Ничто так не портит тебе жизнь в детском саду, как хорошая память.

Все детство я, как проклятый, учил и рассказывал стихи, участвовал в куче чужих утренников, играл в сценках, плясал и даже учился вальсировать в тихий час. С девчонкой! Бездну моего падения не измерить, не осознать.

Часто, когда мои друзья собирали космический корабль из офигенного набора, меня вели, как на расстрел, в музыкальный зал. На занятия. Вот и в этот раз – стоило мне начать собирать «Аполлон» для стыковки с «Союзом», как… бум, бумм, бум!

Я услышал шаги командора.

Мое сердце замерло.

– Мне нужен Овчинников и Мальгин, – сказала музыкальный руководитель. Мы с Лешкой обменялись обреченными взглядами. Третий наш друг, очкарик и умник Серый, который впоследствии придумает игру о подводных чудовищах, ухмыльнулся. Он оставался в игре. Он прикрепил космонавта к тралу.

– А Паганель будет играть Кукушку, – добавила муз. руководитель.

Лицо Серого вытянулось.

Мы с Лешкой злорадно рассмеялись.

Справедливость – это не когда всем одинаково хорошо, а когда всем одинаково плохо.

Кстати, сценка, в которой мы должны были играть, тоже оказалась о справедливости.

История проста. Дано: скворечник. В нем живет Синичка (Лешка). Но прилетает злобный Кукушка (Серый) и выгоняет Синичку на улицу. А сам заселяется в скворечник. В общем, откровенный рейдерский захват с нанесением побоев и моральным унижением. Синичка горько плачет. Мимо летит Правильный Воробей (это я). Чего ты плачешь, Синичка? Вот такая фигня, брат Воробей, говорит Синичка. Помоги, ты ж старый опер. И Воробей берет нунчаки и идет разбираться с Кукушкой (ладно, про нунчаки я наврал).

– Выходи вон! – говорит Воробей и грозно машет крыльями на Кукушку. А потом еще как-то мощно морально воздействует на хулигана.

Кукушка в итоге пугается и улетает, посрамленный. Синичка возвращается в скворечник. Справедливость торжествует.

– Спасибо, храбрый друг Воробей, – говорит Синичка-Лешка. И его длинные, как у девчонки, светлые ресницы благодарно опускаются. А Воробей-без-имени улетает в сторону заходящего солнца. Конец.

В общем, трогательный момент. Муз. руководитель сама чуть не расплакалась от своего драматургического мастерства. Возможно, ей казалось, что это практически опера «Евгений Онегин», только Онегин и Ленский в последний момент бросают пистолеты в снег, обнимаются, поют баритоном и тенором, а потом идут ногами пинать Дантеса (ладно, тут я тоже наврал).

Мы пришли в музыкальный зал и начали репетировать.

Лешка все время забывал текст. Он вообще, узнав о своей роли, как-то поскучнел лицом, а потом даже сделал попытку взбунтоваться. Мол, лучше я буду играть Воробья или Кукушку, чем этого… Синичку.

Муз. руководитель внятно объяснила Лешке, что у каждого актера свое амплуа. И не дело пытаться влезть в чужие валенки (эту историю я тоже как-нибудь расскажу). Вот посмотри на него (это про меня) – какая синичка с таким честным упрямым лицом Мальчиша-Кибальчиша? Такая синичка скорее удавится, чем сдаст родной скворечник буржуинам. Что это за история, в которой синичка три месяца скрывалась в развалинах скворечника, питалась комбикормом, а по ночам убивала кукушек SS? Точно не наша. А посмотри на этого (это про Серого) – он же вылитый профессор Мориарти! А надень очки – Паганель, что лучше, но тоже мимо образа синички. Его выгони из скворечника, он даже не заметит и пойдет классифицировать морских млекопитающих. Кому это надо?

Синичка должен быть трогательным, ранимым и лиричным. Чтобы зрители ему сочувствовали.

Лешка увял.

Он, конечно, не знал, что через пару месяцев я ударю его по голове рукояткой игрушечного нагана до крови, но все равно чувствовал в словах муз. руководителя какой-то подвох.

Мы репетировали дальше. Лешка бубнил и угрюмо хлопал ресницами, иногда забывая текст, я махал крылышками, голос мой звенел как набат, а Кукушка злодействовал. Серому понравилось быть плохим. У него обнаружился пугающе гипнотический взгляд (просто без очков он плохо видел), а язвительность уже имелась природная. В процессе выяснилось, что играть этот спектакль мы будем три раза. Три! Один раз у малышей, второй – в старшей подготовительной группе, а третий, финальный, на утреннике в своей группе. Понятное дело, нас это не обрадовало.

Но деваться было некуда.

Спустя несколько репетиций, подгонки костюмов (нам просто надели бумажные обручи с нарисованными птицами), наступило время премьеры.

Младшая группа. Гул голосов, звуки пианино. Мы вошли. Малыши сидели по скамейкам, как нахохлившиеся замерзшие воробышки. И смотрели на нас испуганными круглыми глазами. Мой Правильный Воробей выглядел рядом с ними Кинг-Конгом. Деревянный домик, изображающий скворечник, уже стоял в центре зала.

Спектакль начался.

От страха Лешка порозовел и вспомнил слова (со мной в бытность на актерском всегда было наоборот).

– Я Синичка, маленькая птичка… – и т. д.

Прилетел Кукушка и лестью, хитростью, наглостью, а потом и силой отнял у Синички скворечник.

– Это мой дом! – возопил Синичка жалобно. Он стоял маленький, белобрысый. Его было смертельно жалко.

Кукушка в ответ зловеще расхохотался. Удачно вышло, у меня даже мороз пополз по коже. Пара малышей заплакала.

– Не плачь, Синичка! Я помогу твоему горю! – сказал я храбро и полетел в бой.

Зрители оживились. Повскакивали со скамеек.

– Выйди вон! – закричал я Кукушке.

– Дай ему! Стукни его! – кричали малыши.

В этом муз. руководитель оказалась права – Лешка вызывал сочувствие. Даже когда он все-таки забыл текст и муз. руководителю пришлось ему подсказывать, Леша только стал ближе к народу. Мелкие прониклись к Синичке и всячески за него болели. Ситуацию они переложили на себя, поэтому вмешательство Правильного Воробья вызвало бурю восторгов. Я сердито наседал на Кукушку и яростно махал крыльями. Мелкие вопили и радовались. Кукушка позорно бежал. Аплодисменты. Я был – герой.

После утренника я честно сфотографировался с кучей мелких. Я терпеливо стоял, пока родители щелкали «Зенитами» и «Сменами-М», а малыши преданно заглядывали мне в глаза. Я был такой коллективный старший брат. С таким ничего не страшно, думали мелкие. Думаю, в тот момент я почувствовал легкий «комплекс самозванца».

Родители мелких подходили и говорили, что мы хорошо играли (особенно Лешка), но нас это не трогало. Мы были словно группа трагиков МХАТ, отрабатывающая повинность на корпоративах. Космические инженеры на картошке. А нас хвалили за умение надувать шарики и сбор с куста… тьфу.

С Лешкой тоже фотографировались, а Кукушку мелкие боялись. Встретив его расфокусированный взгляд, малыши ежились и прятались друг за друга. Так что вокруг Серого было пустое пространство.

Потом нам вручили подарки – такие же, как у малышей. Мы с парнями оглядели цветные пирамидки и пожали плечами. Ээ… это зачем? Ну, хоть конфет дали, правда, почти все с белой начинкой (такие я не ел, только с черной).

Затем была старшая группа. Подготовишки смотрели на нас как на мелких клоунов, но тоже повеселились, глядя спектакль (особенно когда Лешка традиционно забыл слова, а я атаковал Кукушку). И даже сфотографировались с нами после – в основном девчонки. В этот раз нашей труппе тоже вручили подарки – такие же, как для старших. Маленькие счеты и конфеты.

И наконец, настал день финального спектакля. Это был утренник нашей группы.

Мы вышли вальяжно и раскованно, словно опытные комедианты, и отыграли влет, как по маслу. Лешка даже ни разу не забыл текст.

Все закончилось.

Я стоял, опустошенный, когда к нам подошла муз. руководитель. Я поднял взгляд.

– Это провал, – сказала муз. руководитель надломленным голосом. – Боже мой!

Я посмотрел на нее с недоумением. Что?

– Как замечательно вы выступали у малышей и у старших… а тут! Тут!

Я все еще не понимал. Каторга закончилась, мы могли вернуться в группу и играть в космический конструктор. Разве это не здорово? По-моему, прекрасно. А еще нам дали машинку и конфеты (и даже пару с черной начинкой).

– Вы так здорово играли первые спектакли. А сейчас – Кукушка забыл расхохотаться и залезть в домик, Воробей не хлопал крылышками, а Синичка… – Муз. руководитель на мгновение задохнулась. – Синичка, когда его выгнали из скворечника… стоял, руки в карманы, и улыбался!

Муз. руководитель закрыла лицо руками.

Это сейчас я могу понять ее режиссерскую боль, а тогда цинично пожал плечами. Подумаешь.

Мы с парнями переглянулись и пошли в группу. Нас ждали космос, «Союз-Аполлон» и макароны с подливкой.

В общем, так я заболел театром (ладно, я опять наврал. Это случилось намного позже).

А справедливость все равно торжествует. Это я к тому, что вальсировать с девчонками оказалось не так уж плохо… Но до девчонок, стихов и театра еще нужно было дорасти.

А еще сначала нужно было родиться. И в этом мне здорово помогла советская армия. Дело было так.

Урал, город Кунгур. После школы отец закончил техникум по разделу «Связь и радиотехника», что соответствует очень нужной воинской специальности. В военкомате отца и его одногруппников обозвали «спецнабором» и сказали, что служить они пойдут только в связь. «Готовьтесь, оболтусы. И хватит там ржать в коридоре, здесь все слышно».

И вот приходит осень 1975 года. Призыв.

Бабушка:

– Провожали Славку в армию, всем двором пировали. Весело было! Гармошка, бражка. Отплясали, уехал он служить. А через месяц соседский мальчишка прибегает, кричит: там ваш Славка идет! Как так-то? У меня аж сердце екнуло. Выскакиваю на улицу. А он выруливает себе из-за угла – стриженый налысо и лыбится.

Оказалось, весь их набор разобрали, а на него не нашлось «покупателя». Двух краснодипломников взяли, а его, с синим, оставили. Отец взмолился: я тут уже месяц сижу, время теряю, давайте меня по обычному разряду? В свойственной отцу реактивной манере он тут же договорился с хорошим «покупателем» старлеем – ехать служить в теплый край, под Краснодар, к летчикам. Самолеты – это романтично. Старлей ушел к начальству, возвращается… «Не положено по обычному, – пожимает плечами. – Извини, парень».

В общем, отправили отца домой до следующего призыва.

– Ладно, – сказал дед Гоша, почесав затылок под беретом. – В армию тебя, оболтуса, не взяли. Тогда женись.

Сыграли свадьбу. Отец с мамой еще в техникуме встречались, а тут такой повод. В следующем году отца все-таки забрали в армию. Как спеца связиста, отправили в учебку, затем на запасной командный пункт где-то в Уральских горах. Они там сидели под землей и ходили все, генералы и рядовые, кадровые и срочники, в серых комбинезонах без знаков различия – чтобы враг не догадался. А однажды их командный пункт учебным штурмом взял отряд спецназа… Впрочем, это уже другая история. Отец, опять с кем-то договорившись, звонил домой по секретной линии и громко смеялся в трубку.

Бабушка рассказывает:

– Телефон был только у соседки. Она прибегала: «Галька, твой Славка звонит!» Мы с Людой бегом…

А еще через месяц отец приехал в отпуск. Потому что родился я.

Бабушка качает головой и смеется:

– Первый раз забрали – через месяц вернулся, нате! Второй раз забрали, через два месяца пришел. Че ему в армии не сиделось-то?

У отца был высокий чистый тенор. Он брал такие высокие ноты, какие не всякое женское сопрано осилит.

Он пел в группе. Их было два солиста.

Забыл, как группа называлась. ВИА какая-нибудь.

Они ездили по деревням и колхозам, давали концерты. Гитары, барабаны, девушка на подпевке и для красоты – все как положено. Аппаратура была самопальная, усилитель отец собрал своими руками, а фабричные микрофоны постоянно ломались, поэтому в группе было два солиста – отец и еще один.

Во время песни отец спрыгивал со сцены и пел из зала, а второй солист – со сцены. Иногда наоборот. Стереозвук по-русски. И тут уже плевать, даже если оба микрофона откажут.

– лились два чистых тенора в унисон.

И зал деревенского клуба заводился и подпевал.

Успех турне был сокрушительный. Такого успеха не знали в кунгурской глуши даже Роллинг-стоунзы.

Пока отец разливался соловьем, мама заканчивала свой бухгалтерский техникум. И бегала на концерты отца с подружками.

Мне было три года, когда родители уехали покорять Север, в Нижневартовск. Я остался в Кунгуре с бабушкой и дедом Гошей. Так я прожил полгода.

Когда я плакал и ночью не спал, дед брал меня на руки и выходил на улицу. Он выводил из гаража мотоцикл ИЖ-Юпитер 3, сажал меня в коляску и катал по двору, возле дома. Двигатель не заводил, чтобы не будить людей. И я катался-катался и наконец засыпал. Три или четыре часа утра, уже светало, воздух был пронизан мягким невесомым светом, словно вода.

А когда меня привезли к родителям в Нижневартовск, им как раз дали половинку балка́ (это вагоны такие, снятые с колес). Пока ехали, я смотрел с верхней полки, как в черноте за окном поезда вспыхивают факелы. Это попутный газ сжигали на месторождениях. Мерный перестук колес, черная тайга и факелы.

Когда я приехал, игрушек в балке не было. Совсем. Я лег спать. А потом с работы пришла мама и принесла сорок одинаковых пластмассовых солдатиков – в зеленой форме, в пилотках, руки по швам, ноги на ширине шага. А через час пришел отец и принес… пятьдесят таких же солдатиков. Только оттенок зеленого чуть темнее. Так я эти два войска и отличал. Больше никаких солдатиков в магазине не было, а машинки я не любил. Вартовск в 1979 году еще только строился.

Вот я сидел в балке и играл этими двумя войсками. А командиру мама повязала красную шерстяную нитку на шею. Другому тоже нитку, но я забыл цвет. Удивительно. Я могу придумать цвет нитки, но почему-то не хочу.

Хочу вспомнить, но не могу.

Сундук, застеленный тканевой салфеткой, был горой. И солдаты штурмовали крепость.

Вот я и на севере. И вокруг новые для меня слова.

Например, Большая земля – это все, что на запад от Уральских гор. Все вахтовики мечтают заработать много денег и вернуться с Севера на Большую землю.

Север – все, что восточнее Урала. Например, наш Нижневартовск. Здесь много полезных вещей: нефть, газ, комары и кедровые шишки.

Самотлор – озеро рядом с Нижневартовском, под которым находится огромное подземное море нефти. Одно из самых больших месторождений нефти в мире.

Вахта – работа, на которую ездят вахтовики.

Длинный Рубль — мифическая отметка. Означает, что вахтовик заработал достаточно денег, чтобы вернуться на Большую землю. Ходят легенды, что кто-то достигал и вернулся.

Буровая – место, где вахтовики работают свою работу. Буровая делает дырку в земле, чтобы добраться до нефти.

Качалка – до начала 90-х агрегат, выкачивающий из пласта нефть. Его можно узнать по характерному покачиванию клювом, словно птичка клюет зерно, как в деревянной игрушке. Когда начались 90-е, «качалкой» стали называть место, где обычные тощие пацаны превращались в Шварценеггеров.

Пласт – слой земли, в котором находится нефть. Иногда – состояние вахтовика после получки. «Лежать пластом» и так далее.

Получка – зарплата.

Шабашка – работа в другом месте и деньги, полученные за нее. Все вахтовики уверены, что эти деньги гораздо приятнее получки.

Премия – награда за красоту. Как говорили взрослые. Ох уж эти советские конкурсы красоты. Но одного я не понимал: папа красивый, это понятно. Но моя мама красивее отца, а премия у нее меньше. Где же справедливость?

Юга – теплое место у моря, где вахтовики с облегчением избавляются от бремени денег: получки, шабашки и премии. Чтобы снова со спокойной душой вернуться на Север.

Шесналка – шестнадцатиэтажный московский дом. Правда, позже я узнал, что в Москве такие дома строят в 17 этажей. А у нас на Севере один этаж, видимо, ушел в болота.

Болото – пугающая хлюпающая штука. Весь город Нижневартовск, по сути, отсыпан песком на болоте. У болота нет дна. Я с легким холодком в затылке представлял, что сейчас подо мной, сидящим в балке и играющим в солдатики, уходит вниз невероятная бездна. И от этого порой становилось не по себе.

Мороз – то, что делает север Севером. Минус 40, 50. Колючая страшная штука, от которой лицо застывает, словно пластилиновое. Мороз может заморозить тебя насмерть, как в сказке «Морозко».

Во времена освоения Самотлора (в 1977 году, например) машины не ходили поодиночке. Всегда парами. Если «Урал», то еще с одним «Уралом». Если первый сломается и встанет, на втором люди уедут. Автобусы тоже ходили парами. Венгерские «Икарусы» – модные, с отоплением. Были и советские, «сараи», рыжеватого цвета, в тех холод собачий. А в «Икарусах» греет печка сильно, только сиденья неудобные.

Вартовские легенды. В первые годы, когда Нижневартовск только строился, живности в Оби было столько, что из водопровода вода шла с нарезкой из красной рыбы. Это мне отец с дядей рассказали, посмеиваясь.

А когда рыба перла на нерест, можно было багор воткнуть – он так и шел с потоком, вертикально. Мифическое место.

Балок – вагон, снятый с колес, разделенный на две части. Жилье на две семьи.

Садик – детский сад.

Жили мы в балке в Старом Вартовске, а садик был за тем местом, где сейчас Балаган. Вечером отец меня забирал, возвращаясь с работы. Иногда ехали на автобусе, вахтовом, которым развозили рабочих (битком набитый «пазик», заледеневшие стекла). Я рисовал пальцем, протапливая дорожку в изморози. Иногда прикладывал ладонь – холодно, на стекле оставался след, круглый и пять маленьких овалов. Если ехали долго, я успевал вытопить целый пятачок для смотрения в окно. Глубокая непроглядная темнота вокруг. Огни деревяшек и балков, бараков и машин.

Продленка. Еще одно новое слово. Один раз я там досидел до двух ночи, кажется. Я и нянечка, остальные дети уже спали. А я не планировал спать, меня должны были забрать. Но все не забирали. Потом оказалось, что у отца на работе аврал, он задержался, а позвонить было некуда. Мама, не дождавшись, поймала посреди ночи попутку, приехала из Старого и забрала меня. Обратно мы тоже ехали на машине, я ее даже помню, жигуленок. А вообще, в продленке мне нравилось.

Старый Вартовск, где мы играли в развалинах недостроенного дома. Розовый дом, мы его называли.

Улица Энтузиастов, где стояли наши балки. Я долго не мог запомнить это название, то улица ЭнтуЗАЗИстов, то еще как называл. И все время забывал, что это означает – «энтузиасты». Кто это такие? Ну не космонавты, наверное.

Это случилось в те времена, когда «кровавый советский режим»™ заставлял меня ежедневно ходить в детский сад. Кроме воскресенья и праздников – на такое даже кровавый советский режим оказался не способен.

В те годы я не любил детские фильмы – потому что слишком переживал за героев. Уровень моей эмпатии стремился к абсолюту. Это я был в фильме, без зазора. Я знал, что вот этот симпатичный мальчишка сейчас останется дома один и разобьет мамину любимую синюю чашку, свернет в пещеру к летучим мышам, нахамит проходящему мимо волшебнику или залезет в вольер к голодным крокодилам. А мне придется выкручиваться. Для меня детские фильмы тогда были не удовольствием, а тяжелой работой.

Зато я очень любил взрослые фильмы. Особенно про Гражданскую войну.

Красные против белых. Буденовки, кожаные тужурки, сабельные атаки, пулемет максим стучит с тачанки, белые офицеры пижонски идут в психическую атаку… И обязательно начинается рукопашная, и кто-то из хороших, расстреляв все патроны, схватит наган за ствол и ударит плохого по голове рукояткой. Хряк! Плохой падает без сознания.

Выглядело эффектно. И уровень эмпатии приемлемый.

Как оказалось, в жизни все немного сложнее.

Зима. Сугробы выше человеческого роста. Наша группа вывалилась на прогулку, как в бой. У девчонок свои игры, мальчишкам малоинтересные: всякие куклы, одевания, чаепития, походы в гости. А мы мгновенно разбились на партии, разобрали оружие и стали играть в войнушку.

Игрушки хранились в большом ящике на веранде. В этот раз мне достался хороший «пестик», то есть пистолет. Черный, как положено оружию, и железный. Он громко и противно щелкал, когда нажимаешь на спуск. Кому-то из ребят перепал синий пластиковый пистолет, похожий на бластер, кому-то палка (не самый плохой вариант, кстати). А Лешке достался наган с белой рукояткой. Вот это было дно, даже хуже палки.

Наган вообще мало кому нравился. Он был не «взаправдашний» пестик, хотя притворялся взаправдашним. Во-первых, мы смотрели фильмы про революцию и знали, что у настоящего нагана барабан должен вращаться, а не откидываться вбок. Во-вторых, зачем эти узоры? Что за блинский гламур? (К счастью, тогда мы не знали таких выражений.) Палка честнее. С палкой можно было вообразить все что угодно. Что у тебя в руках – настоящая винтовка, и даже очень клево передергивать рукоять затвора, отрабатывая голосом звук выстрела. Или что бежишь с калашом, как в фильме «В зоне особого внимания», про десантников, а на голове у тебя голубой берет.

Палку легко можно было превратить в меч или саблю, в копье, лук или даже ракету.

С наганом можно было только терпеть. Там не было места воображению.

Мы с Лешкой оказались в разных командах. Оба главными – я был красный командир, Лешка белый офицер (гнида). У него из-под ушанки выбивалась белокурая прядь. В сочетании с тонкими чертами лица, светлыми ресницами и руками изящными, как у девчонки, он, конечно, был поручик. Ему сразу хотелось дать в породистую офицерскую морду.

Вспыхивал Лешка и краснел легко, как гимназистка. Но в гневе был страшен.

И он был мой друг.

Началась игра. Мы бегали табунками вокруг избушки, веранды. Это была чисто вартовская веранда, больше нигде таких не видел. Берутся две железобетонные плиты и ставятся шалашиком. Третья стена чем-то закрывается. Пирамида Хеопса север стайл.

Вокруг этого железобетонного шалашика мы и бегали.

С воплями, азартно разбрасывая снег валенками, под возмущенные вопли девчонок, щелкая пестиками, голосами отыгрывая пулеметные очереди и выстрелы «мосинок».

– Урррааа! – вопили мы во все горло. – Бей гадов!

А потом началась свалка.

То есть рукопашная. Красные и белые сошлись и начали валять друг друга в сугробах. Кто-то поскользнулся и упал, на него сверху кинулся один, другой…

Через две минуты это была общая вопящая, барахтающаяся и парящая на морозе, как чайник с кипятком, куча-мала. Пистолеты и палки полетели во все стороны.

Я откатился от кучи, поднялся на ноги. Меня шатало. Валенки были полны снега, лицо горело – меня ткнули в сугроб лицом и повозили. Я оглянулся. Куча-мала вопила, и кричала, и дергалась. К нам уже спешила воспитательница…

В центре кучи возвышалась голова моего заклятого врага – врангельского поручика Лешки. В темной ушанке с развязанными ушами. Кажется, белые побеждали.

Я собрался кинуться в схватку, сжал кулаки… и тут увидел. Мой взгляд на мгновение остановился.

Вот оно! Озарение.

На снегу передо мной лежал он. Фальшивый наган с белой рукояткой. Видимо, Лешка его выронил в пылу схватки.

И тут я понял: это шанс! Патроны кончились, оставался один выход. Я сделал шаг. Наклонился и поднял наган. Он был ледяной, а я потерял одну варежку… оборвалась резинка. Я покрасневшими пальцами перехватил наган за ствол. Холод обжег пальцы.

Я сделал шаг, другой. Размахнулся и аккуратно, как в фильмах, опустил наган на белогвардейскую макушку.

Бум!

Лешка упал.

Как в фильме. Красные победили.

Потом я услышал крик. Кричала воспитательница – медленно, точно во сне, открывая рот… И это было страшно и непонятно.

Столпотворение.

Капли крови, падающие в белый снег… круглые дырочки…

И тут я понял, что сделал что-то неправильно.

Крови было много. На рукояти фальшивого в целом нагана есть одна очень точная деталь – антабка. Кольцо, в которое вдевается шнур.

И эта антабка сквозь ушанку достала до нежной Лешкиной головы…

Конечно, это было ЧП.

Родителям сказали, что я чудовище и жестокость у меня в крови. К этому моменту Лешка был уже перевязан, а я отруган и зареван. Я извинился перед другом, обещал маме больше не бить никого наганом, даже если очень хочется, и чувствовал себя выжатым, словно герой особо изматывающего детского фильма. «Лучше бы крокодилы», – думал я в отчаянии.

Лешка, кстати, на меня совсем не обиделся.

Ему забинтовали голову, как раненому. На следующий день Лешка смотрелся круто и сурово, словно настоящий красноармеец. Никаких поручиков.

И все мальчишки ему завидовали. Даже я.

А наган из уличных игрушек все-таки убрали. На всякий пожарный.

В глубоком детстве я боялся собак и кошек. Помню, мы пришли с мамой на берег к деду Васе, они стоят на улице, болтают, а я бегаю от кошки, которая решила со мной познакомиться. Мне было года три. Ужас просто.

Или сиамская кошка, что жила у бабы Дины (это бабушка моих двоюродных брата и сестры, Макси и Юльки). Она шипела на меня с высокого шифоньера (кошка, конечно, а не бабушка), ее голубые глаза безжалостно мерцали, как у Рутгера Хауэра в фильме «Попутчик». Входить в эту квартиру было все равно что в лабиринт к Минотавру.

А тут папа забирает меня из продленки детского сада, за окном глубокая ночь. Кажется, это была осень или весна. Я плохо помню, потому что мы сели в автобус и папа сказал, что меня дома ждет котенок.

Котенок! У нас котенок!

Больше я ни о чем думать не мог. Все было как во сне. Конечно, я хотел знать подробности. Мы ехали в автобусе сквозь ночной Вартовск, в сиянии огней, а я спрашивал:

– Папа, папа, а какой он?

– Ну… Маленький.

– Маленький! А какого цвета?

– Черненький.

– Черненький! – Я не знал, куда деваться от нахлынувшего счастья. Что может быть лучше? Я еду в автобусе с папой, и у меня есть черненький котенок.

– А лапки белые.

– Белые!

– Как носочки.

– Как носочки!

Как здорово, думал я. Какой красивый у меня котенок.

– Грудка тоже белая.

– Белая!

– Как манишка.

– Манишка! Ух ты! Ничего себе! А что такое манишка?

Отец собирался ответить, но я уже не ждал:

– А что он делает?

– Играет.

– Играет! – Надо же, котенок играет! И он мой. – А что он ест?

Отец вздыхал.

– Пьет молоко.

– Молоко!

Через пару дней я превратился в глубоко исцарапанное, но абсолютно счастливое существо. Мой страх перед кошками исчез напрочь.

Мы с Ивашкой играли так, что со стороны это казалось заклинанием змей, только вместо королевской кобры был черненький котенок. Ивашка шипел, прижимал уши и держал лапу, готовясь отражать атаку. Я держал руку, готовясь его погладить…

Тут, кажется, должна играть мелодия Морриконе. И встречные крупные планы прищуренных глаз.

…Упражнение на реакцию. Стоило Ивашке зазеваться, как я молниеносно выбрасывал руку и гладил его между ушей. Стоило мне зазеваться, как у меня появлялась новая царапина. Мы могли играть так часами. У моей мамы появился новый привычный крик: «Оставь кота в покое!» – и легкий ужас при виде ребенка, точно обработанного с головы до ног командой крошечных Джеков Потрошителей. Царапины не сходили с моих рук – да и лица – годами.

Зато теперь я мог взять и погладить любую кошку. Даже сиамскую. Ха-ха. Кошка бабы Дины пряталась от моей нежности за коробками на шифоньере и только тоскливо кричала оттуда, пока я подтаскивал табуретку. Если бы мне по дороге попался тигр, я бы только порадовался. Кис-кис-кис. Иди ко мне, маленький. Ух ты, какой клевый!

Кошки, увидев мой взгляд, теряли самообладание. Прятаться бесполезно, читалось в их мерцающих глазах. Этот все равно найдет и отгладит.

При этом я их не мучил. Нет, я их любил! Со всем пылом своей детской души.

К чему я это все рассказываю? В общем, если бы у меня в детстве была собака, я бы, может, и не женился… Тьфу, черт!

В смысле, если бы кроме кошки мы завели еще и собаку, я бы вообще был обнаглевший.

В тот день Серый пришел в детский сад с загадочным лицом.

Лицо у него было такое, что мы с Лешкой заранее подскакивали от нетерпения. С таким лицом разведчик Штирлиц много серий ходит по черно-белому фашистскому логову. Я в этом фильме все ждал, когда начнется интересное – ну, там, Штирлиц начнет стрелять в этих гадов, схватит «шмайсер», кинет гранату в эсэсовцев, заломает лысого Мюллера, свяжет и увезет его в черной блестящей машине через линию фронта к нашим (сам того не зная, я предугадал финал «Экспансии», только там был самолет), скажет приличный тост, наконец… в общем, поведет себя, как полагается настоящему советскому разведчику в тылу врага!

А Штирлиц все никак. Курит и думает. Иногда пьет. Только один раз дал бутылкой по голове одноглазому немцу. В тот момент я обрадовался – началось! Но ничего не началось. Даже не убил одноглазого, подвел меня. В общем, нерешительный какой-то разведчик.

То ли дело польский разведчик в «Ставка больше, чем жизнь». Тот немцев убивал направо и налево, смеялся фашистам в лицо и обводил их вокруг пальца, смешно шутил над Гитлером, и девушки у него были что надо, в каждой серии разные. Я даже немного ревновал: польский Штирлиц-то орел, а наш чего-то не орел. Когда много позже я увидел фильмы про агента 007, то понял – нет, в «Ставке» был не польский Штирлиц, а польский Джеймс Бонд. Только немного хуже. И смутная ревность прошла.

К тому моменту я уже прочитал романы Юлиана Семенова «Экспансия» и «Приказано выжить» (они были у бабушки в подшивке «Роман-газеты»). И Штирлиц таки оказался орел. Всем орлам орел. Я поразился скрытому могуществу разведки и кристальности мысли главного героя.

– Ну! Рассказывай! – не выдержал наконец Лешка.

– Да, рассказывай, – сказал я.

– Я вчера в гостях такое кино видел, – загадочно сообщил Серый.

– Какое кино?

– Ух какое кино.

– Хватит издеваться!

– Такое кино, что закачаетесь! Первый сорт кино!

– Как называется?! – закричали мы в один голос.

– А название-то я и не помню, – сказал Серый. Снял очки, посмотрел на просвет, снова надел. – Я не с начала смотрел.

– А в лоб? – спокойно предложил я.

– Я тебе сам в лоб дам, – парировал Серый. – Нечего тут! В общем, там про морских чудовищ…

Мы открыли рты.

– Зыкински![2] – сказал Лешка.

В общем, в результате допроса гражданин Серый показал, что чудовищ было много. И все они жили глубоко под водой. В самой глубине, среди затонувших кораблей. И похожи они были…

– Ну вот как слоны, только под водой. Сами огромные, больше китов. И глаза у них белые, страшные. Штук шесть. – Серый сам увлекся своим рассказом. Его передернуло. – Ух какое кино!

Да вообще офигенное.

Меня до сих пор эта картина завораживает. Словно я в водолазном костюме на глубине, смотрю сквозь запотевшее стекло… а мимо меня, не замечая (и слава богу!), медленно шествует вереница подводных чудовищ… как слоны, только под водой… Их белые глаза горят, словно прожекторы, рассекая подводный мрак. И от движений гигантских тел по всей миллионотонной глубине океана расходится упругая волна… качает меня…

Так образовался элитный Клуб подводных чудовищ. Теперь мы целыми днями играли только в эту игру. Пластилин был нашим пропуском в мир чудовищ. Мы слепили подводную лодку, базу ученых, самих ученых и водолазов, затопленные корабли с сокровищами. Сундуки с золотом и алмазами. Кислородные баллоны, маски и ласты. Оружие, способное стрелять под водой. Водоросли и кораллы. Рельеф подводных скал. Огромную пещеру, откуда выходили чудовища. Самих чудовищ – они были разного размера, от гигантского главного монстра до маленького; когда они выходили из пещеры, то выстраивались по росту, как фарфоровые слоники. У нас были пластилиновые заросли водорослей и кораллов. Рыбы и осьминоги (один гигантский, он мог нападать даже на людей) и семейство китов разных видов – от белухи до гигантского синего кита (в группе была энциклопедия, а там – страница с их изображением). Киты иногда сражались с чудовищами, но у них не было шансов. У нас были дельфины, которые спасали героев в критических ситуациях. У нас была гигантская манта – то ли друг, то ли враг. Она появилась после того, как мы увидели фильм «Акванавты» (одноименную повесть Павлова я прочитал только много лет спустя, уже в институте). И у нас была девушка-аквалангистка. Ее часто приходилось спасать. Она была красивая и беспомощная. Простите, феминистки.

Но чудовища, похожие на слонов, были главными.

До сих пор я чувствую сладкий холодок страха и сердце замирает, когда я вспоминаю их, вспоминаю, как они шествовали по дну океана.

Как назывался фильм, что увидел Серый, мы так и не узнали.

Я подозреваю, спустя много лет, что Серый просто нафантазировал этих чудовищ. Этих подводных гигантских слонов. Врун несчастный! Я до сих пор ему благодарен.

После детского сада я пошел в первый класс. Мы расстались с Лешкой и Серым и никогда больше не виделись. Про игру я совершенно забыл. В школе всегда много других забот, других друзей, других игр.

Однажды, спустя много лет, когда я учился на актерском… Я вернулся домой после занятий, было часов одиннадцать вечера, выжатый, как тряпка. Кажется, в тот день я запорол очередной этюд… Или два-три этюда. Я мучил себя мыслью, что, возможно, бездарен. Жена приготовила ужин. Я сел ужинать, включил музыкальный канал. Те, кто учатся на актерском, иногда так делают. Просто бездумно включают телевизор, чтобы вспомнить, что существует и внешний мир, мир, в котором живут совершенно нормальные, нетронутые системой Станиславского, люди. И вздрогнул. Вилка застыла на полпути. По спине полз холодок – я почувствовал сладковатый привкус знакомого ужаса и провал в животе. На экране шел какой-то клип. Звук был выключен. Человек плыл в океане, под водой, без акваланга. Он просто висел в глубине, спиной к зрителям. А из бездонной глубины на него наплывал гигантский синий кит, медленно раскрывая бесконечную пасть. Этот момент все длился и длился…

Я провалился в эту пасть, как в бездну. Темнота. Провал в животе, словно падаешь быстро-быстро, и сердце за тобой не успевает.

Я снова увидел белые глаза, освещающие глубину, словно прожекторы. Сундуки с сокровищами, заросшие водорослями. Подводную лодку и друзей водолазов. Мы ученые, мы должны открыть для науки этих редких созданий. Девушка-ученая опять пропала. Кажется, ее унесли чудовища. В свою гигантскую пещеру. Почему-то я знал, что девушка рыжеволосая и любит смеяться, хотя никогда не видел ее без маски ныряльщика. Конечно, мы это сделаем. Мы спасем ее. Мы всегда спасаем людей. Мы с Лешкой и Серым надеваем водолазные костюмы с тяжелыми свинцовыми подошвами. У нас есть подводные водометные ранцы, как в подлодке «Пионер». У нас есть оружие, которое стреляет под водой взрывающимися стрелами. Мы заходим в шлюзовую камеру и нажимаем кнопку. Двери с легким «ш-ш-ш» закрываются. Вода бурлит, заполняя пространство. Наконец открывается внешний люк, и мы выходим в глубину…

Глубина встречает нас равнодушно, словно давно знала, что мы вернемся. Привет, старый недобрый друг. Темнота надвигается со всех сторон, водолазный костюм потрескивает от чудовищного давления. Холод, вибрация. Вперед. Я отталкиваюсь от корпуса станции и плыву в темноту. Рядом плывут Лешка и Серый. Пришло время включить наши двигатели… Пшшшх. Водометы работают, ускоряя наш полет. И мы несемся вперед, пронзая темноту телами.

И вот мы почти на месте.

И они идут… медленно… чередой по росту, как фарфоровые слоники. Их белые глаза светятся в глубине, словно прожекторы. Все шесть или семь глаз…

«Командир, мы на месте», – говорит Лешка. Я слышу шум его дыхания в микрофон. Голос Лешки спокоен, но я знаю, что в его затылке живет тот же сладковатый ужас, что и у меня.

«Хорошо. Действуем по плану. Ты отвлекаешь их, мы в пещеру. Профессор… – Это Серому. – Приготовьте заряд. Начинаем по моей команде».

Я смотрю на белые лучи, обшаривающие дно, и медленно выдыхаю. «Начали», – говорю я.

Морские чудовища вернулись.

Я сижу в кабине «Урала», а рядом хохочет дядин напарник, огромный, двухметрового роста, все называют его Малыш. Дядя за рулем, я вижу его светлую голову, он тоже смеется. Передо мной железная панель приборов, выкрашенная армейской зеленой краской, на ней переводные картинки. Девушка в синем платье, волк из «Ну, погоди!», еще несколько разных. Под потолком качается из стороны в сторону шоферский талисман – желтоватая прозрачная рыба, сплетенная из трубок от капельниц. Мне пять или шесть лет, мне все интересно. Я счастлив! Дядя взял меня с собой в рейс – покатать на машине.

Вокруг нас Урал, а мы на «Урале» то забираемся на горку, то едем вниз. Грузовик подпрыгивает и грохочет металлом. Справа и слева тянутся поля – красные, желтые, сиреневые, зеленые квадраты. Они похожи на цветные заплаты на одеяле. Потом вижу: полосой деревья, кусты. Когда дует ветер, шумящая волна пробегает по ним. Солнце выглядывает в разрывы облаков, оно слепит глаза, и я щурюсь. Но это красиво – красноватый свет, в который мы въезжаем, как в прозрачный туннель. Если вытянуть шею и заглянуть сквозь лобовое стекло вверх, то над светлыми облаками и полоской неба видно глубокую черноту – это собирается гроза.

А потом пошел дождь. Мы едем сквозь водяную стену. По железной крыше бешено стучат капли. Мне становится страшно: когда «Урал» влетает в очередную лужу, в кабину летит вода – это как огромный грязный плевок. С громким «стук!» он шлепается на лобовое стекло. Становится темно и страшно. Дворники тут же прочищают в грязи треугольные сектора, но видно плохо. Надсадно ревет обдув и греет печка, но боковые стекла все равно запотевают. Я протираю ладонью крошечный кружок и смотрю. Мокрые зеленые кусты, обочина убегает, дальше все сливается в серый мокрый сумрак. Иногда молния проявляет все вокруг, как фотовспышкой. Сердце сжимается. Грохочет гром. Дядя с Малышом все еще пересмеиваются, но уже как-то настороженно.

Потом дядя замолкает и пригибается к рулю. Едем молча, сосредоточенно. Я вывожу на стекле пальцем «Д И М А», я недавно научился читать и писать.

А потом машина сказала «хррр» и остановилась. Мы сломались.

Дядя с минуту просто сидел, не двигаясь. Потом выматерился и полез наружу. За ним выбрался Малыш. Дверь захлопнулась, отрезав от меня шум дождя.

Проходит время – не знаю сколько. Я сижу в кабине один. Мне холодно и скучно. За окном все одно и тоже – обочина, остальное не разглядеть. Даже молний и грома больше нет, только дождь.

Дворники застыли на лобовом стекле. Как мертвые.

Потом я нащупал ручку и надавил что было силы. Дверь крякнула, точно сломалась. В меня ударила струя холодной сырой свежести. Я вылез на подножку – черный металл, рифленые пупырышки. Сверху меня окатило дождем, я тут же промок. Я в сандалиях на босу ногу, там хлюпает вода. Спрыгиваю на землю. Выщербленная обочина, по асфальту бегут потоки воды, белые и красноватые камешки, капли разбиваются вокруг них и на них.

Я ныряю под машину и сажусь на корточки. С мокрых волос на лоб стекает вода.

Под грузовиком расстелен кусок брезента, на нем лежит дядя Саша, дождь хлещет вокруг, вода течет по брезенту. Дядя промокший и злой, но спокойный, в темном, промокшем снизу комбинезоне. Рядом в развернутой матерчатой скатке лежат ключи и отвертки. Дядя ковыряется вверху ключом. Меня он не замечает. Я смотрю направо и вижу ноги Малыша. Он что-то там делает под капотом.

– Иди в кабину! – говорит дядя, увидев меня. Ему приходится почти кричать. – Иди, промокнешь!

Впрочем, я и так уже промок.

Позже.

Машина стоит на дороге, я сижу в кабине, дрожу от холода и сырости. Двигатель не работает, поэтому печку не включить. Становится по-настоящему страшно.

В кабину залезают Малыш и дядя, и мы пьем чай из зеленого пластикового термоса. Рифленая поверхность термоса, белая горловина. Пластиковая зеленая кружка – крышка термоса, над ней поднимается пар. Я держу ее обеими руками и продолжаю дрожать. Горячий чай обжигает горло. Дядя с Малышом мокрые насквозь. Меня раздевают и укрывают шерстяным одеялом – оно такое старое и вытертое, что не разобрать узора. Наконец-то тепло. В этом есть что-то сказочное. Пар, поднимающийся над кружками, усталые лица, запотевшие от дыхания стекла. Уютно горит маленькая лампочка над приборной панелью. Рыба-капельница плавает в подсвеченном желтым сумраке. Малыш начинает что-то рассказывать, чтобы развеселить меня, но все это уплывает в туман.

Кажется, я засыпаю.

Потом я слышу, как рядом остановилась большая машина. Шум дождя уже не такой сильный. Сквозь лобовое стекло виден темный силуэт грузовика. Я снова проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь, когда мы едем.

Я даже не сразу открываю глаза, слушая, как негромко переговариваются дядя и Малыш, работает двигатель – починили! – стучит и подскакивает машина. Я ощущаю, что сейчас солнце, – даже сквозь закрытые веки.

Потом я открываю глаза. Дождь давно закончился. Светит солнце, полосы лежат на одеяле. Я сажусь. Грузовик мчится в горку, мимо пролетают поля, деревья и стоящие на обочине машины. Красный жигуленок. Все вокруг такое свежее и отмытое, ясное голубое небо с парой маленьких облачков. Мы едем домой.

Потом мы проезжаем Кунгур. Низкие деревянные дома, уютные, выкрашенные в голубой, оранжевый, салатовый цвета. Машин немного. Серая бетонная ограда городской зоны – высоченная, на вышке стоит, облокотившись на ограждение, часовой с автоматом. Он смотрит на нас равнодушно. Мы едем вдоль забора, поворот налево, и «Урал» выходит на дорогу, ведущую через весь город к остановке «Пещера». Там, за рекой, – горы. Мы их видим. Белые выступы известняка на зеленом фоне.

Потом мы подъезжаем к дому. Это трехэтажный дом из светлого кирпича. На торце вывески – синяя «Хлеб» и белая «Галантерея». Левее дома скопление железных гаражей, выкрашенных бордовой краской.

У входа в «Хлеб» стоит мой дед. Я не знаю, откуда он взялся, может быть, так и стоял здесь, ожидая машину. Но как же дождь? Дед почему-то суровый и натянутый, как корабельный швартов. Русые кудри, рубашка в синюю клетку, штаны от спецовки. Сильные руки. Фуражка из грубой синей ткани.

Он молча смотрит, как мы с дядей вылезаем из машины.

Деду тогда было лет пятьдесят пять. Сильный.

И вот мы идем с дядей к деду. Я хочу рассказать ему все, как было здорово, и как я устал, и как хочу есть. А дядя идет какой-то тихий, словно чуть втягивая голову в плечи. Поэтому я ничего не говорю, а просто иду.

И вот мы подходим. Дед не смотрит на меня, а смотрит на дядю. Пристально. Потом делает шаг вперед и бросает что-то резкое и хлесткое, как удар плетью.

Я ничего не понимаю, а дядя сжимается и опускает голову.

– Куда ты его потащил?! – говорит дед. Потом опускает взгляд, кладет мне на плечо руку – крепкая ладонь, под ногти въелась чернота, на тыльной стороне ладони бледно-синяя татуировка – половинка солнца с лучами, на костяшках пальцев бледные буквы «Г О Ш А». Дед после войны служил в Австрии четыре года, танкист, командир танка. Сейчас он сварщик.

Дядя молчит. Дед тогда говорит:

– Пошли, Димулька. Там бабка для тебя пирогов напекла.

Мы уходим. На ходу я оборачиваюсь. Дядя поводит головой, словно у него занемела шея, потом поворачивается и идет мимо луж, в которых отражается небо, к машине. Это зеленый крытый «Урал», у кабины стоит и курит Малыш. Тоненькая струйка дыма поднимается в небо. За машиной дорога, дальше – кованая ограда местного стадиона, насмерть заросшая крапивой, репейником и лопухами. Дальше беленые дома из кирпича, высокие тополя, а над всем этим – горы с тонкой полоской леса на гребне. Кустистые облачка плывут в голубом небе. Пять часов дня. Лето. Урал.

Удивительная штука память. Непредсказуемая и необъяснимая.

Вот я, например, помню день, когда умер Брежнев.

Нашу группу в садике вывели в коридор и посадили на стульчики. Вернее, это была лестничная площадка – потому что я помню стену из стеклянной сине-зеленой плитки, раньше такая была везде.

Мы сидели под присмотром старенькой нянечки, которая качала головой и «горюнилась». Печаль. Знаете, так бывает на похоронах человека, которого ты знал давно, но не слишком близко. Он, может, жил в твоем дворе. И каждый день вы ходили мимо друг друга. И жалость необъяснимая вдруг сжимает сердце. Чего это он выдумал, думаешь ты. Жил бы и жил. А он – умирать. Делать ему нечего. И завтра будет все как всегда, ты пройдешь по двору, и будет припекать солнце, и соседка тетя Маша вынесет выбивать половик, гулкие удары полетят над двором и домами, а только того человека не будет. Никогда больше не будет. И от этого «никогда» что-то тонко дрожит внутри, замирая. А потом ломается, словно бокал на тонкой стеклянной ножке.

Нам сказали не шуметь – причем таким значительным тоном, что мы даже послушались. А воспитатели и нянечки собрались в нашей группе и смотрели телевизор. Молча. Некоторые плакали. Почему-то именно в нашей группе, телевизор перенесли туда из комнаты отдыха или, может, из кабинета директора, не знаю. Огромный, квадратный, с выпуклым глазом. Очень тяжелый – его пронесли мимо нас, надсаживаясь, два мужика. Мы из коридора слышали только «бу-бу-бу» красивого дикторского голоса. Мы сидели на своих стульчиках и шепотом передавали друг другу, что случилось.

«Умер самый главный Брежнев».

Я помню, как вдруг почувствовал страх. Словно будущее, которое только утром было ясным и светлым и уходящим в бесконечную даль, вдруг оборвалось в черный бездонный провал.

Я тогда думал, что Брежнев был всегда. И всегда будет. Для меня маленького он был не человеком, а скорее символом постоянства и незыблемости мира. Есть Советский Союз, великий и могучий. И есть самый главный Брежнев, который стоит у руля, неизменный и вечный.

А теперь его нет.

Что-то изменилось в мире, по нему пробежали первые трещинки.

Что теперь будет?

Мы только крошечные пылинки на лике мироздания.

Подобное же чувство я испытал через много лет, уже подростком, когда родители подарили мне на день рождения сборник готических романов. И я читал, читал, а в затылке собирался холод – словно сгусток ртути. Тяжелый и серебристый. И плавно покачивался там.

Я не помню, что было в этом сборнике. Но, возможно, одна из вещей была за авторством Лавкрафта. Потому что я помню леденящее чувство космического одиночества, собственной хрупкости рядом с могущественными злобными существами, что правили этим миром миллионы лет назад… и даже не заметят нас, людей, когда проснутся. А если заметят… то лучше бы нам бежать и прятаться… Хотя можно остаться на месте. Все равно. Потому что шансов победить у нас нет. No future[3].

Лавкрафтианское чувство.

Чистый экзистенциальный ужас.

Когда Брежнев умер, проснулся Ктулху. Я сидел на детском стульчике из гнутой фанеры, и у меня от ужаса шевелились волосы на затылке. Сине-зеленое стекло источало мягкий сине-зеленый свет, словно мы оказались под водой. «Бу-бу-бу», – доносило эхо. Хотя, может, там заклинали: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн»[4].

Проснись, мертвый бог.

Я с отцом в шахматы играл – он никогда мне не поддавался. И я каждый раз плакал в финале. Держался изо всех сил, но все равно не выдерживал. И забрасывал доску подальше, и отказывался снова играть. А потом через пару дней приходил с доской к нему опять. И мы играли. И опять я проигрывал. И опять не мог сдержать слез.

Но однажды я так разыгрался двумя конями, что загнал отца в ловушку и поставил мат. Это было так неожиданно, что я сам не поверил.

Отец положил короля на доску – сдаюсь – и протянул мне руку.

Это было потрясающее ощущение.

Я научился читать поздно, лет в семь, но зато за один день.

До этого все попытки заканчивались одинаково: я уставал от угадывания слогов и категорически отказывался продолжать. А тут вдруг понял принцип – как молния сверкнула, – и все стало предельно ясно.

Мы тогда жили в балке в Старом Вартовске. Была зима. Морозы за минус 40. Я помню это, потому что в тот вечер я ехал из детского сада с мамой, сидел в трясущемся «пазике» у стекла, замерзшего, белого, со слоем рыхлого инея на внутренней стороне в сантиметр толщиной. Пар дыхания вился в салоне автобуса, как туман, лип на ресницы. Я снял варежку и вытаивал пятерней в слое изморози дыру, чтобы смотреть. Помню момент, как вглядывался в крошечную проталину, в темноту за окном, а там мелькали редкие огоньки, красные, белые, желтые.

Мы ехали из Вартовска в Старый Вартовск. И я вдруг решил: сегодня буду учиться читать. Мама сидела рядом, задумавшись.

– Мам, – позвал я. – Мама?

– Что? – Она встрепенулась.

– Я сегодня научусь читать.

– А, хорошо, – рассеянно сказала мама. Я уже не в первый раз делал заход на эту цель, и она привыкла. – Ма, му, мо, помнишь?

И потом в балке, в тепле, я сидел с «Азбукой» – и вдруг вспышка. Я понял то, чего не понимал. Все очень просто. Буквы превратились в слова, а слова… Слова были огромные и сверкающие, как океанские лайнеры. Они подавали гудки в темном безбрежном океане, и я видел их огни – белые и красные, желтые россыпи иллюминаторов. Это был момент какой-то потрясающей четкости и ясности. Магия.

За час я дочитал «Азбуку». Мама мыла раму. Несколько букв я не знал и никак не мог догадаться. Нарисован шарф, но «ш» я уже знаю. Какая это буква? Загадка. Я пошел к маме, она что-то варила, у нас была переносная электрическая плитка на две конфорки. Кастрюля кипела, влажный теплый запах вареной говядины висел под потолком, мама резала капусту. На голове у мамы была косынка, как у комсомолок Бама. В ней мама была – самая красивая мама на свете.

– Мам, какая это буква? – спросил я и показал маме азбуку.

– Смотри на картинку, – сказала мама. Ей было некогда, но она отвлеклась. Отец еще не вернулся с работы, он что-то монтировал на буровой. За окном балка была глубокая северная ночь.

– Что это?

Я смотрел и видел шарф. Но букву «ш» я уже прошел…

– Шарф, – сказал я.

– Шарф, – повторила мама. – Так какая буква? – Ей казалось, что это просто, все на виду.

– Не понимаю. Это же «ш»! А буква должна быть новая.

– Что нарисовано? – терпеливо спросила мама, показывая на следующую картинку.

– Свитер.

– Не свитер, а кофта. И буква тогда?..

– Не может быть «к»! «К» раньше была! – Я рассердился и уперся. А когда я упираюсь, то перестаю думать[6].

Мама рассердилась в ответ. Замолчала и стала дальше резать капусту и морковку. Я немного подождал, потом сказал:

– Мам…

– Что?

– Просто скажи букву! Пожалуйста!!!

Наконец мама сдалась, она знала мое упрямство. И сказала – «ф» эта буква. Ну, елки. Да! Я убежал читать букварь дальше. И я сразу понял, где эта буква стоит в слове «шарф» (нечестно! Она последняя, а не первая), как пишется, как читается, как сочетается с «а», «и», «е». Через несколько минут я закрыл букварь и понял – я умею читать!

Передо мной открывался целый мир, полный приключений.

Только жаль было, что мы с мамой почти поругались и она не может разделить мою радость.

Уже вечером я читал свою первую книгу, которую наугад выбрал в библиотеке родителей. Кажется, это было «Красное и черное» Стендаля. Не уверен, потому что память – очень странная штука, постоянно в этом убеждаюсь; почему-то думаю, что именно эта книга. Понятно, что я почти сразу «Красное и черное» отложил – и целиком прочитал уже в школе. Причем пробовал читать много раз, но всякий раз сдавался на первой-второй главе. И даже когда прочитал ее целиком, то не до конца все понял, хотя книга мне понравилась. Я даже ее перечитывал.

А вот мой отец прочитал «Красное и черное» в первом классе школы. И эта книга стала одной из его любимых. Отец научился читать намного раньше меня, в четыре года, и был записан в три разные библиотеки в Кунгуре. Ходил туда каждый день. Можно было брать три книги. В трех библиотеках он брал девять. Но библиотекари все равно ему не верили и спрашивали: про что книги, мальчик? Ты не врешь нам? Отец терпеливо пересказывал сюжет. Но ему все равно не верили. Такова селяви истинного любителя чтения.

Потом маленький отец пытался взять взрослые книги читать, но ему не давали. Он рассказывал мне об этом и смеялся. Я, говорит, у них все детские книги прочитал, мне там уже читать нечего, а они! Но нашлась одна хорошая библиотекарша, которая разрешила ему взять взрослые книги. На следующий день она спросила, о чем книга. Отец ответил. Библиотекарша кивнула и больше никогда не спрашивала. И позволяла взять не три книги, а сколько хочешь. «Ну я там развернулся», – сказал отец.

Каким образом к отцу в руки попала книга «Красное и черное» Стендаля, непонятно. Возможно, книга была у бабушки дома. Баба Галя, мама отца, работала в отделе кадров, и у нее была куча классных книг (а потом и полное собрание Дюма, зеленое, подписное и дефицитное, – но это уже при мне). Именно у бабушки я прочитал «Петр Первый» Алексея Толстого, дефицитного «Тарантула», сказы Бажова и много-много других хороших книг. А еще бабушка выписывала кучу журналов вроде «Химия и жизнь», «Здоровье» и что-то там еще, где печатали фантастические рассказы и комплексы цигун (ну, это чуть позже). Я читал все подряд.

Моя младшая сестра научилась читать в четыре года – мне тогда было десять. Татьяна говорит, я сам ее научил, потому что мне чертовски наскучило читать ей вслух. Не знаю, как я совершил такой педагогический подвиг (с дочкой позже у меня не очень получалось). Таня приходила в детский сад, и воспитатель усаживала ее с книжкой. Татьяна серьезно и обстоятельно читала вслух остальным детям, а воспитательница и нянечки отдыхали.

А книги сестре перед сном я читал по ролям. Чтобы мне было не так скучно, я говорил то «толстым» голосом, то «тонким», то хрипло и весело, то зло и страшно, то бодро и по-пионерски, как Конек-Горбунок. Переигрывал, конечно, страшно. Я читал ей «Капризку и ничевоков», «Руслана и Людмилу», русские и грузинские сказки. «Младший вовсе был дурак…» Ершова я вообще сестре часто читал. «Ну еще страничку!» – требовала она. И даже когда уже сама научилась читать, иногда просила почитать ей вслух. «Ну пожалуйста!» Я вздыхал и нехотя соглашался.

Я в детстве был – закоренелый милитарист.

Как я только ни пытался полюбить машинки так, как любили их мои друзья из детсада… И никак. Однажды стою с мамой на остановке, весна, грязь, лужи, подтаявший снег, серое все, автобуса нет и нет. Машины проезжают и окатывают брызгами стоящих на остановке. А я провожаю взглядом (специально, усилием воли) каждую машину – я так учился их любить. Вот красная проехала, две фары, не знаю, как называется (я их вообще не различал), вот белая, квадратная. И что в этом интересного, спрашивается? Наверное, что-то в них есть, в этих машинах. Если долго смотреть, может, я пойму. Стерпится, слюбится.

Но все было тщетно, так и не полюбил.

Даже мама удивилась, что это со мной, чего я на машины таращусь не мигая и головой медленно поворачиваю вправо-влево, словно робот какой. Она-то знала, насколько я к машинам равнодушен.

А вот солдатики! танки! самолеты военные! и самолеты исследователей и полярников – это было прям мое. И корабли военные (но можно чуть-чуть и полярные… совсем чуть-чуть). И подлодки, конечно.

Мой эстрадный роман был недолог. Кроме танков и солдатиков, в глубоком детстве я искренне обожал Аллу Пугачеву. Не знаю, как это во мне уживалось. Знаете, как говорят: настоящий мужчина любит оружие и красивых женщин. Я любил танки и Пугачеву.

«Арлекино», «Песня первоклассника», «Волшебник-недоучка»… Мне нравилось все. Только вот одевалась она как-то тускло, жаль. Прямо серьезно меня расстраивала.

Однажды я смотрел телевизор, сидя на полу, а мама жарила картошку на плитке. Вкусный запах плыл по воздуху, у меня аж в животе заурчало. Я надеялся, что лука там будет мало, а поджарок побольше. Я любил поджарки. Можно было всю картошку ужарить до черноты, я бы только обрадовался…

И тут я увидел свою любовь в великолепном сверкающем, как новогодний серпантин, платье. И был сражен. Да! Да! Словно заново влюбился.

Наконец-то у Аллы красивое платье!

Я вскочил на ноги.

– Мама, мам! – позвал я. – Смотри, какая Алла Пугачева здесь красивая!

Мама мельком взглянула и фыркнула:

– Это София Ротару.

Я почему-то обиделся на маму, сел на пол и начал перебирать кубики. И катать по полу танчик. Даже про картошку забыл.

Вот этого я искренне не понимал. Почему люблю я Пугачеву, а красивое сверкающее платье – у какой-то там Ротару?

Видимо, мы всегда остаемся суеверными. По крайней мере, наедине с собой. Мы можем смеяться над общепринятыми условностями – черная кошка, не ходить под лестницей, не спать ногами к дверям, – но никогда не смеемся над своими, только нам принадлежащими приметами.

– Дима, мы в гости к Мальгиным, – сказала мама. Она красивая, накрашенная, в меховой шапке (как у польской артистки Брыльской в «Иронии судьбы») и в импортных сапогах. – Ложись, мы придем поздно.

– Ладно, – нехотя сказал я.

Мальгины, родители моего друга Лешки, жили на нашей улице Энтузиастов, только дальше на несколько балков. Наверное, и Рюмины тоже придут. В балке мало места, поэтому меня и Юрку в гости в этот раз не взяли.

В то время я думал, что, если не буду все время переживать за родителей, пока их нет рядом, с ними обязательно случится что-то плохое. Словно только мое чудовищное переживание (это правда, еще немного – я бы поседел, несмотря на свои пять лет), удерживает их от попадания в мельницу неприятностей.

И вот я лежал в кровати, укрывшись одеялом, выставив в темноту только нос, и ждал. Но это было не просто лежание, это была внутренняя работа. Очень тяжелая и ответственная. Я был на посту. Нес вахту. Как тот мальчишка-часовой из рассказа Леонида Пантелеева «Честное слово».

Родители наконец приходили из гостей, радостные и слегка придавленные темнотой и поздним возвращением, а я отпускал чудовищное давление. Водолаз, капитан Немо на глубине. Ну все, поднимайте, помогите снять шлем. Думаю, это были одни из лучших моментов в моем детстве. Я лежал в темноте, на своей кровати, зарывшись с головой под одеяло, делал вид, что сплю, и слушал, как родители переговариваются в прихожей, снимая ботинки и сапоги. Слушал звучание их голосов – и чувствовал необыкновенную легкость и покой. Все живы, все хорошо. Мои родители целы и невредимы. Я их удержал.

Я думаю, у каждого человека должен быть такой часовой.

Может, в тот момент, когда я лежал в темноте, протягивая между собой и родителями невидимую нить, в другом балке лежал мой друг Юрка и держал своих родителей. Чтобы с ними ничего не случилось. И то же самое делал Серый на другом конце города. И Лешка. И Наташка из Кунгура. И какой-нибудь Джон из Лос-Анджелеса или с Аляски.

Возможно, именно эти тысячи и миллионы мальчишек и девчонок до сих пор держат этот мир. Этот безумный, безумный, безумный мир. Чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы невидимые нити удержали его на плаву в гигантском пространстве космического хаоса. Возможно, именно поэтому атомная война, которая меня так пугала, до сих пор не случилась.

Все бело-желтое и коричнево-бежевое. Резкий больничный запах, я потом долго его ненавидел. Потрескивание ламп дневного света. При этом свет приглушенный, словно его процедили сквозь грязное стекло. Почти сумрак. Я совсем маленький (мне два, три, четыре? Не знаю). Я в двухэтажной больнице в Кунгуре. Верхний этаж – общая палата, как в бараке. Железные койки с желтыми подушками. Нас много, детей разного возраста. Мы бегаем стайкой, выглядываем в окна, когда кто-то приходит одного из нас навестить. И страшно этому радуемся. И печалимся, когда этот кто-то уходит. Мы бегаем по коридору, во что-то играем. Что у меня? Желтуха? Корь? Что это было? Не помню. Или травма? Кажется, страшно болели уши.

Дед Гоша приходил, задирал голову, смотрел в окно снизу вверх, и я кричал ему из окна: «Деда, деда, забери меня отсюда!»

А потом, когда меня наконец выписали, меня пришли встречать целой толпой, все наши, вся наша коммуналка на две с половиной семьи: дед с бабушкой, моя мама и наши соседи, мои друзья Андрей и Наташка Бочкаревы со своим отцом… Он был в очках с толстой оправой. И мы шли все вместе домой по городу, сонному Кунгуру, болтали и смеялись. Я был слабый еще, дрожали ноги, но мне было так хорошо, так спокойно, что я мог бы пройти целую тысячу километров, лишь бы это не заканчивалось. Когда это было… Лето точно. Сумерки? Или раннее утро? Не помню точно. Зыбкий полупрозрачный воздух и невероятная тишина. И наш смех, и эхо от голосов, отлетавшее от цветных заборов, и наша радость, и мое счастье. Как хорошо было жить. Как хорошо. Я почти не мог говорить, то есть я многое хотел сказать и рассказать, но словно бы стеснялся, у меня не было сил, я шел между Андреем и Наташкой (она младше меня на год, ее держал за руку отец) и улыбался, как дурак. Старая брусчатка под ногами. А по обочинам дороги, у домов зеленые кусты крапивы, лопухи, репейник – и я так четко это вижу, каждый листик, словно до этого никогда толком их не видел. (Неужели корь?)

И я был счастлив, хотя мне казалось, что я невесомый и слабый и меня сейчас унесет ветром. Но здоровый.

Жизнь только начиналась.

Нижневартовск, зима. Вышел я гулять, мороз под тридцать, а во дворе синий жигуль греется. Без водителя. Двери закрыты, двигатель тарахтит. Этот жигуль мне сразу не понравился. Выхлопные газы, вспомнил я увиденный по телевизору документальный фильм. Много документальных фильмов, особенно о капиталистах. Они отравляют атмосферу, и до катастрофы осталось всего ничего. А тут она стала еще ближе! И все из-за одного водителя, который завел вредный двигатель и ушел домой, чтобы не мерзнуть. А тут выхлоп, и прямо на белый снег черные хлопья оседают.

Ужас.

Я прямо видел, как столбик, показывающий загрязнение атмосферы Земли, лезет вверх, играет музыка Чайковского «Смерть лебедя», а трагический голос диктора сообщает, что до гибели всего живого на Земле осталось шесть… пять… четыре… три минуты…

В общем, из головы у меня этот жигуль не выходил. Я погулял, попинал снежные комья, посмотрел на детский сад через забор, проверил пещеры, вырытые в огромном сугробе… Кто-то забыл красную лопатку. Я посмотрел на нее и вылез обратно. Все было не так и все не то. Я вернулся к жигулю. И стал ждать.

Прошел час, а мужик не возвращался и не выключал мотор. Я занервничал. «Как можно быть таким безответственным?! – думал я о жигулисте. – Из-за таких, как он…» Он что, капиталист? Нет, он такой же, как мой папа и дядя Сережа, советский. Но почему ведет себя как эти, что вырубают тропический лес, а редкие индейцы и птицы потом вымирают?

Земля на моих глазах клонилась к закату. Кажется, воздух стал значительно темнее, и дышать становилось трудно. Мир умирал. Тысячи животных и растений взывали к моему разуму и воле.

Я понял, что должен что-то сделать.

Я пошел к жигулю, полный решимости, – твердым шагом прямо к зловонной выхлопной трубе этой советской «машины смерти». Снег уже в радиусе метра был черный и мертвый. Дым поднимался клубами на морозе. Ад наступал. Та планета из фильма «Через тернии к звездам» – она была уже рядом. Ее дыхание сочилось из выхлопной трубы.

Я шагнул вперед. Я брал снег комьями и бросал в жерло загрязнения, кашляя от выхлопа. Я был рыцарь экологии и октябренок. За моей спиной стоял Ленин (прищурившись, он одобрительно качал головой) и другие животные. У животных были страдающие и истовые глаза героя из фильма «Коммунист».

«Орленок, орленок, взлети выше неба»[9]. Я бросал и бросал. Снег. Много снега. Целую тонну снега. Спина у меня взмокла, шапка развязалась и съехала на затылок.

Но отдохнуть я не мог. Загрязнение лилось в атмосферу, и я так мало мог сделать. Но я делал, что мог. Я почти засыпал трубу.

– Эй ты! – Меня окликнули.

Я поднял голову и с трудом разогнул натруженную спину. Уже стемнело.

– Эй, пацан! – Грубый мужской голос.

Ко мне не торопясь, ленивой походочкой деревенского драчуна шел мужик в черной дубленке. Я видел, как клубы пара слетают с его губ и запутываются в серых барашках на воротнике. Они показались мне похожими на мертвый снег.

Это был хозяин синего жигуля.

Я выпрямился и смотрел на него. Мужик подошел и возвышался надо мной, как темная башня. Глаза у него были бледно-голубые.

Страха я не чувствовал. Я хотел сказать: как же так можно? Выхлоп. Вот мне и приходится за вас Землю спасать. А я еще маленький, я уже устал.

Почему-то я думал, что мужик это не специально, а потому, что не сообразил, как это вредно. И что он будет мне даже благодарен.

Несколько секунду мужик смотрел на меня. Взгляд безразличный, словно искоса. Я понял, ему нужно объяснить, что его машина вредит природе и нельзя так делать. Он поймет, не дурак же он и не капиталист, который вредит природе из жадности.

– Дядя, нельзя… – начал я. И тут он меня ударил.

Нет, не ударил. Равнодушно стукнул предплечьем в меня, словно толкнул бревном.

Никакой боли, только глухой звук. Я упал на снег. И почувствовал удивление. За что?

Мужик сел в машину и уехал.

Во дворе наступила тишина. А я все лежал, оглушенный. «Я спасал природу, а он…» Как же так?

Потом встал, отряхнулся и пошел домой.

– С тобой все хорошо? – спросила мама, выглянув из кухни. Она что-то варила. – Ты сегодня какой-то тихий.

– Да, – сказал я.

Из окна нашей квартиры я увидел пустой двор, черное пятно выхлопа. И целую гору снега, что я накидал, спасая мир.

И неожиданно почувствовал гордость.

Я пытался, но потерпел неудачу. Пусть кто может, сделает лучше.

Марина Влади нравилась мне больше Высоцкого.

Актированные дни, за окном минус 45. В школу не надо. Я оставался дома и включал проигрыватель. Огромные деревянные колонки. Кажется, это был «Вега-122с». А может, «Вега-006», не помню. В такие холода стоит звонкая тишина, словно время застыло и только потрескивает, как деревянные рамы. На кухне тихо стучали ходики. Я наливал кружку теплого чая с сахаром (горячее я разводил кипяченой водой) и выбирал пластинку.

Мои суперхиты: «Песня волчицы» из «Красной шапочки» (в фильме этой песни нет, и это большое упущение), первая пластинка «Али-Баба и сорок разбойников» (особенно я любил «Старые раны», с хриплым голосом Джигарханяна), вторая нравилась мне намного меньше. Умник Али-Баба вдруг превращался в простака, не видящего дальше своего носа, а всех спасала Фатима, жена старшего брата. Мне почему-то казалась пугающей картина: светит луна, двор, обнесенный глиняной стеной, огромные кувшины с сидящими внутри разбойниками, а толстая Фатима бесшумно ходит по двору и деловито заливает в каждый кувшин кипящее масло. И разбойники умирают. Один за другим, не успев даже осознать, что происходит. Почему-то от такого «пути добра» у меня сводило затылок. Мне казалось, что, когда наступало утро, воздух светлел, Али-Баба с женой стояли и смотрели на Фатиму, спасшую их, но в их побледневших лицах не было счастья. А был только озноб. Но Фатима улыбалась, не замечая. Нет, я не любил вторую пластинку.

Еще у нас была рок-опера «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», но на меня она всегда производила жутковатое впечатление. Я почти физически ощущал, как слепну сам – вместе с героем пластинки. Из зеленой «Юноны и Авось» я слушал только «Ты меня на рассвете разбудишь». Дальше мне все казалось каким-то странным безумием, искаженным и пугающим, словно золотой лик Казанской Богородицы…

А еще Марина Влади и Владимир Высоцкий. Высоцкого у нас еще было две пластинки, нет, даже четыре – все, где Высоцкий в кепке. «Сентиментальный боксер» и «Спасите наши души» точно.

Но я слушал в основном пластинку Влади-Высоцкий. И первую сторону, где женский голос, – намного чаще, чем вторую, где рык, хрип и рвутся жилы. Мне нравился этот странный акцент Марины, словно русские слова – это хрупкие хрустальные бокалы, и нужно обращаться с ними очень осторожно, чтобы не разбить. И все равно они немножко позвякивают, когда их ставишь, а потом ходишь вокруг стола, расставляя салаты и готовясь к празднику.

«Песня о двух красивых автомобилях», «Марьюшка» – мои хиты.

Особенно первая.

Прекрасная песня. Какая грубоватая, но в то же время точная метафора (нет, тогда я не знал такого слова). Я ставил песню снова и снова и слушал, слушал. Как заведенный.

Пластинка крутилась и всхрипывала, а две красивые машины все мчались и мчались из «кошмара городов, рвутся за город машины». И каждый раз я замирал в предчувствии и – в надежде. Голос Марины выводил: «Светло-серый лимузин позабыл нажать на тормоз!» Когда она допевала, я переставлял иглу назад и слушал песню снова. И затем еще.

Возможно, я надеялся, что в этот раз «светло-серый» не промедлит и успеет нажать на тормоз. И все будет хорошо.

Песня заканчивалась. Наслушавшись про автомобили, я переключал на дорожку «Марьюшка» – я быстро наловчился попадать иглой туда, куда нужно. Я прикрывал глаза, и начинался фильм. «Отчего не бросилась, Марьюшка, в воду ты… Что же не замолкла-то навсегда ты… Как забрали милого в рекруты, в рекруты… Как ушел твой суженый во солдаты…» – пела Марина. А я видел, как девушка идет к воде. Осока в воде колыхалась медленно, как в речке Сылве, коричневые потоки воды превращали простое движение травы в фильм Тарковского (нет, тогда я еще не был фанатом). А когда голос Марины выводил «длинну косу девичью… сберегу для милого… с проседью…» у меня по спине пробегал озноб, затылок сводило. Больше всего я любил эти моменты. Мгновение катарсиса, высшая точка сопереживания (нет, тогда я не знал таких слов). Возможно, именно тогда, вот этими повторами я нарабатывал свою зависимость от катарсиса – и до сих пор в каждом своем рассказе ищу именно его, это чувство.

Мучительно и сладко, и голова на мгновение словно отрывается от тела. Кайф.

Хорошие у Высоцкого песни, думал я, перебирая пластинки. Только лучше бы он кому другому давал их петь, а сам только писал. Ну невозможно же слушать его рык! То ли дело нежная и хрустальная Марина… Эх.

А вот юмористические песни у него получаются, думал я дальше. Особенно про капитана Кука и «Дорогая передача…», но их редко крутили в «Утренней почте». Только это ведь скорее не песни, а стихи?

В общем, я был довольно обстоятельный музыкальный критик десяти лет.

Я выключал проигрыватель, снимал пластинку и аккуратно убирал в бумажный конверт. Ставил его в ящик с другими пластинками. И шел на кухню пить чай с бутербродами и книжкой «Одиссея капитана Блада». Это всегда самое лучшее, когда за окном минус 45. Сладкий чай, пираты и карибская жара никогда не подводят.

До момента, когда я всерьез заболел Высоцким, оставалось еще долго.

В школе, особенно в начальных классах, мы все делали потоком. Одному ходить на секцию – это скучно. Запишешься, занимаешься, делаешь успехи, а никто об этом не знает. Вот и сидишь как дурак со своим дзюдо.

Петя Глущенко так и сделал. В смысле, все пошли на классическую борьбу, а Петро – на дзюдо. Правда, у Пети было два брата, чуть младше. Они тоже пошли на дзюдо. Так что скоро ему стало перед кем хвастаться.

– Ни одной пломбы! Врач сказал, что у меня зубы как у волка.

И улыбается. Зубы белые, ровные. Как жемчужины. Я сразу вспомнил, что таких рабов на алжирских рынках очень ценили.

Книги – это вообще бесценный кладезь знаний.

– Ага, зато у тебя очки.

Шах и мат, генетическая ошибка.

Сейчас Петя работает прокурором. Мы давно не виделись.

Так вот, борьба. Не знаю, как весть о Трое достигла наших берегов, но на борьбу мы собрались все. Кроме Пети. Хитроумный Одиссей таки остался дома (у Пети, кстати, было освобождение от физкультуры. Я от него в первый раз услышал слово «аритмия»). Занятия были почему-то не в спортивном комплексе, а в ПТУ-44, на Мира. От школы несколько остановок. И вот мы толпой идем записываться, все оживленные и радостные, аки ахейцы.

Остановка. Подъезжает автобус…

Автобусы в то время – это было нечто. Оранжевый дребезжащий сарай, битком набитый народом. Вартовский общественный транспорт – это юность токийского метро. Когда в Японии жили одни северные великаны в одеждах из толстых шкур. У современных японцев есть специальная должность – «осия», для человека, который запихивает людей в переполненные вагоны. Северные великаны считали ниже своего достоинства пользоваться наемными «уплотнителями». Когда в автобус набивалось столько северных великанов, что еще одному не хватало места, он просто отходил на десяток шагов, разбегался и бил плечом. Автобус резко уплотнялся. На освободившееся место могли влезть еще два-три северных великана… Я тогда был скромным человеком. В общем, автобус подъехал, в него бодро ломанулись все мои одноклассники (и протолкались сквозь ётунов, и влезли!), и только я чего-то тормознул. Запоздало ткнулся в толпу раз, другой – и отскочил, как мячик. Автобус вздохнул, закрывая двери, и поехал. Я остался на остановке.

Борьба уплывала от меня в хромом рыжем автобусе.

Я вздохнул и – побежал.

Помните фильм «Форрест Гамп»? Я его всегда смотрю как документальный.

Я тупой, но сильный.

Автобус ехал по дороге, а по тротуару параллельным курсом бежал я. Рыжий сарай хоть и хромал, как раненая лошадь, и медлил на остановках, все равно оставался быстрее меня. Как старик у Хемингуэя преследует свою рыбу, так я преследовал рыжий автобус. Автобус остановился на остановке напротив ПТУ-44. Ребята вывалились из автобуса. Андрей Башкирцев, мой лучший друг, огляделся. Все были на месте. Кроме меня.

– Не понял. А Диман где?

– Да вон он… бежит, – ответил Руслик. Он единственный оказался в автобусе у окна и всю дорогу потрясенно наблюдал мой забег. Длинное лицо Андрюхи вытянулось еще больше. Прежде чем обрасти мясом на третьем курсе Керосинки, Андрюха был худым, как щепка. В то время в нем были только сарказм и кости.

Руслик и Андрей ждали меня на остановке. Все остальные рванули через дорогу, к зданию училища. Время поджимало.

И тут наконец подбежал я.

– Молодец, Диман, – насмешливо приветствовал меня Андрюха. – Марафонец, красавчик!

Я подумал, что сейчас помру. Дыхания не хватало, легкие, казалось, лопнут. Колени подгибались.

– Давай быстрее! – закричал Андрей. – Сейчас борьба начнется!

Так что я на секунду остановился, выдохнул и – побежал дальше. Как Форрест Гамп. Мы пересекли дорогу, ворвались в здание ПТУ, пробежали по коридорам (пэтэушники удивленно на нас оглядывались), спустились куда-то ниже, по длинному тоннелю, освещенному потрескивающими лампами дневного света, помчались за остальными нашими. Над головами у нас по потолку змеились кишки проводов, словно мы оказались внутри древнего чудовища. И вот – спортивный зал. Яркий свет, боксерский ринг занимает левую половину, справа – зал, застеленный синими матами. Посередине тренер. Борьба.

Мы успели.

– Слушай, а чего ты бежал? – спросил Руслик позже. – Дождался бы следующего автобуса и спокойно доехал…

– Ага, – сказал я. – Откуда я знаю, где выходить?

Руслик открыл рот. Похоже, такая мысль ему в голову не приходила.

– Так ты че, не знаешь?!

Я помотал головой. В радостном угаре (мы идем на Трою, мы идем на Трою!) я как-то вообще не догадался спросить, а где, собственно, находится эта Троя? И обнаружил я свое незнание, только грустно глядя вслед уходящему автобусу.

По легенде, герой и полубог Ахиллес бежал на войну тайком, переодевшись в женское платье. А прозвище у него было – Быстроногий…

В общем, как и я – тупой и сильный.

Прошло несколько месяцев. Осень закончилась, наступила зима. Нижневартовск стал белым и ледяным. Ударили морозы. Воздух сворачивался белыми ленивыми клубами, тяжело отваливался от выхлопных труб проезжающих машин.

На классической борьбе пришло время подведения первых итогов. Тренер провел контрольное занятие. Борьба в стойке, борьба в партере, броски, захваты, «рычаг на плечо» и так далее. Руслик – отлично, Ромка Новичков – очень хорошо, Андрей – неплохо. Зато мне тренер сказал, что я – лучший по технике. Я возгордился. Хотя звучало это несколько сомнительно. Как сказать ежику, что он технично летает. К тому моменту я начал подозревать, что классическая борьба – не мой конек…

Тренер раскрыл журнал. Провел пальцем, зашевелил губами. Затем поднял голову.

– Так, Нуриев, Башкирцев, Новичков… – Он огляделся, увидел меня. – И вот ты… как тебя?

– Овчинников, – сказал я. Было обидно, что тренер не запомнил имя «лучшего по технике».

– Пойдете завтра на соревнование. – Тренер закрыл журнал. – Готовьтесь.

Помню, я сильно волновался. Даже дыхание перехватывало и коленки дрожали.

Наступил день соревнований.

Мы прибежали, раскрасневшиеся, румяные, звонкие от мороза, как резиновые мячики. Разделись, переобулись в кеды – у меня были те, знаменитые «с футбольным мячом», – в кедах можно было заниматься, пока не купишь борцовки. Оставили в раздевалке одежду и валенки, поднялись наверх. Соревнование началось. Народу было – тьма. Мальчишек двести точно. Кажется, это было какое-то соревнование между секциями борьбы.

Руслик победил в обеих своих схватках. И дожидался третьей. Андрей выиграл одну схватку и проиграл во второй… Настала моя очередь.

Я вышел на ковер, не чувствуя под собой ног. От гулких ударов сердца в висках я почти оглох.

Мой противник, мальчишка, атаковал. Мы шлепнулись на ковер. В борьбе это называется «переход в партер».

Не знаю как, но я ловко вывернулся и оказался сверху. От неожиданного успеха я растерялся. Я начал судорожно вспоминать, чему нас учили. Начал делать «рычаг на руку», запутался, задергался… и тут меня уложили на лопатки. Финита.

Я встал, с трудом сдерживая слезы. Ненавижу проигрывать.

– Все нормально, – сказал тренер равнодушно, и я понял, что он на меня и не рассчитывал. – Молодец.

Это было обидно. Вторую схватку я проиграл гораздо быстрее. Меня бросили через бедро, затем прижали к ковру. Черт.

Руслик остался ждать третьего тура, а мы с Андрюхой спустились в раздевалку. Мне хотелось поскорее домой.

И тут судьба нанесла мне еще один удар. Добивающий. В беззащитную пятку, как несчастному Ахиллесу…

Я оделся, напялил ушанку… И взялся за обувь.

В раздевалке лежали тысячи валенок. И все одинаковые. Двести пятьдесят оттенков серого. Валенки – это была советская северная мода. На тысячу валенок попадались одни унты – и те большого размера, достались от отца-нефтяника. А так у всех – валенки. И моих не было. Они пропали. То есть какие-то другие были… валенок вокруг – завались десять раз… но именно моих не оказалось. Я на пробу надел первые попавшиеся валенки – нет, не мои точно. И ноге не так, и у моих оттенок серого чуть светлее. Я ведь помню! Я снял валенки, сунул на место, затем вытащил из битком набитого шкафа следующие… Опять мимо. Не мой размер. Я поморщился.

– Чего ты? – спросил Андрюха. Он уже оделся и обулся и ждал меня. Я объяснил, в чем дело. Андрюха прищурился: – Ты уверен?

– Ага. Что я, свои валенки в лицо не узнаю?

И я начал, как Золушка, проверять все валенки подряд. Авось подойдут, и я найду свои. Андрей мне помогал. Мы методично обошли все полки. Время шло, валенок становилось все меньше. Спускались другие ребята, искали в этом чудовищном складе валенок свои – находили, надевали и радостно убегали домой. А мы все искали.

Спустился Руслик (третью схватку он продул) и тоже стал помогать. Наконец мы обошли все. Проверили всю раздевалку. Мои валенки исчезли, как не бывало… Я закусил губу. Да не может быть! Вы что, издеваетесь?!

Страшная догадка озарила меня – кто-то ушел в моих валенках. Вот сволочь. Разве так можно?! Это был жестокий удар. Я понял, что в этом мире почти наступившего светлого социалистического будущего все еще существует черная несправедливость. Только что в моей жизни были валенки, а теперь их нет.

– Кто-то ушел в твоих, – сказал Андрюха насмешливо. – Нет, Диман, ты точно уникум. То ты автобус потеряешь… А теперь у тебя еще и валенки свистнули!

– Надень любые, – посоветовал Руслик рассудительно. – Кто-то ведь так и сделал.

Я помедлил… Соблазн велик. Потом помотал головой. Я чужого не возьму. Ни за что.

Мы вышли из здания. Ярко светило солнце, как бывает в особенно морозные дни. Мороз врезался в нос, кожу на лице стянуло. Андрей и Руслик смотрели на меня с жалостью. Под моими тонкими резиновыми подошвами скрипел снег. Да уж. Пальцы начали подмерзать. Так и ноги можно обморозить.

Минус тридцать с лишним, а я в кедах.

Я вдохнул морозный воздух и побежал. Легко и раскованно, как Ахиллес.

Я тупой, но сильный, помните?

В школе я поставил два спектакля. Они назывались: «Восстание Спартака» и «Восстание Желтых повязок». Как видите, я разрабатывал одну тему. Автор сценария, режиссер и исполнитель главной роли – я. В остальных ролях одноклассники.

5-й класс. Урок истории, Древний Китай. «Восстание Желтых повязок». Желтых повязок у нас не было, мы повязали головы пионерскими галстуками. Вышло неплохо. Сейчас, думаю, нас приняли бы за команду революционного суши-бара, но тогда мы были по-настоящему круты.

Роль толстого «мандарина» играл Ромик Новичков. Коренастый, живой, с вечно глумливым выражением на круглой физиономии. Идеальное лицо зажравшегося феодального зла.

Помню, он дико кричал, когда восставшие крестьяне «зарезали» его за дверью класса. В этот момент я понял, что смерть за кадром действует гораздо сильнее.

Я играл вождя восстания по имени брат Чжан. На самом деле братьев было трое, и они действовали поодиночке, поэтому царские войска разбили их. Но мои братья объединились перед последним сражением. Они осознали свою ошибку, забыли обиды и собирались умереть достойно. К тому моменту силы восставших были обречены, царские войска оттеснили их в болото. «Повязки» были изранены, у них закончились еда и питье. Сейчас я понимаю, что, в сущности, тогда использовал сюжетный ход «Трех поросят» – единение семьи перед лицом инфернального зла. Но это посредственности повторяют, великие же – крадут.

Я тогда не знал этой мудрости, но крал не стесняясь.

В спектакле участвовали все мальчишки, кроме двух. Все хотели быть «Желтыми повязками». И даже одна девчонка (забыл кто. Ленка Полуэктова?). Мы сняли пиджаки, закатали рукава рубашек и повязали головы пионерскими галстуками. Я объяснил, как это будет, и начал распределять роли. И тут выяснилась первая проблема. Все хотели быть братьями Чжан, а просто восставшими рабами – никто. Я почувствовал головокружение. Земля уходила у меня из-под ног. Мой стройный сценарий на глазах превращался в (козий помет, кит.). Героическим усилием я предположил, что братьев Чжан на самом деле было не три, а больше. Просто о некоторых история умалчивает. Поэтому мы все стали братьями Чжан. И даже одной сестрой Чжан (Полуэктова, ты?).

Это было настоящее семейное восстание.

Один из братьев был ранен, поэтому своей повязкой он подвязал руку. Другого брата ранили в живот, он лежал на парте и время от времени стонал. «Держись, брат Чжан», – говорили ему.

У одного из пацанов галстука не было, поэтому он был брат Чжан, Потерявший-Повязку-в-Бою.

В спектакле по плану было три акта. Первый акт – я, как главный брат Чжан, произношу речь о том, в какой (задняя часть козы, кит.) оказалось восстание и почему. Второй акт – прибывает посланник императора и предлагает нам сдаться. Мы гордо посылаем его к истокам Янцзы. Посланник уходит. Акт третий – мы готовимся к смерти, прощаемся друг с другом и ждем своей участи. Я говорю: вот так и закончилось восстание Желтых повязок. Аплодисменты.

Начали. Речь я отбарабанил без запинки – у меня тогда была идеальная память. Начался второй акт…

К нам прибыл Толстый Мандарин, которого играл Ромик. Это у китайцев так называются чиновники, но мне всегда представлялось что-то круглое и оранжевое. Явно зажравшееся, но с запахом Нового года. Возможно, это и есть обаяние зла.

– Крыса, не имеющая совести и пожирающая чужой хлеб! – сказал я. Эта фраза из учебника поразила мое воображение, поэтому, кажется, я использовал ее дважды. – Зачем ты явился сюда?

– Привет, жалкие мятежники! – заговорил Толстый Мандарин, нагло усмехаясь. – Меня послал великий император Хань! Он предлагает вам жизнь, жалкие черви!

– Чего хочет император?

– Вы… – после подвига с «Хань» Ромик вдруг начал терять слова и мучительно пытался их найти, – окружены. Вы все… умрете в этом болоте! Сдавайтесь, ничтожные рабы! Бросайте оружие!

– Передай императору, мы не сдадимся, – отрезал я. Как настоящий революционный вождь. Правда звенела в каждом звуке моего голоса. Правда и вера в великое светлое будущее китайского трудового народа.

– Мы не сдадимся! – дружно повторили остальные братья Чжан. Они тоже верили.

– Сдавайтесь! – сказал Ромик.

– Не сдадимся! – ответили братья.

– А я говорю: сдавайтесь!

– Нет!

– Да!

– Уходи отсюда! – сказала сестра Чжан (Полуэктова?).

– Сама уходи! – огрызнулся Ромик.

Я чувствовал, что история закольцовывается и начинает пожирать саму себя. Нужно было спасать спектакль. Кажется, Ромик забыл, что должен был уйти сразу после ультиматума и дать нам героически умереть. Что делать?! На мгновение у меня снова закружилась голова, но я взял себя в руки.

– Зарезать этого толстопузого! – приказал я с истинно революционным пафосом. И показал на дверь. – Выведите его отсюда и убейте. Я не хочу видеть смерть этой собаки!

Потрясенная тишина. Тяжелораненый брат Чжан от удивления перестал стонать. Рустик Нуриев и еще один мальчишка подхватили Мандарина под руки и потащили к двери.

– Нет, брат Чжан! – хныкал трусливый Мандарин. Ромик всегда быстро соображал. – Не надо, нет! Пожалуйста! Я не хочу умирать!!!

Его вытащили за дверь.

Дверь закрылась.

В следующее мгновение дикий вопль разорвал тишину. Девчонки-зрительницы вздрогнули и начали переглядываться.

– Так будет с каждым угнетателем трудового народа, – веско сказал я. – Конец.

Аплодисменты. Дверь распахнулась.

– Что здесь происходит?! – раздался возмущенный голос. Наша классная аж привстала.

Ромка умирал так громко и выразительно, что на крик прибежал наряд дежурных с красными повязками на рукавах и какая-то учительница с изменившимся лицом. А потом пришла завуч.

Так закончилось восстание Желтых повязок.

В советское время Новый год был одним из самых любимых моих праздников. Весь этот ритуал – за несколько дней до, в один из вечеров, мы садились всей семьей вырезать снежинки из бумаги. Вырезаем их сотни, а потом нанизываем на нитку и развешиваем гирлянды по комнатам. Дальше я развожу зубной порошок и рисую снежинки на окнах, а позже, увлекшись, на стекле в кухне рисую снеговика, который спешит за Дедом Морозом. Дед шествует с мешком на плече, белый, пушистый, важный, в валенках и с посохом. У снеговика вместо шляпы ведро. И зимние ели вокруг них полны волшебного ожидания. Скоро Новый год! Скоро! Скоро!

Другой вечер – мама приносит с работы сладкие подарки для нас с сестрой. Женщин из бухгалтерии развозит после празднования на предприятии автобус, маленький пазик. Мама красивая, сияющая, разгоряченная после шампанского, в платье под шубой, накрашенная (ах, эти зеленые и голубые тени!), в модных сапогах на высокой шпильке (в таких не пробежишь по северному морозу) и в меховой шапке, такие тогда все носили. Потом подарки приносит с работы отец – заходит с мороза, окутанный облаком холодного воздуха и радости, смеется в прихожей, щеки и уши красные, глаза хитрые, на шапке-ушанке с пристегнутыми наверх «ушами» лежит снег. Зовет нас с Таней и вручает мешки. Запах оранжевых мандаринов заполняет квартиру – хотя их еще нет, они пока внутри, вместе с миллионом конфет, но запах уже есть. В каждом подарке один мандарин… но бывает и два. Это вообще самое крутое. Какой Новый год без мандаринов?

Потом мы с Таней начинаем разбирать свои подарки. Мы разные с сестрой. Я быстрый и нетерпеливый, тут же потрошу подарок, первым делом съедаю мандарины – по дольке за раз, чтобы растянуть сладость. От каждой дольки в голове вспыхивает оранжевый взрыв. Это так вкусно, воспоминаний об этом хватит на целый год. Затем, не медля ни секунды, жую шоколад, если есть, и сортирую конфеты. С черной начинкой тут же съедаю, гора фантиков высится вокруг меня, конфеты с белой оставляю на потом – я их терпеть не могу, но могу съесть половинку от отчаяния. Потом съедаю карамельки и странные конфеты, которые не поддаются классификации. Я отдуваюсь, живот болит, но я продолжаю работу. Ириски «Кис-кис», если свежие, это объедение, если старые, их можно часа два рассасывать и жевать каждую, хуже смолы. Потом от зубов фиг отдерешь. Потом добиваю подарок до конца. Пока не закончу, не остановлюсь и не сойду с места.

В это время Таня, она младше меня на шесть лет, планирует удовольствие и методично распределяет конфетные ресурсы, чтобы хватило надолго. Когда от моих подарков остается одно воспоминание, у нее еще в разных местах припрятаны заначки. Вот она ходит, найдет и съест – то конфету, то другую. Иногда я меняю у нее горку конфет с белой начинкой на половинку конфеты с черной. Курс, инфляция, что поделать. Таня далеко не фанат белых конфет, но все равно их съедает[11].

Потом мы готовим костюмы на Новый год, на школьный бал. Однажды я загорелся стать гусаром. «Хорошо, делай», – сказала мама. Я перерисовал открытку из набора «Солдаты 1812 года», там, где лихой усач в ментике и с саблей стоит подбоченившись. Под гусарский ментик пошла моя старая школьная форма. Впрочем, это уже другая история. Костюм в итоге получился капитальный, в нем моя сестра потом ходила на свои новогодние балы в школу. Кавалерист-девица, да.

Когда до Нового года остается пара дней, мы достаем большие бумажные коробки со шкафов. Там вата для снега, разные игрушки, гирлянды, электрический домик Деда Мороза, который светится и клево щелкает, когда переключает лампочки. В отдельной коробке лежит Дед Мороз в ватной шубе и Снегурочка. Дед Мороз белый, румяный, большой и добрый, а Снегурочка хрупкая и красивая, как из фильмов Александра Роу. Кажется, она сейчас заговорит высоким тонким голосом.

А потом папа приносит елку. Не всегда ель, иногда это сосна, а как-то раз даже была пихта. Но в любом случае это здорово. Елка (которая то ли сосна, то ли пихта) на всю квартиру пахнет горьковатой свежестью и заснеженной тайгой, от крошечных капелек смолы по комнатам тянется смолистый густой аромат.

Мы достаем с отцом специальную подставку под елку – красный пластиковый конус на металлических ножках, с винтовыми зажимами для ствола.

Зубчатые кончики зажимов вгрызаются в дерево. Елка установлена, я бегу и наливаю воду в красный конус. Чтобы елка дольше простояла.

Потом мы начинаем украшать елку – всей семьей. Сначала я распутываю елочную гирлянду, раскладываю ее во всю длину на полу, затем проверяю, как она горит. Иногда одна из лампочек перегорает, и часть гирлянды больше не работает. Это обидно. Мы с отцом заменяем лампочку – но обычно замены нет, отец вырезает кусочек с перегоревшей лампой и скручивает провода. Гирлянда снова горит вся. И мы развешиваем ее на ветках, зеленые провода почти не видны.

Затем игрушки.

Каждую игрушку достаем, обсуждаем, куда вешать. Сломанные игрушки с сожалением убираем. Некоторые очень старые, но красивые. Мне не очень интересны разноцветные шары, мне нравятся только стеклянные фигурки. Вот гном, вот гриб, вот олень, а это зайчик. А это вообще круто – стеклянный пограничник с собакой! Таня тоже пытается помогать – и традиционно разбивает одну из фигурок. Или я сам разбиваю, сейчас уже не вспомнить.

Елка украшена, все шары и фигурки на своих местах. Теперь очередь «дождика» и серпантина. Елка сверкает и серебрится в сумерках.

Наконец включаем. Да! Елочка, гори! Я гашу в комнате свет, чтобы стало темно, – и елочка вспыхивает огнями, и горит уютно и загадочно, как символ всего хорошего, что ждет нас в новом году.

Потом я снова включаю свет. Еще не все. Дальше целиком моя обязанность. Это мой любимый момент.

Я достаю из коробки вату – она была какая-то другая, не как сейчас, не совершенно белая, а чуть с желтизной, более плотная, клочьями. И ее много-много, целая огромная коробка. Я раскладываю вату под елочкой, но не просто так, а словно это зимняя вьюга, жестокая многодневная вьюга намела сугробы. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…», как завещал великий Пушкин, который попросил у няни кружку, а потом его убили на дуэли. Я представляю, как зимний лес заполняется снегом, как елки тонут в нем, но не полностью. Я расставляю в ватном снегу крошечные пластиковые елочки. Накрываю их ватой. Отрываю крошечные кусочки и кладу на ветки, словно это снежные шапки. Еще раз поправляю сугробы. Критически осматриваю картинку и снова что-то меняю и переделываю. Наконец я решаю, что все готово. Вот теперь здорово!

Потом я ставлю посреди ватной снежной пустыни электрический домик, включаю его в розетку. В домике с красной крышей загорается свет, через несколько секунд щелкает конденсатор: гаснут одни лампочки и загораются другие, вместо красных – синие и зеленые. Вот это уютное щелканье – мои счастливые звуки для Нового года. Когда все уже будут спать, я буду лежать перед елкой на полу и смотреть на окна этого далекого домика в заснеженном лесу.

После домика я ставлю Деда Мороза – он старый, с ним нужно осторожно, но очень крутой. У него белая шуба из тонкой бумаги, наполненная ватой, ватная борода и шапка и большой мешок с подарками. Белая шуба с бледными от времени голубыми узорами. Рядом ставлю Снегурочку. Еще у нас есть сани Деда Мороза, но они маленькие, не в масштаб, поэтому я ставлю их чуть в отдалении, словно Дед вышел из саней и прошел немного на нас, зрителей. Вдалеке за окнами дует морозный ветер. За окном чернота. Северный день в Вартовске очень короткий, часов пять, а если еще вьюга или снегопад, то света, почитай, совсем не бывает. Но сейчас вечер, поэтому темнота чернильная, настоящая, даже немного зловещая, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»… или в «Вие». Или как у Джека Лондона в «Белом клыке», когда совсем рядом, за границей светового круга от костра, бродят невидимые волки. Голодные и злые.

И только огоньки дома с красной крышей и разноцветная гирлянда на елке отгоняют этот мрак. Потому что добро и хорошие люди всегда побеждают зло. Всегда. Это был краеугольный камень моего детского мировоззрения. Даже если хорошие люди умирают, как Бонивур или Спартак… или как лейтенант Шмидт и матросы крейсера «Очаков»… Добро все равно победит. Это как Данко из рассказа Горького, который держал на ладони свое горящее сердце и освещал другим путь во мраке.

Я смотрю на огни, и у меня уже новогоднее настроение. Новогоднее настроение, по-моему, – это не безудержное веселье (хотя и оно, конечно, тоже должно быть). Это светлая печаль мальчишки, глядящего на окна домика во мраке бесконечной ночи. Домика с красной крышей, где тебя всегда ждут.

Ждут самые добрые и веселые люди. Самые родные и близкие.

Пусть даже некоторых из них давно уже нет в живых… Они все равно держат огонь зажженным. Для тебя.

Я бы, конечно, хотел быть как мой дед Гоша.

В Кунгуре несколько заводов огромных было: машзавод, моторный, ремонтно-механический, там трактора ремонтировали. Сейчас почти ничего не осталось.

А в советское время тысячи людей работали. Когда перерыв на обед, все рабочие идут по домам борщ хлебать или щи, а после обеда – огромный поток людей в синих спецовках, в рабочих комбинезонах, испачканных маслом и копотью, местами прожженных, движется в сторону заводов. Там они напротив высились, через дорогу – МРЗ, моторно-ремонтный, и РМЗ, ремонтно-механический. Вся улица от края до края заполнена, как живая река.

Помню, лето, тополя стоят в пуху. Улица Свободы обсажена огромными тополями – им потом даже ветки спиливали, чтобы пуха было меньше. Белый пух под ногами, в оплывших после дождя канавах – белым ковром, и кружится в воздухе. А люди идут. Из боковых маленьких улочек, там, где частные дома, вливаются в этот поток человеческие ручейки.

И дед Гоша идет в этом едином потоке. И как-то все радостно, по-настоящему. Рабочий человек шагает, хозяин этого мира, на достойную работу. Я представлял, что вырос и тоже в синем комбинезоне, в таком же, как у деда, промасленном берете сварщика иду на завод. Плечом к плечу с дедом. Я часто с ним маленький ходил до завода, до проходной. Сначала дед приходил на обед, мы садились за стол. Мы с дедом обедали, солидно хлебали горячие щи, у меня даже затылок взмокал, ели вареную картошку, пили кислый домашний квас огромными кружками, а потом вместе шли на работу. И я видел, как к деду подходили люди, уважительно здоровались и перешучивались с ним. «Георгий, здоро́во! Как жизнь?» – «Да живем помаленьку», – отвечал дед. Кто-нибудь спрашивал, глядя на меня: «А это кто, внук?» И дед отвечал: «Старший, Славкин. Начальник мой будет». Люди смеялись, но по-доброму. «Начальник деду будешь?» – спрашивали меня. А я страшно смущался и не отвечал. Мне казалось это неправильным. То есть это же мой дед Гоша, он тысячу километров ростом! Он выше всех и умнее. Он настоящий великан. Как я могу ему быть начальником?

Вот рабочий – это да, как дед. А начальник в костюмчике, толстый, запыхавшийся, с галстуком и портфелем, как в журнале «Крокодил». Кто хочет стать начальником? Да никто! А рабочий – это звучит гордо. Почти как летчик и космонавт. Или солдат.

Конечно, я знал, что есть люди сильнее деда (эти силачи из телевизора, которые штанги тягают по сто килограмм) и умнее (все эти ученые и изобретатели). Но нет никого крепче и надежнее. И если враги нападут на нас, то упрутся в деда, как в каменную стену. И отступят. Потому что у меня дед – танкист, командир танка Т-34. А рядом буду стоять я, плечом к плечу. И все люди, что идут сейчас на завод, встанут рядом с нами.

А если штатовцы[12] высадят десант, мы с дедом проберемся к памятнику у Гостинки, где стоит старый военный Т-34, и заведем его. Я знаю, это можно сделать. Дед сядет за рычаги, а я буду заряжать и стрелять. Мы и Максю возьмем в экипаж, он серьезный и упрямый, и Юрку Рюмина, и Димку Жданова… Нет, Димка будет разведчиком, он шустрый и наглый, хотя и изрядное трепло. А Рыжего в пехоту. В общем, мы поедем на нашем Т-34, стреляя по десанту из пушки, а люди с завода, пока мы будем отвлекать штатовских солдат, будут их потихоньку бить по головам гаечными ключами и утаскивать оглушенных в кусты. Потом танк подобьют, конечно, но мы выберемся из горящей машины через люк под днищем. Правда, Рыжему не повезет, его убьют на броне. Прости, Рыжий.

А мы спрячемся в Ледяной пещере – там тысячи выходов и входов, как в Аджимушкайских каменоломнях. В пещере будет базироваться наш партизанский отряд. К нам будут собираться люди из Кунгура, и из деревень – из Полетаево и Плеханово, даже из Березовки, которую когда-то строили пленные немцы. Вскоре в неравных боях мы освободим город. А тут как раз появятся наши войска. Я, конечно, подойду к седому генералу – с забинтованной головой (меня ранят) – и доложу, что город освобожден сводной партизанской бригадой…

Я провожал деда до проходной, прощался и шел обратно, на берег, играть с друзьями. Или на качели. Я обожал качаться. Я представлял, что взлетаю и сейчас прыгну с парашютом, как наш разведчик в тыл врага. Качели гудели, рассекая воздух. Ветви тополя оказывались совсем близко… рукой подать.

Может, у кого-то советский человек был маленький. Ну встретился ему такой в детстве, бракованный. Не повезло. Поэтому он так сейчас думает и говорит.

А у меня – огромный. Мой дед.

Человек в тысячу километров. Его из космоса было видно. Со звезды Альфа Центавра. Без бинокля.

А ростом он был ниже меня.

1949 год. Дед после танкового училища в Бершети попал в Австрию. «Покупатель» какой-то его приметил. Собирайся, танкист, поедешь к целебным источникам. И поехал дед через полстраны и пол восточной Европы к месту службы.

Ехать тогда долго было. Поездами, на перекладных. На попутках.

Приехал на место, в город Баден, устал очень. Зашел в казарму, скинул сапоги, упал на койку и заснул. Дед всегда был двужильный, я от него слова «устал» сроду не слышал, так что он, скорее всего, полумертвый туда добрался.

А в части были фронтовики, которых оставили служить после Победы.

И вот один из них заходит в казарму и видит спящего новичка. Пятки голые торчат. Беззащитные.

Старослужащий снял ремень и – бляхой с оттяжкой приложил. Н-на. Весело же.

Там боль такая, что электричеством простреливает от пяток до затылка. Позвоночник пылает, в глазах темно и искры.

Дед всегда был резкий, обид не спускал. Он от боли подскочил. Старослужащий усмехается: наказал салагу. Будет знать. Не тут-то было. Дед со сна, не разбираясь, бросился на него, аки коршун, и давай обидчика изничтожать. Кулаками. Со всей уральской рабоче-крестьянской основательностью. И плевать, что враг на голову выше.

В общем, прибежали солдаты с офицером, оттащили деда. Дед думает: ну все. Отлетался ясен сокол. Отгляделся на австрийские горы, на белоснежные вершины, на целебные источники… Пора посидеть на жердочке.

Вызывают его к командиру. Полковник, полная грудь орденов. Дед думает: э, сейчас меня на губу закатает, вон какой строгий. Или под трибунал. Струхнул немного, но вида не подает.

А полковник говорит: пойдешь в школу сержантов.

Дед оторопел: чего?

Полковник:

– Командиром тебя поставлю над этими варнаками. А то совсем распоясались, сладу нет.

Оказалось, в отделении деда одни фронтовики, сейчас с ними вообще никак не управиться, начальство ни во что не ставят, дисциплины ноль, пируют и барагозят[13]. Сложно, в общем.

– В тебе, – говорит полковник, – страха нету. Возьмешь их в ежовые рукавицы. А то я уже зае… устал очень. Согласен?

– Но… – это по-уральски «да».

И пошел дед в сержанты учиться.

Потом вернулся и командовал отделением. Тем самым. Сержант, командир танка Т-34-85. На старом фото очень смешно – дед маленький, в промасленном черном комбезе, а вокруг – рослые парни, на голову деда выше. Украинцы и один поляк. Дед говорил: я с хохлами служил. Ох и красавцы все, высокие, кровь с молоком. А поют как…

Очень дед украинские песни уважал.

Как пировать начнет, так затягивает: «Ой ти Галю, Галю молодая»[14]. И другие.

А среди старых фото я нашел карточку. С фигурным обрезом, со штампиком Echte Fotografie с оборота. На фото два незнакомых красавца в военной форме, в фуражках, в хромовых сапогах. Смотрят в камеру. И подписано:

Знал бы дед, что начнется через 70 лет после того, как был сделан этот снимок… Эх.

– Танком управлять делать неча, – говорил дед Гоша. – Вот у тебя два рычага. Правый вперед, левый на себя – сворачиваешь налево.

И показывал жилистыми кулаками: вот так. В правом у него была зажата рукоять сечки. Дед рубил в деревянном корыте мясо на пельмени – мелко-мелко. Любил это дело.

– Теперь наоборот. Сворачиваешь направо. Теперь оба рычага вперед – и ходу! Понял, Димулька?

Я кивал. Понял, деда.

Управлять танком казалось удивительно легко. Я не знал, что дед умолчал о сущей мелочи: усилие на рычаг в Т-34 под семьдесят килограмм. В два раза больше моего веса. Так что моя тайная мечта – угнать Т-34 с постамента у Гостинки, проехать по Кунгуру, лязгая траками, а затем уйти через сылвенский мост на гору и там вволю покататься, выбрасывая куски земли из-под гусениц, – опасно зависла на грани провала. Но я этого не знал.

Я подобрал экипаж. Мой лучший друг Димка Жданов, Жданчик, должен был сидеть в башне и стрелять из пушки. Мне тоже хотелось стрелять из пушки, поэтому мы уговорились, что будем иногда меняться. Пока на Жданчика не находил бзик, он был золотым человеком. Юрка Рюмин, второй мой лучший друг, согласился стать радистом-пулеметчиком. Юрка – широкоплечий, флегматичный, обещал вымахать в своего папу, двухметрового богатыря дядю Гену. Дядя Гена был лучшим другом моего отца. Я посулил Юрке, что иногда он тоже будет стрелять и рулить. Интуитивно я понял главное правило политика: обещать, обещать и обещать.

Дед говорил, что в экипаже танка четыре человека, поэтому четвертым мы взяли моего сродного[15] брата Максю. Его все называли Симонычем. Брат младше меня на пять лет, мелкий, круглолицый, с ямочками на щеках. Когда Симоныч взрывался, он багровел, ярился и очень смешно бегал вокруг. Впрочем, в драке на него можно было положиться, бился он до последнего, как спартанец.

Симонычу я уже цинично пообещал порулить-пострелять. Брат согласился.

В то время был популярен польский сериал «Четыре танкиста и собака». Когда я привел Симоныча, кто-то – подозреваю, что Жданчик, – пошутил, что все у нас есть, осталось достать четвертого танкиста. Симоныч вспыхнул и бросился на обидчика с кулаками…

– Деда, а ты на танке через дом проезжал? – спрашивал я с надеждой. Я видел в военных фильмах, что танки постоянно так делают. Бух, пыль и бревна во все стороны. И тяжело ворочаются в развалинах, словно от усталости.

– Было дело, – нехотя отвечал дед. Видимо, об этом он не любил вспоминать. – Прислали мне одного растыку полоротого на мехвода… Он рычаги не удержал и…

– И че?

– Да ниче. Ходили потом всем экипажем, извинялись.

Пока дед рулил танками в Бадене, Австрия, дыша целебным горным воздухом с легким танковым выхлопом, его родной брат Сашка служил пехотой на Дальнем Востоке, на границе с китайцами, и дышал комарами. Мы тогда с Китаем были друзья навек, не разлей вода. В 1950 году началась война в Корее, и через границу потоком шли эшелоны с нашими танками, самоходками, ППШ и кирзовыми сапогами для китайских «добровольцев». Впрочем, история не об этом.

А о красоте.

Случилось так, что два родных брата – с расстояния в десять тысяч километров – одновременно получили отпуск домой. И прибыли в деревню Полетаево день в день. Оба сержанты.

Отпуск дается на определенный срок. И сколько из этих дней займет дорога – дело твое.

Так что, в сущности, сержантам как раз хватало времени взглянуть на родной дом, уронить слезу и ехать обратно.

Братья увидели друг друга и замерли.

Дед Гоша – одет с иголочки, форма новая, полушерстяная, сапоги яловые, офицерские, бляха огнем играет, сам молодцеватый и подтянутый. У заграничных частей снабжение – дай боже. Европа.

Дед Сашка – тощий, бледный, форму словно с попрошайки на вокзале снял, заношенная, ветхая. Под ним «белуга»[16] до дыр стертая. Сапоги кирза. Ремень брезентовый. Азия.

А лица – почти один в один. Принц и нищий.

Братья обнялись на радостях, выпили чуть-чуть. С родными поцеловались, пора прощаться. Дед Гоша посмотрел на брата, почесал в затылке, потом говорит:

– Скидывай свое барахло.

– Че?

– Да ниче. Скидывай, говорю.

Отдал брату всю свою нарядную форму и хорошие сапоги, а сам в его одежу нарядился. И словно подменили сержантов. Дед Сашка – подтянутый красавец военный, дед Гоша – бабки копеечку подадут, из жалости. Или комендантский патруль подберет.

– А ты как? – спрашивает Сашка.

– Огородами пройду, – отвечает дед. – Мне бы до своей части добраться, а там ребята помогут.

И поехали сержанты в разные стороны. Долго ли, коротко ли, огородами да задворками добрался дед Гоша до Бадена. В свою часть через забор перебрался, стыдно в таком виде через главные ворота переть. Сразу к старшине – так мол и так. Обокрали нехристи. Старшина его даже не узнал… шарахнулся сначала.

В общем, приоделся дед, перелез обратно через забор. Обежал часть кругом и зашел как положено, с парадного входа, печатая шаг.

Красота.

Явился, мол, из отпуска. Принимайте танкиста.

…А танк мы так и не угнали. Люки оказались заварены.

Меня в детстве долгое время стриг отец, весело, с шутками и смехом, пока однажды не задел мне ножницами ухо. Крови было ведро. Ну и крику, конечно. Я орал, не стесняясь, на всю улицу. Это было, когда мы еще жили в балке, в Старом Вартовске. Когда вернулась мама, то чуть не упала, увидев меня с головой, наполовину замотанной бинтом, как на картине Ван Гога.

После этого случая отец водил меня в парикмахерскую, а с первого класса я сам ходил. Как я не любил стричься, кто бы знал! Эта очередь на час-полтора, эта духота в бледно-зеленых стенах среди измученных людей, эта утомительная процедура: «поверни голову», щелк-щелк-щелк, «ниже голову», щелк-щелк-щелк, эти странные вопросы. «Как постричь?», «Челку прямую?»

(Тетенька, если вы не знаете, как стричь, что вы тут делаете? Вы же мастер, а не я!)

– Да стригите уж как-нибудь, – говорил отец. А я выучил главное слово, когда стал ходить один:

– Покороче.

– Полубокс, что ли? – спрашивала лениво парикмахерша. В парикмахерской странно пахло жженым волосом и холодноватым одеколоном. Полупустые стеклянные флаконы стояли у зеркала. В зале работал вентилятор, равнодушно поворачиваясь из стороны в сторону, а вокруг вились две или три мухи. Такие же утомленные, как парикмахерша.

– Э… Чего?

Парикмахерша вздыхала. Брала меня за подбородок и деловито поворачивала то в одну сторону, то в другую, точно моя голова была закисшим болтом. И нужно повернуть ее влево-вправо, чтобы сдвинуть, а затем аккуратно выкрутить из плеч.

– Уши открыть? – спрашивала парикмахерша наконец.

– Э… да, наверное. Да.

– Так открыть или нет?

– Открыть, – говорил я. Я не был уверен, что это правильный ответ, но уши должны слышать, верно? Тогда лучше им быть открытыми. Со стен вокруг зеркала на меня смотрели портреты хорошо, но странно подстриженных людей из модных журналов и Владимир Ильич Ленин. Впрочем, тоже неплохо подстриженный, с аккуратной острой бородкой. Взгляд Ильича был насмешливый и острый. «Интересно, кто-нибудь когда-нибудь вообще делает себе такие стрижки?» – подумал я. Я слышал, они называются «модельные».

– Под машинку? – Меня вернули на землю.

Да, елки! Я взмок.

– Да, – храбро говорил я. И замирал в кресле, словно испуганный воробей.

Парикмахерша вздыхала и приступала к делу, иногда отрываясь на поболтать с другой парикмахершей. Из другого конца зала на меня оловянно смотрела дама в бигуди.

Однажды, когда я был у деда с бабушкой в Кунгуре, пришло время стрижки. Я зарос, как Робинзон Крузо (только без бороды), и дед решил: пора, брат, пора. Он волевым усилием посадил меня на мотоцикл, и мы помчались в парикмахерскую. Она была недалеко от кафе «Сладкоежка», только за углом.

Вокруг было лето. Окна в парикмахерской были открыты, солнце, шелест листьев, щебетание птиц. И очередь всего из двух человек, так что я попал к мастеру быстро. Дед остался ждать меня в коридоре. Мол, ты уже большой, сам разберешься. Дед, кажется, тоже не любил вопросы.

Я нехотя вошел. Дверь скрипнула и закрылась за мной. Я оказался один на один с тетенькой парикмахершей.

Все почти как в Вартовске. Только стены бледно-желтые и мебель древнее. И пахнет не жженым волосом, а как у деда Васи в доме – теплый, чуть кисловатый запах старого жилья.

– Чего испугался? – спросила тетенька. Она была добрая и веселая, в отличие от Вартовских. Видимо, еще не устала. – Не бойся, садись.

Я сел в кресло. Ноги болтались над полом.

Сейчас она задаст свой вопрос… Я мучительно приготовился, напрягся. Парикмахерша встала за моей спиной, начала внимательно рассматривать меня в зеркало.

– Покороче, – сказал я, чтобы упредить противника.

Парикмахерша засмеялась.

– Не любишь стричься? – спросила она.

«А кто любит?» – хотел я ответить, но промолчал. Из моих друзей никто не любил, точно.

– Покороче, значит, – сказала она. – А может, давай рискнем? Тебе, я думаю, очень пойдет. Ты уже большой мальчик.

Она показала на одну из фотографий. Там взрослый парень с вытянутым недовольным лицом (я почему-то думал, что такое выражение у всех, кто снимается для модных журналов) с русым чубом, прилизанный, волосок к волоску, смотрел куда-то над моей головой. Стрижка у него была – сейчас такую называют рок-н-ролльной, под Элвиса. А тогда я даже не знал, кто этой такой.

– Э…

– Стричь?

Я замялся. С одной стороны, было лестно – я уже большой, и у меня будет «модельная» стрижка. С другой стороны, моя обычная стрижка, делавшая мою голову идеально круглой, была привычной. Да и вообще, разве советский человек носит такие прически? Это капитализм какой-то!

Парикмахерша заметила мое сомнение.

– Может, дедушку позвать?

Сама того не зная, она подтолкнула меня к краю пропасти.

– Нет. Я сам.

Я помедлил. Выдохнул. И бросился в омут с головой.

– Давайте «модельную», – храбро сказал я.

…Когда я вышел в коридор, дед читал газету. Очки в роговой оправе сдвинуты на нос.

– Деда, – смущенно позвал я. Дед Гоша поднял голову, моргнул, но ничего не сказал. Спокойно отложил газету, снял очки, сложил в футляр. Поднялся на ноги. Мне он всегда казался очень высоким.

Парикмахерша выглянула вслед за мной.

– Как вам, нравится? – спросила она.

Дед посмотрел на парикмахершу молча, но стальным взглядом старого танкиста. Та слегка уменьшилась в размерах и помрачнела. Затем дед так же молча расплатился (модельная стрижка стоила дороже простой на рубль с лишним), взял меня за руку и вышел в дверь. Вернее, мы вышли, конечно.

Лето, воздух. После парикмахерской самым лучшим чувством было чувство свободы. Ура! Только шея чесалась и холодило щеки и виски от одеколона. Но это пройдет.

Дед все молчал.

Мы дошли до мотоцикла. Над нашими головами шелестели тополя. Я чувствовал, что дед не очень доволен.

– Ты сам выбрал, как стричься? – спросил он меня.

– Да, – сказал я. Прическа, уложенная гелем, застыла и казалась мне неуклюжим шлемом, который постоянно сползал набок. У меня даже шея заболела.

Дед помедлил и кивнул.

– Хорошо.

Мы надели шлемы, я забрался в коляску. И мы поехали домой, к деду. Дома я посмотрел на себя в зеркало. Чуб, волосок к волоску, виски прилизаны, лоб огромный – лицо казалось длинным и чужим. Казалось, на нем сквозь знакомые черты проступает то самое недовольное выражение, как у парня из журнала. Черт. Я подумал, затем открыл кран и сунул голову под струю холодной воды. Затем тщательно взлохматил волосы пятерней. Вот! Теперь я снова был похож на себя прежнего, настоящего мальчишку. А не на этого, из журнала… Я выскочил из ванной, крикнул бабушке – ба, я гулять! – и умчался на улицу. Теперь я снова был свободен на месяца два, а если повезет, то и на три. В нашей компании дурацкая прическа никого не смущала.

Намного позже я понял. Деду было не жалко лишних рубль двадцать, он отлично зарабатывал как бригадир сварщиков. Но прическа у меня была… целых полчаса!

Как у «стиляг» времен дедовой молодости.

В детстве я любил сказки. Особенно мне нравилась книга «Русские народные сказки» («Сказки русских писателей» этому сборнику безнадежно проигрывали), «Грузинские сказки» (совершенно чудесные иллюстрации и жутковатые, но невероятные истории о невинных девах и зловещих дэвах); сказы Бажова, это отдельная статья – я все-таки с Урала. Но еще были солдатские сказки. Это такой интересный жанр. Завязка всегда проста, как история с Ходжой Насреддином. Царь Петр и умный солдат. Петр гневлив, резок, скор на расправу, нетерпелив и капризен даже, чужого мнения не любит, но слушает. При этом – трудолюбив, любознателен до крайности, умен, неприхотлив, и достучаться до него проще, чем до любого боярина. В общем, добрый царь. При таком даже полковники не такие идиоты, как обычно.

А умный солдат – он всегда умный. Это от царя не зависит.

И солдатские былины строились по одной схеме. Вот что-то случилось. И стоит солдат на часах, например. И подходит к нему прохожий – огромного роста, с усиками черными, гневно топорщащимися, глаза чуть навыкате, треуголка старая зеленая и трубка в зубах длинная, голландской работы (может, даже фарфоровая), кисти рук длиннющие, в смоле и в мозолях, под ногтями обгрызенными черный деготь въелся, кафтан дран в трех местах, коричневые панталоны и башмаки грязью забрызганы.

Солдат, конечно, не узнает прохожего. Стой, говорит, стрелять буду!

И фузею наставляет, чтобы стрельнуть в злодея, как по уставу караульной службы положено.

А сам думает – вот вгоню я сейчас царю фунт свинца в брюхо, как потрошить эту рыбу буду? Это ж царь!

А царь не хочет, чтобы его узнавали. Его и не узнают.

Царь прет напролом.

– Говори секретное слово, – требует солдат. – Иначе не пущу.

Петр рассвирепел.

– А ну, такой-сякой, пусти меня!

– Не положено, – отвечает солдат. И щелкает курком. – Прости, мил человек. Служба.

Петр Алексеевич ушел, переоделся в царское платье, приходит снова. Полковник увидал царя, обомлел. Кланяется: проходите, Ваше Величество, все для вас.

А солдат опять фузею поднимает:

– Говори секретное слово!

– Ты что же, не видишь, что я царь?

– Вижу, – говорит умный солдат, – что царь. А все-таки без секретного слова нельзя. Не положено.

Тут Петр рассмеялся, скаля неровные зубы, сказал секретное слово. Затем хлопнул солдата по плечу, подарил ему свою любимую трубку (возможно, даже фарфоровую), а полковника разжаловал в солдаты – ибо услужливый дурак. Потому как устав караульной службы – это не хухры-мухры, а закон, на котором армия держится. А перед законом все равны: и цари, и генералы, и простые солдаты…

Короче, это сказка.

В общем, я понимаю, что следующая история – как раз из серии «Царь Петр и солдат», но что делать?

Служил дед Гоша в Австрии, в танковой дивизии. Старший сержант, командир танка Т-34-85. Отличник боевой и политической. И скоро четыре года заканчиваются – тогда по столько служили.

И вдруг вызывает деда Гошу к себе командир части. Дед явился – с опаской. Кто от начальства хорошего ждет?

– Тарищ полковник, по вашему приказанию…

Полкан махнул рукой.

– Вольно, сержант.

Командир посмотрел на деда, вздохнул и говорит:

– Слышал, что у нас будет?

Дед Гоша кивнул. Спектакль. Переаттестация. В заграничной группе войск до фига липовых танкистов осталось. Они всю войну просидели в штабах или продскладах, получали звания и награды, а танк видели только на картинке. Да и то, наверное, спутают с немецким. И вот приказ министра обороны – провести переаттестацию. И чтобы все эти картонные танкисты танк водить умели, и стрелять тоже, и личным составом командовать. Выполняйте.

– Приедут к нам скоро… эти… – полковник поморщился, он сам из фронтовиков, – гости. В общем, Георгий Никитич, ставлю я тебя старшим мехводом. Будешь им нянькой – всему научишь, все проверишь, и чтобы сами не убились, и не убили никого. А там и экзамены откатали. Задача ясна?

«За что мне это наказание?» – хотел спросить дед Гоша, но не спросил. А только приложил руку к виску и отчеканил «так точно».

Полигон танковый. И группа этих майоров, подполковников и полканов. Упитанные, лоснящиеся. С брылями, в наградах, как собаки-медалисты. И разговаривают с сержантом через губу.

И давай дед их натаскивать. А они ленятся, халтурят. Привычка уже.

Семь потов с деда сошло, но научил их худо-бедно танком управлять. А вот стрелять и попадать… Это нужен труд и талант.

Так и так, докладывает дед Гоша своему полковнику. Никуда они не попадут.

Полковник вздохнул и говорит:

– Аттестацию они должны сдать.

Дед Гоша кивнул. Есть.

День экзаменов. Приехала высокая комиссия, главным – генерал огромного роста, строгий, с седыми бровями. Его все как огня боялись. Крут, крут. Он во время войны батальоном командовал, лично фашистские танки жег. «Танкисты» с лица сбледнули, шестым потом изошли.

– По машинам! – звучит приказ.

Первый в машину. Поехали.

Маневры отработали – худо-бедно, но ничего. А со стрельбой – дед это знает – совсем тускло. «Картонный танкист» за прицелом, выехали на позицию стрельбы. Заряжай! Огонь! Тридцатьчетверка дернулась…

Бах! – и мимо. В мишень промазали. Где-то в стороне столб дыма взвился.

Дед за голову взялся. На этом этапе он у штабных вместо мехвода, но стрелять-то они должны сами. Но не могут.

По два снаряда на позицию. Делать нечего. Дед с места мехвода полез наверх, к прицелу. А места в башне совсем мало: дед Гоша, штабной плюс башнер. Они-то с башнером худые, а штабной – толстый. Дед согнулся в три погибели. Сдвинул штабного, приник кое-как к прицелу глазом. Бронебойным, заряжай, огонь!

Бум! – и в точку. Попали!

Отстрелял и обратно на место мехвода полез. Человек-оркестр. Сам вожу, сам стреляю.

Следующий штабной на экзамен.

Дед опять танк подогнал, с места на скорость – наверх. Целься. Огонь!

В точку. Фанерный силуэт танка прошил насквозь. Бронемашину – на дальнем расстоянии, фугасом, раз! Готово.

Следующий. Дед уже, наученный опытом, только танк тормознул, сразу наверх, в башню кинулся. «Подвинься, растыка», – тыловика в сторону, а сам к прицелу. Перед глазами уже кружится, черные круги от усталости, комбез мокрый насквозь. Рук не чувствуешь. «Снаряд!» Огонь!

Выстрел, выстрел, выстрел.

Последний штабной выскочил из танка, докладывает комиссии:

– Такой-то, такой-то упражнение закончил! – и стоит довольный.

Комиссия галочки ставит. Дед вылез из люка, стоит, шатаясь на ослабевших ногах. Улыбается без сил – отделался наконец. А все вокруг на него косятся странно, словно он чудо-юдо какое, уральское. В чем дело? «Слишком хорошо отстрелялись», – говорит полкан со смешком.

И тут дед понял, что увлекся. Уложил все выстрелы в десятку, с первого снаряда. Кто ж в это поверит?

Экзамены закончились. После собирает генерал сержантов и рядовых, обводит суровым взглядом и спрашивает:

– Кто стрелял?

Все молчат.

– Говорите, кто стрелял. Я же знаю, что не эти. Куда им. Ну, в последний раз спрашиваю!

– Я стрелял.

Генерал посмотрел на деда Гошу, свел мохнатые седые брови на переносице. Сейчас будет, думает дед.

– Кто такой? – грозно спрашивает генерал. А в глазах молнии рдеют. Розовые отсветы в глазницах, словно где-то рядом догорают немецкие танки.

– Старший сержант Овчинников! – говорит дед.

– А по имени-отчеству?

– Что?.. Георгий Никитич.

Пауза. И тут генерал улыбается, снимает с руки часы командирские.

– Хорошо стреляешь, Георгий Никитич. Держи, на память.

И протягивает деду…

Вот и вся история.

Я понимаю, что выглядит это как «Сказ о Петре I и находчивом солдате». Я и сам бы не поверил.

А потом дед показывает мне часы.

Рано или поздно, но все хорошее заканчивается. Закончилась и служба деда Гоши в Австрии. Бравый сержант сдал танк, собрал вещички – и ауфвидерзеен, майн либен фройнден![17] – поехал домой, на Урал.

В армии хорошо, а дома лучше.

15 ноября 1953 года бравый танкист прибыл в деревню Полетаево, Кунгурский район, Молотовская область. В данном случае я располагаю точной датой, поскольку память бабушки Гали – алмаз, разрезающий стеклянную гладь времени.

На следующий день, 16 ноября, по удивительному совпадению, с балтийского флота вернулся брат бабушки Гали – Борис.

И вот два дембеля нашли друг друга. До этого они друг друга знали, конечно, – одна деревня, но существовали словно в параллельных вселенных. Возраст разный: Борька на несколько лет младше деда Гоши, а это как через океан перекрикиваться. А тут – дембель дембелю друг, товарищ и практически ровесник. Давай пировать и праздновать и по деревне рассекать параллельными курсами.

Пешим по-танкистски и сухопутным по-морскому.

А бабка к тому времени отучилась в педучилище и работала нянечкой в детском доме в деревне Парашино (туда привозили и ленинградских детей-блокадников, и из-под Кишинева). Дети войны. Детский дом считался лечебным, туда детей со всех детских домов района собирали.

Две подружки их было – она, Галька, и Алька. Баба Галя маленькая и беленькая, а Алька – статная и темноволосая. Утром бегут к ней: Галька, к тебе там пришли! Красавец моряк. Там уже все отделение в окнах висит, его высматривая. Носы сплющили. От вздохов женско-девчачьей половины крышу детдома метра на два в высоту поднимает. От зависти мальчишек лампы потрескивают.

А это брат Борис, с флота вернулся. Баба Галя увидела его и давай реветь.

– Ну чего размокрилась, – говорит Борис. А сам смеется.

А через две недели, 30 ноября, был бабкин день рождения. Девятнадцать лет. И Борис позвал к ним в гости деда Гошу. И тут параллельные вселенные сошлись еще раз… Дед протер танковую оптику, слегка запотевшую от женского внимания, и увидел: та мелкая пигалица, что забегала к ним иногда в дом и на которую он с высоты шести лет разницы даже внимания не обращал, превратилась в сероглазую серьезную красавицу с длинными косами. Косы деда сразили окончательно. Белые, толстущие. Это было как наваждение. И началось: ой, да с именинницей потанцую, ой, да с именинницей посижу… Так и начали встречаться. Дружили. В клуб ходили под ручку.

«Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет…» – эту песню бабушка всегда пела с особым чувством.

«На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет…»[18] В этой гимнастерке дед много лет после армии щеголял.

Дед начал работать на РМЗ[19] в городе, ходил пешком за несколько километров.

В 1954 году, опять же в ноябре, они поженились.

В следующем году родился у них Славка, мой отец. Служба вместе с поляками не прошла даром: дед назвал старшего сына редким и странным для уральских краев именем Станислав. Станислав Георгиевич Овчинников – звучит! Ну и гонору великопольского моему отцу слегка отсыпало, не без этого…

В 1958 году родился второй сын, Сашка.

В 1961 году – третий, Юрка, будущий ювелир.

В 1964 году семья Овчинниковых переехала из деревни в Кунгур. Сначала жили на частной квартире, потом им дали комнату.

Дед перешел на работу сварщиком, вскоре стал бригадиром. Его прозвали Гошка Бугор, потому что он всегда выбивал для бригады хорошие расценки. Когда дед вышел на пенсию, то устроился в ночные сторожа на завод – и его опять поставили старшим.

Бабушка работала на том же РМЗ в отделе кадров.

Деду было восемьдесят шесть, когда он умер. Он все еще был женат. Счастливо.

Истинная красота – она всегда в глазах смотрящего.

Ну и белые косы, конечно.

Когда началась война, моей бабушке Гале было шесть лет. Бабка во время войны, еще маленькая, помогала матери – та была телятницей. Трудодни мелким не положены, но все же помощь. Аркашка, младший брат, уже после войны родился, а все остальные дети ро́били. Все тогда робили, за мужиков. Да и после…

Из деревни Полетаево ушли на фронт больше ста мужчин, а вернулись – пятеро. Выживаемость как при бубонной чуме.

Бабе Гале повезло. Ее отец, мой прадед Степан, вернулся в 1943 году, по ранению. Он воевал под Курском, в пехоте. Взрыв минометного снаряда – и обе ноги в мелкое решето. После госпиталя демобилизовался подчистую. Ноги всегда болели к сырости. Когда прадед Степан стал старый, то уже передвигался только на коленях. Ноги не держали. Выползет на завалинку и сидит отдыхает. Щурится. В деревне хорошо, тихо, шмели гудят. Солнышко светит. Молодые бабы по деревне идут, красивые, веселые, песни поют и зубоскалят. Вот за это и воевал.

Деду Гоше в 1941 году исполнилось тринадцать лет. Когда отец погиб, дед Гоша пошел работать в колхозе, пахать. Трудодни нужны, семью кормить.

Бабушка рассказывает: «Мы тогда жили через дом от Овчинниковых. Я часто забегала. Однажды забегаю зачем-то. А тетя Катя склонилась над письмом и плачет». Это пришла похоронка на моего прадеда Никиту.

Когда война закончилась, в 1946 году деда забрали в ФЗО[20] в Закамск. Тогда это было обязательно, как в тюрьму. Сашка Мальгин отказался и отсидел полтора года в колонии. Дед отучился, затем работал там же на военном заводе. В 1949 году дед Гоша ушел в армию, в танкисты.

И тут мы снова возвращаемся к белым косам.

После войны баба Галя отучилась в педагогическом училище в Кунгуре. Затем работала в детском доме в соседней деревне – в Парашино. Два километра от Полетаево. Был это 1953 год. Дети там собрались разные, из других детских домов – Парашинский считался лечебным, сюда привозили детей с трахомой. Инфекционный конъюнктивит. Красные опухшие веки, глаза гноятся и слезятся.

Тогда на Урале бушевали целые эпидемии кори и трахомы[21]. Грязные руки, плохое питание, ослабленный иммунитет, контакт с носителем инфекции – и готово. Помогает хорошее питание, чистота и тетрациклиновая мазь – антибиотик. То есть сейчас тетрациклиновая, а тогда ее еще не было. Был белый порошок этазол, антисептик короткого действия. Пудра. Им не мазали, им «пудрили».

Нужно было брать стеклянную палочку и втирать этот порошок под веки. Сорок раз провести по веку. «Почему-то именно так», – говорит бабушка растерянно. Делала медсестра, а воспитательницам приходилось держать. Потому что больно. Ребенок кричит, отбивается, маленький. Сердце рвется. А ты держишь. Много силы надо. Да и сердца много…

Когда баба Галя поступила в Парашинский детский дом, там воспитанники были почти взрослые. Учились там же в школе, в Парашино. Некоторые и старше своей воспитательницы. Как их тут воспитывать? Когда в Парашино привезли маленьких детей, от трех лет, то сделали отдельную группу, и бабушку туда перекинули. С мелкими было хорошо.

Маленькие дети, потерявшие родителей уже после войны, жались к ней. Ластились. Называли мамой. Мама Галя.

В 1953-м, в год смерти Сталина, дед вернулся из армии, в родное Полетаево. Был ноябрь. И они с бабушкой встретились.

Ровно через год дед Гоша и баба Галя поженились.

Сначала расписались в сельсовете, как положено. Венчаться тогда было нельзя, комсомольцы же! Свадьба была намечена на 14-е число. 13 ноября дед отпросился пораньше с работы, а бабушка из детского дома, из Парашино своего. И потопали с разных сторон на гору, по вечерней темени, после осенних дождей, по жуткой грязи.

В церковь.

Там их и обвенчали. Деревянная церквушка погружена в темноту, дрожит от ветра. Запах ладана и тепла. Сырая одежда парит. Лампадки горят неярко. Огоньки свечей трепещут у строгих ликов святых. Счастье.

«Венчается раб Божий Георгий рабе Божией Галине во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», – звучит голос священника. И кажется, Бог смотрит с небес.

У священника несколько детей, хоть он и молодой. Он сказал: «Мы перед государством не отчитываемся, не волнуйтесь. Все останется в тайне. Совет да любовь. Живите и размножайтесь».

Шли обратно по ночной поре, под дождем, в глинистой грязи по колено, домой, в деревню, – дождь хлестал, холод пронизывал, молнии сверкали над головой – и радовались. Жизнь начиналась такая, что закачаешься. Дух захватывало.

На следующий день комсорг – он въедливый был – спрашивает:

– Где это вы вчера пропадали? Я ведь знаю – венчались! Меня не обманешь!

Бабушка говорит:

– Да бог с тобой… в смысле, Ленин с тобой. Не было этого! Мы же комсомольцы, расписались в сельсовете, и ладно.

– Смотрите у меня, – пригрозил комсорг.

А чего смотреть, если и так все знали?

– В гости мы ходили, – говорит баба Галя.

А сейчас смеется: ну выгнали бы из комсомола, и что? Нет, чего-то боялись.

В марте 1955-го родился первенец. Всего у деда с бабкой было три сына. Бабушка всегда надеялась, что следующая родится девочка. Но как-то не срослось, одни мальчишки.

На самом деле я все перепутал, как оказалось. Говорил по телефону с бабушкой – она мне все рассказала. А картинку в голове уже не поменяешь… Теперь помню: дождь, темень и венчание при свечах. И никуда от этой картинки не деться. Писатель – человек с непредсказуемой памятью.

А вот факты:

Дождь начался не в день венчания, а на следующий день, когда была свадьба. В день венчания было сыро, а венчались еще при свете. Священника звали отец Борис, Бориска – как бабушкиного брата. Прабабушка Катя сходила в церковь и договорилась с ним. На венчание пришли все родственники. Шли через лес, напрямик. Всё в золоте, осень…

На следующий день хлынул дождь.

Грязи стало по колено, никуда из дома не выйдешь. Земля на Урале глинистая, размокнет – настоящий капкан. Неделю гуляли две деревни, Полетаево и Плеханово, плюс родственники собрались из разных мест. Сватать бабушку приехали на лошади. Сватом был дедов родной дядя, Михаил Овчинников из Сухой Речки, он явился на свадьбу на личной животине. В войну Михаил был председателем, остался по брони. Потому и жив, и не ранен.

Гуляли весело. Гармошка, бражка. Водки совсем не было, дорогая. Варили бражку из ирги, ставили в огромных десятилитровых бутылках настаиваться. Целые шеренги иссиня-фиолетовых бутылок, как королевская гвардия. Ирга ягода сладкая и вкусная. Бражка из нее получается газированная и дерет язык, точно шампанское. Уральское игристое. Для крепости и духа добавляли хмель.

Упились в первый день так, что на следующий пришлось гостей на корыте до бани волочь и отпаривать, чтобы в чувство пришли. Это бабушка мне рассказывает.

А у дяди Михаила пропала лошадь. То ли он забыл ее привязать, то ли ворота кто-то оставил открытыми… Лошадь ушла. Когда хватились – через неделю, видимо, – начали искать. Лошади нигде нет. Нашли ее в Филипповке, за 300 верст от Полетаево. Нет, даже не в Филипповке, вспоминает бабушка. В Исаковке! Это еще дальше Филипповки…

Пока гремела свадьба, лошадь отвязалась и пошла себе в гору. Видимо, в сторону Сухой Речки. Домой ей захотелось, тишины и покоя. Ну вас на фиг с вашим счастьем.

В общем, такая вот история.

Дед Гоша как-то незаметно постарел. Вроде только недавно дрался с варнаками[22] в армии, один против всех, и бросал табуретку через полказармы в старшину, чуть не зашиб… А теперь силы уже не те, здоровье подводит. Нога заболела, отниматься начала. Даже с дедовыми чудовищными терпением и волей стало невмоготу. Ночью просыпаешься и лежишь. Рядом Галя спит, а у тебя темный потолок над головой и огненный разлом через все бедро, который не отпускает. Лечили-лечили, старший сын с севера прилетал, по врачам водил. Профессора смотрели ногу, цокали языком. Процедуры, магниты, уколы с медсестрой. Ничего не помогало. И только китаец с блестящими иголками – смотреть страшно – помог. Думаешь: как это, втыкать такое в живого человека? В первый раз боль, привычная, разламывающая, ушла так неожиданно, что дед уснул прямо на столе. И снились танки, и завод, и молодость, и облака над Полетаево, над горами. А ты идешь по траве, с лукошком, налегке – вокруг карстовые провалы, похожие на заросшие воронки от авиабомб, ветер шумит в березах, а в воронках тишина, словно законсервировали время. И небо над головой – высотой в бесконечность. Ноги крепкие, сильные, походка упругая. Голова ясная. Урал вокруг. Трава пахнет сухостью, сладкой горечью и солнцем. Кузнечики стрекочут оглушительно. Идти и идти. Жить.

Проснулся в слезах.

Долго благодарил китайца.

Ногу починили, а с молодостью как быть? Теперь мотоцикл не особо поводишь. Мотоцикл, конечно, не танк, но силы в руках требует. Деда попробовали пересадить на уазик, но старый танкист и байкер за баранкой не прижился.

И стал ездить дед на автобусе. Сашка, средний сын, жил за Иренью, на другом конце города. «Восьмерка» туда от РМЗ шла. Минут сорок ехать через центр города, мимо Гостиного двора и рынка.

А в автобусе всякое бывает. Бывает, иной раз и матом заговорит человек.

Дед Гоша, несмотря на то что до пенсии был бригадиром сварщиков по прозвищу Гошка Бугор, а на пенсии – начальником ночных сторожей целого завода, матерных слов не использовал. То есть при мне ни разу. Даже когда у его мотоцикла что-то там не заладилось в двигателе прямо посреди дороги. Или бабушка пролила горячий суп. Или один из подчиненных халтурно заварил шов, а потом не сказал…

Но когда дед гневался, он словно загорался ледяным пламенем. И бросал команды, резкие и жесткие, словно металлическим канатом хлестал. Ни единого матерного слова, а все разбегались. Я был совсем мальчишкой, дед при мне парой слов осадил компанию зарвавшихся молодых хулиганов. Дед сжал кулаки, шагнул вперед – и я понял, что за мной стена и нечеловеческая мощь. Словно молния сверкнула, и в воздухе резко запахло озоном…

В общем, съездил дед к Сашке, повидал Максю и Юльку. Попил чаю, послушал новости и поехал обратно. И тут…

Здоровый мужик ввалился в автобус. Знаете, есть такие люди-титаны-минотавры. Им бы в лабиринт на целую вечность, а они среди людей ходят и топчут, и бодают, и ревут утробно. И требуют: мне, мое, я.

Дед попытался его осадить – парой слов, как в старые времена… А ничего не вышло. Здоровый двухметровый хамло надвинулся на деда, в грудь пихнул пудовым кулаком.

Ты такой-сякой, и матом понес.

И понял тут дед, что даже олимпийские боги теряют однажды свою силу. Юпитер, кончилось твое время… Чувство бессилия прожгло деда, словно опять врезали пряжкой солдатского ремня по сонным пяткам. И нет табуретки под рукой. И боль горит в грудине…

Ладно, дед промолчал. Только приметил этого мужика. «Ну погоди у меня», – подумал и отошел в сторону. А когда на следующей остановке мужик вышел, дед Гоша вышел вслед за ним.

И потихоньку двинулся следом.

Варнак идет, дед за ним. Ускорил дед шаг. Поравнялся с мужиком. Тот поворачивает голову, кто, мол, там. Увидел деда Гошу, открыл рот…

А дед как даст ему кулаком по сопатке.

Старый конь глубоко не вспашет. Но и борозды не испортит. Сила уже не та, а навыки остались.

Ударил дед, повернулся и – бежать.

Бабушка смеялась: «Вы посмотрите, какой мститель нашелся! Фу ты, ну ты!» Долго подкалывала деда. А потом рассказывала мне эту историю и сидела гордая, как мать богов. А где-то за окном кухни грохотал гром и едва заметно пахло озоном.

В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море. Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины.

Это было лето бумажных бомбочек.

Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек – всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал, работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА).

Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул.

– Ты умеешь рисовать, – сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. – А лепить умеешь?

– С какой целью интересуешься? – Так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы.

– Умеешь?

– Да, – сказал я. И все заверте…

Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. «Ты хочешь ограбить казино?» – «Четыре казино». Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется.

Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево!

Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы, когда стемнеет, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но этот план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла!

Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни.

Наконец-то.

А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы…

«Смотри, – учил меня Дэнни. – Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся». В общем, это была стратегическая цель великого проекта.

Не то чтобы тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать!

Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было – я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина…

Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И «Красная капелла» заодно. И Зорге.

Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями.

Прошло пять минут.

Прошло десять. Никакого эффекта.

Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье…

В общем, что-то пошло не так.

Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело.

Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да!

На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я.

– Дэнни! – крикнула она в окружающие кусты (может, его звали Денис? Не помню). – Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь!

Дэнни привстал, потом сел. Но молчал.

– Трус! – крикнула наглая девчонка.

Дэнни молчал.

– Как хочешь! – Она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло.

Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой.

– Ты все равно ее не получишь!

Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла.

Все было кончено.

Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый.

– У тебя есть еще бомбы? – спросил он наконец.

– Только одна.

– Дай мне.

– Ладно, – сказал я.

Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу «Толстяк» и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы.

Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде?

Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно.

Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом с ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал.

За мной пришли.

Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся.

В общем, фирма веников не вяжет.

В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана.

Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор.

– А зачем тебе расческа? – спросил я, орудуя метлой. Я наконец сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими.

– Незачем, – буркнул он и смахнул волосы с глаз. – Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь.

– А зачем тогда хотел забрать?

Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание.

На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось.

Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю.

На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых «королевскую ночь», еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось). А через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета. Вот и конец истории.

Это было последнее дело Дэнни Оушена.

В моем детстве новая игрушка – это было целое событие. Забавно сейчас вспоминать, как весь двор сбегался посмотреть на новинку. И тот, кто ее принес, целый день чувствовал себя королем мира.

Моей мечтой была подводная лодка с пультом и на батарейках. И однажды я ее все-таки получил. Для чего-то все же пионерский лагерь пригодился. Я купил лодку в первые же дни в лагере (да все купили) и берег до дома, чтобы запускать там и наиграться всласть. Но…

В общем… мечтать о ней было лучше.

Лодка не оправдала моих ожиданий. Она с трудом погружалась, а затем выскакивала на поверхность, как поплавок. Для центровки пришлось прилепить к ней кусочки пластилина. Никаких балластных цистерн, о которых я читал в военных книгах, в игрушке не оказалось. В общем, мечте иногда лучше оставаться мечтой.

А кто-то рассказывал мне, что лично знает мальчишку, у которого есть подводная лодка – атомная! И там все как на настоящей: и погружение на заданную глубину с помощью балластных цистерн, и скорость, и стрельба игрушечными торпедами, и даже перископ поднимается… А другой рассказывал, слегка завравшись, что внутри у игрушки стоит настоящий крошечный ядерный реактор – вместо батареек. И управляется она по радио, без проводов.

Конечно, я подозревал, что это выдумка… Но все равно слушал, раскрыв рот. Необыкновенно здорово было представлять такую лодку.

В моем воображении внутри маленькой лодки моргал тревожный красный свет, ревела сирена. Всем постам! Срочное погружение! Крошечные механические человечки бежали на свои места в отсеках. Капитан командовал: «Заполнить среднюю!» Через шпигаты начинала поступать вода. Лодка медленно и плавно погружалась в глубину пруда, среди удивленных лягушек и рыб…

А вообще, это был целый жанр в советском детстве – легенды о невероятных игрушках, в которые точно играл какой-то знакомый мальчишка. «Да зуб даю!»

Потому что самые лучшие игрушки создает наше воображение.

Второй пионерлагерь был гораздо хуже первого.

Это точно.

Пионер ест все, а танцует вприсядку.

Начну издалека. С детства я считал, что нужно любить и уважать свою культуру.

Я воспитывал себя. По телевизору начинался концерт русских народных песен и танцев, я садился и смотрел. Это было моим заданием. Мне быстро становилось скучно, но я продолжал смотреть и слушать. Именно так воспитывается воля. Передо мной пел хор Пятницкого, а ансамбль Игоря Моисеева оттанцовывал шестнадцатый номер, а я все смотрел.

«Не приедаются только скучные вещи» (с) Харуки Мураками. Иногда он говорит толковые вещи.

Когда мои сверстники слушали Цоя и дергали головами под Sepultur’у, я слушал пластинки «Али-Баба и сорок разбойников», «Песня о двух красивых автомобилях» Высоцкого и Влади, «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», романсы из «Юноны и Авось» и, конечно же, никогда не догадаетесь, черт побери, это тайна, русские народные песни.

И вот я поехал в лагерь. Как я ни упирался, как ни упрашивал – у деда мне будет в сто раз лучше! я хочу к деду в Кунгур! – меня все же отправили в лагерь. И снова на Азовское море.

Это был совсем другой лагерь. Он был лагерем только в летнее время, в обычное становился обратно школой. Мы находились в каком-то селении на высокой горе, откуда можно было посмотреть вниз чуть ли не до самого моря. Вокруг простирались колхозные алычовые сады. Большая ошибка. Это было начало июня, поэтому не созрело еще ничего. Но все сады в радиусе полукилометра были ободраны под корень. Пионеры сожрут все, дай им только лаз в заборе и пять минут времени. А потом вожатые по звуку могли определить, какие из юных пионерских организмов в данный момент переваривают зеленую алычу и твердый, как шрапнель, недозрелый виноград.

Лагерь был так себе. Даже в столовую на обед и ужин нас возили на автобусе в Керчь. Там была столовая, дежурство в которой однажды едва не стало для меня роковым.

К морю нас тоже возили на автобусе. И в кино, на экскурсии. Так мы побывали на фильме «Спартак», в Аджимушкайских каменоломнях и в музее Айвазовского. Я даже не представляю, сколько солярки нужно, чтобы вывозить такую ораву. Три или четыре автобуса гоняли точно. Впрочем, время было советское, солярки хоть залейся.

Вообще, этот лагерь можно было показывать как иллюстрацию к расхожему выражению «ужасы советского режима».

Из лагеря было пять или шесть побегов – против одного в первом. И то там мальчишка просто психанул и побежал через сосны к озеру. Старшие во главе с вожатыми рассыпались цепью и с улюлюканьем и радостью прочесали рощу. Это было воспринято всем лагерем как внеочередная дискотека. Беглеца вытащили из воды, привели, закутанного в одеяло, напоили горячим чаем и уложили отсыпаться в домике вожатых. Зато разговоров было на неделю.

А здесь побеги были всерьез. Кого-то поймали уже на вокзале. А одну девчонку – вообще под Краснодаром. Когда ее привезли в лагерь с милицией, ее уже ждали родители, срочно прилетевшие с севера. И забрали ее домой. Как я ей завидовал!

В отряде у нас был пацан из Покачей; это поселок в ста пятидесяти километрах от Вартовска. От него я узнал, что Покачи – пуп мира. С тех пор и живу с этим чувством.

В лагере спортивный корпус стоял отдельно от других зданий, а перед ним была небольшая площадь – на ней мы строились поотрядно во время линейки. «К поднятию флага…» и так далее.

На этой же площади проходили наши дискотеки.

Именно эта площадь стала местом эпической битвы двух музыкальных культур – старой советской, с опорой на народную и классическую музыку, и западной современной «бум-бум-бум… ай кэнт дэнс, ай кэнт нав».

Грохот басов против нежного розлива гармони (ладно, не такого уж нежного. Хорошая гармонь перекроет запилом десять магнитофонов, именно поэтому она незаменимый инструмент на большой деревенской свадьбе. И в драке. Помню, мы с мальчишками сидим на бревне в Полетаево, мне было года три, и смотрим, как под наяривание гармони дерутся в деревенской пыли несколько подвыпивших мужиков – шла свадьба).

Настоящая битва культур, понятно, происходила в сердцах юных пионеров, а не на площади. Но на площади все это выглядело гораздо нагляднее.

На ступенях там постоянно тусовались несколько модных пацанов. И стрижки подлиннее, и лица понаглее. И особое презрительное выражение в глазах: ты не с нами, мы – крутые.

Рядом играл кассетник. Крутилась пленка. Что-то западное, конечно.

Я проходил мимо. Я думал, что эта музыка неправильная, а правильная – только народная и классическая. Мне так сказали по телевизору, а я тогда верил телевизору. Хотя с удовольствием смотрел передачу «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» (и мне нравился Джо Дассен, например). Но…

Кто не хочет кормить свою культуру, будет кормить чужую.

И хорошо, если только культуру, а не армию.

Рок-н-ролл больше сделал для Америки, чем вся американская военная машина. Что уж говорить о Голливуде. В общем, вопрос тут был не музыкальный скорее, а мировоззренческий: с кем ты, юный пионер? Что выберешь? Советский Союз, государство труда и народа, или загнивающий капиталистический Запад?

На тот момент я еще не понимал (да, в общем, и не задумывался), что битва уже проиграна. И никакая «Играй, гармонь», собиравшая по утрам целые семьи у экрана телевизора, этого уже не изменит. Запад на тот момент победил Советский Союз в главном – в сердцах советских людей. Все хотели импортное: шмотки, еду, музыку, яркие жевачки, машины, фильмы, развлечения. А знать международную обстановку, перспективы развития народного хозяйства, проблемы рабочего класса и цели пятилетки – нет, не хотели.

Это был день дискотеки. Кажется, последняя дискотека до отъезда из лагеря (ох, как я этого ждал – не дискотеку, конечно, а отъезд!).

Физрук вышел с гармонью. Мы аж офонарели от такого поворота – несколько человек засмеялись. Физрук надулся, побагровел и пошел наяривать. Меха раздувались и вибрировали, толстые пальцы прыгали по кнопкам. Звук гармони взвился над алычевыми садами и окрестными виноградниками – где-то внизу, под горой, на которой стоял лагерь, селяне удивленно подняли головы.

Вот он, момент истины. Толпа пионеров сразу разбилась на два неравных лагеря.

Я видел огромный приплясывающий круг вокруг магнитофона – мальчишки, девчонки, даже пионервожатые. Там стучали барабаны, волнисто пела «ионика» и что-то выводил на английском высокий надрывный голос. Кажется, мне даже нравилась эта песня.

И второй, крошечный круг вокруг гармони. Несколько девчонок и пара воспитателей постарше.

Выбирай сердцем, как говорится. Я выбрал разумом. Я пошел к маленькому кругу.

Шел и с каждым шагом понимал, что происходит что-то важное: для меня. Я никогда еще не танцевал публично (детсадовские танцы не в счет). И вообще был не особо публичным человеком, мне бы лучше книгу, пару хороших друзей и укромное место, чтобы посидеть в тишине.

Я бросился вприсядку. Единственный пацан среди танцующих с платочками девчонок.

Истово и яростно. В следующий момент надо мной, словно флаги над умирающим под огнем «Варягом», бешено взвились и затрепетали платочки. Моя яростная пляска словно плеснула бензином в маленький костер народного творчества. И он вспыхнул до небес.

Это был не танец, это был бой.

Когда другие расслаблялись и валяли дурака, я танцевал за свои убеждения.

Настоящая музыка – народная.

Настоящее дело – счастье всего человечества.

Моя Родина – Советский Союз.

…Думаю, я тогда был твердолобым фанатиком. Я и сейчас не очень изменился, если честно. Настоящее дело – счастье человечества. Моя Родина – Советский Союз. А вот музыка может быть любой. Главное, чтобы она делала человека лучше и чище. И рок-н-ролл – отличный выбор, я считаю. Как и «Ой, то не вечер», Beatles, Дассен и мелодии Бабаджаняна.

Какими книгами я в детстве зачитывался?

1. «Граф Монте-Кристо», Дюма, раз двести прочитал.

2. «Одиссея капитана Блада», Сабатини, раз триста.

3. «Скарамуш», того же Сабатини, раз пятьсот.

4. «Наследник из Калькутты», Штильмарк, до фига.

5. «Аэлита», Алексей Толстой, много раз, особенно история Атлантиды. «Гиперболоид» чуть поменьше.

6. «Морской ястреб», опять Сабатини, много раз.

7. «Айвенго», Вальтер Скотт, много раз.

8. «Фаворит» Пикуля, до фига раз.

9. «Анжелика», Анн и Серж Голон, вся серия до «Неукротимой Анжелики», раз по сто пятьдесят.

10. «Лунная радуга» Павлова, очень много раз.

11. «Мир смерти», Гаррисон. До фига раз.

12. «Честь имею», Пикуль, до фига.

13. «Каторга», его же. Тоже до фига.

14. «Потоп», Сенкевич, до фига раз.

15. «Петр Первый» Алексея Толстого, очень много раз.

16. «Спартак», Джованьоли, очень много раз.

17. «Белый вождь» Майн Рида, до фига раз.

18. «Робур-завоеватель» Жюля Верна, до фига раз.

19. «Баранкин, будь человеком» и «Сверхприключения сверхкосмонавта» Валерия Медведева, до фига раз.

20. «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, много раз, но меньше, чем «Робур».

21. «Королева Марго» Дюма, много раз.

22. «Звездные короли» Гамильтона.

23. «Пасынки Вселенной» Хайнлайна.

24. «Жизнеописания», Плутарх, очень много раз.

25. «Бегство Земли», Карсак.

26. «Война с саламандрами», Чапек. Много раз.

27. «Дом в тысячу этажей», Ян Вайсс. Очень много раз. Недавно перечитал – и это до сих пор прекрасная книга.

28. «Следопыт» и «Последний из могикан» Фенимора Купера.

29. «Ветер времени» и вся серия про московских князей Дмитрия Балашова.

30. «Война с марсианами», Уэллс.

31. «Ариэль», Беляев. Много-много раз.

32. «Урфин Джюс» Волкова.

33. «Борьба за огонь», Рони-старший.

34. «Земля Санникова», «Плутония» Обручева.

35. «Белый клык», «Зов предков», Джек Лондон.

36. «Джен Эйр» Шарлотты Бронте, много раз. В первый раз читал просто как роман ужасов, завораживающий и страшноватый.

37. Сказки Джанни Родари.

38. Грузинские сказки про дэвов. Отличная книжка.

39. Русские народные сказки. Хорошая была книжка, по сто раз многие сказки читал.

40. «Тимур и его команда», «Школа», «Судьба барабанщика», Гайдар.

41. Книжки из серии «Пионеры-герои». Почти наизусть все знал.

42. Книга о защите Брестской крепости, офигительные там были иллюстрации, кстати.

43. «Чапаев», Фурманов.

44. «Три толстяка», Олеша.

45. «Том Сойер» Марка Твена. А Гекльберри Финн мне не пошел тогда.

46. Сказы Бажова, много раз.

47. «Герой нашего времени», Лермонтов, много раз.

48. «Белеет парус одинокий» Катаева и вся серия продолжений.

49. «Капризка – вождь ничевоков», Воробьев.

50. «Огни на курганах» Яна, много-много-много раз. Спитамен – мой герой.

51. «Как закалялась сталь», Островский. Очень много раз.

52. «Повесть о настоящем человеке», Полевой.

53. «Старуха Изергиль» и другие рассказы Горького. Очень много раз. Но особенно Изергиль, конечно.

54. «Донские рассказы», «Нахаленок» и другие. Шолохов. Много раз.

55. «Руслан и Людмила», Пушкин. Много раз. А еще «Капитанская дочка» и «Дубровский».

56. «Бродяги севера», Джеймс Оливер Кервуд. Очень много раз.

57. «Мастер и Маргарита», Булгаков. Много раз. Хотя я долгое время считал, что лучшее там – это история Пилата и Иешуа. А остальное можно было и не писать[23].

58. «Кутузов», Раковский.

59. «Унесенные ветром», Митчелл. Я прочитал даже два продолжения от других авторов: одно плохое, а другое ужасное. Не спрашивайте зачем.

60. «Экспансия», Юлиан Семенов. Очень люблю до сих пор.

61. «Красное и черное» Стендаля. Мне не очень нравилась эта книга, но я читал ее несколько раз.

62. Зеленое собрание сочинений Дюма. Целиком.

63. «Стажеры», Стругацкие. Любил и постоянно перечитывал.

64. «Град обреченный», Стругацкие. Не любил и не понимал, но много раз перечитывал.

65. «Дюна» и «Мессия Дюны», Фрэнк Херберт. Прочитал впервые в старших классах, почти одновременно с игрой «Дюна 2», от которой мы с друзьями фанатели. Очень много раз.

66. «Пылающий остров», Казанцев. Я почему-то не любил читать ее подряд, от начала до конца. Читал отрывками, открывая книгу наугад, в разных местах. А потом однажды собрался и прочитал «Остров» целиком, от и до. И – кусками было лучше, имхо. Странный эффект. Кусочками книга казалась больше и значительнее.

68. «Черная стрела» и «Остров сокровищ» Стивенсона. Причем «Стрелу» я любил больше.

Больше всего мне нравились истории, где я представлял, что оказался в книге и помог герою в определенный момент. И переломил роковую судьбу.

– Спартак, – говорил я, входя ночью в палатку гладиатора. На перевязи через плечо у меня висел кривой фракийский меч. – Киликийские пираты тебя предали. Нужно действовать срочно, мгновенно, незамедлительно! Иначе армии Красса и Помпея Великого возьмут твоих людей в клещи.

Спартак смотрел на меня, в глазах его светился умный жесткий огонек.

– Кто ты? – спрашивал он.

– Тот, кто тебе поможет.

Затем он кивал и расстилал карту. Я тыкал пальцем.

– Вот здесь и здесь, – говорил я. – Помпей уже высадился, его легионы идут маршем от Брундизия. Вы должны успеть прорваться к Риму. Бросайте обоз, бросайте все, пойдем налегке.

– А как же женщины и дети? – спрашивал Спартак. – Мы не можем их бросить, а пешего перехода они не выдержат.

Конечно, нет.

– Для этого я привел корабли, Спартак.

Он вздрагивал и поднимал голову, еще не веря.

– Их мало, но женщины и дети будут в безопасности.

Я не знал, откуда возьму корабли для эвакуации, но был уверен, что что-нибудь придумаю. Корабли будут, черт меня побери! Потому что так надо. Спартак смотрел на меня, затем кивал, и многодневные скорбные морщины на его сильном лице разглаживались. Он улыбался.

– Так и сделаем, – говорил он. Спартак поворачивался и приказывал адъютанту:

– Общий подъем!

Я слышал, как резко и звонко трубят рожки, – и сладкий холодок бежал у меня по спине между лопаток… Мы собирались идти на Рим. Все еще могло сложиться иначе. Судьба повернула свои ржавые колки, чтобы сыграть на перетянутых струнах другую, новую мелодию…

103 года лучшему Спартаку всех времен и народов – Керку Дугласу[24]. Эта ямочка на подбородке долгие годы пела нам о свободе.

Все советские дети смотрели этот фильм по десять раз минимум.

Когда мы смотрели «Спартака» в кинотеатре, у нас было одно желание: чтобы рабы восстали и дали хозяевам в морду, со всей силы, – за то, что с людьми обращаются как с вещами. Эта несправедливость очень нас задела. Мы сидели в темноте, в кинотеатре, в духоте и сжимали кулаки. Ну же, гладиаторы, вас же учили драться! И когда Спартак сунул надсмотрщика мордой в борщ, весь кинотеатр в восторге заорал: так его, так! Свистели и кричали все! До сих пор помню.

Это когда мы из лагеря ездили кино смотреть. Несколько автобусов буйных пионеров, очарованных магией кино – и историей великой попытки. Великой неудачи.

Конечно, мы болели за восставших рабов. Когда сицилийские пираты предали наших, это была почти физическая мука. Как же так? Как?!

А потом, когда восставших разбили и поле было усыпано трупами, а победившие римляне искали Спартака… или его тело… Мы в зале затаили дыхание. И вот раненый Спартак собирается встать и сказать: «Я Спартак», чтобы прекратить это, потому что все потеряно, надежды нет, но не успевает. Встает один раб, затем другой, третий…

– Я Спартак! – говорит каждый.

И на словах «Я Спартак» в душе у нас поднималось особое чувство.

Потому что мы понимали, что это значит.

Человек рожден свободным. Спартак больше не вождь восстания, он и есть восстание. Он не один из них, он – каждый.

– О капитан, мой капитан…

– Я Спартак!

Бывший раб, заявляя это, говорит: «Я свободен». Идите на фиг, римляне. Моя свобода – во мне. Она мой воздух и моя кровь. Вы больше не сможете меня этого лишить.

А какая красивая Джин Симмонс в сцене, когда Марк Красс (он же великий британский актер Лоуренс Оливье) пытается ее соблазнить роскошной жизнью! У меня аж сердце замирало, когда я видел Варинию на экране. Лучше любой знатной римлянки в этих роскошных белых одеждах…

А эти кушанья на столе! Какое-то экзотическое желтое желе, еще что-то. Вариния отказывается есть (было даже немного жалко). А рядом с ней – высокий, надменный, властный, с безжалостно римским профилем Марк Красс. Он был велик в своей римскости. Когда я позже читал книгу Джованьоли, а затем и «Жизнеописания» Плутарха, там Марк Красс описан как полноватый, жуликоватый, жаждущий славы, не слишком умный и плохо воспитанный торгаш. А тут Лоуренс Оливье сыграл практически Юлия Цезаря (сцена в сенате, когда он забирает диктаторскую власть, это подтверждает) – умного, сильного, величественного тирана. Льва. У него была своя, львиная правда.

И сцена, когда Спартак дерется на мечах со своим другом. Невыносимая сцена – и по задумке, и по эмоциям. Чтобы спасти лучшего друга от мучительной смерти на кресте, его нужно убить. Быстро.

И смерть друга (его играет Тони Кертис). И прощание.

И распятие Спартака.

Когда толстяк везет сбежавшую Варинию прочь из города рабов и повозка останавливается у одного из крестов… Там вся дорога в крестах и умирающих рабах. Рим правит железной рукой. Рим все еще думает, что дело в недостатке жестокости…

И Вариния показывает новорожденного младенца Спартаку.

«Это твой сын, Спартак. Он свободен». Кажется, у всех в кинотеатре – у всех этих циничных и прожженных буйных подростков – навернулись на глаза слезы. Потрясающе.

Мы вышли из кинотеатра в жар, оглушенные и притихшие. Ярко, невыносимо ярко после полутьмы кинозала светило солнце. В ожидании посадки в автобусы мы расселись в тени кружком, как восставшие рабы в той сцене затишья, когда казалось, что все возможно, свобода рядом и восстание победит. И Спартак улыбался юной и смущенной Варинии… И ямочка на подбородке становилась еще заметнее.

Не люблю Кубрика, для меня он холоден и слишком рассудочен. И формален. Недавно пересматривал этот фильм и ругался про себя. Почти все в фильме казалось мне беспомощным, и слабым, и натянутым. Я смотрел и посмеивался – удивительно, как в детстве тебя может увлечь подобная ерунда. А потом посреди поля мертвецов вставал раб и говорил:

– Я Спартак!

И у меня опять свело затылок и по спине пробежал холодок. Как когда-то в том далеком кинотеатре. Я снова был там, среди италийских холмов. И это я говорил:

– Я Спартак!

И верил в это. Чертова магия кино.

Живи вечно, Спартак.

Это случилось, когда я во второй раз ездил в лагерь.

За окном солнце, все рамы распахнуты, жарко, белые шторы трепещут, а в палате скучает за шахматной доской незнакомый пацан. Из соседнего отряда, что ли?

Я взял книжку. Хоть почитаю спокойно, пока в животе булькает и сожалеет о гибели в юном возрасте зеленая алыча. Все наши на улице, так что не будут мешать своей трепотней.

– Эй, – сказал вдруг незнакомый пацан. Посмотрел на меня исподлобья. – Ты в шахматы играешь?

Я неопределенно пожал плечами. Не будешь же объяснять, что для меня игра в шахматы – тяжкий труд, а никак не развлечение от нечего делать. Вдобавок я ненавижу проигрывать, поэтому буду мучительно продумывать десятки ходов вперед, и к финалу игры с меня десять потов сойдет.

Я даже в шахматный кружок поэтому не записался. Там, в Вартовске. Мой лучший друг Андрюха Башкирцев записался, Ромик, Руслик Нуриев, еще кто-то из нашего класса. И теперь они ходили толпой два раза в неделю в пятиэтажку на пути из школы, в Андрюхином дворе. А я провожал их до входа и шел дальше, к себе домой. Читать книжку.

– Сыграем?

Зачем? Здесь, в лагере, устраивали турнир на звание Чемпиона лагеря. Играли все со всеми. Я не записывался, а многие из нашего отряда записались. Мне было все равно.

– Да ну, чего-то неохота, – сказал я.

– Боишься?

– Еще чего!

И тут я понял, что сам подставился.

– Давай по-быстрому сыгранём.

– Ну если только по-быстрому, – протянул я.

– Давай. Я уже фигуры расставил.

Я пожал плечами, сел за стол и классически пошел пешкой.

И как-то удивительно быстро и ненапряжно выиграл. Даже сам удивился.

Пацан сначала покраснел, потом побледнел.

«Чего он так переживает?» – подумал я. Это всего лишь игра. А я думал, это я ненавижу проигрывать.

– Давай еще раз, – сказал пацан.

– Да ну, неохота.

– Чего?!

Кажется, у него это в голове не укладывалось. Что я не хочу играть, например.

– Давай еще партию, – потребовал пацан. И снова покраснел.

Виханутый какой-то, подумал я.

И тут в палату кто-то вошел. Я обернулся. Это был один из наших. Серега, Серый, кажется. Сейчас уже не помню.

– Ну пожалуйста. Что тебе, сложно, что ли? – сказал пацан. И этот переход от требований до униженной мольбы меня добил.

Я вздохнул.

– Ладно, еще одну.

Мы расставили фигуры. Загадали, кто какими играет. Я вытянул белых. Не знаю почему, но я всегда больше любил играть черными. Но тут не повезло.

Я пожал плечами, двинул вперед пешку. e2-e4. Пацан надолго задумался, затем тоже пошел пешкой. Совершенно стандартный ход. «Ну, елки. Если он так каждый раз думать будет, мы до вечера не закончим». Я быстро переставил фигуру.

Серого, кажется, заинтересовала игра. Он подошел ближе, встал рядом. Ах да. Он же вроде тоже играет.

Когда пацан в очередной раз надолго задумался, Серый толкнул меня в плечо.

– Ты чего? – зашептал он. – Это же чемпион лагеря!

– Да ладно. Гонишь?

– Зуб даю.

– А че он тогда здесь делает?

Но тут мне стало не до разговоров. Чемпион взялся за меня всерьез.

Собрались зрители. Из нашего отряда, из других… «Зачем Серый мне это рассказал? – думал я в отчаянии. – Я же так спокойно играл… Не напрягаясь». Оказаться в центре внимания я совсем не рассчитывал. Болельщики горячо обсуждали позицию на доске, нас с чемпионом и давали советы. Особенно старался Серый. Я прямо устал от его настойчивой дружеской поддержки. «Лошадью ходи, ага-ага». А главное, мне стало тяжело играть. Чертов Серый. И чертово желание победить.

Вскоре у меня спина взмокла от напряженной работы мысли. Я просчитывал миллион вариантов.

Я играл всерьез.

Я выиграл.

Чемпион помедлил и положил короля на доску. Сдаюсь. Лицо у него было бледное и осунувшееся. Позже я видел, как он бесцельно слоняется по двору…

Несколько секунд я не мог в это поверить.

Наконец-то все закончилось!

Я пошел и лег на койку. Сил не было совсем.

Больше в лагере в шахматы я не играл.

Вернувшись домой, а затем приехав к деду в Кунгур, я вдруг понял – кое-что изменилось.

Возможно, ко мне перешла удача чемпиона лагеря.

Как у викингов – побеждая врага, забираешь не только его оружие, но и удачу.

Играя с дедом, я больше не обдумывал отдельные ходы. Я вдруг обнаружил, что теперь доска для меня живая. Я представлял себя полководцем, который концентрирует силы в направлении удара, своей пехотой заставляет противника увязать в бесплодной атаке, а затем мощными ударами танковых клиньев по флангам взламывает фронт, уничтожает фигуры и берет штаб короля в котел (мне была близка тактика блицкрига). Такая игра мне нравилась. Я почти наяву слышал лязг траков, грохот сапог и выстрелы танковых пушек. «Урррааа, ррррааа!» – орали мои пешки, бросаясь в атаку. А потом быстро окапывались, бросая землю саперными лопатками и весело переругиваясь, чтобы удержать занятую позицию, пока я подтягиваю резервы.

Раньше мне деда Гошу удавалось обыграть один раз из трех. И это в лучшем случае.

А тут я творил на доске, что хотел. И дед Гоша крякал и чесал седой затылок, получая шах за шахом, теряя фигуры, а затем, конечно же, следовал мат. «Димулька-то у меня опять выиграл, – говорил дед бабушке. Гордый. – Совсем деда затуркал». Баба Галя иронично отвечала: «А чо тебя не выиграть-та… Фу-ты, ну-ты. Ты ж танкист, а не генерал».

В общем, я был как Ганнибал или Наполеон. Молниеносный, великолепный и не знавший поражений.

Я пять раз подряд обыграл сродного брата Максю, и он отказался со мной играть. Победил сестру Юльку. Сходил с дедом в гаражи (у них там был клуб мотоциклистов, трезвый, что интересно) и выиграл там у пары мужиков.

Но тут вернулся из деревни Полетаево мой друг Лешка Мальгин. Белобрысый, выше меня, с румянцем на скулах, похожим на чахоточные красные пятна, он невинно улыбался… Где уж нам, дуракам, чай пить. Гад.

Мы болтали о том о сем, пили чай с малиной, а потом Лешка предложил перекинуться в шахматы. Мол, мы в деревне играли от скуки, так, ничего серьезного. Пустяки.

«Ну сейчас я тебе покажу», – подумал я, мысленно потирая руки.

Мы сели за доску. Я молниеносно набросал план сражения и пошел пешкой. Побеждать на самом деле просто. Занять центр поля. Легкие фигуры вывести во фронт, обеспечить себе пространство для маневра. Тяжелые сконцентрировать в броневой кулак на фланге… Кони – авиадесантные корпуса, их забросить за линию фронта. Офицеры, они же слоны, простреливают всю доску, как артиллерия…

Лешка играл странно. Неровно, вязко, без блеска. То отводил фигуры, то снова выводил, без всякой видимой цели. Боролся за какую-то ерунду. Трудно терял фигуры. Цеплялся пешками за каждую клетку, экономил силы… Я измучился. Своими неловкими телодвижениями он постоянно ломал ритм моего великолепного наступления. И я вдруг с ужасом обнаружил, что проигрываю. Что Лешкины невзрачные пехотинцы неторопливо пережевали мои элитные танковые части и выплюнули. А потом так же неторопливо, по-крестьянски, отряхнулись, встали и пошли в атаку… Все было кончено. Ганнибал встретил своего Кунктатора. Наполеон – своего Кутузова. Я проиграл.

– Давай еще раз, – сказал я. Лешка кивнул. Давай.

Мы сыграли. Я проиграл.

Затем еще раз. С тем же результатом.

– Я-то так себе играю, слабенько, – сказал Лешка. Глаза у него смеялись. – У нас там один мужичок есть, ты бы видел, вот он играет так играет. Капабланка! Никто его победить не может.

Полетаево – шахматная столица Урала. Эта мысль для меня оказалась чересчур.

– И часто вы так играете? – спросил я.

– Каждый вечер. – Улыбка Лешки была невинно-издевательской.

«Ах ты, гад!» – подумал я.

– Мужики придут с работы, собираемся у клуба и играем. Ну и девчонки некоторые хорошо играют. Есть там одна… с ногами. – Лешка так мечтательно прищурился, что я даже позавидовал. – Бабы тоже играют, но у них больше лото.

Мы потом еще много раз играли с Лешкой. И одну партию из пяти я у него все-таки забирал.

Но… Это все равно был финал.

Я понял, что больше не король шахмат. Не Ганнибал и не Наполеон. Не ярл всех ярлов клетчатого поля.

Оно больше для меня не оживало.

«Прощай, король, прощай… Прощай, король», – как гортанно и яростно пела Тамара Гвердцители по радио[25].

Улыбающийся белобрысый Лешка забрал мою шахматную удачу.

А потом лето кончилось. Но это уже совсем другая история…

Кунгур, лето. Забегает в гости Димка Жданов.

– Почапали в «Сладкоежку»? – кричит Жданчик с порога. – А?! Да брось ты свою дурацкую книгу!

В этом весь Жданов. Всегда на движухе. Лето проходит, а тысячи интересных вещей еще не опробованы, сотни не исследованы, десятки не сломаны. Наверное, у каждого есть такой друг-барагоз, у которого всегда миллион идей, как прикончить вас обоих самым изощренным способом. В смысле, увлекательно и необычно провести время. Но идеи у них, а организацией занимается кто-то вроде меня.

Я отложил зеленую «Графиню де Монсоро». Я эту книгу уже читал, конечно. Вообще, удобно: бабушка подписалась на полное собрание сочинений Дюма, книга приходит раз в несколько месяцев.

Летом я приезжал к деду с бабкой и перечитывал все зеленое собрание, начиная с первого тома – и по последний пришедший. Так что «Королеву Марго» я мог цитировать с любого места наизусть, а «Графиню де Монсоро» – пока только выборочно.

– Так че насчет «Сладкоежки»? – не унимался Жданчик.

Вообще, заманчивая идея. Я на мгновение прикрыл глаза.

Кафе «Сладкоежка». Сияющий замок на склоне заката. За сто метров от него стоит запах толстых сладких оладий и меда. Мед я терпеть не мог, но остальное…

«Париж стоит мессы», как сказал бы Генрих Наваррский.

Белый крем и черный крем. На самом деле, конечно, «Ванильный» и «Шоколадный». Еще можно было взять желе – желтое и прозрачное. Оно смешно колыхалось на тарелке.

Но желе – это ерунда. Желе можно и дома сделать, сварить из пакетиков. Потом разлить по формочкам – и в холодильник. Правда, мне никогда не хватало терпения дождаться, пока желе полностью застынет. И я ел его полузастывшим, истекающим слезой. А вот «крем» – другое дело. Особенно шоколадный. Такой дома точно не сделаешь. Он назывался у нас «черный крем».

На самом деле это было молочное желе с какао. Скорее всего, на агаре, потому что у него не было специфического запаха и привкуса желатина.

Или, по-современному, панна-котта. Мы были гурманы и хипстеры, хотя ни фига об этом тогда не знали.

– Че ты морозишься? – Жданчик уже рядом. На месте ему не сидится. – Ну?

– Ладно. Пошли, – вздохнул я.

– Баско!

– Да замучил ты со своим «баско»[26].

Я был книжный человек и боролся за правильную речь. Вернувшись в конце лета в Нижневартовск, я потом этой «книжной речью» людей месяц пугал. Уральский говор неистребим. Особенно эта уральская интонация – ласковая, напевная, с нежным наездом.

Мы собрались за Граалем. Я, Жданчик, Юрка, мой сродный брат Макся по прозвищу Симоныч. Еще с нами увязалась сродная сестра Юлька, крупная и бойкая девица двенадцати лет, и ее подружка Танька Бочкарева. Ну, та была вообще мелкая, младше Макси. Мелкая блондинка ради выхода в город накрутила яркие хвостики. «Начепурилась, фифа», – фыркнул Макся. Он был женоненавистник восьми лет.

Мы скинулись. Собрали копейки в один кошелек. Кошелек вручили мне – он был тяжелый, как камень. Мне же выпала честь возглавить сей поход.

Я оглядел свое воинство. Рыцари круглого стола и исцарапанных коленок. И в пятнах зеленки. У кого были замазаны локти и ноги, а у Макси – даже лоб.

– Ну че, почапали? – спросила Юлька. Ласково и напевно, с нежным наездом.

И мы почапали.

Автобус, рыжая «двойка», должен был ходить от остановки «Пещера» раз в час. Но, как обычно в советское время, час прошел, а автобуса так и не было. Сломался, решили мы. И пошли пешком.

Испытания закаляют рыцарей. Мы топали по дневной жаре в гору – центр Кунгура располагается на возвышенности. Сандалии стучали и выбивали пыль.

Другой бы сломался и плюнул. Но мы были молоды и мотивированы.

В «Сладкоежке» всегда была огромная очередь. Труден путь к Граалю. Кафе битком набито – родители с детьми, чада гомонили и бегали, измученные родители истекали по́том в духоте и оре, юная парочка, стесняясь, смотрела в разные стороны – словно пришли не вместе. Хотя все знали: кавалер привел даму на мороженое. После, наверное, будут целоваться липкими от сладкого губами, подумал я. «Тили-тили-тесто, жених да невеста!» – закричал кто-то из юных каннибалов. Остальные взревели. Парень насупился, а девчонка покраснела.

Я отправил девчонок занять столик, а пацаны встали в очередь. Дородная продавщица в халате и в белом колпаке обслуживала посетителей в советском стиле. «Клиент всегда неправ». Когда я через много лет увидел эту надпись в фильме Родригеса «Отчаянный», очень порадовался. Времени на сантименты у тетки не было. Говори, плати, бери поднос и проваливай. Временами она рычала и выдыхала пламя. Ну конечно, какой Грааль без охраняющих его драконов…

Наконец мы вернулись к столику – он был круглый и алюминиевый – с горой подносов. Один черный крем, самый вкусный. Каждому по три порции. Мы не собирались размениваться на мелочи.

Крем исчез как по волшебству.

– Ничотак, – сказала Юлька, отдуваясь, и положила ложку. Мы помолчали, отдыхая от трудов. Хорошо. Но все-таки полного счастья не наступило. Такого, чтобы – щелк, и благодать, и мягкий блаженный свет струится.

– Может, еще? – Я оглядел рыцарей.

– Всяко, – сказал Макся.

«Конечно» по-уральски.

Мы повторили подвиг на бис. Теперь, кроме черного крема, я заказал еще несколько порций белого – на пробу, и желе – для эстетов. Гулять так гулять. Расплатился копейками. В кошельке оставалось еще много.

Больше всех съел Жданов.

Последние пару тарелок мы уже не доели. Наступил предел. В электротехнике, которую я изучал в Керосинке спустя много лет, это называется просто и четко: насыщение. Я бы даже сказал – пресыщение. С трудом мы вышли из «Сладкоежки». От горячего запаха толстых оладий нас теперь мутило.

В наших поисках Грааля мы достигли всего. Желаний больше не осталось. Желудки были полны так, что казалось, лопнут.

– Пошли домой, – сказал я и икнул.

Солнце все еще палило. Мы медленно шли назад под белым раскаленным диском, как крестоносцы возвращались обратно из Палестины. Награбленное добро жгло диафрагму. Ноги заплетались, языки распухли.

Удивительно, но в гору спускаться оказалось намного тяжелее, чем до этого – подниматься. Мы обливались по́том. Мы умирали. Нам было так плохо, как до этого было хорошо. Альпинисты говорят, самое трудное – не подняться в гору, а спуститься с нее.

Впрочем, через некоторое время нам стало получше. Всем, кроме Жданова.

– Меня сейчас вырвет, – сообщил Жданчик. Юрка кивнул. Он был рослый и добрый.

– Зря мы ели этот черный крем, – сказал Юрка.

– Нет! – закричал вдруг Жданчик. Мы от удивления остановились. Лицо Димки перекосилось, побагровело. – Не говори это слово…

– Черный крем? – Юрка озадаченно смотрел на муки Жданчика.

– Нет! Не надо!

Он с трудом справился с тошнотой и сел на обочину, держась за живот. Вокруг него вяло покачивались пыльные заросли лопухов и травы.

И тут мы начали смеяться. Я хохотал так, что у меня выступили слезы на глазах. От смеха нам становилось лучше.

– Черный крем! – кричал Макся внезапно. Жданчик спотыкался, убегал в кусты. Оттуда раздавались странные звуки. Жданчик мучительно пытался удержать в себе обретенное в походе богатство.

Через несколько минут он возвращался, и мы продолжали путь. Жданов ненавидел нас и ругался, но шел. Мы же развлекались. То один, то другой из нас кричал «белый крем», или «черный крем», или уж совсем по-садистски – «черный крем с медом».

– Белый крем! – закричал Юрка.

Даже он не выдержал, а ведь он всегда был самым добрым из нас.

– Желе! Много желе! – радостно поддержали девчонки.

Жданов бросился к кустам, постоял, согнувшись. Он почти рыдал.

– Гады! – закричал Жданчик из кустов. – Ненавижу вас всех!

И неровной походкой, придерживая живот ладонями, убежал в сторону Лесозавода. Мы переглянулись.

– Дураки, – сказала Юлька. – Че его мучать-то?

– Может, за ним? – сказал Макся. Даже его пробило.

– Да ладно, – сказал я неуверенно. – Побегает и вернется. Жданчик отходчивый.

Хотя я уже не был в этом уверен. Грааль – штука жестокая. Обладание им меняет человека. Мы убедились в этом на собственном опыте.

Молча и как-то понуро мы дошли до дома. Вечерело. Мы сидели во дворе на лавочке и уныло валяли дурака. Делать ничего не хотелось. Мы все чувствовали неясную, но отчетливую вину. «Да провались она, эта „Сладкоежка“, – подумал я. – Зачем мы вообще туда ходили?»

– Димка! – позвал вдруг Макся. – Зырь, кто идет!

Я повернулся. Жданов вернулся. Он шел к лавочке – спокойный и умиротворенный. Его лицо было лицом человека, который услышал небесный «щелк» и почувствовал себя счастливым.

Кажется, от него даже шло легкое сияние.

Мы оторопели. Переглянулись и начали подниматься.

– Жданчик, ты чего? – спросил я наконец.

Жданчик шел к нам, ступая легко, как Будда по лепесткам роз.

– Жданчик?

– Я был на речке, искупался, – кротко сказал Жданов. – Баско так.

Кажется, он обрел свой Грааль.

На качелях я не качался двести лет. А я люблю это дело. Когда-то целыми днями только и делал, что качался на качелях.

Кунгур, улица усыпана белыми тополиными пушинками, особенно много их в полузасыпанных, оплывших после дождя канавах. Глинистая грязь, обрамленная белым пухом.

Тополя – огромные, их тогда никто не спиливал, шумят над головой от ветра. А я качаюсь. Почти «солнышко» делаю. Вшшшух. Вшшшух.

Воздух гудит.

Сейчас такие качели не делают. А тогда были – огромные железные столбы, выкрашенные желтой краской, и две платформы (не сиденья, а именно платформы): одна маленькая, на одного (качались обычно все равно по двое, лицом к друг другу), другая большая – на двоих (качались по двое, иногда третий вставал, лицом к одному из первых). Качаться надо было стоя на ногах. И лучше все же одному – это особый кайф. Полет! Свобода!

На маленькой было неплохо, но лучше всего, круче всего – на большой. Воздух аж разрывался от ее движения.

И так часами.

Вверх, вниз, вверх, вниз. Потом раскачаешься и прыгнешь – р-раз.

В животе замирает, словно летишь с парашютом. Только без парашюта.

Я как-то огреб качелей так, что мало не показалось. Прыгнул, но поскользнулся на грязи. И меня настигла кара.

Я не помню точно, что тогда случилось. Но этот удар – он должен быть пушечным просто. Майк Тайсоновский. И я остался жив. Даже не помню сам момент удара.

Помню, как небо оказалось перед глазами. Черные ветви на белом.

Я лежу и смотрю на него. И тишина.

Мы с Димкой Ждановым составляли идеальный комический тандем. Штепсель и Тарапунька, или как его там. Я шутил вполголоса, а Жданчик озвучивал мою шутку на весь пляж… вернее, двор.

Наши шутки пользовались бешеным успехом. Правда, и огребал Жданчик за это регулярно. И я за компанию. Когда он неосторожно озвучил мою шутку про вокзальских на все озеро (а вот и пляж), нам пришлось срочно линять. Вокзальские пацаны вообще оказались без чувства юмора. Суровые, как малахитовый цветок на выходе. Мы отступали организованно, отбиваясь руками и ногами, – и, в общем, чудом ушли. Макся, он же Симоныч, получил в той драке фингал. Я тоже унес «гостинцев». Юрке, как самому здоровому из нас, порвали рубаху. И только Жданчик выбрался из той передряги без единой царапины. Он всегда был счастливчиком.

А во дворе, когда Жданчик громогласно разносил мою очередную шутку, ему тоже могло перепасть… но обычно не перепадало, потому что я за него впрягался, как положено другу. Один раз стал исключением. Когда Жданчик пошутил про девчонку с четвертого этажа, а она спустилась с балкона и выбила из него все дерьмо, как говорят в американских фильмах в гундосом переводе. Тут я не мог вступиться. Во-первых, шутка была не моя, а Жданова (редкий случай, кстати. Жданчик был весьма артистичное трепло, но точно не автор сценария).

Во-вторых, как это, драться с девчонкой? Дворовый кодекс даже не рассматривал такую фантастическую ситуацию.

Девчонка с четвертого этажа была на год-два старше Жданчика, крупная, настоящая будущая уральская женщина с нежным хуком одной ладонью.

Жданчик улетел от первого хука, а потом получил еще два. Он пытался сопротивляться, вырывался – но бесполезно. Девчонка с четвертого этажа мотала его, как жидкий терминатор – Шварца на сталелитейном заводе. Жданчик подергался на асфальте и застыл. Мы с друзьями смотрели на это, не зная, что делать. Играла тревожная музыка. Та-да, там-та-та. Та-да, там-та-та.

Мы переживали за Жданчика. Жданчик включил резервное питание и начал обиженно подниматься, ругаясь на терминаторском диалекте. Девчонка замахнулась. Жданчик предусмотрительно упал на землю ногами к эпицентру. И закрыл голову руками. Он собирался выжить в ядерной войне.

Тут не выдержала даже моя сродная сестра Юлька, которая обычно относилась к Жданчику без всякой нежности.

– А ну, хватит его возить, – сказал Юлька и встала с трубы.

– Те че надо? – спросила Сара Коннор.

– А ниче! – задорно сказала Юлька. И тут две будущие уральские женщины оглядели друг друга и собрались уже бешено схватиться над телом Жданчика. Мы прямо замерли, поскольку у Юльки рука тоже тяжелая, и это могло быть по-настоящему круто и феерично. Но женщины передумали.

– Больно надо, – сказала Сара Коннор.

– Во-во, – подтвердила Юлька.

Жданчик благоразумно лежал и не отсвечивал.

– Хватит тебе? – спросила Сара Коннор с четвертого этажа и ушла, сплюнув. Вслед за ней, победно фыркнув и задрав нос, утопала мелкая пигалица, то ли подруга, то ли сестра Сары. Юлька пожала плечами и села на трубу.

Мы смотрели на Жданчика.

Он наконец поднялся, красный и растрепанный, в соплях. Оглядел нас, вытер слезы.

– Че стояли-то?!

– Так… девчонка же…

Жданчик помедлил.

– Во, точно! – сказал наконец, шмыгнул носом. – Если бы она была не девчонка, я бы ей показал. Ух, показал бы! Но бить девчонку… не-е. Я не могу.

Мы поспешно закивали. Жданчик поправил попранное мужское самолюбие и заправил рубаху в штаны. Пуговиц не хватало.

А вообще Жданчик был замечательным человеком. Он лучше всех рассказывал истории. У нас было такое развлечение. Мы наматывали нашей компанией круги вокруг дома и рассказывали фантастические истории, по очереди. И Жданчик лучше всех. Там не было завершенного сюжета, но раскованность фантазии поражала. Лучше всего ему удавались абсурдные зарисовки в духе Монти-Пайтон. Например, у всех людей вместо голов выросли ноги. И когда люди задумываются, то по привычке лезут чесать затылок, а там пятка. Люди щекочут себя и в итоге умирают, надорвавшись от смеха.

Однажды Димкина бабушка застукала нас за тем, что мы сидели у них на кухне и, высунув языки, перерисовывали шариковыми ручками купюру в 10 советских рублей. Красную, с Лениным. Димка позаимствовал ее у бабушки в комоде и собирался вернуть. У меня получалось лучше всех, на втором месте – Юрка Рюмин. Вместо Ильича для прикола Юрка нарисовал Горбачева с пятном на лысине. Это была отличная купюра, но для наших целей не годилась. Мы собирались разменять десятку в магазине у стадиона. Двести грамм мармелада плюс сдача. Жданчик безбожно врал, что вчера нарисовал такую десятку и разменял в «Галантерее». Это была наша финансовая цель. Вот есть такие идеи: ты не веришь в душе, но тебе настолько интересно попробовать, что ты готов закрыть глаза даже на то, что Жданов не умеет рисовать.

В общем, Жданчик в очередной раз втянул нас в авантюру.

Макся нарисовал какую-то каляку-маляку, а Димка отделался наброском – он быстро терял интерес. И только я, как маньяк-перфекционист, цветными шариковыми ручками досконально скопировал все, даже надпись «Подделка билетов государственного банка СССР преследуется по закону», и замахнулся на водяные знаки. Устал дико и почти закончил штриховку, когда появилась бабушка Жданчика и замела нашу «малину».

– Ишь чего удумали, ироды! – кричала бабушка Жданчика.

На самом деле нет. Бабушка Жданчика была невероятно интеллигентной, словно учительница родом из Ленинграда. Она даже возмущалась и ругала внука очень интеллигентно. Мы бы даже не заметили, что это страшная ругань, если бы Жданчик не замирал и не бледнел от каждого слова.

– Я тебя прошу больше так не делать, – мягко говорила бабушка Жданчику. – Ты меня понимаешь?

И Жданчик ковырял носком ноги линолеум и молчал.

Бабушка Жданчика собрала и на наших глазах уничтожила поддельные десятки – даже, кажется, сожгла в раковине. А затем унесла и закрыла в ящик комода настоящую красненькую.

Мы пошли во двор. Темнело. Мы посидели на трубе, но Жданчик так и не вышел. Он был наказан.

На следующий день я поехал с дедом на мотоцикле на Мичуринский (так в Кунгуре назывались огороды). Мы пробыли там почти целый день и вернулись к вечеру. Мы поужинали и допивали с дедом третью или четвертую чашку чая, разливая его в громадные блюдца, потея и отдуваясь, когда пришел Юрка. Ему тоже налили чаю и дали ужинать. Мы пили чай, когда со двора раздались какие-то крики. Баба Галя вышла на балкон, чтобы узнать, в чем дело. Через некоторое время крики стихли, а бабушка вернулась в кухню.

Дед Гоша прихлебнул чай и закусил куском сахара. Деда мало интересовали бабские новости.

– Баб, че там? – спросил я.

Баба Галя засмеялась.

– Да ходит какой-то мужик по двору и ищет, кто ему червонец с Горбачевым подсунул.

– Че?

Мы с Юркой переглянулись.

«Жданчик!» – неоново вспыхнуло в наших глазах. Мы тогда еще не добавляли «…ля!», хотя уже напрашивалось.

Пар от блюдец поднимался и создавал некий «туман войны», как в западных фильмах про русскую мафию в сауне.

Вскоре выяснилось, что Жданчик под шумок скрыл от уничтожения Юркину купюру и на следующий день пошел на рынок к вокзалу. Он взял с собой Рыжего, для компании. Там Жданчик наплел какому-то мужику, что это такие новые купюры, бери, пока дают. «У него язык без костей и болтается в обе стороны», – как говорили про Жданчика. Убедил мужика. Купил то ли яблок, то ли меду и взял сдачу.

А потом мужику соседи по рынку объяснили, что он дурак. Все смотрели на купюру с Горбачевым, смеялись и говорили: «Убери подальше, а то тебя посодют. А ты не воруй».

«А парнишка-то с Пещеры», – сказала одна женщина. И мужик взял свою купюру с Горбачевым и пошел искать.

И добрался до нашего дома.

Бабки с нашего двора по описанию легко узнали Рыжего, а взятый за жабры Рыжий мгновенно сдал Жданчика. Нет, таких не берут в космонавты. И в горы. И из апостолов, говорят, выгоняют с позором.

Конечно, мужику все деньги вернули. Никакой милиции, зачем. Жданчика бабушка наказала, он несколько дней просидел дома безвылазно (айпадов-смартфонов тогда не было, а нас к Жданчику не пускали), это было самое страшное наказание в теплый летний день, когда он слышал, как мы радостно орем на улице, а потом тугой стук мяча возвещал, что мы всем двором играем в «вышибалу» или в «картошку». А после сидим в темноте на трубах, под светом уличных фонарей, и треплемся, и хохочем, рассказываем анекдоты и страшные истории. Жданчик в тоске выходил на балкон и смотрел в темноту. Потом возвращался обратно в квартиру, послушно смотрел с бабушкой телевизор, накрытый кружевной салфеткой, и снова украдкой вздыхал. Лучшее лето в его жизни проходило, а он сидел взаперти.

Шел 1987 год…

А потом мы со Жданчиком устроили полночный пикник на стройке и подожгли забор, но это уже совсем другая история.

Фильм «Сердце Бонивура» познакомил нас, советских детей, с такой штукой, как саспенс. Куда там Хичкоку с его «Психами».

– Ты чего? Идешь смотреть «Бонивура»? – спросил Димка Жданов. – Там ему сердце вырежут!

– Правда?! – Земля подо мной покачнулась.

– Да-а. Живому…

От этого «сердце вырежут» стало жутко и тревожно, и гулко билось в груди мое собственное сердце, горячее сердце октябренка. Я представить себе не мог такой жестокости.

– А бонивур – это кто? Это как большевик, да? – спросил я.

– Эх ты, темнота… – сказал Жданчик насмешливо. – Бонивур – это значит разведчик. А еще ему ноги сожгут и на спине звезду вырежут!

– Кто?!

– Белые, кто ж еще. Казаки, кажется.

Жуть. И мы пошли смотреть. Это было летом, в Кунгуре. Тополя пускали по ветру белый пух. А небо, накаленное солнцем, стало почти выцветшим.

Этот изматывающий кошмар был еще и растянут на четыре серии. Я сел в кресло перед телевизором, сердце стучало, ладони взмокли. Вот сейчас мне покажут… вот сейчас… Фильм начался.

Я смотрел, холодея, как веселый молодой парень (Бонивур – это он, это имя, понял я) бегает, смеется, шутит и всячески дурит жандармов и прочих прихвостней царского режима, обводит их вокруг пальца, помогает товарищам-большевикам, и смеялся вместе с ним. Но мысль о том, что наступит миг – и веселое доброе сердце Бонивура будет вырезано, сидела у меня в затылке, как ледяной штырь. Я замирал и пугался, когда герой попадал в ловушку, – и облегченно вздыхал, когда он вырывался из нее.

Вот и в этот раз он ускользнул. Жандармы остались с носом.

И тут со мной случилось другое, неожиданное. Я начал надеяться.

Все будет хорошо. Наши победят. А белые так и не смогут поймать веселого молодого Бонивура. Куда им, неуклюжим и устаревшим. И наши победят и построят советскую власть. И никто не вырежет сердце Бонивура. Оно будет биться и жить – светло и радостно, в мире победившей революции.

Каждой серии я ждал, как манны небесной. Кроме последней, я даже не хотел идти ее смотреть. У меня болело в груди от предчувствия. Я стоял во дворе дедова дома, у пожелтевшей от жары акации. Солнце припекало, я взмок, пора идти домой, в прохладу дедовой квартиры, к телевизору… А я переминался с ноги на ногу – и не шел.

– Ты чего? – спросил Макся. – Пошли быстрее, там Бонивур начинается.

Я кивнул и – усилием толкнув себя изнутри – пошел. Ноги были точно из пластилина, тяжелые и непослушные. Я не знал, как объяснить это странное чувство.

И тут наступила расплата. Последняя серия была скучная и долгая. Бонивур больше не бегал по крышам, он был в партизанском отряде красных. Какая-то любовь еще. И вот они в какой-то деревне, у Бонивура есть девушка, они счастливы, она тревожится, что наши долго не едут, он смеется и успокаивает ее. А потом в сумерках Бонивур выходит к забору (не знаю, есть ли этот кадр в фильме, но я отчетливо помню именно так) и долго стоит, смотрит вдаль, в сторону леса и дороги. И лицо у него… тут мое сердце замерло и остановилось. У него на лице была печать смерти. Как в рассказе Лермонтова «Фаталист», где Печорин видит на лице другого офицера, что тот скоро умрет. И этого не избежать.

А потом это случилось. Белые пришли и поубивали их всех. Почти как в Чапаеве.

Бонивур и тут почти вырвался. Я переживал за него, потому что помнил, какой он был в первых сериях – ловкий, дерзкий, насмешливый, неуловимый. Удачливый. «Давай, – молил я мысленно. – Давай, засмейся и что-нибудь придумай. Как в первой серии». Но он вдруг утратил свою ловкость и удачу. Он больше не был тем самым Бонивуром. Он стал обреченным.

И наступила та знаменитая сцена. С сердцем и звездой на спине. Чудовищная.

Нам почти ничего не показали. Только страшный крик Бонивура разнесся над деревней, над просторами полей и леса. И от этого было еще страшнее. Потому что мое воображение представило все в сотни раз жутче, чем мог показать экран. До озноба.

А потом пришло запоздалое возмездие для убийц. Красные вернулись. Копыта били в сухую, пыльную землю, сабли сверкали. А белые бежали, позорно и жалко… Наши победили. Все как и должно быть.

Но сердце Бонивура было уже не спасти.

– Давайте устроим пикник, – предложил я.

Пацаны переглянулись.

– Вот из факинг пикник? – спросил Димка Жданов взглядом. Почему-то по-английски. А вслух сказал:

– Эт че вообще такое?

Дело было вечером, делать было нечего. Пламенеющий закат расцветал над горой, сумерки сгустились над ненавидимым прокуратором городом… простите, это из другой книги (и на тот момент я ее еще не читал). Но настроение у меня было мрачное и подавленное, почти как у Пилата в тот роковой вечер. Дед Гоша с бабкой «пировали» второй день, а это значит, дома меня встретит запустение и мрак. Я ненавидел эти загулы. Я уже всерьез планировал задействовать свой денежный резерв и купить билет на самолет в Вартовск.

– Это я в книге прочитал, – пояснил я. – Англичане так делают. Берут еду всякую, потом идут и едят где-нибудь в красивом интересном месте.

На самом деле я вычитал это слово в романе «Джен Эйр». Идея о том, чтобы собрать еду и пойти куда-то, чтобы там, посреди леса, это сожрать, а потом собраться и пойти домой, казалась мне странной. Но вполне… английской.

– А че брать-то? – спросил Рыжий.

Я задумался. Из английской еды я помнил только «ростбиф». Черт его знает, что это такое. Что там эти англичане едят? О, еще «пудинг» знаю. Наверное, это что-то вкусное. Звучит, по крайней мере, вкусно.

– Картошку, – сказал я.

Хотя не был уверен.

– Англичане едят картошку? – удивился Рыжий. – Серьезно?

– Еще как.

Рыжий задумался.

– Ладно, – сказал он. – Я возьму картошку. Еще чо?

Девчонки оживились.

– А мне че принести? А мне? Эй, я тоже хотел картошку!

– Хлеб. Колбасу, – отдавал я лаконичные приказы. – Огурцы и помидоры.

– Редиску можно?

– Можно. Англичане постоянно едят редиску. – Тут я разогнался и уже уверенно раздавал указания. – Так, компот, чай. Кто возьмет квас? Ах да, еще яйца. Вареные.

Я смутно помнил какой-то бутерброд с яйцом из книги.

– Их же варить… – неуверенно протянул кто-то.

– Ладно, – сказал я. – Яйца я сам притащу.

– А я пирожки принесу. – Это кто-то из девчонок. – И шаньги.

– Шаньги – это правильно, – одобрил я.

И чуть не добавил «англичане постоянно едят шаньги», но вовремя спохватился[27].

Наконец я раздал все указания, огляделся. Будущие участники пикника смотрели на меня выжидающе.

Жданчик хмыкнул.

– А че теперь?

– Надо пойти в красивое и интересное место, – сказал я. – Пикники всегда делают в таких местах.

– А где у нас красивое место? – удивился Жданчик. Почесал нос. – Ну… Или хотя бы интересное?

Балда, сказал бы я сейчас. Ты на Урале живешь! Тут везде красота такая, что сердце замирает… Но тогда я подумал, что Жданчик в чем-то прав. Все вокруг мы и так уже облазили, а к Ледяной Пещере в это время уже не попасть, поздно. Темнеет. Перевоз через реку уже не работает.

Я задумался. Хмм…

– Ладно, – сказал я. – Пойдем на стройку.

Жданчик почесал затылок.

– На стройку? И че там интересного? Или это… красивого?

– В полночь.

– А!

Все вокруг загалдели.

– Так интереснее, – сказал я.

Стройка у нас была во дворе практически. Напротив дедовой четырехэтажки, за оградой, раньше были частные дома, а потом жителей переселили куда-то, дома заросли крапивой и репейником так, что эти «джунгли» стали выше человеческого роста. Дома постепенно развалились, а потом их место заняла стройка.

Строители нас ненавидели. Все окрестные мальчишки (да и девчонки) активно участвовали в этой стройке.

Я постоянно видел их прораба, бегающего туда-сюда и орущего так, что слюна летела вокруг. Лицо у него было красное и перекошенное.

Мы решили, что они все на этой стройке какие-то нервные.

А сейчас подумаю – это же можно сойти с ума. Уходишь вечером, один порядок. Приходишь с утра – а в твоем домике словно побывала какая-то коллективная Маша. Энд медведи. И тачка в другом месте, и куча красных кирпичей из одного угла перекочевала в другой, а тут кладка и вовсе поменяла цвет (вот это мой фирменный прикол. Я обожал такие штуки). Доски перекочевали с этажа на этаж, инструмент собран со всей стройки и аккуратно сложен в печке. А тут кто-то выложил из кирпичей еще два ряда, причем даже с раствором (ладно, это тоже я). В общем… Кто сидел на моем стуле?! Кто ел мою кашу?!

Я думаю, там от одного постоянного «дежавю» можно было крышей поехать.

Но мы с пацанами этого не понимали, поэтому решили, что они просто на стройке все такие нервные. Я бы пошел в строители, хорошая же работа! И мастерком раствор мешать и на кирпичи намазывать – дайте две!

А посмотришь на прораба, на его красное лицо и нервный тик – да ну на фиг. Лучше капитаном дальнего подводного плавания. Или десантником.

– Ну все, по местам! – скомандовал я.

«Уж полночь близится…» Пора бы и пожрать.

Стройка. Время неумолимо стремилось к двенадцати часам ночи. Луна висела над уральскими горами – идеально круглая, словно нарисованная на темном небе. Ее временами застилали тучи, как в фильмах про «Вечера на хуторе близ Диканьки» и прочих Виев.

Я огляделся.

– Красиво, – сказал я себе.

Я вообще был известный местный эстет.

К тому времени я обогатил местный лексикон выражением «живописные развалины». Пошли, пацаны, поищем живописные развалины! Почему развалины? Очень они мне нравились. Романтичные. Начитаешься Вальтер Скотта и представляешь, как из развалин живописно выходит благородный шотландский разбойник Роб Рой. Или английский Робин Гуд.

В общем, кто-нибудь разбойный, трагичный и благородный.

Из-за колонны вышел Жданчик.

Ну, тоже сойдет, подумал я.

Луна бросала мертвенный свет на горы кирпичей, связки труб, бетонные плиты с торчащими вверх, как щупальца, ржавыми арматуринами. Тени ложились под странными углами и рисовали таинственное и неведомое. Здесь было где разгуляться воображению… Я поежился… Немного страшно. Но клево.

– Ух ты, какие живописные развалины! – сказал я, не удержавшись.

Жданчик посмотрел на меня с прищуром: ты че, серьезно?

– Ничего мы поджигать не будем! – сказал я торопливо. Не знаю, почему я вдруг вспомнил ту историю.

Жданчик взвился. Видимо, тоже вспомнил.

– Да я ниче!

– Знаю я твое «ниче».

Жданчиковы идеи нужно давить на корню, а то не успеешь оглянуться – и ты уже влип. Это я научен горьким опытом.

– Ты че с пустыми руками? – спросил я, чтобы перевести разговор.

Жданчик с досадой покрутил носом.

– Да меня бабушка хотела домой загнать, – сказал смущенно. Махнул рукой. – Сказала, ты на часы смотрел?

– А ты?

– Ну, я крикнул ей на кухню, что сейчас разуюсь, а сам дверь прикрыл тихонько – и деру. Пусть думает, я спать лег.

В этом весь Жданчик.

– Ну ты даешь, – только и сказал я.

– Че я, часов не видел? – сказал Жданчик небрежно. Я вздохнул. Эх ты, властелин времени.

Властелины времени.

Прежде чем напротив дедова дома возникла стройка и по ней начал бегать прораб с красным лицом и «железными» нервами, там стояли частные дома. Огороды, малина, ирга, крыжовник. Деревянные, серые от времени заборы. Заросли вековой крапивы. Лопухи размером с блюдо из бабушкиного серванта (которое, конечно, никогда не доставали).

Мы регулярно, играя во дворе нашего дома, запинывали через забор мячик – и по жребию лазали туда его доставать. В чужой огород, но с благородной целью.

Собака – лохматый непонятно какой породы пес – рвется с цепи, а ты лихорадочно ищешь мяч в зарослях малины и смородины. Да где же он?! Где?!

А потом видишь: мяч спокойненько лежит посреди рядов картофеля.

Ну блин. Сердце стучит в ушах. Словно ты в разведке.

А потом дома расселили – и все начало приходить в запустение. Собака больше не лаяла, мячик доставать – уже никакого тебе опасного задания, просто грустно лезешь в заросли. Эта зона утратила свое очарование. Волшебство ушло.

Почти…

Место расчистили. Дома снесли, сломали и растащили бульдозером. От прежней жизни осталось только одно напоминание – кусок забора. Серый мощный столб, ряд досок и маскирующие кусты по бокам. Спрятавшись там, можно было оставаться невидимым для всего двора – и тихонько наблюдать в щелочку между досок, как тебя ищут в прятках и пытаются застукать. Козырное место!

И вот однажды мы со Жданчиком придумали ему иное применение.

Было жаркое лето. Солнце палило так, что я взмок, еще только выскочив из подъезда. Футболка липла к лопаткам.

Мы со Ждановым сосредоточенно бродили вокруг дома и скучали. На речку не хотелось, хотелось приключений. Я знал это томление – и даже немного его побаивался. Зуд приключений и отваги. Именно такой зуд толкал нас со Жданчиком на вылазки в странные места – например, на территорию промзоны МРЗ, мотороремонтного завода, где можно было найти огромные куски цветного мела, похожие на грифели карандашей для великанов. Здесь везде лежали плоские непонятные буквы «E», словно часть неведомого алфавита – потому что других букв никто никогда не находил (хотя иногда врал, что нашел, но потерял). Именно там, на служебных ж/д путях, где несколько раз в день проезжал тепловоз, мы со Жданчиком подкладывали на рельсы монеты, гвоздики, иногда даже найденные здесь же ржавые гайки и болты. Тепловоз проезжал, коптя черным дымком и громыхая, мы подбегали и собирали еще горячие плоские блинчики – от монеты, от болта. Все разной формы, как неведомый алфавит: в котором есть «Т», «О» без дырочки и, конечно, «Е».

Но вернемся к козырному месту. Наматывая круги, мы снова и снова проходили мимо него… И тут я наткнулся взглядом – и вдруг увидел перед собой черно-белую гравюру из учебника истории. Встал как вкопанный. Контуры уцелевшего забора напомнили мне… Конечно!

– Константинополь, – сказал я вслух.

– Че такое?

Я вздохнул. В плане истории Жданчик был чистый лист. Причем спрятанный где-то в укромном месте.

– Ну, сейчас это Стамбул, – пояснил я. – А когда-то был христианский город, византийский. Крестоносцы его разграбили и сожгли. Понимаешь? Если мы построим крепость…

Жданчик загорелся. Глаза вспыхнули, как прожекторы:

– А потом ее подожжем? Да, давай!

Я хотел возразить: даже не думай, – но вдруг мысленно увидел перед собой ожившую гравюру «Вступление крестоносцев в Константинополь». Рев пламени, дым, крестоносцы занесли мечи. И неожиданно кивнул.

Так было принято это роковое решение. Мы построили крепость у забора – из обломков досок и щепок. Стены, башни, казарму для солдат. Напихали комки желтоватых старых газеты, которые нашли тут же. Есть! Все было готово к падению Константинополя. Я вытащил из кармана коробок спичек, потряс его у уха. Осталось всего ничего. Я не курил. Это был особый коробок – для шалостей.

Чирк! Спичка вспыхнула и тут же погасла.

– Давай я! – Жданчик вертелся вокруг, нетерпеливо подпрыгивая. Чуть не пихал меня в бок локтем от избытка чувств. – Ну дай!

– Не говори под руку, – пробурчал я. Осторожно чиркнул последней спичкой – да! Да! Она загорелась. Я поднес маленькое пламя к крепости. Огонь нехотя, словно сомневаясь – может, не надо, ребята? – перелез на бумажный ком, затем начал расширяться, захватывать.

– Баско! – не выдержал Жданчик.

Я вздохнул.

– Да замучил ты со своим «баско».

Солнце светило с небес – прямо мне в затылок. Пламя медленно занималось. Мы со Жданчиком смотрели, как горит наш Константинополь. Я представлял, как крестоносцы штурмуют город, лезут по приставным лестницам, бьются с немногими защитниками… Пламя ширилось, город горел. Языки облизывали дерево. Вот и конец христианскому Константинополю. И тут я увидел, что не только ему…

Пламя незаметно, тихим сапом переползло с развалин крепости – на забор, на столб, на серые доски. Невидимое, оно ласково облизывало крохотным язычком трещинки в дереве, и те начинали медленно, как в подводной съемке, чернеть, расширяться и обугливаться. И вдруг я сообразил. Мы. Подожгли. Забор.

– Горит! – закричал я. Шепотом, конечно, чтобы не услышали во дворе.

– Да ниче не горит! – возмутился Жданов. Тоже шепотом. Повернулся к забору, вгляделся. Невидимое от жары пламя вдруг взметнулось на высоту выше человеческого роста… и проявилось, словно фотография. Словно невидимый монстр, человек-невидимка вдруг стал видимым – и страшным. Нас опалило жаром. Жданов изменился в лице. Обернулся ко мне:

– Горит!!! – заорал он.

Да блин, новость как новость.

– Да!!! – заорал я в ответ.

– Че делать-то?

– Тушить!!!

– Как?!

– Кран же…

Жданов кивнул. Черт, точно. Мы кинулись бежать, но тут я резко затормозил. Взлетели мелкие камушки из-под сандалий. Я сказал негромко, сам удивляясь собственному спокойствию:

– Барашка нет.

– Чего? – Жданов аж замер от неожиданности. Затем хлопнул себя по лбу: – Точно!

Без «барашка»[28] воды не будет. Общедомовой кран был у первого подъезда, выходил из стены прямо на улицу. Вроде бы пей – не хочу. Но из-за жары «барашек» с него сняли – чтобы дети (то есть мы) не баловались. Подлое коварство! Бабушки для вида ворчали, что поливать цветы невозможно, всю воду выпили эти «угланы»[29]. На самом деле это был хитрый план. Лето, жара, ребенок носится с утра до глубокой ночи, и накормить его можно, только поймав на излете. Когда он забегает домой. Дикое животное наиболее уязвимо, когда идет на водопой, как доверительно сообщил бабушкам ведущий Николай Дроздов из телевизора. А они законспектировали.

Поэтому «барашек» передали в квартиру, окна которой выходили над краном. Когда бабушкам надо было поливаться, стучали в стекло – из окна появлялся сосед и торжественно выделял «барашек». Из рук в руки. После железный символ власти возвращали обратно.

Судя по лицу соседа, он этим очень гордился.

– Колонка на соседней улице! – вспомнил Жданов.

– Точно! Побежали!!!

И мы побежали от дома, к колонке. За нашими спинами рвался в небо и рычал огненный зверь.

Вот и она. Жданов подставил под кран ладони, я покачал головой: че, дурак?! В ладонях понесешь?! Жданов беспомощно выругался. Я лихорадочно огляделся. Есть! Я бросился в заросшую канаву и вытащил старую, слегка ржавую консервную банку.

– Качай! – закричал я.

Жданчик начал качать рычаг – и от волнения только дергал его, полилась жидкая неровная струйка.

– Так, давай лучше я.

Мы поменялись местами. Я взялся за рычаг, плавно, с силой надавил и качнул. Все как положено. Струя воды мощно хлынула… Бум! И выбила банку из рук Жданчика.

Тысяча чертей![30] Вода из банки выплеснулась и залила сандалии Жданова. Он охнул, подскочил – и запрыгал на месте.

– Чего ты?! – не понял я.

– Ледяная!

Жданов поднял банку, ухватился двумя руками.

– Держи крепче! – закричал я. И снова начал качать…

Когда мы прибежали с банкой, расплескивая воду на бегу, пожар был уже потушен. Бледно-серый столб дыма от догорающего «Константинополя» медленно струился в голубое небо. Со всех сторон – как муравьи – на двор сбежались люди. Я увидел мужика из третьего подъезда с ведром. Он выплеснул воду прямо в сизый дым. У общедомового крана – ага, «барашек» нашелся! – выстроилась целая очередь с ведрами и кастрюлями.

– Стой, – сказал я. – Уходим!

Мы бросили банку и убежали. Нужно было принять решение, но я не мог. Я мучительно проживал момент своего морального падения. Я – поджигатель забора! Что бы на это сказал Тимур из повести Гайдара?!

– Вот балбес, – произнес я. Вслух.

– Кто, я? – искренне удивился Жданов.

– И ты тоже. Но я-то совсем. – Я не мог поверить, что только что почти устроил пожар. Я, который читал книжки про пионеров-героев и мечтал драться за правое дело!

Я посмотрел на Жданчика.

– Нам нужно пойти и признаться. Во всем.

– Еще че! Нас никто не видел.

Это был аргумент. Темная сторона зла искушала меня в лице Жданчика.

– Это же мы сделали!

– Так давай придумаем, что не мы, – сказал практичный Жданчик. Я подумал, вскинулся! Нельзя же так! Нельзя!!! Подумал еще – и кивнул. Давай придумаем.

Чтобы не засветиться, мы решили сделать крюк – и пошли через РМЗ. Это в километре от пожара. Как настоящие закоренелые грабители банка из черно-белого французского фильма. Типа нас тут вообще не было, мы ходили проверить, что сегодня в кино идет, месье комиссар. Мы чисты. Пам-пам, пам-пам. У опытных преступников это называется «создать себе убедительное алиби».

Сказано, сделано. Я думал, поход окажется формальностью, но…

В киноклубе шла фантастика! Мультфильм! Потрясающе. И название – интриговало и тащило в кинозал за уши. «Властелины времени», страна производства: Франция. Обалдеть! Я даже почти забыл про пожар и собственное падение в моральную бездну.

Мы со Жданчиком переглянулись.

– Надо за деньгами, – сказал я. Билет стоил пятнадцать копеек.

– Ага, к бабушке.

– Она же тебя не пустит?

– Еще че! – вскинулся Жданчик. – Она меня всегда пускает!

Это была неправда, но я не стал возражать. У гангстеров должны быть свои иллюзии.

Часов у нас не было, поэтому на всякий случай мы побежали со всех ног. Вдруг сеанс вот-вот начнется. Перед самым двором мы остановились, чтобы привести себя в порядок. И вошли чинно и красиво – как на парад. Какой еще пожар? Мы вообще тут не при делах, мы кино разведывали.

Бабки на лавочке при виде нас переглянулись, захихикали:

– Смотри ты, фу-ты, ну-ты! Идут… поджигатели!

И тут я заподозрил, что где-то мы со Жданчиком спалились. В прямом и переносном смысле. Жданчик пихнул меня в бок – типа, не свети контору, – задрал нос и зашагал увереннее. Насвистывая. Своей невозмутимой бесстыдностью иногда он напоминал мне Остапа Бендера.

С тяжелым сердцем я поднимался домой. Я начал подозревать, что даром это нам не пройдет. Но как же «Властелины времени»? Стоит рискнуть.

Дома меня встретил дед Гоша. Он посмотрел на меня, спокойно и ясно, – и я понял, что попался. Видимо, бабки на лавочке сообщили бабушке, а та – деду.

– Ваших рук дело? – спросил он.

Я даже не стал уточнять: какое дело. И так было ясно. Обреченно кивнул. Да.

– Хорошо. – Дед кивнул. – Что решил?

– Что в кино я сегодня не пойду.

Мы были наказаны. Я сидел в комнате и читал книги, а Жданчика бабушка оставила дома – опять на несколько дней. Он томился и страдал, как кавказский узник. И все порывался бежать… «Властелинов времени» я так и не посмотрел. А бабки потом при каждом удобном случае обзывали нас «поджигателями». Зато «барашек» вернули на место. И мы, дети, снова могли напиться воды прямо на улице, не забегая домой – и не рискуя попасть в цепкие руки бабушек, с их борщами и котлетами. Безопасность – превыше всего, постановил совет дома. Лучше голодный ребенок, чем пожароопасный. Ибо!

Так что в этом смысле справедливость восторжествовала. Но какой ценой?

– Димка, мы здесь! – услышал я голоса. Наши пришли.

Я вернулся из пучины воспоминаний на стройку. На таинственный пикник.

Мы съели шаньги. Не-е, подумал я, облизывая пальцы, англичане точно должны любить шаньги. Вкуснота.

Вареные яйца, картошка, квас. Хлеб с маслом, посыпанный сахаром. Пирожки с яйцом и луком, печенье-рыбки. Кто-то притащил термос с чаем. Это действительно оказалось здорово и романтично, словно мы в кино. Даже тяжелая пропасть внутри меня почти затянулась. Все будет хорошо. Завтра дед Гоша начнет варить свой «кулеш», по комнатам растечется сытный перловый дух – и дед с бабушкой снова станут моими любимыми. Трезвыми и настоящими.

Пикник закончился. Почти все разошлись. Остались только мы со Жданчиком.

Мы сидели на краю кирпичной кладки, свесив ноги в пустоту, и смотрели на город. В доме горело всего несколько окон, да и те постепенно гасли, одно за другим. Кунгур погружался в темноту – словно огромный океанский лайнер растворялся в тумане бесконечного океана.

– Да-а, – протянул Жданчик, дожевывая редиску. – Англичане все-таки знают толк в пожрать.

– И не говори.

Больше мы с ним не виделись. Начались девяностые, Жданчик перестал приезжать в Кунгур. Вроде бы поступил в техникум. Не знаю.

Лето закончилось.

И мой «совершенно летний друг» Жданчик навсегда остался там – в том уральском лете. Вечном, незабвенном, последнем нашем советском лете.

P. S. На самом деле слово «пикник» я узнал из повести братьев Стругацких «Пикник на обочине». Там была специальная сноска. Мол, так и так. «Герои идут и едят в красивом месте». Но я почему-то был уверен, что взял это слово именно из книги «Джейн Эйр». Сейчас проверил: в классическом советском переводе романа нет слова «пикник», хотя там герои действительно частенько собирают еду в корзину, идут с ней куда-то, а потом едят на траве. Ну что тут можно сказать… англичане!

Когда мне было одиннадцать лет и всяких видеомагнитофонов с видеосалонами в Нижневартовске еще в помине не было, в передаче «Вокруг света» показывали китайский фильм «Боевые искусства Шаолиня». По десять минут каждую неделю. В ожидании этой передачи я места себе не находил. И все мои друзья тоже. Это был космический фильм. Самый лучший фильм на всем белом свете.

Именно тогда я решил сбежать из дома, пройти всю Сибирь, перейти границу с Китаем и поступить в монастырь Шаолинь. Я разработал маршрут, пользуясь огромной географической картой, расстеленной на полу гостиной, и деревянной ученической линейкой. Собрал вещи. И…

Это сейчас я знаю, что фильм на самом деле назывался «Храм Шаолинь – 3» и играл там совсем еще молодой Джет Ли. И что этот фильм китайское посольство предоставило Советскому Союзу для ознакомления с китайской культурой. Ну, и для покупки прав на прокат тоже. Наши фильм покупать не спешили, зато (формально не нарушая прав) показывали его кусочками в передаче «Вокруг света» несколько месяцев подряд. Был это 1988 год.

…и не сбежал. Вскоре у нас в городе появились ксерокопии и фотокопии с книг по кунг-фу, карате, джеткундо и прочим стилям обезьяны. Затем, как грибы после дождя, выросли по всему городу видеосалоны, где по-кошачьи верещал Брюс Ли и уходил в самоволку Ван Дамм. В каждом дворе и при каждой школе появились секции боевых единоборств. Там отжимались на кулаках и хрипло рычали «хатжимэ!». В каждом киоске можно было купить фотографию с изложением биографии Бодхидхармы. В общем, пока я готовился и чертил маршрут, Шаолинь пришел ко мне сам. Я отжимался на кулаках, вырабатывал буддийское спокойствие духа перед лицом врага и научился с легкостью бить ногой в челюсть человеку выше себя на голову… Хорошее было время. Хотя, конечно, к настоящему Шаолиню все это имело весьма отдаленное отношение. Правда, сенсей из нашей секции утверждал, что в детстве сбежал в Шаолинь и потому знает, как машет хвостом разозлившийся дракон и как сложить из пальцев убийственную «лапу тигра».

А я смотрел на него, открыв рот, и думал, что этот человек осуществил мою мечту.

2016 год. Дочь (наши 4 года) роется в старых DVD. Вывалила из коробки на пол и перебирает. Потом кричит мне:

– Папа, помоги мне собрать диска́!

Именно так, через «а».

– Злата, чуть попозже. Начинай, я сейчас приду.

Когда я возвращаюсь из кухни, девица протягивает мне DVD:

– Папа, я хочу посмотреть этот диска!

– Злата! – Я наконец не выдерживаю. – Надо говорить не «диска», а «диско»… тьфу. Диск, конечно.

Я замираю.

Откуда выскочило это «диско»? Неужели… Нет, я вспомнил не Траволту в «Лихорадке субботнего вечера». А что-то более древнее. Или…

Более индийское.

Точно! Я прикрываю глаза и слышу, как девичий голос поет: «Джимми, джимми, джимми. Ача, ача, ача». Смуглый красавец Митхун Чакраборти в повязке на буйной голове выпрыгивает на сцену. А потом начинает подергиваться, словно пораженный электрическим током. Падает на пол и продолжает дергаться. У него костюм с блестками и белые ботинки на высоких каблуках. Его движения никак не совпадают с ритмом музыки. Он танцует.

Он лучше всех.

«Танцор диско» вышел в Советском Союзе в 1984 году и стал легендой. Его видели миллионы. Это сейчас на поклонников индийского кино смотрят примерно как на свидетелей Иеговы, а тогда это было модно и современно. Мейнстрим и зарубеж.

Мой друг Пашка обожал индийские фильмы.

Пашка жил в деревяшке за магазином «Тысяча мелочей», с мамой, старшим братом и квартирантом. А еще у него был белый хомяк-партизан, сбежавший, кажется, уже в третий раз. По ночам хомяк проводил лихие ковпаковские рейды на кухню, прицельно бил по гречке и макаронам, опрокидывал банки с сахаром и оставлял отпечатки крошечных лап в пакетах с мукой. Возможно, хомяк боролся с системой.

Пашкина мама ругалась на него. Они с братом ставили ловушки (гуманные, Пашка настаивал), но хомяк был неуловим. Ночью партизан бродил между стен, шуршал обоями и громко перекатывал гильзы от охотничьих патронов и шарики дроби.

Этого добра у Пашки было завались, его отец работал охотником. В общем, Пашка и тут оказался крайним.

Когда хомяка чудом поймали (он случайно провалился в пустую трехлитровую банку и не смог вылезти), выяснилось, что это белое красноглазое чудо – еще и девочка.

Ну, это как раз логично.

Только женщина может так долго и последовательно портить кому-то жизнь.

Но узнали мы это потому, что хомяк оказался беременным, с пузом. Откуда? Мы ехидно спрашивали у Пашки, не терял ли он до этого еще хомячков? Только уже самцов? Пашка вяло огрызался. Тогда мы с Андрюхой начали зубоскалить по поводу дерзкого серого мыша. Мол, тот устроил белой даме свидание за стенкой, а потом…

Ну что сказать? Дураки мы были.

Пашка вспылил и обиделся.

У него и без этого хватало проблем. Ему нужно было придумать хомяку имя и починить клетку. Вместо клетки у него была закрытая полка со сдвижным стеклом. У меня в такой на стене стояли книги. Пашкина полка была прогрызена во многих местах и залатана фанерой и кусками жести, словно простреленный танк. В такой стимпанк-обстановке Машке (так назвали хомяка) предстояло рожать потомство.

В тот год наш «Б» класс превратили в математический, а остальных перевели в «В» и «Г». Пашка попал в «В», и мы стали реже видеться. Наша троица мушкетеров почувствовала первые удары судьбы.

У нас с Андрюхой были телефоны, а в деревяшках телефоны не ставили. Мол, это временное жилье, скоро под снос (многие из деревяшек стоят до сих пор, и там живут люди). Поэтому, когда Пашка хотел нам позвонить, он просто приходил в гости.

Наступила осень: золото, бронза, медь под ногами и запах прелой листвы вокруг. Бабье лето. Приходит Пашка – родной, но все-таки немного другой. Непривычный.

– Пойдем в кино, а? – сказал Пашка. – В Самотлоре сейчас «Танцор диско – 2» показывают.

– Ну не знаю. – Я пожал плечами. После «Одиночного плавания» и «В зоне особого внимания» я охладел к Индии. – Чего-то мне не хочется.

– Пошли! Я уже видел, клево.

В общем, он меня убедил. Хотя я пошел туда скорее из-за Пашки, чем из-за фильма. Когда фильм начался, первые пятнадцать минут я пытался сообразить, как связан первый «Танцор диско» со вторым… Оказалось, никак. Даже название другое – «Танцуй, танцуй». Впрочем, я уже увлекся сюжетом. Через два с лишним часа, слегка ошалев от песен, страданий, драк и подергиваний Митхуна, мы вышли на воздух.

– Ух! Крутое кино, – сказал я. Фильм мне понравился. – Ты сколько раз его видел?

– Четыре, – сказал Пашка.

– Сколько?! – я удивился.

– Или пять.

На следующий день Пашка уболтал Андрея сходить в шестой раз. Я уже ничему не удивлялся.

Квартирант был крепкий, здоровый, весь такой налитой наглостью – молодой жлобина. Он был намного моложе Пашкиной мамы. Кажется, он нигде не работал, зато старательно питался и стрелял у нее деньги. Он или дрых в своей комнате, или торчал на кухне с голым торсом, пялясь в телевизор. Пашка с братом его терпеть не могли, но молчали – ради матери. Я помню, что у них в холодильнике были разные полки – своя и отдельная для квартиранта.

Но тот частенько залезал в чужие запасы.

– Витька, ты опять сожрал нашу тушенку! – орал Пашка.

– Ничего я не трогал, – бурчал квартирант, вытирая сальные губы. И улыбка скользила: «А ничего ты не докажешь». Глаза мелкие и хитрые. – Своего хватает.

Пашка его ненавидел. Но сделать ничего не мог.

Наверное, многие встречались с ситуацией, когда родной тебе человек попадает во власть мелкого, жадного, глупого, недалекого человечка. Вся фальшь которого как на ладони для всех… кроме самого родного тебе человека.

Настоящее зло – не умно. Но почти всесильно.

Я думаю, поэтому Пашке нравились индийские фильмы. Там была надежда.

Возможно, в определенный момент времени нам просто нужны истории, где просто добро побеждает просто зло. И никаких полутонов.

Советские фильмы для этого слишком рефлексивны. На этот случай у детей были чешские сказки про девочку Майку и пластилиновых осьминогов, а у Пашки – индийские фильмы, Митхун Чакраборти, сверкание огней и танец диско.

«Су-па дэн-са!» Давай, давай танцуй.

Интересно, сидя в темноте кинотеатра, глядя на экран, что Пашка представлял?

Вот он, в широких брюках, на высоких каблуках, танцует на сцене, как ударенный током.

Вот злодей крупным планом – у него толстое самодовольное лицо и сальные губы. Глаза злодея подведены черной краской. Он запрокидывает голову и хохочет, как хохочут злодеи в индийском кино… Злодей задумал нечто чудовищное.

Вот седенькая, но красивая мать героя в скромном сари. Она переживает за сына, ведь ему грозит опасность.

Вот приспешники злодея… Они уродливы и модно одеты. Они бьют Пашку кулаками и ногами и все время хохочут. Командует ими высокий мужчина со шрамом на красивом лице. Пашка падает на землю. Еще раз падет. И еще. Это мучительно, как в спагетти-вестернах (за кадром звучит Эннио Морриконе «Профессионал»). По красивому смуглому лицу Пашки течет кровь…

Вот избитого Пашку в последний момент спасает команда мальчишек-бродяг. Они забрасывают приспешников камнями. В мальчишках смутно угадывается нечто знакомое… Это банда «Хомяки», которой боятся все соседи и полиция… Командует бандой лихая атаманша по имени Mash-ka, это все ее дети. Она выхаживает израненного Пашку.

Пашка с трудом может ходить. Он поправился, но теперь много пьет. И еще, кажется, он потерял память.

Однажды он хромает мимо бара и слышит знакомую музыку. Пашку словно пробивает ударом тока. Он заглядывает через решетку окна – и видит в телевизоре свое выступление на сцене. Это словно удар грома.

В одно мгновение он вспоминает все.

И маму, и себя, и диско на сцене, и смеющуюся рожу злодея.

«Я снова буду танцевать, мама», – говорит Пашка.

Пашка занимается день и ночь. Он кричит от боли, но продолжает тренироваться. Он бросает пить.

И приходит день, когда он снова может выйти на сцену.

Мелькание огней. Зрители в зале волнуются. Долгая пауза. И вдруг…

Звучит музыка, выбегают мелкие танцовщицы в купальниках и что-то поют. А потом выходит он…

Нет, не выходит. Выпрыгивает откуда-то сверху, в замедленном движении.

И приземляется на сцену.

– Пока во мне теплится жизнь, я буду танцевать! – кричит Пашка. – А вы будете танцевать со мной?!

И зрители отвечают: «ДААААА!!!»

И он начинает танцевать.

Зрители беснуются, они в экстазе. В зале модные бандиты и неизвестно откуда взявшиеся там «хомяки». Танцуют все, и только злодей не танцует. По его сальным губам скользит улыбка ненависти. Он ненавидит Пашку, и диско, и все хорошее, что есть на земле.

– Убить его! – кричит злодей.

Бандиты пытаются пробиться к сцене, но зрители их не пускают. Сегодня Пашка король всех сердец. Зрители вместе с «хомяками» бьют приспешников и выкидывают их через черный ход на улицу…

Вот появляется седенькая, но красивая мама Пашки и протягивает к нему руки. Злодей приставляет пистолет к ее виску.

Пашка бросается на помощь.

Злодей целится в Пашку и стреляет.

Мама закрывает Пашку собой.

Злодей трусливо убегает. Пашка держит маму за руку. «Ты поправишься, мама». – «Сынок, – говорит мама. – Я всегда любила только тебя». Пашка плачет. «Тебя и твоего брата», – добавляет мама. Пашка вскидывает голову: «У меня есть брат?»

Вот мужчина со шрамом – Пашкин старший брат. Пашка узнал его – конечно, по фамильному шраму. Старший брат раскаивается и переходит на сторону добра. Они с Пашкой догоняют злодея. А потом Пашка и злодей дерутся на кувалдах. Удары звучат в чудовищной реверберации. Пашка проигрывает, но в последний момент собирается с силами. И высказывает злодею все между взмахами кувалды…

Злодей умирает.

Финал фильма. Пашка в костюме с блестками танцует на сцене. Зрители ликуют.

Цветные огни. Музыка. Высокий Пашкин голос.

В центре толпы стоит брат Пашки, он выкатил кресло, на котором сидит седенькая, но красивая мать и улыбается от счастья.

Вокруг них стоят «хомяки» в диско одеждах, все из себя. Атаманша Mash-ka показывает ему издалека: ты крут, друг.

И Пашка действительно крут.

Титры. «Роли дублировали… Фильм озвучен на киностудии „Ленфильм“ при участии творческого объединения…»

Загорается свет. Добро победило.

Мы вышли из кинотеатра, щурясь от солнца.

Осень, Нижневартовск. В Вартовске осень всегда была моим любимым временем года.

– Как тебе? – спросил Пашка.

– Ух, крутое кино, – сказал я. И это было правдой.

В скором времени Пашка переехал в Уфу. И до сих пор живет там. У него своя автомастерская, дом, красавица жена, дети.

Когда мы встречались несколько лет назад в Нижневартовске, он приходил в гости. Я удивился, насколько Пашка спокойный и уверенный в себе. И какие хорошие у него ребята – мальчишка и девчонка.

Мы гуляли по парку, где бегали еще детьми, и катались на колесе обозрения.

Пашка выглядел счастливым.

Потому что добро всегда побеждает зло. Главное, в это верить.

Возможно, поэтому любители индийского кино – это секта.

«Есть у вас время поговорить о господе нашем, Митхуне Чакраборти?»

– Папа, – сказала Злата. Я вернулся обратно, в Москву. – Поставь диска!

1989 год. Мне двенадцать. Я протирал пыль мокрой тряпкой – это была одна из моих домашних обязанностей. И протер включенный телевизор – старый советский, огромный, квадратный, в лакированном деревянном кожухе. Телевизор я включил, чтобы было не так скучно убираться, а тряпку не отжал, потому что поленился. Мокрой тряпкой пыль вытирать гораздо быстрее и веселее – это любой советский мальчишка знает. Вода растекается в озерца и реки, а потом ты все меняешь движением руки. Задумавшись, я начал протирать телевизор. Вода протекла сзади сквозь дырки в пластиковом кожухе. Телевизор так смешно хлопнул и – помер.

И все бы ничего, но позже оказалось, что я сам себя наказал больнее, чем родители.

В это время как раз по телевидению шли «Вокруг света» с фрагментами «Боевых искусств Шаолиня». И я пропустил две недели! Эта была чудовищная боль. В первый раз, когда началась передача, я лег в своей комнате, лицом вниз, и мучительно переживал, что где-то далеко монахи Шаолиня быстро-быстро бьют ногами и руками злых китайских солдат, а я этого не увижу.

Когда на следующий день Андрюха Башкирцев спросил меня, почему я не пришел смотреть телек к нему, я только пожал плечами. Я и сам не знал, откуда это странное чувство. Если бы наш телевизор работал, я бы легко пришел к Андрюхе смотреть «Шаолинь», а так – словно я явился к другу с корыстной целью. Это было бы нечестно. Хотя и глупо, конечно.

На следующей неделе я ходил к Ярику смотреть, а потом отец принес маленький черно-белый телевизор. И пару эпизодов я видел черно-белыми. А потом я уехал к деду на лето. И там все было в цвете. Лето на Урале цвело и пахло и взрывалось фейерверками – безо всякого телевидения. Ну и телевизор у бабки с дедом был цветной, я тщательно отжимал тряпку и выключал телевизор из сети, прежде чем вытереть с него пыль.

И конечно, мы с Максей и Жданчиком смотрели феерическую двадцатиминутную финальную битву кунг-фу Шаолиня против кунг-фу злых императорских солдат.

Круче этой сцены, кажется, я ничего в жизни не видел. Честное слово.

Когда лето закончилось и я вернулся в Вартовск, телевизор снова оказался на своем месте в гостиной. Он был тот же самый, в лакированном деревянном кожухе. Он вернулся после ремонта с несколькими лишними проводками и уродливой внешней платой. Он напоминал человека, который долго лежал в больнице с серьезной болезнью, почти умер, но выкарабкался, а теперь вернулся домой – похудевший и словно истончившийся, постаревший, и вот он сидит в гостиной и сам себе еще не верит, что все закончилось. Я дома, думал телевизор, наверное. Дома, дома. А вот и этот мальчишка…

Кажется, я даже почувствовал некоторую вину перед ним.

Я был чудовищно здоровый, загорелый, нагулявшийся и накупавшийся досыта, с исцарапанными коленками и руками, я пах малиновым вареньем, лопухами, зеленкой, крапивой, и соком пиканов, и томительным ароматом прогретой уральским солнцем гладкой мальчишеской кожи. Мои волосы выгорели и отросли, и, кажется, за них цеплялись еще остатки репейника. Я белозубо смеялся и пугал маму мощнейшим уральским говором.

А у него были провалившиеся, ослабевшие глаза чудом выжившего.

В общем, я тихо вышел из гостиной.

Через пару лет отец съездил в Венгрию по путевке и привез оттуда японский телевизор «Акай» с пультом управления. Моя младшая сестра Татьяна обкусала на пульте все кнопки, но он все равно продолжал работать. Он был модный и современный, с яркой до боли картинкой.

А деревянного старика, который работал все хуже и слабее и еле дышал, увезли в гараж. Вместе со стопками «Техники молодежи» и «Моделиста-конструктора», «Работницы-крестьянки», «За рулем» и «Радио», проигрывателем пластинок, детскими игрушками и сотнями моих и Татьяниных поделок, рисунков и школьных тетрадей.

Однажды зимой в гараже над нашим (это был двухэтажный ведомственный гараж) прорвало трубу с горячей водой. Кипяток залил наш гараж доверху. И все погибло.

Ярик включал кассету Майкла Джексона и спрашивал меня:

– Как тебе, нравится? Неужели не нравится?

Я пожимал плечами. Музыка и музыка. Барабаны лупят, и кто-то тонким голосом орет так, что оглохнуть можно. По телевизору говорили, что такая музыка – ненастоящая, а настоящая музыка только народная. И еще опера, потому что она вышла из народной. Тут я с ними был согласен. «Сердце красавицы склонно к измене» – вот это я понимаю, песня. «Тореадор, смелее в бой. То-ре-а-дор, то-ре-а-дор» – голос такой, что пятки вибрируют и затылок немеет. А по субботам мы всей семьей смотрели передачу «Играй, гармонь». Я слушал частушки из села Меланьино Петровского района Красноярского края и чувствовал единство со всей советской страной.

– Нравится, – равнодушно говорил я. Ярик вскидывал голову и остро смотрел на меня. Его было сложно обмануть.

Потом Ярик включал Цоя и начинал подпевать, выставляя челюсть экскаватором:

– Пе-ре-мен! Требуют наши сердца! Пе-ре-мен! Требуют наши глаза!

Спрашивал у меня:

– Похож я на Цоя?

Блондин славянской внешности, на корейского кочегара он походил мало. Вообще никак.

– Похож, – отвечал я, чтобы не обидеть друга. – Давай уже модели клеить, а? У тебя там танк есть?

У Ярика были целые подшивки приложения к журналу «Юный техник» – «ЮТ для умелых рук». Настоящее сокровище. А в них – как склеить из бумаги модели самолетов, машин, кораблей и прочие офигенные вещи. При мысли о танке мое сердце забилось сильнее.

– Вот ты балбес! – в сердцах говорил Ярик. – Это же му-зы-ка. Настоящая. Ладно, поищи там.

Я радостно зарывался в подшивки. Тонкие желтоватые листки, печать в два цвета – для каждого номера разная. Синие номера, красные номера, зеленые. Бумага уже ветхая, листать надо осторожно – потому что каждый номер просматривали уже сотню раз, не меньше. Где же танк?

Ярик снова включал магнитофон:

– Пе-ре-мен! – Он прыгал по комнате и орал вместе с Цоем. – Мы ждем перемен!!!

Потом брал самодельные нунчаки и начинал крутить. Воздух гудел и рвался, как пергаментная бумага.

На Ярике – черные штаны, как у Брюса Ли. Он сшил их сам. Ярик ловил палку нунчака под мышку и кричал тонко и зловеще, как кошка. Крик метался по комнатам и затухал в бордовом советском ковре на стене.

– Нашел! – Я вытащил из пачки журнал с танком Т-28. – У него три башни, представляешь? Клево!

Ярик посмотрел на меня с жалостью. У него увлечение бумажными танками прошло давным-давно. Мой друг уже вовсю жил в эре Истинного Кунг-фу.

Если не умеете сложить из пальцев смертоносную «лапу тигра», вы не жили в 90-е.

Нет бога, кроме Брюса Ли, и Чак Норрис пророк его.

Скажи, какой ты школы кунг-фу, и я скажу, кто ты.

Ярик во всем следовал за кумиром. Он одевался, ходил, тренировался, кричал по-кошачьи, задиристо вытирал нос пальцем, как Брюс Ли. Он даже в мелочах ему следовал. В фильме «Путь дракона», где молодой Брюс приезжает в Рим и дерется в Колизее, есть смешной момент. Брюс, не зная ни слова по-итальянски, заказывает еду в кафе. Он просто проводит пальцем по меню и кивает: «Мне это». Пожилая официантка всплескивает руками и приносит ему заказанное по списку. Вернее, так: супы, супы, супы и супы. Много тарелок с разными супами. И Брюс, чтобы не показать прокола, съедает все, черпая поочередно из разных тарелок. В итоге так наедается, что вынужден ослабить пояс своих кунгфуистских черных штанов.

Ярик зашел после школы.

– Я сегодня в столовой как Брюс Ли просто.

– Правда?! – Мое воображение было легко поразить.

– Да, – небрежно обронил Ярик. – Второе не хотелось, я взял шесть тарелок супа и съел. Клево. Чуть не лопнул.

Представляю эту картину. И лица работниц столовой.

А тогда я просто покатился со смеху.

Мы посмотрели фильм «Игла» ради двух минут, когда Цой дерется по-китайски.

Мы посмотрели «Фанат» в кинотеатре, дурея от духоты. Зал был полон под завязку – в основном подростками и мальчишками. Молодой Серебряков истово отрабатывал гьяку-цуки и прыгал ногами в стекло автомобиля. Он напомнил мне Ярика. Вот на кого Ярик похож, думал я, когда мы шли обратно в темноте города. Яростный блондин. А вовсе не на Цоя.

Всю дорогу Ярик молчал. Думал.

– Таким надо быть, – сказал он наконец, у самого дома.

– Да, – сказал я. И пошел домой. Там, на столе, заваленном книгами, меня ждал недоклеенный танк Т-28.

Мой бумажный мир изменился в одно мгновение.

Городская библиотека Нижневартовска находилась в другом микрорайоне. Идти туда надо было около получаса, иногда больше, потому что я делал крюк вокруг собак (не спрашивайте). На руки выдавали три книги. Читал я быстро, поэтому бывал в библиотеке два-три раза в неделю. Иногда чаще, потому что некоторые, самые классные, книги всегда оказывались на руках, и почитать их можно было только в читальном зале.

В тот день, холодный ноябрьский, я подошел к библиотеке поздно. Уже стемнело. Библиотека находилась на первом или втором этаже в длинной пятиэтажке. Перед зданием, занесенный первым снегом, стоял танк, выставив вперед длинную пушку.

Это мы, мальчишки, называли его танком. На самом деле это был обычный северный вездеход с широкими гусеницами. Но вездеход – не так романтично, думали мы тогда. Вот танк – другое дело. Танк был круче. Всяко. Из покатой морды вездехода торчал длинный ствол орудия. На конце ствола была квадратная пластина. Кажется, сейчас такими валят стены, когда спецназ спасает заложников.

Я постоял у «танка», фантазируя, как он рычит в бою, разворачиваясь на одной гусенице, и оглушительно стреляет по врагу. Эх, привычно подумал я. Конечно, я знал, что танк ненастоящий. На похожем вездеходе мы ездили в болота за клюквой и морошкой. Все в кузове беззаботно болтали и шутили, а я не веселился. Я все время ощущал, что под нами – бездна. Без дна и края. И только когда мы возвращались в балок, я мог вздохнуть спокойно. Однажды наш вездеход сломался, и коричневая вода, выступившая под весом огромной машины из мягких кочек, поднялась выше гусениц. Люди в кузове уже не веселились, хотя все еще пытались шутить. Болото – это тонкий зеленый слой мха над бездной вод.

Водитель, скинув спецовку и матерясь, по грудь в воде бродил вокруг вездехода, пытался чинить. По рации он вызвал помощь. Мы тогда поехали с маминой работы, поэтому в кузове сидели одни женщины. К моменту, когда пришел другой вездеход, а это несколько часов, люди в кузове сидели притихшие. Кажется, они наконец ощутили то же, что и я. Под нами – невероятная бездна. И она ВСЕГДА под нами, а не только в такие моменты, когда вода подступает к самому борту кузова…

Я посмотрел на «танк», поежился и пошел к крыльцу библиотеки. Было холодно.

В библиотеке мне нравилось. Особенно когда, как сейчас, в ней никого. Библиотекарша кивнула мне, когда я выложил прочитанные книги на конторку.

– Иди выбирай, – сказала она и улыбнулась.

И я пошел выбирать. В библиотеке тепло и светло, лампы дневного света гудят, потрескивают и иногда моргают. Ряды стеллажей высятся над головой. Запах старой бумаги, клея и тепла. Это самый лучший момент. Я помедлил, чтобы продлить ощущение, пошел вдоль стеллажа. Предвкушение. Ожидание чуда. Какое приключение ждет меня сегодня? Иногда я мечтал жить в библиотеке. Вот ты встаешь утром, выходишь – и все это твое. Бери любую книгу и читай сколько влезет. И никто не мешает.

В тот вечер я просмотрел раздел фантастики, но не нашел ничего интересного.

Я решил порыться в журналах. Иногда в «Технике молодежи» тоже печатали фантастику. И в «Уральском следопыте». Журналы были сложены стопками на нижней полке. Идеального порядка там не было, в отличие от книг. Я начал перебирать журналы.

И тут я наткнулся на него. У меня перехватило дыхание.

Номер 9 за 1988 год. Обложка в темных тонах, что-то космическое. В глаза мне бросился варвар с жуткими глазами, схвативший полуобнаженную девушку. Очертания ее девственной груди заставили меня отвести взгляд, но его притянуло, как магнитом. Чудесная, потрясающая обложка. Вам, измученным Вальехо, не понять моих чувств. Я схватил журнал. «Стр. 54 Продолжение романа „Звездные короли“: бой в ущелье кошмаров», – гласила надпись на красной стрелке. Да! Я начал листать. Где же страница 54? Где? Я опасался, что тот, кто брал журнал до меня, вырезал эти страницы (увы, такое случалось, во многих журналах зияли дыры). И вдруг я остановился…

Это было оно. Нет, не фантастика.

Гимнастический комплекс у-шу по школе «Чой», прочитал я заголовок. Ниже шли черно-белые картинки с пояснениями. Я даже напрочь забыл про ущелье кошмаров. Это было лучше. Передо мной был ключ к великому искусству.

До этого я видел фотокопии «18 стоек Шаолиня» и плакат с Брюсом Ли, отрывки фильмов, а «Лорд-дракон» с Джеки Чаном пронзил меня в самое сердце, но все это было где-то там, далеко. Круто, но в параллельном мире. Мальчишки изображали карате и морпехов из «Одиночного плавания», но это ерунда… Обезьянничанье. Секции в Вартовске только появлялись.

А тут я понял, что смогу сам. По-настоящему.

Наверное, так чувствовал себя Эдмон Дантес, когда нашел пещеру, о которой говорил аббат Фариа, на острове Монте-Кристо. Бывший узник еще не знает, есть ли там сокровища (их могли разграбить за много веков), но уже знает, что это возможно. Что, по крайней мере, таинственная пещера действительно существует…

Я взял еще две книги наугад (если бы не взял, это выглядело бы подозрительным) и, словно в бреду, записался у библиотекарши. Почему-то я боялся, что журнал мне не отдадут. Это ведь карта, ведущая к сокровищам! Но библиотекарша только хмыкнула, увидев картинку с дикарем (и полуобнаженной грудью), и записала журнал в формуляр.

Я шел домой, прижимая к груди сумку с журналом. Я почти бежал.

Темный Вартовск сиял загадочными вечерними огнями.

Я не выдержал и побежал. Ждать было невыносимо.

Эра Истинного Кунг-фу настигла меня, как удар молнии. Бумажные танки были сметены этим ураганом напрочь.

На следующее утро я начал заниматься – методично и осторожно, как Эдмон Дантес готовился изъять сокровища с острова. Никто не должен был ничего знать. Это была моя тайна. Я встал на час раньше. Было зябко и темно, на кухне мерно тикали часы-ходики. Родители перед работой отвели младшую сестру в детский сад, я был один.

Я достал журнал, раскрыл на нужной странице. И взялся за первое упражнение…

Было больно. Очень больно.

Испытания только укрепляли мою решимость.

Сейчас я знаю, что великой китайской школы «Чой» на самом деле не существует. Что Герман Попов, который указан в статьях как консультант, на самом деле придумал школу «Чой», основываясь на своем опыте занятий бирманским карате. Но это ничего не значит. Честное слово: лучшего комплекса разминки и заодно подготовки связок и мышц к боевым искусствам (и к акробатике, как выяснилось) я не встречал. А я позже занимался и карате шотокан, и ушу, и акробатикой, и классической борьбой, и самбо. Даже растяжки на акробатике – изуверские, как стонали наши девчонки, – казались мне ерундой. Каким-то шестым чувством, талантом или еще как Герман Попов угадал – и его комплекс действительно работает. Впрочем, немалую роль, думаю, сыграла и моя вера.

Вера в Кунг-фу.

Две страницы упражнений кончились. Я был весь в поту, мышцы болели. «Продолжение следует», «Начало в 8 номере», прочитал я.

Я аккуратно сложил журнал, спрятал, позавтракал и пошел в школу. Связки ныли, мышцы болели. Но я был счастлив.

Я ходил по школе, сидел на уроках и ощущал себя тайным агентом. Все были люди как люди, а я – шел путем кунг-фу. Я смеялся, шутил, но… Так граф Монте-Кристо ходит среди обычных людей. У меня была миссия и высокая цель. У меня было предназначение.

Через месяц тайных занятий я сел на шпагат. За это время я достал следующий номер «Техники молодежи» и увеличил свой утренний курс еще на десять упражнений. Боль почти ушла, но я добивался, чтобы она была. Если я не чувствовал легкой боли, значит, я не продвигался.

Когда я сел на шпагат, я решил признаться Ярику, что занимаюсь. Я вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю дверь.

Ярик снял утяжелители (он бегал в них вокруг дома и только вернулся), молча выслушал мои сбивчивые объяснения, посмотрел на мой шпагат и мостик. Попросил показать журналы (я перерисовал все упражнения от руки). Пролистав мои записи, Ярик посмотрел на меня и сказал одно слово:

– Молодец.

Сам он занимался по фотокопиям, купленным в ларьке. Поза журавля, крик кошки, ага-ага. Самодельные нунчаки на веревке. Так я думал – с легким пренебрежением.

– Пошли, – сказал Ярик.

Мы пришли к нему в комнату с багровым ковром. На ковре висел новый плакат: культурист показывал бицепсы, его обнимала симпатичная девушка (очень симпатичная, я загляделся). Ярик открыл ящик стола и вынул толстую пачку листов. Ксерокопии тогда были редкостью – причем очень дорогой. Ничего себе.

– Смотри, – сказал Ярик. Это была книга Масатоши Накаямы «Карате». На французском языке. Я увидел рисунки людей в кимоно, схемы ударов и чуть не умер от зависти.

Оказывается, у Ярика тоже была тайна.

Я думал, он только подражает Брюсу Ли, а Ярик всерьез занимался.

Бэтмен и Робин встретились на крыше небоскреба и пожали друг другу руки. Будем спасать этот город вместе, решили они.

Врубай прожектор.

А потом в передаче «Вокруг света» начали показывать отрывки фильма «Боевые искусства Шаолиня» – и Эра Истинного Кунг-фу захлестнула весь Советский Союз.

Мы с Яриком ходили в малый зал школы по вечерам и отрабатывали стойки и удары. Однажды Ярик достал «Джеткундо» Брюса Ли на время, и я за двое суток без сна и отдыха от руки перерисовал эту книгу, потому что у нас не было ксерокса. Наш архив материалов разрастался. Мы смотрели все фильмы, читали все книги и журналы, что могли достать. Мы говорили о боевых искусствах и шли путем воина.

Танк Т-28 сиротливо белел в шкафу. Его башни так и остались недокрашенными.

Кем ты хочешь быть в будущем? Такой вопрос перед нами даже не стоял. Кем, кем… Мастером боевых искусств, конечно!

Спокойствие духа, как гладь пруда безветренной ночью, и удар пяткой.

Начинались 90-е…

Сейчас я оглядываюсь на то время и думаю, что это было здорово. И странно одновременно. Я снова вижу, как Ярик вертит нунчаки на веревке, стоя в своих черных кунгфуистских штанах, кричит как кошка, а рядом крутятся бобины магнитофона.

– Если вы любите жизнь, то не тратьте времени, так как время – это то, из чего сделана жизнь, – говорит мне Ярик. Он цитирует своего кумира, Брюса Ли. – Понял?

Я рассеянно киваю. Понял, понял. Не отстанет ведь. Мне двенадцать лет. Из динамиков льется низкий темный голос корейского кочегара.

– И вроде жив и здоров. И вроде жить не тужить, – поет Цой.

– Так откуда взялась… печа-аль?

«Звездные войны» я посмотрел впервые где-то в 91-м году. В кинотеатре в Кунгуре. Мне очень понравилось. Я-то опасался, там будет что-то капиталистическое и милитаристское (я читал статью в журнале, плюс СОИ была на слуху, американская программа с военными спутниками и лазерным оружием), а оказалось наоборот: добрая сказка за мир, добро и дружбу. Вот писали же в советской прессе всякую чушь про хороший фильм. Зачем?

И главное, они не поняли. Это же насквозь социалистический фильм!

Смотрите сами:

Безжалостная капиталистическая империя, опирающаяся на военную силу, правит галактикой. Но еще не погасла надежда в сердцах трудовых инопланетян…

Джедаи наши люди, коммунисты, можно сказать, декабристы, настоящие рыцари революции, их практически истребила имперская охранка, но вот приходит новое поколение… Люк – из крестьян, молод, необразован, но тянется сердцем к правде. Он возглавит новое восстание. Оби-Ван старый рабочий-большевик, полжизни на каторге, стальная личность, лично знаком с Лениным. Принцесса Лея – красотка из дворян, осознавшая недостатки своего класса эксплуататоров. Хан Соло – примкнувший к революции деклассированный элемент, авантюрист и грабитель, когда-то недоучившийся в семинарии, но сердце у него доброе… Чубакка – представитель национальных кадров. Дремуч, но верен друзьям. Си-три-пи-о, воспитанный на французский манер мальчик из семьи интеллигентов, очкарик, зазнайка, полиглот, всюду бегает хвостиком за Леей. Ар-два-дэ-два – мальчишка из семьи рабочих, конечно же, лучший друг интеллигентного очкарика. Храбр и надежен, как Гаврош, никогда не отступит в драке, чинит любую машину на ходу и всегда ободрит трусоватого друга-интеллигента.

Темный жандармский полковник Вейдер когда-то сам был революционером, но разочаровался и предал дело революции, и теперь он самый страшный враг наших героев… Враг жестокий, умный и безжалостный. Машина для подавления масс. Но где-то в самой глубине источенной предательством и властью души Вейдера спит тот самый «товарищ Энакин», подпольщик и сорвиголова, участвовавший в десятках эксов. И однажды ему придется проснуться, чтобы сбросить царский трон в лазерное горнило…

«Да пребудет с тобой Сила» – тем более понятно. Конечно же, имеется в виду сила коммунистической идеи! Потому что, как сказал буржуазный Кант, «моральный закон внутри нас» – и, на удивление, не ошибся. Эта сила космических масштабов, с ее помощью можно творить настоящие чудеса. Если, конечно, использовать светлую сторону коммунизма, а не перегибы на местах…

В общем, трилогия о «Звездных войнах» заканчивается на радостной, светлой, хотя и немного печальной ноте. Галактическая революция победила, товарищи, но сколько еще предстоит сделать… И немного в стороне мы видим призрачные лица погибших в борьбе соратников…

Летят звездолеты – салют Небоходу!

Пробегут шагоходы – привет Небоходу!

А пройдут джедаи – да пребудет с тобой Сила, Небоход![31]

Ну а Йода, конечно, это сам Ильич. Только вспомните его острый прищур и веселые добрые шутки.

Ко мне прозвища не пристают. С детского сада меня называют по имени: Дима, Диман, Димон. Иногда как производное: Димыч.

Но однажды у меня было прозвище. И я им очень гордился.

Советский Союз.

Ярик, сын нашего соседа по лестничной площадке и мой друг – он был на два года старше и в полтора раза крупнее, – фанат боевых искусств. Его комната была увешана плакатами с Брюсом Ли, Чак Норрисом и девушками из «Плейбоя». У Ярика были самодельные нунчаки, макивара и штаны, как у Брюса Ли. Утяжелители, для которых он выплавил свинец из аккумуляторов, и повязка с иероглифами. И целый ворох ксерокопий с различных руководств – от Уэсибы на французском до школы Чой из «Техники молодежи».

Ярик выглядел как молодой Серебряков из фильма «Фанат». Резкие скулы, светлый ежик. И стальная нить внутри.

Ярик тренировался семь дней в неделю.

Он был настоящая боевая машина.

Ярик был пробивным не только с ноги. Он договорился со школьным начальством, чтобы нам давали ключи от спортзала. Мы сначала ходили толпой, потом толпа поредела, остались только настоящие адепты. То есть мы двое. После занятия нужно было сложить маты, а каждый мяч или скакалку вернуть на прежнее место.

В тот вечер мы тренировались. Ярик держал самодельную «лапу» на уровне своей головы, я бил ногами. Я был боец в весе пера, но техничный и с прекрасной растяжкой.

– Комбинацию работай, – говорил Ярик. – Резче! Ну!

И тут мы поняли, что в дверях спортивного зала давно кто-то стоит и смотрит на нас.

Незнакомец прошел в зал, мягко шлепая. Невысокого роста, лет сорока. В майке, в растянутых штанах-трико и в тапочках на босу ногу. Темные волосы у пришельца были до плеч, как у белорусских «Песняров». Лицо помятое, но доброе. Глаза стального цвета. Под мышкой свернутая в трубку газета.

Больше всего он напоминал актера Дэвида Кэррадайна из «Убить Билла». Это я сейчас понимаю. Такой советский ассасин Билл. Тогда я подумал, что он бичует или любит выпить.

– Вы что-то хотели? – спросил Ярик и выпрямился. В Ярике метр восемьдесят, пятнадцать лет, мышцы, рефлексы, скорость и ведро тестостерона. Ярик резкий, Ярик мог и с маваши зайти.

– Хорошо работаете, ребята, – сказал Билл мягко. – А как насчет акробатики?

Страха в нем не было. Совсем.

Так в нашу с Яриком жизнь, как в настоящем фильме кунг-фу, вошел мастер, сенсей или, как говорят истинные знатоки видеосалона и бледных фотокопий «36 стоек Шаолиня», – шифу.

Позже Ярик спросил, какой стиль практикует Билл, тот ответил, что стиль «вин-чунь» и «пьяницы». Ярик заявил с юношеским максимализмом: «Я бы в твоем возрасте, Степаныч, практиковал классическое карате шотокан. Как Чак Норрис. Это красиво».

Билл мягко улыбнулся и ничего не ответил. Он давно выбрал свой путь.

Оказалось, Килл Билл – тренер по акробатике (тогда никто не говорил «спортивная», просто акробатика), теперь будет вести секцию в нашей школе. А еще он ночной сторож по совместительству, потому что сторожу положена комната. И фанатик боевых искусств.

Они с Яриком устроили легкий спарринг, причем Килл Билл даже тапочки не снял. Двигался он плавно и быстро. Странно, но его маваши в тапочках совсем не казалось смешным.

Когда Степаныч ушел, я спросил у Ярика:

– Ну что?

– Будем с тобой делать парный номер.

– По кунг-фу? – удивился я.

– По акробатике.

Так и получилось. Мы делали номер по вечерам, а по утрам три раза в неделю я ходил на секцию акробатики. И частенько просыпал начало. На вечерних занятиях мы с Яриком повторяли тао кунг-фу и карате-до, отжимались на кулаках и пальцах, бегали с утяжелителями и спарринговали до посинения, а потом приходил Килл Билл, и я прыгал заднее сальто с Яриковых плеч и с камеры, вставал ему на руки, а Ярик поднимал меня под потолок на вытянутых руках. Он был зверски сильный, но мне все равно было страшно.

Я приходил домой и падал. Всю ночь мне снилось, как меня медленно и мучительно растягивают между слонами. Я просыпался от боли в спине и коленях. До слез. А утром вставал на секцию акробатики.

После разминки мы шли на дорожку. Разбегаешься и прыгаешь. После занятий с Яриком это было отдыхом.

– Дмитрий Овчинников, Советский Союз, – объявлял Билл торжественно. Такой чести удостаивался только я. Кажется, он видел во мне будущую гордость советского спорта. – Поехали!

Я поднимал руки, выпрямлялся.

Вперед!

На акробатике пацанов было только двое, я и один мальчишка. Девчонки иронично называли меня «Советский Союз» и завидовали моей растяжке. «Советский Союз», – думал я. Вот это прозвище! Великий, могучий, добрый и всегда на страже справедливости и защиты природы.

А потом Советского Союза не стало.

У китайцев есть старинное проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен». Мы, подростки, жили в эпоху перемен, и это было невероятно интересное время. Возможно, потому что мы менялись вместе с ним. Стремительно, бурно, яростно и необратимо. На разрыв.

Время было – как взрыв петарды в руках. Грохот, вспышка, искры в глазах, лужа крови и оторванные пальцы. А тебе все еще весело.

Прыгая заднее сальто, я разбил колено. И потом еще много лет хромал в сырую погоду. Номера не получилось. Ярик занимался в секции рукопашного боя и ездил на подпольные соревнования. Килл Билл ушел из школы, акробатику закрыли. Больше я его не видел.

Через два года Ярик ушел в армию и попал в морскую пехоту. Говорят, вырубил проверяльщика с одного удара. Разведка морской пехоты, Дальний Восток. Позже, вернувшись, рассказывал, как к ним приезжал сенсей джиу-джитсу из Японии и давал мастер-классы.

После ухода Ярика в армию я потерял интерес к кунг-фу и записался в секцию карате шотокан.

Просто это была классика.

Время кошачьих криков Брюса Ли сменилось временем прямого удара в нос.

«Синко Льягас» в переводе с испанского – «Пять ран Христовых», это название испанского фрегата, который захватил капитан Блад и его команда беглых рабов. Позже Питер Блад переименовал корабль в «Арабеллу», в честь Арабеллы Бишоп, своей возлюбленной.

Но мне всегда больше нравилось испанское название, оно звучало как древнее магическое заклинание, как песнь чести, справедливости, доброты, мужества и благородства. Именно поэтому корабль с таким именем не мог быть во власти плохого человека – и закономерно перешел от недостойного мерзкого дона Диего под командование к благородному и ироничному Питеру Бладу… А женщины… А что женщины? В детстве я считал, что любовь – это не повод переименовывать хороший корабль. При всех моих искренних симпатиях к Арабелле.

В общем, я, как многие советские дети, был «книжным Маугли». В раннем детстве потерялся в библиотеке и был воспитан книгами.

Но на самом деле моя история не о корабле, конечно. А о том, как книжный Маугли сталкивается с удивительным и странным миром женщин. И возможно, когда-нибудь этот человеческий детеныш, по примеру Питера Блада, тоже переименует свой корабль в честь какой-нибудь прелестной дочери губернатора… Но не буду забегать вперед. Это тема для другого рассказа.

Однажды в нашей квартире зазвонил телефон.

Я снял трубку.

– Алло? – сказал я хрипло. У меня начинал ломаться голос. По телефону меня иногда принимали за отца – с его насмешливым прокуренным тенором.

– Дима? Узнал? – спросил воркующий девичий голос.

– Конечно, – мужественно ответил я. Хотя ни фига не узнал. Кто это может быть? Настя из соседнего подъезда? Ленка Полуэктова? Олька Афанасьева? Учительница музыки в полупрозрачной блузке? Джина Лоллобриджида из «Фанфан-тюльпан»? Хорошо бы.

– Пойдем вечером на танцы в парк? Вместе?

Вся жизнь пронеслась у меня перед глазами. Все коробки пластилина, похожего на тол из фильмов про войну, все миллионы слепленных солдатиков. Пластиковая модель «мига» и ледокол «Ленин» с тысячью крошечных дверей. Все взорванные в подъезде патроны и бутылки с карбидом. Пламя над забором и индийское кино «Танцор диско». Ачи, ачи, джими, джими. Классическая борьба. Все горы прочитанных книг и суровые слезы капитана Блада по Арабелле. Несчастная, но дико привлекательная еврейка из «Айвенго». «Три орешка для Золушки» и эротические переживания на снегу. Смеющиеся девчонки у магазина и взгляды искоса. Хи-хи. Тонкие руки. Деревянные мечи и стрелы Робин Гуда. Любовь, сжигающая все.

Все предшествующие годы я ждал этой фразы.

С этого момента начиналась моя взрослая жизнь, полная приключений и подвигов.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем.

Воркующий голос продолжал:

– Зайдешь тогда за мной в шесть?

Мгновенное головокружение. Зайти куда? Наваждение спало. Кто это? Где живет?

Как узнать?!

Нужно принять решение.

– Нет, – сказал я.

В трубке замолчали. Я слышал только дыхание.

– Нет?! – Голос вдруг на мгновение показался знакомым. – Почему нет?!

– Я передумал. Не хочу на танцы.

Израненный капитан Блад стоял в изрубленной кирасе и смотрел, как верный «Синко Льягас» уходит на дно. Французские ядра свистели над его головой. Голубые глаза капитана были спокойны…

– Но… подожди! – взмолились там.

Я положил трубку.

Пузыри вырвались на поверхность, вода взбурлила… и только уцелевшая фок-мачта все еще возвышалась над гладью залива. Вскоре исчезла и она.

Капитан Блад вздохнул.

Погнутая, окровавленная шпага выпала из его усталой руки.

Бум.

Тишина. Мужское одиночество.

Подошел Скарамуш и похлопал меня по плечу. Обычная саркастическая улыбка была полна печали. Издалека, сквозь пары гашиша, на меня отрешенно смотрел граф Монте-Кристо, возлежа на подушках. Пан Заглоба, Д’Артаньян и Анжей Кмициц молчали, но я чувствовал их поддержку. Восставший раб Спартак кивнул мне.

– Женщины, – произнес гладиатор, словно это было ответом на все вопросы.

Женщины. Загадочные создания, ради которых только и стоит совершать подвиги. Я вздохнул.

Почему они, блин, не могут говорить нормальным голосом?!

В детстве из книг я узнал несколько надежнейших способов знакомства с девушками:

Упасть ей на руки тяжело раненным и истекая кровью (Де Бюсси, «Графиня де Монсоро»).

С шуточками избить шпионов кардинала (Д’Артаньян).

Глядя девушке в лицо холодным взглядом поразительно синих ирландских глаз, сказать что-то резкое и колкое (Питер Блад и Арабелла).

Принять ее за дерзкого мальчишку и пообещать дать по шее (Дик и «Черная стрела»).

Победить на турнире в ее честь, а затем упасть, истекая кровью («Айвенго» и леди Ровенна). Черт, это уже повтор первого способа.

Похитить ее, а затем умирать на ее глазах от жажды, будучи горбатым глухим незаконнорожденным уродом («Собор Парижской Богоматери»). Ну, это для экстремалов.

Упасть на ее глазах вместе с лошадью («Джен Эйр»). Хмм, опять упасть…

А! Знать ее с детства («Скарамуш», «Потоп» и т. д.).

Преследуемым озверевшей толпой, упасть ей на руки, истекая кровью… («Королева Марго») Черт! А по статистике этот способ точно лучший.

Знать ее до начала книги и уже готовиться к свадьбе («Граф Монте-Кристо», «Морской ястреб»). Ну, это уже неспортивно. Правда, к этому автоматом прилагается предательство лучших друзей и многолетняя каторга… Ну не знаю, не знаю. Сомнительный какой-то способ.

…бегущие на свет зари.

Лешка Мальгин, еще один мой лучший друг, подбил меня ходить и знакомиться с девчонками. Нам было лет по четырнадцать.

Лешка блондин. Лешка два года не приезжал в Кунгур, лето проводил у бабушки в Полетаево. Предатель. А тут вдруг приезжает к нам в гости дядя Слава Мальгин, друг моего отца и отец Лешки, и говорит, что тот в городе. «Ты чего, Дима, к нам совсем не заходишь?» Ну я офигел немножко от такого поворота, отложил «Графиню де Монсоро», которую перечитывал не знаю в который раз, собрался и поехал. Три остановки от РМЗ, частные дома на горе. Деревянный забор, синие наличники. Встречает меня Лешка, загорелый, вытянувшийся. Пожали руки и пошли на кухню, чай пить. С малиновым вареньем.

– Поехали в город, – сказал Лешка, прихлебывая из блюдца.

– В кино, что ли?

– С девчонками знакомиться.

Вот так сразу. Что, даже чаю не попьем?

– Уважаю я это дело, – продолжал Лешка. – А ты как? Варенье бери.

– Да уж не впервой. – Я хладнокровно пожал плечами. А внутри все задрожало, затем скрутилось в тугой узел. Я отодвинул недопитый чай, решительно облизал ложечку и положил на блюдце. – Поехали, чего время терять.

Вообще, я не был в себе уверен. Конечно, где-то внутри я давно знал, что когда-нибудь у меня будет много женщин, красавицы, одна другой лучше, я буду разбивать сердца потоком, единым небрежным взглядом и суровым шрамом через все лицо, пока не встречу свою единственную любовь – возможно, трагическую. И тогда уж полыхнет так, что из космоса будет видно. Так будет, но не уверен, что этот день – сейчас. Другими словами, в тот момент мне было до смерти страшно.

– А куда поедем? – говорю. – В кинотеатр?

– Не-а, в кино уже надо со своей девчонкой приходить. В Гостинку.

Гостиный двор – это наследие загнивающего царского режима. Кунгур когда-то был большим купеческим городом. Огромное круглое здание в два этажа, все из древнего красного кирпича, внутри кольца – склады, а по периметру идут галереи, из которых двери уходят в крошечные магазинчики. Царский торговый центр, ага.

– Там магазинов полно, – пояснил Лешка. – Девчонки любят магазины.

– Логично.

Мы собрались, вышли на остановку и поехали на автобусе. Оранжевый «сарайка» полз в гору медленно, но упрямо, переваливаясь и дребезжа. Мы висели на поручне. По пути Лешка объяснял мне, что магазины – идеальное место для знакомства. Девчонки при виде того, что можно купить или надеть, побрякушек, нарядов, какой-нибудь помады, становятся беззащитные. Бери их голыми руками. Если на улице тебя, скорее всего, отошьют, то в магазине другое дело. Могут и не отшить. Я кивал, словно мне это было давно известно.

Автобус додребезжал до Гостинки, двери с грохотом распахнулись. Мы приехали. Мы с Лешкой стояли на остановке и смотрели на здание Гостинки – оно было через дорогу. Пришло время настоящей мужской охоты.

Мы перебежали на ту сторону и вошли в магазин на первом этаже. Он был самый большой. Народу!

Тогда это еще был советский магазин – с этими стеклянными витринами, в которых лежали одинокие вещи.

Сначала мы просто бродили, а потом Лешка сказал, что надо не просто ходить, а с целью. Смотри, где самые симпатичные девчонки.

И мы начали бродить с целью.

Через некоторое время я вошел во вкус.

– Вот эта как тебе? – говорил я Лешке. Мимо шла «баская девчонка» – с одной из чудовищных причесок 90-х, а-ля фильм «Деловая женщина». В мини-юбке и в цветных фиолетовых чулках.

– Нет.

– А эта? Смотри, красивая.

Лешка посмотрел и покачал головой.

– Она одна. А нам нужно две.

Это был чисто пацанский подход. Все честно. Я кивнул. Сам погибай, а товарищу бабу найди.

– Вот эти! – Лешка остановился. – Смотри!

Я посмотрел. Сердце билось так, словно я попал в засаду миньонов. И я де Бюсси в том роковом бою – один против четырех. Перед глазами туман, а рукоять шпаги скользит в мокрой от крови ладони…

– Хороши! – сказал Лешка. – Скажи, клевые?

– Ага.

Девчонок было две. Сестры или подружки. В простых ситцевых платьях. Милые и красивые. Загорелые длинные ноги в белых босоножках.

– Они не одни, – сказал я.

Лешка присмотрелся.

– Вот черт.

Девушек сопровождала объемная женщина с огромной сумкой. В романтической музыкальной комедии ее бы назвали дуэньей и она была бы комической сварливой старухой. Желательно, конечно, глухой. Но нам не повезло.

– Все равно, – сказал Лешка. – Начинаем?

– Чего начинаем?

Друг оттащил меня в сторону.

– Смотри. Вот ты как будешь знакомиться?

Я похлопал глазами. Хороший вопрос.

– Э… подойду и скажу: привет, давай познакомимся. Тебя как зовут?

Звучало глупо. Лешка насмешливо хмурил светлые брови.

– Че-то у вас как-то по старинке знакомятся, – сказал он. – Ты бы еще ручку ей поцеловал.

– А у вас, что ли, по-другому?! – обиделся я.

– Спрашиваешь!

Он рассказал мне, как это делается у них в Полетаево. Я слушал с некоторой ревностью. Мой друг стал не совсем мой друг, а полетаевский. Сначала, говорил Лешка, нужно привлечь внимание. Будем ходить за ними и смотреть. Вот так. Они оглянутся, а мы – опа. Главное, чтобы они поняли, что мы не просто так ходим.

И мы начали ходить и смотреть. С отчетливым намеком. Чтобы они поняли.

Девушки приехали с пожилой дуэньей. Дуэнья сразу раскусила, чего мы рядом тремся, и смотрела на нас с подозрением. Видимо, она решила, что мы хотим спереть ее ненаглядное сокровище. И прикрывала сумку от нас всем телом.

А девчонки переглянулись, а потом обожгли нас взглядами. Сейчас я бы растолковал эти взгляды как «что за идиоты нас преследуют?», но тогда было не до тонкостей.

– Так, – сказал Лешка довольно. – Они нас заметили.

Все, теперь второй этап. Спросить, сколько времени. Близкий контакт.

Девушки с дуэньей поднялись на галерею, в другой магазин, а мы следовали за ними. Перед началом второго этапа мы устроили военный совет.

– Давай бросать жребий, кто первый идет, – деловито сказал Лешка.

– Я думал, ты первый…

– Нет, надо по жребию. Орел или решка?

– Ну орел.

Лешка подкинул монету и поймал.

– Решка! Иди.

– Я?

…Пожилая дуэнья смотрела на меня с нескрываемым подозрением. Я, чувствуя, как деревенеют ноги, прошел мимо нее, приблизился к одной из девушек – к длинноволосой. У нее были чудесные глаза – я взглянул в них и забыл, зачем я здесь. У меня пропал дар речи. Мы смотрели друг на друга и молчали. Мне кажется, именно в такие моменты творится волшебство. Лешка сзади покряхтел. Мучительным усилием я вспомнил, что должен сделать.

– Время, – сказал я хрипло. Откашлялся, голос сел. – Сколько сейчас времени? Скажите… пожалуйста…

Наваждение исчезло. Девушка сморщила нос и посмотрела на часы.

Я посмотрел на ее запястье. Тонкая полоска кожаного ремешка пересекала его. Мне это запястье вдруг показалось удивительно красивым, возможно, самым красивым в мире. Чертовы гормоны.

– …

Не помню, что она ответила. Но это было неважно. Все было как в тумане.

Я вернулся к Лешке, не чувствуя под собой ног. Я смог! Она мне ответила! Ее глаза…

Лешка строго посмотрел на меня, словно я провалил некий важный экзамен.

– Ты неправильно спросил «сколько времени», – пояснял он мне со знанием дела. – Зачем ты смотрел при этом на ее часы? Надо было смотреть ей в глаза, и чтобы она смутилась и покраснела. – Лешка показал. – И поняла, что ты не про время пришел спрашивать! А так она поняла, что ты про время и пришел спросить. Эх ты.

Я почти не слушал.

Близость девушек волновала меня. Возможно, меня парализовала сама мысль – это не просто девчонки, а девчонки, к которым я подкатываю. Возможно, с этой девчонкой я буду встречаться. Ходить под ручку. А там и любовь… Смешно, конечно.

Вот есть, например, Наташка Бочкарева, на год меня младше, я могу с ней смеяться, прикалываться и болтать, не чувствуя никакого дурацкого смущения или ступора. Ничего подобного.

Наташка свой пацан.

Хотя, если подумать, девчонка-то она очень симпатичная. Красотка просто.

Но я-то думаю о ней не как о какой-то девчонке, а как о друге! Ну или как о младшей сестре своего друга – Андрей на год меня старше, мы знакомы с пеленок (и это буквально, практически).

Вот то-то и оно. То-то и оно.

В общем, это разные вещи.

– Теперь ты, – сказал я. Лешка как-то сразу замолчал. Потом отправился спрашивать. Я не знаю, как прошло. Кажется, Лешка был более раскован, чем я, но встретили его намного холоднее. Хотя он делал все, как объяснял мне, – смотрел не на руку девушки, а ей в глаза. Был болтлив и развязан. Не знаю, покраснела ли она.

Видимо, именно в этот момент дуэнья поняла, что мы не просто так вьемся вокруг, а с планами – и от нее требуются решительные действия. Иначе все пропало, молодые соколы бьют куропаток на лету. Она сгребла девушек в охапку, как наседка, и потащила вниз. Мы с Лешкой переглянулись. Напрашивался третий этап – девушки, давайте дружить, – но что-то шло не по плану.

– За ними! – скомандовал Лешка. Мы скатились по выщербленным ступенькам и выбежали к дороге.

Девушки успели перейти дорогу и стояли на остановке. Они увидели нас, но сделали вид, что не замечают. Ага! Работает метод! Мы с Лешкой собрались перейти дорогу – но судьба играла в тот день против нас. Обычно в Кунгуре автобус черта с два дождешься, но тут он подъехал через десять секунд. Прежде чем мы сумели пересечь дорогу, девушки успели войти в автобус. Двери закрылись. Бух. Клац!

Автобус тронулся. Наши планы рассыпались в прах. Мы с Лешкой перебежали и замялись на остановке. Девушки уезжали от нас на оранжевой «сарайке». Ах, эта стерва-любовь.

Я вздохнул с облегчением. Честно говоря, несмотря на свое внешнее спокойствие, меня потряхивало.

– Побежали! – сказал Лешка.

«Логично», – подумал я. И мы побежали.

Рыжий «сарайка» бодро уезжал от нас. Еще никогда автобусы в Кунгуре не ездили с такой скоростью. Через заднее окно мы с Лешкой видели этих двух девушек. Они смотрели на нас и переговаривались. А потом смеялись. Кажется, все шло по плану.

– Вперед!

На следующей остановке мы остановились перевести дыхание.

– Ничего-ничего, – сказал Лешка, тяжело дыша. Он уперся руками в колени. – Сейчас поднатужимся и догоним. Я тут знаю, как через дворы срезать.

– Ладно, – сказал я. В отличие от Лешки, я не очень устал. Возможно, у них в Полетаево не так часто бегали за девушками. А у меня навык… В смысле, бегать.

– Главное, не пропустить, где они выйдут, – сказал Лешка.

– Точно. А то не найдем, – с надеждой сказал я.

Лешка покосился на меня.

– Моя, чур, с длинными волосами, – сказал он.

– Это че это? – Тут я искренне возмутился. Это я у длинноволосой спрашивал время! Я вспомнил вдруг блеск стекла в витрине и тонкое запястье девушки, пересеченное кожаным ремешком часов. Золотистый загар. И кожа на внутренней стороне запястья чуть светлее. Я сглотнул.

– Я первый сказал!

Черт. Это опять было по-пацански. И не возразишь, все честно. Только настроение у меня почему-то испортилось.

– Вторая тоже ничего, – утешил меня Лешка.

– Ну да, ничего, – буркнул я.

– Красивая.

– Ну да, красивая, – нехотя согласился я. Вторая девчонка была ничего. Только волосы короткие, до плеч. А мне больше нравились длинные. И этот взгляд… Я сглотнул.

– Она там, наверное, тоже загорелая, – мечтательно сказал Лешка. И я сразу понял, где именно «там». – Наверняка ведь на диком пляже загорала. Я таких девчонок знаю. Горячая.

Меня поразила раскованность Лешки в сексуальных вопросах.

Но некогда было рассуждать, нужно было бежать дальше.

Пыль, пыль, пыль. Солнце клонилось к закату, но жарило все равно немилосердно.

На каждой остановке мы чуть-чуть не успевали – и автобус успевал уехать раньше. А нам еще нужно было не пропустить, проверить – вдруг в этот раз девушки вышли?

Мы бежали.

Это был эпический любовный забег двух благородных идальго. Мне это напомнило, как де Бюсси в «Графине де Монсоро» вместе с юным лекарем искал пропавшую даму. Или фильм «Благочестивая Марта», где два идальго без гроша в кармане, но с мандолиной преследуют двух симпатичных незнакомок.

Мы бежали.

Вообще, как оказалось, в своей жизни я часто бегал. Почти как Форрест Гамп. Только мой IQ ровно в два раза больше, чем у него. Но, возможно, на бегу это не очень заметно…

Мы добежали. Большая асфальтированная площадка, рядом серое двухэтажное здание. Рыжий автобус стоял, не двигаясь, и никуда больше не убегал. Он был совершенно пуст. Конечная. Мы с Лешкой заскочили внутрь, огляделись и вышли на улицу. Вокруг задумчиво и меланхолично качались тополя. Возможно, где-то вдалеке играла печально-оптимистическая симфоническая музыка, как во французских фильмах.

Это была конечная автобуса. Два благородных идальго остались ни с чем. Тут бы нам сесть и грустно поиграть на мандолине, но мандолины не было.

– Вот чуть-чуть не успели! – Лешка показывал расстояние между пальцами. – Потом бы целовались с ними.

Я усилием воли удержался на ногах.

– Это да.

– Если бы не автобус…

– Да уж. И не говори.

Две девицы с дуэньей исчезли без следа. Мы обегали всю остановку, весь район вокруг – но не нашли пропавших красавиц.

Через некоторое время, когда стемнело, мы сели в автобус и отправились обратно. На сегодня наше любовное приключение закончилось.

А два следующих дня мы приезжали сюда на автобусе и искали прекрасных дам. Мой дорогой де Бюсси, сказал бы де Сен-Люк, а вы уверены, что был не бред? Может, этой загадочной дамы вовсе не существует?

Не знаю, дружище де Сен-Люк. Не знаю.

Но до сих пор храню в сердце этот образ. И это тонкое запястье.

Наши 90-е. Сейчас многие забывают (или просто родились позже и не понимают), как это было.

Когда рухнул железный занавес, в Советский Союз потоком хлынуло… все. Вообще все. Чудовищный поток информации.

Для примера: конквистадоры пришли в Америку – и принесли с собой грипп и прочее. Для европейцев эти болезни были хоть и неприятны, но привычны, и, в принципе, с ними можно было жить. А аборигенов обеих Америк обычный грипп выкосил как страшная черная метла, куда там будущей испанке. Миллионы смертей. Просто у них не было иммунитета.

(Коренные народы в какой-то мере отомстили конквистадорам. Те вернулись в Старый Свет и принесли домой проклятое золото, табак, шоколад и – сифилис. До изобретения антибиотиков он был жуткой и неизлечимой болезнью.)

У нас же, советских людей, не было иммунитета от такого потока заведомо непроверенной информации. Точнее, было некоторое убеждение: если информация есть и предоставлена нам, значит, она правдива. К этому нас приучили годы советской власти. Даже несмотря на некое второе дно, картина мира для нас, советских людей, была вполне устойчивой. И тут все в один миг изменилось. Мы просто не умели отделять правду от неправды, у нас не было такого навыка. Мы словно из практически стерильной среды попали в трущобный квартал Дели. И поймали сразу пятьсот болячек, включая экзотические и редкие.

С одной стороны, у нас была чудовищная жажда информации, нового знания, новых впечатлений. С другой – мы не умели ее анализировать и сортировать, у нас не было нужных фильтров.

На выработку таких фильтров ушли годы. Но это в итоге оказалось практически бесполезным, потому что пришел Интернет.

Впрочем, сейчас разговор не об этом…

Я вот о чем. Такого всплеска веры в мистику, переселение душ, Блаватскую, тибетские гадания, спиритизм, колдовство, магию, парапсихологию, зеленых человечков, НЛО и зомби, масонов и телепатию, как было у нас на рубеже 80 – 90-х годов, пожалуй, не будет уже никогда[32]. Это было время чудес – и шарлатанов. Как говорил герой «Секретных материалов» агент Малдер: «Я хочу верить».

И мы хотели. И мы верили.

На самом деле гороскопы работают.

Смотрите. Вот тебе пятнадцать или четырнадцать, ты советский подросток в бурно меняющейся стране, в крови гормональный шторм и «Мальчишник в Вегасе» (только без Вегаса, запрещенных веществ, веселья и как-то пока совсем без женщин). И ты ни черта не понимаешь, какой ты на самом деле. Смелый или ловкий, добрый или злой, гений или полное ничтожество. Характер у тебя или тварь ты дрожащая? Даже с гендерным вопросом пока не все ясно: например, тебе нравятся девочки, а ты им не очень. Что со мной – в смысле, с тобой – не так?! Да ты согласен быть хоть кем, лишь бы определиться! И тут ты открываешь книжку новомодных гороскопов, которую принесла с работы мама.

Читаешь:

«Скорпион. Злопамятный сексуальный манипулятор».

И ты такой: ну ОК.

Начало 90-х. Систему советского образования еще не развалили, отлаженная годами и десятилетиями гигантская машина еще работала – хотя авторитет профессии учителя упал ниже плинтуса. Впрочем, как и любой настоящей профессии в то время… Советская рабочая аристократия за одну ночь превратилась в тыкву. А тогда как раз началась волна паники – ВИЧ, СПИД, мы все умрем, если не перестанем колоться многоразовыми шприцами и не покроемся слоем презервативов (я почти не шучу). И министерство образования дало команду: дети должны знать о СПИДе все.

То есть о сексе ладно, сами разберутся. Наша учительница биологии даже не появилась в классе, когда мы проходили параграф о половых органах и размножении хомо сапиенс. Когда мы в тот день пришли в класс, напускно посмеиваясь и подначивая друг друга, на доске было написано «Задание. Прочитать параграф такой-то». И все. Мы, конечно, весь урок ходили на ушах, кто-то даже попытался перенести рисунок из учебника на классную доску (нас спасло только отсутствие у героя художественного таланта), но чувствовалось в этом кураже некоторое… разочарование.

А вот СПИД. Это как предполагается, что у вас когда-нибудь будет машина, ездить вы еще не умеете и учитесь по таинственным рассказам тех, кто машину уже водил (или врал, что водил… или, как максимум, за руль трогал и по капоту гладил), но покрышки меняете виртуозно. В теории.

А на практике едва не теряете сознание, стоит проезжающей мимо свеженькой «девятке» моргнуть вам фарами. Какие уж тут покрышки…

Конечно, нас в какой-то мере выручали «автомобильные журналы», да и по кабельному самой поздней ночью начали показывать передачи о ремонте машины своими руками (…mélodie d’amour chantait le coeur d’Emmanuelle… пам-па-ба-па)…Там на заставке была юная «ламборджини», но молодой автомеханик в комбинезоне на голое тело возился обычно почему-то с потертой немецкой «легковушкой», иногда с двумя, обильно потея, а иногда вызывал себе на помощь целую команду помощников – видимо, сложный случай… Впрочем, я отвлекся, простите.

Но сам факт. Школа дала нам не секс, а СПИД.

До сих пор помню слово в слово свою объяснительную для Железной Кати, нашей классной:

«Я пропустил лекцию о вреде Спида, потому что все это давно знаю». Дата. Подпись. И я не лукавил – с моей тогдашней памятью я мог цитировать текст лекции слово в слово. Еще с первого раза, заметьте, а не с пятого. Ну и немного рисовался своей дерзостью, не без этого.

Катя прочитала объяснительную, кивнула. За ее жесткими голубыми глазами что-то мелькнуло. Она растянула губы в «ниточку», как делала всегда, когда прятала улыбку.

– Ничего не знаю! Сегодня на лекции должен быть. Точка, – сказала Катя.

На тот момент я еще не видел фильмов с актрисой Кэтрин Хепберн. Когда через много лет я посмотрел «Филадельфийскую историю», то сразу узнал – это же наша Катя! Стальная леди с осанкой балерины, красивым худым лицом и манерами бархатного диктатора. «У нее дома – тысяча кошек», – шептались девчонки. Ну не тысяча, тут они соврали. Кошек пять, шесть… не больше десяти. Ну двенадцать от силы. Катя вела историю и была влюблена в Древний Рим и Гая Юлия Цезаря. «Она сумасшедшая», – говорили девчонки, которые регулярно пили чай у нее в гостях. Я пожимал плечами. Влюбленность в мертвого гения никогда не казалась мне сумасшествием. Наоборот, я считал, что у нас крутая классная. С ней не было скучно.

Катя с порывистостью Говарда Хьюза увлекалась гороскопами, тайными доктринами, инопланетным вторжением, Блаватской, Кастанедой, «Как заводить друзей» Карнеги и Розой Миров, проводила в классе тесты «кто вы были в прошлой жизни» (мой ответ – храмовая танцовщица в Антарктиде, с момента перерождения прошло 5000 лет) и «твоя будущая профессия» (военный и артист цирка), эсминцем «Элдридж» и тайной плащаницы Христа, Бермудским треугольником и биоэнергетикой. Если бы в Вартовске было ролевое движение, Катя бы точно влилась в него и играла бы Галадриэль, странноватую королеву эльфов.

Благодаря Кате я одно время собирался стать учителем истории и правителем мира. Желательно одновременно.

– Лекция в пять часов. И не опаздывать! В этот раз так просто не отделаешься! – сказала Катя.

Я кивнул.

Уроки закончились, а лекция еще не началась. Времени было достаточно. Стояла весна. Сладковатый липкий аромат почек растекся по холодновато-прозрачному, с ледком по краям, воздуху.

Я вернулся домой из школы, разогрел суп в кастрюльке – он чуть не выкипел, потому что я одновременно читал «Фаворита» Пикуля (в сто пятидесятый раз) и увлекся. Я съел пахнущий дымом суп-пюре, не отрываясь от книги, затем зажарил колбасу до черноты и тоже съел. Страницы летели. Вслед за ними летели кружки сладкого чая и куски хлеба. Турецкие пушки грохотали над Очаковым, ревели башибузуки, великан Потемкин срывал повязку с мертвого глаза и говорил Екатерине: «Ужель я вам стал противен?», из желтого мертвого глаза сочилась одинокая слеза… Русские гренадеры Суворова лезли на стены Измаила… «Урррра, робя-яты». Это был восемнадцатый век, век героев, побед и преступлений. Я жил там. Мне представлялось, как я вхожу в лагерь русской армии, приближаюсь к шатру Потемкина, я в зеленом мундире со шпагой на перевязи, выходит Светлейший князь в роскошном халате и смотрит на меня вопросительно. «Светлейший, завтра турки будут атаковать, – говорю я. – Пойдут со второго редута в четвертом часу ночи. Нельзя спать!» И добавляю: «Очаков следует брать сейчас, сегодня, без промедления!» Великан пристально смотрит на меня сверху вниз, черная повязка на его глазу – из блестящего шелка, он говорит: «Благодарю. Все ясно». Я добавляю: «Берегись яда, Григорий Александрович. Зубов приказал тебя отравить». Красивое лицо великана, с мощной челюстью, перекосится на мгновение от боли. А затем побелеет от ярости. Затем князь успокоится, он что-то для себя решил. «Спасибо», – скажет Потемкин. Сунет руку в карман халата и достанет горсть бриллиантов – Светлейший всегда таскает их с собой вместо игрушек. «Держи», – скажет Потемкин и протянет мне. Бриллианты красивые, играют на солнце. «Нет. – Я помотаю головой. – Не надо мне награды. Я служу Отечеству». Пауза. «Береги себя, Гриша», – скажу я, повернусь и пойду, пока он приходит в себя… Надо успеть к машине времени. «А кто такой Зубов?» – слышу я в спину. Ничего, он узнает. Ку-ку, ку-ку, ку-ку… Кажется, это кукушка отбивает время.

Когда я посмотрел на часы, было пять минут шестого. Черт! Я вскочил, как ужаленный.

Это случилось. Я снова опоздал на лекцию.

Я бежал так, что в ушах свистел ветер, а в глазах – мелькали березы. Взмыленный, я ворвался в школу… Черт, куда?! Туда.

Малый актовый зал был набит битком. Из динамиков раздавался монотонный, но усиленный электроникой голос лектора. Кажется, ожидались слайды – экран был опущен.

Черт, как тесно. Кажется, сюда засунули наш класс, все параллельные и классы над год старше. Удивительно, но в зале сидело много взрослых. «Сядь», – зашипел мне кто-то. Я потыкался туда-сюда. Наш класс расположился где-то у самой сцены. Не доберешься. Кажется, самое время слинять… Поздно. Какая-то суровая женщина-дежурная отловила меня и приказала: садись здесь. На лавке в правом ряду, почти на «камчатке» пустовало единственное место – между незнакомой мне девчонкой и хмурым пожилым мужиком. «Может, я лучше к своим?» – «Без разговоров!» Я сел. Мужик потеснился и тоскливо вздохнул. Девчонка отвернулась.

Лектор громогласно бубнил все то, что я и так знал наизусть.

От скуки сводило зубы. Советский Союз убила не цена на нефть, а скука на политинформации. Честное слово. Вокруг меня умирала природа и живые люди превращались в серые от пыли веков каменные статуи.

– …таким образом, в результате научных исследований, – бубнил лектор-василиск, – можно считать установленным, что заражение… слайд, пожалуйста… что заражение… заражение…

– Вызывает возражение! – сказал я. Чисто для себя.

Шутка так себе, особенно на лекции по СПИДу. Но внезапно я почувствовал, как люди вокруг ожили и потеплели. Мужик негромко хмыкнул. Девчонка покосилась на меня, но ничего не сказала. У нее были темные красивые глаза.

И тут я начал острить.

Каждый актер знает момент, когда он ловит волну. Зрители реагируют на каждый жест, паузу, слово, даже интонацию. И ты можешь все. Ты управляешь вниманием зрителей. Они твои. Еще это называется «играть на кураже» или, по-простому, вдохновением.

И я поймал волну. Остапа несло и кувыркало.

Зная наперед весь текст лекции, я мог забегать вперед и импровизировать.

Круг хихиканья вокруг меня ширился. Каменные статуи превращались в живых людей. Мужик справа слегка побагровел, сдерживая смех. Пару раз к нам подходила дежурная – я тут же замолкал. «Тише, пожалуйста». – «Нет, ничего», – махнул ей мужик. Строгая дежурная оглядела нас подозрительно, но ушла. Кажется, она не поверила мужику.

Остаток лекции прошел «в теплой дружеской обстановке», как любили говорить в советское время. Когда лекция закончилась, мне стало даже немного жаль. Я только разошелся!

– Всем спасибо, – сказала завуч. – Поблагодарим Тимофея Ивановича за такую интересную, содержательную и очень полезную лекцию. А ну-ка, дружно…

– Спаа-си-бооо, – прогудел зал с облегчением.

Лектор кивнул. «Да-да, так я вам и поверил».

– Выхо-одим, не торопимся! – закричала завуч. – Меденцев, тебе особое предупреждение…

– Да я… – Меденцев по кличке Инженер был известный хулиган и задира. Опасный человек, я бы не хотел с ним пересечься.

– Меденцев! – повысила голос завуч. Инженер чего-то там пробурчал, я уже не слышал. Толпа школьников с тяжелым гулом двинулась на выход – точно стадо слонов Ганнибала через Альпы. «Не толкаться! – заорала дежурная. – Не толкаться!» Как будто это могло помочь.

Мужик встал, со стоном потянул спину. Затем оглянулся на меня.

Я сидел. Торопиться мне было некуда. Надо было подождать своих, они плелись в конце толпы. Мужик хмыкнул, как красноармеец Сухов: «Жена, говоришь?» Он легонько хлопнул меня по плечу, мол, молодец – и, переваливаясь, вдавился в толпу, идущую к выходу. Гул нарастал. Слоны шли. Альпы дрожали.

И тут я обнаружил, что остался наедине с девушкой.

– Встретимся после школы? – спросила девушка. Я посмотрел на нее с недоумением. – Завтра?

Кажется, она была на класс старше. Симпатичная, раскованная, с короткой челкой (вы помните эти чудовищные прически девяностых?). Какой пацан не мечтает о свидании с девушкой постарше? Которая так цинично и клево приглашает тебя (сама!) на лекции по СПИДу?

И тут я неожиданно, позорно растерялся.

Такого вопроса я не ожидал. Впрочем, как и такого эффекта. Мне стало страшно.

В голову не лезло ничего, кроме: «Ужель я стал вам противен?» Спасибо, блин, Григорий Александрович. Вы очень помогаете.

– Боюсь, – сказал я, откашлялся. – Последствия будут не такие…

– Что? – спросила девушка. В ее глазах появился холодок.

– Ну, я имею в виду, что… – Я замолчал. Я просто не знал, что имею в виду. Балбес. Хотелось сказать что-то остроумное, смешное, поймать волну снова – но волна ушла.

– Что наши с тобой дети…

«Какие дети?! Что я несу?!» Я хотел провалиться сквозь землю. Скажи: «Давай встретимся завтра, ага. Как тебя зовут?» – и все. Дурак! Дурак! Балбес! Но я не мог.

– Это же лекция по СПИДу…

У актеров и режиссеров есть поверье: второй спектакль всегда провальный. Они правы. Это был чудовищный второй спектакль.

Меня освистали.

Девушка пожала плечами, повернулась и ушла.

…Я брел домой в темноте, едва волоча ноги. Как Ганнибал, потерявший слонов, изгнанный всеми и преследуемый. Как князь Потемкин, срывающий повязку перед всесильной и любимой императрицей. «Ужель я стал вам противен?» Я представлял этот момент как никогда живо, и одинокая слеза стекала по моему мертвому желтому глазу…

Отец умер в сентябре 2015-го. Столько лет прошло, а меня все не отпускает. Сейчас читал пьесу Николая Коляды[33], а там «баско, баско-то как!» – и вдруг неожиданно для себя расплакался.

Я уехал на Север с родителями в три года и считаю себя, если быть точным, вартовским. Я – северянин из Нижневартовска. Это верно. Но Урал до сих пор у меня в крови. Бродит, как какой-то вирус. Ждет, наверное, своего часа.

Нет ничего красивее Урала. Наверное, есть где-то в клетках крови, прямо в ДНК, отпечаток места, где ты родился, где прошли первые три твоих года, – и нутром, всем своим организмом ты будешь чувствовать, что это твоя родная земля. Биополя, что ли, какие-то. Оптимальное содержание магния. Твоя кривизна совпадает с ее кривизной. «У меня сердце к ей приросло», – Василий Шукшин.

Я мало где побывал, на самом деле. Москва, Тюмень, Питер, Вологда, Тула, Волгоград, Новгород. Венгрия, Греция, Хорватия, Болгария. Харьков, Ялта, Феодосия. Турция, прости господи. Таиланд. Прекрасный и страшный Рим, от которого первое впечатление, что тебя со всего размаху сбили с ног. Ошеломляющий город. Тысячи лет. После него Москва кажется парой камешков, присыпанных исторической пылью…

Я часто примерялся – хотел бы здесь жить? А? Иногда сам себе отвечал: пожалуй. А я ведь объехал всего лишь крошечный кусочек мира. Наверняка есть места, где все намного лучше. Места, куда я приеду и захочу остаться там навсегда.

Но мне почему-то снится, что я возвращаюсь в Кунгур. На Урал.

Просто приезжаешь и встаешь, как недостающий фрагмент пазла, на свое место. И магний занимает оптимальное положение.

Если ехать на поезде с Урала в Нижневартовск, есть такой момент, точка – все резко меняется. Только что вокруг были сплошные холмы, деревья, рощи, поля, пригорки, горы, вспышки желтого, красного, зеленого, сплошные синусоиды, ритм бодрого здорового сердца, а тут раз – и пошла монотонная прямая линия, начался Север. Точно сердце остановилось.

Удивительно. Я думал, этот мультфильм появился в Советском Союзе в конце 80-х, начале 90-х. А он, оказывается, был выпущен в Японии летом 1969-го – и в том же году, осенью, вышел в широкий прокат в СССР. Через полтора месяца после Японии.

Вот это скорость! Прямо космическая.

Тем удивительнее, что ни разу в детстве я его не видел – ни по телевидению, ни в кинотеатре.

Но однажды мы с «Кораблем-призраком» все-таки встретились.

Это было уже в эпоху видеосалонов.

У маминой подруги с работы был сын, а у сына случился день рождения. Отмечали в кафе – каком-то очень понтовом на тот момент, там даже был свой видеомагнитофон, «видик». Мама работала бухгалтером в «Нижневартовскнефтегаз», а нефтяники тогда неплохо зарабатывали. Кафе было на втором или третьем этаже.

Взрослые сели отдельно, у них были свои разговоры. Нас, детей, собрали и усадили за круглый стол с едой, фруктами и сладостями. Стол ломился. Мои инстинкты сладкоежки подсказывали мне, что нужно съесть поменьше пюре и котлет, чтобы внутри осталось побольше места для сладкого (и мандаринов). Я приготовился к бою…

Но только включили телевизор, я напрочь забыл про еду и даже мандарины (как можно забыть про мандарины?! Как?!). Так и просидел полтора часа, зачарованный. И не я один. Когда за столом собираются десяток детей разного возраста, представляете, какой должен стоять шум и гам? Но шума не было. Волшебство. Магия, черт его побери, кино.

Мультфильм был на заезженной видеокассете, цветные полосы пробегали по экрану, иногда изображение дергалось и пропадало. Телевизор висел высоко под потолком. Звук был с шипением (зато с великолепным советским дубляжем. От потусторонних обертонов в голосе призрака дрожали поджилки).

Это было потрясающе.

У меня волосы на затылке шевелились, как это было жутко и таинственно, страшно и захватывающе. Какая история! Какие повороты! В этом мультфильме была настоящая тайна и нешуточный саспенс. Конечно, сейчас я понимаю, что сюжет – это вариация на тему капитана Немо и графа Монте-Кристо. Возвращение мстителя плюс технические фишки в духе индийского принца и Бэтмена. И конечно, классическое «Хаято, я твой отец» (за десять лет до пятой части «Звездных войн»!).

Но вот эта «боа-джюс», растворяющая людей, – это было настолько психоделично и при этом убедительно, что я потом с опаской смотрел на вожделенные бутылочки пепси. А роботы-крабы? А Гиг-робот Голем? А гигантская подземная военная фабрика? Фантастика. Но лучше всего был сам Корабль-призрак. Эти сверхсовременные лазеры и ракеты, скрытые под гниющей оболочкой. Архаичная справедливость в мире безжалостного капитала. Больше всего на свете в тот момент я хотел заполучить такой корабль – и странствовать по свету под водой и над облаками, спасая гибнущие корабли и наказывая лазером американо-японскую военщину. Любую военщину, которая ни во что не ставит человеческую жизнь.

Я вышел с дня рождения притихший. И кажется, так ничего и не съел.

(Ладно, ладно. После окончания фильма я наелся так, что едва мог идти.)

Мы шли с мамой по городу, было сыро и холодно, ветер и лужи. А я все представлял, как из-за облаков сейчас вынырнет корабль-призрак, зависнет над Вартовском, безмолвный и мстительный, а ветер будет тихонечко петь сквозь его дырявые серые паруса.

«А» был долговязым самоуверенным умником, без чувства юмора, зато с фамилией на букву «А». У него было вытянутое лицо и костистый длинный нос. Он хронически не понимал намеков. В социальном общении он был примерно так же зряч, как Шелдон из «Теории большого взрыва». Все бы ничего, но он был моим одноклассником.

«А» почему-то решил, что мы друзья, и приходил ко мне в гости каждый день как на работу.

Быть его другом было трудно.

«А» садился пить чай, ел печенье и долго, нудно что-то рассказывал. Если ты уходил из кухни в комнату, он просто шел за тобой. Сбить его с цели было невозможно, а намеков он не понимал. Дошло до того, что, увидев в окно, как «А» идет к моему дому, я делал вид, что меня нет. И пережидал, пока он долго и нудно отзвонит в дверь. Но это было не все. Через час «А» возвращался. Или через два. Не угадаешь. А на следующий день мы встречались в школе.

– Вчера тебя не было, я сегодня приду, – говорил «А».

– Меня, наверное, дома не будет. – Я пытался отмазаться. – Я к Андрюхе собираюсь, уроки делать.

«А» кивал. Понимаю, понимаю. А потом приходил к Андрюхе.

– Блин, Диман, – говорил Андрей в сердцах, когда «А» все-таки уходил. – На фига ты его позвал?!

– Я его не звал.

– Так скажи, чтобы он больше сюда не ходил!

– Сам скажи, – огрызался я.

Все мои попытки намекнуть «А», что ему не рады, были как с гуся вода. «А» только отряхивался и приходил снова.

И вот однажды разговор зашел о любимых книгах. «А» послушал нас с Андрюхой немного и сказал, что мы, конечно же, ничего не понимаем. Это все барахло. А есть такая книга, настоящая вершина. «Сейчас я вам объясню». Мы с Андрюхой уже в открытую издевались над ним, но бесполезно. «А» просто не понимал. Табличку «Сарказм» тогда еще не изобрели.

В следующий раз «А» принес книгу. Потом опять начал рассказывать, почему она крутая. О боже.

– Это моя любимая книга, – сказал «А». – Прочитай, и ты поймешь, какая она крутая.

Он с презрением покосился на стопку книг на моем столе.

«Властелин колец», автор Р. Р. Толкиен, прочитал я.

Толстая книга в желтой суперобложке, перевод не помню чей (Фродо был Торбинс, кажется, а не Бэггинс). Я пожал плечами. Я почему-то не очень хотел читать любимую книгу «А». Из долгого подробного рассказа я понял, что «А» нравятся в книге какие-то странные вещи. Всадник на коне, который, кажется, мертв, а может, не мертв. Призраки. Чей-то глаз на башне. Двое едут на одной лошади через какую-то реку – я так и не понял, что в этом крутого. Любимым героем «А» был волшебник Гэндальф.

В общем, книгу я начал читать не сразу. Каждый день «А» спрашивал, читаю ли я, я отвечал, что да, вот-вот начну.

Но однажды я действительно взял книгу и открыл первую страницу. Книга же не виновата…

И там в книге был жуткий мрак. Огромный безжалостный мир, серое хмурое небо, практически невыносимая атмосфера обреченности и угрозы. Я до этого читал забавного детского «Хоббита» с Леоновым на обложке и оказался совершенно не готов к такому повороту.

…Толстая, длинная и невероятно мрачная книга. Я даже не уверен тогда был, что она мне нравится. Я читал ее несколько дней, делая перерывы, чтобы отдышаться, и чувствовал, как гаснет свет вокруг. Книга давила на меня. Физически. Мир сжимался до нескольких ярдов вокруг, сырых камней, холода, голода, постоянного ужаса, ободранных пальцев и необходимости пройти еще шаг. И еще этот Горлум, к которому я испытывал одновременно презрение и пронзительную горячую жалость. Когда верный Сэм тащил меня к вершине Ородруина, я был уже на последнем издыхании. Я слышал шепчущий голос Кольца в своей голове: «Возьми меня. Надень меня. Ты будешь править миром. Они все недостойны тебя».

Когда мой палец вместе с Кольцом (и несчастным Горлумом) упал в огненный кратер, я вздохнул с облегчением. Все закончилось. Для всех.

Кажется, в этой книге я впервые столкнулся с концепцией всесильного и практически непобедимого Зла. Зла, которое заберет твою душу незаметно, исподволь, хочешь ты этого или нет. Это было тяжелое и сокрушительное чтение. И слегка занудное, что скрывать. Но невероятно впечатляющее. Думаю, книга в тот раз мне скорее не понравилась. Но забыть я ее не смог.

Потому что наступили 90-е, я приехал учиться в Москву. И тьма, наступающая из Мордора, стала практически осязаемой. Тьма была вокруг. Люди превращались в зверей, а назгулы ходили в малиновых пиджаках, кожаных куртках и убивали людей на улицах.

«А» я не встречал со школы. Он все-таки перестал ко мне ходить, не помню почему.

Забавно, что образ Гэндальфа у меня до сих пор немного ассоциируется с внешностью «А».

В тот исторический день нам объявили: придут люди из Клуба любителей фантастики. Кто хочет остаться после уроков? Шагом марш в актовый зал, там будет лекция.

Я говорю Андрюхе:

– Не, я домой. Лучше книжку почитаю.

– Да ну, брось! – Мой лучший друг Андрей всегда был оптимистом. – Они еще фильм покажут, сказали.

– Фильм? «Солярис», что ли? – Я фыркнул. – Не, я точно домой.

«Солярис» показывали по телевизору. Он был странный, медленный, непонятный и зловещий. Больше всего ужас наводило на меня монотонное шевеление мыслящего океана, живой планеты, и – дети, выбегающие из комнаты доктора Сарториуса. Страшнее Соляриса для меня была разве что хищная биомасса из фильма «Через тернии к звездам», выливающаяся из чана и поглощающая все живое на своем пути. Понятное дело, эти фильмы никак не были связаны, но я почему-то представлял, что биомасса заполнила всю умирающую, убитую человеком планету и превратила ее в чудовищную ловушку. Солярис, мыслящий океан. Который холодно и равнодушно наблюдает за людьми. И ждет, пока мы морально оступимся… чтобы покарать нас со всей строгостью нечеловеческих законов.

– Ну, может, не «Солярис», – сказал Андрей. – А «Сталкер»…

– Да иди ты!

После уроков всех желающих собрали в актовом зале. Набралось человек пятьдесят, почти все мальчишки.

Пришли два мужика из клуба любителей фантастики, оба бородатые, в очках, в серых растянутых свитерах под горло. На свитерах пикселились олени. Я почему-то сразу понял – это фантасты. Или геологи. Геологи притащили видик (тогда я не знал, что это видик, просто серая огромная коробка) и маленький пластмассовый телевизор. И кучу проводов.

– Тихо! – объявила завуч, которая привела фантастов. Обвела нас взглядом, выжигающим органику почище гиперболоида Гарина. – Вести себя прилично. Все поняли?

Да, да, мы закивали. Я почти слышал шипение раскаленного металла под лазерным лучом.

– Меденцев! Тебя особо касается!

Известный хулиган Меденцев по прозвищу Инженер втянул голову в плечи.

– Я что, я ничего, – забормотал он.

Завуч еще раз обожгла нас «гиперболоидом» и удалилась. Пришло время геологов…

Пока один геолог долго читал нам, нетерпеливым школьникам, лекцию о фантастике (очень скучную и путаную), сыпал именами и названиями, которые даже мне ничего не говорили, а я перечитал всю городскую библиотеку… В это время второй геолог молча и угрюмо возился с техникой, иногда чертыхаясь себе под нос. Что-то там не стыковалось. Инопланетяне отказывались выходить на связь, эксперимент не получался, фотоны не разгонялись… не знаю. Но следить за ним было намного интереснее, чем слушать лектора. «Неужели фантастика – это так скучно?» – подумал я. О черт.

Повозившись, второй геолог включил телевизор и сказал:

– Готово.

На экране телевизора возникли столбы вроде Стоунхенджа, между ними задумчиво шли герой и героиня. Они о чем-то медленно и философски беседовали. Медленно и философски они дошли до овального зеркала в рост, я такое видел в старых фильмах, только в зеркале было не отражение, а какие-то переливающиеся цвета.

– Видите? – говорил первый благоговейно. – Это дорога к звездам. Когда-нибудь человечество откроет нуль-телепортацию…

Тут я заскучал окончательно и понял, что «Соляриса» нам сегодня не избежать. О нет. Этому первому точно должен нравиться «Солярис». И «Сталкер». И еще что-то такое же нудное.

Второй геолог поменял кассету, кадр сменился.

На экране появилась огромная черная плита, воткнутая в землю. Вокруг бродили косматые обезьяны. А потом вдруг запели трубы. Наслушавшись труб, один из космачей вдруг схватил огромную кость и начал лупить ею, как дубиной. Обломки костей летели в замедлении под симфоническую музыку. Остальные обезьяны, глядя на это, офигевали.

– Это одна из теорий возникновения на Земле разума… – начал объяснять первый геолог. – Режиссер Стенли Кубрик…

– Кино давай! – крикнул кто-то. Может, Мелкий – подпевала Инженера, школьный шакал Табаки, мерзкий и противный тип.

Первый геолог повернулся и посмотрел на нас как на стадо необразованных обезьян, которым разум не светит. Лицо у геолога было хмурое.

– Ки-но! Ки-но! – началось скандирование в рядах школьников.

Геологи посовещались. Второй сказал:

– «Одиссею»? Или «Солярис»?

У меня замерло сердце. Ну, елки.

Первый геолог мазнул по нам взглядом, затем покачал головой. Видимо, с сожалением.

– А какой тогда? – спросил второй.

Первый геолог сказал что-то, я не разобрал что. Второй кивнул. Все решилось.

Второй геолог нашел видеокассету и вставил в видик.

– Только будет без цвета, – предупредил он.

– Ничего, – сказал первый. – Им сойдет.

И, больше ничего не объясняя, отошел и сел на свободный стул.

Экран засветился, фильм начался.

Это был «Назад в будущее» – черно-белый, с переводом в нос. И это был взрыв!

С первого кадра до последнего. Под эпическую музыку и запилы электрогитары. Мы смотрели как завороженные, почти не дыша, только смеялись и восклицали в нужных местах. Это было свежо, остроумно, динамично, озорно и совсем не похоже на ту фантастику, к которой мы привыкли. Это было просто фантастически круто. Когда фильм закончился, поднялся гвалт. Все говорили наперебой. Клево! Класс! Вот это фильм! Ты видел? А он ему говорит… Ха-ха.

Я мельком увидел лицо первого геолога. Оно было почти детским.

Потрясающий фильм. Мы тогда шли домой все немножко ушибленные. Как после этого можно не любить фантастику? И рок-н-ролл?!

Потому что фантастика – это и есть настоящий рок-н-ролл[35].

Белые кораблики, белые кораблики…

Василий Иванович, дед Вася, мой дед по маминой линии, был невысок и жилист, почти черен от постоянного загара, с кудрявой цыганской шевелюрой. Когда дед отрастил бороду (просто перестал бриться, неохота чо-та), она была невероятной красоты – густая, смоляная с великолепной проседью полосами. Такого эффекта сейчас добиваются многочисленными мелированиями и кучей денег, а у деда оно как-то само собой вышло. Лучший стилист – это время и гены.

Ноги у деда были всепогодные. Он по городу и окрестностям рассекал в любое время босиком, хоть дождь, хоть снег. Охотник и рыбак.

Дед или пил, или рыбачил-охотничал. Других вариантов я не помню. Я приезжал в Кунгур на лето. «Как дед Вася?» – спрашивал я у деда Гоши. «Сват вторую неделю пирует», – говорил дед Гоша нехотя. Он не одобрял такого. «Надо бы навестить», – говорил я, тоже нехотя. Мама наказала мне навестить деда обязательно, а я не переносил пьяных. Вообще никак. Тогда я думал, что никогда ни за что во веки веков не возьму в рот ни капли. Проклятый яд, который из людей делает улыбающихся идиотов. Я даже деда Гошу подвыпившего терпеть не мог, убегал на улицу допоздна. А дед Гоша пил редко и больше трех дней никогда не пировал. «Хватит», – говорил дед и шел варить перловую похлебку с говяжьей костью, в огромной скороварке, там еще крышка закрывалась на рычаг. Когда по квартире шел этот перлово-говяжий ядреный дух, я понимал – все, закончилась гулянка. Скоро дед и бабка будут снова мои любимые, настоящие. И будем вечерами вместе с дедом гонять чаи с малиной, пить, отдуваясь и потея, из огромных блюдец.

Дед Вася жил на берегу Сылвы, на улице Зеленой. «Зеленка». Деревянный скрипучий частный дом. Невероятное количество мух и запах жилья. Своя крохотная баня у обрыва, выглянешь в маленькое оконце – а там далеко внизу река бежит. Мы в эту баню каждую субботу ходили париться. Брали ключи, сами с дедом Гошей топили, баня была маленькая, но по-белому. Жарче этой бани в жизни я не встречал. Ад какой-то. Зато выйдешь, благодать невероятная. Идешь, легкость и голова где-то в десяти метрах над тобой кружится, словно воздушный шарик.

Когда дед Вася приехал в Вартовск погостить, мой отец подарил ему костюм – двухбортный, в тонкую гангстерскую полосочку, и шляпу с шелковой полосой на тулье. Дед Вася вдруг превратился в благообразного, вышедшего на покой мобстера времен сухого закона. Красавец. Итальянские глаза. И печаль по Сицилии.

У мамы в гостях дед переставал пить и жил все время на даче. Все что-то делал, строгал, высаживал, подрезал и приколачивал. Ро́бил в свое удовольствие, как говорят на Урале. Руки золотые. Работа сама спорится. Воздух, сосны, тайга вокруг, дед ходил на протоку рыбачить. Северная рыба, она особенная. Дед Вася расцветал и поправлялся. Становился спокойный, трезвый и красивый на века, как вогульские деревянные идолы. Выскобленные временем трещинки разбегались по его темному, просмоленному, как старое дерево, лицу.

Через месяц-два дед Вася говорил: «Хватит, погостил. Поеду к Зинке, зовет на мичуринском робить». Зина – старшая сестра мамы, она живет в Вологде. Ее муж, дядя Юра, военный, офицер, так что они всю жизнь по гарнизонам, от Сахалина до Севастополя, а осели в итоге в Вологде. Там у них квартира и дача с огородом. «Мичуринский», как говорят в Кунгуре. Мама уговаривала деда остаться, поедешь чуть позже, но дед Вася был непреклонен. «Еду». И уехал. А через месяц или два вернулся в Кунгур.

И запировал вчерную.

Я сейчас вспоминаю деда Васю и мало что помню. Костюм в полосочку помню. И ступни его роговые, черные, жесткие, как копыта. Наши неловкие фразы, когда мы встречались и дед по случайности был трезв. Нам всегда было особо не о чем поговорить. Мы мало друг друга знали. Да и не любители мы поболтать. Я хоть переученный интроверт, слегка социально адаптированный, а дед Вася так жестким интровертом и остался, до конца жизни.

Ему было хорошо, когда он один, на огороде, в лесу или на реке, когда вот-вот рассветет, а он в невероятной тишине сидит в своей лодке, сложив весла, и ждет. Урал вокруг. Благодать. Слева крутые зеленые склоны с выступами известняка, влажная трава, опаленная солнцем, слева – глиняный обрыв, заросший ивняком. Роса и туман. А Сылва неторопливо качает в своей зеленовато-коричневой воде побеги зеленых водорослей.

И скоро рассветет.

Дед Вася умер от рака. До последнего никто не знал, что с ним происходит. Он терпел невероятную боль, но ни разу никому не пожаловался. «У вас своих забот хватает», – сказал он дочкам. Первый брак его был удачен, пятеро детей – Зина, Людмила, Татьяна, Виктор и Серега. Жена-красавица рано умерла. Я видел только одну ее фотографию. Моя бабушка, мама моей мамы. Второй брак… Мне трудно судить. Вернее, я не хочу судить. Я помню, что у второй жены, тети Маши, не было кисти на левой руке (или на правой?), она потеряла ее на лесопилке. Я помню, сижу у деда Васи на кухне, мухи гудят, жарко, запах этот характерный, деревенский, чуть кисловатый, а тетя Маша раскатывает тесто. Берет скалку, кладет на тесто и быстро-быстро раскатывает. Левая рука – культя, она ей орудует споро и ловко.

Рядом где-то дочь Янка от второго брака. Курносая, мелкая, совсем непохожая на красивых старших дочерей.

Когда дед умирал, он никому не сказал.

Рак выел его насквозь. И алкоголь.

Я сейчас вспоминаю деда и думаю: а что, если бы дед все-таки не поехал в Кунгур? Ведь все дочки пытались его удержать – и в Вартовске, и в Вологде, и в Перми. Дочки, при всей безалаберности деда Васи, его очень любили. Он был добрый. «Сват хороший мужик», – говорил дед Гоша и качал головой.

Может, и рак бы обнаружили вовремя. И пить бы дед перестал. Он ведь пил просто потому что – ну а как тут не пить?

Хотя, может, это наследственное.

Я наливаю себе чаю и думаю: привет, дед Вася. Твое здоровье. Жаль, что толком не поговорили.

А вот и конец истории.

Теперь я понял. Громадье планов убивает решимость.

Однажды мы проехали на машине через полстраны от Нижневартовска до Москвы, а там и до Вологды, и обратно до Вартовска – а тогда это был непростой путь. Мы даже задержались так, что я пришел в школу 1 сентября в той же одежде, в которой ехал всю дорогу, – в футболке и маскировочных штанах, уставший и грязный, в потертых белых кроссовках. Мы с отцом подъехали к самой школе, потому что я дико опаздывал. Я зашел в класс в конце урока, а отец остался ждать в машине рядом со школой. Когда через несколько минут я вернулся, он крепко спал, и я еле смог его разбудить.

Так вот. Это было очень крутое путешествие. И я помнил всё, все детали, все повороты и развилки на карте, все, что случилось с машиной и с нами, каждый камешек, свет и запахи, как нам выбило маленькое стекло камнем, как мы пробили поддон масляного радиатора на проселочной дороге, как чудом отремонтировались в каком-то городке, как стояли много часов в очереди на заправку, а потом еще раз, на следующей. Как поехали по указателю «мост» – а моста еще не было, он только строился, и мы выбирались, рискуя застрять, с этой стройки жизни, а мимо ехали огромные самосвалы в облаках белой пыли, и я боялся, что они нас не заметят и раздавят. Как Москва поразила нас пятью полосами движения и запутанностью, как мы добирались обратно в Вартовск, а потом стояли почти сутки или больше, ожидая очереди на загрузку на ж/д платформу, как ехали на самом верху, глядя на болота, тайгу и реки из окна машины, – и это было круто.

Я думал, что помню все детали. И я их действительно помнил.

Я решил, что запишу все-все, от самого начала до возвращения в Вартовск, все наши приключения, дополню это своими рисунками, а потом привезу бабушке тетрадь почитать – и она поймет, как это было здорово. Какое это было прекрасное приключение.

И я начал писать. Вернее, прежде чем писать, я составил план, о чем писать. Я обдумывал его, мысленно строил ветвистое дерево эпизодов и приключений. План становился все больше и объемнее. Дух захватывало от того, какое будет это описание приключений. Какие сюжеты! Какие иллюстрации…

И так и не начал.

Все осталось в памяти. Не на бумаге.

И растворилось в небытии. Исчезло где-то там вдали, в тумане.

Остались только детали. Разрозненные. Солнце и блестящий асфальт в Москве, пять полос и машины вливаются в тоннель под мостом…

Запах молодой кукурузы, когда мы остановились перекусить. На краю колхозного поля, под деревьями. Было солнечно, мы сидели в тени. И смеялись.

Я помню это так ясно.

Мы развели костер и варили молодую кукурузу в кастрюле…

Сегодня миллион дней, как не стало моего отца.

Серега – жилистый, быстрый, загорелый, в синей клетчатой рубахе и потертых джинсах, в темных очках. В уголках глаз насмешливые морщины. Он напоминает мне Сталлоне из древнего фильма «Кобра». Особенно когда легко и изящно держит руль одной рукой и в уголке рта зубочистка.

Под колеса его «китайца» убегает трасса.

– В Москве? – говорю я. – Это когда ты ноги сломал?

– Ага.

Мы едем на большуху. Теперь так почти не говорят, а для старых северян были Север, где нужно было работать, и Большая земля, «большуха», куда потом можно было вернуться. Но многие так и остались в Вартовске, в городе, отсыпанном на песке. Север, он затягивает.

– Барыга – не человек, – произносит Серега. – Так пацаны в бригаде говорили. И относились к ним соответственно. Стригли, как овец. Жестоко. Барыга – жадный и глупый, лучше сгноит товар, чем цену хотя бы на копейку снизит. За копейку удавится, даже во вред себе, и другого удавит. Какой он человек? Он – барыга.

Вот был случай.

Арендовали однажды у нас экскаватор, в Радужный ехать, я водителем.

Приехал. «Что делать нужно?» – спрашиваю. Мне говорят: грузи банки. Я говорю: как грузи? Я же экскаватор. А мне: ковшом грузи.

Раньше такие консервы были. Селедка «Иваси». Вкусные. Дефицит, не достать.

Так вот, я эти банки ковшом зачерпывал и грузил в самосвалы. Три самосвала нагрузил, и вывезли на свалку. А там банки – раздувшиеся, некоторые вообще как железный шар.

Этот бизнесмен, хозяин, взял где-то партию «Иваси» и поставил их себе в магазин. За бешеную цену. Допустим, взял он их за десять рублей… я так, условно говорю… десять рублей. А продавал в своем магазине за двести. Понимаешь? Куда это годится? Вот взял ты за десять, поставь цену двенадцать рублей или пятнадцать. Человек, работяга, зайдет к тебе в магазин, увидит и возьмет, попробует. Я возьму. Но торгаш не хочет десять или двадцать процентов прибыли. Он хочет сразу сто процентов! Двести процентов!

И ни на копейку не снизит цену, даже если никто брать не будет. Вот ты представляешь, сколько такие консервы хранятся? Не месяц, не два. Годы! А там банки раздуло до шара. Представляешь, сколько времени прошло?

Серега качает головой, не отрываясь от дороги.

– Я когда вернулся, Сереге Саляхову говорю: представляешь, грузил «Иваси» ковшом. А он мне: знаю, я эти консервы в том магазине давно видел, хотел взять, но не стал – дорого.

А я ему говорю: я их три самосвала нагрузил.

А теперь представь. Много лет эти банки стояли в магазине и лежали на складе у этого бизнеса, а он, вместо того чтобы снизить цену, все ждал свои двести процентов прибыли. Он в уме уже все посчитал, сколько получит, и уже не мог себя обделить. Жадность. Вот это – барыга.

Представляешь, сколько это стоило? Экскаватор заказать из другого города, самосвалы арендовать, свалку оплатить… Деньги огромные. Да и сами консервы когда-то денег же стоили, еще склад под них держать. Годами!

Нет, не понимаю я.

– Барыги. – Серега выговаривает это слово с презрением. – Я их много в Москве повидал.

– А ты был в какой бригаде?

– В …кой.

Из-за грохота обогнавшего нас дальнобоя я не расслышал.

– В солнцевской?

– В коптевской. И не в бригаде самой, а при ней, водителем. Мы с Коротким жили за городом, там коттедж снимали специально для нас. С нами еще жили три молдаванина. Первый – мастер спорта по боксу, второй – мастер спорта по греко-римской борьбе, такой шкафчик два на два, кинг-конг, шея толстая, как бревно…

– А третий?

– Третий – боевик Леха.

– Мастер спорта по стрельбе?

– Да нет. Солдат, вояка. Он воевать начал еще с Афгана, да так и не смог остановиться. Во всех горячих точках был. Афган, Чечня, Югославия, потом Приднестровье. Даже в Африке где-то воевал. Он сам откуда-то из-под Кишинева, «герой Молдовы» под номером восемьдесят. Единственный из первой сотни, кто живой и без серьезных ранений. Остальные или мертвы, или инвалиды. Или умом тронулись.

– А он сам молдаванин?

– Не… сам на лицо – рязанский парень скорее. Русский, но из-под Кишинева. Он о себе мало рассказывал. В компании вообще ничего не говорил, только так иногда – один на один. И то очень редко. Мы с ним как-то квасили, и я спросил: Леша, у тебя семья есть?

– А он что?

– Первая жена, говорит, сразу сбежала. И смеется. Вторая через два года. А третья еще держится. Ребенок растет. Я, говорит Леха, возвращаюсь домой, денег привезу, месяц-два отдохну – и невмоготу мне. Надо на войну. Весь изведусь. Я сюда приехал, в Москву, думал, тут движуха будет, стрельба, дело. А тут тоска. Сидим на этой даче, балду пинаем.

– Адреналиновый наркоман.

– Ага, наверное.

– Зачем молдаване сидели на даче? Как боевики?

– На всякий случай сидели. Незасвеченные. Вот мы и жили там впятером в коттедже – хороший был коттедж, большой, с гаражом и садом. Территория огромная, везде сигнализация, камеры. Впятером жили: я, Короткий и эти трое.

– А Короткий как в бригаде оказался? – вспоминаю я. – Он же водителем был в Вартовске?

– В Вартовске, мы в одной бригаде работали, потом в Лангепасе. У него жена работала в Лангепасе. Он меня тогда и сманил: приезжай да приезжай. А я тогда с первой женой развелся уже и думаю – почему нет? Махнул в Лангепас. А потом Короткий в Севастополь собрался. Говорит мне – поехали. Солнце, море. Я и поехал, вместе с Ириной уже. В Севастополе хорошо было, ничего не скажу. Мы с Иринкой неплохо жили. Я фуры по горам водил.

– А как Короткий в Москве оказался? У коптевцев?

– Так его Боря, морской диверсант, позвал.

– Тот самый?

– Угу.

Я вспоминаю прежний рассказ Сереги – о Борисе, «барракуде» из отряда черноморского морского спецназа. Советский гражданский корабль проходит пролив Босфор – по международным правилам, а под ним идет наша подводная лодка, близко-близко, чтобы сигнал не разделялся. А вокруг подлодки – наши боевые пловцы, охраняют, чтобы турки мину не поставили, или жучок, или еще что. И с турецкими боевыми пловцами схватывались, бывало. На поверхности солнце, сухогруз идет, флагом салютует, все ручками машут. Идиллия. А под водой кипит безмолвная схватка.

Боря несколько раз ходил через пролив, все проходило удачно. Но однажды Борю и еще одного пловца оглушили гранатой, они и всплыли вверх брюхом. Корабль прошел, остановиться не имеет права, а пловцов турки вытащили на берег. Товарища Бори сразу бросили в колею и проехали БМП-шкой – в назидание остальным. По международному праву пловцов наших там «не было», поэтому турки не церемонились. Этих людей не существует. Их нет.

Избитого Борю погрузили в грузовик и повезли в тюрьму. По пути Боря сбежал. И с одним ножом, без денег и документов, через полстраны вышел к советской границе и вернулся домой. Рэмбо. Дольф Лунгрен из «Красного скорпиона». Ти был в спэцназэ. Я и тэперь в спэцназэ.

Он полковником, кажется, уже был, когда началась вся эта свистопляска с развалом СССР. Крым отдавали, флот делили, зарплату задерживали, полный швах.

И оказался в итоге Боря среди коптевцев. Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены…

– Их там двое было, главных, в коптевской бригаде. Старший и младший, забыл, как их звали. А Боря при них. Вроде как третий человек в бригаде.

– Силовик?

– Ага.

– А как его фамилия, этого Бори? Я бы материал покопал. Интересно.

Серега смеется.

– Не знаю. Я даже не уверен, что он Боря. Он только при мне два раза паспорт менял.

– Ясно.

– Поселились мы в коттедже. С молдаванами сели водку квасить, а ночью я встал отлить – слышу, скрежет металлический. Я думаю, что это может быть? Вышел из дома. А там под домом гараж и мастерская. Я спустился вниз. А там этот Леха, боевик, топор точит. Искры летят. Представляешь? Темень вокруг, тишина. Я говорю: ты зачем топор точишь?

Он мне: да я просто спать не могу, а делать нечего. Я уже четыре раза обход сделал. А там территория – огромная. Вот представь, он ее четыре раза обошел, все проверил. – Серега усмехнулся. – Леха вообще ночью не спал.

– Только днем?

– Ага. Да и то, подремлет полчаса, и все. Вполглаза.

– Понятно.

– Случай он мне рассказывал. Перестреливается Леха в какой-то школе. Приднестровцы наступали, пытались взять школу. Теперь полшколы молдавская, половина их. И перестреливается Леха с кем-то в коридоре, долго уже. Выстрелил рожок, тридцать патронов. И ждет. А тот, напротив, тоже выстрелил тридцать – Леха подсчитал – и тоже затаился.

А рожок у Лехи подпиленный. Пружина в магазине подпиливается, чтобы туда влезло еще два-три патрона. НЗ, короче. И у Лехи, получается, осталось два патрона. И вот тишина, оба ждут.

Потом тот, приднестровец, кричит Лехе:

– У тебя патроны кончились? Или тоже магазин подпиленный?

Представляешь?

Мы с Серегой смеемся.

– Леха понял, что там тоже человек опытный. Кричит, ты в Афгане был?

Ага, отвечает приднестровец, там-то там-то, вторая рота.

Э, говорит Леха. А я там-то и там-то.

Блин, говорит приднестровец после паузы. Так я тебя знаю! Ты Леха, да? А я Миша… или кто он там был.

– О, так это ты! Выходи, покурим, – говорит Леха. – Стрелять не буду.

Вышли в коридор, покурили. У обоих действительно магазины подпиленные. Поболтали, вспомнили Афган, общих знакомых, друзей.

– А чего, – говорит Леха, – вы в эту школу вдруг ломитесь? Нафига она вам?

– Понимаешь, нам пятьдесят штук обещали, если возьмем ее к вечеру.

– Так там наемники, что ли, воевали? – Я удивился. Хотя чему тут удивляться?

– Само собой. С обеих сторон причем.

– …Так вот. Леха говорит: давай я со своим переговорю, сдадим вам эту школу, а деньги пополам. Годится? Приднестровец: годится. Покурили и разошлись. Вечером приднестровцы начали штурм, молдаване постреляли для проформы и отошли. Деньги разделили, без обмана. А утром, опять же по договоренности, молдавская армия пошла на штурм и отбила школу. Так и воевали.

Я Леху спрашиваю: а как ты патроны считал? И у себя, и у другого? Откуда ты знал, что именно тридцать каждый выстрелил? Леха говорит: просто знал. Не могу объяснить.

– Это для меня, – говорит Серега и качает головой, – темный лес. Меня спроси, сколько патронов я выстрелил? Откуда я знаю? Хотя на охоту хожу постоянно. А он знал. Не думаю, что Леха врал. Когда придумываешь, надо на компанию рассказывать. Чтобы все ахнули. А он только мне рассказал – да и то, еле вытянешь из него. Ну что, попьем кофе?

Мы останавливаемся там, где останавливаются дальнобои, пьем растворимый кофе с сахаром и едем дальше. На такой диете Серега может работать сутками.

Палит солнце. Ветер теребит Серегины коротко стриженные волосы с сединой. Какие-то цыганские.

– Еще был случай, попал Леха в плен. И начали его расстреливать. Ополченцы подогнали БМП к стене жопой, открыли двери. Разложили закуску, нарезали сала и хлеба, водку разлили. Их трое было. А Леху поставили у стены. Он стоит и ждет. Ничего, говорит мне, тогда не хотел. Просто ждал. Словно пустота внутри. Так бы и расстреляли, но тут один из приднестровцев говорит: выпьешь водки?

И наливает Лехе.

Леха на негнущихся ногах подошел, взял стакан. Пока тянул руку, заметил нож, им закуску резали. Опрокинул стакан. Когда потянулся за закуской, схватил нож и…

Я его потом спрашиваю: а как ты их порезал? Их же трое было.

Леха: а знаешь, ничего не хотел. А водки выпил – представляешь, так жить захотелось!

Серега смеется.

– Выпил водки и жить захотелось! – повторяет он. – Вот Леха. Короче, сел он в БМП и поехал к своим. А там посты, все дела. Давай, короче, они стрелять по нему из всех стволов. Ладно, хоть гранатомета у них не было, сожгли бы к едрене фене. Леха им уже кричит, белым флагом из люка машет.

– Бесполезно?

– Да нет, узнали наконец. Обошлось. Даже какую-то медаль дали за это дело.

– Однако. Рэмбо прямо.

Мы садимся в машину и трогаемся.

– А сейчас он где? Небось тоже где-то воюет?

– Да ну, вряд ли… Думаю, убили где-нибудь за столько-то лет. Или осколок зацепил. Или снайпер. Или пацан с ружьем. Война – дело такое. Непредсказуемое.

Серега молчит.

– Леха всегда пластины дополнительные в броник совал. Тяжело бегать, зато надежней. Как-то его снайпер снял. Леха говорит: иду я и чувствую, что-то не то. Оглядываюсь – никого нет. Но чувство нехорошее. Я начинаю отступать, и тут – мелькнуло что-то. Я успел только дернуться – вспышка и удар! Меня снесло. Я весь рожок в ту сторону выпустил – не знаю, попал или нет. Как в себя пришел, отполз в развалины. Болит все тело зверски. Потом в развалинах наши снайпера нашли. Мертвого. Зацепил я его все-таки. Синячище, конечно, был здоровенный. Но через месяц прошел. Главное, что жив. Пуля почти вторую пластину пробила.

– Повезло.

– Да, повезло.

Некоторое время мы едем в молчании. Серега обходит одну фуру за другой. Машина несется по дороге, плавно, легко. Серега перед выездом поставил новые газо-масляные амортизаторы.

– Вот ты про солнцевских спрашивал… – говорит он.

– Ну да. Вроде как одна из самых больших группировок тогда была.

– Мы с ними раза два пересекались, при мне.

– Разборки?

– Да не, какие разборки. Так, пересекались. Первый раз я пацанов вез, остановились на МКАДе, кофе попить. А там рядом тормознул автобус, он на Киевскую челноков вез. Там аэропорт рядом. Внуково, что ли? Все с баулами. Вова и говорит, это че? Почему они не платят? Пойду тряхну. Ему все пацаны: да брось, оно тебе надо? Вова: да мне просто скучно. Щас вернусь. Подошел к водиле, переговорил. Как это делается, это надо видеть, словами не расскажешь. Там выражение лица, жесты… ну, не передать. Вова вернулся. Сейчас будет, говорит.

И через десять минут подваливают два черных джипа. Солнцевские. Водила сбегал, сел на телефон, вызвал их. Вываливают шкафчики – и к нам. Они, оказывается, с этих челноков уже процент сняли и теперь их крыша. Давай нам претензии предъявлять. Кто такие, это наши овцы, мы их стрижем. Как услышали, что это коптевская бригада, понты сбавили. А потом вообще утихли. У нас-то серьезные люди, а это обычные «быки», для стрижки.

Один из солнцевских с обидой: это, мол, наш район, наше шоссе. Вова не выдержал. Не понял. С чего это ваше шоссе?! Ты его купил, что ли?! Барыг вы первые остригли, это без претензий, имеете право, мы их не тронем. А «мое, наше» – тут нефиг словами бросаться. И пошел базар. В общем, не передать. Тот «бык» скис уже окончательно. Пошел начальству звонить. Развлекся Вова.

В другой раз у нас с ними была «стрелка». Мы из коттеджа каждый день ездили одной дорогой в город и останавливались в одном ресторане. И как-то нам там нахамили. Хозяин борзый, мол, у меня «серьезная крыша», все дела. А это солнцевские. Ну, зови свою крышу. Вызвали коптевцы их на «стрелку». Приехали серьезные люди с обеих сторон. И давай разговаривать. Ни разу не было при мне, чтобы кто-то в кого-то стрелял или еще что. Все решалось разговорами.

В общем, инцидент замяли. Солнцевские нам накрыли «поляну» – за счет хозяина ресторана, конечно. И сказали хозяину: ты был неправ, вот этих угощаешь бесплатно.

Так что мы каждый день в том ресторане завтракали и ужинали.

– Хозяин сам себя наказал, получается?

– Ага.

– А ты там грузовики водил?

– Не, большегруз только один раз. Мне в пару дали московского таксиста, он весь город наизусть знал. Представь. Молодой парень в общем-то, только вышел, отсидел десять лет, но до того работал таксистом, Москву знал – куда там навигатору. Без карты, чисто по памяти. Он рядом со мной сидит, а я как руки его. Он скажет влево, я кручу влево, скажет вправо – я кручу вправо. Так и ехали. Он говорит: вот здесь перестраивайся в левый крайний, сейчас ГАИ будет. И точно – я только перестроился, справа стоят. Не будут же они нас из левого ряда выдергивать? Они всегда здесь стоят, говорит парень. Хлебное место.

– За десять лет Москва не изменилась?

– Видимо, не очень.

– А обычно ты на какой машине ездил?

Серега пожимает плечами.

– На разных. Коптевские заберут машину за долги, поездят, продадут или отдадут кому-нибудь. Тогда разговор короткий был. Да и они чаще сами ездили, пьяные или нет, без разницы. А я молдаван возил или там юриста, куда скажут. В Нижний Новгород я много раз мотался. С молдаванами приедем и стоим, ждем в отдалении, пока пацаны там решают. Видимо, на всякий случай. Но ни разу этот случай не настал. И хорошо. Так что я только водителем был, ездил и все, без криминала.

– А с ногами что?

Серега усмехается. Кажется, ему приятно вспоминать это.

– Да по глупости. У нас, главное, с Коротким уже билеты на самолет были – до Симферополя. Завтра вылет. Мы приехали в гостиницу «Космос», туда Боря должен был со старшими подъехать. Мы его ждем. Пока ждем, сидим в ресторане, квасим. И вот Вова мне говорит: выгляни с балкона, приехал Боря или нет. Я выглядываю: нет, не вижу ничего. Темно. А напротив нашего здания – еще одно, чуть пониже, мы-то в центральном. Там как раз номер Бори. Я смотрю на стоянку: вижу, подъезжают две машины. Выходит Боря, еще пацаны. И идут в здание, где номер Бори.

Я кричу им – бесполезно. Не слышат. Кричал, кричал – вернулся.

Вова говорит, будь другом, сбегай в то здание, скажи, что мы здесь сидим. А я пьяный уже, говорю, нафига я буду бегать в обход? Я сейчас прямо пройду.

А там вроде террасы, нависает над соседней башней. И там тоже терраса наподобие.

В общем, я, дурак, и прыгнул туда. Чудом ведь вниз не улетел. Обе ноги сломал. Лежу в темноте, а вокруг никого. Кричал – никто не слышит. Пару раз мимо люди проходили, парочки. Как услышат мой голос в темноте – сразу бежать. Только грохот по лестнице. Время такое.

Лежал, лежал, на балкон вышел Короткий, давай меня звать. Я ему кричу: я здесь. Где здесь? В другом здании. Ноги сломал.

И пришли они меня забирать.

Пацаны притащили меня обратно вниз, потребовали врача. Навели кипеж, короче. Тут и Борю вызвонили из соседней башни. Медсестра пришла, осмотрела мои ноги и говорит: пятки раздроблены, надо скорую, я ничего сделать не могу. Вызвали скорую. А пока она ехала, дура администраторша, молодая девка, увидела кровь, как меня тащат, и вызвала милицию. Решила, что тут убийство.

Милиция приехала быстрее. И давай паковать пацанов. Старлей ко мне подходит, я сижу в кресле. Мол, этот с ними? Вставай! А Боря говорит с подковыркой: да-да, забирайте, у него как раз обе ноги сломаны. Старлей аж в лице изменился. «Нет-нет, – говорит мне, – сиди». Еще бы – потом скажут, что в ментовке ноги сломали. Забрали пацанов. Они, прежде чем уйти, свои барсетки мне поскладывали. Вот я сижу, как склад барсеток. И приходят главные коптевские, старший и младший. Смотрят на меня и спрашивают: а где остальные? Я говорю: забрали их.

Идти можешь? Нет. Я скорую жду. Они меня тогда под руки взяли и понесли к себе в номер. Мужики здоровые. Принесли и водки налили. Чтобы нескучно было скорую ждать.

Скорая приехала наконец. Врач говорит: его надо в больницу. Младший: а куда лучше? Врач: в Склиф. Младший: поехали тогда в Склиф. Но я не на скорой поехал. Старший с младшим меня на своей машине везли.

Палата, врачи, рентген, все дела. Утром приехали Боря с Коротким, их отпустили из ментовки. Они взяли с собой молдаван, боксера и борца. Меня с загипсованными ногами – такие гипсовые сапоги выше колен – в машину на руках и в аэропорт.

Серега смеется воспоминаниям. Зубы белые, красивые.

– Очень смешно было, как меня эти два шкафчика на руках таскали. Весь аэропорт, наверное, озадачили. Кто это, мол, такой? Меня в медпункт, Вова с моими документами на регистрацию. К самолету меня на скорой привезли через все взлетное поле. Место дали впереди, у пилотской кабины. Там места много для ног, они в гипсе не сгибаются.

Сижу я, значит, и заходит этот…. Сиреневый туман… как его?

Серега щелкает пальцами. Я тоже не сразу вспоминаю имя, хотя лицо вспоминается мгновенно. Большой, седой. Поет хриплым голосом.

– Добрынин!

– Да, точно. Он как раз на день рождения летел, к Шуфутинскому вроде. Он увидел меня, говорит: сидишь? Я говорю: сижу. Он кивнул мне и зашел к пилотам в кабину. И там шу-шу-шу до самого взлета, болтал. Я только голоса слышал. Потом перед самым взлетом вышел, ушел на свое место. Можно было автограф взять для Ирки, но я не сообразил.

Прилетели в Симферополь. Командир вышел ко мне, спрашивает: скорую надо заказывать? Я говорю: ну а как? Я ходить не могу совсем. Командир: понял. Так что и там везли меня на скорой до вокзала.

В Симферополе нас встречал на машине друган Короткого. Посадили они меня с Коротким, привезли в Севастополь. А тут как раз засада: лифт сломался в тот день. И они меня вдвоем на девятый этаж.

Серега смеется.

– Звоним в дверь. Вот представь картинку: Иринка, она как раз беременная была, открывает дверь, а там двое взмыленных пацанов – на руках я с ногами в гипсе и с букетом. И улыбаюсь. Привет, говорю. Я вернулся. Как она меня тогда не прибила, не знаю.

Я еще год на коленях передвигался. Инка скоро родилась, мы потом вместе с ней ползали по квартире. На пару. Трехмесячный ребенок и я.

– Ничего себе. А потом?

– Короткий в Москву опять умотал. Я за руль сел, только ходить еще не мог. Потом Люда в гости приехала… Я ее на машине встречал, ноги еще в гипсе были.

Люда – это моя мама. Я помню, она тогда из Севастополя вернулась, была проездом через Москву. Я спрашивал: как там у Сергея дела? Мама передернула тогда плечами. Сказала нехотя: «Ну как. Нищета. Но Серега гордый, он не скажет. Ты же знаешь. Работы нет, а фуры водить он не может, с гипсом-то. Я как увидела их каморку, у меня сердце оборвалось. Поехала на рынок, накупила продуктов и детских вещей, привезла. Так он разозлился».

Серега ведет «китайца», это двухтонный пикап с движком два и три литра. Я знаю, что Серега может быть резким, в молодости он был резким, как удар в нос, – особенно когда выпьет. Сейчас он уже три или четыре года не пьет совсем, но спустя много часов дороги, на одном кофе и сахаре, он словно возвращается в молодость. Точно дорога дает ему опьянение, которого он давно лишен. Он снова резкий и опасный. Как Кобра из старого фильма.

– Люда говорит, чего ты тут маешься? Возвращайся в Вартовск, там работа всегда найдется. И через несколько месяцев, когда гипс сняли, я своих отправил поездом, а сам на машине своим ходом. В Вартовске работы много было…

Так закончилась эпопея гангстера Сереги. Судьба его сделала крюк от Урала до Дальнего Востока, где он чуть не попал в Суворовское училище, забросила обратно на Урал, затем армия, Хакасия, ревущие в ночи «ураганы» с атомными боеголовками, потом Нижневартовск, снега, бросок через полстраны в Севастополь, море, солнце, затем Москва, стрелки, пацаны, разборки, опять Крым и снова Вартовск, город, отсыпанный на песке посреди болот.

Почти все, кто когда-то приехал на Север, собирались вернуться на Большую землю. Некоторые вернулись. Но Серега остался.

Север, он такой. Затягивает.

А может, просто работы было много.

Люди исчезают, если их не помнить. Поэтому нужно просто выучить все имена и вспоминать их каждый день. Выучить как можно больше. Тогда эти люди останутся, словно они где-то рядом, рядом с тобой.

Но этого недостаточно.

Что нужно, чтобы человек остался? Нужно помнить их привычки, и как они выглядели, как говорили «привет» или улыбались, в какой позе любили сидеть и смотреть телевизор, и читать, и какая у них была походка. И какой был смех, тихий или громкий. Все эти мелочи нужно помнить и обязательно повторять каждый день. Это важно. Иначе все забывается. Наша память ненадежна, как индекс Доу Джонса. Если не повторять все это каждый день, эти люди исчезнут.

Испарятся, словно дым или туман после сырой ночи солнечным ярким утром.

Лучше всего это делать перед сном.

У Хемингуэя есть рассказ о человеке, который страдает бессонницей, и вот, пытаясь заснуть, он вспоминает имена всех своих друзей и близких. Но нужно не просто вспомнить их имена, а помолиться за них, за каждого из них, и тогда все будет хорошо, и у них все будет хорошо, и этот человек, герой рассказа, спокойно уснет. Теперь я вспоминаю этот рассказ и понимаю, что для того человека было главное – не уснуть, а побороть беспокойство, которое есть у каждого хорошего честного человека, который тревожится за других и боится их потерять. Потому это и есть его способ борьбы с бессонницей. Когда герой загадывает, что нужно успеть вспомнить имя каждого из дорогих ему людей и помолиться за их здоровье. И тогда все будет хорошо.

И, успокоенный, герой засыпает перед самым рассветом.

На самом деле я не помню этот рассказ, даже если читал его. Но зато я помню, как несколько раз читал об этом рассказе в книжке одного очень хорошего режиссера и человека, Анатолия Эфроса, и он там, пытаясь уснуть, вспоминает рассказ другого очень хорошего человека и великого писателя об одном хорошем человеке, что пытается уснуть.

И теперь я понимаю.

Они где-то рядом. Те люди, которых я хочу помнить. И я вспоминаю их имена. Тут, главное, все делать последовательно, по определенному ритуалу. И все получится. Сначала нужно вспомнить имена. Потом лица. Потом улыбки и смех. Потом – как они сидели за столом, смеялись и пили кофе и чай. Какой рукой держали кружку. У деда была синяя татуировка с половинкой солнца над морем и еще одна с якорем. Сколько они клали сахара. Кажется, это ерунда, мелочь, но это важно помнить.

Отец всегда клал одну ложку растворимого кофе и одну ложку сахара. Дед пил чай из маленьких кружек, потому что состарился и не мог уже выпить большую, как раньше, а сахара клал две ложки и еще брал шоколадное печенье вприкуску. Это печенье он прятал по всему дому, словно белка, делающая запасы на зиму, только он делал это на случай непредвиденной смерти. После того как деда не стало, бабушка находила это печенье то тут, то там, и даже несколько штук нашла в туалетном шкафчике, над умывальником, словно привет от человека, который когда-то полюбил ее за белые косы. Я хочу думать, что бабушка улыбалась, когда нашла эти печенья, но, боюсь, на самом деле она заплакала.

Я помню, как дядя Юра заваривал чифирь на кухне, в маленьком эмалированном желтом ковшике, и потом пил черный густой отвар. Он был когда-то в тюрьме, дядя Юра, и там пристрастился к чифирю и пил его по ночам, чтобы не спать и работать ювелиром. Мне было десять, я тоже тогда хотел стать ювелиром и сидел с ним ночами и смотрел, как он составляет из крошечных серебряных шариков узор, который называется скань, и прокатывает кусочки золота и серебра через маленький пресс, чтобы получились золотые и серебряные блинчики.

Я помню, как он смеялся. Я помню, как белели его ровные белые зубы, похожие на жемчужины. Он был красивым, мой дядя Юра, и знал это, а еще он был жутко талантливым, рисовал, лепил, делал украшения и занимал чужие деньги. Я хочу помнить все хорошее о нем и забыть все плохое, но не могу, потому что все хорошее и все плохое составляет человека, и если выбросить из памяти все плохое, то от человека останется только половина, а то и меньше, и скоро он сам начнет испаряться, таять, словно дым или туман после сырой ночи солнечным ярким утром.

Поэтому я буду повторять все. Главное, не терять порядок, очередность, не сбиться. Сначала имена, потом лица, потом улыбки, как люди сидят и смеются, как пьют кофе или чай, сколько кладут ложек сахара… и где прячут шоколадное печенье. Я буду помнить, как отец после бани сидел во дворе своего дома, который построил Джек, голый по пояс, с коричневой выдубленной кожей, и курил, глядя на красные розы, что посадил сам, и на деревянных медведей, которых привез с Урала, чтобы украсить двор. Я вспоминаю, как дядя Юра показывал мне, как вырезать резцом на серебре, и болтал со мной, как со взрослым, а за окном молочно белел рассвет, в доме все спали, и я думал, что скоро вырасту и стану ювелиром. И еще я помню, как молодой дед шагает мне навстречу в синем замасленном комбинезоне, как у танкиста, на голове у него шерстяной берет, и он идет на завод в огромном потоке таких же людей в синих замасленных комбинезонах и беретах, потому что обед закончился и все возвращаются на работу.

Я буду вспоминать их каждый день, обещаю я себе. И однажды напишу одну книжку про деда, одну про отца и еще одну про дядю Юру. А может, это будет одна, общая книжка, про людей, которых я люблю. Там у них будут имена, лица, улыбки и смех, там они будут вместе сидеть на кухне, отец не уйдет от мамы, дядя Юра не станет занимать чужих денег, а дед будет посмеиваться, глядя на вазочку с шоколадным печеньем. Там у них все будет хорошо. И я наконец перестану за них бояться.

Может быть, именно поэтому я не стал ювелиром.

Дед в ощущениях был белый, седой и надежный.

С сильным насмешливым голосом.

И чем хуже шли дела, тем бодрее звучал голос деда.

Алексей поморщился, перевернулся на бок. Чертово одеяло опять сползло, холод забрался и жег кожу на плече. Как ледяным языком облизывал. Котяра инеистый. Сволочь.

Хорошо бы сейчас взять трубку и позвонить.

Дед бы сказал: «Здорово, внук!» и еще одну заготовленную фразу. Разговор у него был отрепетирован до пауз и интонаций. Не сразу можно было сообразить, что собеседник ни черта не слышит, кроме звука твоего голоса, и отвечает себе сам. Но в первую секунду это звучало убедительно.

Когда-то дед был молод, силен, крепок и уверен в себе. Красавец, русоволосый, типажа Крючкова из «Трактористов». Даже голос и интонации похожи. У Алексея до сих пор сохранилась где-то фотокарточка, где дед, молодой и красивый, как советская кинозвезда, снят у полкового знамени. Гимнастерка, ППШ в руках, пилотка и все при нем. Девки, наверное, по деду сохли вагонами. Штабелями. Лесосплавами.

С глухотой и телесной слабостью пришла к деду неуверенность.

Неуверенность привела в некогда каменный бастион старость, от которой крепкий и сильный дед отбивался раньше кулаками. Он вообще в обиду себя не давал.

А тут был – чужой город, чужая квартира, хотя и купленная сыновьями специально для деда с бабкой. Чтобы были поближе к внукам. Хотели как лучше. И никакого выматываюшего силы огорода…

Заботливые дети и внуки не понимали одного. Выматывающая работа и резкий ветер в лицо позволяли деду держать марку. А теперь все стало ненужным. Весь его форс. И грудь колесом. И начищенные до блеска сапоги. И наградная фотокарточка у полкового знамени. Не с чем сражаться. Не за что. Не надо.

Ты становишься ненужным.

Так приходит старость.

Тебя больше не слушают. Никто не слушает. Словно ты пустое место. Малый ребенок.

Бабка обижалась сначала… да и потом обижалась. «Рюмочку деду-то налей», – говорила она высоковатым, просяще-требовательным голосом. А потом пыталась рассказывать о войне, о голоде, о работе с утра до вечера, об отце, пришедшем с фронта в сорок третьем – с ногами, издырявленными мелкими осколками снаряда в решето, о том, как ему, инвалиду, после войны не давали пенсию по ранению, потому что не было бумажки, что он ранен. Как он пошел за ней, этой бумажкой, – почему-то ночью, и пропал. Искали все. Нашли его через три дня какие-то прохожие – замерзшего на холме, недалеко от деревни. Поскользнулся и упал. И встать не смог. Бабка рассказывала и плакала. Ее не слушали. Иногда, ради вежливости, кивали. А потом и кивать перестали. Зубоскалили.

Она уже не умела дать отпор. Раньше перепалки с невесткой, женой среднего сына – острой на язык бабой, которая легко отбривала самого отпетого мужика, – переходили в обиды, но жар от сражения все обиды стирал рано или поздно. А сейчас обиды накапливались. Множились.

Игра в одни ворота.

Трудно быть стариком.

А они, молодые, этого не понимали. Да и не хотели понимать. У них были свои заботы. Важные и повседневные, их нужно было решать.

А стариков можно было послушать и позже. Как-нибудь в другой раз. Но не сейчас желательно. И – не завтра.

Потом.

Дед давно перестал пытаться. Больше не пробовал. Он был гордый. Теперь он тарабанил свою бодрую заготовку, смеялся на всякий случай, и все, отдавал трубку бабке, которая еще не смирилась.

Старость делает нас неслышными. Выключает звук.

А потом тебе даже не говорят, когда умирает твой сын. Чего-то ждут. Словно еще день неизвестности воскресит его.

Впрочем, так оно и было. Для деда Юрка был живой еще целых два дня. Чего уж обижаться. Грех. Могли вообще не сказать.

И от этого «могли не сказать» внутри все скручивает, как в узел.

Кладбище здесь было новым. Отвели место, когда заполнилось на старом кладбище. Могилок всего ничего. Ровная песчаная земля. На Урале кладбище было старое, огромное, от земли, травы и аккуратно выкрашенных оградок шло ощущение умиротворения и покоя. Здесь, на Севере, кладбище было маленькое и непутевое.

Как и Юрка, младший сын.

Нервное. Без густой и прозрачной тишины покоя, деловитой жизни, привычной там, на древнем и красивом уральском склоне.

Здесь кладбище было коротким отрезком в песке, дорогой к концу.

Ветер дул и теребил редкие кустики зелени и пожухлые цветы в вазах.

И дед вдруг понял, что это все.

Сорок дней прошло со смерти младшенького. Бабку тогда отхаживали, успокаивали, но бабам проще. Бабы могут рыдать и плакать…

Дед же молчал, и внутри него умирал, бился, корчился чудовищный вой.

Словно еще живой Юрка умирал там, в этой пустоте, сейчас. И кричал от боли. И ему было не помочь.

Тоска. Он встал тогда и пошел. В сердце гнулась и торчала длиннющая, с полнеба, стальная игла.

Юрка, непутевый. Юрка.

Младшенький. Любимый.

Вызвали скорую. Сделали укол от сердца. Живи, дед. Как?! Живи как хочешь.

И теперь это кладбище. Свежеокрашенная железная оградка, застывшие наплывы голубой краски. Земляной холмик. Не уральская земля, коричневая. Не сладкая. Не родная. Стакан с водкой. Черный хлеб. Памятник, выкрашенный голубой краской.

И фотография в овальной рамке.

Юрка на ней был какой-то другой. Не ту выбрали, подумал дед. Непохожий на себя он здесь был. Словно человек на фотке знал, что уже умер.

Дед повернул голову к старшему внуку – молодому, красивому.

«Вот, Лешка, пришел я к сыну, а он смотрит на меня и не встает», – сказал он внуку. Без всякого надрыва, просто. Алексея передернуло. Эх, дед. Ну что ты…

И дед замолчал.

Раньше ты выбирал ему машинку – вот эту, синюю! И чтоб большие колесики.

А сегодня выбираешь ему гроб.

Юрка. Эх, Юрка.

Мы с Андрюхой учились вместе – с первого класса школы и по выпускной курс «Керосинки». И даже в академотпуск успели сходить, хотя в разные годы и по разным причинам, но в итоге РГУ нефти и газа мы начинали и заканчивали в одной группе. Судьба, видимо. А лучшими друзьями мы стали уже на второй день школы.

В 1994 году в ГАНГе (так тогда называлась «Керосинка») на экзаменах была забавная система. К нам в Нижневартовск приехала выездная приемная комиссия. Можно было выбрать любые экзамены и получить баллы. Баллы как-то хитро суммировались. Самыми престижными тогда считались экономический и юридический факультеты, недавно созданные. А самыми отсталыми – технические, вроде разработки и геологии. Чертовы 90-е все поставили с ног на голову. В нефтяном институте (пятый в Европе) технари считались неудачниками.

Чтобы попасть в экономисты-юристы, нужно было больше всего баллов. Я недобрал баллов для юридического (кой черт меня вообще понес в юристы? Загадка) и поступил на автоматику и вычислительную технику. Для АСУ моих баллов не хватило, поэтому я попал в АТП (автоматизация технологических процессов). И до сих пор этому рад. Это была золотая середина. И прекрасные люди.

Андрюхе хватило баллов для экономического факультета, но там, видимо, многим хватило. Все хотели быть элитой. В ход пошли неконституционные методы. Среди абитуриентов ходили смутные полумифические рассказы про охоту на вертолетах, где на пути комиссионеров лежали заранее подстреленные олени и ковры с черной икрой, политые коньяком… В общем, Андрюху по-тихому сдвинули из элиты в простые «разработчики». Когда в первый день в институте я пришел к нему в подвал (буквально. Разработчики, считавшиеся черной костью, сидели где-то внизу, в подвальном лабиринте), то обнаружил, что вся его группа состоит из красивых девушек, а Андрюху, как единственного мужчину, уже обласкали и выбрали старостой. Я сразу вспомнил красноармейца Сухова с его гаремом. «Дорогая Катерина Матвеевна, во первых словах своего письма хочу сказать… я разработчик».

Как он мог от этого отказаться? Не понимаю.

Но в Андрюхе всегда было сильно чувство справедливости. Офигев от поворота с поступлением, он вскипел. Это было дело принципа. Андрюха обегал весь институт, нашел лысого главу приемной комиссии, взял за грудки и напрямую спросил (о вертолетах и оленях… Нет, конечно), каким образом вместо экономической элиты подающий надежды абитуриент оказался в безнадежных разработчиках?

История умалчивает о деталях разговора, но на следующий день Андрей уже входил в аудиторию, где занималась моя родная АТ-94-1. В экономисты он не попал, но в автоматчики – пожалуйста. Это было круто. Мы снова сидели за одной партой и ржали, как в школьные времена.

И только где-то там, глубоко в недрах института, в подвальном лабиринте, тоскливо вздыхала прекрасная женская группа, лишившаяся в один день и старосты, и единственного мужчины.

В общем, грустная история.

Сейчас экономистов-юристов как собак нерезаных, а разработчикам и геологам, говорят, сразу после поступления выдают золотую лопату.

И это правильно.

Значит, земная ось опять повернулась в нужную сторону.

В детстве профессия космонавт стояла далеко от первого места в моих планах. Я мечтал стать военным, офицером десанта, моряком-подводником, следователем, скалолазом, пилотом (но только военным или ледовым спасательным), учителем истории, путешественником в неведомые места, водолазом и укротителем зверей. Повелителем мира (ну, чтобы разобраться наконец с загрязнением природы и угрозой атомной войны), ученым, как профессор Вагнер и Циолковский, конструктором самолетов, вертолетов, кораблей и даже оперным певцом. Ну а дальше по списку можно и космонавтом, почему нет? Если надо, если Родина так решит. Я пионер, я готов. Могу и космонавтом.

Просто у меня, мальчишки, было странное убеждение, что в космосе уже все сделано. Все важные подвиги совершены. Юрий Гагарин первым полетел в космос, это было страшно и невероятно опасно, вот это я понимаю, подвиг! Я бы хотел как Гагарин. Алексей Леонов вышел в открытый космос – первым! И это был подвиг, это я тоже понимаю. А теперь космонавты, думал я, просто работают на орбите, это гражданская профессия, рутина, никаких подвигов не предвидится. Ну, иногда говорят оттуда с Землей – и мы видим их по телевизору, летающих в невесомости. И они улыбаются и машут нам рукой. Где подвиг? Где ух, опасность и преодоление, чтобы захватывало сердце и разум?! Вот если бы лететь куда-то к звездам, через тысячи световых лет – я готов, годы полета меня не пугают, я смогу. Или там высадка в скафандре высшей защиты на опасный ледяной астероид – все, запишите меня первым. Но лучше, конечно, военным космонавтом, космодесантником с мордой кугуара на плече, сражаться с инопланетными врагами и венерианскими тварями (как у Карсака в «Бегстве Земли», например. Или у Беляева в «Прыжке в ничто»). В общем, ближний космос на тот момент казался мне местом исследованным и понятным (а морские глубины – нет, например), освоенная территория. Я был уверен, что человечество просто будет планомерно и спокойно, без особого надрыва (и подвигов, увы) двигаться дальше. Сначала Луна, потом Марс, потом Венера… Вот на Марс я бы еще согласился. Хотя нет, лучше сразу к ближайшей звезде, зачем размениваться на мелочи. Надо только сделать новый космический корабль – на солнечных парусах или на ядерном двигателе. Ну, подрасту, может, как раз этим и займусь. Как новый Циолковский. А пока пусть летают наши космонавты на обычных ракетах, на обычную работу, в обычный ближний космос.

Конечно, я ошибался. Потому что наступили 90-е, Советский Союз исчез, все рухнуло, и космос резко стал никому не нужен. По крайней мере, мне так казалось. Вообще, это было для меня время болезненных открытий и разочарований, странных теорий и поминутно сменяющихся убеждений.

Вот я представлял, что перемещаюсь во времени и спасаю Ленина от выстрела Каплан, заслоняю его своим телом. «Ничего, Владимир Ильич, – прошепчу я, зажимая рану в груди. – Обычное дело. Вам еще страну поднимать». И он улыбается мне мудро, остро щурится. Я умираю, конечно, а он идет поднимать и строить. И все по плану, никакого Сталина, никаких репрессий, никакого провального лета 1941 года – только электрофикация, коммунизм и светлое будущее. И электротанки утюжат фашистские орды, не давая им двинуться дальше границы. И Ленин живет до ста лет. Мы достигли звезд, и все хорошо.

В другой момент я вдруг становился убежденным монархистом. Вот если бы тогда не случилось революции! Прости, дедушка Ленин. И все бы сейчас было хорошо, 1992 год, Россия великая держава, колбасы и жевачек завались, компьютеры «Ижъ» в каждом доме, а я иду заниматься в спортивный комплекс древним славянским рукопашным боем, который круче любого кунг-фу.

А когда я прочитал в журнале статью о царской ракете, которая была ух, на пятьдесят лет раньше королевской. И тут же представлял, что революции не было, первый человек в космосе – какой-нибудь потомственный штабс-капитан князь Гагарин-Чацкий, говорит «Поехали-с, господа», и рев дюз, старт, отстрел первой ступени (с двуглавым орлом, конечно же), отстрел второй – и вот мы на орбите, а идет всего 1921 год от Рождества Христова, на минуточку, господа. И сейчас бы, в 1992-м, уже гравилет «Цесаревич Никодим» летел бы к Альфа Центавре. И обратно. За пару недель. И золотые купола церквей светятся на терраформированном Марсе, среди яблоневых садов. И яблоки с Марса такие красивые, с белой прозрачной кожицей, сквозь которую видны зернышки… и невероятно нежные и вкусные. С легкой марсианской кислинкой.

А сейчас я вижу другое.

Я первый в роду уральских крестьян Овчинниковых-Мальгиных и Дорониных-Подшиваловых с высшим образованием.

Если бы не было революции – мы бы сейчас еще даже до орбиты бы не добрались.

Борьба систем и государств обеспечивает развитие.

Наличие государства с явно и четко декларируемой гуманитарной целью заставляет капиталистических хищников хоть немного очеловечиться. Тем больший пир они устроили на его костях.

«Лунная гонка» – лучшее, что случилось с наукой на протяжении XX века. Именно на плечах этой гонки стоит сейчас весь технический прогресс.

А космос – это мечта. И подвиг. И будущее человечества.

Наш звездолет вперед летит.

У моего друга детства и юности Андрюхи в прошлом году умер отец.

Много лет после инсульта жил он странно и однобоко, но жил. Я помню его совсем смутно: невысокий, полноватый, с залысинами, смешливый, добрый, веселый. Картавил, балагурил с нами, пацанами (но как-то смущенно и деликатно, сейчас понимаю), и много смеялся. Я Андрюху как-то спросил: вот ты высокий и худой, а отец у тебя почему-то низкий и такой… э-э, коренастый? Андрей говорит: «Я папу как-то спросил, вот как так, я высокий, а ты нет? Как так вышло? А он засмеялся и сказал, что в молодости тоже был высоким, а потом с возрастом утоптался». И мы с Андрюхой посмеялись. Смешно же сказал его отец. Родители Андрюхи к тому времени развелись, он остался с отцом, а мать уехала со старшей дочерью в Башкирию. И Андрюха переехал – до того он жил в пятиэтажке на Нефтяников, всего несколько домов от меня, а тут оказался в другом конце города, на Пермской, в «шесналке». Но продолжал ходить в нашу школу.

Я помню, были морозы, за сорок, белый пар заволок улицы, липко тащился за машинами, актированные дни, в школу не надо. Звонит Андрюха: приходи, дело есть. Я говорю: какое? С горки кататься? Солдатиков лепить? Чаи гонять? Да без вопросов!

– Не, мы переезжаем, – говорит Андрей через паузу.

– Чего?! Куда?!

И я пришел. И Пашка тоже, третий наш мушкетер. Ему еще дальше было идти, от деревяшек за «Тысячей мелочей». В сорокаградусный мороз, от которого березы скорбно стекленели и потрескивали, мы бегали вверх и вниз по лестнице и таскали с этажа какие-то вещи, коробки, узелки, плошки, чашки. Мы, дети, помогали, конечно, мелочь всякую утащить, книги по несколько штук, лампу какую, а взрослые – отец Андрея, его друзья с работы – таскали тяжелое. Мебель, что-то еще, и складывали в машину. Мы с Андрюхой и Пашкой выскакивали на улицу, разгоряченные, пар шел от нас. Мороз был страшенный. Во дворе никого не было, ни единого человека. Ледяная горка стояла одинокая и пустая.

Сложили все вещи в машину, и отец Андрея уехал на другой конец города. Нам места не хватило. Мы втроем поехали вместе с Андрюхой и Пашкой самоходом. Пошли на остановку и добрались на автобусе. Чуть не окочурились, пока его ждали. Да и в автобусе тоже был не месяц май. Приехали, а взрослые уже разгружаются. Новый дом Андрея – шестнадцатиэтажка, свежая совсем, таскать высоко, на десятый. Традиционно, лифт сломался, долго ждали лифтера.

А потом, когда все перетаскали, пили горячий чай на кухне, которая еще не была кухней.

Однажды Андрей говорит (уже позже, ближе к институту):

– Знаешь, я офигенно вкусные супы варю. Когда отец уезжает в командировку, я такие супы делаю – закачаешься, язык проглотишь.

– А отцу твоему нравится? – спросил я.

– А папа не знает.

Тут я, конечно, поразился.

– Это как?

– Я ему не говорю. А то узнает – и тогда мне всегда суп варить придется. Мол, давай, раз умеешь, вари. А так он думает, что я готовить умею только яичницу. Потому и не просит ничего готовить.

Вот это меня так поразило, что я до сих пор помню свое удивление. Продуманный у меня друг.

А потом мы, студенты, жили в Москве, и что-то никакого супервкусного супа от Андрюхи я не припомню.

Видимо, это был какой-то секретный рецепт. Для одинокого мужчины.

А еще Андрюха – из поволжских немцев, переселенных во время войны. Он говорил, что у них родственники в Германии живут. Это меня всегда тоже удивляло. Мой друг – и вдруг немец. А фамилия у него Башкирцев. Офигеть немецкая. Что-то не сходится. «Фон Башкирцефф, да?» Вот как так? Хотя скулы, светлые глаза и челюсть у Андрюхи явно как у Ганса какого-то. Я когда узнал, вгляделся. Нет, герр Башкирцефф, вы меня не обманете.

Мы вместе с Андреем окончили школу, потом вместе поступили в «Керосинку». А когда отучились, я остался в Москве и поступил в аспирантуру, а Андрюха вернулся в Вартовск. Потом рассказывает (Андрюха вообще редкий балабол, в хорошем смысле):

Отец так обрадовался, что родной сын дома, что начал кормить Андрюху одними редкими и вкусными деликатесами. А поскольку он с Урала, то деликатес в его понимании – это пельмени. Логично же. Отец, видимо, был не в курсе. Андрюха жил в общаге, а основное блюдо для студентов, бюджетное и быстрое, это как раз пельмени. Покупаешь в бумажных пачках, красных с белым, самые дешевые, и варишь. И ешь. Побольше кетчупа, майонеза и горчицы – и желудок набит. Пельмени к пятому курсу в общаге никто видеть уже не мог. От одного запаха, струящегося по коридору общаги, когда кто-то готовил на кухне, уже мутило.

И вот Андрюха вернулся. И отец на радостях: вот, сыночек, тебе пельмешков. Андрюха вида не подал, съел усилием воли и нахваливал что есть сил. А на следующий день – ему опять пельмени. Да, отец их сам налепил, сам мяса накрутил, сам тесто сделал. Но инстинкт студента не обманешь. Это они! Чертово мясо в чертовом тесте. Андрюха собрался и съел. Отцу сказал: вкусно, мочи нет, спасибо, папа, ты у меня лучший. Отец расцвел, конечно.

И продолжил кормить Андрюху пельменями. Он их много наготовил, когда узнал, что сын возвращается.

На третий день… или на седьмой… не знаю, на сколько хватило его силы воли, Андрюха все-таки не выдержал:

– Папа, не могу я ее, проклятую, больше есть!

В смысле, не икру, а пельмени. Отец изменился в лице. Пришлось Андрюхе все рассказать. Отец хохотал, конечно. И потом еще долго смеялся, вспоминая, и подначивал: что, сынок, пельмешек-то не сварить ли?

Веселый.

А потом однажды его разбил инсульт, он перестал ходить и превратился в ребенка во взрослом теле, хитрого, ленивого и жадного. И вот его не стало.

Детство остается где-то там, за горизонтом.

Вместе с шариковыми ручками, которыми мы играли в гонки на листе бумаги.

С портфелями, задубевшими на морозе, мы катались на них с горки и дрались ими же.

С городом детства, отсыпанном на песке среди нефтяных болот.