етством и юностью в Средние века считали возраст до 14–20 лет – в зависимости от того, когда и по каким причинам наступало время полной самостоятельности.

Про возраст до пяти-семи лет особо говорить нет смысла, маленькие дети во все времена вели примерно одинаковую жизнь. В Средневековье малыши до 18 месяцев обычно сосали грудь (в знатных семьях сначала материнскую, потом кормилицы). Потом, под присмотром матерей, старших сестер, других родственниц, а если позволяли финансы, то и нянек, учились ходить, говорить и приобретали прочие необходимые для жизни навыки.

А вот дальше начиналось самое интересное. Если ребенку удавалось дожить до пяти-семи лет, что в те времена, когда детская смертность достигала 35–40 %, было уже определенным достижением[1], его начинали готовить к тому, что через несколько лет он станет взрослым. Времена были суровые, любая социальная политика была лишь в самом зачатке, о ювенальной юстиции и говорить нечего, так что главной целью взрослых по отношению к детям было не подарить им какое-то там светлое и счастливое детство, а социализировать их и научить зарабатывать себе на жизнь, чтобы они смогли выжить в этом мире, когда останутся без опеки родителей. Поэтому обучение и воспитание были очень интенсивными, учителя не жалели розог, чтобы к 14–21 годам юноши и девушки овладели необходимыми профессиональными навыками и были готовы стать самостоятельными. В рамках своего пола и сословия, конечно.

Заботливые и образованные родители пороли детей, однако не просто так, а по науке. Педагогическая литература уже вполне активно развивалась, советов там авторы давали много, хотя в отношении непослушных и не желающих прилежно учиться детей дружно соглашались с царем Соломоном: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»[2].

десь надо заметить, что существует достаточно расхожий миф, якобы в Средние века обычной практикой было детоубийство, и его практиковали не только незамужние женщины, спасающие свою репутацию, но и семьи, которые не могли прокормить лишний рот.

Доказательств у этого утверждения нет, а изучение судебных архивов показывает, что детоубийство было крайне редким преступлением и всегда подлежало тщательному расследованию, нередко даже более тщательному, чем убийство взрослого человека.

В бюрократической Англии на радость историкам сохранились полные архивы некоторых графств за несколько веков. И количество дел о детоубийстве в них ничтожно малое – одно на несколько тысяч. Понятно, что не все случаи доходили до суда и в условиях высокой детской смертности было проще замаскировать убийство под случайность, но надо понимать и то, что жалобу в церковный суд, в отличие от светского, мог подать любой посторонний человек. На смерть ребенка в благополучной семье никто не обратил бы особого внимания, посочувствовали бы и всё: Бог дал – Бог взял; а вот неожиданная смерть незаконнорожденного, несомненно, сразу вызывала подозрения у соседей, священника и местных властей. Поэтому малое количество судебных дел действительно свидетельствует о редкости подобного преступления (даже с учетом того, что в статистику не попадали подобные случаи в криминально-маргинальных кругах, где умели их скрывать).

В целом, если посмотреть судебные архивы, хорошо видно, что большинство детских смертей – это типичные несчастные случаи. Дети тонули, падали с деревьев, падали в колодцы, опрокидывали на себя котлы с кипятком. Но это в основном дети уже подросшие, которые как минимум могут ходить. А у младенцев самый высокий процент смертей был от пожара – когда они сгорали в колыбели вместе с домом. И это, безусловно, не тот способ, при помощи которого кому-либо пришло бы в голову избавляться от ребенка. Кстати, статистика опять же показывает, что дети тонули (а это, по идее, самый надежный способ убийства, которое трудно доказать) ненамного чаще, чем взрослые.

Более того, сохранившиеся документы о расследованиях внезапных смертей показывают, что гибель ребенка расследовали не менее, а иногда даже более тщательно, чем гибель взрослого человека. В частности, в Англии, где уже в XII веке (а может, и раньше) придумали коронерское расследование[5], в архивах сохранилась масса документов, составленных коронерами по результатам их выездов, в том числе в отдаленные глухие деревни. И очень многие из этих документов посвящены расследованию детских смертей.

целом следствие в случае чьей-то неожиданной или подозрительной смерти выглядело практически так же, как сейчас. Вызывали коронера, осматривали тело, изучали место происшествия, фиксировали место и время смерти – до прибытия коронера (а он мог приехать только через день-два) этим занимались местные власти. Когда он приезжал, они вместе с секретарем опрашивали свидетелей и записывали показания, снова осматривали тело, делали записи о характере и глубине ран и наличии каких-либо улик, указывающих на вероятную причину смерти.

Сразу скажу, что изучение европейской средневековой литературы позволяет сделать вывод, что на континенте англичан считали крайне несентиментальными, а их отношение к детям – довольно деловым и потребительским. В частности, иностранцев коробила очень широко распространенная в Англии традиция отправлять детей на воспитание в чужие семьи, поскольку считалось, что собственные родители будут ребенка баловать и испортят его, а посторонние люди будут суровы и лучше подготовят его к реалиям взрослой жизни. Правда, характерна эта сомнительная традиция была только для высшего и среднего класса, крестьяне так дармовыми работниками не разбрасывались.

К чему было это отступление? К тому, что документы показывают – при расследовании детских смертей коронеры часто делали более подробные записи, чем в случае гибели взрослого человека. Они тщательно фиксировали все обстоятельства смерти, а также опрашивали соседей и записывали возраст погибшего с точностью до месяца – и это в Средние века, от которых до нас даже точные даты королей не всегда дошли. Конечно, это можно частично объяснить тем, что в глазах закона погибший считался ребенком, только если был младше двенадцати лет – это был возраст уголовной ответственности, а заодно и возраст, в котором мальчик начинал считаться членом общины, а девочка становилась невестой. В деревнях кроме всего прочего в двенадцать лет мальчиков начинали включать в налоговые списки, поэтому в принципе их возраст мог иметь значение для представителей закона.

Но все-таки коронеры не ограничивались выяснением, исполнилось ребенку двенадцать лет или нет, а указывали его возраст максимально точно. При этом возраст взрослых людей начали так же внимательно фиксировать в документах только во второй половине XIV века.

роме того, коронеры, как пишет Барбара Ханавальт[6], в своих записях стремились подчеркнуть «невинную природу детей в целом». «В отчетах коронера говорится о детях, пытающихся достать перья или цветы из ручьев, играть с мячами или выполнять задачи, выходящие за рамки их двигательных навыков, например, окунать миски в ручьи, чтобы набрать воды»[7]. Похожее описание детей можно наблюдать и в других документальных источниках, в частности Ханавальт приводит в пример книгу конца XV века с описанием чудес, якобы совершенных королем Генрихом VI[8]: «В «Чудесах» делаются небрежные комментарии о детстве, такие как: «Мальчик, получив свободное время, играл где-то, как обычно делают мальчики, в то время как его дедушка был полностью поглощен своей работой», или «Девочка, беспечная и озорная, какими и должны быть дети…»»

Дальше говорилось, что мать воззвала к королю Генриху и поклялась совершить паломничество к его могиле. Непрерывные молитвы вдохнули в девочку жизнь, и «та заговорила со своей матерью, хотя и с трудом произнося слова, жалуясь на боль, которую чувствовала», но «когда она выпила один раз материнского молока», ей не понадобилось больше никакого другого лекарства, она сразу выздоровела.

Записи коронеров тоже подтверждают, что «ни родители, ни общество не относились к смерти детей в результате несчастного случая легкомысленно. Как городские, так и сельские расследования коронеров показывают осуждение обществом родителей, которые оставили детей без надлежащего присмотра. Опросы в сельской местности также свидетельствуют, что несчастные случаи с детьми носили сезонный характер. Например, несчастные случаи с участием младенцев и малышей в сельской местности происходили преимущественно в месяцы сбора урожая, когда все трудоспособные люди были на полях. Время суток (21 % утром и 43 % в полдень) большинства случайных смертей детей в возрасте до одного года совпадает со временем, когда матери были особенно заняты по дому. Однако, когда они работали не так интенсивно, родители изо всех сил старались присматривать за своими детьми, потому что сельские жители не одобряли практику оставлять их одних. Например, присяжные заседатели внесли в протокол, что ребенок бродил вне дома своего отца и «никто не присматривал за ним», когда он утонул, а двухлетняя девочка умерла, когда ее «оставили без присмотра».

Однако часто опекун был плохо подготовлен к уходу за ребенком. Мод, дочь Уильяма Биджа, осталась на попечении слепой женщины, пока ее мать навещала соседку. Когда мать вернулась, она обнаружила, что ее дочь утонула в канаве. Родители часто доверяли своих детей заботам других детей. Так, один тридцатинедельный ребенок был оставлен на попечение сына соседа, которому самому было три с половиной года… Уильям Сененок и его жена отправились в церковь на Рождество 1345 года, оставив свою маленькую дочь Люси в колыбели на попечении трехлетней дочери Агнес. Агнес вышла во двор поиграть, и малыш сгорел. В другом случае жители деревни в своих показаниях говорили, что пятилетний мальчик, который не проявлял должного ухода за своим братом, был «плохим опекуном».

Вероятно, эти заметки предназначались для священника – такие дела рассматривали в церковных судах, и за смерть ребенка, пусть и случайную, родителям могли назначить епитимью. Церковь же следила и за тем, чтобы дети не погибали случайно, а также чтобы детоубийство не маскировалось под случайную смерть. Например, в Англии XIII века уже появился церковный запрет класть младенцев с собой в постель из-за риска задушить их во сне. Нарушение этого запрета каралось отлучением, то есть убийца в любом случае рисковала получить крайне строгое наказание, даже если злой умысел не будет доказан.

Стоит заметить, что в городах детская смертность была ниже, чем в сельской местности, хотя тоже, казалось бы, – и скученность там, и толпы, и грязь, и вообще в деревнях дети нужны, это будущие работники, а в городах они в основном обуза. Но все объясняется очень просто – в городах дети большую часть времени были под присмотром, то есть та самая скученность была в данном случае плюсом. Дети редко оставались вне поля зрения взрослых, а просто так на улицу гулять их обычно не отпускали, пока не станут постарше. В деревне же родители работали в поле, а дети были предоставлены самим себе или оставались под присмотром старших братьев и сестер, которые сами были тоже еще детьми.

режде чем перейти наконец к вопросу воспитания и образования детей, стоит сказать еще несколько слов о том, как в средневековом обществе относились к сиротам.

В целом сиротство было делом обычным для всех социальных слоев населения – мужчины гибли на войне и в пьяных ссорах, женщины умирали при родах, и те и другие становились жертвами многочисленных болезней, а уж во время эпидемий количество детей, оставшихся без опеки родителей, и вовсе начинало зашкаливать. Но это не значит, что об этих детях никто не заботился.

Безусловно, сиротой в любые времена быть тяжело, и уж тем более в суровое Средневековье. Но здесь надо оговориться – закон рассматривал как сироту только ребенка, потерявшего отца. В патриархальном обществе опекуном всегда по умолчанию был мужчина. Поэтому и данные сохранились в основном о том, как закон и общество поступали с детьми, оставшимися именно без отца.

Как всегда лучше всего любая социальная защита работала в больших городах. Так, в Лондоне, законы которого со временем были скопированы большинством других крупных английских городов, а частично стали основой и всего британского законодательства, ответственность за оставшихся без отцов детей ремесленников и торговцев несли лондонские олдермены во главе с мэром. Закон гласил, что «мэр несет ответственность за имущество и благополучие сирот, и гарантирует, что их личности, их богатство и их браки будут устроены без ущерба для них или их имущества». При этом городские чиновники не брали на себя опеку над самими детьми, а оставляли их в семье кого-нибудь из родственников.

Но, что особенно интересно, закон гласил, что опекуном сироты не может быть человек, который получит выгоду от его смерти. А поскольку наследование обычно шло по мужской линии и собственность у сирот была чаще всего та, которую они получили от своих отцов, выгоду от их смерти могли получить их родственники по отцу – дяди, двоюродные братья и т. д., то есть те мужчины, кто были следующими в очереди наследования. Поэтому при наличии живой матери опекуном почти всегда назначалась она. Если она тоже умерла – какие-то родственники по материнской линии. В периоды эпидемий возрастало количество детей, оставленных под опекой посторонних людей – каких-нибудь уважаемых друзей покойного отца или просто выбранных мэром. Но это, по-видимому, была вынужденная мера, из-за смерти всех близких родственников, а так по возможности детей старались отдавать под опеку кровной родне.

А вот состояние ребенка обычно оставалось в управлении городских властей, потому что и деньги, и мастерская должны были работать и приносить прибыль, а женщины редко имели право заниматься бизнесом. Но если мать ребенка снова выходила замуж, ее новый муж мог потребовать себе право управления наследством. А в некоторых случаях и сама мать – бывали в Средние века и бизнес-леди, в том числе и очень успешные. Но в любом случае закон старался защитить сирот от злоупотреблений – в частности, чтобы получить право на управление состоянием сироты, опекуны обязаны были найти поручителей, которые и компенсируют убытки, если опекун разорится или ограбит своего подопечного.

Кроме того, мэр Лондона контролировал и личную жизнь несовершеннолетнего сироты. Дело в том, что с Раннего Средневековья[9] существовали брачные законы, по которым будущий муж должен был выплатить вознаграждение за воспитание невесты тому лицу, которому оно причитается – то есть ее отцу или опекуну. Впоследствии в эту систему опекунства и вознаграждения за него были включены и мальчики. То есть, устраивая брак своего подопечного, опекун получал кругленькую сумму, и чем богаче был подопечный, тем эта сумма была выше. Конечно, полностью избежать злоупотреблений в этом вопросе было невозможно, но мэр хотя бы имел право следить за тем, чтобы при устройстве брака не нарушались социальные и экономические права сирот – то есть чтобы опекун не женил на богатой сиротке своего собственного нищего отпрыска, не продал ее подозрительному авантюристу, пообещавшему большую взятку, и просто не отдал замуж за кого попало со злости, из упрямства или желания показать, кто здесь хозяин. Городские власти должны были контролировать, чтобы в качестве будущих супругов сиротам находили кого-то равного (или выше) по богатству и положению. И мы знаем, что они действительно контролировали – в архивах сохранилось немало судебных дел, возбужденных против людей, нарушивших договор опекунства.

То, что эта система работала довольно успешно, частично подтверждается тем, что большинство горожан, оставлявших завещание, доверяли выбор опекуна городским властям. Те же, кто сам указывал будущего опекуна, обычно оставляли право опеки над ребенком своей жене.

В сельской местности система контроля за обеспечением прав сирот была, конечно, развита гораздо хуже, чем в городах, но это не значит, что ее совсем не было. Судя по завещаниям состоятельных йоменов, в большинстве случаев право опеки над детьми оставалось матери. А также сохранилось немало документов манориальных судов, демонстрирующих, что мужчины уже при вступлении в брак нередко подписывали документ, по которому в случае их преждевременной смерти опека и над земельным участком, и над несовершеннолетними детьми оставалась жене. А контроль над соблюдением их прав должна была осуществлять община в лице ее самых уважаемых граждан, избиравшихся в суд присяжных.

Впрочем, как нетрудно заметить, большая часть этих законов касается защиты имущественных интересов, поэтому возникает резонный вопрос: с богатыми сиротами понятно, а о бедных сиротах кто-нибудь заботился?

Это может показать странным, но да. Средневековье имеет репутацию жестокого времени, а многие вообще считают, что это была эпоха полного беззакония, но люди и тогда были людьми. Городские власти по закону обязаны были опекать как богатых, так и бедных сирот – если они были детьми граждан города. Они точно так же назначали опекунов детям бедноты, помещали их в какие-нибудь семьи (да, по сути бесплатной прислугой, но это куда лучше голодной смерти), по возможности отдавали сирот мастерам в ученики и даже платили за их обучение из городской казны, особенно если ребенок проявлял способности. Известны даже случаи, когда власти принимали участие в судьбе сирот, чьи родители не были гражданами города – как минимум они старались защитить таких детей от жестокого обращения.

уществовала и частная благотворительность – забота о сиротах считалась вполне достойным деянием для человека, желающего обеспечить себе место в раю. Почтенные горожане жертвовали деньги (в том числе и посмертно, в завещаниях) на больницы, приюты для подкидышей, школы для сирот и детей бедноты.

Кстати, немного отступлю от темы книг – жертвовали деньги и на приданое для бедных девушек с внебрачным ребенком. Средневековье было суровым, но не таким уж ханжеским: церковь, закон и общество старались не «топить» несчастных жертв мужского обмана, а иногда и насилия, а как-то устроить их жизнь. Церковные суды нередко заставляли соблазнителей и насильников выплатить «алименты», епископы устраивали сборы в пользу «падших женщин», а частные лица жертвовали средства на приюты для одиноких матерей и бывших проституток.

Вопреки широко распространенному мифу о средневековых нравах и жестоком отношении к внебрачным детям, никто в таких детей и их матерей (если те все же вышли хоть за кого-то замуж) особо пальцем не тыкал. Хотя определенная дискриминация все же существовала, но она в основном касалась ситуаций повышения статуса. То есть можно было всю жизнь спокойно жить, учиться, работать, жениться, и никто из окружающих даже не вспомнит, что ты незаконнорожденный. Но вот прием в самые элитные цеха и гильдии и в некоторые учебные заведения для людей с таким происхождением мог быть и закрыт. Причем это прописывалось прямо в Уставах, что само по себе уже подтверждает, что процент незаконнорожденных в средневековом обществе был достаточно высок.

Возвращаясь к частной благотворительности, приведу такой пример – в 1497 году некий Джон Карпентер завещал деньги на содержание, воспитание и обучение в школе каких-нибудь четырех мальчиков (обязательно родившихся в Лондоне), причем подробно расписал все ежегодные траты – от еды, одежды и проживания до стоимости постельного белья, стирки и услуг парикмахера. Мальчики должны были жить при церкви и помогать в праздники в качестве церковных служек. Ответственными за соблюдение завещания он назначил мэра и олдерменов Лондона.

Что касается сельской местности, где не было такой высокоорганизованной местной власти и четко прописанных законов, а во многих сферах продолжал властвовать обычай, то там забота о сиротах в основном ложилась на плечи родни. Это в городе человек мог быть «пришлым» и полностью одиноким, в деревне люди жили большими семьями и имели многочисленных родственников, которые в силу обычая обязаны были помогать сироте. Делали они это из добрых чувств или только чтобы избежать общественного осуждения, зависело от того, насколько в данное конкретное время была высока ценность рабочих рук. Если их не хватало, любая семья была рада взять сироту под опеку. Впрочем, в Средние века обычно так и было, сгон крестьян с земли начался уже в Новое время. Поэтому в средневековой деревне обычно лояльно относились не только к сиротам, но и к незаконнорожденным. Лишь бы работали.

осиротевшими отпрысками дворян и рыцарей все довольно просто и одновременно сложно – их наследством была земля, а следовательно, в их отношении действовал феодальный обычай, стоявший в некотором роде над законом. Заботиться о таких сиротах должен был их сюзерен. Он же фактически становился и их опекуном, и это опекунство нередко было таким выгодным делом, что превращалось в ценный актив, который можно было продать, подарить, завещать. И дело было больше даже не в опеке над имуществом, которое до совершеннолетия подопечного можно хорошенько разворовать, а все в том же в старинном праве выкупа за разрешение на брак.

Чаще всего король передавал право на опеку кому-то из родственников сирот, но иногда и просто какому-нибудь своему любимцу, которого он хотел поощрить[10]. Этот опекун кроме всего прочего имел право устроить и брак своего подопечного, за что получал деньги – вариант того самого налога. К тому же его можно было получить несколько раз. Именно поэтому богатых наследников спешили сочетать браком еще в очень юном возрасте – если повезет, те могли быстро овдоветь и из-за своего несовершеннолетия вернуться под опеку. А это значит, их можно было снова продать и снова получить за это деньги. Собственно, в этом и была одна из причин ранних браков аристократии – если опекуну есть возможность получить деньги и за двухлетнюю девочку, зачем ждать, когда ей исполнится четырнадцать?

Конечно, эти законы о праве на организацию брака вступали в конфликт с церковным правилом добровольности. И бывали даже случаи, когда молодые люди, повзрослев, обращались в суд и добивались аннулирования брака по причине принудительности. Но, во-первых, так делали далеко не все, а во-вторых, получить с опекуна деньги обратно было даже сложнее, чем аннулировать сам брак, поэтому игра стоила свеч.

Если подопечные были достаточно взрослыми и самостоятельными (а такое бывало, потому что опекунство нередко длилось до 25 лет), они могли попытаться как-то переиграть опекуна. Например, выкупить у него свое право на вступление в брак за большую сумму, причем иногда это делалось уже постфактум, в качестве мирового соглашения с обманутым опекуном. Такие случаи бывали даже с очень высокопоставленными особами, даже королевских кровей.

Например, Жакетта Люксембургская (1415–1472), дочь графа де Сен-Поля, одного из крупнейших феодалов Бургундии, вышла замуж за герцога Бедфорда, брата английского короля. После его смерти она унаследовала в качестве вдовьей доли треть его земель, и ее опекуном стал сам король. Но она неожиданно без его разрешения вышла замуж за небогатого и незнатного Ричарда Вудвилла. За это ей пришлось заплатить штраф в астрономическую по тем временам сумму в 1000 фунтов. Впрочем, потом они с королем помирились, и Жакетта жила долго и счастливо, ее дочь от Вудвилла, Элизабет, вышла замуж за следующего короля, Эдуарда IV, а внучка – за Генриха VII Тюдора.

Другой громкий случай произошел позже, с ее правнучкой – принцессой Марией Тюдор, сестрой Генриха VIII. Она вышла замуж за престарелого французского короля Людовика XII, овдовела и поспешно, чтобы ее не успели просватать еще за кого-нибудь, обвенчалась с красавцем Чарльзом Брэндоном, который к тому времени успел поменять уже нескольких невест и жен, от каждой из которых получил немалую прибыль. Король Генрих VIII был разгневан, но в итоге удовольствовался штрафом и возвратом приданого Марии, а непокорную сестру и ее мужа простил, тем более что они оба всегда были его любимцами.

Ну и наконец, наверняка все помнят самый известный литературный пример реализации права опекуна (и злоупотребления им). В «Черной стреле» Стивенсона сэр Дэниэл, опекун Дика Шелтона, похитил леди Джоанну как раз для того, чтобы получить право на ее опеку, а потом поженить двух своих подопечных и взять брачный выкуп с них обоих.

тдельно надо уточнить, что половое совершеннолетие, после которого мальчики и девочки могли вступать в брак (12 лет у девочек и 14 у мальчиков), и юридическое – это было не одно и то же. Юридическое совершеннолетие начиналось гораздо позже – не раньше 16 лет (а для мужчин – 21 года), хотя этот возраст тоже варьировался в разные столетия. Еще отмечу, что, выйдя замуж, половозрелая девушка становилась юридически совершеннолетней вне зависимости от достижения ею 16 лет[11].

У мужчин же в Средние века (в отличие от женщин) не было единого для всех классов и социальных групп возраста совершеннолетия. В частности, в Англии раньше всех совершеннолетними признавались крестьяне. Брактон[12] указывал, что сокмены[13] становились таковыми в 15 лет.

А позже всех совершеннолетие наступало у представителей класса феодалов/дворян/землевладельцев. Сын лорда, рыцаря или джентри признавался взрослым только в 21 год. В случае, когда возраст юноши вызывал сомнения, проводилось специальное расследование, называвшееся Proof of age inquisition.

Что касается горожан, то у них в принципе не существовало четкой возрастной границы. Сын торговца или ремесленника становился совершеннолетним, когда его признавали способным «считать пенсы, мерить ткань и вести дела своего отца». Лондонцы доказывали свой возраст в Суде Гастингса, протоколы сохранились, и по ним видно, что к вопросу подходили отнюдь не формально. Молодому человеку, чтобы доказать, что он совершеннолетний, приходилось сдавать что-то вроде экзамена и проходить осмотр у мэра и олдерменов, которые признавали его физически взрослым и годным к выполнению той или иной работы. По-видимому, это был аналог экзамена, который сдавали при поступлении в ту или иную гильдию. В других городах процедура была примерно такой же. Хотя были и свои тонкости, связанные с ученичеством, но об этом я буду рассказывать немного дальше.

о вернемся к воспитанию и образованию детей. Лет в семь, а иногда и раньше, относительно беззаботное детство заканчивалось, причем это относится к представителям всех сословий и любых стран. Крестьянские подростки очень рано начинали работать как по хозяйству, так и в поле – сначала помогали по дому, а потом постепенно обучались всему тому, что умели их матери и отцы. Английские письменные источники подтверждают, что к работам в земледелии и животноводстве крестьянские дети привлекались уже с восемь-девять лет.

Причем по этому вопросу довольно много информации вновь можно почерпнуть из отчетов коронеров о расследовании детских смертей. Так, девочки чаще гибли, пытаясь выполнять женскую работу – опрокидывали на себя котлы и горшки с горячей пищей или тонули, набирая воду для хозяйственных нужд. «Мальчики более активно участвовали в играх и наблюдали за работающими мужчинами. Один трехлетний мальчик последовал за своим отцом на мельницу и утонул; другой наблюдал, как его отец рубил дрова, когда лезвие топора соскочило с рукоятки и ударило его. Идентификация с рабочими ролями родителей усиливалась по мере взросления мальчиков и девочек. Мальчики пасли стадо, подражали играм своих отцов и ездили верхом на тягловых лошадях, чтобы напоить их, в то время как девочки собирали травы и фрукты, помогали готовить, носили воду из колодца и выполняли другие обязанности, выполняемые их матерями»[14].

Французские источники изучены менее подробно, но в целом дают такую же картину. Сначала дети помогали матери, потом пасли гусей, кормили домашнюю живность, носили взрослым еду в поле, а постепенно начинали выполнять и более тяжелую работу. К 14–15 годам крестьянские дети овладевали уже всеми хозяйственными премудростями, так что и взрослыми они становились не условно, а практически по-настоящему.

ородские дети во все времена были в чуть лучшем положении – у них были еще кое-какие варианты кроме ежедневного изнурительного труда, ждавшего 90 % крестьянских детей (оставшиеся 10 % – это в основном те, кто сумел сбежать в город). Так что и в Средние века детство у них было немного длиннее. Да, они тоже помогали по дому, потом их отдавали в ученики или прислугу, но в целом трудиться наравне со взрослыми городские дети начинали несколько позже деревенских. К тому же в городе можно было учиться. О среднем и высшем средневековом образовании дальше будет еще отдельный разговор, но в общих чертах – безграмотность средневековых людей сильно преувеличена. Если веке в X действительно мало кто кроме монахов и клириков владел грамотой (да и что обычным людям было читать-то, книг было мало, и те в основном на латыни), то в XIV веке около 20 % горожан умели писать, а читать хотя бы по слогам – и вовсе подавляющее большинство.

Но хотя городские дети ходили в какие-никакие школы, учились читать, считать и понимать Закон Божий, дальше начальной школы большинство из них не продвигалось – примерно лет с десяти их отправляли работать или овладевать азами приличной профессии. То есть отдавали в услужение, а если родители могли себе позволить, то в ученики ремесленников.

Бывало, конечно, что в услужение отдавали и раньше – иногда даже в семь лет – но, как правило, хозяева предпочитали брать детей постарше. Данные о возрасте маленьких слуг, в основном, можно почерпнуть из судебных документов. Так, например, некая Джулиана Чемберлен подала в суд на Уильяма Клерка за то, что он незаконно забрал у нее дочь Элен семи лет и сделал служанкой в своем доме – на срок, опять же, в семь лет. По решению суда Элен была отослана обратно к матери, хотя девочки в целом поступали в услужение и обучение раньше мальчиков. Да и вообще слугами становились раньше, чем учениками мастеров: в услужение, преимущественно, шли дети, чьи родители не могли заплатить мастеру за обучение ремеслу, а для того, чтобы работать прислугой, никакого специального образования не требовалось.

альчики поступали в ученики несколько позже. Так, в начале XIV века во многих городах законы устанавливали минимальный возраст в 13 лет, хотя на практике учиться отдавали и раньше. Особенно детей из бедных семей – дело в том, что мастеру за обучение надо было заплатить, но, если у родителей не было денег, он мог согласиться взять ребенка учеником условно бесплатно, но при этом срок ученичества удлинялся. В чем был выигрыш мастера? В том, что он получал бесплатную рабочую силу – ученик за положенный срок овладевал профессией, а потом, уже став квалифицированным работником, отрабатывал у мастера за свое обучение. «Требования по этому пункту в каждом цехе были различными, – пишет Симона Ру. – Бельевые ткачи установили своего рода тарифную сетку. Базовое обучение продолжалось четыре года, но родители должны были уплатить четыре ливра. Если заплатят только три ливра, служба продлится пять лет, а если всего один ливр – то шесть лет; без денег ученичество будет продолжаться семь лет, почти вдвое дольше базового».

Постепенно минимальный возраст, с которого можно было отдавать детей в ученики, повышался – за XIV век он вырос с четырнадцати до пятнадцати лет и продолжал расти. Причин было несколько – например то, что некоторые цеха и гильдии[15] стали требовать, чтобы потенциальные ученики умели читать, считать и даже писать, а следовательно, перед поступлением в обучение требовалось сначала получить начальное образование (что в свою очередь привело к росту количества городских школ). К тому же гильдии стремились искусственно ограничить число мастеров, чтобы избежать обесценивания их труда. В связи с этим, кстати, ограничивалось и количество учеников, которых мог иметь один мастер. Да и эпидемии чумы внесли свои коррективы в правила гильдий.

Учились разным профессиям разные сроки. Например парижские повара устанавливали срок обучения всего в два года, еще три гильдии – в три года, тридцать три гильдии требовали прохождения обучения в течение шести, семи или восьми лет, четыре (в том числе ювелиры, волочильщики проволоки, резчики по хрусталю) – в течение десяти лет, а один цех (изготовители янтарных украшений) доводил срок ученичества до двенадцати лет. Но и результат у ученичества был разный. Одни профессии просто давали возможность зарабатывать на хлеб насущный, тогда как другие открывали путь к вершинам социальной лестницы, ведь изготовители предметов роскоши общались со знатными и богатыми людьми, имели большие связи, и именно из них выбиралась городская верхушка.

И между прочим, в ученики к мастерам этих самых престижных профессий было не так просто поступить – несмотря на длинный срок ученичества и высокую плату, конкурс на каждое место был достаточно велик, чтобы цех мог себе позволить выставлять дополнительные требования. В частности, многие из них разрешали принимать в ученики только законнорожденных детей, некоторые не брали детей из семей представителей не очень уважаемых профессий, кто-то ставил ограничения по национальному признаку, а в Лондоне некоторые элитные цеха вообще принимали учеников только из семей городской верхушки или дворянства. Речь, разумеется, идет не о сыновьях лордов, а в основном об отпрысках мелких помещиков – джентри. В Позднем Средневековье дворянство сильно разрослось, и младшие сыновья, а уж тем более их потомки, часто не могли поддерживать соответствующий образ жизни и сливались либо с буржуазией, либо с крестьянством – в зависимости от страны. В земледельческой Испании не редкостью были крестьяне дворянского происхождения, как в пьесе Лопе де Веги «Крестьянка из Хетафе», а в буржуазной Англии больше распространены были ремесленники из дворянских семей.

О стоимости обучения особо писать нет смысла – она была разной у различных гильдий, в разных городах, странах, не говоря уж о том, что сильно менялась с течением времени. В сторону роста, разумеется, но это ни о чем особо не говорит, потому что цены, как и зарплаты, постепенно росли на протяжении всего Средневековья. Если в XIII веке средний заработок английского ремесленника был условно около 2 пенсов в день, то в XIV он был 3 пенса, а в XV – уже 4. Для примера скажу, что в конце XIV века плата за обучение в лондонских цехах была от 2 до 6 фунтов[16] за полный срок обучения. Если срок сокращался, то есть мастер терял выгоду от использования уже хорошо обученного ученика в качестве бесплатного подмастерья, плата за обучение повышалась. Так, в одном из самых престижных цехов – ювелирном – плата за десятилетнее обучение была 5 фунтов, а при сокращении этого срока – уже 6 фунтов 12 шиллингов и 4 пенса. Но и мастера могли оштрафовать на те же 5 фунтов за нарушение договора с учеником.

ак видите, договоры были достаточно разные и по форме, и по обговариваемым подробностям. Да и заключаться могли как с отцом или опекуном ученика, так и с ним самим – по-видимому это зависело от возраста и степени самостоятельности юноши. Что касается остального – частично тут и национальная специфика роль играла, но по большей части все же зависело от конкретного города и цеха/гильдии. Где-то правила были уже прописаны в уставе цеха, и в договоре нужны были по факту только имена мастера и ученика и дата начала ученичества, а где-то приходилось расписывать все условия подробно.

Многое, конечно, зависело и от самого мастера. В некоторых договорах, например, встречается запрет в годы ученичества не только прелюбодействовать или вступать в брак без разрешения хозяина, но и отдельно прописывалось, что ученик не имеет права, под угрозой большого штрафа, вступать в сексуальные отношения с кем-либо из домочадцев хозяина. Судя по городской литературе, где то жены мастеров блудили с их симпатичными учениками и подмастерьями, то дочки выскакивали за этих юнцов замуж, включать подобный пункт в договор было очень предусмотрительно.

Запрет на азартные игры для учеников и подмастерьев существовал практически везде, просто его не всегда требовалось прописывать в договоре – в уставе многих цехов/гильдий он был по умолчанию. То же самое можно сказать о чрезмерном употреблении алкоголя[20], посещении кабаков и блуде. Но отдельные цеха или мастера могли прописывать, например, запреты посещать театральные представления и петушиные бои, играть в футбол, участвовать в борцовских поединках и т. п. Впрочем, вряд ли эти запреты работали – в Англии, например, королевскими указами молодым горожанам запрещалось заниматься любыми видами спорта кроме стрельбы из лука, но даже угроза смертной казни не помогала.

У королей были свои резоны – так им удалось сильно популяризовать стрельбу из лука и создать в Англии самую сильную в Европе армию лучников. Ну а для городских властей и гильдий эти запреты в основном были обусловлены тем, что соревновательные виды спорта приводили к расцвету ставок на то, кто победит, то есть превращались в еще одну азартную игру. Данные об этом тоже сохранились в судебных протоколах, например есть упоминание, как в 1445 году в Йоркшире двое мужчин играли в теннис, а еще несколько мужчин за ними наблюдали и делали ставки.

Кроме того, конечно же, молодые мужчины, разгоряченные соревнованием, не готовы были достойно проигрывать, и спортивные состязания вполне могли перерасти в драку. А средневековье – это же время корпораций, гильдий, землячеств, профессиональных объединений, идентификации себя в качестве членов того или иногда клана и т. д. Времена были такие, что одиночки не выживали, гораздо лучше было быть членом того или иного сообщества. Поэтому стоило крикнуть «Наших бьют!» и клич какого-нибудь цеха или лорда, и драка могла стать очень массовой, а в некоторых случаях вылиться в городские беспорядки.

Среди других распространенных требований к ученикам был запрет сплетничать и вообще рассказывать что-то о своем хозяине и его делах. Ну и, конечно, ученик не мог уйти раньше окончания срока договора или перейти к другому мастеру иначе как с выплатой штрафа или через суд, но об этом будет чуть дальше.

Со своей стороны мастер обычно не только обязывался научить ученика всем премудростям своей профессии и на время обучения обеспечить его всем необходимым – жильем, питанием, одеждой, средствами для соблюдения гигиены и, конечно, инструментами для овладения профессией, но и давал обещание относиться к ученику как к члену своей семьи и не заставлять его выполнять унизительную работу. В Средние века статус значил очень много, и ученик престижной гильдии стоял выше, чем прислуга, хотя прав имел не больше, да и все равно так или иначе делал часть работы прислуги. Но какую именно часть – тоже считалось важным. Думаю, это и сейчас все поймут – одно дело ходить за покупками, и совсем другое – выносить ночной горшок.

езусловно, жизнь большинства учеников была несладкой – им приходилось учиться, работать, да еще и выполнять функции прислуги в семье мастера. Пока не наберутся мастерства, разумеется, – тогда ученики из бесплатных слуг превращались в бесплатных подмастерьев, не зря же мастера продавливали все большее увеличение срока ученичества.

Но это не означает, что у учеников не было никаких прав. Мастер подписывал с их родителями или опекунами, а иногда и с ними самими, договор, за соблюдением которого (а также цехового Устава) следили городские власти и цеховая верхушка. Это было тем более важно, поскольку среди учеников всегда было довольно много приезжих, за которыми не могли приглядывать члены их семей. Барбара Ханавальт приводит пример, что в реестре лондонских учеников с 1309 по 1312 год около 35 процентов были приезжие (то есть их семьи проживали за пределами Лондона). А в середине XVI века таких было уже 83 процента, причем половина из них приехала в Лондон не из предместий, а издалека – из северных и западных графств.

Если ученик лондонского мастера считал, что его права ущемляются, он мог обратиться с жалобой к руководству цеха или к самому мэру. Для того, чтобы разбирать такие вопросы под эгидой городских властей даже существовал специальный суд, в который могли обратиться родители или опекуны ученика, а иногда и он сам.

Самой распространенной причиной для обращения учеников к руководству цеха или в суд, как это ни неожиданно, было вовсе не плохое обращение со стороны мастера. Хотя такие жалобы, конечно, тоже были – на чрезмерные физические наказания, плохое питание и непредоставление положенной по договору одежды. Но все же чаще всего жаловались на то, что мастер плохо обучает своему мастерству. Например, некий Джон Малмейн жаловался, что его хозяин, Джон Когсхейл, подписал с ним десятилетний контракт, но за четыре года так ничему и не научил. Малмейн жаловался, что все эти годы он фактически работал няней хозяйского ребенка. Жалоба была принята во внимание, и его перевели в ученики к другому мастеру.

Бывали жалобы, например, на то, что мастер не оформил ученичество документально. На то, что мастера постоянно нет в Лондоне, а следовательно он ничему толком не учит. И даже на то, что мастер умер, наследницей стала вдова, которая решила не продолжать его дело, и ученики не могут продолжить обучение (и требуют назад свои деньги).

Суды в основном старались примирить мастера и ученика и помочь им найти какой-то компромисс. Если этого не удавалось – искали возможность передать ученика другому мастеру. Но бывали случаи и когда просто постановляли вернуть плату за ученичество.

юди разные, ситуации тоже бывают разные, и если одни мастера безжалостно эксплуатировали учеников и нарушали договор, то другие, бывало, относились к ним как к собственным детям. Все-таки ученик жил в доме мастера, помогал ему и в работе, и в домашних делах, ел с ним за одним столом, разделял его профессиональные заботы и интересы. Естественно, если оба были нормальные люди, они очень привязывались друг к другу – за столько-то лет. Особенно после того как гильдии запретили брать больше одного ученика одновременно.

Как обычно, немало информации дают архивы. Так, в частности в завещаниях ремесленников и торговцев периодически среди наследников указываются и ученики. В основном мастера оставляли им некоторую сумму денег или товаров, но иногда и свои профессиональные инструменты для работы. В некоторых случаях ученики получали в наследство мастерскую и даже дом, но чаще всего это происходило, конечно, в тех случаях, когда у мастера не было собственных детей.

А в тех случаях, когда дети были, но только женского пола, мастера нередко выбирали своего ученика или подмастерья в качестве будущего зятя. Это было логично и удобно – не чужой человек, который знает дело и которому можно оставить мастерскую, не обойдя при этом и собственную дочь. Поскольку ученики взрослели в доме мастера и были знакомы с его детьми много лет, довольно часто это и для самих молодых людей был вполне желанный вариант.

Бывали и случаи, когда бывший ученик мастера женился не на его дочери, а на его вдове. Причем это могло быть так же с соизволения и даже по завещанию покойного. Объяснялось это также заботой и о деле, и о жене – когда мастер опасался, что жена не справится с управлением мастерской, и хотел передать их обеих в надежные руки человека, которого хорошо знает.

Вдовы относились к этому, конечно, по-разному. С одной стороны, женщину, унаследовавшую мастерскую, все равно быстро начнут заставлять выйти замуж – кто же ей позволит с таким приданым гулять на свободе. И родственники кого-нибудь подыщут из родни или друзей семьи, и руководство гильдии – из числа талантливых подмастерьев, которым нужна собственная мастерская, чтобы стать мастером. С другой стороны, у женщин, наконец-то ставших свободными, бывало и свое мнение об устройстве собственной судьбы. Поэтому в судебных архивах есть и такие дела, где бывший ученик и подмастерье скончавшегося мастера судится с его вдовой, нарушившей обязательство выйти за него замуж. Итог у таких дел был разный, зависело от показаний свидетелей, текста завещания мужа и многих других факторов. Впрочем, выдать в таких случаях вдову замуж силой было почти невозможно, но назначить ей большой штраф – вполне реально.

Барбара Ханавальт приводит и другие любопытные примеры тесной привязанности между мастерами и учениками. Например, некий мастер Ричард Уикомб, скончавшийся во второй половине XIV века, завещал по десять шиллингов[21] каждому из своих учеников, а также оставил приличную сумму на молитвы за упокой души собственного покойного мастера. А умерший молодым мастер Томас Годер оставил все свое имущество брату и племяннику и завещал похоронить себя рядом с мастером, некогда обучавшим его ремеслу.

роме образования детям во все времена требовалось, конечно, и воспитание. Сам дети, возможно, с этим обычно и не согласны, но взрослые-то знают – ребенка надо воспитывать, чтобы он вписался в общество и стал достойным гражданином.

Средневековье в этом плане не слишком отличалось от других эпох. Ученые мужи писали книги о педагогике и нравоучительную литературу, а родители и учителя прививали детям нужные знания и правила поведения иногда лаской, но чаще розгами – так было быстрее и надежнее в условиях общества, где человека и гражданина надо воспитать уже годам к четырнадцати – когда он получит право завести семью и самому стать отцом. Или матерью – девочек растили не совсем так, как мальчиков, но вот методы особо не различались.

Расцвет средневековой педагогической литературы пришелся на XV век. К этому времени общество в целом вдруг обратило внимание на молодежь и озаботилось ее поведением. Это можно было бы списать на то, что увеличилось количество грамотных людей, поэтому книг стало больше и они подешевели, а потом еще и книгопечатание изобрели, и возрос спрос на педагогические пособия. В какой-то степени так и было, но в то же время это слишком узкий взгляд – тема воспитания молодежи в то время стала мелькать и в художественной литературе, и в законах, и в судебных протоколах, и в цеховых уставах. То есть совершенно очевидно, что этот вопрос стал серьезно волновать общественность, причем в первую очередь городскую – представителей нарождающейся буржуазии и интеллигенции, которые вдруг заметили, что их молодежь слегка бездуховна и воспитывается бессистемно, в то время как для молодых дворян уже давно существуют рыцарский кодекс и отработанная система подготовки будущих рыцарей.

Конечно, на самом деле молодежь XV века была не более бездуховной, чем любая другая, дело было не в ней, а в самом обществе в целом. Эпоха феодализма клонилась к закату, рыцарство постепенно приходило в упадок – да, оно еще поживет, и в XVI веке даже будет новый всплеск рыцарских ценностей, но это будет уже что-то вроде игры для аристократии, попыткой удержать уже ушедший золотой век рыцарства. Уже начались Великие географические открытия; города, оправившись после чумного XIV века, росли и расцветали, а городская верхушка осознавала свою силу – близилось время, когда буржуазия серьезно вступит в борьбу за власть. И в то же время люди остро ощущали нестабильность – едва восстановившуюся после холодов, голода и чумы Европу сотрясали долгие разорительные войны, церковь теряла авторитет (Реформация была уже на пороге), моральные устои, как обычно бывает в годину смут, пошатнулись.

Неудивительно, что как только начала ощущаться хоть какая-то стабильность, общество резко качнулось в сторону консервативных ценностей. Это обычное явление – после очередного смутного времени, гражданских войн и падения морали маятник всегда улетает в другую сторону – к духовным скрепам и морализаторству. Иногда в пределах отдельно взятой страны, а иногда это особенность эпохи в целом[22].

Вот и набирающая силу европейская буржуазия, а также растущая прослойка высокообразованных людей – врачей, юристов, чиновников – по большей части вышедших из тех же городских кругов, в XV веке серьезнее, чем когда-либо прежде, озаботилась воспитанием молодежи и прививанием ей правильных моральных и духовных ценностей.

Повлияло и то, что, как уже упоминалось, вырос возраст, с которого юношей брали в ученики, а также продолжительность ученичества. Это привело к тому, что многие молодые люди оставались в этом статусе до 25, а то и до 28 лет. Сейчас многие смеются, что в нашей стране по закону молодежь – это люди до 35 лет, и этот возраст хотят еще и увеличить. Но посмотрите на Позднее Средневековье – во времена, о которых любят говорить, что люди тогда жили до 40 лет и в 30 уже были почти стариками, затянутое ученичество привело к тому, что возраст, до которого мужчины считались молодежью, поднялся до 25 с лишним. Сказалось естественное отношение общества к тому, что пока человек учится – он еще не взрослый. Можно опять же провести параллель с тем, что сейчас детство вроде как до 18 лет, но многие льготы, положенные детям, продлеваются и на период студенчества. Да, жениться можно было уже с 14 лет. Ну так сейчас тоже брачный возраст – те же 14 лет, хотя совершеннолетие наступает в 18, а молодежью мы считаемся до 35.

Фактически в городах появилась немалая прослойка молодых мужчин, которые официально продолжали находиться в правовом статусе подростков. А значит, как никогда были нужны инструменты для удержания молодежи в повиновении. И не силой, а воспитанием.

Поэтому вторая половина XV века – это период настоящего бума произведений, задачей которых было создание образа идеального представителя городской молодежи и разработка «инструментов», с помощью которых каждый мог бы стать подобием такого идеала.

В первую очередь это была нравоучительная литература, целью которой было формировать правильную мораль, этику и нравственность, и книги манер – пособия более практического характера.

О книгах манер я буду рассказывать чуть дальше, когда речь пойдет о воспитании представителей высших классов. Там своя специфика, но суть в общем одинаковая – это книги с советами по поведению, манерам и этикету, нередко дополненные еще и практическими рекомендациями в профессиональной сфере. А вот нравоучительная литература и формируемый ею образ идеального молодого человека из среднего класса – это интересная и своеобразная тема.

Исследователи, которые занимаются этим вопросом, довольно дружно отмечают прямолинейность и даже примитивность таких произведений. Авторы не пытались «изобрести велосипед», они просто брали «Зерцала принцев»[23] и поучительные истории, вышедшие из-под пера популярных писателей, и переписывали их, максимально упрощая и выводя правильную, по их мнению, мораль. С материалом у них сложностей не было, ведь хотя, например, Боккаччо все помнят по фривольным новеллам, а Чосера – по сатире, у них обоих хватало и поучительных историй. Таких понятий, как авторские права или плагиат, еще и в помине не было, все переписывали у всех, поэтому авторы нравоучительных книг для детей и юношества просто брали их рассказы, вычищали оттуда эротику и юмор, добавляли побольше морализаторства, и вуаля – сборник готов.

Если это кажется вам странным и нелепым, оглянитесь вокруг – давно ли фривольная сказка Шарля Перро о том, что девушкам не стоит беседовать с подозрительными незнакомцами и тем более ложиться с ними в постель, превратилась в историю о том, что добро всегда победит зло, даже если волк вас уже проглотил[24]. А в XXI веке пошли еще дальше, и в некоторых новых адаптациях волка уже не убивают, чтобы не травмировать психику современного ребенка, а перевоспитывают – и это не только где-то за границей, и у нас именно такая версия рекомендована для постановок в детских садах.

Так что и нравоучительная литература XV века не была чем-то необычным. Да, она сильно теряла в качестве, но ее функция была и не в том, чтобы привить молодежи литературный вкус, а в том, чтобы дать ей четкие моральные установки.

одной из статей Барбары Ханавальт есть интересный разбор популярного в XV веке нравоучительного произведения для молодежи «Юноша из Бристоу» (в другой рукописи эта же история с небольшими вариациями называлась «Торговец и его сын»).

Главный герой – Уильям, красивый и физически крепкий молодой человек, сын состоятельного землевладельца, то есть джентри. Хорошо образованный (учился на клирика), учтивый, «сдержанный и смелый».

В принципе такой юноша идеален для любого места и времени, но учитывая, что это дидактическое произведение для городской молодежи, все эти достоинства не зря перечисляются так прямо и даже навязчиво. Если полистать уставы самых престижных цехов/гильдий, то окажется, что большинство из них хотели бы принимать в свои ряды молодых людей хорошего происхождения (в идеале – дворянского), с хорошими манерами, умеющих читать и писать. В некоторых цехах были даже специальные вступительные испытания, на которых кандидат должен был подтвердить свою грамотность. Был забавный случай, когда один ювелир взял в ученики юношу, очень искусно гравировавшего буквы, в уверенности, что тот умеет писать, а оказалось, что юноша даже читать не умеет, просто так хорошо копирует.

А лондонская гильдия торговцев в начале XVI века выставляла требования даже к внешним данным кандидатов – требовала, чтобы те были симпатичными, высокого роста, стройными и без физических изъянов. Правда, эти требования все равно не соблюдались, видимо, члены гильдии при выборе учеников руководствовались какими-то другими соображениями и не особо обращали внимание на рост.

Собственно, идеальный Уильям как раз и поступает в ученики к торговцу, несмотря на богатство отца и его уговоры, что он и так может жить припеваючи, ничего не делая. Автор подчеркивает, что отец Уильяма, несмотря на свое дворянское происхождение, ведет дела так, что обогащается, причиняя вред другим людям, и даже не брезгует ростовщичеством. В то время как торговец, к которому юноша решает пойти в ученики на семь лет, достойный человек и ведет свои дела честно, не делая долгов и не давая ложных клятв.

Уильям и его хозяин очень привязываются друг к другу, фактически как отец и сын – это, конечно, тоже часть идеального образа как Уильяма, так и торговца, но такое и в самом деле случалось довольно часто. И уж тем более мастера и их ученики привязывались друг к другу, если у мастера не было своих сыновей. Как, собственно, и в истории про Уильяма.

И все было бы у юноши прекрасно – он овладевает любимой профессией, переходит из учеников в подмастерья, привязан к своему мастеру как к родному и тот отвечает ему тем же, а в одной из версий еще и собирается жениться на дочери хозяина. Казалось бы, что может испортить эту идиллию? Но законы жанра неумолимы – легко быть идеалом, когда все хорошо, но молодежь должна видеть моральный ориентир, правильное поведение в экстремальной ситуации. Поэтому Уильям получает сообщение, что его родной отец умирает и призывает его к себе.

Чего родители во все времена хотели от детей? Послушания, уважения, благодарности, преданности. Причем безусловной, не зависящей от поведения и качеств самих родителей. Эта установка навязывается и сейчас, хотя вроде бы психологи уже много десятилетий помогают людям избавляться от детских травм и говорят, что навязывание чувства вины – это насилие над личностью и взрослый человек вовсе не должен быть всю жизнь под каблуком у «токсичных» родителей. Но все равно в массовой культуре то и дело всплывают сентиментальные истории, как отец или мать плохо обращались с ребенком, он вырос и прервал общение, но потом узнал, что вредный родитель заболел/стал бомжом/живет в доме престарелых, потому что переписал квартиру на неблагодарного второго сына/дочь, которого всегда обожал. И тогда некогда нелюбимый ребенок возвращается, помогает несчастному родителю, селит его у себя, заботится о нем, и тот раскаивается, что в детстве плохо с ним обращался, и они рыдая падают друг другу в объятия.

В Средние века, когда не существовало пенсионного обеспечения и государственных социальных программ, преданность детей родителям, естественно, значила еще больше, чем сейчас. Поэтому большинство нравоучительных историй обязательно затрагивали эту тему – в молодежи требовалось воспитать уважение, почтение и твердую уверенность, что родители – это святое. Даже плохие, точнее, особенно плохие – хороших чаще всего и так любят и уважают.

Можно было бы ожидать, что история Уильяма будет развиваться по типовой схеме – его отец разорится в результате своих неправедных дел, и преданный сын его спасет. Но это было бы слишком просто, автор придумал более увлекательный и нравоучительный вариант с примесью мистики.

Итак, отец Уильяма умирает, прожив неправедную жизнь, и оставляет сына своим наследником и душеприказчиком. Они договариваются, что душа отца явится через две недели, чтобы Уильям мог увидеть, получил тот прощение за свои грехи или нет. При этом он после смерти отца не сидит сложа руки, а активно занимается делами, заботясь и о бренном теле своего родителя, и о его душе, – организует похороны, заказывает заупокойные молебны, раздает милостыню беднякам, чтобы они молились о спасении души покойного, жертвует деньги на городские нужды, такие как ремонт дорог.

Через две недели полученные в наследство наличные деньги оказываются уже потраченными, но душа отца является в адском пламени и в сопровождении черта – грехов у него было слишком много, и всех этих богоугодных дел оказалось недостаточно, чтобы их отмолить.

Но Уильям же – идеальный герой, он не опускает руки и готов биться за душу отца до конца, поэтому просит его явиться еще через две недели, а сам идет к своему хозяину-торговцу и просит его помочь продать полученное наследство и как можно скорее. О причинах он, конечно же, не говорит, ведь не может уронить честь отца, рассказав, что тот был такой сволочью, что попал в ад.

Мастер от его просьбы, естественно, не в восторге, уговаривает его не торопиться, приводит аргументы, что подобная торопливая распродажа отцовского наследства уронит его репутацию в глазах окружающих, а для торговца репутация дороже денег. А поскольку Уильям продолжает настаивать, ничего не объясняя, мастер начинает подозревать, что тот пытался самостоятельно заняться торговлей, прогорел и теперь должен заплатить долги. Дело в общем-то обычное – многие подмастерья, овладев профессией, брали «левые» заказы, причем не только ради наживы, но и чтобы проверить свои силы в самостоятельной работе, без контроля мастера.

Поскольку мастер любит Уильяма как родного сына, он предлагает просто ссудить ему денег, чтобы тот заплатил долги, а потом со временем отдал. Но Уильям отказался и попросил мастера купить у него унаследованные земельные владения по низкой цене, мотивируя это тем, что ему тяжело расставаться со своим поместьем, и раз уж приходится, он бы предпочел, чтобы им владел такой близкий ему человек, а не кто-то посторонний. Естественно, мастер, не уступая ему в благородстве, покупает землю и платит ее рыночную стоимость. Книга же для городской молодежи, поэтому торговец, как представитель городской верхушки, являет собой также образцового человека и гражданина.

Ну а идеальный Уильям – преданный сын, не менее преданный ученик, дорожащий родовыми землями, но еще больше ценящий спасение души и семейную честь – возвращается домой и просит объявить в церквях и на рынках, что вернет деньги всем, кого разорил его отец, но при условии, что они будут молиться за душу покойного. На это ушло все, что он получил от мастера, но толк все-таки был – второй раз отец является ему все еще черным, но уже без пламени и явно осознавшим, что надо было быть порядочным человеком.

Казалось бы, на этом можно было бы и остановиться – перевел отца из ада в чистилище, а дальше можно постепенно молиться за него, сокращая там срок пребывания. В конце концов тот действительно вел неправедную жизнь и справедливо было бы, чтобы понес хоть какое-то наказание. Но это по справедливости, а идеальный сын должен свою жизнь загубить, но перетащить отца-мерзавца в рай. Поэтому Уильям снова отправился к мастеру и на этот раз попросил у него денег в долг – потому что от наследства ничего не осталось.

На этот раз он мастера серьезно обеспокоил, все-таки «профукать» в неудачных сделках такое наследство за две недели довольно сложно, даже если ты совершенно бездарный бизнесмен. Поэтому тот логично предположил, что Уильям играет в кости или другие азартные игры и предупредил его, что это до добра не доведет, азартный игрок в конце концов погубит свою жизнь.

Но Уильям настаивает, умоляет, говорит, что готов вечно на него работать за эту ссуду, стать его рабом – зачем ему деньги, при этом, конечно же, не говорит, честь отца для него важнее собственной репутации, свободы и даже жизни. В конце концов мастер дает ему эти деньги, Уильям снова едет домой, платит церковную десятину, которую задолжал его отец, а остальное раздает бедным, чтобы они молились за упокой его души. Но потратив все деньги, он встречает нищего, который утверждает, что его отец задолжал ему меру зерна. Тогда Уильям снимает с себя одежду и отдает ее в уплату долга, а сам остается только в нижнем белье. Схема, кстати, рабочая: в то время одежда стоила дорого, и когда была срочная нужда в деньгах, многие свое лучшее платье закладывали у ростовщика или продавали в «комиссионке». Азартные игроки, проиграв все деньги, тоже нередко продолжали играть на предметы туалета.

Но зато аллилуйя – отец явился ему уже спасенным от мук и, по-видимому, удостоенным рая.

Мастера Уильям, конечно, шокировал, вернувшись в одном нижнем белье. Тот настолько расстроился, что прочитал ему целую лекцию о том, что порядочный человек должен соблюдать приличия и не позорить внешним видом своего работодателя, а также что одежда – это важно, она отражает статус человека и его место в обществе. Возмущение мастера тем понятнее, что в престижных цехах действительно существовал дресс-код, и, в частности, лондонские торговцы строго требовали, чтобы их подмастерья и даже слуги выходили в город только при полном параде. В общем, во все времена встречали по одежке, и понятно, что для людей, занимающихся бизнесом, внешний вид был даже важнее, чем для представителей большинства других профессий.

Но добро обязано восторжествовать, это же нравоучительная история для юношества – читатели должны видеть, что подобное добродетельное поведение приведет не только к душевному спокойствию, но и к награде в этом мире. Поэтому Уильям наконец рассказал, на что он потратил все деньги, купец прослезился, признал, что это была достойная причина, и выдал за него свою дочь. Так что Уильям обрел любящую семью, продолжил работать в выбранной профессии, а в будущем унаследовал от мастера-тестя и его богатство и проданные ему родовые земли.

Почему он не мог рассказать все сразу? А нипочему – просто тогда не было бы интриги и напряжения.

Одна из версий этой истории, кстати, написана чуть менее дидактически и чуть более лукаво, герои в ней хотя бы иногда говорят и думают как нормальные люди, а не как идеальные герои. И вот в ней торговец хоть и помогал Уильяму от всей души, в конце все же подумал о том, что если тот так старался ради своего мерзавца-отца, то в случае необходимости и его – приемного, но любящего отца-тестя – тоже не оставит. Хорошо иметь такого сына. И тут, думаю, мы все с ним согласимся.

ожет быть, у сыновей и дочерей представителей дворянского сословия, точнее его верхушки – лордов и рыцарей – было более беззаботное детство/отрочество? Ни в коем случае. После получения какого-то начального образования – дома, в монастыре или в школе-пансионате, которые постепенно начали появляться в крупных городах, мальчики начинали готовиться к наиболее подходящей для дворянина карьере – военной. То есть, в условиях Средневековья, к тому, чтобы стать рыцарем.

Был и другой вариант – стать священником. В таком случае ребенка оставляли в монастыре, где он и получал необходимое для будущего клирика образование. Чаще всего по церковной линии карьеру делали младшие сыновья, особенно в странах, где существовал майорат, то есть родители не могли дробить поместье, и младшие дети оставались безземельными и должны были как-то сами зарабатывать себе на жизнь.

В семьях попроще и тем более в тех, где было много детей, кроме духовной карьеры не гнушались чиновнической, юридической или медицинской – университеты пополнялись в том числе за счет младших сыновей дворянства. К концу Средневековья джентри не гнушались уже и торговлей, и даже ремеслами, впрочем, об этом речь уже шла выше.

Ну а жизнь будущего рыцаря, как пишет Мишель Пастуро[25], начиналась с долгого и непростого обучения сначала в родительском доме, а затем, с десяти или двенадцати лет, у богатого родственника, крестного или покровителя. В основном этим человеком был сеньор его отца. Иногда мальчика отдавали из семьи даже раньше, потому что, по мнению средневековых мыслителей, жизнь мужчины до достижения им зрелости, по законам многих стран совпадавшей с совершеннолетием – 21 год, – делилась на три этапа. Детство – от рождения до семи лет, отрочество – от семи до четырнадцати, и наконец юность – от четырнадцати лет до собственно двадцати одного года. Так что некоторых мальчиков уже с семи лет начинали отдавать в пажи, ну а в четырнадцать лет они могли становиться оруженосцами, и наконец, достигнув совершеннолетия, стать рыцарями.

Цифры эти достаточно условные, они не всегда соблюдались, но и выбраны были не просто так. К примеру, Филипп Новарский[26] писал, что до семи лет продолжается раннее детство, «в течение которого ребенок требует тщательного надзора (из-за особой подверженности «шалопайству», опасности упасть, попасть в огонь или в воду)», дальше ребенок постепенно начинает что-то соображать, и с десяти лет уже способен различать добро и зло. Ну а возраст двадцать один год для посвящения в рыцари и вовсе был выбран по совершенно практическим соображениям. Как пишет Морис Кин, в феодальном обществе, где существовала система вассалитета, вопрос статуса всегда играл важную роль. Если молодой человек оставался без отца, юридически за него очень многое делал опекун. Но став совершеннолетним, он принимал на себя все обязанности, включая вассальные, – должен был принести присягу, при необходимости собрать отряд и повести его в бой. И для этого ему требовался определенный статус, который и давало рыцарское звание.

На самом деле, конечно, у всех было по-разному, некоторые юноши, особенно представители королевских и высших аристократических семей, могли быть посвящены в рыцари и в очень юном возрасте.

елью начального, семейного и личного образования ребенка из дворянской семьи было научить его элементарным навыкам верховой езды, охоты и владения оружием. Все это происходило одновременно, являясь частью повседневной жизни, – обычно мальчик выучивался ездить верхом всего чуть позже, чем ходить, и к семи годам должен был уже уверенно держаться в седле и иметь минимальные навыки по владению оружием.

Следующий после начального этап, более длительный и более сложный, уже представлял собой настоящее профессиональное, духовное и культурное посвящение. Он проходил в группе. В зависимости от положения, статуса, финансовых возможностей, местожительства семьи и т. п. мальчика отдавали на обучение либо в дом знатного феодала – чаще всего богатого родственника, друга или сеньора кого-то из родителей, либо в школу при каком-либо монастыре. Либо сначала в монастырь, чтобы научился грамоте, а потом уже на воспитание к сеньору. Бывали и другие варианты, но это основные.

С монастырем все достаточно понятно, поговорим о воспитанниках феодалов, выполнявших при его дворе функции пажей – от «подай-принеси» до сопровождения на войну. На каждой ступени феодальной пирамиды сеньора окружало нечто вроде «рыцарской школы», где сыновья его вассалов, его протеже и, в некоторых случаях, его менее состоятельные родственники обучались военному мастерству и рыцарским добродетелям. Чем влиятельнее был сеньор, тем больше набиралось у него учеников. Прислуживая ему за столом в качестве пажей, сопровождая его на охоте, участвуя в увеселениях, мальчики приобретали опыт светского человека.

Стоит уточнить, что дети росли все вместе, вне зависимости от возраста и статуса – разумеется, имеются в виду дети из благородного сословия. При королевском дворе или в замке крупного феодала могло быть одновременно множество ребятишек – сыновья самого хозяина, дети его друзей и вассалов, присланные на воспитание, бедные родственники и даже дети некоторых служащих (не слуг, а людей, занимавших наиболее важные должности при дворе этого сеньора). И дело не в экономии или в какой-то средневековой демократичности, просто люди в то время постоянно находились среди людей – жили большими семьями, спали по несколько человек в комнате, в замках были толпы слуг, в городах дома были понатыканы вплотную друг к другу. Никому и в голову не пришло бы создавать для детей какие-то другие условия.

К тому же средневековый человек всегда был частью некой группы, это не те времена, когда можно было быть одиночкой. Рыцарь был вассалом того или иного сеньора, носил его цвета, шел на войну в его отряде, горожанин – был членом какого-либо цеха, крестьянин – гордо называл себя по наименованию родной деревни. Совместное воспитание формировало у мальчиков чувство принадлежности к группе, не зря в средневековой педагогике практиковалась коллективная ответственность, и как поощрения, так и наказания дети могли получать с учетом поведении и прилежания всей их группы целиком.

Ну и не надо забывать о таком немаловажном моменте, что многие социальные связи закладываются именно в детском возрасте. Даже сейчас многие богатые родители стремятся отдать ребенка куда-нибудь в Итон или другую престижную закрытую школу, чтобы тот приобрел там знакомства с принцами и наследниками транснациональных корпораций. В Средние века люди ничем не отличались от современных, поэтому дружба, завязывавшаяся в детстве, нередко длилась всю жизнь, а сыновья вассалов, росшие вместе с будущим знатным сеньором, впоследствии становились костяком его свиты, его, как говорят сейчас, «командой»[27].

Надо отметить, что практически на всех этапах взросления, исключая самый ранний околомладенческий возраст, когда ребенок еще оставался на попечении матери, мальчики росли среди взрослых мужчин, «в мужском мире пота, оружия, конюшен, лошадей и гончих, с его духом придворной культуры, а также с его похотью и необузданными побуждениями», – как метко пишет Суламифь Шахар[28]. Детство в то время вообще не рассматривалось как некий особый возраст, ребенок воспринимался как будущий взрослый и воспитывался так, чтобы он мог максимально быстро войти во взрослую жизнь.

удучи пажом, а потом оруженосцем у знатного феодала, мальчик учился хорошим манерам, игре на музыкальных инструментах, пению, танцам, стихосложению. Юный паж должен был усвоить такие ценности, как доблесть, храбрость, стремление к славе, великодушие, бескорыстное поклонение даме. Ему прививалась дисциплина, понимание, что такое субординация, и когда и кому надо повиноваться.

Было и, так сказать, трудовое воспитание – мальчики прислуживали своему господину за столом, помогали ему одеваться, носили за ним оружие. И это было не обучение смирению, а действительно полезные в жизни навыки – королям и крупным феодалам прислуживали не простолюдины, а люди благородного происхождения, занимающие при них высокие должности. Вообще, подавать своему сеньору тарелку или рубашку было не просто обязанностью, но еще и привилегией, за которую при дворе бились не на жизнь, а насмерть. Да и не только при дворе; бывало, что и знатный вельможа, если к нему в гости пожаловал король, на пиру не ел вместе со всеми, а торжественно прислуживал своему монарху, почитая это за честь.

Но Средневековье было пропитано культом войны, особенно это относилось к сословию «тех, кто сражается»[29], поэтому в первую очередь из мальчиков воспитывали все-таки воинов. Занимаясь лошадьми своего сеньора, поддерживая в порядке его оружие и, позже, следуя за ним на турнирах и полях сражений, они накапливали знания, необходимые будущему воину.

При этом ожидалось, что мальчики будут относиться к своей военной подготовке, так сказать, с душой, а не как к рутинной необходимости. Считалось, что благородство, а соответственно и благородные качества у человека врожденные. А доблесть, умение воевать, способности к воинскому делу, да и просто бравада, демонстрирующая пренебрежение к опасности, – считались качествами, необходимыми для рыцаря. Если юноша не обладал этими добродетелями, его врожденное благородство вызывало серьезные сомнения. У М. Беннетт приводится любопытный пример – в эпической поэме XII века «Коронование Людовика» Карл Великий обнаруживает, что его юный сын отнюдь не воинственен и имеет монашеские наклонности. Это настолько выводит короля из себя, что он осыпает сына оскорблениями и вообще предполагает, что тот рожден не от него.

ще один важный признак благородства и отличия от простолюдина – манеры. Насчет этого опять существует стереотип, что в Средние века все были не только нечистоплотными, но и грубыми, невежественными, за столом ели из общей миски, прямо грязными руками, и не имели ни малейшего понятия о хороших манерах. И это несмотря на то, что средневековая рыцарская литература, показывающая идеальный куртуазный мир, полна длинных красивых речей и постоянных расшаркиваний героев друг перед другом. Дурные манеры описываются в основном в сатирической литературе, где они выводятся, иногда намеренно утрированно, как раз для того, чтобы благородные читатели могли ужаснуться и посмеяться.

Представители знати, как я писала выше, воспитывались в своем кругу, проходили ученичество как пажи, а потом как оруженосцы. Там, при дворе более или менее знатного сеньора, они и учились манерам.

Энтони Окшотт в книге «Рыцарь и его замок» пишет, что «идеальный рыцарь был не только храбрым и умелым бойцом, который не расставался с мечом или топором; настоящий рыцарь был, кроме того, вежливым и активным членом общества», и приводит в пример отрывок из «Кентерберийских рассказов»:

Но, конечно, хорошее воспитание получали не все, а кроме того, даже в Средневековье была довольно активная вертикальная мобильность, которая выражалась в переходе из одного социального слоя в другой.

Однако это не значит, что благородное общество готово было терпеть дурные манеры – они портили репутацию не меньше, чем грязная одежда или плохой запах. Поэтому для приехавших из глуши «деревенщин» или выбившихся в люди вчерашних простолюдинов писались специальные «Книги манер». Самой известной из них является работа Джона Рассела – руководство по этикету, манерам, воспитанию и домашнему хозяйству.

Выше я уже писала про воспитательную литературу для городской молодежи, которая и учила манерам, и прививала определенные духовные ценности. Те же тенденции были и в литературе для высшего сословия (и для тех, кто желал в него попасть и считаться там «своим»). Думать как рыцарь, вести себя как рыцарь и в целом соответствовать рыцарскому идеалу (или хотя бы понимать, что он собой представляет) молодежь учили рыцарские романы, куртуазный «Роман о Розе» и нравоучительные «зерцала».

Книга же Джона Рассела была более практического плана, и адресовал он ее молодым людям, которые хотят служить в доме знатного вельможи. Сразу уточню – служить, а не работать слугой. Для современного человека рекомендации о том, как обслуживать своего господина – готовить ему ванну, подавать полотенце, следить за его одеждой, накрывать для него стол, – могут показаться советами для слуги, но не надо забывать, что в Средние века всю эту работу для знатных особ выполняли дворяне, а королю на стол могли подавать и вовсе герцоги, да еще и чуть ли не драться между собой за эту привилегию. Как писал анонимный памфлетист конца XVI века, «Среди каких людей следует искать такого слугу? Даже сын герцога хотел бы стать пажом принца, второй сын графа – прислуживать герцогу, второй сын рыцаря – графу, сын эсквайра – рыцарю, а сын джентльмена – эсквайру»[31]. Такой подход к работе личной обслугой исчез только вместе с абсолютной монархией, да и то не совсем и не сразу.

В составленных Джоном Расселом наставлениях можно почерпнуть информацию о том, в каком порядке рассаживать гостей, начиная с папы римского и императора, как к кому обращаться и кто выше по статусу – принцесса, вышедшая замуж за простого рыцаря, или дочь простого рыцаря, вышедшая замуж за принца, кому какой хлеб подавать за обедом, как одевать и причесывать своего господина и т. д. И, конечно, большой раздел был посвящен хорошим манерам.

Для сравнения, чтобы понимать разницу между книгами манер для «выскочек» и такими же книгами, написанными для детей и подростков из благородных семей, приведу в пример The Babees’ Book, написанную около 1475 года и, возможно, предназначавшуюся для сыновей короля Эдуарда IV, которые тогда были малышами дошкольного возраста. Книга эта хранится в Британской библиотеке под номером MS. Harleian 5086.

Как видите, с одной стороны юных принцев и сыновей знати учили тому же самому, что и «выскочек» – как вести себя и как прислуживать своему господину. Довольно много тех же советов, что и у Рассела – не болтать с набитым ртом, вытирать руки и губы прежде чем взять кубок, стараться не запачкать скатерть и т. д. Но все же многие рекомендации в этой книге касаются не банального поведения за столом, а этикета, а вот в советах не плевать в таз, не вытирать руки об одежду и следить за чистотой ногтей юные аристократы, видимо, уже не нуждались, это подразумевалось по умолчанию. Хотя, конечно, о том, чтобы не ковыряли в носу и не грызли ногти, автор упомянул – что ж, дети во все времена и во всех сословиях грешат одним и тем же. И вот это самый важный момент – The Babees’ Book была предназначена для детей (причем грамотных), тогда как «Книга манер» Рассела – для взрослых.

Добавлю еще, что иногда понимание разницы в манерах между представителями благородного сословия и простолюдинами проникало и в народную литературу – скорее всего, когда она вбирала в себя элементы авторской литературной сказки. Есть такая чудесная итальянская сказка «Пастух при дворе», где юноша, получив подарки от волшебника, проникает в высшее общество, выдавая себя за сына португальского короля. Он даже побеждает в турнире, но на первом же пиру его все равно разоблачают, потому что «ел он руками, вытирал их о скатерть, а графинь фамильярно похлопывал по плечу».

И наконец еще один пример книги манер – The Young Children’s Book, хранящаяся в библиотеке Оксфордского университета под номером MS. Ashmole 61 (Bodleian Library). Эта книга написана уже на рубеже XV–XVI веков, около 1500 года, и предназначена она, как видно из названия, для детей, а не для взрослых, как книга Джона Рассела. Кроме того, ее адресаты – не аристократы, как в случае с The Babees’ Book, а образованные дети из среднего класса – на это указывают несколько моментов в книге, но в первую очередь сентенция о том, что человек должен трудиться. Такое не могли адресовать клирикам или дворянам – представителям сословий «тех, кто молится» и «тех, кто сражается».

о сути, средневековое образование отличалось от современного самим базисом, основой, на которой оно стояло. Главной целью средневекового образования было воспитать в человеке страх Божий. Считалось, что именно это истинный путь к мудрости. Хотя здесь тоже не надо впадать в антиклерикальность, страх Божий – это не совсем страх, а скорее трепет и желание угодить, боязнь обидеть, желание порадовать и т. п. Это более сильный вариант того чувства, которое ребенок должен был питать к родителю, а жена к мужу – любовь, смешанная со страхом не угодить и разочаровать.

Чтобы достичь этого просветленного состояния, ученик должен был пройти долгий и трудный путь, который начинается с розги первого учителя. Как уже упоминалось выше, все средневековые педагоги считали, что необходима строгость, чтобы воспитать самодисциплину, побороть гордыню и научиться почитать Господа и следовать его воле. При таком подходе человек в идеале должен был постепенно избавиться от всего плохого, греховного, плотского, отречься от страстей и порочных желаний и мыслей. И в итоге результатом воспитания и образования должен был стать новый человек, максимально свободный от низменного и телесного и приближенный к Богу.

Соответственно, в основе педагогического процесса была идея, что человек в душе своей стремится к Богу, к истинной христианской жизни, постоянно борясь с дьяволом, который искушает грешников через их страсти и низменные желания. И ему с этим надо постоянно помогать, поэтому воспитание должно начинаться с самого раннего возраста, еще в утробе матери, и продолжаться на протяжении всей жизни. По сути, здесь представление о том, что цель жизни любого человека – прийти к Богу, а воспитание и образование должны ему в этом помочь.

Поэтому в средневековой культуре образование – это, как пишет В. Г. Безрогов в книге «Послушник и школяр, наставник и магистр», «не только овладение суммой знаний, «которые выработало человечество». Образование в Средневековье – построение самого себя как образа Божия. Ученик не отстранен от предмета изучения, его воспитание и обучение слиты воедино, они проходят по божественным образцам. Изучая мир, его мельчайшие детали, он удивляется ему как храму Божиего творения. Истинное обучение – это ведение ребенка путем добра, осененным благодатью. Все науки и ремесла говорят о самих себе и в то же время совсем не о себе, а о целом. Низменное и злодейское, темное и дьявольское подстерегает тех, кто отходит от целого и увлекается суетными частностями, ведущими к пороку; и тех, кто самостоятельно, жалким человеческим разумом пытается изменить природу, материю и их бытие, т. е. посягает на божественно устроенную иерархию и законы вселенной…

То, чему нужно учить, делилось на два плана. Первый – то, что относилось к земному миру. Второй – то, что относилось к миру небесному. Истинен и бесспорен авторитет второго, но его трудно достичь (постичь) без прохождения (изучения) первого. Первый план составляли науки о земном, весь цикл светского образования, опиравшийся на семь свободных искусств и начинавшийся с чтения, а заканчивавшийся постижением философии. Земная мудрость – ступень к высшей, неземной мудрости неизреченного человеком Слова. В пределах второго плана царят богословие, теология, имеющие предметом своего изучения сверхсущее и сверхмыслимое. Но парадоксальным образом второй план пронизывает первый, он скрыт за каждым его проявлением. Есть арифметика небесного и грамматика Библии, Талмуда, Корана. Второй план постепенно просвечивает из глубины первого. При обучении практическому знанию постоянно подчеркивались наличие второго, запредельного плана, и ориентация на него как на конечную цель…

Истинное, подлинное, предельное и высшее знание как цель обучения… неизреченно, невыразимо. Прошедшему предварительный курс обучения оно открывается с помощью благодати, ниспосланной Господом. Изучаемое в обычных школьных курсах, будучи определенным образом направленным, способствует постижению непостижимого до конца Бога, которое имеет своим результатом обретение высшей мудрости».

В идеале это сближение с Богом и обретение мудрости могли произойти и чудесным образом – в виде мистического божественного откровения. Это доктрина внутреннего учителя… и учитель этот – Христос как творец, жизнь и мысль вместе, начало всех вещей. Но средневековые мыслители при всей их глубочайшей религиозности умели быть крайне практичными и поэтому считали, что в ожидании этого озарения к нему надо готовиться – читая книги, изучая науки и стараясь человеческим разумом понять, что есть мир, и что вообще Господь всем этим хотел сказать.

Да и в целом, еще во времена Карла Великого появились рекомендации «соединять веру с разумом», опираясь на мнение Блаженного Августина, который умудрился ко всему приложить руку, даже встать у истоков средневековой педагогики. «Вера помогает разуму, разум в свою очередь должен служить вере», – говорил Августин. Он считал, что образование – это диалектический процесс, посредством которого человек познает собственную душу, так как только в себе самом он способен найти истину.

«Рациональным ли, мистическим ли путем, – пишет Безрогов, – но средневековая педагогика в целом стремилась достичь своей величайшей задачи – дисциплинировать свободную волю и рассудок и привести человека с их помощью к истинной вере, служению, почитанию и постижению Бога, к спасению и вечной жизни. На протяжении всей жизни человека она воспитывала в нем праведное сочетание смиренной души и свободной воли, живого духа и обширной памяти (опирающейся на авторитеты), мистического разума и стойкой веры, тренированного рассудка и возвышенного чувства.

Основным способом организации обучения любого средневекового ученика было ученичество: ученичество у Бога (монах, священник, послушник), ученичество у мастера (ремесленник, ученый), ученичество в семье и т. д. Педагогический процесс во всех слоях и группах проходил в основном в формах ученичества. Регулярная школа дополняла его формальным образом, но тоже была близка к типу ученичества, поскольку отсутствовала строгая классная система и ученики перенимали пример наставника в непосредственном его с ними общении».

оскольку семь свободных искусств уже не раз упоминались в этой книге и будут еще многократно упоминаться, о них стоит рассказать подробнее.

Это не средневековое изобретение, термин «свободные искусства» придумали еще в эпоху Античности. Слово «искусство» в данном случае не нужно понимать в его современном значении, в Древнем Риме так называли занятия, науки, упражнения интеллектуального плана, не требующие физического труда, который, по мнению античных мыслителей, был все же уделом рабов. Еще Сенека в письме к Луцилию писал: «Они названы свободными, потому что достойны свободного человека». Поэтому свободные искусства (artes liberalis) противопоставлялись ремеслам или механическим искусствам (artes mechanicae).

Интересно, что многие средневековые ученые склонны были трактовать слово liberalis как производное не от liber – свободный, а от liber – книга, и для них этот термин обозначал «семь книжных искусств». А поскольку в Средние века очень любили симметрию и стремились всё уравновесить, то книжным искусствам они противопоставляли «семь механических искусств» (Septem artes adulterinae), к которым относили ткачество, кузнечное дело, мореплавание, земледелие, охоту, медицину и драматическое искусство.

Надо сказать, средневековые ученые мужи унаследовали от античных в том числе и высокомерное отношение к физическому труду. Причем не обязательно к тяжелому, а просто ко всему, что надо делать руками. Исключением соглашались признать только письмо, без которого, естественно, не мог обойтись ни один ученый человек. Отсюда, например, и пренебрежительное отношение к хирургам, которое кажется таким удивительным современным людям. Средневековый хирург стоял в иерархии ученого сообщества куда ниже терапевта вовсе не потому, что был плохо образован, как часто любят говорить, а именно потому, что работал руками и, следовательно, относился к категории «ремесленников», в отличие от своих собратьев-терапевтов, которые только осматривали, ставили диагноз и прописывали лечение.

«Всякое искусство, – писал Боэций, римский теолог рубежа V–VI веков, причисленный католической церковью к лику святых, – а также всякая наука по природе своей более достойны уважения, чем ремесло, которое отправляется руками и трудом ремесленника. Ибо намного важней и почетней знать то, что некто делает, чем [самому] производить то, что этот «некто» знает. Ведь телесное ремесло только прислуживает словно рабыня, тогда как разум правит подобно повелителю. И если руки производят нечто такое, что не предписано разумом, то это «нечто» бесполезно».

Что же касается семи свободных искусств, то считается, что придумал идею о таком наборе наук, которыми надо овладеть для того, чтобы научиться философии, Гиппий Элидский, современник Сократа. Потом ее развивали в своих трудах такие мыслители, как Варрон, Никомах, Секст Эмпирик. Причем в Античности философы не были так привязаны к цифре семь, поэтому у Варрона, например, свободных искусств было девять, а у Никомаха – всего четыре.

Наконец, уже на излете Античности, в V веке, Марциан Капелла создал трактат «О бракосочетании Филологии и Меркурия», посвященный обзору семи свободных искусств, которые представлены в аллегорических образах юных дев. Он-то и лег в основу образовательной системы Средневековья.

ообще-то Марциан Капелла просто писал учебное пособие для своего сына. И чтобы читать было не скучно, он облек этот учебник в форму аллегорического произведения (частично даже в стихах), где холостой олимпийский бог Меркурий решает жениться, и Аполлон предлагает ему в жены ученую деву Филологию, которая знает все на свете. Остальные боги поддерживают это решение и соглашаются взять ее в число бессмертных. Филология возносится на Олимп на носилках, которые несут юноши Труд и Любовь и девушки Усердие и Агрипния (имя которой одним словом не переводимо, потому что означает работу ночами и сон урывками, неизбежные при интеллектуальном труде).

На небесах Филология в качестве свадебного подарка получает служанок – семь свободных искусств. И дальше аллегорические девы-науки по очереди излагают свое учение, начиняя с базовой науки грамматики и заканчивая гармонией, под которой Марциан Капелла понимал «музыку небесных сфер».

Первой Филологии представляют седовласую Грамматику, «возрастом долгожительницу, но в обхождении приятнейшую» и обладающую «искусством врачевания… пороков речи». Грамматика показывает «скальпель со сверкающим острием и заявляет, что с его помощью могут быть вырезаны пороки языка у детей», а также лекарство от невежества и лакомство, избавляющее от грубой неблагозвучности речи. Грамматика объясняет, что изначально она была наукой «письма и чтения, затем прибавилось также ученое толкование и суждение», и что ее дело – «исследовать природу и употребление речи», которая «познается в три ступени: через буквы, слоги и через слова».

Потом выступает Диалектика – бледная дева с проницательным взглядом и змеей в руке:

Учение о Диалектике Марциан Капелла, по-видимому, взял у «мудреца из Стагир», то есть у Аристотеля. Состоит оно из шести разделов: слова, предложения, высказывания, умозаключения, критика, речь. Диалектика заявляет, «что общее утвердительное высказывание во всем противоположно частному отрицательному, однако и то, и другое, говорила она, могут быть обращены в ничто, если допустить сочетание одноименного о равноименным. Кроме того, она уверенно, словно по божественному вдохновению, утверждала, что лишь ей одной дано различать, является ли нечто истиной или ложью».

Третьей выступает Риторика – искусство произносить речи. Это величественная дева в шлеме и с оружием, которым она поражает своих врагов. «Подобно всевластной царице, она способна была направлять, куда пожелает, и уводить, откуда пожелает, и повергать в слезы, и приводить в неистовство, а также добиваться любого другого выражения лица и душевного состояния как в городах, так и в сражающихся армиях и в любых народных сборищах». Риторика объявляет, что ее искусство «состоит из пяти частей: нахождения, расположения, выражения, памяти и произношения. Что же касается прибавляемого сюда некоторыми суждения, то оно относится ко всем частям». И дальше она длинно, подробно и интересно объясняет, как произносить речи, строить доказательства и. д. Для написания этой части своей книги Марциан Капелла использовал работы великого оратора Цицерона.

По сути грамматика и диалектика были чем-то вроде подготовки к изучению риторики, так что эти дисциплины уже тогда составляли единое трио, хотя формально в тривиум они были собраны уже в Средние века.

Четвертой девой была Геометрия, под которой подразумевалось не совсем то, что мы сейчас называем геометрией. Марциан именовал ее «наставницей прочих искусств» и включал в ее состав кроме собственно геометрии – географию, этнографию, геологию и другие естественные науки. «Различаю впереди некую блистательную женщину, – описывал он, – держащую в правой руке чертежную палочку, в левой же – объемную сферу; на ее левое плечо был накинут пеплос, на котором видны были величины и траектории светил; размеры, расположение и формы орбит; а среди светил – также и тень Земли, достигающая небес и окрашивающая мглистым багрянцем золотые диски Луны и Солнца. Сам же пеплос сиял подобно морю, отражающему весенний эфир. Весьма часто он был одалживаем для нужд ее собственной сестры Астрономии; помимо же этого он, испещренный самыми различными числами, сверкал стержнями солнечных часов, формулами расстояний, весов и мер и переливался всевозможным разнообразием оттенков. Неутомимая путешественница, она носила сандалии, в которых могла обойти всю Землю; они были истерты в кругосветном странствии». Впрочем, связь геометрии и географии там же объяснена устами самой девы: «Я зовусь Геометрией оттого, что я, многократно обошедшая и измерившая землю, могу поведать и объяснить при помощи своих расчетов все, что касается ее формы, величины, положения, отдельных элементов и расстояния между ними в стадиях, и не существует такого места на земле – при всем ее разнообразии, – которое я была бы не способна исчерпывающим образом описать по памяти». Эта часть книги написана по материалам «Естественной истории» Плиния старшего и «Начал» Евклида. Кстати, в ней же приводятся доказательства шарообразности Земли.

Пятая дева – Арифметика, «прародительница небожителей», «лицо которой излучало величие благороднейшей древности и, казалось, превосходило возрастом и знатностью рода самого Громовержца». Возможно, эту идею связи математики и религии Капелла заимствовал у Никомаха Герасского из «Теологии арифметики». Дева Арифметика же говорит о себе: «не безвестная ни на небесах, ни на земле, среди вещей, мною же самой порожденных» и рассказывает о числах от одного до десяти, соотнося каждое с каким-нибудь из олимпийских богов. А потом следует достаточно длинный рассказ о математике, арифметических действиях и т. д.

Шестой выступает Астрономия, которая, как уже упоминалось, считалась сестрой Геометрии. Это была «дева, украшенная драгоценными каменьями; не менее прекрасны были и рассеянные по всему ее телу глазки жемчужин. Чело ее было звездным, ее волосы сияли; крылья же ее с прозрачным оперением – облетающие небосвод золотые воздушные вёсла – часто колыхались. В одной руке она держала блестящий измерительный прибор длиною в локоть, в другой – книгу, в которой видны были предначертанные пути богов, прямые и попятные движения светил вместе с осями полюсов, изображенные цветами различных металлов». Астрономия рассказывает о Космосе, Солнце, Луне, созвездиях, движении планет, способах, с помощью которых можно рассчитать размеры и орбиты планет и т. д. В целом представленная там модель мироздания соответствует доктрине геоцентризма с элементами гелиоцентризма, скорее всего взятой Капеллой у Гераклита Понтийского, ученика Платона.

После этого выступления Венера стала ныть, что ей надоели науки, она хочет музыку, в конце концов, они на свадьбе или где. Многие боги ее поддержали, и поэтому представление еще двух дев – Медицины и Архитектуры – отменили, сочтя их не такими уж важными, «поскольку их заботы касаются смертных предметов, а искусство их посвящено земному, и они не имеют ничего общего с эфиром и горними сферами».

Поэтому седьмой девой, «кто более всех любезна небесным светилам и чьего появления здесь ждут с радостью и благоволением», стала Гармония, которая «лучше, чем кто-либо еще, сумеет успокоить тревоги всевышних, наполнив радостный эфир своим пением и ритмами». Ее «певучую главу украшали тонкие листочки искрящегося золота, одежда же была сплошь покрыта твердыми металлическими пластинами: при каждом ее движении и шаге, точно рассчитанном и отмеренном, эти украшения издавали мягкий и приятный звон… В правой руке Гармония несла нечто вроде круглой формы щита, украшенного кольцами разного диаметра и пересеченного дивными линиями: благодаря соразмерному расположению этих вложенных друг в друга фигур он издавал посредством этих кругообразных струн согласное звучание всех музыкальных интервалов. С левой руки девы свисали привязанные на равном расстоянии многочисленные изображения театральных увеселений… Тогда сам Юпитер и небесные боги, узнав величественность горней мелодии, разливавшейся в честь некоего тайного огня и неусыпного пламени, почтили сокровенную отеческую песнь и один за другим приподнялись в знак уважения к внемирному разуму». Гармония произносит речь о благотворном влиянии музыки на людей, напоминает и о гимнах, и о боевых песнях, и об успокаивающей музыке, а потом рассказывает музыкальную теорию. На чем трактат и завершается.

литературной точки зрения трактат «О бракосочетании Филологии и Меркурия» – произведение достаточно слабое. Все-таки Марциан Капелла – не Вергилий и не Лукан. Однако его вклад в европейскую культуру в некотором смысле больше, чем у любого великого поэта или писателя Античности, потому что именно его вариант системы семи свободных искусств на многие столетия стал основой европейской системы образования.

Изучение этих семи базовых наук, естественно, надлежащим образом осмысленных и переработанных христианскими мыслителями, в том числе Августином Блаженным, рассматривалось как необходимый подготовительный этап для получения философского знания о мире. А поскольку в Средние века философия была (по крайней мере признавалась таковой) только религиозной, то под философским знанием о мире, в сущности, и подразумевалось то самое сближение с Богом, достижение просветления, которое и являлось целью образования.

Соответственно, все, кто претендовал хоть на какую-то ученость, обучались этим семи наукам, формально разделенным на две ступени – trivium (тривий или тривиум) и quadrivium (квадривий или квадривиум). Тривиум включал в себя грамматику, диалектику (логику) и риторику, а квадривиум – арифметику, геометрию, музыку и астрономию. Считается даже, что слово «тривиальный» произошло как раз от школ, где преподавали первую ступень – тривиум. Но фактически это разделение не было настолько строгим, потому что азам той же арифметики – хотя бы счету – начинали учиться гораздо раньше, чем дело доходило до квадривиума, а музыкой так и вовсе занимались с самого детства. А в каких-то школах все эти науки и вовсе предполагали уже углубленное изучение, с уклоном в философию, и учеников туда принимали уже умеющих читать, писать и считать. Со временем это стало нормой, а с появлением университетов семь свободных искусств окончательно переместились в программу высшего образования.

ажно понимать, что все раннесредневековые школы, за исключением каких-то особых проектов для знати, были церковными, монастырскими или приходскими. Да и было их немного, не говоря уж о том, что почти все они были ориентированы на подготовку будущих священников или монахов. В Средние века считалось вполне нормальным отдавать ребенка в монастырь с раннего детства и сразу воспитывать из него будущего монаха.

«Школьное образование той эпохи было прагматичным, закрытым и корпоративным, оно практически не допускало обучение лиц, не входящих в данную институциональную структуру, – пишет М.А. Полякова в статье «Средневековые школы: вариации, базовые признаки, перспективы». – А школа, по сути, скорее напоминала ремесленную мастерскую со своими правилами и иерархией, а не образовательное учреждение современного типа».

Еще в XIX веке крупнейший русский специалист по истории образования, Н. В. Сперанский, в своей книге «Очерки по истории народной школы в Западной Европе» писал, что в средневековых школах не было ни строгих ограничений по возрасту, ни четких сроков обучения. В классе могли вместе учиться дети разных возрастов: от семилетнего мальчика до двадцатилетнего юноши – у кого когда появлялись необходимость в образовании и финансы на него.

Но все они начинали свое обучение с запоминания наизусть на латыни основных молитв «Отче наш», «Богородица», «Символ веры» и полутора сотен псалмов. Разумеется, тоже на латыни. Это позволяло им, с одной стороны, сразу же принимать участие в богослужениях, а с другой – служило необходимым введением в искусство чтения на латыни.

Кроме того, ученики сразу же начинали заниматься пением. После изучения грамматики ни один предмет из школьной программы не занимал столько времени, как церковное пение, которому школьники уделяли много времени на протяжении всего времени обучения. Это тоже было продиктовано практическими соображениями – пение духовных гимнов было неотъемлемой частью богослужений, хор существовал при каждой церкви, и должность регента хора была отнюдь не синекурой. Вообще духовные гимны были одним из важнейших пропагандистских инструментов средневекового христианства, именно с их помощью прихожан настраивали на нужный лад. А в условиях малочисленности других развлечений церковное пение, естественно, пользовалось у людей большой популярностью. Поэтому неудивительно, что некоторые средневековые мыслители даже высказывались в таком духе, что и грамматика (латинская, естественно) нужна только как вспомогательная наука для того, чтобы понимать и правильно исполнять духовные песнопения, а вот читать древних авторов, что-то изучать и анализировать – это уже дело избранных.

Хотя, надо заметить, разучивали церковные хоры не только духовные гимны – со временем стало появляться все больше одобренных религиозными властями простых, не канонических и не богослужебных песен духовной тематики. В том числе и на национальных языках. Грамотность населения, особенно сельского, по-прежнему оставляла желать лучшего, до изобретения кино оставалось несколько столетий, так что «важнейшим из искусств» для средневекового человека являлась песня, которую можно выучить наизусть и при желании исполнить самостоятельно или в кругу друзей.

Но вернемся к грамматике. Поскольку школы были церковные и готовили будущих клириков, то грамматика, конечно, была латинская. В начальной школе преподавались только самые азы – изучали буквы и самые распространенные буквосочетания, а потом на помощь приходили те самые молитвы и псалмы, которые школьники уже выучили наизусть. Собственно, по Псалтыри дети и учились читать, соотнося сохраненные в памяти тексты с их визуализацией, запоминая внешний вид слов и таким образом набирая словарный запас. Главное внимание уделялось верной постановке ударения, все остальные правила грамматики на этом этапе особо не требовались.

Параллельно обучались счету и азам арифметики, нужным будущим клирикам хотя бы для того, чтобы рассчитывать даты церковных праздников и постов.

Ну и, наконец, самые терпеливые и способные осваивали искусство письма – учились воспроизводить буквы, а затем и слова на восковых дощечках. Кто справлялся и показывал хорошие способности, тех начинали учить писать на драгоценном пергаменте. Но это было уже отдельное искусство – каллиграфия, и те, кто его осваивал, становились очень ценными специалистами. Искусный писец мог рассчитывать на обеспеченное будущее хоть в монастыре, хоть где-нибудь при дворе епископа или светского властителя.

Н. В. Сперанский называл эти дисциплины «первоначальными науками». По его мнению, их было достаточно для посвящения в духовный сан и получения одной из церковных должностей. Он считал также, что этот курс был подготовительным этапом на пути к изучению семи свободных искусств и в целом на обучение «механическому чтению и началам письма» уходило примерно три года упорного труда.

е, кто одолели начальный курс и продолжали образование, уже конкретно приступали к изучению семи свободных искусств. Порядок их изучения отражал практические требования времени. Изначально же средневековые школы создавались для подготовки клириков, которые, во-первых, должны были уметь составлять и произносить проповеди, а во-вторых, занимали большую часть чиновничьих должностей, поэтому должны были ориентироваться в делопроизводстве и юриспруденции. Поэтому первыми шли науки, развивающие навыки чтения, понимания, анализа и изложения текстов, а также способствующие формированию логического мышления, то есть науки, составлявшие тривиум – грамматика, риторика и диалектика.

«Матерью и основой семи свободных наук всю первую половину средних веков считалась грамматика, – пишет А. В. Зимин в статье «Средневековые школы Западной Европы: образование и развитие». – На изучение грамматики тратились тогда, безусловно, большая часть всего школьного времени. Занятия ею начинались чтением эзоповых басен и сборника нравственных изречений, приписывавшихся Катону Старшему, с одной стороны, и заучиванием знаменитого руководства Доната – с другой[37]. Кроме Доната средневековая школа обладала еще целым рядом самостоятельных элементарных руководств по латинскому языку – Es tu scholaris, Arcubius, Fundamentum scholarium. Покончив с баснями и элементарными учебниками, ученики переходили к чтению более трудных авторов и к высшему курсу грамматики. Теперь нельзя уже было обходиться диктовкой по одной книге: ученикам необходимо было изучать сам текст. Это толкование авторов носило исключительно грамматический характер и сопровождалось бесконечным заучиванием наизусть. Изучали в числе прочего Гомера (в латинском переводе), Вергилия, Горация, Овидия, Персия, Ювенала и Лукиана. Но сначала высший курс грамматики проходился по Принципалу – римскому грамматику V века. Лишь начиная с XIII века. появляются самостоятельные средневековые руководства, знаменитейшим из которых было Doctrinale, Alexander de Vilva Die. Венцом занятий грамматикой служило dictamen metricum, т. е. искусство писать латинские стихи размером древних авторов.

Риторике в смысле стилистики и теории ораторского искусства средневековая школа совсем не учила; вместо этого преподавалось dictamen prosaicum, т. е. искусство составлять в образцовом виде грамоты и вообще акты делового и правового характера. Под риторикой также понималось изучение сборников духовных законов и других юридических источников».

Конечно, это касается в основном раннесредневековой школы, уже в Высокое Средневековье ораторское искусство вновь стало одним из важнейших предметов. Разумеется, риторика по-прежнему включала в себя основы юриспруденции, но все же основной ее функцией чем дальше, тем больше становилось искусство спора. Церкви нужны были проповедники и богословы, умеющие отстаивать свою точку зрения в диспутах с еретиками и иноверцами. Нужны были чиновники и дипломаты, искусные в спорах. И нужны были новые преподаватели, которые умели бы читать лекции, – когда количество школ начало стремительно расти, нехватка педагогов стала серьезной проблемой.

В рамках обучения риторике практиковались тренировочные диспуты, в которых два студента вступали в заранее подготовленный или импровизированный спор. Один из них отстаивал некую заданную точку зрения, а другой – противоположную. При этом не имело значения, согласен ли сам оратор с тем, что он говорит, или нет, целью спора был сам спор, умение говорить, подбирать аргументы, парировать выпады противника. Такая практика породила особую культуру схоластических споров, которые стали одним из основных направлений учебного процесса, в том числе и в университетах.

Иногда предметом диспута намеренно выбирался какой-нибудь странный вопрос, который невозможно было доказать в принципе. Например, вопрос о точном количестве ангелов, которые могут поместиться на кончике булавки, или о том, сколько все-таки демонов в армии дьявола. Существует байка, что два великих теолога-схоласта Фома Аквинский и его учитель Альберт Великий однажды гуляли по саду и рассуждали, есть ли у крота глаза. Садовник услышал, как они спорят, кого-то цитируют, ссылаются на видных мыслителей, поймал крота и принес им показать. Но они ему ответили, что им это не нужно, они вовсе не собираются разглядывать крота, потому что не важно, кто прав и как вообще устроены кроты, спор идет о том, есть ли у теоретического крота теоретические глаза. Скорее всего, этот анекдот – выдумка, возможно, даже средневековая, но суть риторики, доведенная с развитием схоластики, о которой речь пойдет дальше, до своего апогея, в нем отражена верно.

Диалектика, которую не совсем верно называли еще и логикой, изначально оказывала значительную помощь в освоении риторики. Но постепенно ее роль увеличивалась, потому что диалектика – это все же не только одна логика, а еще и искусство аргументации, искусство мышления, то есть это философская дисциплина, закладывающая основы дальнейшего образования по основной – богословско-философской – линии.

Логика, надо сказать, изучалась только аристотелевская, в основном просто потому, что произведения других античных мыслителей на эту тему были практически не известны. Аристотель же был очень популярен благодаря переводам Боэция – римского философа и богослова, жившего на рубеже V–VI веков, то есть как раз тогда, когда Античность сменялась Средневековьем. Он вообще перевел и написал комментарии к такому количеству античных научных трудов, что европейские ученые мужи не уставали его благодарить еще много сотен лет. «Кто же такой Боэций? – писал итальянский гуманист конца XV века Анджело Полициано. – Не тот ли, кто столь опытен в диалектике и столь тонок в математике? И не тот ли, кто столь же убедителен в философии, сколь и возвышен в теологии?» А Данте поместил Боэция в свой Рай:

«Боэций употребляет термины «логика» и «диалектика» почти синонимично, – пишет Г. Г. Майоров в очерке «Судьба и дело Боэция», – но, как и введший их когда-то в латинский литературный оборот Цицерон, слово «логика» он чаще применяет для выражения как бы структуры и теории, а слово «диалектика» – для обозначения как бы функции и метода».

Боэций по праву считается создателем средневековой логики в Западной Европе. До XII века логика развивается на основе идей и принципов, заключенных в его трудах, которые, как уже говорилось, складываются из переводов, комментариев и самостоятельных (по форме) трактатов.

Вклад Боэция в «диалектику» велик и разнообразен. С его именем в средневековом мире связывали «диалектику» в самом широком смысле слова, как общую теорию знания. Особенно значителен его вклад в техническую ее часть – в то, что мы теперь называем формальной логикой, несмотря на то что его оригинальных идей немного, хотя они и есть. Величие его вклада в другом – в том, что он подвел своеобразный итог развитию античной логики и фактически заново создал эту науку для латинского мира.

осле того как школьник освоил тривиум, то есть научился читать, писать, понимать тексты и выражать свои мысли, а также изучил основы философского мышления, он считался готовым приступить к изучению входивших в квадривиум точных наук – арифметики, геометрии, астрономии и музыки.

Старшей и базовой из наук квадривиума считалась арифметика – ученики изучали числа, операции с ними и методы решения задач, а также символическое толкование чисел. «Итак, какую же из дисциплин нужно изучать первой, если не ту, что является началом и выполняет как бы роль матери по отношению к другим дисциплинам? – писал Боэций. – Такова как раз арифметика. Она предшествует всем другим не только потому, что сам Бог, творец этого мироздания, взял ее первой за образец своего мыслеполагания и по ее принципу устроил все, что через числа силой творящего Разума обрело гармонию в установленном порядке, но и потому арифметика объявляется предшествующей, что, если устранить предшествующие по своей природе сущности, тотчас же устраняются и последующие. Если гибнут последующие, то ничего в статусе предыдущей субстанции не меняется».

В наше время подход к образованию совершенно другой, поэтому может показаться, что это несколько странно – начинать с диалектики, риторики и основ юриспруденции, а обычную математику, которую мы начинаем учить с начальных классов, откладывать на вторую ступень обучения, до которой далеко не каждый школьник вообще добирался, довольно многие уходили после тривиума. Однако в Средние века перед точными науками действительно трепетали, так, например, святой Бонифаций писал: «При одной мысли о науках квадривиума у меня от страха захватывает дыхание. Перед ними все науки тривиума – просто детская забава».

«Виновато в этом, – пишет Сперанский, – было отчасти вторжение в нее догматического и нравственного богословия, которое так же основательно путало эту область, как и область грамматики: довольно сказать, что в угоду богословам отвлеченное учение о числе с приложением его к мистическому толкованию Св. Писания долгое время предпосылалось правилам сложения и вычитания, а в астрономическом классе мифологически-астрогностический курс предшествовал изучению способов деления времени». Проще говоря, арифметика и остальные точные науки тоже преподавались встроенными в систему религиозно-философского познания мира, причем именно эта сторона каждой науки и считалась наиболее важной. Не зря в рядах средневековых ученых так процветали нумерология, арифмомантия, астрология и прочие мистические и эзотерические ответвления от серьезных наук. Попытки толковать все науки через Священное Писание даже обычную математику превращали в «китайскую грамоту».

Конечно, это не было единственной причиной того, что квадривиум считался таким сложным. Тут надо помнить, что арабские цифры широко распространились по Западной Европе только в XIII–XV веках, а попробуйте производить сложные математические вычисления, используя римские цифры. Написанные в стихах учебники по арифметике, возможно, и были пригодны для заучивания наизусть, но как учебные пособия не выдерживали никакой критики. Первым по-настоящему серьезным учебником арифметики, способствовавшим распространению в Европе математических знаний, стала «Книга абака» Леонардо Фибоначчи из Пизы, написанная только в 1202 году. Автор систематизировал и переработал математические знания арабов и индийцев (и даже китайцев немного), ввел в употребление отрицательные числа и алгебраические методы решения многих задач, а главное, «Книга абака» была написана на редкость простым языком, поскольку Леонардо сам был из торговой семьи и предназначал ее не для книжников, а для людей, которым математика нужна для практических целей.

В целом средневековая математика и ее приемы многих из нас поставили бы в тупик, поскольку немалую часть того, что нам кажется естественным и нормальным, в Средние века еще не изобрели. Например, деление в столбик как алгоритм оформилось только в начале XVII века.

римерно то же можно сказать и о других науках квадривиума – геометрии, астрономии и музыке, – которые хоть и были чуть более практического направления, но все равно изучались в первую очередь через призму христианского богословия. Еще философ III века Ориген говорил: «Мне желательно, чтоб всю свою даровитость и все напряжение своего ума ты обратил на то, что к концу ведет, на христианство, именно на деятельное христианство. Поэтому я желал бы, чтобы из греческой философии ты усвоил те из знаний, кои могут быть введением к христианскому учению или этого рода курсовыми или подготовительными науками. Многим из них, например из геометрии и астрономии, можно воспользоваться для истолкования священных Писаний. Ибо что философы касательно геометрии, музыки, грамматики, риторики и астрономии говорят, что эти науки союзны с их профессией и помогают ей (философии), то самое мы можем сказать о положении, занимаемом философией относительно христианской религии».

Рабан Мавр (примерно 780–856 годы) – видный деятель «Каролингского возрождения», безусловный авторитет в католической теологии и «первый наставник Германии» – писал о геометрии в своей книге «О воспитании клириков»: «Священное Божество, да будет позволено так выразиться, является геометром, так как оно придает своему творению, существование которого оно сохраняет и поныне, разные обличия и формы, когда оно определяет священной силой бег звезд и заставляет все движущееся перемещаться по установленным линиям, и утверждает в определенном положении все находящееся в покое. Ведь все, что правильно распределяется и располагается, может быть обязано этими качествами данной науке. Геометрия на латыни означает «измерение земли» и определяется следующим образом: геометрия – это наука неподвижной величины и форм. С помощью этой науки, как говорят некоторые, впервые были распределены владения в Египте, а учителя этой науки прежде назывались землемерами. Но Варрон, опытнейший из латинян, напоминает, что возникновение этого названия обусловлено следующим: он говорит, что сначала люди, определив с помощью измерения земельные границы, предоставили полезные [предпосылки] для мира кочевым народам; затем на основании исчисления фаз луны разделили годичный цикл, откуда возникло и само понятие месяцев, которыми измеряется год. После того как это было открыто, ученые, стремясь познать невидимое, принялись выяснять, на каком расстоянии от земли находится Луна, а от Луны – само Солнце, и каково расстояние до вершины неба; он упоминает, что это волновало опытнейших геометров. Затем, как сообщается, были приблизительно определены и размеры всей земли; так и получилось, что и сама наука получила название «геометрия» – «измерение земли», которое она сохранила на протяжении долгих веков. Эта наука применяется при строительстве и походной палатки, и храма, когда используются линейные меры, круги, сферы, полусферы, квадраты и другие фигуры; сведения обо всем этом весьма помогают толкователю духовных сущностей»[38].

Надо сказать, на практике дело обстояло несколько печальнее – что бы там ни говорили великие мыслители о важности математических наук, в реалиях средневековой школы, а потом и университета они часто преподавались из рук вон плохо. И дело даже не в нехватке квалифицированных кадров – да, их действительно не хватало, но их можно было бы подготовить, если бы были необходимость и желание. Просто приоритет отдавался гуманитарным наукам, да и главной и самой престижной специальностью, к которой готовили учебные заведения, продолжало оставаться богословие. А зачем богослову геометрия? Советский историк науки и доктор физико-математических наук А. П. Юшкевич в книге «История математики в Средние века» писал, что даже средневековые студенты «в теоретической геометрии шли часто не далее нескольких первых теорем книги I «Начал»… Еще в начале XVI в. в Парижском университете кандидаты на степень магистра искусств вместо сдачи экзамена по геометрии должны были присягать в том, что прослушали лекции по шести первым книгам «Начал»».

ще одна дисциплина квадривиума – астрономия – тоже изучалась в практических целях, хотя некоторые на современный взгляд и кажутся довольно странными, особенно те, которые связаны с астрологией. Но для Средневековья это было нормой, да и для Возрождения тоже, астрономия, астрология и математика окончательно разделились только к XVIII веку.

Все тот же Рабан Мавр писал: «Астрономия, как уже сказано, – это наука, которая созерцает бег небесных светил, постигает пытливым разумом внешний облик планет самих по себе и в сравнении с землей. Между астрономией и астрологией есть разница, хотя обе они являются частями одной и той же науки. Ведь астрономия изучает вращение небесного свода, восход, заход и движение небесных светил или почему они так называются; астрология же отчасти связана с природой, отчасти с предсказаниями. Природная сущность проявляется в изучении движения солнца, луны или звезд и прочих вопросов, имеющих отношение к времени. Провидческая же часть астрологии – это та, которую исследуют звездочеты, которые пророчествуют с помощью звезд и которые также соотносят двенадцать знаков Зодиака с разными частями души и тела и пытаются предсказать по движению звезд рождение и смерть людей. Ту часть астрологии, которая проявляется в наблюдении за природой и в тщательном исследовании бега солнца, луны и звезд, а также временных различий, клиру Господнему следует изучать тщательнейшим образом, чтобы через определенные соединения закономерностей и выверенные и истинные оценки доказательств не только правильно определять события прошедших лет, но и уметь верно судить о будущих временах, и чтобы уметь с помощью наблюдений узнавать сроки празднования Пасхи и точные места всех торжеств и празднеств и правильно сообщать о них народу Божию».

Здесь стоит учитывать, что влияние фаз луны на здоровье, сельское хозяйство и даже на приливы в то время также относили к астрологии, и временами астрологию, астрономию, а иногда и математику было просто не разделить, настолько они плавно перетекали одна в другую.

Роджер Бэкон, английский философ и естествоиспытатель XIII века, писал: «Большая и лучшая часть математики, то есть астрология, теоретическая и практическая, повествует о вещах небесных. Теоретическая астрология устанавливает число и фигуру небес и звезд, их величину, удаленность от земли и плотность, восход и закат звезд и созвездий и их движение, затмения, размеры и форму обитаемой земли и ее основные части, которые суть области мира, а также то, каким образом в них происходит чередование дней и ночей сообразно различию горизонтов.

Далее практическая астрология изготовляет и учит тому, как использовать инструменты, перечни и таблицы, определяющие для любого времени то, что повторяется в небесах и воздухе (каковы, например, кометы, радуги и прочие явления, повторяющиеся в верхних областях), и готовит путь для вынесения суждений обо всем, что происходит в низших областях, а также для дел удивительных и полезных, которые должны совершаться в этом мире при точном выборе констелляций[39] в ходе осуществления деятельности этой жизни ради того, чтобы мирское благополучие возрастало, а любые бедствия устранялись… Любому ясно, что небесное является причинами возникновения и гибели всего земного».

наконец, последней дисциплиной квадривиума была музыка. Условно последней, конечно, потому что, как уже говорилось, как раз музыкой ученики начинали заниматься даже раньше, чем в принципе приступали к Семи свободным искусствам, и продолжали ее изучать во время всего процесса обучения. Среди наиболее известных трактатов раннего Средневековья можно выделить шесть книг Августина «О музыке» и пять книг Боэция «Об установлении музыки» – именно по ним занимались средневековые школяры, и они же легли в основу более поздних трудов на эту тему. В этих трактатах, конечно же, большое внимание уделялось абстрактным и схоластическим вопросам, а также учению о космической роли музыки.

Здесь надо снова вспомнить, что музыка средневекового квадривиума – это не совсем то, что мы подразумеваем под словом «музыка», а скорее гармония, как у Марциана Капеллы, наука о звуковысотном строении музыки, гармонической согласованности, воздействии музыки на человека и даже о том, как распространяются звуки. Что-то вроде смеси музыкальной теории, математики, физики, культурологии и богословия.

Связано это с тем, что отцом изучавшейся в Средние века музыкальной теории был Пифагор, считавший, что музыка и вселенная подчиняются одинаковым математическим закономерностям. Отсюда и появилась его теория чисел, образующих те же соотношения, что и интервалы между различными ступенями музыкальной гаммы. «Пифагорейцы называли математику и музыку родными сестрами, – пишет А. В. Волошинов в книге «Математика и искусство». – С тех пор дороги математики и музыки разошлись настолько, что их сопоставление сейчас многим покажется просто недоразумением. А ведь музыка пронизана математикой, как и математика полна поэзии и музыки!» И там же он цитирует Плутарха: «Почтенный Пифагор отвергал оценку музыки, основанную на свидетельстве чувств. Он утверждал, что достоинства ее должны восприниматься умом, и потому судил о музыке не по слуху, а на основании математической гармонии и находил достаточным ограничить изучение музыки пределами одной октавы».

Пифагор или его ученики опытным путем создали так называемый Пифагоров строй, который дал возможность построения полного звукоряда от любой заданной ноты, образовав тем самым определенную систему в упорядочивании звуков. Правда, с развитием вокального и инструментального многоголосия оказалось, что он идеально подходил только для одноголосой музыки, а в многоголосии он не давал использовать весь круг тональностей. Это привело к поиску новых систем музыкального строя, но база, которую заложила школа Пифагора, своего значения не потеряла. Кстати, знаменитый немецкий физик, физиолог и акустик XIX века Герман Гельмгольц утверждал, что лучшие мастера пения и скрипичной игры интонируют именно в Пифагоровом строе. В общем, как ни крути, а пушкинский Сальери был далеко не первым, кто проверял «алгеброй гармонию». Ну а в Средние века, конечно, как и в случае с другими свободными искусствами, музыка или гармония изучалась в первую очередь из практических соображений. В сохранившихся музыкально-теоретических трудах того времени она рассматривается как инструмент для служения религии.

«Эта наука столь знаменита и столь полезна, – писал Рабан Мавр[40], – что тот, кто не владеет этими знаниями, не может исполнять должным образом церковные обязанности. Все, что произносится надлежащим образом при чтении церковных книг, и все, что в церкви исполняется в форме песнопений, требует знания этой науки; с ее помощью мы не только читаем и поем в церкви, но и исполняем все богослужения по установленному обряду. Итак, музыка – это наука, которая заполняет всю нашу жизнь, особенно если мы исполняем волю Творца и служим с чистыми помыслами по установленным им правилам. Ведь все, что мы произносим, или все, что движется внутри нас, в соответствии с пульсированием наших сосудов согласовано музыкальными ритмами с совершенством гармонии. Ведь музыка – это наука хорошей модуляции. Так что, если мы хорошо ведем беседу, это всегда происходит благодаря поддержке этой науки; когда же возникают трудности, это свидетельствует об отсутствии музыки. Так же небо и земля, и все, что на них происходит высшим соизволением, все связано с музыкой. Пифагор свидетельствует, что этот мир создан с помощью музыки и при ее посредстве может быть управляем. Она глубоко пронизывает и христианское вероучение; вот почему незнание законов музыки оставляет для нас в нем многое скрытым, тайным…»

Для того чтобы понять, что подразумевалось под связью музыки и христианства, тот же Рабан Мавр приводил вот такие примеры: «Десятиструнный псалтерий не случайно интересует ученых – по какому закону музыки требуется такое число струн; или, если нет такого закона, тем более должно считать священным это число; может быть, тут дело в десяти заповедях, – если исследовать это число, то его следует соотносить с Творцом и его творением – или с десятичной системой. И число, связанное с постройкой храма, которое упоминается в Евангелии, то есть 46 лет, звучит как-то гармонично (музыкально); и, будучи соотнесено со строением тела Господа, из-за которого и упоминается о храме, заставляет отдельных еретиков признать, что Сын Божий обладает не вымышленной, но истинной и человеческой плотью. Итак, мы находим и число, и музыку, с почетом упоминаемые во многих местах Священного Писания».

Возможно, сейчас такие идеи воспринимаются как очень странные и совершенно ненаучные, но, по сути, они ничуть не более странные, чем попытки найти взаимосвязь между характером и именем, вычислить судьбу по дате рождения или отыскать во всех сакральных текстах зашифрованные послания. Что, кстати, не означает, что их там нет – они ведь тоже писались людьми, которые вполне могли увлекаться модными в их время математическо-конспирологическими теориями. Ну а что касается музыки как средневекового свободного искусства, добавлю еще такой любопытный факт – уже в XX веке изучение строения человеческого мозга выявило, что области, ответственные за математические навыки, также связаны с восприятием музыкальной гармонии.

аков был цикл семи свободных искусств, преподававшийся во всех средневековых школах. В идеале после их изучения из школ должны были выходить высокообразованные клирики, готовые к дальнейшему обучению философии, чтобы потенциально стать богословами и максимально приблизиться к познанию Бога. Ну или хотя бы, если смотреть более приземленно, готовые к церковной, дипломатической, чиновничьей и тому подобной службе.

При этом о какой-либо специализации поначалу не было и речи, все учились одним и тем же свободным искусствам, а дальше – только самообразование. Были, конечно, исключения вроде медицинской школы в Салерно, основанной уже в IX веке, но их единицы. И только в XI–XII веках, когда запрос общества на конкретные специальности серьезно превысил количество людей, способных обучаться самостоятельно, некоторые школы начали превращаться в учебные заведения со специализацией. Позже их стали называть общим словом – университеты.

Об университетах речь пойдет дальше, а пока скажу только, что семь свободных искусств из учебной программы, конечно, никуда не исчезли, они по-прежнему были основной образования, специализация начиналась после того, как школяры осваивали все те же тривиум и квадривиум. Только теперь они входили как бы в первую ступень высшего образования, после которой уровень знаний считался достаточным, чтобы учиться на богослова, врача или юриста – именно эти три специальности можно было получить в средневековом университете. Эта первая образовательная ступень называлась «артистическим факультетом». Артистический факультет не всегда входил в структуру университета, а мог являться самостоятельным учебным заведением (так, к примеру было в Болонье). Однако тех, кто его не окончил, в университеты не принимали.

То есть так или иначе, вне зависимости от названия учебного заведения, его структуры и каких-либо частных правил и обычаев, в целом система была едина – начальная школа, потом семь свободных искусств и только потом специализация по юриспруденции, богословию или медицине.

В современном западном образовании и сейчас можно увидеть отголоски этой системы: во многих странах выпускникам магистратуры по большинству гуманитарных специальностей присваивается звание Master of Arts (MA) – магистр искусств. Это звание когда-то присваивалось выпускникам артистического факультета, и, хотя сами семь свободных искусств давно ушли в прошлое, звание осталось. Традиция!

ти семь учебных дисциплин – еще и довольно популярная тема в искусстве. Тут все сложилось – с одной стороны художники всегда рады изобразить красивых и часто полуодетых девиц под предлогом того, что они символизируют науки. С другой – церковь называла свободные искусства «оружием против еретиков», поэтому не только не возражала против их изображения, но даже поощряла, а многие церковные иерархи охотно заказывали фрески, статуи, гобелены и картины на эту тему.

Как их узнать? Джеймс Холл в своем «Словаре сюжетов и символов в искусстве» пишет:

«Грамматика – основа всех других; у ее ног – два ученика, склонившие свои головы над книгами. В готическом искусстве она всё еще может иметь прут, которым ее наделил Марциан, дабы телесно наказывать. В XVII веке она принимает новый вид – женщины, поливающей саженцы…

Логика держит змею, иногда двух, или ее рука лежит на гнезде гадюк. Или она держит скорпиона или ящерицу, которые заменяют змею… В эпоху Ренессанса она может держать весы, чтобы взвешивать истинное и ложное, или цветы или расцветающую ветвь. Логика может изображаться и в виде старой женщины, облаченной в тогу и погруженной в дискуссию.

Риторика была наделена… воинственным характером, и в эпоху Ренессанса у нее могут быть щит и меч. Но обычно ее атрибутом является книга… Она может держать так же свиток, иногда лишь частично развернутый.

Геометрия (по-гречески означает измерение земли) имеет в качестве атрибута шар (земной глобус) и циркуль (измерительный), которым она в данный момент может его мерить. Иногда у нее могут быть другие инструменты: угольник и линейка.

Арифметика. Со времен позднего средневековья у Арифметики скрижаль (дощечка), исписанная цифрами, на которой она может писать. Или – реже – она держит абак. Как и у геометрии, у неё может быть линейка.

Астрономия… имеет шар – собственно небесный глобус, на котором нанесены созвездия… Подобно Геометрии, она может измерять его сферическим циркулем. У нее имеется секстант, первоначально использовавшийся для измерения звезд, и иногда армиллярная сфера[41]. Астрономия является также сферой Урании (одной из девяти муз), у которой те же атрибуты.

Музыка по традиции предстает в виде женщины, играющей на музыкальном инструменте. В средние века у нее набор из трех или четырех колокольчиков, по которым она ударяет молоточком. Позднее ее инструментами могут быть портативный орган, лютня, виола или скрипка… У нее может быть лебедь (из-за легенды о его песне)».

Впрочем, иногда художники старались добавить историчности в изображения семи свободных искусств, и в таких случаях либо прекрасных девиц сопровождают суровые мужчины с умным выражением на лицах, либо в редких случаях эти ученые мужи представлены вообще без девиц (но таких случаев единицы).

Грамматику в этих случаях обычно символизировал либо римский грамматик Элий Донат (IV век), автор учебников латинского языка «Малая грамматика» (Ars minor) и «Большая грамматика» (Ars major), по которым учились всё Средневековье, либо Присциан, константинопольский грамматик начала VI века, автор масштабного труда по латинскому языку в 18 томах Institutiones Grammaticae («Грамматические наставления»).

Риторику – великий оратор Цицерон.

Логику – естественно, Аристотель.

Арифметику – обычно Пифагор, но иногда Боэций или они в паре.

Геометрию – ожидаемо Евклид, часто с циркулем в руках.

Музыку – библейский персонаж Тувалкаин, которого в Средние века представляли как изобретателя музыки.

Астрономию – александрийский астроном Птолемей. Иногда он с короной на голове, но это не потому что астрономия – царица наук, а просто в силу забавной ошибки. В Египте же долго правила династия Птолемеев, вот кто-то где-то и счел, что астроном Птолемей – один из египетских царей, так эта легенда за ним и закрепилась. Довольно типичная для Средних веков история, так, например, египетская царица Клеопатра считалась автором трактата по косметологии. Собственно, по той же причине – автора трактата действительно звали Клеопатрой, ну а читателям было приятно считать, что это не какая-то никому не известная тезка, а сама легендарная красавица-царица.

XI веке в общественной мысли произошел новый взлет такого явления, как мистицизм. Он оформился под влиянием учений Плотина (основателя неоплатонизма), неоплатоников из Александрии, Дионисия и т. д.

В принципе это было совсем не ново для человечества, мистицизм как метод познания и общения с Богом в той или иной степени характерен для любой цивилизации. Но важно то, что мистицизм предполагал особый образ жизни и особый тип воспитания человека, цель которого – стать духовно совершенным и получить высшее знание. Для этого использовались специальные практики, которые помогали отделить душу и ум от материального мира, сосредоточиться на себе и почувствовать связь с божественной бесконечностью. Эти практики часто приводили к состоянию сильного эмоционального подъема, не зря в монашестве, которое особенно активно их использовало, начался новый виток экстатических видений.

Примерно тогда же, в XI веке, начало зарождаться и такое важнейшее для понимания средневекового образования, да и всей средневековой философии в целом, явление, как схоластика.

«Схоластика, или «школьная», т. е. «ученая», философия возникла как ответ на сомнения и противоречия, существующие в любых религии и философии, тем более в признающих приоритет веры над знанием, – пишет О. И. Варьяш в книге «Послушник и школяр, наставник и магистр». – Широкое проникновение в Западную Европу в это время античного наследия (через арабов, в переводах, пересказах или в первоначальном виде) – фактически второе, уже на ином уровне, освоение античного знания – дало схоластам новый инструмент, с помощью которого, не отвергая разум, можно было убедиться и убедить в правильности теологических и философских построений». Речь идет, разумеется, о логике или дедуктивной логике, которая вновь стала важным инструментом в науке благодаря новому витку популярности трудов Аристотеля.

Прошли те времена, когда с пергамента счищали труды античных авторов, чтобы было на что переписать Псалтирь, в Высокое и Позднее Средневековье авторитет древних мудрецов возрос до такой степени, что богословы, а за ними и литераторы даже стали придумывать способы, как бы спасти их от адских мук, хоть они и не христиане. Думаю, многие помнят Лимб – первый круг ада у Данте, где находятся те, кто, по его мнению, достойны света, но им не повезло родиться до христианства. Там эти выдающиеся деятели древнего мира в тишине и покое ждут Страшного Суда, когда их наконец смогут перевести в рай.

«В истории схоластики выделяются три периода, – пишет А. К. Гладков в статье «Культура и духовная жизнь на средневековом Западе (XI–XIII века), – «ранний» (IX–XII века), отражающий начальный этап становления философско-богословского направления, для которого характерны осмысление наследия Боэция (ок. 480–524/526), активные дискуссии о предмете и сущности диалектики, натурфилософские изыскания; «развитой» (XIII – начало XIV века) – век расцвета университетского образования, споров о применимости аристотелизма к христианской теологии, публичных диспутов о трудах Аверроэса[43] (ок. 1126–1198) и его последователей; и «поздний» (XIV–XV века), свидетельствующий о глубоком внутреннем кризисе и необходимости обновления».

Расцвести схоластика сумела благодаря трудам уже упоминавшегося выше Боэция, который еще в VI веке перевел на латынь множество трудов Аристотеля и написал к ним свои комментарии, дополнительную ценность которым придавало то, что Боэций почитался как святой. Потом был период, когда его подзабыли, но с развитием университетов он оказался востребован как никогда. «В XII в. складывается то, что получило потом название «новой логики» (logica nova), – пишет Майоров, – включавшей в сферу изучения все сочинения «Органона»[44] и возродившей в качестве основного аристотелевский интерес к силлогистике. Но и здесь решающим вкладом был труд Боэция. Его вновь открытые переводы «Первой аналитики», «Топики», «Изобличений софизмов» вместе с его комментариями на «Топику» Цицерона составили основную часть «новой логики», господствовавшей в школах и университетах XIII столетия. «Вторая аналитика» входила в эту логику в переводе уже не Боэция (ее перевод, сделанный Боэцием, к этому времени был утрачен), а, по-видимому, Якова Венецианского».

Возвращаясь к самой дедуктивной логике – суть ее была в том, что для доказательств стал применяться логический анализ, который мог быть двух типов. «Один, – пишет Варьяш, – заключался в сведении сложной задачи к сумме простых и рассмотрению всех возможных смыслов по отдельности и вместе – мистического, аллегорического, буквального и морального. Таким образом, как бы совершалось нисхождение от сложного к простому и обратно. Второй путь предполагал изложение разных возможных толкований тезиса, их анализ, толкование и выбор верного. В принципе и тот и другой способы не отвергают, а даже предполагают сомнение, если оно основано на разумном размышлении и может быть разрешено указанным логическим методом».

Важнее всего в этом, наверное, было именно то, что в философию, а следовательно, и в другие науки, вернулось сомнение. Несмотря на то что Бог, как и прежде, был абсолютной и незыблемой величиной и мировоззрение все так же строилось на христианском понимании мира, ученым мужам законно разрешили практически все подвергать сомнению. Еще недавно это было бы ересью, но уже богословы Высокого Средневековья упражнялись в схоластике, подвергая формальному сомнению даже всемогущество и всеблагость Бога. Конечно, это делалось для того, чтобы была возможность с помощью аргументов и блестящего красноречия опровергнуть эти сомнения и обосновать веру логически, через разум. Пьер Абеляр[45], неоднократно подчеркивавший, что слово – это тоже оружие, диспуты – часть войны за веру, а сам он – «воин Христа», писал: «Я предпочел упражнения в диалектических рассуждениях всем свидетельствам философии. Я сменил на то оружие все прочее и предпочел военным трофеям спор в диспутах. Поэтому я переходил из одной провинции в другую ради диспута, прослышав о том, что там процветают занятия в этом искусстве».

Впрочем, в любом случае значение схоластики трудно переоценить – хотя бы одно то, что было позволено сомневаться и спорить, серьезно двинуло вперед развитие наук.

«Схоластическая дедукция удивительно хорошо вписалась в христианскую картину мира, – пишет Варьяш. – Пронизанность мира божественным единством в сочетании с его иерархической структурой позволяла применять логику; в свою очередь с ее помощью из отдельных элементов бытия возводилось цельное здание мира. Внешнее выражение эта тенденция объять весь мир в стройной схеме и объяснить его получила в знаменитых «суммах» – сводах знаний о мире. Высшим достижением и этой области, конечно, следует назвать «Сумму богословия» Фомы Аквинского, многотомный труд, касающийся всех сторон существования человека и космоса. «Сумма богословия» решала и малые, конкретные задачи, и создавала систему взаимосвязей элементов мира». В целом создание схоластикой единой картины мира и системы наук не помешало выделению из философии отдельных наук – логики, поэтики, педагогики, а за ними и других, более прикладных дисциплин.

Схоластика отобразила и подчеркнула характерную черту Средневековья в целом и XII–XIII веков в частности: соотношение частного и общего, индивидуального и универсального, их колебания и одновременное восприятие. Благодаря ей вслед за политическими, социальными и ментальными процессами развивалось и все остальное. Важным результатом развития схоластического образования стало то, что люди, получившие достойное образование в церковных школах, становились не оторванными от жизни теоретиками, а вполне годились для активной работы в различных сферах светской жизни, в том числе – в административном аппарате средневековых правителей.

Впрочем, слишком много сомневаться церковь тоже не позволяла, в начале XIII века по инициативе папы римского в университетах даже было временно запрещено изучать до того неизвестные книги Аристотеля, которые наконец-то перевели. Все же он был языческим философом, и хотя обойтись без его учения было уже невозможно, слишком глубоко оно встроилось в христианское мировоззрение, но решено было создать специальные комиссии богословов, которые разобрали бы его книги и решили, что можно читать и изучать, а что лучше не давать неокрепшим умам.

Задача была нетривиальная, как говорится, не для средних умов, так что справился с ней в итоге в середине XIII века лишь великий средневековый теолог Фома Аквинский, через 50 лет после смерти причисленный к лику святых, чье толкование богословских вопросов на многие столетия стало наиболее авторитетным в католическом мире. Именно ему удалось органично соединить канонические идеи Августина Блаженного с аристотелевской философией и нарисовать систематическую, рациональную картину мира. Логическое познание, по учению Фомы Аквинского, не противоречит истинам веры, но лишь укрепляет их. «Теология венчает здание всех наук, придает ему единство, – пишет П. Ю. Уваров. – Логика играет важную, но все же служебную роль. Познание… охватывает все стороны жизни, двигаясь от созерцания единичных вещей к логическому обобщению. Каждый вид, каждый человек считался несущим на себе, при всей своей оригинальности, отпечаток общего, связывался с единой идеей».

ыслители Средневековья не были зациклены на одном богословии, они стремились постичь тайны мироздания, законы человеческой жизни и природы, а также создать единый свод знаний о вселенной. Это привело в XII–XIII веках к появлению фундаментальных энциклопедических трудов, среди которых выделяются трактат Александра Неккама по естественным наукам, медицине, философии «О природах вещей». Книга Бартоломея Английского «О свойствах вещей», как пишет А. К. Гладков в статье «Культура и духовная жизнь на средневековом Западе XI–XIII века» – «представляющий собой сумму разнообразных суждений, почерпнутых из произведений античных, христианских, арабо-мусульманских и иудейских мыслителей. И «Великое зерцало» Винсента из Бовэ – «фундаментальная, всеобъемлющая, уникальная по структуре и содержанию энциклопедия».

Особое место среди научных трудов того периода занимает «Книга сокровищ» Брунетто Латини, поскольку в отличие от остальных она написана не на латыни, а на французском языке.

Средневековые авторы, обобщая знания предшественников, уделяли внимание не только философским рассуждениям, но и актуальным вопросам естественных наук, техники, оптики и инженерного дела. Одним из самых ярких явлений в истории средневековой науки стали труды Роджера Бэкона, прозванного «удивительным доктором». Его «Великое зерцало» – это краткая, но крайне емкая энциклопедия, в которой собраны сведения о математике, астрономии, географии и оптике. Бэкон утверждал, что опыт, а не авторитетное слово, является верным путем познания. О нем часто говорят как о Леонардо XIII века – его очень интересовала техника: он стремился изобрести летательные аппараты, телескопы и самодвижущиеся повозки. Его имя связывали с созданием «философского камня», что привело к тому, что за ним закрепилась репутации мага и алхимика, и его даже обвиняли в колдовстве. Причина этого заключалась в том, что естественнонаучные эксперименты Бэкона часто пересекались с алхимическими опытами по синтезу новых веществ и получению золота из свинца. Что поделать, все средневековые (и не только) ученые, занимавшиеся химией, делали такие попытки.

Но, конечно, в XIII–XIV веках развивались не только естественные науки и богословие, но и «практическая философия» – синтетическая дисциплина, изучающая природу, функции власти, устройство общества, моральный облик правителя и роль церкви. В жанре «наставлений» для правителей были созданы несколько важных трактатов: «Поликратик» Иоанна Солсберийского, «О правлении государей» Фомы Аквинского и «О правлении государей» и «О церковной власти» Эгидия Римского.

Качественный скачок в развитии политической науки произошел благодаря переводу «Политики» Аристотеля, выполненному Вильгельмом Мербекским в 1260 году. Значительное влияние оказали также философско-богословские труды, например «Сентенции» Петра Ломбардского. Ну и, конечно, как и во всем остальном, одним из основных источников для формирования общественных представлений и канона политической науки в Средние века была Библия.

Влияла она и на развитие исторической науки. «Разнообразные формы фиксации прошлого (летописи, хроники, деяния, истории, хронографии, анналы), – пишет Гладков, – ориентировались на изображение событий политической и духовной жизни прошлого и настоящего, на описание героических деяния государей и историй целых народов; и опирались они на христианскую концепцию конечности времени». Средневековые авторы писали с размахом – начинали свои исторические труды с Сотворения мира или хотя бы с Рождества Христова. А заканчивали кто чем считал нужным – кто-то доводил до современности, а кто-то не стремился к освещению недавних событий и писал именно о деяниях людей прошлого.

Исторические труды часто имели эсхатологическую окраску, потому что в христианской традиции мир конечен, значит, надо помнить, что скоро конец света. Да и материал подавался достаточно своеобразно на современный взгляд – либо через «библейскую генеалогию» (от Адама до потопа, от потопа до Авраама, от Авраама до Давида, от Давида до вавилонского пленения, последние времена и конец света), либо через теорию четырех сменяющих друг друга империй: вавилонской, персидской, македонской и римской.

Что касается содержания, то средневековые исторические труды представляли очень любопытную смесь исторических фактов, библейских событий и всякого мифологического и легендарного материала, почерпнутого как у античных авторов, так и у средневековых составителей полумифических хроник той или иной страны в Темные века. Из наиболее глобальных работ можно назвать «Схоластическую историю» XII века, составленную французским интеллектуалом Петром Коместором, известным как «доктор истории». В этом труде средневековый читатель мог найти стройное повествование о глубокой древности и комментированный пересказ библейской истории от Сотворения мира до пришествия Христа.

ложившаяся в Раннем Средневековье система образования на основе семи свободных искусств продолжала существовать и дальше. Но в связи с растущим запросом общества на образованных людей увеличивалось не только количество школ, но и их разнообразие как по социальному, географическому (и даже гендерному) принципу, так и по уровню даваемого ими образования.

«К рубежу I–II тыс. н. э., – пишет Денис Литошенко в книге «Эволюция университетского образования в Европе XVI – конца XVIII веков» – в Западной Европе функционировала сложная, многоуровневая система школьного образования, основу которой составляли заведения следующих типов:

1. Монастырские: а) внутренние школы для мальчиков, готовившихся к пострижению в монахи; б) внешние школы для мальчиков-мирян;

2. Соборные, или кафедральные – при епископских резиденциях: а) для подготовки будущих священнослужителей: б) для мирян;

3. Приходские, которые содержались священниками. В XI в. сюда же присоединились магистратские (городские), цеховые, гильдейские и частные светские школы.

По логике вещей все названные категории школ формально обладали одинаковым статусом, но на практике всё выглядело совершенно иначе. Некоторые из школ давали только начальное образование, другие обеспечивали более высокий уровень подготовки, а в третьих, культивируемая образованность на полном основании претендовала на то, чтобы называться образованием высшего порядка. Собственно говоря, только магистратские школы могли похвастаться относительно более высоким статусом. Зачастую в одной местности существовали школы всех названных типов, что закономерно приводило к возникновению антагонистических отношений между ними как собственно на педагогической, так и на экономической почве».

Конечно, это не значит, что во всех школах обучали совсем по-разному. В начальных школах учили читать, считать, писать, а на следующей ступеньке все школы так или иначе учили семи свободным искусствам. Как пишет О. И. Варьяш в книге «Послушник и школяр, наставник и магистр», серьезные перемены начались в конце XI века, с развитием и ростом значимости и силы городов: «Появляются городские школы, действующие при соборах. Одну из таких школ, где мальчики учат грамматику, стихосложение, устраивают для горожан-сограждан показательный диспут, а по праздникам развлекаются петушиным боем, рисует в своем «Описании Лондона» Фиц-Стефен. Городские школы все больше привлекают и учеников, и учителей.

В XII в. славились парижские школы. Одна за другой возникали здесь частные школы, предлагавшие значительную свободу выбора предмета и способа его толкования и преподавания. Здесь разворачивались великие философские битвы XII в.».

Здесь стоит добавить, что посещали эти школы по большей части отнюдь не дети дворян. Сыновей знатных людей, находившихся на службе в пажах у какого-нибудь лорда, чаще всего обучал специальный наставник (обычно вместе с сыновьями самого лорда). Некоторые, правда, еще до того, как поступить на службу, учились в монастырских школах, чтобы получить начальное образование, но по возможности им все-таки давали домашнее образование. А уж о полноценном среднем, после которого можно было бы поступать в университет, и говорить нечего. Конечно, нам известно, что, в частности, в Англии сыновья дворян учились в Винчестерской школе и в Итоне, но они были основаны довольно поздно – первая после 1373 года, а вторая – после 1440 года. Да и в целом – из тридцати английских грамматических школ, основанных до 1500 года, во всех кроме этих двух учились в основном представители среднего класса.

Недовольные представители знатных семей даже периодически жаловались на все эти школы, которые, дескать, могли помочь любому сапожнику выучить своего сына, так, чтобы тот впоследствии смог стать врачом или чиновником, и что из-за них каждый простолюдин может стать клириком, а то со временем и епископом, и сыновьям лордов придется преклонять перед ним колени.

Похожая картина была и в других странах, М. А. Полякова пишет, что в Германии стремительный рост числа городских школ начался в XIII веке, и их «основной целью было обучение детей городской верхушки (бюргерства и купечества) письму и счету, а позднее – составлению деловых бумаг на немецком языке. Факты открытия школ, где родной язык теснил латынь, отмечаются также и в других странах. Начало преподавания на родном языке примечательно в том смысле, что свидетельствует о возникновении в Европе этнически сравнительно единых систем образований, учитывающих экономические связи и обладающих некой культурной общностью».

А М. Р. Ненарокова в статье «Ученый город Гальберштадт: люди и книги в Средние века» приводит в пример школы этого саксонского города с богатыми образовательными традициями – первые учебные заведения там появились еще при Карле Великом. А в гальберштадтских грамотах XII века упоминаются уже две школы. Первая и старейшая – школа при соборе святого Стефана («Стефанеум»), наставники которой были весьма уважаемыми в городе людьми. Это известно благодаря тому, что их часто приглашали подписывать различные документы в качестве свидетелей. Вторая школа была, по-видимому, учреждена в XII веке при церкви Пресвятой Богородицы.

К XIII веку школ было уже четыре – в документах упоминаются еще две, при церквах святого Бонифация и апостола Павла. В 1240 году по решению епископа была основана еще одна школа – при церкви святого Маврикия, куда были переведены каноники из церкви святого Бонифация, причем для школы даже специально построили новое здание. А к 1316 году в городе было уже семь школ.

«Не все учащиеся в городских школах были людьми обеспеченными, – пишет Ненарокова, – поэтому многое в жизни школяров зависело от пожертвований. Как уже говорилось выше, в завещаниях клириков небольшие суммы предназначались неимущим ученикам. Среди прочих завещаний выделяется документ из церкви св. ап. Павла, датирующийся 22 февраля 1268 г.: «…возлюбленный наш учитель Альберт… из своих собственных средств купил некое имение для этой же церкви, решая и постановляя, чтобы доход от этого имения постоянно и неизменно употреблялся на нужды бедных школяров, в этой же церкви усердно служащих Богу, и для облегчения их нищеты, чтобы они могли с большей легкостью посвящать себя изучению школьных дисциплин и более свободно предаваться Божественному служению, чтобы школяры из родни вышеназванного учителя Альберта, желающие служить Христу, после его кончины никоим образом не лишались этой милости». Таким образом, школа при церкви св. ап. Павла становилась независимой от приходской казны.

Для удобства преподавания при всех семи школах должны были существовать библиотеки, а также скриптории, в которых не только составлялись приходские документы, но, возможно, переписывались и книги. Известно, что большие и постоянно увеличивавшиеся книжные собрания существовали при церкви Пресвятой Богородицы и при монастыре св. Иоанна… Уже в Средние века в Гальберштадте существовали не только те библиотеки, которые можно было бы назвать общественными, библиотеки при церквах и церковных школах, но и частные книжные собрания. Владельцы книг, представлявших собой весьма ценное имущество, завещали их своим общинам».

появлением университетов в образовании началась какая-никакая систематизация, но, по сути, она затронула лишь то, что мы условно можем назвать высшим образованием, и частично – полное среднее образование, то есть такое, после которого можно поступать в университет. Поскольку университеты стали заботиться об уровне своих абитуриентов, а также общаться между собой, создавая некую всеобщую европейскую систему высшего образования, появились специальные школы, готовящие к поступлению, а также в самих университетах стали преподавать семь свободных искусств, овладение которыми можно считать как раз переходом от полного среднего образования к высшему.

Однако на нижнем уровне – с начальным образованием и разными уровнями среднего, либо недотягивающего до подготовки к университету, либо вообще преследующего другие цели – всё оставалось таким же запутанным. Если не еще запутаннее, потому что с каждым веком число людей, обучающихся в школах, вырастало в несколько раз. Например, в Париже в 1291 году, судя по налоговым документам, было 12 школ для мальчиков и одна для девочек. В 1380 году школ для мальчиков стало уже 41, а для девочек – 22. И это с учетом того, что чума середины XIV века, неурожаи и Столетняя война сильно уменьшили население французской столицы. Но общая тенденция шла к тому, что в городах в школах хотя бы минимальный курс обучения проходили почти все мальчики и многие девочки. В 1449 году в процессии по поводу одной из побед Столетней войне в Париже участвовали 12 тысяч мальчиков и девочек из начальных школ.

В XIV веке, по мнению некоторых исследователей, в начальных школах учился примерно каждый четвертый-пятый ребенок, то есть не только дети городской верхушки, но и сыновья, а иногда и дочери обычных горожан и даже зажиточных крестьян.

Конечно, в дальнейшем, так сказать, в средней школе, их ряды сокращались в пять-десять раз. Крестьянам и мелким ремесленникам продолжать тратить деньги не было смысла – читать-писать-считать научили, и хватит, надо получать практические навыки, учиться будущей профессии. Так что в среднюю школу переходили в основном дети торговцев и чиновников.

В итальянских городах, например, после начальной школы, где дети примерно до одиннадцати лет получали азы знаний, шла так называемая счетная школа (которую условно можно считать средней). Там учили алгебре, геометрии, астрономии, а также бухгалтерии и основам банковского дела – потому что образование в Средние века преследовало практические цели. В купеческой Италии платить за среднее образование могли в основном богатые торговцы, и, следовательно, на них школы и ориентировали свою программу.

При этом надо понимать, что счетная школа к университету не готовила, она давала знания не по тем дисциплинам, которые требовались будущим студентам. Это было отдельное направление образования чисто практического плана, в современном понимании – что-то вроде синтеза обычной средней школы и экономического колледжа.

Альтернативой счетной школе была школа грамматическая, которая тоже давала среднее образование, но уже гуманитарное. Популярна она в Италии была куда меньше, но все же достаточно, чтобы во Флоренции в середине XIV века было четыре таких школы. Там учили латинской грамматике, читали древнеримскую литературу, изучали мифологию и древнюю историю. Как раз эта школа и была ориентирована на дальнейшее продолжение образования в университете, и ее меньшая популярность помогает понять, что вовсе не все стремились получить высшее образование. Учиться много лет, чтобы стать богословом, юристом или медиком – вовсе не было мечтой каждого юноши, тем более при наличии более быстрых альтернатив практического плана вроде счетной школы.

Что касается организационной стороны, то большинство городских школ, а потом и университеты представляли собой что-то вроде «ремесленных корпораций». То есть организованы они были по тому же принципу, что и ремесленные цеха или торговые гильдии – с похожими уставами, обычаями, правилами, иерархией. Более того, хоть это и выглядит очень непривычно, но школяры, так же как и ученики ремесленников, обучались у конкретного человека. Средневековая школа – это не современная, с множеством учителей, каждый из которых преподает свой предмет. Она скорее похожа на так называемые мастерские в театральных вузах – там студенты учатся на курсе конкретного «мастера», который преподает им главный предмет, формирует их понимание профессии, курирует их обучение и ведет их до самого окончания вуза. Так и в Средние века школяры учились у своего мастера, и, хотя в больших школах у них могли быть и другие учителя по всяким вспомогательным предметам, все равно основной наставник был один. Потом эта система перешла и в университеты – в той же Сорбонне было правило, что «не может быть студентом в Париже тот, кто не имеет определенного учителя».

Система эта была унаследована из Античности – вспомнить хотя бы Ликей, где учили наукам Сократ и Аристотель, или Академию Платона. Каждый более или менее известный мыслитель был учеником какого-нибудь другого мыслителя. И эта система на удивление органично прижилась и в христианской Европе. «Возможно, подобные отношения объясняются тем идеалом, который подспудно управлял христианским миром в лице Христа и его учеников – апостолов, – пишет М. А. Полякова. – Дело в том, что учитель в средние века часто был не только профессором, но и наставником жизни… Так или иначе, средневековая школа представляет собой полноценный образовательный институт общества с наличием совершенно определенных базовых признаков (место обучения, программа, дихотомия «учитель-ученик» и др.), большинством из которых обладают и современные школы».

Дама с младенцем Ланселотом. Иллюстрация к рукописи «Грааль Рошфуко». XIII век

Средневековые способы «транспортировки» младенцев. XI–XIV века

Матери. Иллюстрация к «Жизни и чудесам Людовика Святого» Гийома де Сен-Патюса. XIV век

Неизвестный художник. Корнелия Брух в возрасте 2-х месяцев. 1581

Питер Брейгель ст. Детские игры. 1560

Вверху: Платон общается с персонификацией философии; внизу: Гильом Коншский с Готфридом V Анжуйским Красивым. Фронтиспис рукописи «Dragmaticon» Гильома из Конша. XIII век

Лекция в Болонском университете. Миниатюра из «Книги этики Генриха Германского». 1370-е

Игра в шахматы менестреля и его прекрасной дамы. Миниатюра из «Манесского кодекса». XIV век

Студенты учителя из Эсслингена. Миниатюра из «Манесского кодекса». XIV век

Францисканец Уильям Ноттингемский со студентами. Миниатюра из «Комментария к Евангелиям». 1350

Диспут врачей в Парижском университете. Миниатюра из рукописи «Chants royaux». 1527

Студенты. Среди них присутствует девушка. Болонский университет. XIV век

Гробница итальянского юриста и канониста Джованни ди Андреа. 1348

Изучение науки философии. Миниатюра из «Больших французских хроник». XIV век

ейчас странно сознавать, что были люди, занимающиеся юриспруденцией, даже профессиональные юристы, нотариусы и судьи, были врачи и фармацевты, не говоря уж о богословах, но никаких учебных заведений, где бы их готовили, фактически не было до самого конца XI века. Что поделать: Раннее и частично Высокое Средневековье – время самоучек. Базовое образование, конечно, можно было получить организованно – по большей части при монастырях. Но дальше – в основном самостоятельно. Вообще образование, грубо говоря, сводилось к чтению книг. Чем больше книг ты прочел, тем лучше образован.

Но к середине XIII века высшее образование перестало быть индивидуальным. Один за другим на базе монастырских и соборных школ открывались университеты в Болонье, Париже, Оксфорде, Саламанке, Кембридже, Монпелье, Падуе, Неаполе, Тулузе, Салерно, Орлеане и т. д. К концу XV века в Европе было уже несколько десятков университетов.

Причем туда потянулась не только молодежь, но и практикующие богословы, медики и юристы – университетское образование достаточно быстро стало считаться престижным. Только оно гарантировало максимально передовые знания, потому что в университетах сразу стала вестись и научная работа – там собирались лучшие умы Европы, обсуждали теории, систематизировали знания, проверяли что-то на практике, писали научные трактаты и даже делали открытия. Довольно скоро на многие важные должности уже стали отказываться принимать людей без университетского образования.

Здесь важно отметить, что университет был важным каналом социальной мобильности. И горизонтальной – потому что преподаватели и студенты путешествовали по всей Европе, из города в город, и могли читать или слушать разные курсы в разных университетах. И, что не менее важно, – вертикальной, которую сейчас именуют «социальным лифтом». Социальный состав студентов был самый разнообразный, от сыновей вельмож до простых горожан. Да и профессура тоже нередко бывала достаточно скромного происхождения.

Двери университетов были открыты для представителей разных классов, хотя, спору нет, знатному и богатому молодому человеку получить образование было гораздо проще. Однако и люди скромного достатка тоже могли наскрести денег, найти себе покровителей, взять в долг и все же поступить в университет. А дальше – уж как «масть пойдет». Для талантливых студентов уже тогда стала складываться система поддержки, стипендий и т. п. – от епископств, светских феодалов, а иногда и городских властей. После получения степени бакалавра им доверяли вести что-то вроде семинаров, где они разбирали с новичками прочитанные профессорами лекции. А после получения докторской степени перед человеком открывалась масса возможностей сделать состояние и карьеру – юристы, судьи, нотариусы, адвокаты, всевозможные консультанты по правовым вопросам требовались везде.

Ну а те, кто не могли потянуть полное обучение по деньгам или способностям, уходили через год-два, но даже такого образования хватало, чтобы занять достаточно денежные должности.

Само возникновение средневекового европейского университетского образования, как пишет Денис Литошенко в книге «Эволюция университетского образования в Европе XVI – конца XVIII веков», было ответом на проблему, связанную с «перегревом» существовавшей системы школьного образования. Под «перегревом» в данном случае понимается быстрое увеличение количества школ всех типов и организационных форм. Это привело к росту числа студентов и преподавателей, что, в свою очередь, вызвало острую конкуренцию между образованными людьми и постоянные раздоры между школами. Эти процессы происходили в условиях отсутствия эффективного контроля качества образования и содержания знаний. То есть фактически образование существовало, а вот системы образования не было. Все, кто мог и хотел учиться, учились в разнообразных школах, программы которых, сроки обучения и преподаваемые предметы, могли совпадать между собой разве что случайно.

В целом историю средневекового европейского университетского образования можно условно разделить на несколько этапов:

1. Середина – конец XII века – зарождение университетского образования в Европе.

2. Начало XIII – конец 70-х годов XIV века – становление европейской системы университетского образования.

3. 80-е годы XIV – конец XV века – период, в который возникла отчетливая тенденции к интенсификации и специализации университетского образования. Эти тенденции развивались на фоне стагнации и упадка системы, который стал очевиден ближе к концу XV века. Этот период также называют «эрой национализации и регионализации».

вот тут мы подходим к одному из самых сложных вопросов во всей книге: как и когда появились первые университеты? Казалось бы, что тут сложного? Но я просидела над ним две недели и перерыла всю доступную литературу и источники, да, впрочем, те, кто поинтересуется списком использованной литературы в конце книги, и сами заметят, что не меньше четверти его так или иначе связано с этой темой.

Сложность вопроса в том, что современный университет (учебное заведение, где обучают по нескольким специальностям) и средневековый университет[46] – вовсе не одно и то же. И университет как высшее учебное заведение, в которое поступают после школы, – это тоже не совсем и не всегда то, что именовалось университетом в Средние века.

И даже тот средневековый университет, о котором мы все слышали на уроках истории, – учебное заведение, где учат сначала на артистическом факультете, а потом на богословском, юридическом и медицинском (или хотя бы на одном из них), – тоже появился далеко не сразу.

Я не зря так долго и подробно писала не только про саму систему средневековых школ, но и про тривиум, квадривиум и цели, которым они служили. Грубо говоря, в Европе уже давно готовили и богословов, и медиков, и даже юристов, но средневековых университетов в привычном нам виде еще не было, и даже словом таким высшие учебные заведения не называли. Салернская медицинская школа существовала с IX века; она несколько столетий была самым значительным и уважаемым медицинским учебным заведением Европы, но университетом так и не стала. Болонская школа права была основана в XI веке, самоуправление получила через сто лет, а университетом стала называться лишь веке в XV.

Так что если бы какой-нибудь попаданец из современности, о которых так любят писать романы, оказался в средневековой Европе XIII века и спросил про Болонский, Парижский или Оксфордский университет, его бы просто не поняли. А точнее – поняли бы неправильно. Потому что само-то слово «университет» уже существовало.

По сути вопрос о возникновении университетов делится на три части:

1) Происхождение и использование термина «университет». А также как еще именовали те учебные заведения, которые мы теперь называем средневековыми университетами.

2) Выделение средневековых университетов из числа прочих школ, получение ими особых прав, возникновение самоуправления и юридической автономии.

3) Формирование знакомой нам системы четырех факультетов и единой системы ученых степеней.

ачнем с терминологии, благо этот вопрос хорошо изучен, и хотя в основном все переписывают то, что написал по этому поводу еще Н. С. Суворов в 1898 году, есть и кое-какая более подробная информация.

Самое интересное в этом вопросе, наверное, то, что с одной стороны средневековые университеты примерно до XV века так вовсе не назывались, не зря некоторые исследователи предпочитают использовать термин Alma Mater, хотя вообще-то он тоже возник только в середине XIV века. Но, с другой стороны, термин universitas вполне себе существовал и нередко использовался в применении к средневековым университетам, вот только не в том смысле, в котором мы привыкли. Причем есть и третья сторона – в этом термине во многом и скрыто объяснение того, что есть средневековый университет по своей сути, как он вообще появился и что из себя представлял.

Итак, само слово universitas с латыни переводится как «совокупность». Поэтому современное значение слова «университет» кажется совершенно логичным, ведь для нас университет – это совокупность специальностей, совокупность наук, совокупность факультетов. Но для нас сейчас латынь – мертвый язык, на котором никто не говорит и который изучают только представители нескольких профессий, которым положено уметь читать древние тексты или хотя бы знать термины. А в Средние века латынь была языком международного общения и языком ученых людей. На ней действительно говорили, и ее использовали для любой международной терминологии.

И вот здесь надо понимать, что средневековые университеты в их классическом виде начали возникать в XII веке, то есть именно тогда, когда в Западной Европе, во-первых, происходило бурное развитие городов и становление их политической и правовой автономии, а во-вторых (в тесной взаимосвязи с первым пунктом), активно развивалась система торговых и ремесленных гильдий/цехов/корпораций. Да, понемногу они возникали и раньше, но все же это в основном были протогильдии, даже в Италии массово появляться они начали только в 1150-е годы, а в остальных странах еще позже.

Тогда же, в XII веке, сложились и морское, и торговое право. Начиналась эпоха городов, эпоха корпораций, эпоха самоуправления.

Только в такую эпоху и могли появиться средневековые университеты. И их название – тоже. По сути – это изначально был чисто юридический термин.

Итак, что же такое universitas с точки зрения господствующего в те времена римского права? Как пишет Н. С. Суворов, средневековые юристы называли этим термином «всякий организованный союз людей, всякую корпорацию… Город называл университетом граждан (universitas civium) и любой ремесленный цех, подводя под то же понятие университета… Следовательно, корпорация, образовавшаяся в видах научных интересов, была лишь видовым понятием, подходившим под общее понятие университета как организованного союза людей».

Вспоминаем, что слово universitas означает «совокупность». То есть изначально университетом называли просто некое, можно даже сказать, любое, профессиональное объединение, даже ремесленный цех. По сути «университет» – это просто что-то вроде профсоюза. И. Р. Петерсон в монографии «История становления университетского образования в Западной Европе» пишет, что лишь по чистой случайности «слово universitas окончательно закрепилось за конкретной, одной из многих, гильдией или корпорацией мастеров, а именно за ассоциацией преподавателей и студентов». И произошло это только к XV веку.

ыло ли все же у средневековых университетов какое-то отдельное название, отличающее их от обычных школ?

Судя по всему, долгое время никакого такого названия и не было. Средневековые университеты существовали, функционировали, имели репутацию, грамоты от правителей и самоуправление, и по совокупности всех этих признаков мы их задним числом называем университетами, а для современников они были просто наиболее престижными и значительными школами. Это нам из будущего видно, что они уже сильно отличались от обычных школ, а для людей XII–XIII веков эти изменения происходили слишком постепенно, чтобы их заметить.

Что касается терминологии, то где-то с XIII века учебные заведения стали называть словом studium, которое прежде обозначало просто «учение». Так что для современников и Парижский, и Оксфордский и другие университеты были Парижской студией, Оксфордской студией, Болонской студией и т. д. Так же как и другие учебные заведения куда более низкого уровня.

А вот к XIV веку средневековые университеты наконец-то стали выделяться среди прочих учебных заведений – их стали называть studium generale. Термин, конечно, использовался и раньше, даже с XII века, просто окончательно закрепился именно за университетами только к XIV веку. «Когда заходила речь об учреждении университета, – пишет Н. С. Суворов, – и тот, кто просил издать, и та власть, которая издавала учредительную грамоту, употребляли выражение: studium generale, а не universitas. Название школы «генеральной» опять-таки надо понимать не в том смысле, что в ней должна преподаваться вся совокупность наук, – так как во многих генеральных школах недоставало разных научных отраслей, – а в том, что, в противоположность разным партикулярным или местным, для местного района предназначенным, школам, генеральная школа предназначалась для учителей и учащихся всех наций, и приобретенные в ней ученые степени должны были пользоваться общим признанием во всех высших школах западного христианства: получивший ученую степень в одной генеральной школе приобретал способность учить везде (facultas docendi ubique terrarum), то есть во всякой другой генеральной школе».

Повлияла эта терминология и на название «гильдии» преподавателей и студентов – она стала называться universitas studium. Хотя некоторые исследователи приводят еще термины universitas magistrorum и universitas scolarum. Вообще здесь очень тонкий момент – надо понимать, что в первые столетия существования средневековых университетов эти universitas studium были исключительно объединением людей и ничем более. У них часто не было ни собственного здания для занятий, ни аудиторий, ни мебели, ни какого-либо принадлежащего организации имущества. Studium generale был по средневековым меркам невиданным очагом свободы, он был открыт для ученых людей из любой страны. Школяры, как говорилось выше, учились не в вузе, а у конкретного профессора и могли как вслед за ним переходить из одного университета в другой, так и решить, что данный профессор уже дал им все, что мог, и уйти в другой город или другую страну к другому известному преподавателю, чтобы продолжить образование уже у него. Все, что у них было, – это их знания и кое-какие книги и записи, но они все были личными, а не принадлежащими корпорации.

Благодаря этому попытки папы, светских государей, городских властей или кого бы то ни было другого «поприжать» средневековые университеты, лишить их вольностей и привилегий, приводили лишь к тому, что профессора и студенты просто уходили в другой город. В буквальном смысле – собирались, объявляли, что университет распущен, брали свои личные вещи и шли в соседний город, где организовывали новый университет. Бывали случаи, когда власти шли на попятный и соглашались договориться, но не все профессора соглашались вернуться, и тогда университетов становилось два.

Например, так появился второй из старейших итальянских университетов – в Падуе. В 1222 году профессура и студенты Болоньи рассорились с городскими властями и ушли в Падую, искать большей «академической свободы». А в 1321 году также благодаря конфликту между Болонским университетом и властями города, незаконно арестовавшими одного из студентов, произошел взлет Сиенского университета (Studium Senese). Он уже существовал, но не особо блистал на фоне Болоньи и Падуи. Но после конфликта часть болонской университетской корпорации ушла в Сиену, и многие там так и остались.

Возвращаясь к терминологии – в XIV веке появился еще один доживший до наших дней термин, которым называли университет: Alma Mater, то есть «кормящая мать» или «любящая мать». Выражение это было заимствовано из канонического права и из литургического языка, например, существовало такое песнопение Деве Марии – Alma Redemptoris Mater. Петерсон, ссылаясь на немецкого педагога Ф. Паульсена, пишет, что «первоначально два слова не были связаны друг с другом, являлись лишь различными самостоятельными определениями».

Сначала, правда, никакой alma не было, была только mater – где-то на рубеже XIII–XIV века в документах Оксфорда стало появляться выражение Mater Universitas. Забавно, что это в некотором роде тавтология – слово mater было еще одним вариантом обозначения различных профессиональных сообществ. В частности, папа римский Иннокентий IV в своих письмах к городским цехам называл их именно так. Ну а после 1337 года (по мнению Паульсена) стало использоваться и выражение Alma Mater.

А в конце XIV века в Германии вместо термина studium или universitas studium по отношению к средневековым университетам стало использоваться просто слово universitas. А уже оттуда новая терминология распространилась по другим европейским странам, и средневековый университет наконец-то стал зваться университетом.

урный рост городов стимулировал появление новых и распространение известности старых школ, – пишет А. К. Гладков. – Интеллектуальные центры славились не только своими магистрами, многие из которых были выдающимися умами Средневековья, но и достижениями в различных областях знания: в Болонье, у Ирнерия, изучали право; в Камбре – математику; в Салерно – медицину; в Орлеане – поэзию; в Меце – музыку; в Шартре – натурфилософию; в Лане и Париже – теологию. Школы Монте-Кассино, Реймса, Тура, Пуатье, Мелена, Утрехта и Кентербери современники называли «обителями истинной учености»».

Школы росли, развивались, но вместе с ними росли и их проблемы. Одно дело, когда в городе существует относительно небольшая школа или их даже несколько, но учатся там в основном местные молодые люди. И совсем другое, когда целый район города оккупирует толпа стремящихся к учености чужаков, и нередко даже иностранцев: в Средние века никто не страдал излишней толерантностью, и быть чужаком было опасно.

И вот тут мы возвращаемся к тому, что universitas – это в принципе корпорация, примерно такая же как ремесленный цех или торговая гильдия. Да, конечно, университет – это нечто большее, это все-таки сообщество высокообразованных в сравнении с большинством населения людей, связанных между собой как узами учитель-ученик, так и своей общей целью – стремлением к знаниям. И в условиях оторванности от дома и проживания в чужом, не всегда дружелюбном городе, они действительно ощущали себя неким братством и готовы были давать отпор за любые обиды.

Да и некоторыми материальными узами они были связаны тоже: у средневекового университета могло не быть имущества, но зарплату преподавателям платить было нужно, жить школярам и профессорам тоже было где-то нужно, поэтому существовали определенные правила, взносы, сборы вскладчину на различные цели.

К тому же важно отметить, что чем дальше, тем больше в эту корпорацию входили не только школяры и профессура, но и другие люди, которые назывались «подданными» или «академическими гражданами». Это типографы, орнаментщики, переписчики и переплетчики книг, изготовители пергамента и чернил, поставщики перьев, люди, которые следили за порядком, слуги студентов. И даже весь прочий персонал, не имеющий отношения к науке или лично к школярам и профессуре, но обслуживающий сам университет в целом – аптекари, банщики, посыльные и т. д. Практически город в городе, если не государство в государстве.

И вот здесь вмешивается юридический аспект. У средневекового университета, по сути, и выбора не было, кроме как становиться корпорацией и «мимикрировать» под городские гильдии. Потому что только так можно было иметь какие-то права в средневековом городе – необходимо было вписаться в его структуру, а главное – в систему городского права. «Кроме того, – как пишет Т. И. Сидорова в статье «Концепция средневекового университета: к проблеме современной интерпретации понятийного комплекса «университет – корпорация»», – официальное признание корпоративности университета означало подтвержденное властями право на самоуправление (выборность ректора, присуждение ученых степеней и др.), владение собственностью и наличие собственных статутов, печати, а также суда и др., т. е. университет получал независимый правовой статус».

Как корпорации, то есть юридические лица, средневековые университеты стали получать всевозможные материальные блага от своих светских и духовных покровителей – князей, королей, епископов, императоров или даже папы римского. Покровители обеспечивали их средствами, назначали жалование профессорам, выделяли дома и земельные участки.

Но куда важнее то, что университетские корпорации, начиная с середины XII века, стали добиваться особых привилегий. Именно это и превратило их в те могущественные и независимые университеты, которые мы знаем.

В основном это были привилегии, освобождающие университеты от подчинения местным законам и переводящие всех членов университетской корпорации под собственную университетскую юрисдикцию или предоставляющие им какие-то особые преимущества.

И первая такая привилегия была дарована императором Фридрихом I Барбароссой Болонскому университету в 1158 году. Эту дату можно считать поворотным моментом в истории образования, да и в целом во всей европейской истории.

егенда гласит, что в 1155 году Фридрих I Барбаросса встал лагерем под Болоньей, и городские власти, а также представители университетской корпорации явились его поприветствовать. Император поинтересовался у профессоров и школяров, нравится ли им в Болонье. И тогда один из магистров сказал, что в целом им здесь живется неплохо, но есть одна серьезная проблема – город принудительно связывает всех членов университета «круговой порукой», и если какой-нибудь школяр наделает долгов, городские власти могут просто арестовать любого другого представителя университета, рандомно, как сейчас говорят[48]. И, видимо, чувствуя, что надо ковать железо, пока горячо, от имени всего университета попросил императора взять их под свое покровительство.

Император проникся бедами ученой молодежи, которая страдает ради знаний, посовещался со своими князьями и издал закон, который запрещал арестовывать одного школяра за долги другого и даровал Болонскому университету право самому судить своих студентов.

В принципе легенда довольно точна, правда, большинство исследователей относят этот закон к 1158 году. Но император Фридрих I Барбаросса действительно добавил в кодекс Юстиниана (так назывался свод имперских законов) свою выданную Болонскому университету грамоту под названием Authentica Habita. Ею он даровал всем членам университетской корпорации иммунитет от осуществления права на возмездие – то есть от принудительной круговой поруки представленных в университете землячеств. Но самое главное – он вообще вывел членов университетской корпорации из-под городской юрисдикции и приравнял их к клирикам, то есть дал им привилегии, которыми пользовалось духовенство[49]. Более того, студенты получили право выбирать, кто будет их судить за прегрешения – духовный епископальный суд или их собственный – выбранные представители профессуры (но в любом случае не городской и не сеньориальный). Таким образом университет приобретал своего рода экстерриториальность и почти переставал зависеть от местных властей.

И хотя эта грамота была выдана конкретно «ученикам», путешествующим с целью получения образования, и «профессорам божественного и священного права», преподающим в Болонье, то, что Барбаросса включил ее в Кодекс Юстиниана, имело принципиальное значение для формирования средневековой европейской системы университетского образования. Не так важно было, для кого грамота была составлена и выдана – в своде законов не указывалось ее привязки к Болонье, а следовательно, под ее действие попадали все профессора и студенты. Тем более, что заодно им было даровано еще и право свободного передвижения по всей империи с целью учебы или преподавания.

Кстати, действие Authentica Habita распространялось и на людей, которые доставляли послания членов университетской корпорации, что способствовало настоящему взлету академической коммуникации, а заодно и обогащению университетов, потому что за эту миссию охотно брались купцы. Они получали защиту от местных судебных преследований, право свободного передвижения, а взамен обеспечивали бесперебойную переписку между учеными мужами. В те времена много научных дискуссий велось в таком эпистолярном жанре – профессора обменивались знаниями, спорили, совершали совместные открытия, иногда за всю жизнь даже ни разу не увидев друг друга.

олонские школяры и профессора свои привилегии получили на удивление мирным путем, чего не скажешь о представителях двух других величайших школ Средневековья – Парижской и Оксфордской. Болонская университетская корпорация в 1150-е годы была еще недостаточно сильной, чтобы добывать свои права с боем, и, возможно, ей просто повезло, что интересы университета совпали с интересами Фридриха и его советников, которые нуждались в союзниках в многолетнем противостоянии между императором и папой. Все-таки Болонский университет был в первую очередь юридическим, и действительно, изыскания его профессоров в области гражданского права очень помогли Фридриху и его преемникам укрепить свои позиции.

Интересно, кстати, что папа Александр III позже подтвердил это императорское решение и своим декретом провозгласил свободу открытия учебных заведений без притеснений со стороны епископа или каноников его кафедрального капитула. Но возможно, это было связано с тем, что Александр III сам был выпускником Болонского университета и сохранял определенную преданность своей Alma Mater.

А вот парижским преподавателям и студентам пришлось за свои привилегии бороться. Первый крупный конфликт возник в 1192 году, когда в результате ссоры между школярами и крестьянами местного аббатства один студент был убит. Это вызвало разбирательство, шумиху, попытки свалить вину на самих школяров, но университет обратился в Рим, и убийц все же наказали, а настоятелю аббатства пришлось оправдываться перед епископом. В ходе разбирательства всплыл вопрос, кто имеет право судить членов парижской университетской корпорации, и папа Целестин III постановил, что они подлежат юрисдикции церковного суда. В общем-то это было логично, не надо забывать, что Парижский университет изначально был школой богословия и всегда носил полудуховный характер. Однако все же замечу, что папа Целестин III в свое время получал образование именно в Париже – он был учеником Абеляра.

В 1200 году произошел новый крупный конфликт между горожанами и школярами, закончившийся убийством пяти студентов (по-видимому, немецких). На этот раз вмешиваться пришлось светским властям – чтобы справиться с беспорядками и угрозой университета просто покинуть Париж всем своим составом в несколько тысяч человек, король Филипп-Август наказал и убийц, и парижского прево, а потом издал ордонанс, в котором подтвердил, что члены университетской корпорации подсудны только церковному суду.

Но на этом дело не закончилось, стычки между горожанами и студентами продолжались, и те, и другие вели себя отнюдь не как овечки. И в 1229 году напряженность между городскими властями и университетской корпорацией Сорбонны достигла такого уровня, что банальная ссора в трактире в дни карнавала вызвала массовую драку между школярами и горожанами. Возможно, этим дело и кончилось бы, но бездарное вмешательство королевы-регентши Бланки Кастильской привело к тому, что парижский прево вопреки ордонансу 1200 года устроил расправу над студентами. Университет в ответ объявил забастовку, занятия прекратились, а профессора и студенты разъехались по другим городам – в Реймс, Тулузу и т. д. Довольно большая часть их отправилась вообще в Англию, поскольку английский король Генрих III не преминул воспользоваться ситуацией и переманил многих талантливых ученых мужей в Оксфорд и Кембридж. Между прочим, второй существовал с 1209 года, когда по похожей причине туда ушла часть оксфордцев, но официально статус университета ему был пожалован только в 1231 году, видимо, как раз по поводу переселения в Англию парижских профессоров и студентов.

Исход из Парижа многотысячного университета стал мощным финансовым ударом для городской экономики и не меньшим ударом по репутации французской столицы как одного из мировых центров учености. Несмотря на то что парижане долгие годы постоянно жаловались на поведение школяров, очень скоро власти и население стали достаточно едины во мнении, что университет надо возвращать любой ценой.

Однако конфликт тянулся около двух лет, и завершить его удалось только в апреле 1231 года благодаря посредничеству папы Григория IX, который выпустил буллу, гарантирующую Парижскому университету прямое покровительство римского престола, академическую самостоятельность и независимость от местных властей.

Кстати, думаю, никто не удивится тому, что папа Григорий IX был выпускником Парижского университета.

оружием в руках отстаивали свои права и школяры Оксфорда. Первое крупное столкновение университетской корпорации с городскими властями там произошло в 1209 году. История это мутная и полулегендарная, но в общих чертах считается, что произошло убийство женщины, в котором обвинили двух студентов, схватили их и приговорили к смертной казни.

Непонятно, было ли обвинение неправомерным, или прочих школяров возмутило прежде всего то, что члена университета арестовали и судили светские власти, хотя Оксфорд был в первую очередь богословской школой, и его студенты числились клириками. В любом случае терпеть они это не собирались. А тут еще и король Англии Иоанн Безземельный – всем знакомый принц Джон из легенд о Ричарде Львиное Сердце – некстати вмешался. Он как раз только что бездарно проиграл войну французскому королю Филиппу-Августу (тому самому, который дал королевскую грамоту Парижскому университету) и теперь находился в серьезном конфликте с папой римским за крайне выгодное право назначать новых епископов. Возможно, это и сыграло свою роль в том, что король в этом конфликте поддержал город, а не вполне законные требования университета – Иоанн хотел уменьшить влияние церкви, да и напакостить папе было приятно.

В Оксфорде все закончилось уже знакомым нам способом – университет в знак протеста переселился в Кембридж. Не весь, конечно, некоторые профессора и студенты, особенно иностранные, уехали на континент, в тот же недавно одаренный правами и свободами Парижский университет. Но большинство все-таки осели в Кембридже. Оксфордские власти о своем поведении быстро пожалели, а королю и вовсе стало не до них: конфликт с папой дошел до такой стадии, что папа отлучил от церкви и Англию, и лично короля Иоанна, церкви закрылись, народ впал в панику, начались бунты, французский король оживился и начал готовить вторжение. В общем Иоанн принялся поспешно мириться с папой, а Оксфорд и университетская корпорация в конце концов договорились между собой, обратились за помощью к папскому легату, и тот включил в договор короля и папы пункт о подсудности членов университета не городскому, а епископскому суду. Оксфордский университет вновь открылся, и часть школяров вернулась назад. Но не все – с тех пор в Англии стало два университета.

Проблема была купирована, но не решена. Столкновения горожан и школяров продолжались, и вражда становилась все ожесточеннее. В городе вспыхивали беспорядки в 1252, 1267, 1273, 1314 и 1333 годах. Тем не менее, то ли потому что Оксфорд все же не Париж ни по населенности, ни по статусу (не столица же), то ли потому что в более «провинциальной» по меркам средневековой Европы Англии процент иностранных студентов был куда ниже чем во французских или итальянских университетах, такой порядок ни шатко ни валко просуществовал еще почти полтораста лет. Взаимные претензии продолжали накапливаться, но прорвало этот нарыв только в 1355 году, когда после чумы 1349 года, унесшей около четверти населения Оксфорда, уровень и экономической, и социальной напряженности был высок как никогда прежде.

Началось все как обычно: 10 февраля, в день святой Схоластики два оксфордских студента (история даже сохранила их имена – Уолтер Спрингхойз и Роджер де Честерфилд) зашли в таверну «Суиндлсток» и заказали выпить. Причем вино, а не эль, так что это были состоятельные студенты. Вино им не понравилось, они пожаловались на качество хозяину таверны (чье имя история тоже сохранила – Джон Кройдон), что привело к словесной перепалке и обмену оскорблениями. В пылу ссоры кто-то из школяров бросил сосуд с вином в хозяина таверны, за того вступились родственники и соседи, и пошло-поехало – между городом и университетом развернулось настоящее побоище, которое затихло только через три дня.

Здесь, правда, стоит отметить несколько моментов, которые почему-то обычно упускают, рассказывая об этом событии. Прежде всего – Уолтер Спрингхойз и Роджер де Честерфилд были не просто студентами, а полноценными священнослужителями, известны даже церкви, где они служили. Джон Кройдон был не хозяином таверны «Суиндлсток», а кем-то вроде управляющего. А владельцем ее был его родственник – мэр города Оксфорда Джон де Берефорд. Так что конфликт разгорелся не снизу, а, можно сказать, в самых верхах.

Да и насчет начала конфликта – похоже, сначала недовольные студенты просто требовали заменить им вино на другое, хорошего качества, а хозяин им в ответ нагрубил. Дальше свидетели расходились в показаниях: те, кто сочувствовал городу, утверждали, что Честерфилд избил Кройдона, а те, кто сочувствовал университету – что он просто бросил в того кубок с вином. Кстати, кубок был деревянный – маленькая подробность для тех, кто, как и я, любит бытовые детали. В то время в пабах и тавернах большая часть посуды была из дерева – дешево, и не разобьется в таких вот драках. Возвращаясь к Кройдону – в итоге, когда было официальное разбирательство в Парламенте, городские власти решили объединить эти свидетельские показания и доказывали, что Честерфилд сначала плеснул ему в лицо вино, а потом побил его опустевшим кубком.

Как так случилось, что банальная драка уже через полчаса превратилась в массовое побоище, никто толком объяснить не может. Много было в Оксфорде таких столкновений, но подобный масштаб был впервые. Горожане ударили в набат на церкви святого Мартина, студенты в ответ зазвонили в колокола на университетской церкви Святой Девы Марии. Канцлер университета[54] Хамфри де Черлтон пытался навести порядок и успокоить обе стороны, но в него полетели стрелы. Оксфорд кипел, горожане и школяры вооружались, однако в первый день дальше обычных драк все-таки не пошло.

Но на второй день беспорядки вспыхнули с новой силой, и уже куда более серьезные. Столкновения приобрели вооруженный характер, канцлера, призывавшего сложить оружие и прекратить насилие, и поддержавших его представителей городского магистрата никто не слушал. Представители городских властей на местах, наоборот, поддерживали тех, кто вооружался, и даже привели в Оксфорд вооруженное подкрепление из окрестных деревень, которое даже сочувствующие городу исследователи обычно иначе как бандами не называют. Сколько людей собралось со всех окрестностей, точно неизвестно, говорят о цифре до двух тысяч человек, что для не особо густонаселенной Англии, да еще и после чумы, огромная цифра – это практически целая армия.

Эти банды громили и грабили университетские колледжи и общежития, где забаррикадировались студенты, избивали школяров и преподавателей, ходили даже слухи, что не только избивали, но и пытали и издевались – в частности снимали скальпы. Хотя это больше похоже на страшилку, конкретных подтверждений этому нет. Вечером второго дня, когда беспорядки поутихли, городские и университетские власти, действуя сообща, разослали по городу глашатаев, которые именем короля и под угрозой телесных наказаний и штрафов требовали прекратить насилие над членами университета.

Не помогло. Утром погромы продолжились. К счастью, Англией в то время правил не Иоанн, а умный, жесткий и решительный Эдуард III. И он даже находился неподалеку – в Вудстоке. К нему и бросился за помощью Хамфри де Черлтон. Король сразу встал на сторону университета, но поскольку на третий день беспорядки уже угасли сами собой, в том числе потому что большинство школяров бежали из города, он занялся в основном ликвидацией последствий.

Школяры потеряли в этих беспорядках, по разным сведениям, от 40 до 63 человек, горожане – от 20 до 30 человек. Но по итогу это была полная победа университета.

Члены университетской корпорации получили от короля полное помилование, а вот мэр Оксфорда и другие должностные лица были отправлены в лондонскую тюрьму, а на сам город был наложен большой штраф. И это только сразу, по решению короля. Для более подробного разбирательства в Оксфорд были отправлены королевские судьи, которые изучали произошедшие события, допрашивали участников и свидетелей и должны были решить, кого и как требуется еще наказать.

Более того – епископ Линкольнский на год наложил на Оксфорд частичное отлучение, запретив отправление всех религиозных обрядов, кроме крещения новорожденных. Когда через год это отлучение было снято, а судьи представили результаты своей работы, на город была наложена епитимья – каждый год в день святой Схоластики мэр Оксфорда, городские чиновники и 60 горожан должны были выстаивать в университетской церкви Святой Девы Марии мессу в память о погибших и выплачивать университету за них штраф. А каждый новый мэр или шериф Оксфорда при вступлении в должность обязан был присягнуть, что будет защищать права университета. Отказались от этих церемоний только в 1825 году, а формальное примирение города и университета вообще произошло в 1955 году.

Ну и, наконец, самое главное – 27 июня 1355 года Эдуард III издал королевскую хартию, которая закрепляла права и привилегии университета. Канцлер теперь обладал широкими полномочиями, от права на налогообложение хлеба и напитков, продаваемых в городе, до проверки стандартизации мер и весов. А любой юридический спор, в котором участвовал школяр, теперь подлежал юрисдикции университета, а не города.

Это не значит, что дальше все всегда было тихо и мирно, беспорядки случались в любом университетском городе, и папские, императорские или королевские указы от них не спасали. Но они наводили определенный порядок, устанавливали правила, по которым все должны были действовать, чтобы очередные волнения и столкновения не приводили к бунту. И действительно, больше таких кровавых столкновений в Оксфорде не было, все последующие конфликты между городом и университетом решались в судах или путем подачи обращений королю.

онечно, этими тремя примерами список средневековых университетов не исчерпывается, но рассказывать о каждом в рамках одной небольшой книги нет возможности. В целом большинство из них прошло примерно тот же путь – столкновения с городскими властями и с рядовыми горожанами, борьба за свои права и в результате получение этих прав. Где-то мирно, где-то с кровопролитием – как повезет.

Так или иначе к Позднему Средневековью большинство европейских университетов были независимы от городских и прочих светских властей, подсудны либо церкви, либо своему собственному суду, а студенты и преподаватели имели право беспрепятственно ездить за знаниями из одного учебного заведения в другое.

Появилась у средневековых университетов и еще одна важная привилегия, которая становилась тем важнее, чем больше по Европе возникало университетов, и оказалась настолько нужной, что сохранилась до сих пор. Это – право предоставления ученых степеней.

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы кратко описать структуру средневекового университета. Конечно, ее и так все знают, но напомнить не помешает.

Итак, в какой-то степени все университеты были государствами в государстве. Они формировались по тому же принципу, что и цеховые корпорации, но имели куда больше прав, свобод и привилегий, пожалованных королем и папой.

Факультетов в Средние века было четыре:

– артистический (он не всегда носил это название, но, чтобы не путаться, будем называть его так);

– богословский;

– юридический (или канонический – потому что изучали на нем каноническое право);

– медицинский.

Артистический (позже он получил название «философский») факультет стоял в иерархии ниже всех, потому что являлся как бы подготовительным ко всем остальным. Там изучали все те же семь свободных искусств – грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку. То есть студенты получали некие общие энциклопедические знания, необходимые для того, чтобы сформировать философский ум, а уж потом могли выбрать себе специализацию. Любому школяру надо было сначала окончить артистический факультет, и только после этого он мог поступить на богословский, юридический или медицинский.

Кстати, не в каждом университете были все четыре факультета. Парижский университет, например, поначалу был основан как богословский, а Болонский – как юридический. Но со временем в них во всех начинали готовить специалистов по всем трем направлениям, хотя какое-то одно все равно оставалось основным.

Как уже говорилось, бывали и университеты, в которых формально не было артистического факультета. Но обычно это означало всего лишь то, что он не входил в университетскую корпорацию, а существовал в том же самом городе в виде отдельной школы, которая готовила к университету.

бучение в университете давало слушателям, принесшим клятву alma mater, не только престижную степень, возможность получения государственных должностей, но и специальные и утвержденные властью привилегии, – пишет А. К. Гладков в статье «Культура и духовная жизнь на средневековом Западе (XI–XIII) века». – Учебный процесс был организован таким образом, что студент сперва слушал лекцию, а затем повторял и комментировал пройденный материал с учетом замечаний магистра; умение выделять в анализируемом тексте самое главное, формулировать вопросы, ставить проблемы и вести диспут – важнейшие составляющие университетского образования».

Поскольку структура университета напоминала цеховую, любой факультет был, так сказать, научным цехом с подразделением на мастеров (magistri у «артистов», doctores на высших факультетах), подмастерьев (baccalaurei) и учеников (scholares), с обычным цеховым ученичеством, традиционными испытаниями и цеховыми свидетельствами. Плюс, прежде чем получить степень «мастера» (magister или doctor), надо было сначала получить право преподавать (licentia docendi) и стать лиценциатом (licentiatus). Поэтому, когда пишут о степенях в средневековых университетах, кто-то считает таковыми только бакалавров и магистров/докторов, а кто-то учитывает еще и степень лиценциата.

Вся эта система появилась, конечно, не в один момент, она складывалась несколько десятилетий, появлялись свои нюансы, традиции, терминология. Ну в частности то, что хотя, по сути, и магистр, и доктор означали одно и то же – высшую ученую степень с правом преподавания, но постепенно сложилась традиция, что степень магистра присваивали на артистическом факультете, а степень доктора – на четырех остальных. Поэтому были магистры искусств и доктора права, медицины и богословия. Причем первыми придумали так называться вовсе не медики, а юристы, естественно Болонского университета – пионера большинства университетских обычаев и традиций.

Кстати, упомяну забавный момент, о котором мало кто знает. Если вы смотрели фильм «Труффальдино из Бергамо» по пьесе Карло Гольдони «Слуга двух господ» или смотрели/читали какие-то другие итальянские пьесы, следующие традициям комедии дель арте, то, наверное, заметили, что там практически всегда есть персонаж, которого называют «доктор». В фильме «Труффальдино из Бергамо» это доктор Ломбарди – напыщенный человек, то и дело цитирующий что-то на латыни. Обычно его все считают медиком – «доктор» и латынь как-то способствуют такому пониманию образа. Но на самом деле он юрист – в итальянском театре все традиционные персонажи появились и закрепились еще в Средневековье, и «доктор» там – это именно доктор права.

Появились эти ученые степени довольно быстро – цеховая структура требовала и оформления иерархии. А терминологию ученые мужи как обычно взяли из латыни и немного из древней истории. «Слово «магистр» (от лат. magister – начальник, наставник, учитель, руководитель), – пишет М. Р. Скоробогатова в статье «Из истории становления ученых степеней в университетах Европы», – как университетский титул, ученая степень, впервые появился в указах Фридриха I Барбароссы, свидетельствуя, что носитель достиг высокого уровня знаний и может передавать их другим. «Доктор» (от лат. docere – учить, doceo – «я учу») означал то же, что и магистр и впервые был присужден в Италии в Болонском университете в 1130 году. Наряду со всеми университетскими степенями употреблялось также слово «профессор» (от лат. profited – объявлять, излагать публично), которое, по сути, означало не более чем «преподаватель» или «ученый человек». Вместе с тем термины и магистр, и доктор использовались еще до появления самих университетов. Так, изначально слово «магистр» употреблялось в Древнем Риме и означало важное должностное лицо; в Византии «магистр» означал высший титул служебной знати. Титул «доктор» означал, что апостолы, отцы церкви и другие христианские власти имели право учить и интерпретировать Библию. С появлением университетов оба этих титула означали разрешение на преподавание в университете и принадлежность к привилегированной ученой корпорации».

ервая ученая степень – бакалавр свободных искусств – присваивалась студенту, который успешно освоил предметы тривиума и сдал экзамен. В Парижском университете, например, еще с XIII века к экзамену на степень бакалавра допускались только те, кто достиг двадцатилетнего возраста и изучал Свободные искусства не менее двух лет. Видимо, считалось, что за меньший срок полный курс тривиума не освоит ни один вундеркинд. А может быть, просто в университетской корпорации, как и в ремесленных цехах, пытались оградить себя от конкуренции слишком энергичной молодежи и искусственно увеличить срок обучения, чтобы школяры подольше платили за учебу.

Кроме того, они претенденты на звание бакалавра должны были поучаствовать в диспутах и хотя бы один раз в ходе обсуждения защитить свой софизм – формально правильное, но по сути ложное умозаключение. Экзаменаторами выступали три магистра, а завершающим этапом был публичный диспут.

В Пражском университете в XIV веке экзамен на бакалавра включал в себя восемь предметов, для подготовки к которым требовалось изучить: «Введение» в аристотелевскую логику Порфирия в переводе Боэция, аристотелевские «Категории» и две книги о философских принципах, обе «Аналитики», «Топику», а также две книги «О софистических доказательствах» (Elenchorum). А также «Физику» и «О душе» Аристотеля, «Трактат Петра Испанца» (учебное руководство по логике) и труд Иоанна де Сакробоско, служащий введением в астрономию (Sphaera materials). Современные исследователи подсчитали, что для освоения курса бакалавриата в Пражском университете требовалось около полутора лет, хотя формально сроки никто не ограничивал – когда будешь готов, тогда и сдавай экзамен.

Однако заниматься самообразованием, конечно, и там никто не позволял, а то еще подумают, что университет и преподаватели и не нужны совсем. Поэтому для допуска к экзаменам на бакалавра в Праге требовалось предоставить свидетельство, что прослушаны все обязательные лекционные курсы и состоялось минимум три выступления на диспутах. Да еще требовался отзыв от коллегии о благонравном поведении.

После того как студенты (в любом университете) оплачивали экзамен, проходили испытания, и комиссия признавала их успешными, происходила торжественная церемония присвоения степени бакалавра. Она слегка варьировалась в разных университетах, но в целом проходила по одному и тому же плану. Требовалось принести присягу в верности своему факультету и университету, и обязательство, как пишет Петерсон, «исполнять все возлагаемые на него факультетом обязанности, оказывать почтение и повиновение декану, коллегии докторов или магистров и каждому из них в отдельности, не нарушать статутов, прав, вольностей, постановлений, обычаев ни прямо, ни косвенно, ни открыто, ни тайно, ни молчаливо, ни явственно. В текст присяги входило и обязательство новоиспеченного бакалавра устроить обед своему патрону (доктору или магистру), под руководством которого он штудировал ученую премудрость и который ходатайствовал перед факультетом или нацией о допуске бакалавра к испытанию». Потом новоиспеченный бакалавр произносил торжественную речь, устраивал обед для коллег и с этого момента мог считаться полноправным членом научного сообщества.

Думаю, нетрудно догадаться, что те, кто не собирался дальше продолжать обучение в университете и делать научную карьеру, этот экзамен даже не сдавали и покидали свою alma mater без ученой степени. Многие так и делали – для работы секретарем, чиновником, учителем, самостоятельного ведения торговых дел и т. п. программы бакалавриата было вполне достаточно. Были и те, кто сдавали экзамен и получали степень, а уже потом покидали университет – это люди, которые собирались делать карьеру на церковных и государственных должностях и нуждались в официальном документе об образовании.

Вторая степень – магистра – присуждалась на артистическом факультете тем, кто успешно освоил квадривиум, активно участвовал в дискуссиях и не менее пяти лет самостоятельно изучал философские труды Аристотеля.

В Парижском университете сдать экзамен на степень магистра можно было не ранее чем в возрасте 25 лет. Экзамен включал в себя ответы на вопросы и публичный диспут с одним из членов комиссии. После этого соискатель получал статус лиценциата (от латинского licentiatus – «допущенный»), то есть право преподавать в университете.

В Праге для получения магистерской степени требовалось поучаствовать в трех ординарных диспутах и трех экстраординарных, подтвердить, что прослушал все обязательные лекции, потом сдать экзамен комиссии во главе с канцлером университета, дать обязательство два года преподавать на факультете, получить лицензию на преподавание (и статус лиценциата) и, конечно, заплатить положенную пошлину за присвоение магистерской степени. Ну а потом торжественные речи и церемонии, обед для коллег, вручение каких-нибудь регалий – где-то перстня, где-то мантии и т. д.

Кстати, в Пражском университете кандидатам на звание магистра требовалось еще предоставить доказательства своей законнорожденности. Это, как вы помните, требовалось и в некоторых особо престижных ремесленных цехах, но в университете такое ограничение обосновывалось тем, что он находится под патронажем церкви. Впрочем, формальности – такие формальности, при необходимости всегда находились способы их обойти. Кстати, в том же Пражском университете, при всей его религиозности (там даже практически дольше всех остальных университетов сохраняли требование строгого безбрачия для профессоров и студентов, как положено клирикам), было дело, преподавал профессор-иудей. И все делали вид, что в этом нет ничего особенного.

адо сказать и несколько слов о лиценциатах – школярах, сдавших экзамен на магистра (или на доктора), имеющих лицензию на преподавание, но не получивших научное звание магистра или доктора.

Суть в общем-то в чем? В Средневековом университете обучение строилось не как в наше время, и строгого разделения на учителей и учеников не было. То есть были, конечно, Учителя – вот так, с большой буквы. Такие как Абеляр или уровнем пониже, но все же настоящие большие ученые или знаменитые профессора. Здесь я опять хочу провести параллель с современными театральными мастерскими, которые сохранили наибольшее сходство со средневековой системой образования. Там есть курс, который курирует один «мастер», и все студенты считаются его учениками, хотя изучают и кучу разных предметов у других преподавателей. Вот так и у средневековых школяров был всегда их главный Учитель, но он в принципе мог только читать лекции по одному (но самому важному) предмету, а все остальное преподавали другие доктора, магистры и даже бакалавры.

«Бакалавры, не переставая учиться, могли и сами преподавать, – пишет Петерсон. – Более того, университет даже рассчитывал на их преподавательский труд. На факультете семи свободных искусств их преподавательская деятельность всегда держалась в скромных границах, потому что преподавание здесь всегда считалось важным делом самих магистров, которых к тому же всегда было много на этом факультете. На медицинском факультете бакалавры могли читать школярам те книги, которые были прослушаны ими самими. На юридическом факультете обычно чтение сборников папского законодательства поручалось бакалаврам. Но особенно усиленной была деятельность преподавателей-бакалавров на богословском факультете. Так как по заведенному порядку доктора теологии были обязаны читать лекции только раз в две или три недели, председательствуя лишь на диспутах и участвуя в испытаниях и торжественных актах университета, то преподавание на богословском факультете в действительности велось силами бакалавров».

Тут я бы, наверное, провела параллель с современными аспирантами – они продолжают обучение, но сами при этом преподают какие-то вспомогательные дисциплины, проводят семинары, а иногда, при отсутствии у вуза преподавателей с научными степенями, и читают лекции.

Но, конечно, и в Средние века вести занятия в университете мог не любой бакалавр, а только тот, который имеет лицензию на преподавание. Причем они были разные – бакалавры, только ставшие таковыми, могли получить лишь ограниченную лицензию, дающую право на преподавание самых простых предметов. Основной же педагогический состав большинства университетов состоял из лиценциатов – бакалавров, сдавших магистерский или докторский экзамен, но не получивших степень.

Почему не все получали степень? Ответ простой – потому что за нее требовалось заплатить слишком большую сумму. Многим она была просто не по карману. Не говоря уж о том, что, кроме официальной пошлины, очень часто требовалось сделать дорогие подарки всем членам комиссии. Сломать эту коррупционную схему пытался еще папа Александр III в XII веке – тот самый, который своим декретом подтвердил права и свободы, дарованные университетам императором Фридрихом Барбароссой. Видимо, он действительно очень радел за образование. Но его требование давать магистерские и докторские степени бесплатно ни к чему не привело, университеты просто лишались официального дохода с присвоения степеней, а взятки членам комиссии давать все равно приходилось – кто может это отследить? Почти тысяча лет прошла с тех пор, а проблемы в системе образования остались все те же, что ни год – во всех странах мира скандалы с присвоением ученых степеней за взятки.

а юридическом, медицинском и богословском факультетах школяры получали ученые степени уже этих факультетов – сначала бакалавра, потом доктора. И это тоже был процесс не быстрый. Например, на медицинском факультете студент, который уже освоил программу семи свободных искусств, мог стать бакалавром медицины только через три года обучения и успешной сдачи экзамена. Чтобы стать лиценциатом даже с ограниченными возможностями преподавания нужно было еще два года учиться под руководством доктора медицины. А чтобы самому стать доктором, требовалось еще несколько лет обучения.

Еще сложнее было получить ученые степени на юридическом и богословском факультетах. Например, в Оксфорде школяр, даже уже имеющий степень магистра искусств, мог стать бакалавром права только через четыре года, а степень доктора права мог получить лишь спустя еще шесть лет обучения. В Парижском университете студент, который уже был магистром искусств, мог стать бакалавром богословия только через семь лет, а чтобы достичь степени доктора богословия, нужно было учиться в два раза дольше. В Пражском университете для бакалавров богословия был возрастной ценз в 25 лет, а для докторов – в 30 лет. На бакалавра учились примерно шесть лет и потом столько же на доктора.

Здесь сделаю важную оговорку. Традиционно считается, что для поступления на старшие факультеты нужно было обязательно иметь степень магистра искусств. В большинстве университетов это не было обязательным условием. Требовалось освоить программу артистического факультета – это да. Но сама степень магистра строго обязательной обычно не была. Хотя, конечно, подавляющее большинство из тех, кто поступал на старшие факультеты, уже были магистрами искусств. Проводя аналогию с современностью – для поступления в вуз ведь не обязательно все 11 лет отучиться в школе, есть и экстернат, и домашнее обучение, но все равно абсолютное большинство учится в рамках традиционной системы: школа—вуз или школа—средне специальное—вуз.

Как именно проверяли знания поступающих на старшие факультеты, если они не имели степени магистра искусств, я не нашла. Все-таки это очень редкий случай. Но рискну предположить, что так же, как проверяли соответствие степени у бакалавров и магистров, приехавших из других университетов. Потому что не все университеты практиковали автоматическое взаимопризнание выданных званий.

Научный мир Средневековья был вовсе не таким единым, как нам сейчас кажется. Несмотря на то, что ученые степени у всех были одинаковые, набор предметов примерно совпадал, учились в основном по одним и тем же книгам, да и студенты и преподаватели нередко переезжали из города в город, между университетами была распространена конкуренция и даже вражда. Переманенным чужим студентам, которые будут платить за образование, всегда все были рады, а вот чужим преподавателям, которые и конкуренты своим, и еще неизвестно насколько хорошо знают предмет – уже не очень. Ну и, возможно, свою роль играло то, что все знали, как присуждаются степени, и не всегда им верили.

Большинство университетов без оговорок признавали только ученые степени, присвоенные в трех старейших университетах Европы – Салерно, Болонье и Париже. У них была устоявшаяся репутация, не говоря уж о грамотах от папы, королей и императоров. А вот они сами принимали без экзаменов только наиболее известных профессоров, которых сами пригласили. Но в целом никакой системы нет, насчет каждого университета всегда надо смотреть индивидуально – где его степени признавались, и с какого года, и чьи степени он сам признавал. Например, университету Саламанки папа Александр IV выдал грамоту, что его степени должны признаваться без экзаменов везде кроме Парижа и Болоньи.

Отдельно отмечу, что Оксфорд принципиально не признавал степени, выданные в Парижском университете, и это, конечно, было взаимно. Англичане и французы, что поделать.

Что касается процедуры получения степеней бакалавра и доктора, то они мало отличались от таковых на артистическом факультете, добавлялась только специфика каждой конкретной специальности. Но всегда основой экзамена был диспут. «На высших факультетах такой диспут имел три акта, – пишет М. Р. Скоробогатова, – один вечером, проходил накануне получения шляпы, перед принятием пищи в присутствии всех преподавателей. За две недели до вечернего акта лиценциаты в парадном одеянии должны были посетить докторов и бакалавров и вручить им четыре тезиса, из которых два должны быть предметом диспута вечером и два во дворце. Вечерний диспут проходил под председательством одного из докторов и оканчивался речью председателя в похвалу докторанта. Кандидат отвечал на поставленные вопросы, спорил и диспутировал. Второй акт, самый торжественный, проходил днем в зале епископского дворца. Такой диспут велся докторантом уже в шляпе, которую возлагал на него или канцлер, или председательствующий доктор со словами: «Начинай во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь». В обоих диспутах принимали участие множество лиц. Третий акт, как пробная лекция начинающего преподавать доктора, также не обходился без диспута между присутствующими бакалаврами, пока новый доктор не разрешал окончательно спорного вопроса, и завершался благодарностью всем, кто содействовал ему в изучении науки.

На самом диспуте от кандидата в докторство не требовалось освещения нового знания или научного исследования. К примеру, вопросами для диспута, предложенными Альбертом Великим (ок. 1200–1280 гг.) были: «Что такое внутренняя структура Рая?», «Что ангелы делают с телами, которыми они воспользовались ради выполнения миссии на земле?», «Какого цвета кожа Богородицы?» и т. п. Очевидно, что формулировка подобных вопросов предусматривала выявление у испытуемого навыков диспутации, владения ораторским искусством, но главное, кандидат проверялся на «правильность» своего мышления, иными словами на отсутствие еретических взглядов».

Добавлю еще, что ученые степени имели значение не только для работы в университетах, по церковной линии или в областях медицины и юриспруденции, они высоко котировались во многих сферах и в первую очередь на госслужбе. А кроме того, докторская степень обычно переводила человека на другую ступеньку в общественной иерархии. Так, в Болонье, например, доктор права сразу становился почетным гражданином города, получал рыцарское звание и освобождался от уплаты налогов.

оскольку книга посвящена все же не университетам, а средневековому образованию в целом, подробное описание каждого из хотя бы более или менее знаменитых университетов сделать просто невозможно. Поэтому я опишу структуру и общие правила работы университетов в основном на примере Парижского – не только старейшего, но и ставшего образцом для многих других.

«Наука парижских школ, – говорил о нем в 1225 году папа Александр IV, – это для святой церкви словно древо жизни в земном раю, словно сияющий светильник в доме Господнем».

Университет состоял из четырех факультетов. Во главе каждого из них стоял декан, избиравшийся из числа профессоров для наблюдения за правильностью преподавания, руководства факультетскими собраниями и экзаменами, а также для охраны прав и привилегий данного факультета. Каждый факультет имел свою печать, церковь и своего святого покровителя. Это тоже сложилось не сразу, и каждому факультету пришлось выдержать серьезную борьбу за свои права, осложнявшуюся тем, что в ней каждый факультет был сам за себя. Но все же уже во второй половине XIII века формирование факультетского самоуправления было завершено. Юристы и медики получили деканов в 1267 году, а печати, соответственно, в 1271 и 1274 годах, теологам пришлось ждать до 1296 года.

Артистический факультет в университете всегда стоял особняком. С одной стороны, он был как бы низшим – из-за своего подготовительного статуса по отношению к остальным – и студенты трех «высших» факультетов все время стремились подчеркнуть свое превосходство. В частности, в Парижском университете во время чтения лекций они сидели на скамьях, а «артисты» должны были размещаться на полу, на соломенной подстилке, «дабы внушить им смирение».

Но, с другой стороны, артистический факультет всегда был самым многочисленным и по количеству учеников превосходил остальные факультеты вместе взятые в три-пять раз, а то и больше. Так, в одном из списков Парижского университета перечислены 25 богословов, 11 канонистов (юристов), 25 медиков и 441 артист. В Пражском университете, по статистике, количество студентов артистического факультета тоже составляло около 85 % от общего числа обучающихся. Поэтому, когда дело доходило до выяснений отношений на кулаках или мечах, артистический факультет имел явное преимущество.

К тому же у парижских артистов начиная с XIII века существовали землячества – кружки школяров и магистров, сплотившихся по национальному признаку. «Своих» держались не из чувства патриотизма, а безопасности ради, ну и потому что так удобнее – языком университета была латынь, а вот объясняться с остальными жителями славного города Парижа неместным студентам было сложно. Землячества или «нации» отвечали за контроль финансовых вопросов, отстаивали права студентов, организовывали празднества и участвовали в управлении учреждением путем избрания прокуратора. В одном акте 1237 года упоминаются четыре землячества: галльское (куда входили заодно итальянцы и испанцы), нормандское, пикардийское и английское (в которое кроме англичан входили немцы, другие северные народы и жители английских владений во Франции). Эти землячества делились на более мелкие единицы – провинции, которых у «галлов» было пять, а у «англичан» – три.

Число «наций» в разных университетах было разное, они складывались, исходя из практических потребностей. Например, в Болонском университете их было не четыре, как в парижском, а двенадцать.

Во главе каждого землячества стоял ректор, избиравшийся на месяц из числа магистров, каждое землячество имело свою печать, свои собрания, свои списки, кассу, церковь и своего святого покровителя патрона. Но со временем все четыре землячества объединились под властью единого ректора, который впервые упоминается в 1245 году, после чего он оказался самой большой силой в университете – куда сильнее деканов. Неудивительно, что вскоре ректор уже официально стал числиться главой всего университета.

Кроме землячеств, большое значение имели «коллегии», первоначально бывшие местом проживания неимущего студенчества, но со временем ставшие полноправными учебными центрами внутри университетской корпорации.

Преподавание в средневековом университете тоже было не совсем такое, как сейчас. Оно складывалось из чтения лекций и диспутов. «Не только учебный год, но и каждый день был тщательным образом распланирован, – пишет С. А. Предтеченский в статье «Парижский университет в средние века». – Ранним утром (летом обычно не позже 5 часов) начинались обязательные лекции, которые оканчивались около 8–9 часов утра. После обеда проходили необязательные чтения. Дополнением к лекциям служили диспуты. Порядок, время и приемы этих словесных турниров были определены правилами университета. Иногда диспуты длились несколько дней: так, в 1552 году в Кельне в течение четырех дней по четыре представителя от каждого факультета поочередно вступали в словесную битву. Спор часто принимал столь оживленный характер, что администрация должна была принимать меры для предотвращения рукопашного боя.

Каждый факультет точно устанавливал правила достижения той или иной академической степени. Прежде чем приступить к изучению предметов «артистического» факультета (семи свободных искусств), необходимо было усвоить латинский язык, на котором велось преподавание. Полный курс «искусств» делился на два цикла: словесный (грамматика, риторика, логика) и реальный (арифметика, астрономия, музыка и геометрия). Большинство студентов довольствовались изучением только этих дисциплин, на что уходили многие годы, и лишь немногие приступали к высшим наукам – праву, медицине и богословию».

Состав школяров был чрезвычайно разношерстным – о многонациональности речь уже шла, но и внутри землячеств студенты были совершенно разные и по возрасту, и по происхождению. Ни верхней, ни нижней планки для обучения практически не существовало, поэтому учиться могли как совсем юные мальчики, так и взрослые мужчины. Что касается социального состава, то в основном это были отпрыски чиновников, торговцев, состоятельных горожан и богатых крестьян. Дворяне в университетах тоже учились, но гораздо реже, все же серьезной, настоящей карьерой они считали прежде всего военную, и только младшие сыновья время от времени отправлялись учиться, например, на юриста. Ну и нетрудно догадаться, что на юридическом и медицинском факультетах преобладали дети юристов и врачей.

В других университетах была своя специфика, но постепенно, учитывая одинаковые четыре факультета и постоянную ротацию студентов и профессоров между разными учебными заведениями, похожая система сложилась практически везде.

осле появления университетов начал складываться класс профессиональных юристов, которые наконец-то стали учиться примерно одному и тому же и могли понимать друг друга с полуслова.

Гражданскому и каноническому праву учили отдельно. Докторскую степень можно было получить отдельно по каноническому и отдельно по гражданскому праву, но можно было претендовать на степень доктора обоих прав, что было очень престижно. Фиксированного срока обучения долго не существовало, готовность студента к ученой степени определяли на экзамене. Лишь к XIV веку система наконец утряслась, курс обучения гражданскому праву стал составлять семь-восемь лет, а каноническому – шесть лет.

Обучение состояло из чтения юридических текстов, выслушивания объяснений по ним, толкования и обсуждения этих текстов, а также комментариев к ним, диспутов, причем к одним и тем же темам могли возвращаться раз за разом, чтобы с новым уровнем знаний рассматривать их уже совсем с другой стороны.

«Популярностью пользовалась оригинальнейшая, с нашей точки зрения, разновидность казусов – «процессы Сатаны», – пишет Г. Ч. Синченко в статье «Средневековая заря университетской юриспруденции». – В этом богословско-юридическом сюжете дьявол перед трибуналом Христа ссылается на факт грехопадения и вчиняет серию исков, направленных на истребование человека в ад. К несчастью истца, судья благоволит ответчику, а искусно защищающая его интересы Дева Мария выигрывает один эпизод за другим. Окончательное поражение жалобщику наносит решающий довод Богородицы: Христос претерпел наказание за человеческий род и удовлетворил справедливость своей добровольной жертвой. О таком сочинении, приписываемом Бартолу (XIV в.) и дошедшем в немецком переводе под заглавием «Велиал», П. Г. Виноградов замечает: «Приведены различные виды тяжб и процессуальных средств, очевидно с намерением познакомить новичка с техническими терминами и такими основными процессуальными формами, как вызов в суд, неявка, ссылка на справедливость, иск о собственности, защите владений, возражение и встречное возражение, отвод, изложение иска, обман и т. д.»

Европейские университеты сыграли важную роль в развитии права как транснациональной дисциплины. Как пишет Ю. В. Недилько в статье «Роль толкования правовых норм в разрешении коллизий в праве в эпоху Средневековья», «Деятельность европейских университетов способствовала тому, что право приобрело транснациональный характер. Вырабатываются единая терминология и методы толкования, преодоления пробелов и разрешения коллизий в праве. Выпускники университетов, возвращаясь на родину, применяли полученные знания на практике. Университетские преподаватели стали авторитетами по всем правовым вопросам, и ссылка на их мнение часто становилась решающей при разрешении противоречий между нормами права».

При этом наука толкования права развивалась не только через интерпретации, которые давали студентам преподаватели, но и через диспуты между студентами или между студентом и преподавателем. Эти диспуты представляли собой как бы моделирование правовых споров. Преподаватель обычно выступал в роли судьи, а студенты – в роли сторон с противоположными позициями. Диспут начинался с изложения сути юридического спора и фактов по делу. Затем формулировалась проблема. И наконец, в конце, преподаватель, выступая как средневековый судья, ссылался на законодательство Юстиниана и описывал возможные варианты решения спора.

В ходе диспута выявлялись разнообразные интерпретации одного и того же случая и применимых норм. В итоге выбиралось наиболее точное толкование, позволяющее выделить главное, увидеть ошибки и противоречия в аргументах оппонентов и, соответственно, решить сложные юридические вопросы.

То есть из университета выходили готовые практики, закаленные в диспутах и имеющие уже определенную профессиональную квалификацию. За этим строго следили коллегии юристов.

«Эта образовательная система существовала в Европе на протяжении веков… и в какой-то степени все еще существует, например, в Германии, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа. – Это был единый и международный научный метод обучения. Начиная с Болоньи, университетская модель была распространена на новые учебные заведения… Несмотря на особенности преподавания, присущие каждому месту, носящие отпечаток личности того или иного профессора, объект и метод изучения права были схожи: Corpus iuris оставался единственным испытательным полигоном для обучения гражданскому праву, а тексты Грациана и декреталии – для канонического права; продолжительность курса была одинаковой, и все использовали латынь».

тдельно надо сказать о Декрете Грациана, потому что это краеугольный камень средневековой юриспруденции.

Около 1140 года произошло событие, огромную значимость которого в тот момент, конечно никто не смог бы оценить по достоинству. Некто Грациан написал трактат, который озаглавил Concordantia discordantum canonum («Согласование несогласованных канонов»). По сути это была огромная трудоемкая компиляция из четырех тысяч текстов, охватывающих весь спектр юридических отношений внутри церкви: источники права, назначения и полномочия черного и белого духовенства, процессуальные нормы в церковных делах, наказания за преступления, санкции религиозного характера, юридическое значение церковных таинств и т. д.

В этот трактат вошли отрывки из Священного Писания, сотни отрывков из пастырских трудов Отцов Церкви, в частности Блаженного Августина и святого Исидора Севильского, отрывки из Апостольских правил, решения церковных соборов и синодов, папские указы, фрагменты литургических книг, Liber Diurnus[59], а также светские законы – тексты римского права (в том числе отрывки из Кодексов Феодосия и Юстиниана), отрывки из Вестготской правды и других варварских правд, меровингские и каролингские капитулярии, церковные постановления германских императоров Генриха I Птицелова и Оттона I. Причем в основном трактат состоял из конкретных судебных дел и правовых казусов – абстрактно сформулированные нормы права там встречаются редко. В дальнейшем этот монументальный труд стал широко известен под названием «Декрет Грациана».

Кто такой был сам Грациан, точно никто не знает. Традиционно считается, что его звали то ли Джованни, то ли Франческо, он жил в Болонье, был монахом-правоведом и преподавал в Болонском университете. Но все попытки как-то связать автора Декрета с каким-нибудь конкретным историческим лицом до сих пор ни к чему не привели. Практически единственное, о чем можно сказать довольно уверенно, так это что Грациан был действительно профессором права в Болонском университете – самая первая версия Декрета, которую называют Gratian 1, явно создавалась как личный учительский учебник по каноническому праву – так сказать пособие для ведения преподавательской деятельности. Потом его еще дописывали и переписывали, сначала сам Грациан, затем его последователи (к работе приложили руку около 200 юристов), и из простого учебника Декрет превратился в полноценный свод канонического права Римской католической церкви, использовавшийся до 1917 года.

В чем была ценность Декрета Грациана? Прежде всего, разумеется, уже в том, что Грациан систематизировал церковные источники по праву за тысячу с лишним лет и даже больше – потому что туда вошли и ссылки на ветхозаветные тексты, используемые при решении спорных вопросов. Ничего подобного никто не делал к тому времени уже несколько сотен лет, со времен Свода Юстиниана, то есть с VI века (хотя попытки были). Как говорят некоторые исследователи – до Грациана в средневековой Европе фактически не было юриспруденции как таковой.

Кроме того, Грациан стал первым канонистом, который «отказался от рассмотрения теологических вопросов и сосредоточил свое внимание только на правовых аспектах церковной жизни. Наряду с этим «Декрет Грациана» внес большой вклад в процесс рецепции римского права, задав направление развития канонической юриспруденции и обусловив ее легалистический характер, что в свою очередь способствовало формированию ius commune (общего права). Собственно, именно по этим причинам Грациана вполне обоснованно называют «Отцом канонического права»…

В зарубежных исследованиях неоднократно доказывалось, что до двенадцатого века в Европе не было правоведов, которые могли бы интерпретировать канонические тексты так, чтобы поместить одни каноны в контексте с другими или примирить противоречия, которые неизбежно возникали на протяжении веков… «Декрет Грациана» – это не просто источник, устранивший противоречия в средневековом западноевропейском каноническом праве. Это история целой эпохи, эпохи становления юриспруденции в Западной Европе. Главным достижением Грациана являлось то, что он использовал каноны, найденные в различных канонических коллекциях не просто с целью составления очередного сборника, а с целью глубокого освоения теории и практики применения того или иного закона»[60].

Декрет Грациана никогда не был открыто признан католической церковью в качестве ее официального свода законов, но на него практически сразу стали ссылаться, что сделало его таковым фактически. Именно по нему с тех пор преподавалось каноническое право и в университетах. А в XVI веке на основе Декрета под эгидой святого престола был создан Corpus juris canonici – официальный свод канонического права, который, как я уже упоминала, действовал до 1917 года.

несколько слов о медицинских факультетах. Был среди нормандских владений в Южной Италии уже упоминавшийся в предыдущих главах город Салерно, расположенный неподалеку от Неаполя. Сейчас это довольно известный курорт, впрочем, таковым же он был и при Римской империи, и в Средние века. Свежепостроенные бенедиктинские монастыри там соседствовали с прекрасно восстановленными римскими акведуками, общественными фонтанами и многочисленными банями – как общими, так и частными.

Между прочим, одни из лучших бань в городе были у мужского монастыря Святой Софии, они славились своими большими котлами, печами и обширным бассейном. Причем эти бани были доступны не только для членов местной монашеской общины, но и для всех монахов, монахинь и приезжих священников, которые нуждались в омовении и отдыхе.

Но прежде всего Салерно, конечно, прославился не банями, а своей медицинской школой, которую по праву считают одним из первых высших образовательных учреждений в Европе. Существовала она с IX века и пользовалась огромным влиянием, которое не пошатнуло ни нормандское завоевание, ни то, что в конце XII века Салерно вместе с большой частью Южной Италии перешел под власть Священной Римской империи.

«Просвещенный государь Сицилийский Фридрих II, сам естествоиспытатель, покровительствовал этой школе и в 1231 г. издал для нее устав, – пишет В. И. Разумовский, – право медицинской практики имели только лица, получившие образование в этой школе. Замечателен факт, что между учителями этой первой научной медицинской школы в Европе были и женщины (более знаменитая из них Тротула в XII в.); между ними были писательницы. Салернская медицинская школа долго (до XIV в.) пользовалась обширной известностью»[61].

Там переводились на латынь труды Гиппократа, Галена, арабских и александрийских медиков, создавались трактаты, ставшие на несколько веков основой европейской медицины. Впрочем, уже к концу XIII века Салерно пришлось потесниться, университеты открывались по всей Европе, и новыми интеллектуальными центрами стали Болонья, Падуя, Монпелье, Париж, Оксфорд. Не говоря уж об исламских образовательных учреждениях в Багдаде, Каире или Кордове. Но тем не менее именно Салерно дал старт развитию высшего медицинского образования в Средние века.

тобы дать понятие об университетской жизни, я несколько подробнее остановлюсь на медицинском факультете Парижа (saluberrima medicorum facultas) [самый здоровый факультет медиков, лат. ], – пишет Разумовский. – Медицинский факультет был основан в Париже около 1276 г., но до 1481 г. (т. е. два столетия) он не имел собственного помещения. В состав преподавателей входили, кроме двух профессоров, еще так называемые docteurs regents [врачи-преподаватели, фр. ], парижские врачи, в начале – 14, после – значительно больше. Во главе факультета стоял декан. Имущество факультета составляли 2 сундука (с вещами), печать на серебряной цепи и 12 книг (библиотека); ежегодно, с переменой декана, инвентарь этот переносился в квартиру нового декана. Бюджет факультета, не поддерживаемого королями и городом, был ничтожен: значительная часть этого бюджета уходила на мессы и церковные церемонии. Только в XV в. факультет приобретает свой дом, а в начале XVI в. рядом с факультетским домом был основан ботанический сад…

Порядок изучения медицины был такой: magister artium [магистр искусств, лат. ], т. е. окончивший курс на артистическом факультете, поступал для изучения медицины, слушал лекции 3 года, а затем сдавал экзамен на бакалавра; еще через 2 года на лиценциата, затем на доктора. Удостоенный степени доктора получал знаки ученого ценза: берет, пояс, кольцо и книгу (Гиппократа)».

Здесь стоит отметить, что, во-первых, Разумовский выбрал для примера Парижский университет, специализировавшийся на богословии. Медицинский факультет там долгое время был глубоко вторичен, плюс к тому в Париже существовал колледж хирургов, который местами сильно конкурировал, а иногда и откровенно воевал с медицинским факультетом. Во-вторых, на средневековом медицинском факультете просто так лиценциатом было не стать, судя по уставам университетов, обычно для этого требовалась практическая стажировка под руководством своего профессора. То есть общепринятое мнение, что в университетах готовили медиков-схоластов, оторванных от практической деятельности, в глаза не видевших пациентов и знающих только теорию, несколько неверно. В отличие от хирургических колледжей и других медицинских школ, университет готовил не просто медиков, а ученых медиков, имеющих глубокую теоретическую подготовку по всем направлениям медицины. И как пишет Р. Садыкова, «тексты великих врачей прошлого, изучавшиеся тогда в университетах, хотя и не содержат сведений по компьютерной томографии, иммунофорезу и перекислому окислению липидов, до сих пор поражают точностью клинических описаний и глубиной мысли. И в этом смысле могут служить примером и для современных научных и учебных медицинских произведений»[62]. Да, был заметный перекос в сторону теории, но он частично устранялся той самой практикой под руководством профессора. Кстати, по правилам некоторых университетов, профессора обязаны были заниматься научной работой – в том виде, в каком ее тогда понимали. В частности, в Страсбурге доктор медицины должен был каждый год издавать два тезиса или проводить два публичных диспута.

«Уже в ранние эпохи, – пишет Разумовский, – были попытки профессоров читать лекции вне университета. Один из знаменитых парижских профессоров XIII в. Ланфранки (выходец из Италии), кроме чтения в университете, где он имел сотни учеников, читал также лекции и вел практические занятия с лицами, специально изучающими хирургию, в коллегии Св. Козьмы»[63].

десь имеет смысл сказать несколько слов о статусе хирургии в Средние века и о том, кто, собственно, ею занимался. «В Европе первым документом, определявшим особое и низшее положение хирургии по отношению к медицине, считается клятва Гиппократа, в которой есть слова: «Я ни в коем случае не буду делать сечения у больных, страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом». Присягу приносили только врачи, занимавшиеся внутренними болезнями; клятва хирурга, если и существовала в древнем мире, то ее текст до нас не дошел. Резкое разделение хирургии и медицины наблюдается уже в античности и проходит через все средневековье»[65].

Широко распространено мнение, что в те времена врачами с настоящим медицинским образованием были только терапевты, а хирургией занимались представители цеха цирюльников, которые были в лучшем случае практиками-костоправами. Причем теоретическая база под это подводится довольно любопытная и не лишенная логики – поскольку все университеты создавались под эгидой церкви, все студенты считались тоже людьми церкви, клириками. А поскольку церковь решительно объявляла, что запрещает кровопролитие (что было официально закреплено в 1169 году постановлением Турского собора), значит медики, получавшие образование в университетах, не могли проводить хирургические операции, ведь их нельзя провести бескровно.

Теория красивая, но крайне сомнительная, появилась она в XVIII веке и никакими достоверными фактами не подтверждена. Все-таки церковь под кровопролитием подразумевала убийство, и это постановление было направлено на запрет клирикам принимать участие в военных действиях. Довольно безуспешный, кстати.

Кроме того, известно, что хирургию на медицинских факультетах средневековых университетов преподавали, вскрытия, хоть редко, но проводили, а среди обязательных для изучения книг были и хирургические трактаты. Да и вообще само количество этих трактатов говорит само за себя – ведь книга в Средние века была не то же самое, что книга сейчас. Пусть мнение о неграмотности населения в те времена сильно преувеличено, людей, способных одолеть и понять медицинский трактат, было все же крайне мало. И это уж точно было не под силу обычному цирюльнику. Да и купить такую книгу тоже не каждый мог себе позволить.

И тут мы сталкиваемся с двумя противоречащими друг другу фактами. С одной стороны, хирургия в то время действительно считалась более «низкой» дисциплиной, чем терапия, ученые доктора презрительно называли хирургов «ремесленниками». С другой – специальных хирургических трактатов в XIV–XV века выходило больше, чем по всем остальным медицинским вопросам. То есть и спрос на них был, и было кому их писать – и это при том, что человек, способный в те времена написать книгу, это что-то вроде академика по современным меркам.

Но на деле противоречия как такового нет. Просто хирургия была разная, и хирурги тоже. В их ведении были не только операции, но и травматология, стоматология, родовспоможение, а также все манипуляции с человеческим телом из других дисциплин, плюс та работа, которую сейчас выполняет средний медицинский персонал. Часть этой работы была действительно чисто практическая и требующая скорее опыта, чем специальных медицинских знаний. Так, по французскому королевскому эдикту 1372 года цирюльники, к цеху которых действительно были приписаны хирурги, имели право лечить ушибы, нарывы, вывихи и открытые раны, кроме тех, которые выглядели смертельными. То есть фактически существовали три вида врачей – цирюльники, которые могли справиться с простейшей травматологией или выдернуть зуб, ученые хирурги, которые делали операции, ампутации, кесарево сечение, лечили серьезные раны, и доктора медицины – их часто называют терапевтами, и собственно я поступаю так же, чтобы не путать с хирургами, но по сути они были скорее врачами общей практики, фармакологами, диетологами и понемногу кардиологами, неврологами и т. д.

Большинство горожан и тем более сельских жителей за всю свою жизнь к ученым докторам даже ни разу и не обращались. Чтобы вправить вывих, вылечить ожог, сделать кровопускание или вырвать зуб, они шли именно к цирюльникам. Да, те не могли сделать серьезную операцию, но и не каждый человек готов был позволить резать свое тело – темный был люд, что поделать. А уж об ампутациях в случае травм и говорить нечего – как пишет Майкл У. Туоми, многие люди в Средние века считали, что «целостность тела необходима для личной идентичности, им внушала ужас мысль о потере ноги, руки, головы».

Другое дело на войне – вот там требовались настоящие хирурги, причем самого разного уровня, от простых ремесленников до серьезных мастеров, способных провести операцию под анестезией[66], сшить кровеносные сосуды, провести трепанацию черепа и т. д.

Разумеется, все великие и просто известные хирурги Средневековья имели серьезное медицинское образование. Одни обучались в университете – в Салерно, Болонье или другом городе, где в программе уделялось большое внимание хирургии. Другие окончили парижский колледж Святых Косьмы и Дамиана – единственное средневековое учебное заведение, специализировавшееся именно на хирургии. И все они боролись за повышение статуса хирургии, считая ее более сложной наукой, чем терапевтическая медицина.

Так почему же все-таки хирургия считалась более «низкой» дисциплиной, чем терапия? Ни в одном средневековом трактате прямо об этом ничего не говорится. Но, как я уже писала, когда рассказывала про семь свободных искусств, – учитывая менталитет человека того времени, современные исследователи склонны считать, что все дело в том, что хирургу приходится работать не только головой, но и руками. А в глазах средневекового ученого это низводило любую профессию до ремесла и, следовательно, серьезно понижало ее статус.

Впрочем, к концу Средневековья, особенно с тех пор, как церковь позволила производить вскрытие умерших, знания по хирургии становились все более востребованными, и терапия с хирургией все больше сближались. Это особенно заметно на примере Парижа, поскольку только там существовали одновременно и университет, готовивший докторов медицины, и коллеж, готовивший хирургов. Если в середине XIV века университету специальным указом было запрещено вмешиваться в дела коллежа, то к середине XV века коллеж Святых Косьмы и Дамиана стал как бы частью университета, ученики работали вместе, и в частности проводили совместные вскрытия в анатомическом театре. Хирурги проводили вскрытие, медики из университета изучали увиденное. Правда, это они делали не от хорошей жизни – просто трупов для изучения было мало. Хирурги все равно после обучения получали не степень доктора медицины, а звание магистра корпорации хирургов. Но о том, что они по уровню образования приблизились к выпускникам университета, говорит хотя бы то, что все экзамены у них проводились на латыни, и на ней же были написаны все учебные пособия.

Кстати, в XVI веке французские хирурги-цирюльники добились того, что им стали читать в университете курс анатомии на французском языке, благодаря чему и их уровень образования, и их статус сильно вырос. Все шло к тому, чтобы все медицинские направления слились воедино и врачей стали готовить централизованно, с тем чтобы уже потом, имея полноценное образование, они выбирали себе специализацию. Правда, как ни странно, именно Парижский университет долго этому сопротивлялся, пионерами объединения теоретической и клинической медицины стали немцы.

о, конечно, рассказ о средневековом университете был бы не полным, если не упомянуть, как жили студенты. Рассказывать я буду на примере Оксфорда и Кембриджа, но в целом примерно те же правила, традиции, запреты и проблемы были у школяров всех европейских университетов. Где-то было больше послаблений, где-то меньше, где-то появлялся меценат, и жизнь становилась легче, где-то отношения университета с городом были хорошие, где-то ужасные, и все это то и дело менялось. Но общая картина все же была примерно похожей.

Не надо забывать, что во все времена в университетах грызли гранит науки преимущественно молодые люди, которых интересовала не только учеба. А в Средние века это осложнялось тем, что университеты находились под эгидой церкви, а нередко и конкретно под покровительством какого-нибудь церковного иерарха, и студенты числились клириками – людьми церкви. Соответственно, и правила поведения в повседневной жизни для них устанавливались как для людей церкви.

Особенно в университетах, где главным факультетом был богословский, готовивший будущих столпов благочестия. В частности, в Англии в XIV веке 59 % епископов были выпускниками Оксфорда, а в XV веке оттуда вышли уже 72 % епископов и 19 % были выпускниками Кембриджа. Да и вообще в XV веке стать епископом без университетской ученой степени уже стало очень проблематично. Да и не только епископом – к середине XV века 80 % кафедральных деканов (главных священников кафедральных соборов) были тоже выпускниками богословских факультетов университетов. Это был важный и практически необходимый элемент карьеры, поэтому нередко выходило так, что в том же Оксфорде вместе учились юнец шестнадцати лет и взрослый мужчина, уже имеющий сан, но для дальнейшего карьерного роста нуждающийся в ученой степени.

Так что студенты находились под неусыпным контролем церкви или своего руководства, следовавшего тем же церковным принципам и следившего, чтобы студенты были полны послушания и целомудрия. Тем более, что большинство школяров жили довольно компактно – в общежитиях, которые, кстати, в Англии были частными, и только в XIV веке, когда большинство студентов организовались в колледжи, здания под общежития стали арендоваться руководством колледжей. В 1444 году в Оксфорде было около семидесяти общежитий, где проживало около 1300 студентов (и некоторые, в основном побогаче, жили на частных квартирах). А в Кембридже общежитий было всего семнадцать, но они были больше по размеру, и в них проживало от 700 до 900 студентов – примерно две трети от всех обучавшихся.

Что отдельно интересно – в университетах же учились и члены монашеских орденов, так вот для них ордена возводили собственные здания, где помещение общежития и часовня располагались вокруг квадратного двора, как маленький аналог монастыря.

В целом же студенческие общежития были довольно просто устроены. В Оксфорде, где они были сравнительно небольшие, они обычно состояли из столовой, комнаты ректора (тогда так назывался еще не руководитель университета, а всего лишь выборный глава студенческой корпорации из числа тех же студентов, обычно магистр) и спален для студентов на трех-четырех человек.

«Однако отсутствие системы расселения и контроля, в основном за молодыми и даже очень молодыми людьми, порождало серьезные дисциплинарные проблемы. Поэтому в 1420 году был издан статут Оксфордского университета, согласно которому приезжающие на обучение студенты должны были в течение месяца дать обет послушания канцлеру университета, – пишет Т. А. Леонова в статье «Повседневная жизнь средневекового студенчества». – В некоторых университетах от студентов требовали присяги в том, что они будут тотчас же сообщать о своих товарищах, которых увидели пьянствующими в таверне, участвующими в низменных зрелищах, или уличили в порочном, распутном поведении. На этом основании некоторые исследователи категорически считают, что в университетах Оксфорда, Флоренции, Болоньи имела место система подглядывания и доносительства среди студентов».

азумеется, учеба в средневековом университете была платной, ведь университеты не были государственными или финансируемыми каким-либо фондом, как сейчас. Труд преподавателей, аренда помещений, всевозможные юридические и бухгалтерские расходы и т. п. надо было как-то окупать. Поэтому студенты, желающие получить образование, платили за сам процесс обучения, за допуск к экзаменам, за получение степени, а иногда еще и за какие-то дополнительные практики или мероприятия. Именно по этой причине и появилось такое явление, как «вечный студент» – когда бедные молодые люди вынуждены были прерывать учебу, пока не накопят денег, или переходить из одного университета в другой не в поисках знаний, а в поисках более дешевого обучения.

Впрочем, плата за само обучение было вовсе не главной статьей студенческих расходов. Ведь большинство школяров учились не там, где родились, питались не маминой стряпней и жили не в родительском доме. Дороже всего им обычно обходилось как раз проживание в университетском городе, где, конечно, взвинчивали цены за жилье, а также питание – в съемных квартирах и общежитиях кухни обычно не было, еду надо было покупать или снимать жилье уже с питанием. А еще надо было на что-то купить дрова, чтобы не замерзнуть, хоть какую-то смену одежды, а иногда и форменную одежду, и, конечно, оплачивать пользование книгами или переписывание их для себя. Не зря в популярном средневековом трактате XIII века «О школьной науке» автор советовал небогатым студентам группироваться в небольшие сообщества, снимать общее жилье, вести совместное хозяйство и вообще подходить к подготовке очередного учебного года с крестьянской практичностью – заготовить «летом соль и дрова, осенью зерно и вино, груду козлятины».

В конце XIV века расходы студента одного из старших факультетов могли составлять от двух до десяти фунтов в год. А десять фунтов – это очень много, в среде ремесленников такое могли себе позволить разве что ювелиры и некоторые другие мастера люксового направления. Что касается остальных, то это была неподъемная сумма даже для каменщиков, которые всегда хорошо зарабатывали – десять фунтов составляли их годовой доход на всю семью. Так что на старших факультетах по объективным причинам учились в основном сыновья дворянства, интеллигентской элиты – тех же юристов и врачей, а также самого зажиточного бюргерства и торговцев.

Правда, надо сказать, существовало уже и что-то вроде стипендий – богатые люди иногда брали под личное покровительство какого-нибудь талантливого молодого человека и оплачивали его обучение. А бывало, что и учреждали именно стипендию – по завещанию выделяли какую-то сумму на то, чтобы ежегодно выплачивать содержание определенному количеству самых способных студентов того или иного факультета.

Например, жил в XIII веке такой джентльмен – Уолтер де Мертон, видный дипломат и политик при двух английских королях, одно время даже лорд-канцлер Англии. Он вообще не раз занимался благотворительностью, с 1261 года материально помогал ученым и студентам, а в 1264–1274 годах основал в Оксфорде Мертон-колледж, ставший впоследствии образцом для всех последующих колледжей Оксфорда и Кембриджа. Он не только построил здание для проживания и учебы, но создал для членов колледжа специальный устав и выделил на их содержание – обучение, проживание и питание – доходы от нескольких своих поместий. Причем интересно, что Мертон заботился именно о развитии науки – студентами его колледжа могли быть молодые люди, уже имевшие степень бакалавра, но желавшие учиться дальше. Причем им запрещалось во время учебы принимать монашеский обет, Мертон хотел увеличения числа именно светских специалистов.

Говорят, правда, что восемь из двадцати первых учащихся Мертон-колледжа были племянниками самого Мертона, но, с другой стороны, это говорит о нем еще и как о заботливом родственнике. Кстати, во время беспорядков в Оксфорде он на всякий случай прикупил еще и здание в Кембридже, видимо, чтобы было куда при необходимости перевести свой колледж.

Помогали бедным студентам и профессора – по возможности, конечно, а богачей среди них обычно не было. Так что их помощь сводилась в основном к тому, чтобы подкармливать голодающих юнцов и давать самым нуждающимся какую-нибудь одежду или обувь. «Поэтому студенты брались за любое дело, – пишет Т. А. Леонова в статье «Повседневная жизнь средневекового студенчества», – переписывали книги, подметали улицы, собирали мусор, читали молитвы над усопшими. От такого заработка напрямую зависели успехи, о чем свидетельствуют сохранившиеся письма студентов. Вот письмо немецкого студента родителям: «Вы хотите, чтобы я вам написал, как идут дела у меня в Гейдельберге и как мне нравятся здешние профессора и магистры. Итак, вы должны знать, что немедленно по прибытии в Гейдельберг я получил место повара в бурсе, где меня даром кормят и даже платят, так что я могу заниматься и готовиться к магистерскому экзамену. Прошел же его бедный Генрих, у которого не было ни книг, ни бумаги и который все писал на своем тулупе»».

Документы университетов свидетельствуют, что некоторые преподаватели строили свое благополучие, ссужая студентам деньги, назначая затем более высокие гонорары за свои занятия, что было скрытым процентом. Встречались случаи покупки студентами успешных результатов экзаменов. Не случайно в Болонье были введены клятвы для экзаменуемых, например, в том, что они никому и ничего не платили, кроме положенной таксы. Не случайно поэтому в письмах студентов фигурируют фразы о честном магистре, к которому повезло попасть учиться. «Мне повезло получить помещение с некоторыми горожанами, у которых есть двое мальчиков в школе, и они обеспечивают меня едой, одеждой в достаточном количестве. Также я нашел здесь честного и уважаемого магистра с выдающейся репутацией и разнообразными знаниями, который верно их сообщает. Все мои друзья – ученики также благопристойные, учтивые, добрых нравов, не питающие ненависти, но оказывающие взаимную поддержку в приобретении знаний и поддержании чести друг друга»».

борьбе с излишествами и суетностью руководство университетов заходило довольно далеко, и многие запреты и требования выглядят достойными монастырей. Кое-где запрещалась даже музыка и использование музыкальных инструментов, за исключением особых случаев. Якобы это отвлекает от учебы и порождает легкомыслие. И это при том, что музыкальная теория изучалась в самих университетах, а музыкальное сопровождение и пение были обязательной частью богослужения.

Но по большей части все же запреты были относительно понятные. К примеру, в Питерхаусе (первом из колледжей Кембриджа, основанном в 1284 году) запрещали держать собак, певчих и охотничьих птиц, а также играть в кости и шахматы. В других колледжах Оксфорда и Кембриджа также часто не позволяли держать таких домашних животных, как собаки, хорьки и ловчие птицы, а в XV веке в списке запрещенных животных стали появляться обезьяны, волки, олени и рыбы, а кое-где даже лошади. Причем в качестве причин называлось поддержание чистоты воздуха и недопущение отвлекающей от учебы суеты. Не могу не прокомментировать, что, действительно, волки и олени в общежитии и в самом деле несколько отвлекали бы от учебы и уж точно портили бы воздух. Однако интересный момент – несмотря на то, что колледжи находились под эгидой церкви, ни в одном запрете нет кошек, вопреки популярному мнению об их повсеместном преследовании в Средние века.

Запрет костей и шахмат также характерен для статутов большинства колледжей. Судя по всему, это были основные азартные игры Средневековья. Но в некоторых колледжах в списке запретов значились также шашки, ручной мяч (прототип тенниса) и игры типа городков, в конце XV века к ним добавились еще и карты. А кое-где запрещали скопом все игры, в которые можно играть на деньги, делая послабление только для какой-нибудь подвижной игры на свежем воздухе, вроде тенниса, чтобы студенты могли поддерживать физическую форму. Это было особенно актуально еще и потому, что фехтование тоже было запрещено.

Правда, надо оговориться, что все эти запреты в основном действовали только на территории университетских колледжей, искать развлечения в городе студентам не возбранялось. Также им можно было (хоть и не всегда) участвовать в городских спортивных соревнованиях, охоте, рыбалке и танцах.

А вот пьянство, азартные игры, драки и сексуальные приключения были запрещены везде, не только на территории университета. По городу могли даже ходить специальные патрули, проверявшие таверны, бордели, популярные места для игры в кости и т. д. Толку от этого, правда, было немного – городские судебные реестры полны скандалами, драками, поножовщиной и хулиганствами с участием студентов.

Что касается контроля за сексуальной жизнью членов университетской корпорации, то напоминаю, что они числились клириками, то есть были людьми церкви, поэтому с одной стороны пользовались всеми клерикальными льготами, включая неподсудность городскому суду, а с другой – на них распространялись те же ограничения, что и на духовных лиц. Поэтому – никаких женщин! О мужчинах я даже не говорю: содомия считалась уголовным преступлением для всех категорий населения.

Ограничения контактов с женщинами были двух типов. Во-первых, конечно, пытались не допустить посещения проституток. Для этого в XIV веке руководство Оксфордского и Кембриджского университетов даже добились у короля разрешения четырежды в год депортировать проституток из этих городов. В XV веке даже появилось уточнение, что на расстояние не меньше четырех миль, потом оно было увеличено на десять миль. Потом проституток перед изгнанием стали штрафовать и ставить к позорному столбу.

Думаю, всем понятно, что справиться с проституцией не удавалось. Город, в котором кроме обычного населения еще и постоянно проживают тысячи неженатых молодых людей – слишком прибыльное место для такого бизнеса. Ректоры и канцлеры, которые всерьез брались за борьбу с проституцией, вскрывали целые организованные сети по торговле телом, которыми обычно руководил кто-то из самого университета.

Второй проблемой в том, что касалось контактов школяров с женщинами, было понимание руководством университетов того, что сексуальная связь может быть не только с проституткой, а с любой женщиной, от скучающей жены богатого горожанина до нуждающейся в приработке служанки. Поэтому в университетах женская прислуга была строго запрещена, исключение составляли только прачки, поскольку мужчин этой профессии найти было крайне сложно (мужчины-прачки были разве что у королей). И то, эти женщины обязательно должны были быть в преклонном возрасте и жить в городе, вне территории университета. А в некоторых колледжах белье вообще забирал слуга-мужчина и отвозил в прачечную, чтобы полностью исключить личное общение школяров с прачками.

В сами колледжи доступ женщинам был запрещен, исключения делались только для дам-патронесс, которые жертвовали деньги на университет (как тут не вспомнить фильм «Гардемарины, вперед!» и Анну Бестужеву – желанную гостью у руководства школы гардемаринов). Впрочем, совсем до маразма руководство университета старалось не доходить, поэтому в большинстве колледжей студентов все же разрешалось навещать матерям и сестрам, но обязательно в присутствии слуги или другого студента.

Но это все тут же переставало работать, когда речь шла о школярах, живущих за пределами колледжа, – не всем же хватало мест в общежитии. В городе они снимали комнаты у женщин, самая дешевая прислуга тоже была женская. Не говоря уж о том, что торговля элем – основным напитком средневековой Англии[69] – тоже была женским делом.

Кстати, раз уж речь зашла об эле, стоит упомянуть, что в Средние века было принято есть два раза в день – обедать и ужинать. Завтрак был некоторой роскошью, хотя веку к XV уже многие начали хоть что-то перехватывать с утра перед работой или учебой. Но в основном, судя по сохранившимся документам, студенты только обедали – часов в 11, а потом ужинали – часов в 17. Однако несмотря на очень ранний подъем (около 5 утра), все же в пять вечера, после ужина, никто спать не ложился, еще надо было работать и работать, так что считалось нормальным перед сном еще разок подкрепиться кружкой эля.

аказания и штрафы – это сама по себе интересная тема, потому что по ним можно многое узнать о жизни студентов и о том, что власти университета считали действительно важным. Как пишет В. А. Евсеев, в Оксфорде «школяры штрафовались за высказывание еретических мыслей, невоздержанность в пище, клевету на общежития, общение с сомнительными личностями, запрещенные игры, проникновение в общежитие и за его пределы после закрытия главных ворот или проведение ночи вне общежития без разрешения, а также за пребывание в Оксфорде без соответствующей санкции».

Довольно много штрафов и других наказаний связаны с беспорядками и насильственными действиями. Был, например, запрет на разжигание розни между нациями, сословиями или факультетами. Носить и хранить где-либо оружие строго запрещалось, причем штрафовали даже за то, что достал собственный нож за столом, пользоваться можно было только столовской посудой и приборами. Для эпохи, когда каждый мужчина носил с собой оружие, а основным столовым прибором был как раз нож, это очень суровое правило. Штрафовали за драки, нанесение побоев, если у побитого текла кровь, то штраф удваивался, а за повторную драку могли и выгнать.

Штрафовали и за нанесение вреда имуществу общежитий, причем, судя по перечислению этого имущества, оно в основном страдало во время студенческих драк – речь шла по большей части о столах и другой мебели, стенах, полах, окнах. Между прочим, и за хождение по газонам тоже штрафовали (и кое-где это не отменили до сих пор). Да еще и заставляли школяров помогать в работе по саду.

Конечно, были и другие наказания, не только штрафы: за некоторые проступки студента могли посадить во что-то вроде карцера, а могли и подвергнуть телесному наказанию. Причем пороли обычно публично – в назидание остальным. Правда, что интересно, – телесные наказания предназначались только для студентов младших курсов, не старше 20 лет, а кое-где и 18 лет. Взрослых людей не пороли. Почему – не уточняется, но, возможно, это связано с тем, что в 20 лет уже обычно получали степень бакалавра и становились не просто школярами, а полноценными членами научного сообщества.

И напоследок еще один интересный момент – во многих колледжах был штраф за использование на территории колледжей других языков кроме латыни. Так что в те времена латынь отнюдь не была мертвым языком, все, кто учился в университете, вынуждены были уметь на ней разговаривать.

ассказывая о средневековых студентах, стоит сказать несколько слов и о культуре вагантов – бродячих поэтов XII–XIII веков, в основном вышедших из студенческой среды и писавших на латыни.

Поэзия вагантов в XIX веке, когда о ней вспомнили после нескольких сотен лет забвения, несколько шокировала образованную публику. Эти, как очень точно сказал М. Л. Гаспаров, «латинские стихи клириков, бичующие Рим, воспевающие вино и нисколько не платоническую любовь», никак не соответствовали привычному мрачно-романтическому образу Средневековья.

Сейчас, когда уже хорошо изучена «низовая» культура средневековых городов и уж тем более культура деревенская, самая, так сказать, народная, стихи вагантов могут шокировать разве что тем, что они написаны на латыни, то есть являются частью культуры самой образованной части общества. Но, с другой стороны, тот, кто читал фацетии позднесредневековые анекдоты и короткие новеллы на латыни, – знает, что они зачастую были неприличнее рассказов Боккаччо, хотя по сути тоже предназначались исключительно для образованной публики, знающей латинский язык.

Гаспаров пишет, что латинская поэзия родилась на стыке двух традиций – античной и христианской – и стала развиваться в двух направлениях: ученой панегирической поэзии хвалебно-дидактического толка и вагантской, с юмором и вульгаризмами. «Носителями этой высшей линии латинской светской поэзии, – пишет он, – были социальные верхи духовенства: аббаты, епископы, ученые и преподаватели монастырских и соборных школ. А в социальных низах духовенства, среди простых монахов и послушников, среди не учителей, а учеников соборных школ развивалась другая, низовая традиция любовной поэзии. Стих здесь был не классический, а более легкий и привычный – песенный стих церковных гимнов и секвенций; стиль здесь был тоже не классический, а сбивчивый и смешанный: вульгаризмы разговорной латыни перемежались библейскими реминисценциями, которые были у всех на слуху; и, наконец, к образному материалу Овидия и «Песни Песней» примешивался материал из третьего источника, самого интересного, но, к сожалению, самого темного для нас – из народной песни. Начало этого контакта низовой латинской словесности с народной поэзией на новоевропейских языках восходит по меньшой мере к IX веку – веку расцвета монастырской культуры в Европе… Однако вполне отчетливый облик приобретает эта «предвагантская» литература лишь на исходе монастырского периода европейской культуры – в начале XI в.»

Но настоящего размаха это направление низовой латинской поэзии получило только с появлением и развитием университетов, когда ученые люди не просто перестали жить в своем мирке за стенами монастыря, а наоборот, стало нормой, когда в поисках учености они перемещались из одного университета в другой или, не найдя хорошего места после окончания учебы, странствовали в поисках работы и покровителей. «Вагант» переводится как «бродячий». Для Средневековья бродяга – это что-то пугающее, изгой, человек несомненно подозрительный. Но студенты, перемещавшиеся из одного университета в другой, были клириками, то есть людьми, относившимися к уважаемому сословию, обладавшему определенными привилегиями (в том числе подсудностью только церковному суду). Эта двойственность – бродячий клирик – стала чем-то совершенно новым для средневекового мира, и поэзия вагантов отражает эту двойственность и новизну мировоззрения.

«Вагантство XII–XIII вв. стало из неученого ученым; – пишет Гаспаров, – но это не значит, что оно из буйного стало благонравным. О них говорили: «Школяры учатся благородным искусствам – в Париже, древним классикам – в Орлеане, судебным кодексам – в Болонье, медицинским припаркам – в Салерно, демонологии – в Толедо, а добрым нравам – нигде»… Всей своей жизнью ваганты подрывали у народа уважение к духовному сану, а при случае оказывались и участниками общественных беспорядков. Кроме того, из их среды исходили стихи не только льстивого и панегирического содержания: так, хронист Матвей Парижский под 1229 годом упоминает стихи парижских школяров, написанные по случаю блуда королевы Бланки Кастильской с папским легатом».

Не надо думать, что все эти бродячие клирики были поэтами, конечно, людей по-настоящему талантливых среди них были единицы. Большая часть поэзии вагантов удивительно однообразна и следует образцам, которые они изучали в университете. К тому же не обязательно читать только собственные стихи и петь только собственные песни – кто бы из вагантов ни сочинял те или иные произведения, они быстро становились частью общей культуры этой прослойки странствующих образованных молодых (чаще всего) людей.

Но поскольку одной из главных мишеней сатиры вагантов была церковь – чьи порядки они знали, так сказать, изнутри – неудивительно, что церковные власти довольно скоро стали воспринимать вагантов как врагов, подрывающих религиозные устои. В XIII веке редкий церковный собор обходился без очередного осуждения бродячих клириков, причем к ним начали применяться самые серьезные меры – сначала покаяние, а если не поможет, то лишение духовного сана и выдача светским властям как бродяг и смутьянов.

Что сказать, к концу XIII века церковь победила, и культура вагантов практически сошла на нет. С одной стороны, этому способствовало то, что спрос на образованных людей все возрастал, и любой более или менее стоящий клирик уже с легкостью находил себе хорошее место, а не шатался по дорогам. С другой – церковные репрессии сыграли свою роль, самых буйных перевешали, остальные стали осторожнее и послушнее. Да и в культурном плане ваганты проиграли, во-первых, поэзии трубадуров, а во-вторых – нарождающейся городской поэзии – а точнее, латынь проиграла национальным языкам. Ну и наконец, церковь нанесла по вагантам смертельный удар, разрешив странствующее монашество – францисканские и доминиканские проповедники бродили по всей Европе, говорили с людьми на понятном им языке (опять же национальном) и проповедовали официальное церковное учение. В их массе остатки вагантов просто затерялись. Пришли другие времена, в которые они оказались лишними.

десь мне придется частично повторить то, о чем уже говорилось в главе про средневековое образование, потому что некоторые вещи необходимо рассмотреть под другим углом.

К сожалению, даже те, кто довольно неплохо представляют себе Средневековье и не находятся в плену распространенных мифов и заблуждений, обычно все-таки склонны считать, что умение читать и тем более писать было уделом только духовенства, узкой прослойки представителей ученых профессий – таких как юристы и медики, а также некоторых людей из правящего класса (и то почему-то не всех, часто считается, что рыцарю грамота была ни к чему), а широкие слои населения оставались неграмотными. Учили чему-то только в монастырях, светские люди и без наук прекрасно обходились. Действительно, зачем рыцарю образование? Мечом махать и так можно. Королевские чиновники – и те подписывались крестиком. Об остальном народе можно даже не упоминать…

Эту «прекрасную» картину, щедро нарисованную темными красками, портят лишь всякие досадные мелочи вроде огромных судебных архивов, написанных отнюдь не крестиками, или бухгалтерских книг, которые были у любого купца, в любом монастыре и даже у любого ремесленника. А также – тысячи сохранившихся средневековых рукописей, плюс данные о том, что это лишь малая толика от реально существовавшего количества, ведь в каждом монастыре ежегодно переписывались сотни книг, а с XIII века копирование рукописей вообще было поставлено на поток. Не будем забывать и о том, что и бумага, и книга как таковая в принципе были изобретены в Средние века.

Безусловно, говорить о стопроцентной грамотности населения и даже о хоть сколько-нибудь сравнимой с современной, было бы большим преувеличением. Но нельзя же на полном серьезе верить и в то, что королевские чиновники подписывались крестиками, потому что не умели читать и писать, но им все равно доверяли важнейшие государственные документы. Еще более невероятно предполагать, что торговцы были неграмотными – заключали договора, брали кредиты, закладывали имущество, вели деловую корреспонденцию с партнерами (которой во всех европейских странах остались целые тома) – и при этом не умели читать, а полностью доверяли своим секретарям, писцам и приказчикам.

Причем не стоит забывать, что среди торговцев, да и среди ремесленников, особенно в пивоварении, было немало женщин, которым, разумеется, опасаться обмана приходилось куда больше, чем их коллегам из числа сильного пола – как из-за того, что в Средние века женщина по умолчанию считалась глупой, так и в силу того, что слово, данное женщине, для мужчин никогда не было столь же значимым, как и слово, данное мужчине. Так что для средневековой «бизнесвумен» умение самостоятельно читать договоры и прочие деловые бумаги было жизненной необходимостью.

Конечно, тут можно вспомнить Марджери Кемпе (ок. 1373 – ок. 1438 гг.), которая вполне успешно управляла пивоваренным бизнесом и оставленным ей от отца наследством, занималась богословскими изысканиями, но в то же время свою книгу, так и названную «Книга Марджери Кемпе», не написала собственноручно, а надиктовала. Но умение читать и умение писать в Средние века были двумя совершенно разными навыками, и дальше я еще буду рассказывать об этом подробно. Вот сейчас писать умеют все, но даже грамотный пост в соцсети сочинить сможет не каждый, не говоря уже о научной статье или книге. За большинство известных личностей их автобиографии пишут литературные «негры», и никто не находит в этом чего-то удивительного и предосудительного. Умение записывать буквы на бумаге и умение письменно излагать свои мысли литературным языком – это, по сути, и в наше время тоже два разных навыка.

азумеется, мы сейчас говорим о Высоком и Позднем Средневековье, когда грамотность достаточно широко распространилась за пределами монастырей. Так как же дело обстояло в реальности? Кто умел читать, кто – писать и кого в принципе в те времена можно было считать образованным человеком?

Если проводить аналогии с современностью, то человек с университетским образованием в Средние века – это примерно как сейчас доктор наук. Вроде бы и обычное явление, а все-таки не на каждом шагу встречается. Множество людей за всю жизнь ни с одним доктором наук даже ни разу не разговаривали, так же, как средневековые горожане с людьми, прошедшими все ступени обучения в университете и получившими степень.

Другое дело люди, окончившие начальную школу, то есть умеющие как минимум читать, писать и считать. Сохранились данные, что во Флоренции в 1338 году было около десяти тысяч школьников. Это на город со стотысячным населением. «От восьми до десяти тысяч мальчиков и девочек учатся читать, от тысячи до тысячи двухсот мальчиков в шести школах изучают счет и алгебру, – писал Джованни Виллани[71]. – Тех же, кто обучается грамматике и логике, насчитывается от пятисот пятидесяти до шестисот человек в четырех больших школах».

Учитывая, что в то время около 40 % жителей было моложе 18 лет, нетрудно подсчитать, что в школе учился каждый четвертый ребенок, то есть как минимум 25 % жителей в итоге становились грамотными. И это не считая того, что девочек в школах все-таки училось мало, большинство из них, вне зависимости от социального статуса, получали домашнее образование[72].

В Англии в тот же период, по подсчетам Йена Мортимера, в городах полноценно грамотными были около 20 % жителей. «Заседания поместных судов тщательно протоколируются, равно как и финансовые дела каждого поместья, – пишет он. – Каждый епископ ведет реестр. В каждом большом поместье на каждого богатого землевладельца работают клерки. У каждого судьи есть конторские работники, равно как у каждого шерифа, сборщика выморочного имущества и коронера. Большинство богатых купцов ведут бухгалтерию в том или ином виде. К 1400 году даже церковные старосты умеют вести баланс доходов и расходов. Все профессионалы в городе – врачи, юристы, нотариусы, хирурги и школьные учителя – умеют писать и читать, около двадцати процентов остальных ремесленников тоже грамотны. В сельской местности основную часть грамотного населения составляют поместные клерки, приходские священники и ктиторы[73]. При составлении списков фригольдеров[74], наиболее достойных доверия, часто специально указывается, грамотны ли они – и таковых находится немало».

То есть 20–25 % грамотных. Достаточно неплохие цифры, если вспомнить, что речь идет о людях, получивших школьное или равноценное ему домашнее образование. Подчеркну – они умели писать. Не только читать, а именно писать.

Современному человеку трудно понять, в чем разница. Мы-то сейчас читать и писать учимся параллельно. Но в Средние века все было по-другому. Вспомните про все те же крестики вместо подписей королевских чиновников. Неужели кто-то в здравом уме дал бы составлять и подписывать документы людям, не умеющим читать? Естественно, нет, мало ли что им там подсунут для подписи и печати.

История этого крестика сама по себе интересна. На самом деле это так называемый Signum manus – королевская монограмма в виде креста, которую франкская династия Меровингов, а потом и англосаксонские монархи, видимо, переняли у святого императора Константина и активно использовали в VII–VIII веках. Во многих странах она изображалась на монетах, а в документах уполномоченные лица ставили ее в подтверждение того, что это королевский документ. Потом Signum manus заменили печати, а короли стали подписываться полностью, но этот процесс растянулся на века, еще император Священной Римской империи Генрих III в XI веке предпочитал ставить такую стилизованную под крест подпись. Уж очень нравился средневековым монархам ее религиозный подтекст.

то же касается умения читать и писать – в Средние века широкие массы населения читать и писать учились по-разному, и это были два совершенно отдельных процесса. Поэтому множество людей умело читать – кто-то бегло, кто-то с грехом пополам – но при этом совершенно не умело писать.

Как большинство людей училось читать? Об этом я уже немного писала – те, кто получал базовое образование, чаще всего учились читать не по буквам, а по словам и целым речевым конструкциям. Кто изучал иностранные языки по различным ускоренным методикам, поймет, о чем идет речь. В Средневековье для этого использовались молитвы (если учились читать на латыни) или какие-то простые, всем известные тексты. Выглядело это так. Вот у вас есть предложения «Мама мыла раму» и «Папа ест кашу», вы знаете, как они звучат, знаете, кто такие мама и папа, что такое рама и каша и что значит «мыла» и «ест». Читаете их раз за разом и постепенно запоминаете, как выглядят слова «мама», «папа», «мыла», «ест», «кашу» и «раму». В следующий раз вы встречаете предложение «папа мыл раму» и понимаете, что это значит. Вот так постепенно и формируется навык чтения.

В принципе, так научиться читать можно даже самостоятельно и уж точно – с помощью любого другого умеющего читать человека. Конечно, с таким подходом умение читать бегло напрямую зависело от количества и разнообразия прочитанных книг. Но для большинства людей огромный словарный запас и не требовался – читали они в основном королевские указы, деловые письма и записи в бухгалтерских книгах, а там словарь довольно ограниченный.

Отдельно уточню – это не значит, что люди совсем не учили буквы. В школах учили, следуя классической, пришедшей еще из Античности, традиции, но это было нужно в первую очередь для того, чтобы узнавать слова, что-то вроде визуального натаскивания. Самоучки же могли обойтись и без этого этапа, и если им не нужно было учиться письму, буквы могли им никогда и не понадобиться – хватало запаса визуально узнаваемых слов.

Другое дело – умение писать. Этому учили примерно как сейчас – сначала буквы, потом их сочетания, дальше слова, словосочетания и, наконец, предложения. Это требовало времени, сил и денег – учителю надо было платить. Такое образование – с буквами и одновременным обучением чтению, письму, грамматике и т. д. – было доступно далеко не каждому, да и не все в нем нуждались, ведь даже богатые люди, вроде купца, рыцаря или чиновника, были в первую очередь заинтересованы в том, чтобы уметь читать, а писца при необходимости всегда можно было нанять. Писать учились в обязательном порядке только будущие клирики, те, кто хотел получить университетское образование, и дети особо передовых родителей.

Конечно, число людей, получающих полноценное образование, постепенно росло. Но все равно, в городах к XIV веку читать умело уже большинство населения, а вот писать – уже названные выше 20–25 % (в деревнях – от силы 5 %). Чем глубже в Средневековье, тем эта цифра, разумеется, ниже, зато в XV веке уровень образования рванул вверх настолько, что, как я уже упоминала, понадобилось книгопечатание, чтобы удовлетворить растущий спрос на литературу.

режде чем перейти к средневековой литературе и теории чтения, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление и рассказать о женском образовании. В первых трех главах я писала все же в первую очередь о том, как и чему учили мужчин, к женщинам большая часть этого относилась лишь косвенно, хотя, конечно, они и в школах иногда учились, и уж тем более книги манер и сборники нравоучительных историй к ним относились не в меньшей мере, чем к мужчинам.

Каким же было образование женщин в Средние века? Принято считать, что никаким. Да и вообще, даже грамотных мужчин было мало, что уж говорить о женщинах.

Женское образование и воспитание вызывало в Средневековье столько споров, что их отголоски запутывают историков до сих пор. С одной стороны, женщина была вроде как сосуд греха, и вообще ее дело – рожать детей и вести хозяйство, зачем ей образование. Робер де Блуа, например, автор двух трактатов о воспитании, назвал их «Обучение господ» и «Целомудрие дам» – его подход к женскому образованию ясен уже по одним только названиям. В трактате для женщин у него в основном рекомендации не «оголяться», не разрешать другим прикасаться к их телу и губам, не слишком много есть и пить, не останавливаться перед окнами чужих домов, не лгать и т. д.

Примерно такое же мнение высказывает и Филипп Новарский, когда пишет о воспитании женщин. По его мнению, девушек, в отличие от юношей, не следует учить чтению и письму, если только они не собираются стать монахинями, потому что ненужные знания ведут только к греховным увлечениям, а для благополучия женщины достаточно плотской и нравственной чистоты.

С другой стороны, практические соображения сильно противоречили идеологии. Кто управлял замком или поместьем, пока рыцарь воевал? Кто вел дела, пока торговец уезжал по делам, причем иногда чуть ли не на другой конец Европы? Кто присматривал за мастерской во время болезни и отсутствия ремесленника? Естественно, жены. По очень простой и практичной причине – жена была единственным человеком, которому можно было полностью доверять. Поэтому, даже если не учитывать того, что для ведения домашнего хозяйства необходимо как минимум уметь считать, образованная жена была для мужчины помощницей, а неграмотная – обузой. Естественно, речь не об университетском образовании, но уж читать, считать и иметь определенные специальные знания, касающиеся рода деятельности мужа, было практически необходимо.

Нельзя забывать и о вдовах. Они составляли довольно большую часть средневекового общества, причем многие из них были молоды (особенно вторые-третьи жены, которые обычно были намного младше мужей). В Англии, например, в XV веке, когда мужчины активно гибли то в битвах с французами, то в гражданских войнах, в руках вдов находилось до трети всех аристократических земельных владений. Цеховая статистика тоже говорит в пользу женщин – вдовы нередко наследовали мастерскую покойного мужа и продолжали его дело. Вели женщины и торговые дела, особенно в таких купеческих странах, как Англия и итальянские государства.

се это нашло отражение и в философско-воспитательной литературе. Франческо да Барберино, например, в трактате «Поведение и нравы женщины», написанном в 1318–1320 годах, размышлял об обучении женщин чтению и письму и отмечал, что «многие это одобряют и многие порицают». Сам он, пусть и с неохотой, но допускал, что знатной женщине стоит научиться читать и писать «надлежащим образом» на тот случай, если, овдовев, она станет «хозяйкой земель и госпожой вассалов». А кроме того, у женского образования, по его мнению, была еще одна важная цель – чтобы потом они, став матерями, могли дать хорошее начальное образование своим сыновьям. Кстати, в качестве учителей для знатных девочек он рекомендовал нанимать женщин. Это само по себе уже говорит о существовании достаточного количества образованных женщин, которые могли бы работать домашними учительницами.

Татьяна Рябова пишет также о «признании допустимости и даже необходимости элементарного образования для девочек (оговоримся, что в большинстве случаев речь шла о представительницах знатных родов). Такую точку зрения можно выявить на материале двух известных произведений педагогической мысли XIII века. Одно из них – трактат «Об образовании детей благородных родителей» (между 1247 и 1249 гг.) Винцента из Бове (ок. 90-х гг. XII в. – ок. 1264), автора едва ли не самой известной в средневековье энциклопедии «Великое зерцало». В своем педагогическом опусе Винцент собрал многочисленные цитаты из античных, раннехристианских, средневековых авторов, посвященные образованию и воспитанию; подчинив их своему замыслу, он представил стройную систему обучения детей, в которой среди прочих проблем рассматривался вопрос об образовании девочек. Обучению и воспитанию девочек посвящено также несколько глав в трактате другого известного мыслителя того же периода Эгидия Колонны Римского (1246/47 –1316) «О наставлении государей» (трактат издан в 1285 году).

Оба автора считают честным, полезным и благородным занятием для девушки знатного рода не только домашнюю работу, но и чтение. Обосновывая это, Винцент ссылается на слова Иеронима, обращенные к деве Евстохии: «Чаще читай, изучай как можно больше. Пусть сон захватывает тебя, когда ты держишь книгу, и пусть лицо твое склоняется на святую страницу» (Винцент, с. 134). Однако чтением они предлагают и ограничить женское образование… В программу чтения для девушек и Винцент, и Эгидий включили лишь религиозную литературу.

Винцент немало внимания уделяет возрастным особенностям ребенка и необходимости их учитывать при выборе методов обучения. Решая этот вопрос в отношении девочки, средневековый писатель соглашается с основными положениями известного письма Иеронима к Алетии. Во-первых, учить грамоте девочку лучше в игровой форме («пусть сделают для нее буквы из самшита или слоновой кости… и пусть она играет ими, чтобы и игра была обучением»). Во-вторых, следует использовать ее желание соревноваться с другими ученицами, свойственное возрасту: пусть будут у нее подружки по учению, которым бы она завидовала и чьими успехами она была бы уязвлена. Нельзя наказывать юную ученицу за ее неуспевание, но следует поощрять ее ум, чтобы она радовалась в случае успеха и печалилась от неудач. В-третьих, чтобы девочка могла отдохнуть и заниматься с новой силой, разумно чередовать род занятий, например, при помощи молитвы и труда.

Особенности содержания образования девочек и мальчиков определялись различиями его целей. Мальчиков, обучая, готовили к участию в общественной жизни. Главная же цель образования девочки – в этом Винцент и Эгидий единодушны – возможность для нее чтением (и постоянным трудом) избежать влечения к плотскому наслаждению, пустословию, которые суть детища безделья. И если уж женщина по причине природной слабости разума своего не может не тянуться к удовольствиям, пусть эти удовольствия будут достойными и полезными, как то чтение и труд, считает Эгидий Римский. В отношении необходимости обучения девочки трудовым навыкам многими авторами использовался еще один, не менее распространенный аргумент. Всех девушек следует учить ремеслу: бедные смогут работать и тем приносить пользу своему дому; более состоятельные должны знать все о ведении домашнего хозяйства, чтобы впоследствии руководить домашней экономикой; аристократки же обучаются ремеслам «благородным» (вышиванию, например), чтобы достойно занять свое свободное время.

Французский рыцарь Делатур Ландри (вторая пол. XIII в. – после 1380) в книге, написанной в назидание своим дочерям, также считал, что женщина должна быть обучена грамоте: читая, она сможет утвердиться в вере и избежать тех опасностей, которые подстерегают душу. Хотя, полагал автор, от женщины невозможно требовать, чтобы она хорошо разбиралась в Священном Писании.

Гораздо менее распространенной была еще одна, третья точка зрения, предусматривавшая более широкую программу женского образования. Эта позиция представлена в трактате Пьера Дюбуа «Об отвоевании Святой Земли» (1306–1307). Дюбуа (XIV в.), предложивший реформировать систему образования в условиях растущей потребности государства в разного рода ученых специалистах, считал, что потребность эту следует удовлетворять в том числе и за счет женщин. Этим объясняется то, что программа образования девочек, предлагаемая Дюбуа, почти не отличается от программы образования мальчиков…

Несколько особняком стоят взгляды на образование женщин, связанные с куртуазной традицией. Показательно мнение Жака д’Амьена (XIII в.): «Дама должна овладеть грамотой, чтобы читать романы; уметь писать, чтобы отвечать на записки возлюбленных; играть в шахматы, поддерживать остроумную светскую беседу, петь и играть на различных инструментах. Прекрасная Дама, блистающая в свете, – вот цель куртуазного образования».

онечно, в Средние века даже в самых передовых странах большинство девушек обычно довольствовались лишь домашним образованием. Это, в общем-то, естественно: в те времена предполагалось, что женщина не должна работать, ее дело – вести домашние дела, поэтому и обширное систематическое образование ей ни к чему, только зря время потратит. Были, конечно, исключения, были даже женщины, окончившие университет, но все-таки это исключения, а не правило.

Как уже говорилось выше, во Флоренции 1338 года было около десяти тысяч школьников. Это на город со стотысячным населением. И по свидетельствам современников, в это число входили и девочки. Однако девочки централизованно получали лишь начальное образование, в среднюю школу шли только мальчики, а если семья девочки считала, что ее надо учить дальше, ей обычно нанимали учителей.

Похожая ситуация была и в других странах, хотя большинство из них несколько отставали от Италии по качеству образования. Но известно, что в Париже в XIV веке школы были разделены на мужские и женские, а до этого практиковалось совместное обучение, из чего можно сделать вывод, что девочек там начали учить в школах как минимум с XIII века, а скорее всего, и раньше. Мальчики и девочки обучались совместно и в Германии, а в Италии были как смешанные, так и раздельные школы.

«Итальянские документы XIV–XV вв., – пишет Рябова, – показывают, что женщин было немало и среди городских учителей. Приведем договор, заключенный учительницей и братом ученика и позволяющий судить о программе образования, по которой предполагает обучать женщина-учительница: «Сеньора Клементия, учительница детей, за вознаграждение 40 сольдо обещала Липпи Казини без каких-либо дополнительных расходов содержать, наставить и обучить его брата… читать и писать в такой мере, чтобы он мог читать Псалтырь, Доната и упражняться в письме… «(Донатом, поясним, называли самый популярный учебник латинского языка по имени его автора, грамматика IV века.)»

Средневековье на жизнь смотрели достаточно практично, поэтому в каждой маленькой девочке из приличной семьи видели будущую жену, мать и хозяйку дома. А следовательно, ее с детства и готовили к ведению домашнего хозяйства и выполнению прочих обязанностей, положенных ей по статусу.

Чем выше был этот статус, тем больше подразумевалось обязанностей. Дочь состоятельного купца или ремесленника должна была уметь управлять хозяйством, готовить, шить (и вообще рукодельничать), читать, писать, вести домашнюю бухгалтерию и т. д. «О грамотности горожанок, в том числе небогатых, – упоминает Рябова, – свидетельствует тот факт, что среди завещаемого им имущества нередко упоминаются книги».

Дочь знатного дворянина вдобавок ко всему этому должна была, так же как и хорошо воспитанный и образованный рыцарь, танцевать, музицировать, играть в шахматы, по возможности слагать стихи, разбираться в литературе, искусстве, геральдике, генеалогии и политике. Причем последнее – обязательно, потому что период феодализма – это время гражданских войн и постоянного противостояния различных партий. Без знания, кто с кем в каких отношениях, кто кому кем приходится и какая предыстория у каждого конфликта, и шагу нельзя было ступить. Кроме того, знатной даме надо было немного разбираться и в военном деле, ведь в отсутствие мужа именно она управляла поместьем и защищала замок от посягательств.

Ну и, наконец, дочери аристократов и тем более королей вдобавок ко всему перечисленному (готовить и шить они тоже должны были уметь) обучались искусству дипломатии, иностранным языкам, читали античных и современных авторов – потому что им в случае необходимости (отсутствия мужа, а также вдовства и опеки над детьми) требовалось управлять графством, а то и целой страной. И случаев, когда такие знания, умения и навыки знатным дамам приходилось применять на практике, в Средние века было немало.

то касается женщин-теоретиков, то из любого правила, конечно, есть исключения, поэтому в Средние века все же было несколько женщин – авторов трудов по медицине. В первую очередь это Тротула Салернская (Тротула де Руджеро), полулегендарная женщина-врач XI–XII веков. Считается, что она была одним из семи врачей Салерно, которые внесли вклад в энциклопедию медицинских знаний De egritudinum curatione («О лечении болезней»).

Город Салерно в южной Италии XII века был фактически центром европейского медицинского образования, а его географическое положение благоприятствовало смешению различных народов, культур и традиций. В Салерно было сильно влияние арабской медицины, которое послужило интеллектуальным стимулом для создания новых текстов, в конечном итоге оказавших значительное влияние на европейскую науку.

В число этих текстов входили и трактаты Тротулы Салернской, состоящие из практических советов и рецептов, которые условно можно разделить на медицинские и косметологические. Медицинские посвящены в основном гинекологическим проблемам, начиная от болей при менструации и заканчивая родами и лечением бесплодия. Среди них можно найти советы, что делать при выпадении матки, как избавляться от неприятного запаха влагалища, как уменьшить кровотечение (хоть при менструации, хоть из носа), как лечить различные заболевания половых органов (в том числе не только у самой женщины, но и у ее партнера).

Есть там и советы дерматологического характера, подходящие для представителей обоих полов, но адресованные прежде всего женщинам, потому что они воспринимались уже в какой-то степени как косметологические. Они посвящены вопросам лечения чесотки, удаления прыщей, раздражений и прочих кожных проблем.

Чисто косметологические рецепты Тротулы касаются типовых тем – духов, покраски волос, отбеливания кожи, смягчения потрескавшихся губ, удаления веснушек и т. п. Есть и долгие процедуры, рассчитанные на целый день, как, например, удаление волос с тела.

На самом деле Тротула Салернская вряд ли была единственным автором этого трактата (как и других приписываемых ей произведений). Исследования Моники Грин, крупнейшего современного специалиста по вопросам средневекового женского здравоохранения, доказывают, что трактат составлен из работ трех разных авторов, один из которых явно был мужчиной. Но в Средние века авторство Тротулы считалось несомненным. Она была авторитетом номер один во всем, что касалось женского здоровья и всех сопутствующих вопросов, включая косметологию.

Впрочем, в Средние века эти темы не слишком разделяли, наука о способах сохранения красоты считалась частью медицины. В этом смысле особенно интересен каталонский текст конца XIV века под названием «Тротула» (к тому времени это имя стало нарицательным для любого труда по женскому здоровью, примерно как «Ксерокс» для копировального аппарата или «Памперс» для подгузников), написанный предположительно по заказу какой-то дамы из Арагонской королевской династии. Этот трактат адресован не врачам, а самим женщинам, и состоит из совершенно практических рецептов на тему гинекологии, сексуальной жизни, ухода за собой и заботы о своем здоровье. Такой комплексный и практический подход для XIV века был очень передовым явлением.

Любопытно, что нет ни одного средневекового труда, как научного, так и адресованного непрофессионалам, посвященного мужскому здоровью, не говоря уж о внешности. Все работы на медицинские и косметические темы либо общие для мужчин и женщин, либо только для женщин.

Других авторитетных женщин-врачей кроме Тротулы в Средние века не было, но женские научные труды на медицинские темы были. Причина в том, что подобные трактаты всегда носили медицинско-косметологический характер, а традиции признания авторитета женщин в области косметики Средневековью в наследство оставила еще поздняя Античность. Даже знаменитый врач Гален[75], чей авторитет в Средние века был непоколебим, считал экспертами в области косметики нескольких женщин, включая некую Клеопатру, которую кроме него упоминают и другие медицинские источники, начиная со II века н. э.

Кем на самом деле была эта женщина и какие именно труды она написала, неизвестно до сих пор, но в Раннем Средневековье она считалась авторитетной фигурой в медицинских вопросах, касающихся женщин. А по прошествии некоторого времени ее стали отождествлять с самой известной дамой, носившей это имя, – египетской царицей Клеопатрой VII (69–30 гг. до н. э.), той самой, что обольстила Цезаря и Антония. Ей приписывали латинский трактат по гинекологии, известный в двух вариантах, и несколько других текстов, которые пользовались большой популярностью, в том числе и благодаря имени их предполагаемой создательницы.

Между тем среди манускриптов XII века действительно сохранился в единственном экземпляре весьма значительный труд, состоящий из сборника рецептов по гинекологическим вопросам, за которым следует раздел косметических рецептов по украшению женской груди, лица, рук и ног и улучшению запаха тела с помощью духов. Автором этого труда значится некая Метродора, и судя по всему, манускрипт является копией, а оригинал был написан в позднюю Античность или Раннее Средневековье. Один из рецептов, посвященных уходу за лицом, автор текста опять же приписывает египетской царице Клеопатре.

Более того, гинекологическая часть трактата Метродоры очень напоминает тот самый, сохранившийся в двух вариантах латинский текст поздней Античности или Раннего Средневековья о женских болезнях De passionibus mulierum, который в Средние века приписывали Клеопатре. Поэтому неудивительно, что постепенно все эти реальные и выдуманные Клеопатры слились в одну и превратились в еще одно лицо египетской царицы, прославленной умом и красотой. Почему бы такой женщине и не написать труды по косметологии и гинекологии?

десь можно сделать небольшое отступление и упомянуть, что медицинской практикой женщин заниматься особо не допускали. Но тем не менее и полностью запретить им это не удавалось – сохранилось немало свидетельств того, что женщины не только принимали роды и ухаживали за больными, но и работали практикующими врачами. Напоминаю, что хирург и терапевт в Средневековье были не просто разными специалистами, они вообще учились в разных местах, состояли в разных цехах и на уровне практической медицины почти никак не пересекались. Главное – женщины бывали и теми, и другими.

«Только очень немногие женщины были приняты в университетские медицинские школы, – пишет Клавдия Опитц, – Франческа Романо, которая получила диплом хирурга в 1321 г. от герцога Карла Калабрийского, была исключением, которое подтверждает правило… В Париже в 1322 г. Жаклин Фелисия де Алемания была незаконно отстранена от практики, поскольку она не получила университетскую степень. То же запрещение было наложено на Иоанну Белоту и Маргариту из Ипра, обе были хорошо известными хирургами.

Однако в других странах Европы, где давление академических институтов было менее интенсивно, некоторые женщины-врачи имели высокий престиж и процветающую практику. Во Франкфурте дочь городского врача продолжала вести его пациентов после его смерти; в 1394 г. она дважды получила плату городского совета за лечение наемных солдат. В следующем столетии городские документы показывают, что во Франкфурте было 16 практикующих женщин-врачей, некоторые из которых были еврейками; они, как кажется, в основном специализировались на заболеваниях глаз и глазной хирургии. Насколько много было женщин-врачей, целительниц и цирюльниц-хирургов, оценить невозможно, поскольку огромная их часть никогда официально не регистрировались. Записи касаются только врачей, нанятых городскими властями, изгнанных из города или подвергнутых запрещению практиковать…

Тем не менее официальные записи свидетельствуют о присутствии женщин во всех областях медицины в течение Средних веков и после, даже в качестве военных хирургов, лечащих раненых солдат, – незначительное, но вездесущее меньшинство».

Отдельно можно сказать об Испании, на большой территории которой в силу арабского владычества подготовленные университетами врачи-теоретики были в меньшинстве, а основу здравоохранения составляли практики – хирурги-цирюльники и аптекари-терапевты, среди которых было и немало женщин. Даже после христианского завоевания Испании многие мусульманские врачи обоих полов продолжали практиковать, получали на это лицензии и успешно лечили как мусульман, так и христиан. В 1329 году в Валенсии под давлением цехового лобби женщинам запретили заниматься медициной, но этот закон еще долго существовал только формально, потому что многие богатые клиентки предпочитали лечиться у женщин, даже если у тех отобрали лицензию.

ожалуй, самая неожиданная для женщины профессия – это палач. Трудно представить, но бывало и такое. Нет, головы женщины не рубили, но исполнять другие, менее тяжелые наказания им доверяли. Так, в указе Людовика Святого от 1264 года сказано: «Тот, кто злословил или поступил противозаконно, по судейскому решению будет высечен розгами лицом его пола, а именно: мужчина – мужчиной, а женщина – женщиной, без присутствия мужчин».

Другие нетипичные женские занятия, конечно, далеко не так эффектны. Так, например, в Париже существовала такая профессия, как «рекомендательница» – так назывались женщины, содержавшие то, что мы называем сейчас агентством по найму. В указе 1351 года (в котором фиксировалась оплата труда) им разрешалось брать 1 шиллинг 6 пенни за трудоустройство горничной и 2 шиллинга – за устройство сиделки. Хорошая сумма, учитывая, что горничная получала в год около 30 шиллингов и обувь.

Как уже упоминалось в главе про образование, работали женщины и учительницами. В конце XIII века, в частности, в Париже больше двадцати женщин были зарегистрированы как содержательницы элементарных школ для девочек. Учителями в этих школах, естественно, тоже были в основном женщины. В крупных торговых городах северной Италии школы для девочек тоже появились с XIII века, а вот в Германии их начали открывать только в XIV веке, когда распространилась традиция писать на немецком, а не только на латыни. Часть учительниц были бегинками (членами светско-духовного ордена, о котором надо говорить отдельно, но книги на это уже не хватит), часть – женами учителей-мужчин. Нередко супружеские пары открывали школу совместного обучения и занимались ею вместе, как в Бамберге, где городские власти постановили, что учитель и учительница должны состоять в браке друг с другом.

Еще одной на редкость распространенной женской профессией была работа каллиграфами и миниатюристами. Книг, как я уже говорила, писалось много, мастера требовались постоянно, а какое занятие может быть более подходящим и безопасным для женщины, чем работа в мастерской отца или мужа, да еще такая, которую можно делать, даже не выходя из дома?

Особенно много женщин, занимающихся каллиграфией и миниатюрой, было, разумеется, в Болонье, где переписывание текстов поставили на поток. Большинство из них остались безымянными, есть только упоминания, что в мастерских переписчиков работали как мужчины, так и женщины. Но некоторые имена архивы все же сохранили. Так, в контракте о продаже дома в 1271 году упоминается некая Донателла, миниатюристка и жена миниатюриста. В 1271–1272 годах каллиграф Монтанария, жена Онесто, получила заказ от флорентийского книготорговца Бенчивенне. В 1275 году Родольфо дель фу Родольфо поручил переписывание рукописи своей дочери Антонии. В 1279 году некая Аллегра, жена Ивано, обещала кармелиту, что перепишет для него Библию. Каллиграф Фландина из Тебалдино занималась ремеслом в 1268 году, Улиана де Бенвенуто из Фаенцы подписала контракт в 1289 году. В 1329 году каллиграфией занималась чета Бранка и Анастасио.

Есть примеры и из других стран. В XIII веке в Кельне работала вдова Тулла, специализировавшаяся на инициалах, а в XIV веке – некая художница Хильда, жена миниатюриста Йоана. В Париже в конце XIII века безымянная художница работала в школе миниатюристов со своим мужем, Ришаром из Вердена. Там же на Сенной улице в середине XIV века жила художница Томасе, а на улице Трусваш – художница Берго (в доме ее отца, Жана Черного, тоже миниатюриста). А вот от миниатюристки Кларисии сохранился даже автопортрет – в Псалтыри, датированной примерно 1200 годом, она изобразила себя в качестве «хвостика» буквы Q.

о вернемся к истокам средневековой грамотности, точнее, к Раннему Средневековью. И проследим, как развивалось и видоизменялось умение читать. А началось все, конечно, со священных книг.

Чтению священных книг в Средние века придавалось куда большее значение, чем в наше время, впрочем, это все и так знают. Но мало кто задается вопросом – почему? Это кажется вроде бы и так понятным – религиозные и не слишком образованные средневековые люди, идеологическое всевластие церкви, шаг вправо, шаг влево – костер…

Не буду говорить, что это совсем уж неправда. Но не стоит забывать и об огромном количестве сохранившейся со Средневековья вполне светской литературы, которую с упоением читали как короли, так и простые горожане. Причем она далеко не всегда была «легким жанром». Конечно, были и рыцарские романы, и юмористические фацетии и фаблио[76], но немалую часть светской литературы составляли исторические и философские труды, сборники нравоучительных рассказов, мемуары путешественников и т. п.

Однако к священным книгам отношение было особое. Еще в IV веке святой Амвросий[77], один из четырех великих латинских Учителей Церкви, сказал: «Почему ты не употребляешь на чтение [св. Писания] то время, когда ты бываешь свободен от церковных дел? Почему ты не посещаешь Христа, почему ты не беседуешь со Христом, почему ты не слушаешь Христа? С Ним мы беседуем, когда молимся, Его мы слушаем, когда читаем божественные писания»[78][79].

И эта идея не устарела до сих пор – в 1965 году папа римский Павел VI утвердил Догматическую конституцию о Божественном Откровении Dei Verbum, в 25 статье которой говорится:

Сейчас мы, конечно, воспринимаем это в переносном смысле, но в Средние века смысл вкладывался совершенно прямой. Предполагалось, что если правильно читать священные тексты и достичь нужной степени просветления, то Господь на самом деле будет отвечать тебе через них. Так, например, святой Антоний Великий (ок. 251–356), основатель отшельнического монашества, по легенде, оставшись в двадцать лет сиротой, пошел в церковь и услышал там: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[81]. После чего он раздал все свое имущество бедным, а сам ушел в отшельники.

Святой Франциск Ассизский (1181/82 – 1226), учредитель францисканского ордена, вместе со своим сподвижником Бернардом де Квинтавалле в буквальном смысле «гадали» по Библии – открыли ее наугад и ткнули пальцем. Попали тоже на Евангелие от Матфея, получили совет: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания»[82]. После этого они тоже все раздали и пустились в путь. Это и было фактическим началом ордена францисканцев – первого нищенствующего ордена[83].

Здесь надо отметить, что святой Антоний услышал нужную ему строку, а святой Франциск сам прочитал, но, по сути, в Средние века между этими понятиями не было такой большой разницы, как сейчас, потому что практически все всегда читалось вслух. Привычного нам чтения «про себя» почти не существовало даже как навыка – люди в принципе не учились читать молча. Все тот же святой Амвросий сумел ошеломить и вызвать восхищение будущего Блаженного Августина именно тем, что умел читать «про себя», только глазами, не произнося слова вслух.

ложилась такая ситуация по целому комплексу причин, во многом вытекавших одна из другой.

Прежде всего надо понимать, где-то со II века в латинской, а потом и греческой письменности окончательно исчезли любые разделители слов. Пробел вообще изначально не характерен для европейской письменности, но все-таки в доклассическом и частично в классическом греческом существовали определенные знаки, разделяющие слова. В латинском письме они исчезли, и утвердилось scriptio continua – сплошное письмо, поток букв без пробелов, абзацев и знаков пунктуации. Следом так же стали писать и на греческом[84].

Поскольку меня всегда спрашивают, а как было у нас, сразу скажу – так же. Когда появилась славянская письменность, она переняла греческую традицию scriptio continua, так что в книгах и на кириллице, и на глаголице пробелов не было.

Причем продержалась у нас эта традиция гораздо дольше, чем в Западной Европе, – там первые пробелы начали появляться еще в VII–VIII веках, правда сначала не после каждого слова, а выборочно, для того, чтобы подчеркнуть ритм текста. К концу XI века традиция уже стремительно менялась практически повсеместно, и вскоре тексты без пробелов стали редкостью, появились абзацы, а первая буква абзаца нередко стала выделяться цветом и красивым рисунком. На Руси же пробелы начали отвоевывать место только с развитием книгопечатанья, и то не всегда, хотя какие-то разграничения слов или хотя бы предложений уже использовались довольно активно (например точка). Первые же книги на кириллице, где все слова были отделены друг от друга пробелами, появились только в XVII веке.

Чтобы представить себя на месте хорошо образованного человека Раннего Средневековья, попробуйте прочитать эти отрывки:

Я специально выбрала известные монологи, три из которых в стихах, то есть относительно легко читаются даже в таком виде – частично за счет ритма, но прежде всего за счет того, что текст знакомый, и даже если вы не помните его наизусть, мозг вытаскивает это знание из дальних закромов и достраивает, позволяя вам вникнуть в текст довольно быстро и даже без особого интеллектуального напряжения прочитать его одними глазами, не произнося вслух. Вот примерно так средневековые клирики читали Священное писание, которое они местами знали почти наизусть.

А теперь, для сравнения, попробуйте прочитать вот это:

Уже сложнее, не так ли? Думаю, это позволяет хоть немного представить, в чем для средневекового человека была разница между чтением Священного писания, которое полагалось знать как можно лучше (в идеале – наизусть) и чтением какого-нибудь нового документа. Прочитать с листа сплошной незнакомый текст без пробелов «про себя» очень сложно, ведь, по сути, его сначала надо расшифровать. Так что восхищение Блаженного Августина способностями святого Амвросия становится хорошо понятным.

о особенность раннесредневекового подхода к чтению была в том, что читать чаще всего и надо было именно вслух, поэтому в слитном написании слов без пробелов никто особой проблемы и не видел. В быту это обуславливалось тем, что грамотных людей было мало, поэтому что священники молитвы, что глашатаи королевские указы так и так читали – вслух. Литература (по крайней мере предназначенная для широких слоев населения, а не только для пока еще очень узкой прослойки интеллектуальной элиты) и вовсе существовала по большей части в устной традиции. Впрочем, об этом и, в частности, об аллитерационной поэзии подробнее будет сказано чуть дальше. Ну а прочитать письмо из нескольких строчек – не такая уж проблема, даже если оно написано без пробелов.

«Указанное двуединство «устно-письменного» начал в традиции древнемонашеской письменности отнюдь не было новшеством, ибо оно частично прослеживается и в античной (а также в древневосточной), и в раннехристианской литературе. Устное слово часто лежало в основе письменного произведения: развитое искусство «тахиграфии» (стенографии) позволяло «надиктовывать» сочинения… Кроме того, сами книги обычно читались вслух, воспринимаясь поэтому как живое слово. Наконец, нередко письменные произведения стилизовались под устную речь, примером чему может служить широко распространенный жанр «Диалогов». Эта связь устного и письменного рельефней и четче, чем где-либо, выступает в древнемонашеской литературе, обретая здесь часто весьма своеобразный смысл и звучание»[85].

Хотя монастыри – это немного отдельная тема. В Раннем Средневековье, до появления университетов, и тем более до Каролингского Возрождения[87] высокая концентрация образованных людей была только там. Хотя бы минимальная грамотность была почти обязательным условием для поступления в монастырь, устав святого Бенедикта Нурсийского (480–547) даже требовал от кандидатов в монашество изъявлять свое желание вступить в орден письменно. Впрочем, тот же устав оговаривал, что принимаются и те, кто не умеет писать, – за них это согласие писал кто-нибудь другой, так сказать, по доверенности. Послушников, чья грамотность оставляла желать лучшего, обучали уже в монастыре, потому что святой Бенедикт считал, что все свободное от работы и молитв время монахи должны проводить именно за чтением. «Праздность – враг души, – писал он. – Потому в известное время братья должны заниматься рукоделием, в известные же опять часы – божественным чтением». Неграмотные или малограмотные монахи обязаны были три часа в день посвящать овладению чтением и письмом.

«Капитулярий[88] 789 года гласил: «Каждый кафедральный собор, каждое аббатство… должны иметь свою школу, где дети могли бы научиться чтению, Псалтири, счету, пению и письму». Епископальные школы находились под руководством каноника, кантора и учителя. Во главе монастырских школ стоял монах, – пишет Лео Мулен в книге «Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (X–XV вв.)». – В школе при аббатстве преподавали катехизис, пение, чтение, письмо, немного арифметики, а также латынь для тех, кто с рождения предназначался родителями для монастырской жизни. Будущие монахи учились читать, писать и петь, а некоторые из них – даже латинскому языку».

Первоначально монахи должны были читать у себя в кельях во время отдыха, и специально отряженные «старцы» ходили и проверяли – читают они или бездельничают. При наличии у монастыря большой библиотеки оттуда выдавались книги, которые каждый должен был прочитать и осмыслить к какой-то указанной дате (обычно книгу полагалось одолеть за время Великого поста). А во время трапезы один из братьев должен был громко читать для всех, чтобы даже во время еды мысли были заняты Священным писанием.

о не надо думать, что чтение священных книг было чисто механическим процессом, чтением ради чтения. Гораздо важнее было осмысление прочитанного. «Без такого [осмысленного] изучения Писания человек не может быть монахом, ведь не одежда делает монаха, а внутреннее содержание ума. Некоторые заучивали наизусть и целые книги Нового Завета. Впрочем, только лишь знанием наизусть это не ограничивается. Богомыслие – вторая специфическая форма работы с Писанием, упоминаемая в это время. Это постоянное обращение к темам чтения, размышление над ними. Предписывалось: в Церковь ли идут или из Церкви, в трапезу или из трапезы, дома ли сидят за работою или работают в пекарне, в саду и в поле, идут ли путем куда, или плывут в лодке, – во всех обстоятельствах, – телом дело делать, а ум занимать каким-либо местом Писания. Приведя на память место Писания, повторяли его мысленно, пытаясь понять, что есть в нем и чему оно учит. Переходить от одного места к другому не спешили, и на обдумывание могли уходить целые дни и недели»[89].

Интересно, что осмысление божественных текстов называлось meditatio. От латинского meditari, что означает «думать, созерцать, разработать, размышлять». Причем чтение и осмысление в данном случае считались как бы единым процессом, заодно включающим в себя и повторение, и запоминание, и декламацию с выражением. Исидор Севильский[90] говорил: «Чтение нуждается в помощи памяти. И даже если память вялая, она обостряется частыми упражнениями в meditatio, и восстанавливается при помощи усердного чтения».

Групповые чтения проводились не только во время трапезы, они постепенно завоевывали все большую популярность, заменяя индивидуальные чтения по кельям. Раннесредневековое монашество выросло из отшельничества и тяготело к индивидуальности и минимуму общения братьев между собой. Но чем больше появлялось монастырей, и чем многолюднее они становились, тем сильнее было общинное начало, поэтому нормой для монастыря очень быстро стали общие для всех монахов спальни. К отдельным кельям вновь вернулись только в 1140 году, когда был основан орден Картезианцев, но это было скорее исключение, чем правило.

Монахи спали в одном помещении, вместе ели, вместе работали, вместе и читали Священное писание. Это в принципе было удобно, потому что уровень грамотности у всех монахов был разный, а кроме того, это давало возможность потом побеседовать о прочитанном, не говоря уж о том, что для многих людей восприятие на слух сильно отличается от восприятия прочитанного. А уж тем более в Средние века, когда для людей в принципе было куда привычнее слушать, чем читать самим.

«В какой-то степени акцент на устности был продиктован практической необходимостью, – пишет Дункан Робертсон[91] в книге «Lectio Divina: средневековый опыт чтения», – книг было мало, а также их было трудно читать. Тем не менее, даже в последующие столетия среди образованных людей в ситуациях, когда материальные и социальные ограничения в значительной степени исчезли, чтение вслух и декламация продолжали занимать центральное место в религиозной среде. Чтение вслух превращает чтение в молитву. Произнося слова вслух, человек буквально «ощущает» их вкус во рту… Звучащие слова задействуют чувство слуха и раскрывают этическое отношение к слушанию. С помощью этих средств читатель обнаруживает эмоциональные оттенки, содержащиеся в значении слов, и примеряет на себя роль главного героя… Выучив тексты наизусть и поместив их в контекст своего собственного опыта, читатель переписывает их и делает их, по сути, своими собственными».

аучивание текстов наизусть служило и чисто практическим целям. Как уже говорилось, уметь читать и участвовать в ежедневных чтениях для всей братии должен был каждый монах, и тех, кто был недостаточно грамотен, обучали прямо в монастыре. Но это обучение имело свою специфику, потому что должно было служить конкретной цели – соблюдению монахом устава и его участию в чтениях наравне с остальными. Поэтому часто обучение сводилось к заучиванию букв (чтобы узнавать их визуально) и к заучиванию наизусть текстов Священного писания.

По сути, для среднестатистического монаха этого было достаточно – ему просто не было необходимости знать что-то еще, поскольку предстояло всю жизнь читать и обсуждать одни и те же священные тексты. Поэтому и требовалось от него внятно читать именно их, для чего следовало уметь узнавать нужный текст и бегло произносить его, опираясь частично на написанное, частично на собственную память. Вспомните примеры знакомых текстов, приведенные выше.

Впрочем, по такому же принципу в Средние века училось читать большинство людей, по крайней мере в начальных школах. А самоучки могли и вовсе без знания букв обходиться, сразу визуально запоминая целые слова. Но это характерно уже для чуть более позднего времени, когда грамотность стала более распространенной, а слова стали разделяться пробелами.

Неудивительно, что распространение пробелов между словами совпало с резким ростом числа грамотных людей. То есть процессы шли параллельно – книги становились дешевле, и их появлялось все больше, одновременно тексты благодаря пробелам и другим разделителям слов становились все понятнее, и в это же время быстро росло количество людей, умеющих читать. Что из этого было причиной, а что следствием? Трудно сказать. Несомненно, появление пробелов не только способствовало тому, что стало проще читать «про себя», но и сильно упростило процесс обучения чтению, сделав его доступным для всех слоев населения. С другой стороны, если бы книги не стали дешевле, то и столько грамотных людей не появилось бы. А если бы число образованных людей не росло, то и упрощать тексты с помощью разделения слов не потребовалось бы, можно было продолжать как раньше – представителям интеллектуальной элиты читать их вслух для всех неграмотных. Так что, скорее всего, дело было в самом запросе общества на грамотность и повышении доступности знаний, поэтому эти процессы развивались одновременно, стимулируя и поддерживая друг друга.

Один из крупнейших богословов Высокого Средневековья, Гуго Сен-Викторский (1096–1141) говорил, что есть три типа чтения: учителя, который читает кому-то; ученика, который читает под руководством учителя; и независимого читателя, который читает «про себя». Это уже более современный подход к чтению, ставший господствующим ближе к XIII веку, когда тексты стали достаточно разборчивыми и ориентированными на более массового читателя.

«Это время знаменует начало глобальных изменений, – пишет Дункан Робертсон. – В последующие годы доминирующая монашеская традиция уступила место научному богословию, преподаваемому в зарождающихся университетах. Развитие технологий чтения и письма привело к улучшению разборчивости, сделав возможным беззвучное и индивидуальное чтение, освободив читателей от живого и присутствующего окружения аудитории и, в конечном итоге, полностью освободив их от педагогики запоминания. Распространение книг в тринадцатом веке позволило большему количеству читателей получить доступ к текстам, а также использовать свободу переворачивать страницы по своему желанию. Наследие lectio divina, однако, сохранилось, но… в народных духовных писаниях с начала двенадцатого века и далее. Религиозные женщины, чьему призванию обычно препятствовало отсутствие церковного латинского образования, играли все более значительную роль в этом движении, представляющем расцвет позднесредневековой религиозной поэзии и прозы на всех европейских языках».

Но о литературе на национальных языках и о роли женщин в ее распространении будет чуть дальше, а пока несколько слов о том, что в принципе читали в Средние века, особенно люди светские, не имеющие отношения ни к церкви, ни к университетам.

еловечество много сотен лет писало на свитках и табличках, использовало пергамент, папирус, глину, воск – но вот, наконец, людей стало очень много, и среди них появилось немало грамотных, поэтому потребность в большом количестве книг привела, можно сказать, к революции. Появилась бумажная книга, составленная из отдельных листов.

В чем ее особенность? Ну, во-первых, в том, что листов может быть много, это уже не свиток, место в котором сильно ограничено. Теперь стало возможным сложить из листочков тома такой толщины, которая нужна заказчику. А во-вторых, по отдельным страницам книгу проще копировать. Можно разобрать ее на листочки, отдать каждый отдельному переписчику, и наутро у вас будет уже две книги. В крупных университетских городах, например в Париже или Болонье, так и делали – студентам постоянно требовалась учебная литература. Поэтому при университетах были библиотеки, где книги давались напрокат, и сотни переписчиков работали буквально день и ночь, выполняя заказы по копированию юридических, богословских, медицинских и прочих научных трудов. До наших дней в одной только Болонье сохранилось больше тысячи таких скопированных «поточным способом» рукописей.

Но и этого было мало. Все равно получалось медленно и дорого. Так что в середине XV века произошла еще одна революция – было изобретено книгопечатание. С тех пор станки работали без устали, удовлетворяя потребности «темных» средневековых людей в литературе.

обер Фоссье в своем труде «Люди средневековья», подробно разбирая многообразие жанров средневековой литературы, пишет, что прежде всего обществом были востребованы трактаты и благочестивые труды, наполовину обязанные греческой или арабской философии и наполовину христианству, а также всевозможные исторические или околоисторические труды – хроники, анналы, биографии, иногда описывающие события со времен сотворения человека.

Большой популярностью у всех слоев населения пользовались историческо-романтические произведения – воинские эпопеи, скандинавские саги, германские песни о Нибелунгах, каролингские «циклы», а также античные мифологические истории о древнегреческих и римских героях, от Ахилла и Геракла до Цезаря и Александра Македонского. Популярнейшим жанром была поэзия – как лирическая, так и сатирическая.

Еще одну большую группу составляет всевозможная прикладная литература – книги о географии, описания городов и местностей, технические и военные руководства, а также словари и энциклопедии вроде «Этимологии» Исидора Севильского в VI веке и многочисленных «Зерцал» XIII века.

И, наконец, Средневековье можно считать временем рождения такого жанра, как роман – художественное произведение, где есть типовые персонажи и мирской реалистичный сюжет. То есть не героический эпос о выдающихся людях, не христианское сказание о мучениках и прочих святых, а просто занимательная история о достаточно обыкновенных людях. «Первые «песни» на латыни или местном наречии, возвестившие о его приходе, принадлежат XI веку и часто составлены в стихах; между 1170 и 1230-ми годами множатся фаблио и «новеллы», отражая приобщение масс к культуре; с середины XIII века по XV век происходит расцвет – от англичанина Чосера до итальянца Боккаччо через авторов «Романа о Лисе», Рютбефа или через «Окассена и Николетт»…»

онечно, не у всех была такая большая коллекция книг, как у Ричарда де Бери или герцога Глостера. Но сохранилось достаточно данных, чтобы примерно представить себе, какие книги имели в своей библиотеке большинство богатых феодалов.

В первую очередь в каждом замке XIV–XV веков, конечно, были религиозные книги. Обычно у каждого уважающего себя феодала был часослов или, как его еще называют, – книга часов. Здесь мы оказываемся в ловушке терминологии, потому что, по сути, Book of hours или часослов – это книга молитв по часам, есть такая книга и в православии, поэтому существует и термин. Но у католиков Book of hours – это книга молитв для мирян (часто дополненная еще календарем, житиями святых и поучительными историями), а в православии часослов – это чисто богослужебная книга для священников (которая у католиков называется бревиарием).

У средневековых лордов и леди, конечно, были часословы для мирян. Они обычно делались на заказ и оформлялись прекрасными иллюстрациями, количество и качество которых зависело от материального положения заказчика. По сути, часослов был очень полезной книгой, по которой можно было и молиться, и читать ее для развлечения, да и погадать по ней можно было – да, задать вопрос, потом открыть книгу на случайной странице и ткнуть пальцем – это не сейчас придумали. Интересно, кстати, что большинство владельцев часословов были женщинами.

У мужчин чаще были либо обычные молитвенники, либо Псалтыри, хотя в XV веке Псалтырь уже вышла из моды, поэтому в основном это были томики, доставшиеся от предков. Книги, конечно, хранили очень тщательно, преподносили в дар особо важным персонам, передавали по наследству, потому что стоить богато украшенная книга могла как большой дом в городе. Поэтому довольно многое о книгах мы узнаем из завещаний, дарственных и других официальных документов. Например, в 1475 году было заключено соглашение, по которому Джон Стонор передавал Псалтырь своей матери Джейн Стонор, но с условием, что после ее смерти книга останется в их родовой капелле.

Некоторые владельцы свои книги подписывали, поэтому иногда благодаря этим автографам можно и узнать почерк знаменитых исторических личностей, и посмотреть, через сколько рук прошла книга и скольким значительным событиям она была свидетельницей.

Кроме богослужебных книг в библиотеке феодала обычно была религиозно-художественная литература. Например, «Золотая легенда» – сборник христианских легенд и житий святых, написанный в XIII веке (кстати, легенда о святом Валентине тоже впервые появилась в нем). «Золотая легенда» была безумно популярна и считается одной из самых копируемых рукописей Средневековья – до наших дней дошло около тысячи копий, больше чем какой-либо другой книги, а с изобретением книгопечатания всего лишь за полвека ее издавали 74 раза на латыни и почти столько же на почти всех национальных европейских языках. У самых богатых феодалов в библиотеке могла быть и «Морализованная Библия» – сборник отрывков из Библии с иллюстрациями и пояснениями. Ее заказывали редко, потому что из-за большого количества миниатюр она стоила безумно дорого. Люди, склонные к серьезной учености, держали дома и труды некоторых Отцов Церкви. Особой популярностью пользовалась книга Блаженного Августина «О граде Божьем», часто тоже богато иллюстрированная.

Бывали в домашней библиотеке и книги воспитательного или практического толка. Обычно их называли «Зеркала» – «Зеркало принцев», «Зеркало здоровья» и т. д. Это очень распространенный в Средние века и даже в начале Нового времени термин для обозначения поучительных книг, существующий во многих языках – можно вспомнить, например, даже петровское «Юности честное зерцало». Смысл, думаю, ясен: зеркало = отражение, в данном случае отражение науки, опыта, информации.

В частности, в библиотеке мог быть научно-популярный трактат на медицинскую тему. Или медико-косметическую, если у дамы. В Англии еще в англосаксонские времена существовали сборники народных рецептов со следами античной медицины, а уже с XI века получили распространение более научные, основанные на рекомендациях Галена книги с советами по питанию, поддержанию здоровья и лечению, перемежаемыми всевозможными мудрыми изречениями философского толка. Богатые люди могли себе позволить заказывать более роскошные книги, расписанные тонкими миниатюрами, – медицинские календари, похожие на часословы, только посвященные не смене времен года, а режимам питания, таблицам советов по сохранению здоровья, спискам лекарственных растений и т. п.

Самым распространенным во всей средневековой Европе учебником по здоровому образу жизни был «Салернский кодекс здоровья» (Regimen sanitatis Salernitanum). В русскоязычной литературе его почему-то обычно приписывают Арнольду из Виллановы и датируют 1480 годом, но это всего лишь год первого печатного издания, а Арнольд из Виллановы (живший в 1240–1311 годах) – только редактор и автор комментариев. «Салернский кодекс здоровья» известен как минимум с XII века, но некоторые исследователи считают, что он был написан еще в середине XI века. Более того, скорее всего, он был создан даже не в Салерно, косвенные признаки указывают на то, что большая его часть была переписана из арабских источников и, вероятнее всего, в Испании.

Как бы то ни было, Regimen sanitatis Salernitanum стал безумно популярным, чему немало способствовало то, что он был написан в стихах, поэтому советы из него было легче запоминать. Его много раз копировали, а после того как в 1480 году напечатали, он до 1846 года был еще и переиздан не меньше 240 раз. Кроме того, у него появилось немало подражаний, и образовался целый жанр книг, называемых Regimens – «Кодексы». Большая часть советов в таких книгах касалась питания – что можно есть, что нельзя, что с чем сочетается, какие продукты надо есть при каких болезнях и т. д. Решительно осуждались любые крайности – как обжорство, так и голодание. А для поддержания бодрости и хорошей физической формы рекомендовались (кроме правильного питания) ванны, физические упражнения и крайне модные в Средние века кровопускания.

Популярность «Кодексов» несколько упала после 1348 года, когда эпидемия чумы привела к появлению более узкоспециализированных книжиц с советами по профилактике и лечению болезни – «чумных трактатов». А потом по их образцу стали появляться небольшие сборники на тему беременности, ухода за детьми, питания в дороге и т. п. Но после изобретения книгопечатания на большие сборники по здоровому образу жизни вновь появился спрос.

Практически обязательно в любой библиотеке была историческая литература – жизнеописания Цезаря и Александра Македонского, история Карла Великого, «История королей Британии» Гальфрида Монмутского (или одна из многочисленных книг на ее основе), сборник исторических хроник Фруассара или какого-нибудь другого хрониста. Могли быть в библиотеке и «Иудейские древности» Иосифа Флавия – вольный светский пересказ библейских событий, дополненный сведениями из античных источников. Или «Иосиппон» – более краткая переделка книги Флавия. Могла быть книга Валерия Максима «Достопамятные деяния и изречения» – что-то вроде сборника античных исторических баек с моралью.

Пользовались популярностью и книги о путешествиях, о географии и жизни разных народов. Надо сказать, их было довольно много, начиная от «Записок Цезаря» и заканчивая безумно популярными «Приключениями сэра Джона Мандевиля», повествующими о путешествии английского рыцаря через Турцию, Армению, Персию, Сирию, Аравию, Египет, Палестину, Ливию, Эфиопию, Месопотамию, Индию и даже легендарное царство пресвитера Иоанна. Странствие, описанное в книге, длилось 34 года, а ее автора, сэра Джона Мандевиля, называли «первым великим английским путешественником» и «отцом английской прозы». В последующие 200 лет книга Мандевиля переписывалась более 300 раз – на французском, английском, немецком, итальянском, испанском, фламандском, датском, чешском языках и латыни. Для сравнения, книга о путешествии Марко Поло в Китай была переписана около 80 раз. Даже Даниэль Дефо в «Робинзоне Крузо» использовал кое-какую информацию из книги Мандевиля.

Что же написано в этом творении, которым зачитывалась вся средневековая Европа? В своих путешествиях сэр Джон повстречал заколдованное войско, озеро из слез Адама и Евы и алмазную гору, притягивающую железо, словно магнит. Пообщался с желтыми, зелеными, одноногими и безголовыми людьми, повидал гигантов, пигмеев и циклопов. На Никобарских островах познакомился с кинокефалами – людьми с песьими головами. А на острове Ланго сэр Джон видел прекрасную деву и даже попробовал ее поцеловать, но она тут же превратилась в страшного дракона. В общем, это частично выдумка человека с очень богатой фантазией, а частично – компиляция из «Описания восточных земель» Одорико Порденоне с добавлением сведений из античных и средневековых авторов. Но такая бойкая, увлекательная и убедительная, что ее читали взахлеб и верили. Кстати, Мандевиль утверждал, что пересек Индию и Китай, потом переплыл море и вернулся в Европу. Так что Колумб, видимо, эту книгу тоже любил.

Из художественной литературы, несомненно, в любой замковой библиотеке должны были быть рыцарские романы – их в XIII–XV веках писали великое множество, хотя по большей части это были переделки Кретьена де Труа и более ранних авторов. О Ланселоте, о Тристане и Изольде, о Парцифале, а могли быть и о менее известных сейчас персонажах, какой-нибудь «Роман о Фиалке» или «Рено де Монтабан». Впрочем, иногда переделки становились более известными, чем первоначальная версия, а в некоторых случаях и буквально культовыми, как «Смерть Артура» Томаса Мэллори, написанная в середине XV века, хотя, по сути, она была английской переделкой французского «Ланселота в прозе» с добавлением материала из английских баллад.

Мог быть в библиотеке и Боккаччо, и не обязательно именно «Декамерон» – в XV веке пользовались большой популярностью его сборники беллетризированных нравоучительных биографий исторических и мифологических персонажей – «О несчастиях знаменитых людей» (De casibus virorum et feminarum illustrium) и «О знаменитых женщинах».

У многих в домашней библиотеке была книга, сохранявшая свою популярность несколько столетий, – аллегорический «Роман о Розе». Кстати, на английский язык его перевел сам Чосер, чьи произведения, конечно же, тоже нередко бывали в личных библиотеках богатых людей. Да и произведения других поэтов, как сатирические, так и любовная лирика, и творения трубадуров, тоже нередко встречались в личных собраниях.

В библиотеке знатной дамы очень вероятно была «Книга о Граде женском» Кристины Пизанской, написанная ею в защиту представительниц своего пола и в ответ на высмеивающие женщин произведения, такие как «О знаменитых женщинах» Боккаччо и «сиквел» «Романа о Розе». Впрочем, и в мужских библиотеках тоже могли быть книги Кристины Пизанской – ее «Книга о военных деяниях и о рыцарстве» была одним из лучших военно-политических трактатов Средневековья.

Пожалуй, основной круг чтения аристократии я очертила. В остальном все зависело от личных предпочтений владельца и его деловых интересов: у кого-то в библиотеке были юридические трактаты, у кого-то инженерные или медицинские, а у кого-то – труды Аристотеля. Каждая библиотека была глубоко индивидуальна – книги были очень дороги, и к их заказу или покупке все подходили крайне серьезно.

Назвать средний размер личной библиотеки того времени довольно сложно, но обычно она насчитывала несколько десятков книг. Плюс, как уже упоминалось, леди и джентльмены брали почитать книги друг у друга, а также в епископских и монастырских библиотеках. А иногда и не просто почитать, а дать своему переписчику, чтобы сделал копию.

Дама помогает рыцарю надеть доспехи. Миниатюра из Манесского кодекса. XIV век

Всадники и конные лучники. Миниатюра из Штутгартской псалтыри. 820-е

Рыцари XII века. Миниатюра из рукописи «Сада наслаждений» Геррады Ландсбергской. 1195

Печать Парижского университета. 1292

Герб Болонского университета, старейшего непрерывно действующего университета в Западном мире.

Карло Кривелли. Святой Фома Аквинский, покровитель всех католических учебных заведений и университетов. 1476

Женщина-врач осуществляет процедуру кровопускания. Иллюстрация к рукописи. 1420-е

Тротула Салернская, держащая колбу с мочой. Иллюстрация к рукописи. XIV век

Кристина Пизанская в окружении дам. люстрация к рукописи «Книга о граде женском». XV век

Тимарет – древнегреческая художница. Иллюстрация к книги Джованни Боккаччо Де Кларис «О знаменитых женщинах». 1440-е

Европеец и араб изучают геометрию. Иллюстрация к рукописи. XV век

Астроном. Миниатюра из манускрипта Варфоломея Английского «Книга о свойствах вещей». XIV век

Анатомический театр Болонского университета

Анатомическое вскрытие. Иллюстрация к «Fasciculo di Medicina» – первой иллюстрированной медицинской книге. 1491

Винсент де Бове за работой. Иллюстрация к рукописи его авторства. 1480

Жан ле Таверне. Чиновник Жан Мило в канцелярии. 1450-е

Философия и семь свободных искусств. Миниатюра из книги Геррады Ландсбергской «Hortus Deliciarum». XII век

о вернемся все-таки от правящего класса к широким слоям населения. По их поводу кроме статистики и данных о школах есть еще один важный показатель грамотности, который на удивление редко рассматривается. Это тоже литература. Причем именно Англия в этом смысле особенно показательна.

Выше я написала, что именно читали представители правящих классов и духовенства. Вроде бы навскидку логично было предположить, что эти же самые книги, только в более дешевом оформлении, читали и все остальные грамотные жители страны. Но иногда логика только мешает. Литература для широких слоев населения довольно сильно отличалась от литературы для элиты. А в силу особенностей английской истории, культуры и образования мы довольно хорошо знаем, что именно писалось для высших слоев общества, а что – для среднего класса.

Думаю, все помнят, что в 1066 году Англия пережила нормандское вторжение, и на английский престол сел нормандский герцог Гийом Бастард, ставший королем Вильгельмом I Завоевателем. Вместе с нормандцами, занявшими все ключевые государственные посты и получившими земли и титулы, почти вытеснив старую англосаксонскую знать, в Англию пришел и их язык – северофранцузский диалект, который стал основой англо-нормандского языка.

Почему-то принято считать, что вся британская аристократия и большая часть мелкого дворянства, кроме остатков англо-саксонского, еще несколько столетий после завоевания говорила только на англо-нормандском, а английский язык оставался уделом простолюдинов. Частично это заблуждение связано с личностью все того же Ричарда Львиное Сердце, для которого родными языкам были именно англо-нормандский и французский[93]. Но Ричард не планировался в английские короли, он воспитывался при дворе своей матери Алиеноры Аквитанской как наследник ее владений – Аквитании и Пуату. В его окружении могло быть минимальное количество англосаксов, и уж тем более не знавших англо-нормандский язык.

Другое дело все остальные представители знати, которые росли среди англосаксонских слуг, потом командовали набранными из тех же англосаксов солдатами. Разумеется, все они в той или иной степени владели разговорным английским. А уже к XIII веку английский язык практически вытеснил англо-нормандский из повседневной жизни. Но при этом литературным языком высших слоев населения оставался именно англо-нормандский, а потом и французский.

Конечно, в Средние века, да и в последующие столетия, вплоть до середины XX века практически во всех европейских странах литературный язык сильно отличался от разговорного и еще больше от местных диалектов. Но в Англии сложилась особенно интересная ситуация. Примерно 95 % населения как говорило, так и продолжило говорить на английском языке. Около 5 % – представители знати, а также чиновники, городская верхушка и часть духовенства – говорили на англо-нормандском (а потом еще и французском) и английском языках. А духовенство и все хорошо образованные люди говорили еще и на латыни. На разном уровне, конечно, – кто-то владел ею блестяще, как родным языком, а то и лучше, а кто-то с грехом пополам. Но главное – достаточно, чтобы читать.

Причем это троязычие обуславливалось необходимостью. Вся религиозная литература была написана на латыни. На ней же велась международная переписка, а часто и устное международное общение. А языком официальных документов, деловой переписки и светской литературы был англо-нормандский. Причем в некоторых сферах он закрепился очень надолго – в юриспруденции, например, «правовой французский язык», наследник англо-нормандского, сохранялся до XVIII века. Несколько королевских династий сменилось, две революции произошли, а английские юристы так и продолжали держаться за остатки англо-нормандского диалекта.

озвращаясь к литературе, надо сказать, что практически все те книги, которые перечислялись в списке популярного чтения для английской аристократии, были написаны либо на латыни, либо на англо-нормандском, а в XIV–XV веках – на французском.

Эта литература развивалась в русле общего направления развития литературы средневековой Европы. Нравоучительная, героическая, куртуазная. Романы, баллады, зерцала, юмористические сборники. Некоторую часть средневековой литературы вообще можно отнести к какой-то конкретной стране лишь условно, потому что ее читали по всей Европе. Особенно это, конечно, касалось книг на латыни. Но и французские тексты – как произведения, изначально написанные на этом языке, так и переведенные с латыни – точно так же были обычным чтением для английской знати.

Однако существовала и другая литература, о которой почему-то не просто забывают – я не раз встречала уверенные утверждения, что ее вообще не существовало.

Речь, конечно, о литературе на английском языке.

На самом деле английский язык как письменный и литературный в период господства латыни и англо-нормандского пусть и уступил свои позиции, но никуда не исчез. На нем продолжали писать и стихи, и прозу. До нас дошли далеко не все произведения, о некоторых мы знаем лишь потому, что они упоминаются у других авторов, а о большинстве скорее всего никогда и не узнаем, потому что о сохранении древних рукописей до XVII–XVIII веков никто особо не задумывался, а в период Реформации религиозные фанатики их еще и сознательно уничтожали. Но и того, что сохранилось, достаточно, чтобы понимать: английская литература на национальном языке никуда не исчезла, она лишь потеснилась, уступая определенные позиции (надо признать – престижные) литературе на англо-нормандском и французском языках.

адо сказать, зародилась эта тенденция задолго до вторжения нормандцев – еще в VII веке, пока вся образованная Европа писала почти исключительно на латыни, в Англии уже была очень приличная поэзия на национальном языке. Появившись в эпоху викингов, она так и продолжала активно развиваться в последующие века, чего нельзя сказать о прозе, которая в донормандский период представляла собой в основном переводы либо Священного писания, либо латинских трактатов по медицине и юриспруденции.

Как большая часть европейской раннесредневековой поэзии, английские стихи были не рифмованные, а аллитерационные[94], то есть основанные на созвучиях и ударениях. Причина проста – в то время никто не писал стихи просто для чтения, они все были рассчитаны только на чтение вслух, а точнее – они изначально создавались для произнесения вслух, на публике, и долгое время существовали только в устной традиции. Поэт, сказитель, скальд в Раннее Средневековье был ценным деятелем и носителем культуры, при этом он не всегда обязан был быть грамотным: стихи передавались из уст в уста, заучивались наизусть, а уже потом их начали записывать, иногда спустя несколько веков. «Всем своим строем аллитерационный стих был рассчитан на устное произнесение или, может быть, речитативное пение. Англосаксонскому сказителю – по-древнеанглийски он называется scop – помогала в исполнении арфа, ритмические звуки которой отмечали акцентные вершины строк»[95].

Но нельзя сказать, что рифма пришла в Англию вместе с нормандцами. Она начала появляться в англосаксонской поэзии еще в начале XI века и потом еще какое-то время существовала параллельно с аллитерацией, причем зачастую в одном и том же стихотворении.

В свою очередь и аллитерация хоть и уступала позиции рифме и французскому стилю стихосложения, вовсе не умерла, как почему-то часто пишут в литературоведческих трудах[96]. Так, в конце XII века в одном из английских монастырей смесью аллитерационного стиха и рифм были написаны «Притчи Альфреда» – сборник изречений, приписываемых королю Альфреду Великому. Они сохранились даже в четырех экземплярах, что свидетельствует об их высокой популярности (к примеру, «Беовульф» до нас дошел лишь в одной рукописи).

На самом деле, конечно, Альфред Великий к этим изречениям не имеет никакого отношения, он как-то не был замечен в сочинении притч и собирании пословиц. Просто он был для англичан кем-то вроде Владимира Красно Солнышко на Руси или Карла Великого во Франции – легендарным великим правителем, средоточием мудрости. Да и сами притчи явно собраны из разных источников – что-то является переложением народной мудрости (и встречается также в других подобных сборниках), что-то опирается на Священное Писание и христианские притчи и т. д. Отдельно можно выделить советы не верить женщинам, демонстрирующие явный страх перед прекрасным полом, очень типичный для монастырской литературы.

Близкая по теме «Притчам Альфреда» «Поэма о нравах», написанная около 1200 года, сохранилась аж в семи экземплярах. Правда, все они отличаются друг от друга и по длине, и по тексту, но общим остается как семистопный ямб, которым эта поэма написана, так и сюжет – некий мудрый старец вспоминает свою жизнь и сделанные ошибки, а в конце описывается Страшный суд и радости Рая. Эту поэму часто называют рифмованной проповедью, ну а семистопный ямб был характерен для латинских стихов, и это, по-видимому, была одна из первых попыток использовать его в стихотворении на английском языке.

амым ярким стихотворным произведением на английском языке, написанным в XII–XIII веках, считается поэма «Сова и соловей». Это очень многогранное произведение, о котором до сих пор ведутся споры. На первый взгляд все просто – поэма написана в традициях средневековых литературных бестиариев (позаимствовав эту традицию у античных авторов) – когда сюжет несет нравоучительную функцию, а персонажами являются животные, представляющие собой некие аллегории. Впрочем, этот жанр никогда надолго не выходил из моды – начиная с Эзопа и заканчивая баснями Крылова. Да и народные сказки про хитрую лису, злого волка, трусливого зайца и т. д. были отголоском все той же традиции. В «Сове и соловье» с этой стороны все тоже довольно просто – соловей символизирует радостные стороны жизни, сова – мрачные, соловей – оптимист, сова – пессимист, соловей призывает радоваться жизни, сова – задуматься о грехах и покаяться. Они спорят, отстаивая каждый свою точку зрения, после чего решают обратиться к мудрому человеку, чтобы он их рассудил.

Однако поэма «Сова и соловей» не так проста, и ее содержание этим не исчерпывается. Это не просто басня, она явно написана очень высокообразованным человеком, хотя и рассчитана на самую широкую публику. То есть с одной стороны она относится к очень популярному в ученых кругах жанру стихов-дебатов, подражающих античным произведениям. Но с другой – чем эта поэма особенно интересна – это не типичный образец жанра, а скорее пародия на него. Автор использует тот же прием, к которому спустя века будет прибегать Шекспир, – он пишет умное сложное произведение народным языком, намеренно прибегая к простонародному юмору. Сова и соловей не просто перебрасываются аргументами и играют словами, они жестко спорят, временами переходя на довольно грубую разговорную лексику. Например, вот так сова ругает соловья: «Как только вы спариваетесь, вы теряете дар речи и вместо этого щебечете, как синица, хрипло попискивая. Более того, ты поешь хуже, чем лесной воробей, который летает по земле среди стерни; когда твое желание проходит, исчезает и твоя песня. Летом крестьяне сходят с ума и приходят в странное расположение духа; однако это происходит не из-за любви, а из-за примитивного крестьянского инстинкта. Ибо как только он сделает свое дело, весь его пыл угасает; как только он залезает женщине под юбку и выпускает стрелу, его любовь дальше не длится»[98].

Если пересказать сюжет очень кратко, то соловей сидит на цветущей ветке, ругает сову за ее неприглядный внешний вид и мерзкие вопли и вообще намекает, что ночной образ жизни свидетельствует о ее порочности и злобе. Сова в ответ говорит, что соловей поет только летом, когда люди склонны к распутству, а его песни подталкивают женщин к блуду. А вот она – полезное создание, потому что избавляет церкви от крыс. Соловей возражает, что его песни воспевают славу небесам и делают людей более набожными, а что касается женщин, то как согрешат, так и покаются, и вообще это мужчины виноваты, что склоняют их к греху. А от совы, по его мнению, польза может быть только в дохлом виде – в качестве пугала на огороде. Сова парирует, что да, она полезна людям и после смерти, не то что некоторые. Спор переходит в неприкрытые угрозы, другим птицам приходится их мирить, тогда они и решают найти некого Николаса Гилфордского, чтобы он решил, кто из них прав. Вынуждена разочаровать – на этом поэма и заканчивается, так что мы не знаем, кто победил.

Что еще стоит отметить. Во-первых, сова и соловей цитируют все того же Альфреда Великого. Но не отрывки из «Притч», а просто на него ссылаются, такой уж он был великий авторитет.

Во-вторых, многие исследователи считают, что это не просто аллегория, а намек на совершенно конкретных исторических личностей – что в качестве соловья выведен английский король Генрих II, а в качестве совы – Томас Бекет.

Стоит добавить, что написана поэма «Сова и соловей» очень передовым для своего времени четырехстопным ямбом с добавлением аллитераций. Структура поэмы вроде бы указывают на то, что ее автор принадлежит к научным кругам – большая часть обучения в средневековом университете строилась именно на дебатах или диспутах, в которых студенты учились использовать усвоенный материал, логически мыслить и выстраивать аргументы. Есть версия, что ее автор – тот самый Николас Гилфордский, к которому сова и соловей обращаются, чтобы он их рассудил, то есть это что-то вроде саморекламы. Но в 80-х годах XX века многие исследователи начали склоняться к тому, что поэма больше ориентирована на женщин и ее автор – тоже женского пола, возможно монахиня или несколько монахинь.

же около 1205 года, то есть в начале XIII века, некий священник Лайамон написал аллитерационным стихом (смешивая его с рифмой) эпическую поэму «Брут», которая по сути является легендарно-героической хроникой Британии.

Как пишут Р. М. Самарин и А. Д. Михайлов в статье «Английский рыцарский роман», «Брут» Лайамона «представляет собой героическую поэму (полухронику, полуроман), где основное внимание уделяется истории британцев, предков англичан, со времени высадки легендарного потомка Энея на британском берегу и вплоть до трагического завершения вековой борьбы между бриттами и англосаксонскими завоевателями. Большую роль в этом повествовании играет группа сюжетов, связанная с королем Артуром». Во многом с этого произведения и началась английская «Артуриана», хотя Лайамон, конечно, придумал истории про короля Артура не сам и даже не взял их из народного творчества, а переработал англо-нормандскую стихотворную хронику о Бруте Робера Васа (которая в свою очередь была переработкой написанной на латыни в 1155 году «Истории королей Британии» Джеффри Монмутского). Однако Лайамон не только пересказал хронику на английском, но к тому же сильно ее расширил, а главное – написал историю Артура в совершенно другом стиле, очень героическом и гораздо более характерном для англосаксонских и германских поэм, чем для французской литературы.

«При этом, выступая как певец «англичан», Лайамон под ними подразумевает именно британцев. С них начинает он героическую традицию своего народа, движимый стремлением доказать, что таковая существует не только у нормандцев и бретонцев, но и у самих островитян. Подчеркнуто «английский», антинормандский характер поэмы был усилен и тем, что поэма написана на английском языке XIII в., а не на старофранцузском. Она сложена английским аллитерированным стихом. Конечно, довольно неуклюжее произведение Лайамона находилось под сильнейшим воздействием французской средневековой поэзии… Но все же «Брут» Лайамона – ранняя форма рыцарского романа на английском языке, отмеченная значительным своеобразием»[100].

Более того, еще в 1907 году исследователи подсчитали, что в 16 тысячах строк поэмы использовано всего 150 французских слов[101]. И это в Англии, уже полтора столетия находящейся под нормандским влиянием.

Кстати, стоит отметить, что «Брут» сохранился в двух вариантах. Второй манускрипт написан на полстолетия позже и, во-первых, сокращен по сравнению с первоначальной версией, а во-вторых, сильно отредактирован, поэтому выглядит куда менее архаичным (для XIII века).

Стоит еще добавить, что тогда, в XIII веке, «Брут» считался вполне себе историческим произведением. Сейчас, конечно, доказано, что его ценность как хроники близится к нулю – большая часть описанных там событий является выдумкой, частью когда античной, когда кельтской, когда валлийской мифологии. Но зато из нее можно почерпнуть интересные детали, касающиеся того времени, когда она была написана. Думаю, современным читателям должен показаться интересным следующий отрывок:

умаю, нетрудно заметить, что в Раннем Средневековье и в большую часть Высокого Средневековья поэзия была развита в разы лучше прозы. Как уже упоминалось выше, долгое время в прозе писали в основном только научные труды. Да и те не всегда – если автор хотя бы частично ориентировался не только на коллег-ученых, а на учеников или тем более на широкий (для Средневековья) круг читателей, он старался писать свой трактат в стихах. До нас дошли сборники медицинских рекомендаций, «зерцала», «книги манер», фехтбухи[103], кулинарные книги и т. д., где вся информация подавалась в стихотворной форме.

Причина все та же – в таком виде тексты проще заучить наизусть. И дело не в неграмотности кого-либо, аудитория подобных ученых трудов была отнюдь не крестьянской – ученик фехтовальщика, повар знатной персоны, должностное лицо в богатом доме – все эти люди, а уж тем более их господа, разумеется, были в той или иной степени образованными. Более того, долгое время подавляющее большинство таких книг писались на латыни, что уже многое говорит об образованности аудитории, на которую они были рассчитаны.

Но не стоит забывать о столь прозаической вещи, как деньги – ведь книга сама по себе, как вещь, была предметом роскоши. Стоимость книги в Средние века (они ведь почти до конца XV века были рукописные) можно сопоставить со стоимостью автомобиля в наше время. И я говорю не только про драгоценные манускрипты по индивидуальному заказу, украшенные великолепными иллюстрациями, – это были предметы роскоши, демонстрирующие статус владельца (как теперь «Феррари»). Но и обычная рукопись, без рисунков, написанная убористым почерком, чтобы сэкономить пергамент или бумагу, дешевым переписчиком, который наверняка наделал в ней немало ошибок, вполне сопоставима с автомобилем эконом-класса. Так что позволить себе купить хотя бы одну книгу в Средние века мог далеко не каждый, и уж тем более не каждому она была до такой степени нужна, чтобы быть готовым настолько потратиться.

ереписать текст самостоятельно? Даже не учитывая затраты на пергамент или бумагу, это для большинства людей была совершенно нереальная задача. Я уже не раз говорила, что не каждый умеющий читать человек мог написать что-то кроме своего имени, а уж искусство каллиграфии или хотя бы способность писать разборчиво и без ошибок было очень ценным умением, не зря переписчики получали за свою работу большие деньги.

Ну и, наконец, переписывание книг – дело очень долгое. Попробуйте переписать вручную хотя бы «Евгения Онегина», желательно пером и чернилами без клякс. Томик Пушкина наверняка есть у вас в домашней библиотеке, я уж не говорю про то, что сейчас все можно найти в интернете. А в Средние века все было иначе: чтобы переписать книгу, ее надо было сначала где-то взять, а это само по себе непростое задание. Каждый экземпляр был личный, кому-то принадлежал и стоил больших денег. Просто так его никому не давали, а уж тем более на несколько недель, нужных для переписывания. Могли дать в обмен на какую-то другую книгу – такое практиковалось между знатными персонами и крупными библиотеками. Иногда в университетских или епископских библиотеках книги выдавались на руки, но за деньги и под залог, и каждый день стоил достаточно дорого.

Не зря активным копированием рукописей на заказ, на продажу и на обмен занимались в основном монастыри. Потому что у них были все ресурсы и возможности – собственные библиотеки и определенное количество грамотных и специально обученных монахов, чьим главным послушанием (то есть работой) было именно переписывание книг. Некоторые крупные монастыри переписывали по несколько тысяч рукописей в год. И очень хорошо на этом зарабатывали.

В университетских городах при желании была возможность заполучить рукопись того самого эконом-класса. В Болонье, например, существовала отработанная система переписывания рукописей по частям, можно сказать, поставленная на поток. Если говорить совсем кратко, то писцы брали у специальных людей куски учебных рукописей и переписывали их, а потом соединяли в одну.

Если чуть подробнее, то при большинстве университетов работали так называемые стационарии – люди, у которых хранились образцы необходимых для учебы рукописей. Эти образцы назывались экземплярами. Их давали желающим переписать напрокат, за деньги. Но чтобы качественно и красиво переписать один экземпляр, требовался целый год. А год проката целого экземпляра стоил дорого. Поэтому умные болонцы придумали не переплетать экземпляры в книгу, а оставлять в виде набора тетрадок (четыре-восемь страниц) – так называемых «пеций». И для копирования желающие брали пеции напрокат по очереди. Это было и дешевле, и удобнее, потому что так один трактат могли одновременно переписывать хоть сто писцов – каждый брал по одной пеции, через неделю ее сдавал, брал другую. Главное было – порядок не перепутать.

Но у дешевых копий и качество было соответствующее. Переписчики спешили, делали ошибки, в том числе и очень серьезные, а кроме того, они часто совершенно не разбирались в предмете, которому была посвящена рукопись, не понимали терминов и могли в некоторых случаях выдавать просто бессвязный набор слов, заменяя непонятные им термины на какие-то похожие по написанию слова. Франк Сутермер в статье «Exemplar и pecia. Производство юридических рукописей в Болонье в XIII–XIV вв.» пишет, что такие дешевые и скоростные переписчики «вносили свою лепту в дальнейшее искажение текста. Учившийся в Болонье и преподававший в Париже канонист Энрике Сузанский Остиец (Hostiensis) (ум. в 1271 г.) писал в «Сумме» на Liber Extra, что «продажные и необразованные переписчики портят и искажают тексты». Кроме этого, стационарии и писцы считались людьми очень ненадежными. Болонский легист Одофредо (Odofredus) (ум. в 1265 г.) называл их «плутами и мошенниками»; столетие спустя с ним соглашался Альбериго да Розате (Albericus de Rosate) (ум. в 1360 г.): «по большей части они мошенники и не держат данного слова». Их поведение настолько раздражало болонских юристов, что в начале XIII века они даже разработали правовое обоснование для мер, касающихся переписчиков, которые не выполняют обязательств по договорам. По единодушному мнению юристов, в случае, если копиист просрочивал сдачу работы, его следовало заключить в долговую тюрьму Malpaga (букв. «плохой плательщик»), где он должен был на хлебе и воде продолжать свою работу вплоть до завершения. Такая же практика существовала во Франции и в Испании»[104].

Также он отмечает, что переписчики, работавшие в университетских городах, по большей части были профессиональными писцами. Только в последние десятилетия XIV века переписчиками стали работать бедные студенты, которые таким способом зарабатывали себе на жизнь и обучение, а также студенты, отчисленные из университета.

Но повторюсь: это специфика именно университетских городов, и получить так, по частям, для переписывания можно было только те книги, по которым велось обучение в данном университете.

Так что, возвращаясь к вопросу о том, почему научно-популярные труды чаще всего писались в стихах, я повторю, что пусть это и странно на современный взгляд, но чаще всего куда проще было выучить всю нужную информацию наизусть. И авторы книг это прекрасно знали. Поэтому стихотворные научно-популярные трактаты составляли немалую долю в средневековой литературе.

ерковно-дидактические произведения в то время тоже писались преимущественно в стихах и в основном на латыни. Это вообще любопытный жанр, который можно было бы условно назвать «Священное писание на пальцах». Суть его была в том, чтобы более или менее понятным языком растолковать читателю, что имелось в виду в тех или иных библейских текстах, рассказать ему о житиях святых и научить уму-разуму.

Однако в Англии XIII–XIV веков на редкость широкое распространение получили дидактические произведения именно на английском языке, то есть, по мнению исследователей, они специально писались для людей, не знающих (или плохо знающих) латыни и французского, но умеющих читать на английском. Следовательно, это были не клирики, не англо-нормандская знать, а опять же слой образованных англичан из среднего класса.

Среди наиболее интересных сохранившихся образцов церковно-дидактической поэзии – религиозная поэма начала XIV века Cursor Mundi, написанная на нортумбрийском среднеанглийском языке. Это очень длинная поэма, состоящая из почти 30 тысяч строк и представляющая собой подробный пересказ истории христианства от сотворения мира до конца света. При этом она прекрасно структурирована, а события в ней излагаются настолько четко, что она должна была быть понятной самым широким слоям населения. Можно не сомневаться, что она была очень популярна для чтения вслух.

Автором ее был по всей видимости некий священник, который проделал огромную работу – скомпилировал информацию из множества популярных произведений, написанных на латыни, структурировал ее, перевел на английский язык и облек в стихотворную форму. Для лингвистов Cursor Mundi просто золотое дно, в Оксфордский словарь английского языка входит более 1000 новых слов, впервые появившихся в литературном английском языке именно в этой поэме.

Она сохранилась в девяти экземплярах, но ни один из них не является оригиналом, написанным самим автором, все – уже более поздние копии XIV–XV веков.

Другой не менее ценный для исследователей образец церковно-дидактической английской поэзии – это написанный около 1300 года «Ормулум» – произведение, представляющее собой пересказ Священного Писания на каждый день, плюс проповеди, объясняющие библейские тексты. Его автор был не так скромен, как автор Cursor Mundi, и мы знаем, что это был монах по имени Орм.

Главное достоинство «Ормулума» состоит в уникальной фонетической орфографии, которую использовал автор. Его сильно беспокоило произношение священников, поэтому он написал свою поэму так, чтобы благодаря строгому поэтическому метру читать ее в рифму можно было только используя правильное произношение. В общем, спасибо монаху Орму, во многом именно благодаря ему мы представляем, как именно звучал английский язык того времени.

о было бы ошибкой сводить средневековую англоязычную литературу только к сохранению традиций и назиданиям, написанным священниками для тех, кто плохо знает латынь. На английском языке писали и произведения самых модных и современных для того времени жанров. В частности – рыцарские романы, которые явились в Англию с континента, в первую очередь из Франции, и надолго завоевали сердца читателей из разных слоев общества.

Старейшим дошедшим до нас англоязычным рыцарским романом считается написанный где-то в середине XIII века «Король Хорн». Написан он, конечно же, тоже в стихах, что совершенно нормально для средневековых рыцарских романов, потому что вплоть до XV века почти все они были по форме эпическими поэмами. Это вполне естественно, поскольку, как уже упоминалось, в Средние века поэзия вообще была развита гораздо лучше, чем проза, что во многом объяснялось практической необходимостью.

«Роман начинается со смерти отца главного героя от рук сарацин, которые отправляют юного короля в изгнание. Вместе с двенадцатью спутниками Хорн достигает Вестернесса (который отождествляется с полуостровом Уиррал в Северо-Западной Англии). Дочь местного короля Рименхильда влюбляется в Хорна, однако герой отказывается на ней женится, пока не докажет, что достоин руки красавицы. Он убивает сотню сарацин и возвращается в замок с окровавленной головой их вождя.

Успеху Хорна завидует его друг Фикенхильд, который обвиняет героя в заговоре против короля. В результате Хорн вновь отправляется в изгнание. На этот раз в Ирландию, где продолжает сражаться против сарацин. Король Тертсон предлагает герою руку своей дочери Рейнильд в качестве награды за помощь в борьбе с иноземными захватчиками, но Хорн остается верен Рименхильде.

Проходит семь лет. Рименхильду собираются насильно выдать замуж. Узнав об этом, Хорн немедля возвращается в Вестернесс. Он проникает в замок под видом паломника и открывается возлюбленной. Затем герой организует атаку на замок, убивает всех, кроме Фикенхильда, которому дарует прощение, и отправляется отвоевывать свое родное королевство Судден.

После блистательной победы Хорну снится сон, из которого он понимает, что Рименхильда в опасности. Сон оказывается вещим: вернувшись в Вестернесс, Хорн узнает, что Фикенхильд принудил Рименхильду к браку. Герой убивает предателя и женится на возлюбленной, а его верный друг Атульф берет в жены уже упомянутую Рейнильду – дочь Терстона. Все живут долго и счастливо. Конец»[105].

Несмотря на то что «Король Хорн» принадлежит к Matter of England[106], его сюжет для XIII века был не уникален и даже не нов, он во многом основан на англо-нормандском «Романе о Хорне», написанном еще в 70-е годы XII века. Но в «Короле Хорне» все же есть некоторые особенности, отличающие его от традиционного рыцарского романа. Это и некоторые ходы, характерные для английских народных сказок, и нарушение куртуазной традиции – по сути в романе Рименхильда сама бегает за Хорном, хотя обычно Прекрасной Даме следовало лишь с достоинством принимать ухаживания и подвиги рыцаря. Современному читателю кажется нелепицей то, что Хорн сражается в Ирландии с сарацинами. Вроде бы где Ирландия и где сарацины. Исследователи романа считают, что изначально, в те времена, когда эта история была еще устным героическим эпосом, там действительно в качестве врагов были викинги. Тем более что и действия, и внешний облик «сарацин» в романе куда больше напоминают скандинавов, чем мусульман. Но литература – продукт своего времени. В XIII веке викинги были уже давно не актуальны, настоящий герой рыцарского романа обязан был сражаться именно с сарацинами.

Вслед за «Королем Хорном» в XIII–XIV веках появились такие романы, как «Флорис и Бланшфлер», «Гавелок Датчанин», англоязычные романы артурианского цикла и даже романы на античные сюжеты, в частности «Осада Трои». По большей части они являлись пересказами и переделками англо-нормандских и французских романов, и уровень их не таков, чтобы их можно было включить в золотой фонд мировой литературы, – они в основном были рассчитаны на достаточно простую невзыскательную публику. Но есть в них и своя прелесть – многочисленные бытовые подробности, народные мотивы, да и в целом они демонстрируют, каким приземленным стал некогда «высокий жанр», перейдя на английскую почву и английский язык. Ну и главное, что стоит отметить, – на английском языке пересказывали романы, которые уже существовали, были популярны и были доступны франкоязычной публике, то есть существовал устойчивый спрос именно на англоязычную художественную литературу.

онечно, я перечислила далеко не все английские поэтические произведения Высокого Средневековья и даже не все жанры. Была в Англии и своя, чисто английская лирика как духовная, так и любовная, причем тоже, в отличие от англо-нормандской, не куртуазная, а более приземленная, можно сказать «буржуазная». Была и сатира, и народная утопия вроде «Страны Кокейн», отрывок из которой приведен ниже. Но это не монография об английской средневековой литературе, моя цель – очертить саму ситуацию, показать, что мнение о необразованности средневековых людей, даже не относящихся к знати и клиру, сильно преувеличено.

Но хотя поэзия и господствовала в английской средневековой литературе, англоязычная проза того времени тоже заслуживает внимания. И не в последнюю очередь потому, что самые известные произведения Высокого Средневековья на английском языке были написаны… для женщин. В очередной раз уточню – для образованных женщин, но не читающих на англо-нормандском, поскольку для людей, знающих этот язык, существовал куда больший корпус текстов на те же самые темы.

Здесь мы, кстати, возвращаемся к тому, с чего начинали – к аллитерации, потому что английская средневековая проза была тоже по большей части аллитеративная, что неудивительно, ведь она тоже предназначалась для чтения вслух. По большей части это были сборники проповедей и философских размышлений, а также руководства по праведной жизни.

Среди них было немало еще раннесредневековых текстов, которые продолжали переписывать; причем, что интересно, в XIII веке наиболее ответственные переписчики начали добавлять к ним глоссарии, потому что язык изменился, и многие слова в старых текстах становились уже непонятны читателям.

А вот среди самых интересных новинок того времени особенно выделяются Wooing Group, Katherine Group и Ancrene Wisse, которые, как говорилось выше, были адресованы женщинам, а точнее – отшельницам.

книге «Средневековье в юбке» я довольно много писала о женском отшельничестве и том, как менялось к нему отношение со стороны официальной церкви. Вкратце – раннехристианское монашество все было отшельническим, монастыри появились позже. И женщины, отрекавшиеся от мира, чаще всего отрекались и от своего пола – они стригли волосы, надевали мужскую одежду, начинали именовать себя в мужском роде и т. д. Частично это было связано с тем, что они отрекались от своей сексуальности, а следовательно и от всех половых признаков, пытаясь стать неким бесполым существом. А частично – с тем, что женщина считалась ухудшенным вариантом мужчины, и приблизиться к Богу казалось проще, став максимально мужчиной, насколько это вообще возможно.

Однако такая трансгендерность подрывала основы патриархальной морали, и церковные деятели быстро спохватились и стали разворачивать женское монашество в сторону сохранения женственности и соответственно подчиненного мужчине положения. Появилась идея, что все монахини – невесты Христа, они обручаются с небесным женихом и даже получают от него свет истины, как обычные женщины – семя жизни от своих мужей. Эта религиозная сексуальность порождала всевозможные экзальтации, и некоторые произведения средневековых монахинь даже читать слегка неловко, такой в них явный эротизм. В наше время как-то не принято думать о Боге как о сексуальном объекте.

Однако полностью отшельничество так и не было изжито, периодически женщины (как и мужчины) принимали монашеский обет, но не уходили в монастырь, а селились где-нибудь в скиту, далеко от людей, где проводили свои дни в труде, молитвах и аскезе. Еще и нагружали себя какими-то дополнительными обременениями вроде строжайшей диеты, власяницы, постоянного недосыпа, отказа от обуви и теплой одежды и т. д. Иногда в знак смирения мужчины-отшельники начинали носить женскую одежду, а женщины в качестве отказа от своего пола – мужскую. Церковные власти смотрели на них довольно косо, но не трогали, потому что в народе эти отшельники почитались как святые. Некоторых после смерти так и причисляли к лику святых – мертвые они были для церкви уже безопасны и даже полезны.

Но не все отшельники уходили в пустыни или глухие леса, некоторые принимали отшельничество и аскезу с разрешения церковных властей и селились в келье, примыкающей к монастырю или церкви. Они также почти не общались с людьми, приносили всевозможные аскетические обеты, но соблюдали монашеские правила, не раздражая официальную церковь. Среди таких отшельников было много образованных людей, в своем уединении размышлявших на религиозно-философские темы и даже писавших книги.

А еще, хоть это и может показаться странным и даже забавным современному человеку, – у многих отшельников были слуги. Что поделать, повседневные заботы сильно отвлекают человека от медитации и поиска единения с Богом. Отшельник мог ходить во власянице и босиком, питаться лишь хлебом и водой, но все его время занимали молитвы и размышления, а презренным бытом – заботами о еде, уборке и банальном выплескивании горшка – занимался слуга.

Англия и здесь отличилась – только в этой стране среди отшельников было больше женщин, чем мужчин. Среди них были такие известные личности, как Джулиана Нориджская[107] и Кэтрин из Ледбери[108], но в целом пик отшельничества, в том числе женского, там пришелся на XIII век, и большинство уходивших от мира не принадлежали к сливкам общества.

atherine Group – это сборник XIII века, состоящий из пяти текстов, написанных на английском языке и датируемых XII–XIII веками. Название условное – по одному из текстов, житию святой Екатерины Александрийской. Остальные произведения – это жития святой Маргариты Антиохийской и святой Юлианы Никомидийской, проповедь «Святая девственность» и перевод аллегорического текста «О душе» одного из крупнейших французских средневековых богословов Гуго Сен-Викторского.

Все они посвящены восхвалению девственности и ее преимуществ перед замужеством и адресованы женщинам-отшельницам, а написаны в виде аллитерационной прозы и по стилю напоминают раннесредневековые английские произведения.

Сборник текстов Wooing Group написан также в XIII веке, на той же разновидности среднеанглийского языка и тоже с аллитерациями, но уже в меньшей степени следуя раннесредневековым традициям. Что касается содержания, то это сборник из четырех молитв и религиозных размышлений, известный в первую очередь как раз этими размышлениями, которые, как пишет Мишель Зауэр, «сочетают в себе куртуазную любовь к Христу как идеальному рыцарю-любовнику с более приземленным эротизмом. Точно так же в текстах сочетаются брачные метафоры с образами распятия, божественный брак – с общей божественной болью. Иисус одновременно является желанным супругом и страдающим спасителем. В частности, в заглавном произведении описываются все качества Христа, которые делают его идеальным супругом, и все они определяются с точки зрения человека. Христос красивый, добрый, благородный, богатый, щедрый и любящий»[109].

Третий сборник, Ancrene Wisse или «Руководство для затворниц», также написанный в XIII веке и на том же диалекте, пожалуй, самый интересный из трех сразу по нескольким причинам.

Прежде всего он вызывает большой интерес просто из-за содержания. Это самый известный и полный дошедший до нас сборник правил для отшельниц, охватывающий все стороны их жизни, от быта и повседневных молитв до морали и личных качеств.

Во-вторых, он написан очень современным языком (для XIII века) – вроде бы это опять аллитерационная проза, но исследователи утверждают, что в Ancrene Wisse это не следование устаревшей традиции, как в Katherine Group, а наоборот, самый что ни на есть модный стиль, только-только зародившийся в университетах. То есть в это время среди ученых мужей стало модно писать проповеди с использованием аллитерации, но стиль, манера были уже совсем другие, не такие как в Раннем Средневековье.

Ну и наконец исследователи отмечают его блестящий стиль – богатый и образный язык, риторическую продуманность, логическую выстроенность, понимание человеческой психологии и в конце концов просто увлекательность, неожиданную для такого дидактического произведения. Кто бы ни был автор – имя его не сохранилось, но, по-видимому, это был монах, то ли августинец, то ли доминиканец – он несомненно был прекрасно образован, знаком с самыми передовыми церковными идеями и работами виднейших богословов (написанными на латыни).

Сборник Ancrene Wisse надолго стал основным руководством для отшельниц и затворниц, причем не только англосаксонских: сборник дошел до нас аж в семнадцати рукописях XIII–XV веков, из которых девять написаны на английском языке, четыре являются переводами на англо-нормандский и четыре – переводами на латынь.

у и наконец нельзя обойти вниманием Ричарда Ролла – английского отшельника, мистика и богослова первой половины XIV века, которого иногда называют первым английским писателем. Конечно, на самом деле он был далеко не первый, но, скажем так, он открыл для интеллектуальной элиты христианского мира Англию и английскую литературу. Оказалось, что на этом варварском острове, где живут грубые неучи, пьющие эль вместо изысканного вина, тоже рождаются передовые мыслители, выдвигающие оригинальные идеи.

Ричард Ролл сам по себе был яркой личностью. Родился он около 1300 года, повзрослев, учился в Оксфорде, хотя был всего лишь сыном небогатого фермера. Платил за его обучение архиепископ Даремский, по-видимому, одним из первых заметивший его дарования. Впрочем, Ролл в университете не доучился, в 18–19 лет бросил его, не получив степень, и удалился в отшельники. Сделал он это эффектно – одолжил у сестры женскую одежду и начал носить ее в знак смирения и отказа от своей мужской сущности.

Но на месте ему не сиделось, тем более, что у него начались мистические видения, и, по-видимому, он ощутил писательский зуд. Во всяком случае, где-то с начала 1330-х годов из-под его пера стали выходить всевозможные труды на латыни и английском – религиозные трактаты, комментарии к Священному писанию и молитвам, а также философские размышления и анализ личного опыта религиозных переживаний и мистических видений.

Где он в это время жил и за чей счет занимался столь недешевым для того времени делом, неизвестно. Есть версия, что он успел пожить в Париже и даже получить степень по богословию в Сорбонне. Но скончался Ричард Ролл в Англии, в цистерцианском монастыре, в 1349 году. Кстати, последняя его работа носила название The Form of Living и являлась руководством для отшельниц, написанным им специально для его ученицы Маргарет Киркби, с которой его связывала платоническая любовь. Она была адресатом и других его сочинений и после его смерти много сделала для их продвижения. Ей удалось привлечь к ним внимание архиепископов Йоркского и Кентерберийского, а потом королевского казначея и даже самого короля Генриха V.

Известный медиевист, профессор Гарварда Николас Уотсон, автор диссертации о Ричарде Ролле, писал, что «в XV веке он был одним из самых читаемых английских писателей, чьи произведения сохранились почти в четырехстах английских… и по меньшей мере семидесяти континентальных рукописях, почти все из которых были написаны в период с 1390 по 1500 год». Не забыли о Ролле и после распространения книгопечатания – его работы представлены в десяти печатных изданиях XVI и начала XVII веков.

На этом тему англоязычной литературы для среднего класса можно закрывать. Нет, она никуда не исчезла, наоборот – Ричард Ролл умер в 1349 году, а уже через несколько лет начал творить великий Чосер, основоположник английской национальной литературы и английского литературного языка. А в 1377 году на британский престол взошел Ричард II, слабый политик и полководец, зато большой знаток литературы, любитель искусства и покровитель английского языка. При нем англо-французский язык стал стремительно выходить из моды. Наступила пора расцвета английского языка, вскоре окончательно ставшего основным не только разговорным, но и литературным языком для представителей всех социальных слоев.