задаром не берет в науку, а денег нет, платить нечем». – «Да отдай его мне: я в три года выучу его всяким хитростям. А через три года, в этот самый день и час, приходи за сыном. Да смотри: если не просрочишь, придешь вовремя и узнаешь сына – возьмешь его назад; а если просрочишь или не узнаешь – то оставаться ему у меня». Дед так обрадовался, что и не спросил, кто такой встречный, где живет, чему будет учить сына?

А встречный-то был колдун.

Вот прошли три года. Старик и думать забыл: в какой день и час отдал сына в науку. А сын за день до срока прилетел к нему малой пташкою, ударился о завалинку и вошел в избу добрым молодцем. Поклонился отцу и говорит: «Батюшка! Завтра сравняется моему ученью три года; не замешкайся, приходи за мною». – «Сынок мой милый! Ишь ты, научился птицей обертываться! Как мне тебя узнать?» – «А я научу. У хозяина не один я в науке, кроме меня у него одиннадцать добрых молодцев. Те навсегда при нем остались, потому что родители не сумели их признать. Если и ты меня не признаешь, то я останусь у хозяина двенадцатым. Завтра, как придешь ты за мною, хозяин выпустит нас всех белыми голубями: перо в перо, хвост в хвост, голова в голову – все ровны. Вот ты и смотри: все высоко станут летать, а я нет-нет, да и возьму повыше всех. После выведет он двенадцать коней – все одной масти, гривы на одну сторону, во всех статьях ровны. Как станешь ты проходить мимо тех коней, хорошенько примечай: все будут смирно стоять, а я нет-нет, да и топну правой ногой. Наконец, выйдут к тебе двенадцать добрых молодцов – рост в рост, волос в волос, голос в голос, все на одно лицо и одежей ровны. Как станешь проходить мимо тех молодцов, хорошенько вглядывайся: на правую щеку ко мне нет-нет, да и сядет малая мушка. То тебе примета верная». Распростился молодец с отцом, ударился о завалинку, обернулся птичкою и улетел назад к хозяину.

Поутру дед встал, собрался и пошел за сыном. Приходит к колдуну. «Ну, старик, – говорит колдун, – выучил я твоего сына всяким хитростям. Только если не узнаешь его, оставаться ему при мне на веки вечные!» Выпустил колдун двенадцать голубей: «Узнавай, старик, своего!» – «Мудрено узнать: ишь, все ровны». Стали голуби летать, а один все повыше других забирает. Старик заприметил его и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, дедушка!» – отвечает колдун. Потом вывел колдун двенадцать коней. Стал дед ходить вокруг тех коней да приглядываться. Топнул один конь правой ногой; старик сейчас же на него показал и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, дедушка», – отвечает колдун. Наконец, явились двенадцать добрых молодцев – рост в рост, волос в волос, голос в голос, все на одно лицо и одежой ровны. Дед раз прошел мимо тех молодцов – ничего не заприметил, в другой раз – прошел – тоже ничего, а как проходил в третий раз, увидал у одного молодца на правой щеке малую мушку и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, узнал, дедушка, – сказал колдун. – Только не своим ты умом дошел, а сын тебя научил, меня, колдуна, перехитрил».

Взял старик сына и пошел с ним домой. На ту пору скачут охотники, гонят красного зверя, лисицу. «Батюшка, – говорит сын, – я обернусь борзой собакой и схвачу лисицу. Как наедут охотники и станут отбивать зверя, скажи им: „Господа охотники! У меня свой пес, я тем свою голову кормлю“. Захотят охотники меня купить и будут давать тебе хорошие деньги. Ты меня и продай. Только ошейника с веревкой ни за что не отдавай». Тотчас обернулся он борзой собакой, погнался за лисой и схватил ее. Наехали охотники. «Ах ты, старый! – кричат. – Зачем пришел сюда нашу охоту перенимать?» – «Господа охотники! У меня свой пес, я тем голову свою кормлю». – «Продай его нам». – «Купите». – «Сколько хочешь?» – «Сто рублей». Охотники и торговаться не стали, заплатили ему сто рублей и берут себе собаку, а старик снимает с нее ошейник и веревку. «Что ж ты веревку тащишь?» – «И-и, кормильцы! Мое дело дорожное: оборвется на лаптях оборка – навязать пригодится». «Ну, ладно, возьми себе!» – сказали охотники, накинули на собаку свою привязь и ударили по лошадям. Ехали-ехали, глядь – бежит лисица; пустили они за ней своих собак; те гоняли-гоняли, никак догнать не могли. Вот и говорит один охотник: «Пустимте, братцы, новую собаку». Пустили – да только и видели: лиса – в одну сторону, а собака в другую… Нагнала старика, ударилась о сырую землю и сделалась молодцем по-прежнему.

Пошел старик с сыном дальше. Подходит к озеру; охотники стреляют гусей, лебедей, серых уток. Летит стая гусиная, и говорит сын отцу: «Батюшка, я обернусь ясным соколом и стану хватать-побивать гусей; придут к тебе охотники, начнут приставать, ты им скажи: „У меня свой сокол есть, я тем голову свою кормлю!“ Будут они торговать сокола – ты птицу продай, а путцев ни за что не отдавай!» Обернулся молодец ясным соколом, поднялся выше стада гусиного и стал гусей хватать-побивать да на землю кидать. Старик едва в кучу собирать поспевает. Как увидали охотники такую добычу, прибежали к старику. «Ах ты, старый! Зачем пришел сюда нашу охоту перенимать?» – «Господа охотники! У меня свой сокол есть, я тем свою голову кормлю». – «Не продашь ли сокола?» – «Отчего не продать, купите!» – «А дорого?» – «Два ста рублей». Охотники заплатили деньги и берут себе сокола, а старик путцы снимает. «Что ж ты путцы снимаешь, аль жалко?» – «И-и, кормильцы, мое дело дорожное: оборвется на лаптишках оборка – навязать пригодится». Охотники не стали спорить и пошли отыскивать дичь. Долго ли, коротко ли – летит стадо гусиное. «Пустимте, братцы, сокола!» Пустили – да только и видели. Сокол поднялся повыше стада гусиного и полетел вслед за стариком; нагнал его, ударился о сырую землю и сделался молодцем по-прежнему. Воротились они домой и зажили себе припеваючи.

В воскресенье говорит сын отцу: «Батюшка, я обернусь нынче конем. Веди ты меня на торг, только смотри: коня продай, а уздечки не моги продавать, не то домой не ворочусь». Ударился молодец о сырую землю, сделался славным конем, и повел его дед на базар продавать. Обступили старика торговые люди, все барышники: тот дает дорого, другой дает дорого, а колдун тут же явился и дает дороже всех. Старик не признал его и продал ему сына, а уздечки не отдает. «Как же я поведу коня? – говорит колдун. – Дай хоть до двора довести, а там, пожалуй, бери уздечку: она мне не в корысть». Тут все барышники на старика накинулись: «Так не водится: продал коня – продал и уздечку». Нечего делать – отдал старик уздечку. Колдун привел коня к себе на двор, поставил в конюшню, крепко привязал к кольцу и высоко притянул ему голову. Стоит конь на одних задних ногах, передние до земли не достают.

«Ну, дочка, – говорит колдун, – ведь я купил нашего хитреца». – «Где же он?» – захотела она подлинней отпустить повод, стала распутывать, а конь, как затряс головой, сбросил с себя узду, вырвался и побежал в чистое поле. Дочь к отцу кинулась: «Батюшка! Что я наделала! Ведь конь-то убежал». Колдун ударился о сырую землю, обернулся серым волком и пустился в погоню… Вот близко, вот нагонит! Конь прибежал к реке, ударился о землю, обернулся ершом – и бултых в воду. А волк за ним щукою. Ерш плыл-плыл водою, добрался к плотам, где красные девицы белье полоскали, перекинулся золотым колечком и подкатился к купеческой дочери прямо под руку. Купеческая дочь увидала колечко, подхватила и на пальчик надела. А колдун сделался по-прежнему человеком и пристает к ней: «Отдай мое золотое колечко!» «Бери», – говорит красная девица и бросила кольцо наземь. Как ударилось оно – в ту Минуту рассыпалось мелким жемчугом. А колдун обернулся петухом и бросился клевать жемчужные зерна. Пока он клевал, одно зерно перекинулось ястребом.

Взвился ястреб кверху, ударил с налету и убил петуха на смерть. После того обернулся ястреб добрым молодцем.

Полюбился он купеческой дочери, и она ему полюбилась; женился он на ней, и зажили они вдвоем весело да счастливо.

В некотором царстве жил-был царь с царицей. Всем бы хорошо было их житье, да одна беда: детей у них не было. Наконец, вспомнил царь, что у него в царстве есть знахарь, древний старичок, такой древний, что, бывало, еще дедушке царскому ворожил. И снарядил царь к тому знахарю послов с наказом спросить у него: живет, мол, царь с царицей десять лет, а все детей у них нет; так как тут быть? Доискалось посольство знахаря: жил знахарь в дремучем лесу один-одинешенек. Передали послы царский наказ и ждут ответа. Отвечает послам знахарь: «Пусть царь велит через топи-трясины непроходимые мосты построить с беседками. Как построят, пусть он сам в полночь под мостом сядет и людских речей послушает: как люди скажут, так пусть и сделает».

А в том царстве были топи-трясины непроходимые: кругом объезжать – три месяца, а прямоезжей дорогой было б ходу три дня, да только ни пройти, ни проехать той дорогой нельзя. Выстроили через те болота мосты крепкие с беседками, и стал царь под мост – людские речи слушать. В самую полночь слышит: идут по мосту двое нищих. Один говорит: «Спасибо царю, что мост построил и беседки понаделал: теперь прохожему и отдохнуть есть где». А другой ему в ответ: «Надо ему пожелать наследника. Кабы он догадался да велел за ночь, пока петухи не запели, шелковый невод связать, да тем неводом рыбу-щуку златоперую в озере, что посреди этих болот, изловить, да царица бы той рыбы-щуки покушала – и сын бы у них родился». Поговорили нищие и пошли дальше.

Вернулся царь во дворец, а на другую ночь приказал до первых петухов связать шелковый невод и в озеро закинуть. Раз закинули – ничего не поймали; в другой закинули – опять ничего; в третий закинули – поймалась щука златоперая. Взяли щуку и отнесли к царю, а царь приказал ее, изготовивши, царице к столу подать. Когда повара щуку зажарили, пришла судомойка, положила ее на блюдо и понесла к царице, да дорогой оторвала крылышко и попробовала. Приняла блюдо из рук судомойки боярыня, оторвала другое крылышко и тоже попробовала. А всю щуку царица скушала.

И родилось у всех трех – у судомойки, у боярыни и у царицы – в один день, да не в один час, по сыну-богатырю. Судомойкин сын на заре родился – его Зорькой назвали; боярский сын вечером родился – его Вечоркой назвали; царский сын в полночь родился – его Полуночкой назвали. Хороши были боярский сын да царевич, а Зорька всех лучше уродился: по колена ноги в чистом серебре, до локтей руки в красном золоте, на висках звезды частые, во лбу светел месяц. Росли все они трое вместе товарищами, только повадки были у них разные: как воротятся с гулянья, царский сын сейчас одежу меняет, боярский сын отдыхать ложится, а судомойкин сын за еду берется.

Кто растет по годам, а наши богатыри – по часам: кто в год – они в час таковы; кто в три года – они в три часа. Пришли в возраст, заслышали в себе силу богатырскую, стали шутки шутить нехорошие: играючи на улице со сверстниками, кого за руку ухватят – рука прочь, кого за голову – голова долой. Стали люди царю жаловаться: «Уйми ты их, государь батюшка! Из-за их озорства много уж молодых ребят безвременной смертью побывшилось. Не вышел бы народ из терпенья, да чтобы и молодым твоим худа какого не приключилося».

Испугался царь, закручинился, стал думать крепкую думушку: как беды избыть – ничего придумать не может. Запереть молодцов в тюрьму каменную, за запоры крепкие – жалко; а так унять их удаль – не уймешь; кипит в них горячая кровь, сила богатырская наружу просится.

Только вдруг на ту пору из дальней стороны от султана индейского пришли послы к царю; просят их милостиво выслушать. Допустил их царь перед свои светлые очи, и стали послы речь держать:

«Было, – говорят, – у нашего, у индейского, султана три дочери красоты неописанной; берег он их пуще глаза своего в высоком терему, чтоб ни буйные ветры на них не повеяли, ни красное солнышко их не опалило. Раз как-то вычитали царевны в книге, что есть кругом их терема чудный белый свет, и когда пришел султан навестить их, они стали его со слезами упрашивать: „Государь ты наш батюшка! Выпусти нас на белый свет посмотреть, в зеленом саду погулять“. И надо же такой беде быть – согласился султан на их неотступную просьбу, отпустил их на белый свет поглядеть, в зеленом саду погулять.

Вышли девицы с мамками, с няньками, с сенными девками из терема в сад; бегают-забавляются, каждой травкой любуются. Вдруг, откуда ни возьмись, нашла на небо туча черная, встала гроза страшная, дунул буйный вихрь, все деревья в саду к земле приклонилися. Налетел чудо-юдо двенадцатиглавый змей и унес трех прекрасных девиц незнамо куда.

Кликнул клич султан по селам-городам: не возьмется ли кто дочерей его разыскать. „Кто это дело сделает – любую дочь за того замуж отдам, золотой казной награжу, не считаючи“. Только не нашлось в нашем славном царстве индейском таких богатырей: видно, перевелись они!

Тогда приказал султан по чужим землям клич кликать: из иноземных богатырей не сыщется ли кто? Слышно – есть у вас три сильномогучих богатыря: не откликнутся ли они на клич султанский?»

Обрадовался царь этому случаю. «Отпущу, – думает, – моих молодцов по белому свету погулять, людей посмотреть, себя показать. С змеем им не встретиться, – где его найдешь, а удаль у них, может, и поуймется». Зовет Зорьку, Вечорку и Полуночку перед свои ясные очи и говорит им таково слово: «Дети мои милые, соколы ясные! Зовет вас индейский султан вызволять его дочерей от двенадцатиглавого змея. Это дело по вас, будет вам потеха богатырская – лучше, чем товарищам на улице ноги да руки рвать». А Зорька, Вечорка с Полуночкою тому и рады: поклонились царю в ноги, благодарят за милость его царскую, просят благословения. Царь их благословил, на дорогу казной наградил: Зорьке кошелек, Вечорке два, а Полуночке дал золотой казны не считаючи.

Пошли молодцы в оружейные палаты выбирать себе по руке оружие – не нашли подходящего: гнутся в их руках сабли вострые, ломаются мечи булатные. Пошли в царские конюшни коней выбирать – и того хуже: на которого коня руку ни наложат – садится конь окарач. Вернулись богатыри к царю, о своей беде докладывают, и говорит им царь: «Коли так, ступайте вы, детки, к старому знахарю, что живет в дремучем лесу и еще дедушке моему ворожил. Не поможет ли он вам в вашей беде».

Пошли Зорька, Вечорка с Полуночкою по царскому приказу, да, по дороге идучи, между собою размолвились. Стали спорить: кому в походе старшим быть, кого другим слушаться. Спорили-спорили и порешили: кто всех сильней, тому быть старшим, а прочим двум чтоб старшого слушаться. Стали сперва из тугих луков стрелять. Полуночка выстрелил, потом Вечорка, потом Зорька. Едут; не близко, не далеко лежит Полуночкина стрела; подальше упала Вечоркина стрела. А Зорькиной стрелы и сыскать не могли. Стали потом палицу железную десятипудовую вверх бросать. Полуночка бросил – палица через час назад упала; Вечорка бросил – через три упала, а Зорька бросил – и совсем не вернулась, только ее и видели. Порешили в третий раз силу пробовать. Поставил Полуночка рядом Зорьку с Вечоркой, ударил их по плечам – и вбил по колена в землю; Вечорка ударил Зорьку с Полуночкой – по грудь их в землю вбил; Зорька ударил Вечорку с Полуночкой – по самую шею вбил. Говорят тогда ему братья: «Будь ты между нами старшой, чтобы нам тебя во всем слушаться».

Долго ли, коротко ли шли добрые молодцы и пришли, наконец, в ту лесную трущобу, где старый знахарь жил. «Знаю, детки, зачем вы ко мне пожаловали, – говорит он им. – Нет по вас у царя ни коней, ни оружия. Так ступайте вы отсюда прямо на восход солнца; как выйдете из леса – промеж трех дорог, в чистом поле, под белою березою отыщете вы плиту железную. В полночь поднимите плиту – под ней найдете вы себе и коней, и оружие богатырское».

Пошел Зорька с товарищами доставать себе коней и оружие. Нашли в чистом поле плиту железную, а лежит та плита промеж трех дорог. Дождались молодцы полночи, за кольцо берутся, плиту повертывают. Им конюшня открывается; в той конюшне три коня стоят, на железных цепях к столбу прикованы: один конь – на трех цепях, другой конь – на шести, третий конь – на двенадцати. Увидали кони богатырей, ржут – земля дрожит, из ушей, из ноздрей дым столбом валит, изо рта бьет пламень огненный.

На стенах висят доспехи ратные: седла черкасские, уздечки шелку шемаханского, стремена булатные, копья долгомерные, щиты, мечи-кладенцы, сабли вострые – все оружие богатырское.

Стали богатыри себе коней и оружие выбирать. Зорька, старший богатырь, подошел к коню, что на двенадцати цепях прикован был, наложил на него руку могучую, по гриве погладил – стал конь как вкопанный. Оторвал Зорька все двенадцать цепей, оседлал коня доброго, опоясался мечом-кладенцом, взял в руки копье долгомерное, за спину щит закинул. Вечорка оседлал коня с шести цепей. Полуночка – с трех цепей. Снарядились богатыри и в путь-дорогу поехали – через горы высокие, через долы широкие, через реки глубокие, в страны дальние, неведомые.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Едут Зорька и Вечорка с Полуночкою не день, не два; доехали до реки Смородины, до того ли моста калинового. Завален мост костями человечьими – пешему по пояс; кругом по берегу лежат кости – коню по колено костей навалено.

«Что за притча, братцы? – говорит Зорька товарищам. – Надо узнать, отчего здесь столько костей человечьих лежит. Давайте побудем здесь, покараулим». Кинули жребий, кому первую ночь стеречь; досталось Полуночке.

Раскинули себе товарищи палатку, а Полуночка пошел к мосту сторожить; только, как пришел, залез в кусты и заснул крепким сном. Не понадеялся на него Зорька: как подошло время к полуночи, опоясался он мечом-кладенцом булатным, вышел и стал на мосту. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися – выезжает на мост чудо-юдо змей трехголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или недруга заслышал? Есть мне противник – Зорька-богатырь, да его костей и ворон сюда не занашивал». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо! Да я и сам тут налицо». – «А зачем пожаловал? К дочерям моим или к сестрам свататься?» – «Нет, брат: в поле съезжаться – родней не считаться; давай воевать». Взмахнул Зорька мечом-кладенцом – и снес змею сразу все три головы. Туловище в реку бросил, головы под мост спрятал.

Поутру проснулся Полуночка. «Ну что, не видал ли чего?» – спрашивают товарищи. «Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетывала».

На другую ночь пошел Вечорка на дозор; забрался в кусты и заснул. Зорька на него не понадеялся: как подошло время к полуночи, снарядился, опоясался мечом-кладенцом булатным и стал на мосту. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися, утка крякнула, в берегах звякнуло – въезжает на мост чудо-юдо змей шестиголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или Зорьку-богатыря заслышал? Да я его на одну ладонь посажу, другой прихлопну – только мокренько будет». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо мосальская губа! Не поймав ясна сокола, хочешь перья щипать. Давай лучше силу пробовать: кто одолеет, тот и похвалится». Сошлись, ударились – задрожал мост калиновый. Чуду-юду не посчастливилось: с одного размаху сшиб ему Зорька три головы. «Стой, Зорька! Дай мне роздыху». – «Что за роздых. У тебя, чудо-юдо, три головы, у меня всего одна; вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем». Опять сошлись, ударились. Отрубил Зорька змею последние три головы. Туловище изрубил да в реку бросил, головы под мост спрятал.

Поутру пришел Вечорка в палатку с очереди. «Ну что, не видал ли чего?» – спрашивают товарищи. «Нет, братцы, мимо меня муха не пролетывала, комар не пропискивал».

На третью ночь собрался Зорька в свой черед на дозор идти. Повесил он белое полотенце на стенку, а под ним на полу миску поставил. «Братцы, – говорит, – я на смертный бой иду; а вы хоть эту-то ночь не поспите, присматривайтесь, как будет с полотенца кровь течь: если половина миски набежит – ничего; если полна миска набежит – все ничего, а если через край польется – спускайте тогда с цепей моего коня богатырского и сами торопитесь на помощь мне». Пообещали Вечорка с Полуночкой все так сделать, как Зорька наказывал.

Стоит Зорька на калиновом мосту, своей судьбы дожидается. Подошло время к полуночи. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися, утка крякнула, в берегах звякнуло, пробудилася Гамаюн-птица, завыл в лесу Серый Волк, застонал-зашумел дремучий бор – въезжает на мост чудо-юдо змей девятиголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или Зорьки-богатыря боишься? Да мне только дунуть – его и праху не останется». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо! Чего расхвастался, на рать идучи?» – «А, так ты, Зорька, уж здесь! Зачем пожаловал?» – «На тебя посмотреть, твоей крепости попробовать». Засмеялся змей: «Куда тебе мою крепость пробовать! Пропадешь, что муха в мороз».

Отвечает Зорька-богатырь: «Я пришел не сказки сказывать, а на смертный бой». Размахнулся своим мечом-кладенцом и срубил чудо-юду три головы.

Чудо-юдо подхватил эти головы, на места посадил – приросли они, будто и с плеч не падали.

Плохо пришлось Зорьке: стал змей одолевать его, по колена вогнал в сырую землю. «Стой, чудо-юдо! – говорит Зорька. – Цари-короли сражаются, и те замиренье делают, а мы с тобой неужто будем воевать без роздыху? Дай мне роздыху хоть до трех раз». Змей согласился. Снял Зорька с правой руки рукавицу и кинул в палатку. Затряслась палатка, а Вечорка с Полуночкой спят, ничего не слышат.

Размахнулся Зорька мечом сильней прежнего, срубил чуду-юду сразу шесть голов. А чудо-юдо обмакнул палец в кровь, подхватил эти головы, на места посадил – приросли они, будто и с плеч не падали. Ударил змей Зорьку и забил его в сырую землю по пояс. Опять запросил Зорька роздыху, снял сапог с правой ноги и кинул его в палатку. Ударился сапог, опрокинулась палатка, а Вечорка с Полуночкой все спят, ничего не слышат.

Размахнулся Зорька мечом, что хватило сил, и срубил змею восемь голов. Чудо-юдо обмакнул свой палец в кровь, подхватил эти головы, на места посадил – приросли они, будто и с плеч не падали, а Зорьку вогнал в сыру землю по самые плечи. Запросил Зорька в третий раз роздыху, снял с головы железный шлем и кинул в палатку: дрогнула сыра-земля, сорвался с цепи конь богатырский. Вечорка с Полуночкой проснулись. Глянули: кровь из миски через край ручьем бежит. Бросились они коней седлать, спешат брату старшему на выручку…

Прибежал богатырский конь и говорит Зорьке человечьим голосом: «Не одолеть тебе змея, пейса у него мертвый палец есть: этим пальцем он себе головы приставляет». Сел Зорька на своего коня, налетел на змея ясным соколом; не столько мечом бьет, сколько конем топчет. В том бою змею не посчастливилось: отрубил ему Зорька руку правую с мертвым пальцем, отрубил ему все девять голов; туловище на мелкие части рассек и в реку бросил.

Тут и Вечорка с Полуночкой подоспели. «Эх вы, сони! – говорит Зорька товарищам. – Где вам воевать: вы и стеречь-то путем не умеете. Из-за вашего сна я чуть лютой смертью не пропал». Вынул он тут из-под моста все головы змеиные, показал товарищам и пуще стыдить их стал. Вечорке с Полуночкой те речи не по сердцу пришлись: молчат, насупились.

«Что ж, братцы, – говорит Зорька, – нам здесь не век вековать: едем дальше». Оседлали коней и поехали. Недалеко отъехавши, говорит Зорька товарищам: «Братцы, забыл я в палатке плетку; поезжайте шажком, я живо вас догоню». Повернул назад к реке Смородине, слез с коня, коня в заповедные луга пустил, сам сел под калиновым мостом и слушает.

Немного погодя, вышли из воды три змеихи и стали совет держать: как им богатырей извести, за смерть мужей отплатить. Одна говорит: «Я забегу вперед и пущу им день жаркий, а сама обернусь колодцем; в том колодце будет плавать серебряный ковш. Захотят богатыри сами напиться и коней напоить – тут-то и разорвет их на маковые зернышки». Другая говорит: «Коли это не поможет, я обернусь яблоней; на той яблоне будут висеть яблоки спелые, румяные. Захотят богатыри съесть яблочко – тут-то и разорвет их на маковые зернышки». Третья говорит: «Коли и это не поможет, я обернусь избушкою; захотят богатыри заночевать, войдут в избушку – разорвет их на маковые зернышки».

Перетолковали змеихи, ушли в реку Смородину. А Зорька кликнул из заповедных лугов своего коня и поехал нагонять товарищей.

Тем временем Вечорка с Полуночкою едут да едут дорогой прямоезжею; глядь: в поле палатка раскинута, а у той палатки конь привязан. Подъехал Полуночка, слез с коня, заглянул в палатку: там на кровати Белый Полянин лежит. Как увидал он Полуночку, не говоря худого слова, хлоп его мизинцем по лбу, да под кровать и бросил. Вечорка ждал-ждал товарища, не дождался и сам в палатку вошел. Раз его хлопнул Белый Полянин мизинцем по лбу – зашатался богатырь; в другой хлопнул – и совсем свалился. И его Белый Полянин под кровать бросил.

Наезжает Зорька-богатырь. Распахнул полог: «Бог на помощь, молодец! – говорит. – Как тебя по имени звать, по отчеству величать?» А у Белого Полянина один ответ: изловчился он да Зорьку мизинцем по лбу хлоп! Заговорило ретивое у Зорьки-богатыря: ухватил он Белого Полянина за длинную бороду и ну таскать во все стороны; сам таскает, приговаривает: «Не узнав броду, не суйся в воду! Не узнав богатыря, не охальничай!» Взмолился Белый Полянин: «Смилуйся, сильномогучий богатырь! Не предавай меня злой смерти! Буду я тебе слугой верным». Зорька тому не верует: вытащил из палатки Полянина, подвел к столбу дубовому, расколол тот столб надвое, забил туда его длинную бороду и хочет Полянина злой смерти предать. Глядь: из палатки Вечорка с Полуночкой вылезают. А Белый Полянин пуще просит: «Смилуйтесь, богатыри! Знаю я, куда вы едете: индейских царевен добывать. В этом деле и я вам пригожусь». Подумали-подумали богатыри и порешили простить Белого Полянина. Только отрубил ему Зорька его длинную бороду, вытащил ее из столба и про всякий случай в карман спрятал. «Сказывай, – говорит Полянину, – что тебе про царевен ведомо». – «Ведомо мне, что унес их двенадцатиглавый змей в подземное царство, а ход туда знает Баба-Яга. Лишь бы вам до нее добраться, – она вам всю дорогу расскажет как по-писаному». И напросился Белый Полянин богатырям в товарищи.

Едут богатыри голой степью; день жаркий, жажда измучила. Наехали на зеленый луг; на лугу трава-мурава, тут же и колодец стоит, в нем плавает ковшик серебряный. Вечорка с Полуночкой с коней слезли, пить собираются. «Стойте, братцы! – говорит Зорька. – Колодец стоит в степях, в далях; никто из него воды не берет, не пьет». Соскочил он со своего коня и давай тот колодец рубить, – только кровь брызжет. Вдруг сделался день туманный, жара спала и пить не хочется. «Вот видите, братцы: какая вода настойная – словно кровь», – говорит Зорька-богатырь.

Поехали дальше. Голод богатырей мучит, а есть нечего. Долго ли, коротко ли – увидали они у дороги яблоню с яблоками спелыми, румяными. Говорит Полуночка товарищам: «Хоть по яблоку съедим, все легче будет». «Нет, братцы, – отзывается Зорька, – стоит яблоня в степях, в далях, одна в чистом поле: может статься, яблочки-то на ней червивые: съешь – еще хворь нападет». Соскочил Зорька с коня и давай яблоню сечь-рубить – только кровь брызжет. А у товарищей и голод пропал.

Едут дальше. Дело уже к вечеру подходит. Видят богатыри: избушка в поле стоит. «Скоро смеркнется, давайте переночуем в этой избушке». – «Нет, – говорит Зорька, – лучше раскинем палатку, в чистом поле переночуем. Эта избушка старая: того и гляди упадет да нас задавит». Соскочил со своего коня, подошел к избушке и давай ее сечь-рубить – только кровь брызжет. «Сами видите, – говорит, – какая это избушка: вся гнилая».

Едут богатыри через горы высокие, через долы широкие, через реки глубокие. Заехали в дремучий лес: света Божьего не видать. В том лесу стоит избушка на курьих ножках, на бараньих рожках, кругом поворачивается. Говорит Белый Полянин: «Избушка-избушка, стань к лесу задом, к нам передом!» Вошли они в нее, на лавку сели.

Вдруг застучало-загремело: откуда ни возьмись – Баба-Яга костяная нога в железной ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает, сзади собачка побрехивает. Въехала в избушку: «Что за гости незваные?» – «Или не узнала меня, Баба-Яга? – спрашивает Белый Полянин. – А помнишь, как мы с тобой воевали тридцать лет без роздыху, как одолел я тебя, Ягу? Лютой смерти предать тебя нужно было, а я в ту пору тебя помиловал». – «Батюшка, Белый Полянин! Прости меня, старуху, что не сразу тебя признала». – «Слушай, Баба-Яга! Едем мы в подземное царство, где живет двенадцатиглавый змей, что у индейского султана дочерей унес. Укажи нам дорогу, как поближе проехать». Баба-Яга рассказала им дорогу как по-писаному.

Держат путь богатыри все по лесу дремучему. Ехали-ехали и увидали пропасть темную, бездонную: заглянуть страшно. Тут и был ход в подземное царство.

Ход нашли, а как спускаться?.. Говорит Зорька товарищам: «Давайте, братцы, зверей ловить, из звериных шкур ремни делать, на тех ремнях и спустимся». Сказано – сделано. Кинули жребий, кому оставаться богатырских коней стеречь, вышло Белому Полянину. Бросили в пропасть ременный канат, стали спускаться поодиночке: Зорька первым, потом Вечорка, потом Полуночка. А Белому Полянину наказ дали: их около пропасти дожидаться.

Спустились богатыри в подземное царство. Видят: дворец стоит из чистого серебра, крыша золотая, в окнах вместо стекол камни самоцветные вставлены. Вдруг земля дрогнула; словно буйный вихрь, налетел чудо-юдо змей двенадцатиголовый; пасти разинул, обдал богатырей дыханьем огненным… И началось тут побоище великое. Три дня, три ночи бились богатыри с змеем без роздыха, по колена в крови змеиной стоят… На четвертый день одолели змея.

Вошел Зорька с товарищами во дворец, а там три царевны индейские сидят, золотыми цепями к стене прикованы. Освободили их богатыри. Крепко полюбились им прекрасные царевны, тут и кольцами богатыри с ними обменялись.

Дело сделано, пора и назад ворочаться. Пошли они, все шестеро, к тому месту, где спустились. Старшую царевну привязали к ременному канату – вытащил ее Белый Полянин на вольный свет; привязали среднюю – тоже вытащил; привязали младшую – и ее вытащил. Привязали Зорьку товарищи, стал Зорька подниматься – и упал: обрезал Белый Полянин ременный канат, чтобы богатыри свету белого больше не видели! Пропадать богатырям ни за грош, ни за денежку: не одолел их чудо-юдо двенадцатиголовый змей, одолела хитрость злая…

А Полянин сел на своего коня, трех индейских царевен вперед себя посадил и пригрозил им лютой смертью, если кому правду скажут. Захотел было он и богатырских коней за собой вести, да кони из его рук вырвались, зова не послушались. Так и оставил их в лесу Белый Полянин, а сам поехал с царевнами в царство индейское.

Время идет да идет – нет ни слуху, ни духу об Зорьке, об Вечорке с Полуночкою.

Спрашивает в своем темном лесу знахарь солнце красное: «Не видало ль ты трех сильномогучих богатырей Зорьку, Вечорку с Полуночкою?» – «Нет, не видало». – «Не видал ли ты, месяц ясный?» – «Нет, не видал». – «Не видал ли ты, ветер буйный?» – «Нет, не видал». Вышел знахарь в поле чистое, свистнул громким посвистом: не откликнутся ли кони богатырские? Глядь: Зорькин конь бежит. «Где ж хозяин твой?» – «Мой хозяин с товарищами в подземном царстве сидит и погибать им там, коли ты их не выручишь».

Кликнул тогда знахарь Ворона Вороновича и приказал ему вынести богатырей из подземного царства на вольный свет. Полетел Ворон Воронович, подхватил Зорьку, Вечорку с Полуночкою на свои крылья могучие и вынес их на вольный белый свет. Сели они на своих коней и поехали в индейское царство.

А у султана индейского идет пир на весь мир, на радостях, что царевны сыскалися. Сняли с себя Зорька, Вечорка и Полуночка доспехи богатырские, забрались в султанские палаты и стали служить у стола простыми слугами. Смотрят: сидит Белый Полянин на первом месте, величается, а против него за столом – индейские царевны сидят не веселы, пригорюнились. Величается Белый Полянин, индейскому султану похваляется: как он его дочерей от лютого змея выручил, как он за них свою кровь проливал, бился со змеем три дня, три ночи без отдыха.

Потихоньку зашли Зорька, Вечорка и Полуночка сзади индейских царевен и положили им на блюдо по золотому колечку, что царевны им в подземном царстве дали.

А Белый Полянин сидит еще пуще хвастается, рассказывает: как он трех сильномогучих богатырей, Зорьку, Вечорку да Полуночку, один победил и смерти предал за то, что они у него на пути царевен отнять хотели.

Вышел тут вперед Зорька и говорит: «А не в том ли бою, храбрый витязь, ты свою бороду потерял? Вот тебе она!» Кинул Полянину в глаза его бороду и рассказал: как они его помиловали, смерти не предали, а он их в подземном царстве покинул и царевен увез. И царевны ту Зорькину речь утвердили, богатырей своими избавителями назвали.

Приказал султан немедля Белого Полянина казнить смертью, а за Зорьку, Вечорку и Полуночку своих дочерей замуж выдать. Хотел было дать за дочерями в приданое по полуцарству, да одному жениху полцарства не хватило. Оттого-то Полуночка, царский сын, и взял себе жену без приданого.

Поветь – помещение под навесом на крестьянском дворе. (Здесь и далее прим. ред.).

Халеститься – хулиганить.

Перелещаться (волог.) – баловаться, шалить.

Кликуши – люди (в основном женщины), впадавшие в истерические припадки и считавшие себя одержимыми бесами.

С огнем.

Гагайкать – кричать, покрикивать.

Шатровая мельница – усовершенствованный, более практичный вариант башенной мельницы, где каменная башня заменена деревянным каркасом обычно восьмиугольной формы.

Ругая скверно-матерно.

Отвод – разборное звено в изгороди из жердей или теса при въезде в деревню или калитка в изгороди, которой обнесена усадьба или огород.

Синевица – синяк, кровоподтек.

Крестный отец.

Го́лбе́ц – в деревянных избах – конструкция при печи для всхода на печь и полати, а также спуска в подклет.

Путина – путь, дорога.

Как будто.

Качает его на руках, ходит по избе.

Мегра – село в Вологодской области на берегах одноименной реки.

Еще.

Балка, на которой держатся полати.

Вбыль – действительно, взаправду, в самом деле.

Надзобилась – нарядилась.

Казачин (казакин) – короткий кафтан, сшитый в талию, со сборками сзади.

Бороздатый – с бороздками, полосами.

Дочкой.

В местах, где скрещиваются дороги или раздвояются, ставятся деревянные кресты.

Беспокоят.

Льняное семя.

До тех пор.

Деревня Погорельской волости Белозерского уезда.

Венчания.

Бисида (беседа) – вечер, встреча, собрание людей.

Своего роста.

Престольный праздник.

Гавливать (говеть) – готовиться к исповеди и причастию.

Есть и пить.

Знахаря.

Люлька.

Деревня Чуриновской волости.

Т. е. я уже существовал на свете.

Малолетком.

С мужем.

Толенько – досадно, тяжело.

Заочесье – от слов: за осеком, за полем – заполье.

Тагас – частый и весьма большой невод для зимней ловли снетков.

Глухим озером называется такое, которое не имеет сообщения с другими озерами.

Тоня – место на водоеме, на котором производится лов рыбы.

Клюшить – вытряхивать рыбу из сетей.

Ятва – стая, косяк рыбы.

Матица – здесь: конусообразная часть невода.

Еще-то.

Кухты – здесь: культяпки.

Луч – у рыбаков: пук лучины, зажигаемый для лученья рыбы, битья ее острогою.

Огонь, огонёк.

Волок – участок суши, обычно между двумя водоемами, через который «волоком» тащили баржи.

Мотовило – мотальное орудие, палка, на которую наматывается пряжа, шелк.

Пасма – часть мотка пряжи.

Кудель – очищенное волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения.

Нарядные.

Покрасивее.

Сделала.

Зыбка – колыбель, люлька.

Издевалась.

Аншпуг – деревянный брус, используемый в качестве рычага для подъема и переворачивания тяжестей.

По пояс.

Груда камней, собранная на поле.

Выражение, означающее – стопить «ригачу», насадить ее хлебом и обмолотить.

Жунуть (жугнуть) (карел.) – шевельнуться, шелохнуться.

Клирос.

Полесовщик – лесничий, лесной сторож.

Лесное пространство между двумя реками, водоразлив, заросший дремучим лесом.

Судна.

Тын – забор, частокол.

Рамень – тип елового леса.

Коровашка – небольшой каравай.

Увал – вытянутая возвышенность с плоской, слегка выпуклой или волнистой вершиной и пологими склонами.

Угор – возвышенность, холм; крутой берег.

Alias – псевдоним (англ.).

Веревка, на которой держатся порты.

Мельница для пеньки.

Бало – деревянный станок из одного или двух соединенных вместе отесанных бревен.

В прощеное воскресенье на Великий пост.

Навредила.

Волна – здесь: шерсть.

Квартира, съёмная комната.

Смерть.

Дух, который, по мнению крестьян, охраняет клады.

Светлое Христово Воскресенье.

Пест – короткий тяжелый стержень для толчения чего-либо в ступе.

Деревня.

Место, где пересекаются дороги.

Т. е. со взрослого обыкновенного.

Название деревни.

Ворот.

Название деревни.

По-староверски.

Жаравица – местное название клюквы.

Лес.

Тропинки.

Т. е. такая, у которой над глазами есть пятна вроде других глаз.

Три сорта шерсти полосами.

Вочим – отчим.

Запон (запона) – передник, фартук.

Маленький горшочек.

Втепор – тогда, в то время.

Сороковка – емкость вместимостью в 1/40 ведра.

Рундук – здесь: возвышение со ступеньками.

Зобенка – жадный, завистливый человек.

Истребить.

Кокора – дерево, вывороченное вместе с корнем.