Д. А. Ровинский.

Бабка нитки прядет. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

Шиллер сказал: «и в детской игре кроется иногда глубокий смысл», – а Шекспир: «и на небе, и на земле есть ещё много такого, чего мудрецы ваши не видывали и во сне». Это можно применить к загадочному предмету, о коем мы хотим поговорить. Дух сомнения составляет свойство добросовестного изыскателя; но само по себе и безусловно, качество сие бесплодно и даже губительно. Если к этому ещё присоединится высокомерное презрение к предмету, нередко служащее личиной невежества особенного рода, – то сомнение, или неверие, очень часто бывает лицемерное. Большая часть тех, кои считают долгом приличия гласно и презрительно насмехаться надо всеми народными предрассудками, без разбора, – сами верят им втихомолку, или, по крайней мере, из предосторожности, на всякий случай, не выезжают со двора в понедельник и не здороваются через порог.

С другой стороны, если и смотреть на поверья народа, вообще, как на суеверие, то они не менее того заслуживают нашего внимания, как значительная частица народной жизни; это путы, кои человек надел на себя – по своей ли вине или по необходимости, по большому уму или по глупости, – но в коих он должен жить и умереть, если не может стряхнуть их и быть свободным. Но где и когда можно или должно сделать то или другое, – этого нельзя определить, не разобрав во всей подробности смысла, источника, значения и силы каждого поверья. И самому глупому и вредному суеверию нельзя противодействовать, если не знаешь его и не знаком с духом и с бытом народа.

Поверьем называем мы вообще всякое укоренившееся в народе мнение, или понятие, без разумного отчёта основательности его. Из этого следует, что поверье может быть истинное и ложное; в последнем случае оно называется собственно суеверием или, по новейшему выражению, предрассудком. Между этими двумя словами разницы мало; предрассудок понятие более тесное и относится преимущественно к предостерегательным, суеверным, правилам, что, как и когда делать. Из этого видно, ещё в третьем значении, важность предмета, о коем мы говорим; он даёт нам полную картину жизни и быта известного народа.

Не только у всех народов земного шара есть поверья и суеверия, но у многих они довольно схожи между собой, указывая на один общий источник и начало, которое может быть трёх родов: или поверье, возникшее в древности, до разделения двух народов, сохранилось по преданию в обоих; или, родившись у одного народа, распространилось и на другие; или же, наконец, поверье, по свойству и отношениям своим к человеку, возникло тут и там независимо одно от другого. В этом отношении есть много учёных указаний у г. Снегирёва. Сочинитель настоящей статьи ограничился одними только поверьями русского народа, или даже почти исключительно тем, что ему случилось собрать среди народа; посему статья эта вовсе не есть полное исследование этого предмета, а только небольшой сборник подручных в настоящее время запасов[31].

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племён. Кудесники и знахари северной полосы отличаются также злобой своею, и все рассказы о них носят на себе этот отпечаток. На юге видим более поэзии, более связных, сказочных и забавных преданий и суеверий, в коих злобные чернокнижники являются только как необходимая прикраса, для яркой противоположности. Нигде не услышите вы столько о порче, изурочении, как на севере нашем; нигде нет столько затейливых и забавных рассказов, как на юге.

Поверья местные, связанные с известными урочищами, курганами, городами, сёлами, городищами, озёрами и проч., не могли войти в эту статью главнейше потому, что такое собрание вышло бы ныне ещё слишком неполно и отрывочно. Если бы у нас много лет подряд занимались повсеместно сбором этих преданий, тогда только можно бы попытаться составить из них что-нибудь целое. Но предания эти гибнут невозвратно; их вытесняет суровая вещественность, – которая новых замысловатых преданий не рождает.

Н. К. Рерих.

Чудь подземная.

1928–1929.

Собрание Джо Джагода. США. Даллас

Всё на свете легче осмеять, чем основательно опровергнуть, иногда даже легче, нежели дать ему веру. Подробное, добросовестное разбирательство, сколько в каком поверье есть или могло быть некогда смысла, на чём оно основано и какую ему теперь должно дать цену и где указать место – это нелегко. Едва ли, однако же, можно допустить, чтобы поверье, пережившее тысячелетия и принятое миллионами людей за истину, было изобретено и пущено на ветер, без всякого смысла и толка. Коли есть поверья, рождённые одним только праздным вымыслом, то их очень немного; и даже у этих поверий есть, по крайней мере, какой-нибудь источник, например: молодцеванье умников или бойких над смирными; старание поработить умы самым сильным средством – общественным мнением, против которого слишком трудно спорить.

Бабушкины сказки. Открытка из серии «Русские типы», 1904

У нас есть поверья – остаток или памятник язычества; они держатся потому только, что привычка обращается в природу, а отмена старого обычая всегда и везде встречала сопротивление. Сюда же можно причислить все поверья русского баснословия, которое, по всей вероятности, в связи с отдалёнными временами язычества. Другие поверья придуманы случайно, для того, чтобы заставить малого и глупого, окольным путём, делать или не делать того, чего от него прямым путём добиться было бы гораздо труднее. Застращав и поработив умы, можно заставить их повиноваться, тогда как пространные рассуждения и доказательства ни малого, ни глупого не убедят и, во всяком случае, допускают докучливые опровержения.

Поверья третьего разряда, в сущности своей, основаны на деле, на опытах и замечаниях; поэтому их неправильно называют суевериями; они верны и справедливы, составляют опытную мудрость народа, а потому знать их и сообразовываться с ними полезно. Эти поверья бесспорно должны быть все объяснимы из общих законов природы, но некоторые представляются до времени странными и тёмными.

За сим непосредственно следуют поверья, основанные также в сущности своей на явлениях естественных, но обратившихся в нелепость по бессмысленному их применению к частным случаям.

Пятого разряда поверья изображают дух времени, игру воображения, иносказания – словом, это народная поэзия, которая, будучи принята за наличную монету, обращается в суеверие.

К шестому разряду, наконец, должно причесть, может быть, только до поры до времени, небольшое число таких поверий, в коих мы не можем добиться никакого смысла. Или он был утрачен по изменившимся житейским обычаям, или вследствие искажений самого поверья, или же мы не довольно исследовали дело, или, наконец, может быть, в нём смысла нет и не бывало. Но как всякая вещь требует объяснения, то и должно заметить, что такие вздорные, уродливые поверья произвели на свет, как замечено выше, или умничанье, желание знать более других и указывать им, как и что делать, – или пытливый, любознательный ум простолюдина, доискивающийся причин непонятного ему явления; эти же поверья нередко служат извинением, оправданием и утешением в случаях, где более не к чему прибегнуть. С другой стороны, может быть, некоторые бессмысленные поверья изобретены были также и с той только целью, чтобы, пользуясь легковерием других, жить на чужой счёт. Этого разряда поверья можно бы назвать мошенническими.

Само собой разумеется, что разряды эти на деле не всегда можно так положительно разграничить; есть переходы, а многие поверья, без сомнения, можно причислить и к тому и к другому разряду; опять иные упомянуты у нас, по связи своей с другим поверьем, в одном разряде, тогда как они в сущности принадлежат к другому. Так, например, все лицедеи нашего баснословия принадлежат и к остаткам язычества, и к разряду вымыслов поэтических, и к крайнему убежищу невежества, которое не менее, как и само просвещение, хотя и другим путём, ищет объяснения непостижимому и причины непонятных действий. Лица эти живут и держатся в воображении народном частью потому, что в быту простолюдина, основанном на трудах и усилиях телесных, на жизни суровой, – мало пищи для духа; а как дух этот не может жить в бездействии, хотя он и усыплён невежеством, то он и уносится, посредством мечты и воображения, за пределы здешнего мира. Не менее того пытливый разум, изыскивая и не находя причины различных явлений, в особенности бедствий и несчастий, также прибегает к помощи досужего воображения, олицетворяет силы природы в каждом их проявлении, сваливает всё на эти лица, на коих нет ни суда, ни расправы, – и на душе как будто легче.

Вопрос, откуда взялись баснословные лица, о коих мы хотим теперь говорить, – возникал и в самом народе: это доказывается сказками об этом предмете, придуманными там же, где в ходу эти поверья. Домовой, водяной, леший, ведьма и проч. не представляют, собственно, нечистую силу, но, по мнению народа, созданы ею или обращены из людей, за грехи или провинности. По мнению иных, падшие ангелы, спрятавшиеся под траву прострел, поражены были громовою стрелою, которая пронзила ствол этой травы, употребляемой по этому поводу для залечения ран, – и низвергла падших духов на землю; здесь они рассыпались по лесам, полям и водам и населили их. Все подобные сказки явным образом изобретены были уже в позднейшие времена; может быть, древнее их мнение, будто помянутые лица созданы были нечистым для услуг ему и для искушения человека; но что домовой, например, который вообще добродетельнее прочих, отложился от сатаны – или, как народ выражается, от чёрта отстал, а к людям не пристал.

В. И. Даль

Домовой, домовик, дедушка, старик, постень или постен, также лизун, когда живёт в подполье с мышами, – а в Сибири суседко, – принимает разные виды; но обыкновенно это плотный, не очень рослый мужичок, который ходит в коротком смуром зипуне, а по праздникам и в синем кафтане с алым поясом. Летом также в одной рубахе; но всегда босиком и без шапки, вероятно, потому, что мороза не боится и притом всюду дома. У него порядочная седая борода, волосы острижены в скобку, но довольно косматы и частью застилают лицо. Домовой весь оброс мягким пушком, даже подошвы и ладони; но лицо около глаз и носа нагое. Косматые подошвы выказываются иногда зимой, по следу, подле конюшни; а что ладони у домового также в шерсти, то это знает всякий, кого дедушка гладил ночью по лицу: рука его шерстит, а ногти длинные, холодные. Домовой по ночам иногда щиплется, отчего остаются синяки, которые, однако, обыкновенно не болят; он делает это тогда только, когда человек спит глубоким сном. Это поверье весьма естественно объясняется тем, что люди иногда, в работе или хозяйстве, незаметно зашибаются, забывают потом об этом, и, увидев через день или более синяк, удивляются ему и приписывают его домовому. Иные, впрочем, если могут опамятоваться, спрашивают домового, когда он щиплется: любя или не любя? к добру иль к худу? – и удостаиваются ответа, а именно: домовой плачет или смеётся, гладит мохнатой рукой или продолжает зло щипаться, выбранит или скажет ласковое слово. Но домовой говорит очень редко; он гладит мохнатой рукой к богатству, тёплой к добру вообще, холодной или шершавой, как щётка, к худу.

В. В. Владимиров. Домовой. Открытка из серии почтовых «Сказочные типы».

1900–1917

Иногда домовой просто толкает ночью, будит, если хочет уведомить о чём хозяина, и на вопрос: что доброго? – предвещает теми же знаками добро или худо. Случается слышать, как люди хвалятся, что домовой погладил их такой мягкой ручкой, как собольим мехом. Он вообще не злой человек, а больше причудливый проказник: кого полюбит или чей дом полюбит, тому служит, ровно в кабалу к нему пошёл; а уж кого невзлюбит, так выживет и, чего доброго, со свету сживёт, услуга его бывает такая, что он чистит, метёт, скребёт и прибирает по ночам в доме, где что случится; особенно он охоч до лошадей: чистит их скребницей, гладит, холит, заплетает гривы и хвосты, подстригает уши и щётки; иногда он сядет ночью на коня и задаёт конец-другой по селу. Случается, что кучер или стремянный сердятся на домового, когда барин бранит их за то, что лошадь ездой или побежкой испорчена; они уверяют тогда, что домовой наездил так лошадь, и не хуже цыгана сбил рысь на иноходь или в три ноги. Если же лошадь ему не полюбится, то он обижает её: не даёт есть, ухватит за уши да и мотает голову; лошадь бьётся всю ночь, топчет и храпит; он свивает гриву в колтун и, хоть день за день расчёсывай, он ночью опять собьёт хуже прежнего, лучше не тронь. Это поверье основано на том, что у лошади, особенно коли она на плохом корму и не в холе, действительно иногда образуется колтун, который остригать опасно, а расчесать невозможно. Если домовой сядет на лошадь, которую не любит, то приведёт её к утру всю в мыле, и вскоре лошадь спадает с тела. Такая лошадь пришлась не по двору, и её непременно должно сбыть. Если же очень осерчает, так перешибёт у неё зад, либо протащит её, бедную, в подворотню, вертит и мотает её в стойле, забьёт под ясли, даже иногда закинет её в ясли кверху ногами. Нередко он ставит её и в стойло занузданную, и иному барину самому удавалось это видеть, если рано пойдёт на конюшню, когда ещё кучер, после ночной погулки, не успел проспаться и опохмелиться. Ясно, что все поверья эти принадлежат именно к числу мошеннических и служат в пользу кучеров. Так, напр., кучер требовал однажды от барина, чтобы непременно обменять лошадь на другую, у знакомого барышника, уверяя, что эту лошадь держать нельзя, её домовой невзлюбил и изведёт. Когда же барин, несмотря на все явные доводы и попытки кучера, не согласился, а кучеру не хотелось потерять обещанные магарычи, то лошадь точно наконец взбесилась вовсе, не вынесши мук домового, и околела. Кучер насыпал ей несколько дроби в ухо; а как у лошади ушной проход устроен таким изворотом, что дробь эта не может высыпаться обратно, то бедное животное и должно было пасть жертвою злобы мнимого домового. Домовой любит особенно вороных и серых лошадей, а чаще всего обижает соловых и буланых.

Домовой вообще хозяйничает исключительно по ночам; а где бывает днём, это неизвестно. Иногда он забавляется, как всякий знает, вскочив сонному коленями на грудь и принявшись, ни с того ни с сего, душить человека; у других народов есть для этого припадка название альп, кошемар, а у нас нет другого, как домовой душил. Он, впрочем, всегда отпускает душу на покаяние и никогда не душит насмерть. При этом домовой иногда бранится чисто по-русски, без зазрения совести; голос его грубый, суровый и глухой, как будто раздаётся вдруг с разных сторон. Когда он душит, то отогнать его можно только такою же русскою бранью; кто может в это время произнести её, того он сей же час покидает, и это верно: если в сём припадке удушья сможешь заговорить, бранное или небранное, то всегда опомнишься и можешь встать. Иные и в это время также спрашивают: к добру или к худу? – и дедушка завывает глухо: к ху-у-ду! Вообще, он более знается с мужчинами, но иногда проказит и с бабами, особенно если они крикливы и бестолковы. Расхаживая по дому, он шаркает, топает, стучит, гремит, хлопает дверьми, бросает чем попало, со страшным стуком; но никогда не попадает в человека; он иногда подымает где-нибудь такую возню, что хоть беги без оглядки. Это бывает только ночью, в подполье, в клети, сенях, чулане, в порожней половине или на чердаке; иногда он стаскивает и сваливает ворохом всё, что попадётся. Перед смертью хозяина он садится иногда на его место, работает его работу, надевает его шапку; поэтому, вообще, увидать домового в шапке – самый дурной знак. Перебираясь в новый дом, должно, перекрестившись в красном углу, оборотиться к дверям и сказать: «Хозяин домовой, пойдём со мной в дом». Коли ему полюбится житьё, то станет жить смирно и ходить около лошадей; а нет, так станет проказить. Голоса его почти никогда не слышишь, разве выбранит кого-нибудь, или зааукает на дворе, либо станет дразнить лошадей, заржав по-кониному. Следы проказ его нередко видны и днём: например, посуда вся очутится за ночь в поганом ушате, сковородники сняты с древка и надеты на рога ухвата, а утварь сиделая, столы, скамьи, стулья переломаны либо свалены все в одну кучу. Замечательно, что домовой не любит зеркала; иные даже полагают, что его можно выкурить этим средством из такой комнаты, где он много проказит. Но он положительно не терпит сорок, даже мёртвых, почему и полезно подвешивать на конюшне убитую сороку. В каких он сношениях с козлом, неизвестно; но козёл на конюшне также удаляет или задабривает домового. В этом поверье нет, однако же, связи с тем, что козёл служит ведьме; по крайней мере никто не видал, чтобы домовой ездил на козле. Иные объясняют поверье это так: лошади потеют и болеют, если в конюшне водится ласочка, которая, в свою очередь, будто не любит козла и от него уходит.

В иных местах никто не произнесёт имени домового, и от этого обычая не поминать или не называть того, чего боишься, как, напр., лихорадку, – домовой получил столько иносказательных кличек, а в том числе почётное звание дедушки. В некоторых местах дают ему свойство оборотня и говорят, что он катится иногда комом снега, клочком сена или бежит собакой.

Для робких домовой бывает всюду, где только ночью что-нибудь скрипнет или стукнет; потому что и домовой, как все духи, видения и привидения, ходит только в ночи, и особенно перед светом; но, кажется, что домовой не стесняется первым криком петуха, как большая часть прочих духов и видений. Для недогадливых и невежд домовой служит объяснением разных непонятных явлений, оканчивая докучливые спросы и толки. А сколько раз плуты пользовались и будут пользоваться покровительством домового! Кучера, под именем его, катаются всю ночь напролёт и заганивают лошадей или воруют и продают овёс, уверяя, что домовой замылил лошадь или не даёт ей есть; а чтобы выжить постылого постояльца или соседа, плутоватый хозяин не раз уже ночи три или четыре напролёт возился на чердаке, в сенях и конюшне и достигал иногда цели своей. Нередко, впрочем, и случайные обстоятельства поддерживают суеверие о домовом. Во время последней польской войны наш эскадрон стоял в известном замке, в Пулаве, и домовой стал выживать незваных постояльцев: в продолжение всей ночи в замке, особенно в комнате, занятой нашими офицерами, подымался такой страшный стук, что нельзя было уснуть; а между тем самые тщательные разыскания ничего не могли открыть, нельзя было даже определить с точностью, где, в каком углу или месте домовой возится, – хотя стук был слышен каждому. Плутоватый кастелян пожимал плечами и уверял, что это всегда бывает в отсутствие хозяина, которого домовой любит и уважает, а при нём ведёт себя благочинно. Случайно открылось, однако же, что домовой иногда и без хозяина успокаивался и что это именно случалось тогда, когда лошади не ночевали на конюшне. Сделали несколько опытов, и дело объяснилось: конюшня была через двор; не менее того, однако же, в одной из комнат замка пришлась как-то акустическая точка, относительно этой конюшни, и топот лошадей раздавался в ней так звучно, что казалось, будто стук этот выходит из подполья или из стены. Открытие это кастеляну было очень не по вкусу.

В народе есть поверье о том, как и где домового можно увидеть глазами, если непременно захотеть: должно выскать (скатать) такую свечу, которой бы стало, чтобы с нею простоять в Страстную пятницу у страстей, а в субботу и в воскресенье у заутрени; тогда между заутрени и обедни, в Светлое воскресенье, зажечь свечу эту и идти с нею домой, прямо в хлев или коровник: там увидишь дедушку, который сидит, притаившись в углу, и не смеет тронуться с места. Тут можно с ним и поговорить.

Знахарь и знахарка – есть ныне самое обыкновенное название для таких людей, кои слизывают от глазу, снимают всякую порчу, угадывают о пропажах и проч. Колдун, колдунья, ведун и ведунья встречаются реже и должны уже непременно знаться с нечистой силой, тогда как знахарь, согласно поверью, может ходить во страхе Божием и прибегать к помощи креста и молитвы.

Н. К. Рерих.

Ведунья. 1916. Собрание И. В. Корецкой. Россия, Москва

Волхв означает то же, что колдун, но слово это в народе не употребительно; даже о колдуне или колдунье слышно уже более в сказках; кудесники и доки местами тоже известны, более на севере, и означают почти то же, что колдун. Ворожея, ворожка относится собственно к гаданию разными способами, не заключает в себе условия чернокнижия, но и не исключает его положительно, почему и говорится: я не колдун, да отгадчик, то есть, не знаясь с бесом, умею отгадывать. Кроме общеизвестных способов гадания на картах, на кофейной гуще, на руке, на воске или на вылитом в воде яйце или топлёном свинце, на бобах – отчего родилась поговорка: беду на бобах развести, – есть также гадания по священным книгам, суеверие, выходящее ныне уже из употребления. Гадают также, повесив на верёвочку решето и псалтырь, причём то или другое должно перевернуться, если назовут имя виновного.

Несколько лет тому назад, один кучер, подозревавший товарища своего, денщика, в воровстве, потребовал, чтобы этот шёл с ним к ворожее, жившей у триумфальных ворот, по Петергофской дороге. Пришли, ворожея ещё спала; кучер просидел с денщиком за воротами около часу, потом пошёл справиться, не пора ли? Говорят: можно. Он возвращается, зовёт товарища – но его нет, и нет по сей день. Струсив ворожеи, при нечистой совести, он бежал и пропал без вести. Для такой же острастки кладут на стол заряженное ружьё и велят всем целовать его в дуло, уверяя, что оно вора убьёт. Кто боится этого и виноват, тот признаётся, или, по крайности, откажется, под каким-нибудь предлогом, от целования ружья.

Святочные гаданья, представляющие более игры, – также нередко принимаются в прямом значении, и суеверные им верят: строят из лучин над чашкой воды мостик и ставят его под кровать – суженый приснится и поведёт по мосту; кладут гребень под подушку, суженый-ряженый почешется и оставит волосок; ставят два прибора в бане, девушка садится о полуночи, и суженый является ужинать; ставят зеркало и две свечи, девушка сидит перед ним и должна увидеть суженого; бросают башмачок за ворота: куда ляжет носком, туда идти девушке; кормят курицу счётным зерном, насыпают перед каждым гостем овёс; пускают петуха, и к кому он подойдёт, тому идти замуж или жениться; накрывают приборы по числу гостей и подкладывают разные вещи – что кому придётся; девушка выходит за ворота и спрашивает имя первого прохожего – так будут звать жениха её; подслушивают под окнами – и из этого выводят заключения; выливают олово, свинец, воск и проч.

Гадания гороскопические, со времени познания истинной планетной системы и течения миров, сами собой потеряли всякую цену. Не отвергая связи между землёю с её жителями и между планетами, Луной и Солнцем, невозможно, однако же, допустить какую-либо зависимость собственно судьбы или участи каждого из людей от взаимного стояния или сосложения Земли нашей и других небесных тел. Тут нельзя найти и тени смысла.

Обо всех поименованных нами выше лицах, ворожеях и колдунах, ходит столько чудес по белу свету, что они всякому известны. Если какая-нибудь Ленорман могла дурачить в нынешнем веке весь Париж, в течение десятков лет, и оставить после себя огромное состояние, то нет ничего мудрёного, что крестьяне наши, а иногда, может быть, и какое-либо иное сословие, наклёвываются на эту же удочку. Иногда обман чрезвычайно прост, и не менее того для тех, до кого относится, навсегда остаётся загадкой. Офицер, будучи на съёмке, заступился за хозяина своего, у которого ночью были украдены деньги. Весьма основательное подозрение падало на Карпа, которого, однако ж, нельзя было уличить и заставить сознаться. Офицер собрал мужиков в одну избу, объявив им, что у него есть волшебная стрелка, которая во всякой толпе отыщет вора и прямо на него укажет. Заставив всех мужиков наперёд перекреститься, сложить шапки в кучу и повернуться по солнцу, он расставил их в избе, как ему нужно было, каждого порознь, вынул и раскрыл с разными околичностями компас свой, развертел пальцем стрелку и потом дал ей свободу; со страхом и ожиданием мужики глядели на волшебную стрелку, которая, к бесконечному изумлению их, указала прямо на Карпа, поставленного, как само собою разумеется, на север. Карп едва не обмер, пал в ноги и повинился. Надобно, впрочем, сознаться, что из посвятивших себя этому промыслу людей попадаются люди необыкновенные по способностям своим и что некоторые, действуя иногда чисто наугад, по тёмному, безотчётному чутью или чувству, нередко угадывают истину. Бесспорно, что ложь и обман гораздо чаще ими руководят; но сила воли, навык обращать всё внимание своё на один предмет, сосредоточивать напряжённые духовные силы по одному направлению, может быть, и способность смекать, соображать и заключать мгновенно, бессознательно, как бы по вдохновению, – возвышают людей этих временно над толпою и дают им средство угадывать и знать более обыкновенного. Впрочем, не говоря здесь об уловках, коими хитрые знахари, ворожеи и другие всезнайки пользуются, выспрашивая осторожно, окольными вопросами, о том, о чём нужно гадать, узнавая о том же через лазутчиков своих или посторонних людей, – знахари всех наименований иногда ещё пользуются известными им по преданию тайными средствами, снадобьями и зельями разного рода, и тем производят мнимые чудеса. Примеры этому встретятся ниже, где, по случаю разных тайных поверьев, кое-что будет объяснено. Колдуны употребляют, так говорят, сушёное волчье сердце или медвежье мясо или сало, чтобы испортить поезд молодых, на свадьбах; лошади весьма естественно боятся этого духа и потому артачатся, не идут; тогда все кланяются знахарю, дарят его, зовут на свадьбу, потчуют – и он исправляет беду, не знаю, какими средствами; но смешно и досадно видеть, с какой глупою важностью такой знахарь сидит в подобном случае, не ломая шапки, на первом месте свадебного стола.

Одного такого знахаря умный гость прекрасно наказал за наглость и бесстыдство его. Поспорив с ним, он вызвался, по предложению знахаря, выпить ковш наговорной воды и, исполнив это при всех, сказал: ну, теперь ты выпей моей водицы, из того же ковша и ведра. Знахарю нельзя было отказаться, так как он слишком много наперёд того хвастал и хвалился, что ему никто ничего не может сделать. Гость зачерпнул в ковш воды и, отошедши в тёмный угол нашёптывать, бросил в ковш порядочную щепоть табаку. Несчастный знахарь провалялся в самом жалком положении всю ночь на соломе, к общему удовольствию поезжан, и свадьба была отпразднована как нельзя лучше.

Удивительно, до какой степени слепая уверенность морочит людей: народ не только верит, что знахарь портит свадьбу, испортив жениха или изноровив лошадей так, что поезд не может тронуться с места, или даже оборотив всех поезжан в собак или волков; но многие расскажут вам, как очевидцы, добросовестно и в полном убеждении, случай, вроде следующего:

– Я ехал однажды с работником, – говорил зажиточный крестьянин, за которым кой-что водилось. – Мы случайно подъехали в деревне к свадьбе, и он попросил меня остановиться, уверяя, что тут должен быть недобрый человек, который хочет свадьбу испортить, а потому-де его надо наказать. Только что работник мой вошёл в избу, как оттуда вышел препоганый мужичишка и, подошед к воротам, принялся грызть зубами столб. Кровь льёт изо рта, а он всё грызёт; наконец работник мой вышел, а мужик взмолился ему; тогда тот, погрозившись на него пальцем, сказал: ну, на этот раз ступай, бог с тобой; да смотри вперёд не шали. Мужик поклонился ему, утёрся рукавом и пошёл.

С. С. Соломко.

Гадалка. Частная коллекция

В Сибири какая-то трава, прикрыт или прикрыш, избавляет молодых от всякой порчи.

О знахарях и колдунах говорится, что, не отказав никому своего ремесла, они мучатся, не могут умереть и даже встают от этого после смерти. Надо выкопать такого мертвеца, перевернуть его ничком, подрезать пятки и вколотить между лопатками осиновый кол. Если предавшийся чернокнижию не найдёт во всякое время немедленно работы чертям, кои являются к услугам его, то они его растерзают. Не знаю, впрочем, справедливо ли, будто всегда предполагается у колдуна чёрная книга; кажется, дело делается, по народному поверью, и без книги. Общую многим народам сказку, что кудесники иногда дают дьяволу расписку кровью своею, продавая ему душу, находим мы и в России, но более на юге и на западе.

О колдунах народ верит также, что они отводят глаза, т. е. напускают такую мару или мороку, что никто не видит того, что есть, а все видят то, чего вовсе нет. Например: едут мужики на торг и видят толпу, обступившую цыган, из которых один, как народ уверяет вновь прибывших, пролезает насквозь бревно, во всю длину его, так что бревно трещит, а он лезет! Вновь прибывшие, на которых не было напущено мары, стали смеяться над толпой, уверяя, что цыган лезет подле бревна, а не сквозь него; тогда цыган, оборотившись к ним, сказал: а вы чего не видали тут? Поглядите лучше на возы свои, у вас сено-то горит! Мужики кинулись, сено, точно, горит; отхватили на скорую руку лошадей, перерезав упряжь, а толпа над ними во всё горло хохочет; оглянулись опять – возы стоят, как стояли, и не думали гореть.

Упомяну здесь ещё о заговоре змей: мне самому не удалось испытать этого на деле, но уверяют, что ясеневое дерево, кора, лист и зола смиряют всякую змею, лишают её возможности кусаться и даже повергают вроде оцепенению. Ясеневая тросточка или платок, вымоченные в отваре ясеневой коры или в настое золы, также веточка этого дерева, действуют, как говорят, на змею, на расстоянии нескольких шагов, и гадина подпадает власти знахаря. Я вспомнил при этом, что читал подобное в каком-то путешествии англичанина по Индии: там было именно сказано, что индиец касался змеи веткой ясеня.

Предоставляю на усмотрение и убеждение читателя, сколько во всех чудесах этих можно или нельзя объяснить, приняв за известного двигателя и деятеля ту таинственную силу, которую учёные называют животным магнетизмом. Об этом будем говорить по поводу сглаза.

Нельзя не упомянуть здесь кстати мимоходом о миряке и кликуше. Есть поговорка: просватать миряка за кликушу; это значит свести вместе такую пару, которая друг друга стоит, такую ровню, где оба никуда не годятся. Кликуша известна почти во всей России, хотя теперь проказницы эти уже довольно редки; это, по народному поверью, юродивые, одержимые бесом, кои, по старинному обычаю, показывают штуки свои преимущественно по воскресеньям, на погосте или паперти церковной.

Они мечутся, падают, подкатывают очи под лоб, кричат и вопят не своим голосом; уверяют, что в них вошло сто бесов, кои гложут у них животы, и проч. Болезнь эта пристаёт от одной бабы к другим, и где есть одна кликуша, там вскоре показывается их несколько. Другими словами, они друг у друга перенимают эти проказы, потому что им завидно смотреть на подобострастное участие и сожаление народа, окружающего кликушу и нередко снабжающего её из сострадания деньгами. Кликуша, большею частью, бывает какая-нибудь бездомная вдова, рассорившаяся с мужем дурного поведения жена или промотавшаяся со стороны нищая. Есть глупые кликуши, кои только ревут и вопят до корчи и пены на устах; есть и более ловкие, которые пророчествуют о гневе Божием и скором преставлении света. Покуда на селе одна только кликуша – можно смолчать, потому что иногда это бывает баба в падучей болезни; но коль скоро появится другая или третья, то необходимо собрать их всех вместе в субботу, перед праздником, и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого средства: как рукой сымет. Средство это весьма недурно, если бы даже это был род падучей болезни, которая так легко сообщается другим: один из знаменитейших врачей прошлого века прекратил этим же или подобным зельем распространение падучей в одном девичьем пансионе, где внезапно большая часть учениц, одна подле другой, впадали от испуга и переимчивости в эту болезнь. Страх действует в таком случае благодетельно на нервы и мозг.

Миряк – почти то же между мужчинами, что в бабах кликуша: это также одержимый бесом, который кричит, ломается, неистовствует и обыкновенно объясняется голосом того или другого зверя или вообще животного. Миряки в особенности появляются в Сибири и, по мнению некоторых, происходят от языческих шаманов.

Поверья об огненных змиях, почитаемых злыми духами мужского пола, основаны, вероятно, на явлении метеоров, сопровождаемом огнём и треском. В особенности народ полагает, что змеи эти летают к женщинам, с коими дружатся и коротко знаются. Такие девки или бабы обыкновенно худеют, спадают с тела и почитаются нечистыми, а иногда и ведьмами. Сказки об этом сохранились у нас издревле, и богатырь Тугарин Змеевич и Краса Зилантовна[32] суть исчадия такой четы, родившейся в диком воображении народа. Сказки об огненных змиях разного рода, о змиях семиглавых, двенадцатиглавых и проч., сохранились именно только как сказки, составляя или шутку, или преданье старины – всё это было, да быльём поросло, а ныне таких чудес нет.

Ворожба и гадания, снотолкования, а затем и заговоры – принадлежат более к последнему из принятых нами разрядов, т. е. к таким поверьям, к коим прибегает в отчаянии бедствующий, чтобы найти хотя какую-нибудь мнимую отраду, чтобы успокоить себя надеждой. Это иногда можно сравнить с мнимою помощью, подаваемою лежащему на смертном одре, в полном убеждении, что помощь эта ни к чему не послужит; а между тем нельзя же оставаться при страдальце в бездействии – надобно, по крайней мере, в успокоение совести своей и для удовлетворения общего требования, делать, что люди велят, – тогда хоть можно сказать впоследствии: что только можно было придумать – всё делали. Иногда, впрочем, суеверия эти служат только шуткой, забавой и смешиваются с играми и обрядами. Между тем ворожба, гаданья и заговоры до того близки к житью-бытью колдунов, знахарей и ведьм, что здесь будет удобнее поговорить об этом предмете.

Н.Н. Каразин.

Гадалка. Конец XIX в. Частная коллекция

Самая сбыточность или возможность ворожбы, гаданий и снотолкований, основанных не на обмане и суеверии, может быть, допущена только в виде весьма редких исключений, а именно: в тех только чрезвычайных, выходящих из ряду случаях, где мы должны признать временное возвышение души человеческой над обыкновенным, вседневным миром и где человек, сам собою (болезненно) или искусственно (при магнетизировании) входит в особенное, малоизвестное нам доселе магнетическое состояние. Несмотря на бесчисленное множество случаев и примеров, где, при подробном разыскании или случайно, был открыт подлог, обман или ошибка, – в наше время уже нельзя отвергать вовсе чудес животного магнетизма; но вопрос состоит в том, до какой степени чудеса эти могут деяться и где предел их, за коим следует бесконечная степь, скрытая под маревом сказочных видений тысячи одной ночи? Осторожность обязывает нас, не отрицая положительно всех чудес этих, верить тому только, в чём случай и опыт нас достаточно убедят; а сверх того, ещё убеждаться с крайнею осмотрительностью, зная уже, что в этом деле бывало доселе несравненно более ошибок, недоразумений, умышленных и неумышленных обманов, чем истины. Не худо, кажется, во всяком случае рассудить также следующее: если и допустить, что душа может иногда находиться в положении или состоянии ясновидения, то и тогда она могла бы видеть одно только прошедшее и настоящее, – но не будущее, которого ещё нет; другими словами, предположив, что душа наша иногда может быть превыше пространства, никоим образом нельзя допустить, чтобы она могла быть также превыше времени, по крайней мере, относительно будущего. Тогда должно бы верить в судьбу, в неотвратимый рок язычества и мусульманства. Тогда не было бы на свете ни добра, ни худа, ни добродетели, ни пороков, а всё шло бы только вперёд установленным порядком. Этому я верить не могу; я верю в судьбу другого рода: в неминуемые, неизбежные последствия известного сочетания обстоятельств и действий; даны премудрые, вековечные законы природы, дана человеку свободная воля и рассудок – всё остальное есть судьба, образующаяся из последствий действий того и другого. На таком только основании можно допустить ясновидение – где оно, несомненно, будет доказано на деле. Перейдём теперь опять к своему предмету.

Вообще, всякое решение, посредством ворожбы, заключает в себе: или простую ложь, сказанную наудачу; или ловкое изречение, по примеру древних оракулов, допускающее произвольное толкование; или такие сведения по предложенному вопросу, коих никто не мог предполагать в ворожее; или соображения, догадку более или менее основательную; или, наконец, бессознательное соображение и сочетание обстоятельств и условий, называемое ясновидением. Но, повторяем, последнее всегда почти крайне сомнительно и едва ли может быть наёмно или продажно; сами даже ясновидящие весьма нередко бредят, как в горячке, и не могут отличить правды от лжи.

О снотолкованиях должно сказать почти то же; предоставляем всякому судить, по собственному убеждению, о возможности предвещательных снов, кои могут рождаться у сонного ясновидящего, как и наяву; обыкновенные же грёзы, как всякому известно, бывают следствием думы, действий и беседы в продолжение дня или же происходят от причин физических: от прилива крови или давления на известные части мозга, из коих каждая, бесспорно, имеет своё назначение. Связь эту и последствия её каждый сам легко может испытать: изучите немного черепословие, дайте приятелю покрепче заснуть и начните осторожно нажимать пальцем – хоть, например, орган музыки; продолжайте, усиливая давление, до просыпа спящего; тогда спросите его, что ему грезилось? – и вы услышите, к удивлению своему, что ему снилось что-нибудь весьма близкое к предмету этого органа. Это доказывает, что физическое влияние разного рода, зависящее от сотни случайных обстоятельств, рождает сон того или другого рода, изменяемый и дополняемый настройством души, – а мы ищем в сих случайностях будущую свою судьбу.

О кудесничестве, чарах, гадании разного рода – сошлюсь на книгу Сахарова, не желая повторять однажды напечатанное.

Заговоры – которые у нас обыкновенно совершаются с молитвой, потому что народ наш страшится чернокнижия, – хотя изредка есть люди, коим невежество народа приписывает связи с нечистым, – заговоры составляют для меня самый загадочный предмет, между всеми поверьями и суевериями; я признаюсь, что неохотно приступаю теперь к речи о нём, чувствуя наперёд недостаточность, неполноту сведений моих и убеждений. Всякому, кто займётся подобным исследованием на деле, легко убедиться, что тут кроется не один только обман, а ещё что-нибудь другое. Если самый способ действия признать обманом, потому что убеждение наше отказывается верить тому, в чём мы не видим ни малейшего следа смысла, – то всё ещё остаётся решить, какие же именно невидимые нами средства производят видимые нами действия? Будем стараться, при всяком удобном случае, разыскивать и разъяснять их; по мере этих разъяснений, мнимые чудеса будут переходить из области заговоров в область естественных наук, и мы просветимся. Уже этой одной причины, кажется, достаточно для того, чтобы не пренебрегать, как обыкновенно делают, сим предметом; жаль, что учёные испытатели природы, копаясь по целым годам над каплею гнилого настоя и отыскивая в ней микроскопических наливняков, не посвятят средств и сил сему, более общему и важному, предмету, о коем они, не зная его вовсе, по одному только предубеждению относятся презрительно.

Заговоры, в том виде, как они иногда с большим трудом достаются в наши руки, состоят в нескольких таинственных по смыслу словах, коих образцы можно видеть в издании г. Сахарова. Ниже приложено несколько из мною собранных, для примера. В них то общее, что после обычного вступления, в коем крестятся, благословляются, поминают море-океан, бел-горюч камень алатырь и пр., следует первая половина заговора, состоящая из какого-то странного иносказания или примера, взятого, по-видимому весьма некстати, из дальних и неведомых стран; а затем уже заговорщик обращается собственно к своему предмету или частному случаю, применяя первое, сколько можно, ко второму и оканчивая заклинание своё выражением: слово моё крепко, быть по-моему или аминь. Мы видим в заговорах, вообще, невежественное смешение духовных и мирских – святых и суеверных понятий. Невежеству народа, простоте его, а не злонамеренности, должно приписать такое суесвятство и кощунство. Таковы заговоры любовные, заговоры от укушения змеи или собаки, от поруба или кровотечения, от ружья или пули, от огня или пожара и проч. Есть ещё особый род заговоров, соединяющих в себе молитву и заклятие; сюда, напр., принадлежит заговор идучи на суд, где заговорщик испрашивает себе всех благ, а на противников своих и неправедных судей накликает всевозможные бедствия. Я очень жалею, что этот замечательный образчик смеси чёрного и белого, тьмы и света, не может быть здесь помещён и что вообще нельзя отыскать о сём предмете всё то, что было бы необходимо, для некоторого разъяснения его.

Н.В. Неврев.

Знахарка. 1895.

Открытка коллекционная с изображением репродукции картины

Собственно в болтовне заговора, конечно, не может быть никакого смысла и значения, как, по-видимому, и сам народ утверждает пословицами и поговорками своими: язык без костей – мелет; собака лает, ветер носит; криком изба не рубится; хоть чёртом зови, да хлебом корми и проч. Это подтверждается ещё и тем, что на один и тот же случай есть множество различных, но, по мнению народа, равносильных заговоров. Но народ при всём том верит, что кто умеет произнести заговор, как следует, не только языком, но и душой, соблюдая притом все установленные для сего, по таинственному преданию, приёмы и условия, тот успеет в своём деле. Стало быть, народ верит в таинственную силу воли, в действие духа на дух, на незримые по себе и неведомые силы природы, которые, однако же, обнаруживаются затем в явлениях вещественных, доступных нашим чувствам. Нельзя не сознаться, что это, с одной стороны, свыше понятий наших, может быть, даже противно тому, что мы привыкли называть здравым смыслом, – но что это в сущности есть то же самое явление, которое, несколько в ином виде, учёные наши прозвали животным магнетизмом. Всё это отнюдь не служит ни доказательством, ни объяснением, а, так сказать, одним только намёком и предостережением.

Передать силу заговора можно, по народному поверью, только младшему летами; обнаружив заговор гласно, сам лишаешься способности заговаривать, а будешь молоть одни бессильные слова; у заговорщика, во многих случаях, должны быть непременно все зубы целы, иначе он заговаривать не может; если употребить заговор во зло, то, хотя бы это и удалось на этот раз, человек, однако же, на будущее время теряет способность заговаривать; но должно пояснить примером, что именно, по народному поверью, называется употребить заговор во зло: заговор от червей составлен для скотины и лошадей; если же барин принудит знахаря заговорить червей на собаке, то это на сей раз удастся, но вперёд уже черви никогда этого знахаря не послушаются. Многие заговоры читаются натощак, на пороге, в чистом поле, лицом к востоку, на ущерб луны, по лёгким дням (вторник, среда, суббота) или, наоборот, по чёрным дням, если заговор принадлежит к чернокнижию – дни эти поименованы ниже; другие заговоры читаются на ветер, над проточной водой, на восходе или на закате солнца, под осиной[33], под связанными сучьями двух берёзок (от лихорадки), над ковшом или черепком воды, над волосами, ногтями или следом (собранною землёю из-под ступни) того человека, кого надо испортить или влюбить; и все почти заговоры читаются шёпотом или про себя, втихомолку, так чтобы никто о том не знал, не ведал[34]. Есть, наконец, сверх всего этого множество особых примет, по коим судят об успехе предпринимаемого заговора. Список о чернокнижии считает 33 дня в году, в кои кудесники совершают свои чары: января 1, 2, 4, 6, 11, 12, 19 и 20; февраля 11, 17, 28; марта 1, 4, 14 и 24; апреля 3, 17 и 18; мая 7 и 8; июня 17; июля 17 и 21; августа 20 и 21; сентября 10 и 18; октября 6; ноября 6 и 8; декабря 6, 11 и 18; понедельник и пятница, как известно, считаются тяжёлыми или чёрными днями, в кои ничего не должно предпринимать, а по мнению некоторых, не должно и работать.

Равноденственные дни также принадлежат кудесникам, и известная воробьиная ночь на Украине посвящена ведьмам. Первая и последняя четверть луны вообще почитаются временем, удобным для предприятий всякого рода, хозяйственных и других распоряжений – а полнолуние и новолуние временем, менее к тому пригодным.

Большая часть заговоров начинаются словами: на море на океане – и во многих поминается бел-горюч камень алатырь. На Руси есть город Алатырь – не менее того, однако же, никто не объяснил доселе, какой это таинственный камень. Иные полагали, что это должен быть янтарь, но, кажется, это неосновательная догадка. Раз только удалось мне выпытать прямо из уст крестьянина объяснение, которое, впрочем, ровно ничего не объясняет: на Воздвиженье змеи собираются, в кучу, в ямы, пещеры, яры, на городищах, и там-де является белый, светлый камень, который змеи лижут, насыщаясь им, и излизывают весь; это и есть бел-горюч камень алатырь. К сказке этой, вероятно, подало повод то, что змеи залегают и замирают на зиму, почему народ и искал объяснения, чем они в это время питаются, и придумал камень алатырь; осенью же они точно собираются для приплода в кучи.

Есть много людей, правдивых и притом нелегкомысленных, кои утверждают самым положительным образом, что испытали тем или иным способом действительность того или другого заговора; а потому, откинув на сей раз всякое предубеждение, постараемся разыскать, сколько и в какой степени может быть тут правды? Утверждают, что заговор действует только на верующих: если пуститься на месмерические или магнетические объяснения, то, может быть, это покажется менее диким и невероятным, чем оно с первого взгляда представляется; но мы вовсе не намерены писать рассуждение о магнетизме и потому удовольствуемся одним только намёком и указанием на него.

Кто в деревнях не знает заговора от червей? У какого помещика нет на это известного старика, который спасает летом и крестьянскую и господскую скотину от этого бича? Заговорщик идёт в поле, отыскивает траву или куст мордвинник, или будяк (Carduus cnicus, С. benedictus[35]), заходит к нему так, чтобы тень на него не пала, говорит: «Ты трава, Богом создана, имя тебе мордвинник; выведи червей из пегой (серой, бурой, чёрной) яловки или коровы такого-то. Коли выведешь, отпущу, а не выведешь, с корнем изженю». В некоторых местах говорят просто: «Тогда тебе подняться, когда у гнедой кобылы такого-то черви из бока (уха, зада и проч.) вывалятся». Вместе с тем привязывают верхушку будака ниткой к колышку и втыкают его в землю так, чтобы нагнуть стебель, но не переломить его; другие же просто нагибают стебель мордвинника, подтыкая его под стебли соседних трав так, чтобы он не мог сам собою высвободиться. Дело это вообще известно под выражением: заламывать траву. На другой или третий день знахарь идёт справляться, вывалились ли черви у скотины? А на утвердительный ответ непременно отыскивает опять свой мордвинник и отпускает его, в некоторых местах ещё с особой поговоркой: «Ты мне отслужила, я тебе отслужу». Если этого не сделать, то трава в другой раз не послушается; а если по какому-либо случаю средство не поможет, то и не должно отпускать мордвинника, в наказание за ослушание. Если червей мазали дёгтем, скипидаром и проч., то их, по уверению знахарей, уже заговаривать нельзя. Довольно замечательно, что убогий мужик, как мне случилось видеть, занимавшийся этим ремеслом, взявшись с успехом вывести червей из двух скотин, отказался от третьей потому, что рану уже мазали дёгтем, и ни за что не соглашался даже на попытку, хотя ему обещали значительное для него вознаграждение.

Об этом средстве я не смею сказать ничего положительного; нужно повторить сто раз опыт, с наблюдением всех возможных предосторожностей, прежде чем можно себе позволить сказать гласно слово в пользу такого дела, от которого здравый смысл наш отказывается; скажу только, что я не мог доселе открыть ни разу в подобных случаях, чтоб знахарь употреблял какое-либо зелье или снадобье; а скотина нередко ночевала у нас под замком. Объяснение, будто знахари берутся за дело тогда только, когда так называемые черви – правильнее гусеницы – созрели, в поре, и потому сами выползают, вываливаются и ищут нужного им убежища, для принятия образа личинки, – объяснение это никак не может меня удовлетворить; знахари не разбирают поры, не спрашивают, давно ли черви завелись – чего, впрочем, и сам хозяин обыкновенно в точности не знает; осматривают скотину издали, одним только взглядом, или даже, спросив, какой она масти, делают дело за глаза. Какая возможность тут рассчитать день в день, когда черви должны сами собой вываливаться? Кроме того, всякий хозяин знает по опыту, что если раз черви завелись в скотине, то им уже нет перевода почти во всё лето, потому что насекомые, от яиц которых они разводятся, вероятно, их беспрестанно подновляют. Первые врачи Петербурга, не говоря о множестве других свидетелей, не сомневаются в том, что одна известная дама, бывшая здесь несколько лет тому, одним взглядом своим повергала детей в сильно-судорожное состояние и творила над ними другие подобные чудеса. Если это так, то, отложив всякое предубеждение, всякий ложный стыд, я думаю, можно бы спросить: вправе ли мы отвергать положительно подобное влияние незримых сил природы человека на животное царство вообще? Осмеять суеверие несравненно легче, нежели объяснить или хотя несколько обследовать его; также легко присоединиться безотчётно к общепринятому мнению просвещённых, несуеверных людей и объяснить всё то, о чём мы говорили, вздором. Но будет ли это услуга истине? Повторяю, не могу и не смею говорить в пользу этого тёмного дела – но и не смею отвергать его с такою самоуверенностью и положительностью, как обыкновенно водится между разумниками. Не верю, но не решусь сказать: это ложь.

Любовные заговоры бывают двоякие: приворот милых или желаемых людей и извод постылых. В последнем случае действует мщение или ревность. Те и другие заговоры бывают заглазные, голословные или же соединены с нашёптыванием на воду, которую дают пить или с заговором и другими действиями над волосами, отстриженными ногтями, частями одежды или над следом прикосновенной особы, т. е. над землёю, взятою из-под ступни её. Любжа вообще, т. е. изводное и приворотное зелье, бесспорно принадлежит к числу тех народных врачебных средств, кои наделали много зла; под этим предлогом нередко отравляли людей, как мне самому случалось видеть. Большею частью дают в этом случае сильно возбуждающие яды, коих последствиями иногда удавалось воспользоваться, что и служило мнимым подтверждением таинственной силы заговора. Довольно известное бестолковое средство привораживать к себе женщину заключается в следующем: нашедши пару совокупившихся лягушек, должно посадить их в коробку или корзинку с крышкой, или бурак, навертев в него много дыр; бросив или закопав это в лесу в муравейник, бежать без оглядки – иначе попадёшься чертям на расправу; через трое суток найдёшь в коробке одни кости и между ними какую-то вилочку и крючочек. Зацепив мимоходом женщину где-нибудь крючочком этим за платье и отпустив опять, заставишь её страдать и вздыхать по себе; а если она уже надоест, то стоит только прикоснуться к ней вилочкой, и она тебя забудет. Этот вымысел праздного воображения известен у нас почти повсеместно. Другой подобный состоит в чарах над змеёй; третий – над сердцами двух белых голубей, и пр. Это подробнее описано в книге Сахарова. Вообще слово «любжа» означает зелье для извода постылых людей, нелюбых сердцу, и для приворота любых, по коим сохнешь. Для составления любжи копают лютые коренья, так же как и для клада, в Иванов день, 23 июня.

Н. К. Рерих.

Колдуны. 1905. Национальный музей «Киевская картинная галерея»

В Средние века творили в Европе чары над поличием того, кому желали зла, или над куклой, одетой по наружности так, как тот обыкновенно одевался. Замечательно, что у нас на Руси сохранилось местами что-то подобное, изредка проявляющееся, кажется, исключительно между раскольниками. Люди эти не раз уже – и даже в новейшее время – распускали в народе слухи, что по деревням ездит какой-то фармасон, в белой круглой шляпе, – а белая шляпа, как известно, в народе искони служит приметой фармасонства; этот-де человек обращает народ в свою веру, наделяя всех деньгами; он списывает со всякого, принявшего веру его, поличие и увозит картину с собою, пропадая без вести. Если же впоследствии новый последователь фармасонщины откинется и изменит, то белая шляпа стреляет в поличие отступника и этот немедленно умирает.

Возвратимся к своему предмету, к порче любовной и любже. Это поверье, кроме случаев, объяснённых выше, принадлежит не столько к числу вымыслов праздного, сказочного воображения, сколько к попыткам объяснить непонятное, непостижимое и искать спасения в отчаянии. Внезапный переворот, который сильная, необъяснимая для холодного рассудка, страсть производит в молодом парне или девке, – заставляет сторонних людей искать особенной причины такому явлению, и тут обыкновенно прибегают к объяснению посредством чар и порчи. То, что мы называем любовью, простолюдин называет порчей, сухотой, которая должна быть напущена. А где необузданные, грубые страсти не могут найти удовлетворения, там они также хотят во что бы то ни стало достигнуть цели своей; люди бывалые знают, что отговаривать и убеждать тут нечего, рассудок утрачен; легче действовать посредством суеверия – да при том тем же путём корысть этих бывалых людей находит удовлетворение. Но я попрошу также и в этом случае не упускать из виду – на всякий случай – действие и влияние животного магнетизма, который, если хотите, также есть не иное что, как особенное название общего нашего невежества. Настойчивость и сильная, непоколебимая воля и в этом деле, как во многих других, несмотря на все нравственные препоны, достигали нередко цели своей, – а спросите, чем? Глазами, иногда, может быть, и речами, а главное, именно силою своей воли и её нравственным влиянием. Если же при этом были произносимы таинственные заклинания, то они, с одной стороны, не будучи в состоянии вредить делу, с другой – чрезвычайно спорили его, дав преданному им суеверу ещё большую силу и ничем непоколебимую уверенность. Бесспорно, впрочем, что самая большая часть относящихся сюда рассказов основаны на жалком суеверии отчаянного и растерзанного страстями сердца.

Парень влюбился однажды насмерть в девку, которая, по расчётам родителей его, не была ему ровней. Малый был не глупый, а притом и послушный, привыкший сызмала думать, что выбор для него хозяйки зависит безусловно от его родителей и что закон не велит ему мешаться в это дело; родители скажут ему: мы присудили сделать то и то, а он, поклонившись в ноги, должен отвечать только: власть ваша. Положение его становилось ему со дня на день несноснее; вся душа, все мысли и чувства его оборотились вверх дном, и он сам не мог с собою совладать. Он убеждался разумными доводами, а может быть, более ещё строгим приказанием родителей, но был не в силах переломить свою страсть и бродил ночи напролёт, заломив руки, не зная, что ему делать. Мудрено ли, что он в душе поверил, когда ему сказали, что девка его испортила? Мудрено ли, что он бог весть как обрадовался, когда обещали научить его, как снять эту порчу, которая-де приключилась от приворотного зелья или заговора, данного ему девкой? Любовь, несколько грубая, суровая, но тем более неодолимая, и без того спорила в нём с ненавистью или по крайней мере с безотчётною досадою и местью; он подкрепился лишним стаканом вина, по совету знающих и бывалых людей, и сделал вне себя, чему его научили: пошёл и прибил больно бедную девку своими руками. «Если побьёшь её хорошенько, – сказали ему, – то как рукой сымет». И подлинно, как рукой сняло; парень хвалился на весь мир, что он сбыл порчу и теперь здоров. Опытные душесловы наши легко объяснят себе эту задачу. Вот вам пример – не магнетический, впрочем, – как, по-видимому, самое бессмысленное средство не менее того иногда довольно надёжно достигает своей цели. И смешно, и жалко. Не мудрено, впрочем, что народ, склонный вообще к суевериям и объясняющий всё недоступное понятиям его посредством своей демонологии, состояние влюблённого до безумия не может объяснить себе иначе как тем же необыкновенным образом. Указание на это находим мы даже в народных песнях, где, например, отчаянный любовник говорит своей возлюбленной, что она ему «раскинула печаль по плечам и пустила сухоту по животу!».

Вот пример другого рода: молодой человек, без памяти влюбившийся в девушку, очень ясно понимал рассудком своим, что она ему, по причинам слишком важным, не может быть четой – хотя и она сама, как казалось, бессознательно отвечала его склонности. Ему долго казалось, что в бескорыстной страсти его нет ничего преступного, что он ничего не хочет, не желает, а счастлив и доволен одним этим чувством. Но пора пришла, обстоятельства также – и с одной стороны, он содрогнулся, окинув мыслями объём и силу этой страсти и бездну, к коей она вела, – с другой, почитал вовсе несбыточным, невозможным освободиться от неё. Тогда добрые люди, от коих он не мог утаить своего положения, видя, что он близок к сумасбродству и гибели, сумели настроить разгорячённое воображение его на то, чтобы в отчаянии искать помощи в таинствах чар: встань на самой заре, выдь, не умывшись, на восход солнца и в чистом поле, натощак, умойся росою с семи трав; дошедши до мельницы, спроси у мельника топор, сядь на бревно верхом, положи на него перед собою щепку, проговори такой-то заговор, глядя прямо перед собой на эту щепку, и, подняв топор выше головы, при последнем слове: «И не быть ей в уме-помысле моём, на ретивом сердце, в буйной в головушке, как не срастись щепе перерубленной, – аминь» – ударь сильно топором, со всего размаху, пересеки щепку пополам, кинь топор влево от себя, а сам беги без оглядки вправо, домой, и крестись дорогой – но не оглядывайся: станет легко. Что же? Благородная решимость молодого человека в этом бестолковом средстве нашла сильную подпору: не веря никоим образом, при выходе из дому, чтобы стало сил человеческих на подавление этой страсти, хотя и был убеждён, что долг и честь его требуют того, – он возвратился от мельницы весёлый, спокойный – на душе было легко: вслед за тем он возвратил девице полученную от неё записку не распечатанною. Так сильно был убеждён, что дело кончено, союз расторгнут – и с этого дня об этой несчастной любви не было более речи!

Сглаз, притка или порча от сглазу, от глаза, недобрый глаз – есть поверье довольно общее не только между всеми славянскими, но и весьма многими другими, древними и новыми народами. Мы ставим его сюда потому, что оно, по народному поверью, близко к предыдущему. Уже одна всеобщность распространения этого поверья должна бы, кажется, остановить всякое торопливое и довременное суждение о сем предмете; хотя всякое образованное общество и считает обязанностью издеваться гласно над таким смешным суеверием, – между тем как втайне многие искренно ему верят, не отдав себе в том никакого отчёта. Скажем же, не обинуясь, что поверье о сглазе, без всякого сомнения, основано на истине; но оно обратилось, от преувеличения и злоупотреблений, в докучную сказку, как солдат Яшка, Сашка, серая сермяжка, или знаменитое повествование о постройке костяного дома. Бесспорно, есть изредка люди, одарённые какою-то тёмною, непостижимою для нас силою и властью поражать прикосновением или даже одним взглядом своим другое, в известном отношении подчинённое, слабейшее существо, действовать на весь состав его, на душу и тело, благотворным или разрушительным образом или по крайней мере обнаруживать на него временно явно какое-либо действие. Известно, что учёные называли это животным магнетизмом, месмеризмом, и старались объяснить нам, невеждам, такое необъяснимое явление различным и весьма учёным образом; но как очень трудно объяснить другому то, чего и сам не понимаешь, – то конец концов был всегда один и тот же, то есть что мы видим в природе целый ряд однообразных, но до времени необъяснимых явлений, которые состоят в сущности в том, что животные силы действуют не всегда отдельно в каждом неделимом, но иногда также из одного животного или чрез одно животное на другое, в особенности же через человека. Учёные называют это магнетизмом, а народ сглазом. Стало быть, и тут опять учёные разногласят с народными поверьями только в названии, в способе выражения, а в сущности дела они согласны. Как бы то ни было, но если только принять самое явление это за быль, а не за сказку, то и поверье о сглазе и порче, в сущности своей, основано не на вымысле, а на влиянии живой, или животной природы. Переходя, однако же, затем собственно к нашему предмету, мы бесспорно должны согласиться, что описанное явление применяется к частным случаям без всякого толка и разбора, и от этого-то злоупотребления оно обратилось в нелепую сказку. Из ста, а может быть, даже из тысячи случаев или примеров, о коих каждая баба расскажет вам со всею подробностью, едва ли найдётся один, который более или менее состоит в связи с этою таинственною силою природы; все остальные были, вероятно, следствием совсем иных причин, коих простолюдин не может или не хочет доискаться; поэтому он, в невежестве своём, сваливает всё сподряд, по удобству и сподручности, на сглаз и порчу, который же, кстати, молчит и не отговаривается, а потому и виноват.

Водяной, водовик или водяник, водяной дедушка, водяной чёрт, живёт на больших реках и озёрах, болотах, в тростниках и в осоке, иногда плавает на чурбане или на корчаге; водится в омутах и в особенности подле мельниц. Это нагой старик, весь в тине, похожий обычаями своими на лешего, но он не оброс шерстью, не так назойлив и нередко даже с ним бранится. Он ныряет и может жить в воде по целым дням, а на берег выходит только по ночам. Впрочем, водяной также не везде у нас известен. Он живёт с русалками, даже почитается их большаком, тогда как леший всегда живёт одиноко и, кроме какого-нибудь оборотня, никого из собратов своих около себя не терпит.

В. В. Владимиров. Дедушка водяной. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». 1900–1917

О водяном трудно собрать подробные сведения; один только мужик рассказывал мне о нём как очевидец, – другие большею частью только знали, что есть где-то и водяные, но бог весть где. Водяной довольно робкий старик, который смел только в своём царстве, в омуте, и там, если осерчает, хватает купальщиков за ноги и топит их, особенно таких, которые ходят купаться без креста или же не в указанное время, поздней осенью. Он любит сома и едва ли не ездит на нём; он свивает себе иногда из зелёной куги боярскую шапку, обвивает также кугу и тину вокруг пояса и пугает скотину на водопое. Если ему вздумается оседлать в воде быка или корову, то она под ним подламывается и, увязнув, издыхает. В тихую лунную ночь он иногда, забавляясь, хлопает ладонью звучно по воде, и гул слышен на плёсу издалеча. Есть поверье, что если сесть у проруба на воловью кожу и очертиться вокруг огарком, то водяные, выскочив в полночь из проруба, подхватывают кожу и носят сидящего на ней, куда он загадает. При возвращении на место, надо успеть зачурать: чур меня! Однажды ребятишки купались под мельницей; когда они уже стали одеваться, то кто-то вынырнул из-под воды, закричал: «Скажите дома, что Кузька помер» – и нырнул. Ребятишки пришли домой и повторили отцу в избе слова эти; тогда вдруг кто-то с шумом и криком: «Ай-ай-ай» – соскочил с печи и выбежал вон: это был домовой, а весть пришла ему о ком-то от водяного. Есть также много рассказов о том, что водяной портит мельницы и разрывает плотины, а знахари выживают его, высыпая по утренним и вечерним зорям в воду по мешку золы.

Моряны, огняны и ветряны есть у других славянских племён; но русские, кажется, ничего об этом не знают. Праздник Купала и другие в честь огня или воды суть явно остатки язычества и не представляют ныне, впрочем, олицетворения своего предмета. Лад, Ярило, Чур, Авсень, Таусень и проч. сохранились в памяти народной почти в одних только песнях или поговорках, как и Дубыня, Горыня, Полкан, пыжики и волоты, Кощей Бессмертный, Змей Горыныч, Тугарин Змеевич, яга-баба, кои живут только ещё в сказках или изредка поминаются в древних песнях. Народ почти более о них не знает. О Бабе-яге находим более сказок, чем о прочих, помянутых здесь лицах. Она ездит или летает по воздуху в ступе, пестом погоняет или подпирает, помелом след заметает. Вообще это создание злое, несколько похоже на ведьму; Баба-яга крадёт детей, даже ест их, живёт в лесу, в избушке на курьих ножках и проч.

Кикимора также мало известна в народе и почти только по кличке, разве в северных губерниях, где её иногда смешивают с домовым; в иных местах из неё даже сделали пугало мужского пола, тогда как это девки-невидимки, заговорённые кудесниками и живущие в домах, почти как домовые. Они прядут, вслух проказят по ночам и нагоняют страх на людей. Есть поверье, что кикиморы – младенцы, умершие некрещёными. Плотники присвоили себе очень ловко власть пускать кикимор в дом хозяина, который не уплатил денег за сруб дома.

Игоша – поверье, ещё менее общее и притом весьма близкое к кикиморам: уродец, без рук без ног, родился и умер некрещёным; он, под названием игоши, проживает то тут, то там и проказит, как кикиморы и домовые особенно, если кто не хочет признать его, невидимку, домовика, не кладёт ему за столом ложки и ломтя, не выкинет ему из окна шапки или рукавиц и проч.

И. Я. Билибин.

«Баба-Яга в ступе едет по лесу». Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». 1900.

© Акционерное общество «Гознак»

Жердяй, от жерди, – предлинный и претоненький, шатается иногда ночью по улицам, заглядывает в окна, греет руки в трубе и пугает людей. Это какой-то жалкий шатун, который осуждён век слоняться по свету без толку и должности. О нём трудно допроситься смысла; но едва ли поверье это не в связи с Кощеем Бессмертным, которого, может быть, тут или там пожаловали в жердяи. Чтобы избавиться от всех этих нечистых, народ прибегает к посту и молитве, к богоявленной воде, к свечке, взятой в пятницу со страстей, которой коптят крест на притолке в дверях; полагают также, вообще, что не должно ставить ворота на полночь, на север, иначе всякая чертовщина выживет из дома.

Оборотень – на Украине вовкулака – какой-то недобрый дух, который мечется иногда человеку под ноги или поперёк дороги, как предвестник беды. От него крестятся и отплёвываются. Он никогда не является иначе как на лету, на бегу, и то мельком, на одно мгновение, что едва только успеешь его заметить; иногда с кошачьим или другим криком и воем, иногда же он молча подкатывается клубком, клочком сена, комом снега, овчиной и проч.

Н. К. Рерих.

Лесовик. Кикимора.

Чудо лесное. 1894.

Музей Николая Рериха. США. Нью-Йорк

Оборотень перекидывается, изменяя вид свой, во что вздумает, и для этого обыкновенно ударится наперёд оземь; он перекидывается в кошку, в собаку, в сову, петуха, ежа, даже в клубок ниток, в кучу пакли и в камень, в копну сена и проч. Изредка в лесу встречаешь его страшным зверем или чудовищем; но всегда только мельком, потому он никогда не даст рассмотреть себя путём. Нередко он мгновенно в глазах испуганного насмерть прохожего оборачивается несколько раз то в то, то в другое, исчезая под пнём или кустом или на ровном месте, на перекрёстке. Днём очень редко удаётся его увидеть, но уже в сумерки он начинает проказить и гуляет всю ночь напролёт. Перекидываясь или пропадая внезапно вовсе, он обыкновенно мечется, словно камень из-за угла, со странным криком, мимо людей. Некоторые уверяют, что он-то есть коровья смерть, чума и что он в этом случае сам оборачивается в корову, обыкновенно чёрную, которая гуляет со стадом, под видом приблуды или пришатавшейся, и напускает порчу на скот. Есть также поверье, будто оборотень – дитя, умершее некрещёным, или какой-то вероотступник, коего душа нигде на том свете не принимается, а здесь гуляет и проказит поневоле. В некоторых местах, на севере, оборотня называют кикиморой; ведьме и домовому иногда приписывают также свойства оборотня. Из всего этого видно, что если мужик видел что-нибудь в сумерки или ночью и сам не знает что, – то это бесспорно был оборотень.

Русалка – также чертовка, или шутовка, или водява, что означает почти то же, потому что тут у мужиков говорится именно взамен недоброго слова чёрт. Русалка почти отовсюду вытеснена людьми; а она любит пустые и глухие воды. Нигде почти не найдёте вы теперь такого места, где бы, с ведома жителей, поныне водились русалки; или они были тут когда-то и перевелись, или вам укажут, во всяком месте, на другое – а тут-де нет их. На Украине их считают девочками, умершими без крещения; в других местах полагают, что каждая утопленница может обратиться в русалку, если покойница была такова при жизни; или когда девка утонула, купаясь без креста, причём полагают, что её утащил водяной; опять иные считают русалок вовсе не людского поколения, а нечистыми духами или даже просто наваждением дьявольским. На юге у нас русалка вообще не зла, а более шаловлива; напротив, великорусская русалка или шутовка, особенно же северная, где она и называется не русалкой, а просто чертовкой, злая, опасная баба и страшная неприятельница человеческого рода. При таком понятии о них, их представляют иногда безобразными; но вообще русалки большею частью молоды, стройны, соблазнительно хороши: они ходят нагие или в белых сорочках, но без пояса, с распущенными волосами, зелёными, как иные утверждают; живут дружно, обществами, витают под водой, но выходят и на берег; резвятся, поют, шалят, хохочут, качаются на ближних деревьях, вьют плетеницы из цветов и украшаются ими, и если залучат к себе живого человека, которого стараются заманить всеми средствами, то щекочут его, для потехи своей, до смерти. Иные утверждают, что у русалок между перстов есть перепонка, как у гуся; другие даже, что у неё, вместо ног, раздвоенный рыбий хвост. Они манят к себе прохожего, если он ночью подойдёт к ним – днём они почти не выходят, – иногда гоняются за ним, но далеко от берега реки или озера не отходят, потому что боятся обсохнуть. Если при русалке есть гребень, то она может затопить и сухое место: доколе она чешет мокрые волосы, дотоле с неё всё будет струиться вода; если же на русалке и волосы обсохнут, то она умирает.

В. Прушковский.

Русалки. 1877. Краковский национальный музей

Следы этих шаловливых подружек остаются изредка на мокром песке; но это можно только видеть, застав их врасплох: в противном случае они перерывают песок и заглаживают следы свои. Где верят в водяного, там считают его атаманом русалок. Но они, бедненькие, очень скучают без мужчин, и все их затеи клонятся к тому, чтобы залучить человека и защекотать его насмерть. Сказывают, что они иногда от скуки перенимают заночевавшее на воде стадо гусей и завёртывают им на спине, как шаловливые школьники, одно крыло за другое, так что птица не может сама расправить крыльев; они же, сидя в омутах, путают у рыбаков сети, выворачивают мотню и скатывают их с речной травой. Вообще, полная власть шаловливым русалкам дана во время русальной недели, которая следует за Троицыным днём и до заговенья. Первое воскресенье за Троицей также называют русальным. Это время, по народному мнению, самое опасное, так что боятся выходить к водам и даже в леса. Кажется, несправедливо – как иные полагают, – будто русалки хозяйничают до Петрова дня и будто они, по народному мнению, девочки лет семи: этих поверьев я не встречал нигде. На юге русалка – взрослая девушка, красавица; на севере чертовка – стара или средних лет и страшна собой. На Украине, в продолжение клечальной недели, есть разные игры в честь русалкам, кои в это время бегают далече в леса и поля, топчут хлеб, кричат, хлопают в ладоши и проч. Г. Сахаров напечатал песни русалок, бессмысленные слова или звуки, отзывающиеся украинским или белорусским наречием.

Ведьма известна, я думаю, всякому, хотя она и водится собственно на Украине, а Лысая гора, под Киевом, служит сборищем всех ведьм, кои тут по ночам отправляют свой шабаш. Ведьма тем разнится от всех предыдущих баснословных лиц, что она живёт между людьми и, ничем не отличаясь днём от обыкновенных баб или старых девок, кроме небольшого хвостика, ночью расчёсывает волосы, надевает белую рубашку, и в этом наряде, верхом на помеле, венике или ухвате, отправляется через трубу на вольный свет, либо по воздуху, либо до Лысой горы, либо доить или портить чужих коров, портить молодцов, девок и проч. Ведьма всегда злодейка и добра никогда и никому не делает. Она в связи с нечистой силой, для чего варит травы и снадобья в горшке, держит чёрную кошку и чёрного петуха; желая оборотиться во что-либо, она кувыркается через 12 ножей. Ведьма не только выдаивает коров, но даже, воткнув нож в соху, цедит из неё молоко, а хозяйская корова его теряет. Если сорока стрекочет, то беременной женщине выходить к ней не должно: это ведьма, которая испортит или даже выкрадет из утробы ребёнка. Из этого следует, что ведьма перекидывается также в сороку, и, может быть, от этого сорока противна домовому, для чего и подвешивается в конюшне. Ведьме, для проказ её, необходимы: нож, шалфей, рута, шкура, кровь и когти чёрной кошки, убитой на перекрёстке, иногда также и трава тирлич. Ведьма варит зелье ночью в горшке и, ухватив помело, уносится с дымом в трубу. Ведьма иногда крадёт месяц с неба, если его неожиданно заволакивает тучами или случится затмение; она крадёт дожди, унося их в мешке или в завязанном горшке; крадёт росу, посылает град и бурю и проч. Есть на Украине предание, взятое, как говорят, из актов: злая и пьяная баба, поссорившись с соседкой, пришла в суд и объявила, что та украла росу. По справке оказалось, что накануне росы точно не было и что обвиняемая должна быть ведьма. Её сожгли. Проспавшись, баба пришла в суд каяться, что поклепала на соседку, а судьи, услышав это, пожали плечами и ударили об полы руками, сказав: «От тоби раз!»

Е. Г. Соколов.

Ведьма. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы».

1900–1917

Ведьме удаётся иногда оседлать человека, и он, увлекаемый чарами её, везёт её на себе через трубу и возит по свету до упаду. Есть и обратные примеры, то есть что осторожный и знающий человек выезжал на ведьме, как мы видим из рассказов Гоголя. Всё это приближает ведьму к разряду знахарок, ворожей и колдунов, давая ей иное значение, чем поверьями дано прочим баснословным лицам. Ведьма есть олицетворённое понятие о злой и мстительной старухе, и злые бабы пользуются суеверием людей. Много было примеров, что вместо мнимой ведьмы ловили злую соседку на том, как она перевязывает вымя у коровы волоском или выходит ночью в одной рубахе, без опояски, босиком, распустив космы, пугать, с каким-либо намерением, суеверных. Много страшного рассказывают о последнем смертном часе ведьм, и в этом отношении они также сравниваются со знахарями и кудесниками: душа не может расстаться с телом, и знающие люди принимают тут различные меры – вынимают доску из потолка, раскрывают угол крыши. Есть также поверье, что ведьмы встают и бродят после смерти, как колдуны; что ведьму можно приковать к месту, притянув тень её гвоздём; что её должно бить наотмашь, т. е. от себя, оборотив ладонь, и, наконец, поверье смешивает ведьм иногда с упырями, известными исключительно на Украине и у южных славян, и говорят, что ведьмы также по смерти сосут кровь из людей или животных и этим их морят. Для этого с ними поступают так же, как с колдунами: перевёртывают в могиле ничком и пробивают насквозь осиновым колом между лопаток. Ведьму отчасти смешивают также с вовкулаками или оборотнями, рассказывая, что она иногда подкатывается под ноги клубком или перекидывается в собаку, волка, свинью, сороку, даже в копну сена. Ведьмы же и сами портят людей и делают из них оборотней. Есть рассказы о том, что, снимая шкуру с убитой волчицы или с медведицы, к общему изумлению людей, находили не волчью тушу, а бабу в сарафане или в юбке и запаске. Если найти чёрную кошку, без единого белого волоска, сварить её и выбрать все кости, то можно найти кость-невидимку, которая служит ведьме: сядь против зеркала и клади сподряд все косточки попеременно в рот; как попадёшь на невидимку, так и сам исчезнешь в зеркале. Иные велят вместо этого просто варить кости чёрной кошки по ночам, покуда все истают, а одна только невидимка останется.

Известны неистовства, которые в прежние времена происходили по случаю обвинения какой-либо бабы в том, что она ведьма; это в особенности случалось в южной Руси. Нет той нелепицы, какую бы не придумывали люди, от злобы, глупости, с отчаянья или с хитрым умыслом, для искоренения ведьм и для исправления настроенных ими бед. В старину народ верил, что ведьмы или другого рода колдуньи могут держать обилие, т. е. заключать в себе и хранить огромные запасы денег, жита и даже зверьков, доставлявших промышленникам богатый пушной товар; на Украине подобное суеверие встречается иногда поныне, в особенности же относительно дождей и урожая.

Трава чернобыльник, по народному поверью, противная ведьмам и охраняет от них двор и дом.

Общее и единогласное поверье утверждает, что в Москве нет сорок. По этому поводу ходит много разных преданий: говорят, что сорока выдала боярина Кучку, убитого в лесу на том месте, где теперь Москва, и что сорока за это проклята была умирающим; другие рассказывают, что митрополит св. Алексий запретил сорокам летать на Москву, потому именно, что под видом сорок залетали туда ведьмы; и, наконец, есть предание будто они прокляты за то, что у одного благочестивого мужа унесли с окна последний кусок сыра, которым он питался.

Таинственные песни ведьм, состоящие из вымышленных, бессмысленных слов, находятся в известном издании г. Сахарова. На Украине же переходит по преданию счёт, будто бы употребляемый ведьмами: одион, другиан, тройчан, черичан, подон, лодон, сукман, дукман, левурда, дыкса, одино, попино, двикикиры, хайнам, дайнам, сповелось, сподалось, рыбчин, дыбчин, клек.

Если мы затем, независимо от сказанного, разберём некоторые поверья о порче и сглазе, то найдём, что они принадлежат вовсе к иному разряду, и именно к поверьям, где, как объяснено было выше, полезный обычай усвоил себе силу закона, посредством небольшого подлога. Например: новорождённое дитя без всякого сомненья должно держать первое время в тепле, кутать и сколько можно оберегать от простуды; существо это ещё не окрепло; оно должно научиться дышать воздухом и вообще витать в нём. Но такой совет не всяким будет принят; ничего, авось и небось – у нас великое дело. Что же придумали искони старики или старухи? Они решили, что ребёнка до шести недель нельзя выносить, ни показывать постороннему, иначе-де его тотчас сглазят. Это значит, другими словами: дайте новорождённому покой, не развёртывайте, не раскрывайте, не тормошите и не таскайте его по комнатам, а накрывайте слегка совсем и с головою. Вот другой подобный случай: не хвалите ребёнка – сглазите. Неуместная похвала, из одной только вежливости, к родителям, бесспорно, балует ребёнка; чтобы хозяину раз и навсегда избавиться от неё, а с другой стороны, уволить от этого и гостя, не совсем глупо придумали настращать обе стороны сглазом.

Средства, употребляемые знахарями от сглазу или порчи, относятся большею частью к разряду тех поверьев, где человек придумывает что-нибудь, лишь бы в беде не оставаться праздным и успокоить совесть свою поданием мнимой помощи. Прикусить себе язык, показать кукиш, сплёвывать запросто или в важных случаях, с особыми обрядами, слизывать по три раза и сплёвывать, нашёптывать, прямо или с воды, которою велят умываться или дают её пить, надевать бельё наизнанку, утаивать настоящее имя ребёнка, называя его другим, подкуривать волосом, переливать воду на уголь и соль, отчитывать заговор и пр., – во всём этом мы не можем найти никакого смысла, если не допустить тут, и то в весьма редких и сомнительных случаях, действие той же таинственной силы, которая могла произвести самую порчу. Вспомните, однако же, что бессмысленное, в глазах просвещённых сословий, нашёптывание на воду, которой должен испить недужный, в сущности близко подходит к магнетизированию воды, посредством придыхания, чему большая часть учёных и образованных врачей верят, приписывая такой воде различные, а иногда и целебные, свойства.

В. В. Владимиров. Баба-яга. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». 1900–1917

Относительно порчи вообще, уроки, извода, изуроченья, притки – должно сказать, что простолюдин всякое необыкновенное для него явление над человеком, как, например, падучую болезнь, пляску св. Вита, параличи разных родов, косноязычие, дрожание членов, малоумие, немоту и пр., называет порчей или изуроченьем. Не зная причин таких припадков, не постигая их и отыскивая, по природному побуждению, ключ к загадке, народ всё это приписывает влиянию злых духов или злых людей. Но поверье, что в человека заползают иногда гадины, змеи, лягушки, жабы – поверье это, как в последнее время дознано вполне положительными и нисколько не сомнительными опытами, не есть суеверие, а основано на довольно редких, истинных случаях. Я имел случай наблюдать сходное с этим явление: солдат проглотил две или три пиявки, напившись ночью из какой-то лужи, и эти животные спокойно жили, вероятно, в желудке человека, несколько недель, покуда их не извели ложкою соли, и их выкинуло рвотой. Несколько лет тому, не говоря о множестве других примеров, в Ораниенбаумском госпитале пользовали человека, наблюдая за ним строжайшим образом, и болезнь кончилась тем, что его, в присутствии посторонних свидетелей, вырвало змеёй, которая, вероятно, до сего дня сохраняется в спирте; весьма недавно в Киевской губернии один жид, напившись болотной воды, стал чувствовать различные припадки, в продолжение нескольких месяцев: страшную боль в животе, движение, царапанье в желудке и пр., а между тем живот вздувало. Наконец, от постоянного употребления простокваши и скипидара, в течение трёх месяцев вышло рвотой 35 лягушек, разной величины и всех возрастов; свидетелей было при этом много, неоднократно, и между прочим сам врач. Лягушки принадлежали к одному обыкновенному виду, но отличались бледностью и нежностью кожи.

Заговор от крови, от поруба, или, вернее, от кровотечения, по моему мнению, объясняется всего проще тем, что почти всякое кровотечение из кровяной (не боевой) жилы, изо всех подкожных и вообще мелких сосудов останавливается через несколько времени самою природою, и что это именно делается тогда, когда на рану ляжет кровяная печёнка, а под нею клейкая пасока, которая, сгустившись, затянет всю поверхность раны. Опасно только кровотечение из разрезанных крупных боевых сосудов, кои вообще лежат довольно глубоко, а потому редко подвергаются такому насилию. Из них алая кровь брызжет перемежающеюся струёй, согласно с ударами сердца. Кто не знает этого во всей подробности, у кого нет в этом деле достаточной опытности и верного взгляда – тот в испуге готов верить, что каждая рана угрожает смертельным кровотечением, а потому он и готов приписать чудесному средству обыкновенную и естественную остановку крови. На это можно только возразить, что многие, сведущие и опытные люди, хотя, может быть, и негласно, утверждают, будто они сами были свидетелями успешного заговора крови; но мы всё-таки ещё вправе, вполне доверяя их добросовестности, не доверять, однако же, их опытности и верности взгляда. Впрочем, если допустить, что глаз, придыхание, известное движение рук или пальцев и сильная воля человека могут возмутить равновесие или вообще направление жизненных сил другого, то не вижу, почему бы считать положительной сказкой применение магнетизма и к этому частному случаю, т. е. к кровотечению? Я не утверждаю, чтобы это было так; я даже думаю, что нужно ещё много добросовестных и весьма затруднительных разысканий на деле для решения этого вопроса; но я предостерегаю только от лжепросвещённого отрицания всезнайки, которое всегда и во всяком случае вредно. Не верю, покуда меня не убедят; но самую возможность отрицать не смею. Я с крайнею недоверчивостью буду следить за действиями знахаря, заговаривающего кровь; но не менее того буду наблюдать и разыскивать, полагая, что предмет этот достоин внимания и разыскания.

Есть также поверье, что при сильном течении из носу должно взять замкнутый висячий замок и дать крови капать сквозь дужку; кровь должна остановиться. Это, вероятно, придумано, чтобы успокоить человека, дать ему более терпенья, дав забаву в руку, и усадить спокойно на одно место. Другие советуют, вместо того, взять в каждую руку по ключу и по куску мела и стиснуть кулаки; или подсунуть кусочек бумажки или дробинку под язык и проч. Кажется, всё это придумано для того, чтобы не быть в это время без дела и без совета, а подать хотя мнимую помощь; равно и для того, чтобы угомонить человека и успокоить его. При кровотечении из носу делают также следующее: рукою противной стороны, из которой ноздри идёт кровь, достают, под локоть другой руки, поднятой кверху, мочку уха; вскоре, как уверяют, кровь останавливается. Само собою разумеется, что все средства эти тогда только могли бы быть признаны дельными, если бы они, при опасных или продолжительных кровотечениях, оказались действительными, в чём, конечно, нельзя не усомниться.

На заводах уральских есть особый способ заговаривать кровь, если во время работ кто-нибудь по неосторожности бывает сильно ранен. Способ этот относится до известных во всей Европе симпатических средств, о коих частью будет говориться ниже, а частью уже говорилось выше. Если кто порубится или порежется сильно на работе, то на заводах есть для этого так называемая тряпка: это простая белая ветошка, напоённая растворами нашатыря; её немедленно приносят, напояют кровью из раны и просушивают исподволь у горна или печи, на огне. Как тряпка высохнет, так, говорят, и кровь должна остановиться. При этом наблюдают только, чтобы сушить тряпку не круто, чтобы с неё пар не валил: иначе-де рана будет болеть, рассорится.

По случаю этого страннообразного средства, нельзя не вспомнить поверье наших предков, которое творило разные чудеса и чары над человеком посредством крови его, волос или других частей. На этом основано и у нас поверье, особенно в простонародии, чтобы волос своих никогда и никому не давать и даже на память не посылать. Волосы эти, как говорят в народе, могут-де попасться во всякие руки. Иные даже собирают во всю свою жизнь тщательно остриженные волосы и ногти, с тем чтобы их взять с собою в гроб, считая необходимым иметь всё принадлежащее к телу при себе; иначе потребуется в том отчёт. Суеверные раскольники делают это и с другою, ещё более бессмысленною целью, о коей будет говориться в своём месте. Врачи прежних времён предостерегали не ставить кровь, после кровопускания, на печку или на лежанку, утверждая, что тогда жар или воспаление в больном усилится. Я, впрочем, и ныне знал образованного и опытного врача, который был того же мнения и уверял, что делал неоднократно опыты, которые его в истине этого дела вполне убедили. По ныне известным и общепринятым законам природы всё это ни с чем не вяжется и не может быть допущено. В наше время кудесничество этого рода также известно кой-где в народе, и именно в северных губерниях: Архангельской, Вологодской, Олонецкой, Пермской, Вятской; оно едва ли не перешло к нам от чуди, от финских племён, кои сами в течение веков обрусели. Там беспрестанно слышишь о чудесах, о порче по злобе или мести, посредством клока остриженных волос или чар над поднятым с земли следом человека или над частицею крови его.

Близко к тому поверье, или, вернее, суеверие, заключается в заломе или закруте хлеба на корню. Эту штуку злого знахаря, делаемую из мести, не должно смешивать с заломом травы для заговора червей, о чём уже говорено было на своём месте. Злой знахарь берёт в руку горсть стеблей хлебных и, произнося заклятие на хозяина этой нивы, ломает хлеб в правую сторону, а закручивает его в левую. Обыкновенно в самом узле залома находят немного золы, которая берётся из печи того же хозяина; иногда кладут под закрут, кроме золы, также соль, землю с кладбища, яичную скорлупу, распаренные хлебные зёрна, уголь. Закрут может быть разведён, по суеверию народа, только хорошим знахарем; в противном случае хозяина нивы постигнет всякое бедствие: домовины вымрут, дом сгорит, скот падёт и проч. В особенности опасно, по мнению народа, сорвать или скосить закрут; если его недосмотрят вовремя и это сделается, то беда неотвратима. Мне самому случалось успокаивать мужика, на ниве коего сделан был закрут; я взял на себя развести его, уверив испуганного мужика, что знаю это дело хорошо, а когда я вырвал весь кустик и зарыл в землю золу, уголь и соль, то всё кончилось благополучно. Если некому развести закрута, то осторожные хозяева обжинают его.

Заговоры от ружья, от орудия вообще не могут заключать в себе никакого смысла. У стрелков, ловцов, у охотников есть, однако же, как у всех промышленников, особого рода приёмы и поверья, кои довольно трудно исследовать, потому что сущность их обыкновенно скрывается под каким-нибудь гаерством. Травой адамова голова окуривают в Великий четверток силки и сети, коими ловят птиц, и самоё ружьё окуривают травою клюквы (или колюки), уверяя, что оно тогда не боится заговора или порчи. Капканы вытирают дёгтем или конским навозом, с разными наговорами – и если в этом пошёптывании нельзя признать толк, то навоз и дёготь бесспорно служат к тому, чтобы зверь не причуял человеческого духа. Не только простолюдины, но люди образованные рассказывают иногда, как очевидцы, престранные вещи, близкие к предмету настоящего нашего рассуждения, например: у одного грека-землепроходца, путешествовавшего, по словам его, ко святым местам, была какая-то ладанка, спасавшая от всякой пули. Надев на себя, он вызывал присутствующих офицеров стрелять по нём; а когда никто на это не согласился, то он надел ладанку на лошадь, просил стрелять по ней и отвечал хозяину цену лошади. И на это не согласились, а избрали жертвою петуха. Затем петуха привязали и сделали по нём почти в упор ружья, около десятка или более выстрелов дробью и пулей: петух вскрикивал, подлетал, метался, но на нём не было крови; он издох уже в следующую ночь, а ощипав его, нашли, что он весь покрыт сине-багровыми рубцами.

Охотники и промышленники в Сибири, в особенности на выездах, боятся недоброй встречи. Если кто, не пожелав охотнику добра, проговорит, встретив его: едет поп, не стрелец – несёт крест, не ружьё, – то уже никакой удачи на промысле не будет. Поэтому там всегда выезжают тайком, до свету, и прячут ружьё. Сам скажи о том, что ружьё бывает с чёртиком; это значит, как станешь целиться, так нечистый стоит прямо перед тобой и держит утку за крылья, растопырив их врозь; выстрелишь, убьёшь – он бросит и пойдёт себе своим путём. Вообще, заговор от ружья бывает различный; один спасает человека от всякого оружия, другой портит известное оружие, лишает только то или другое оружие средства вредить, делает его негодным. В числе множества рассказов об этом предмете находим между прочим также объяснение, для чего заговоры эти так многословны; некто заговорился от ружья, от пули свинцовой, медной, железной, чугунной, стальной, крылатой, пернатой – а от серебряной и золотой позабыл, это узнали да и убили его серебряной пулькой. Излишне, кажется, упоминать здесь, что заговор ружья или пистолета фигляров состоит в том, что они искусно подменивают оружие или вынимают из него заряд. Есть также поверье, что от пули, облепленной воском, никто заговориться не может.

Заговор змей, вероятно, объясняется тем, что сказано об этом выше, если только справедливо, что сила ясеневого дерева, листа, коры и золы действует описанным образом на змею. Если это так, то едва ли это средство не может служить намёком на решение загадки относительно некоторых других; они точно послушались его и прыгали со всех сторон в миску. Но этот ларчик открывается очень просто и всякий может сделать то же: чувствуя издали теплоту, блохи полагают, что это должно быть животное, спешат со всех ног на него взобраться и попадают впросак. Это для них хорошая ловушка.

Заговор и нашёптывание употребительны при вывихах, переломах и многих болезнях. Тут также доселе ещё вовсе ничего не исследовано, в каких случаях это только обман, с одной стороны, а легковерное воображение, с другой, и в каких случаях кроется что-нибудь более: т. е. действительное влияние физических или животных сил. Это такое дело, которое уже явно смешивается с народным врачеванием и потому только косвенно касается нашего предмета. Но весьма нередко мы находим, под видом и названием заговора от болезни, врачебные средства, коим народ охотнее верит под таинственной личиной заговора: например, от криков младенцев должно вытряхнуть из маковки все зёрна, налить туда тёплой воды, взять ребёнка, отнести его на чердак, под насест, где сидят куры, нашептать заговор, перевернуть ребёнка через голову, воротиться и дать выпить воду. Явно, что здесь ребёнку даётся лёгонький сонный напиток; а чтобы он не перестоялся и не сделался слишком крепким, то придумали определить время прогулкой на чердак, под насест и обратно. Собственно от вывихов и переломов, конечно, подобные штуки представляют самую ненадёжную помощь, и если с заговором не соединяется работа костоправа, что нередко бывает, то нашёптывания эти приносят, конечно, много вреда, оставляя людей без помощи или устраняя всякое разумное пособие.

Заговоры от зубной боли принадлежат к числу весьма распространённых и находят много заступников, кои, по словам их, столько раз на себе испытали силу их, что готовы положить за правду эту голову на плаху. Скажем то же, что о так называемых симпатических средствах вообще: если тут кроется что-нибудь, то учёные наши объяснят это со временем, причислив сии явления к животному магнетизму. Я бывал свидетелем тому, как заговорённая бумажка, или нашёптывание, или наложение руки на щёку мгновенно укрощали боль; но собственно на меня это не действовало и жестокая зубная боль продолжалась. Бабы говорят, что если кто разувается, всегда начиная с левой ноги, то у него никогда не будут болеть зубы; целый ряд подобных поверьев помещён нами ниже в разряд шуточных. К числу средств, кои даются от зубной боли с наговорами, но помогают иногда по естественным причинам, принадлежит следующее: положить на больной зуб два обрубка круглого корешка или прутик обыкновенного корня дикой земляники, и держать их стиснув легонько зубы, чтобы палочки лежали одна на другой и не перекатывались. Усилие это и однообразное напряжение нередко доставляют скорое облегчение. Иные верят, что должно задушить крота двумя пальцами или же вымазать пальцы кровью чёрного крота, чтобы приобрести силу исцелять зубную боль одним прикосновением руки. По опытам моим, это не подтвердилось.

Заговоры разного рода на пчёл, относятся до так называемого пчелиного знахарства, изложенного довольно подробно у Сахарова. Но об одном предмете можно бы написать целую книгу, в коей дельные замечания, основанные на многолетнем опыте, но укутанные в таинственные и суеверные обряды, путались бы попеременно с затейливыми или вовсе глупыми вымыслами праздного воображения. Есть, между прочим, поверье даже о том, что можно делать пчёл, наклав всякой всячины в закупоренную бочку и поставив её, с известными обрядами, на зиму в омшеник.

Весьма близки, по значению своему, к заговорам, а часто вовсе с ними сливаются, и притом не более их исследованы, так называемые симпатические средства. Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладанки и проч. Суеверие об особенном значении и силе каждого из самоцветных камней перешло к нам с Востока, из области поэзии. Конечно, не может настоять в том никакого сомнения, что большая часть поверий этого разряда так же пусты и вздорны, как мнимое волшебное действие самоцветных камней; но с другой стороны, нельзя произнести приговор этот над всеми, сюда относящимися, поверьями, хотя мы и не всегда находим удовлетворительное объяснение загадки. Некоторые из сих средств только по странности своей и причудливому способу употребления принадлежат, с виду, к симпатическим средствам, между тем как самое их действие основывается на давно известных законах природы. Так, например, повязки на руках и ногах от лихорадки не только признаны действительными, но даже употребляются иногда врачами. Помощь их основана, по-видимому, на законах обращения крови: повязки на руках и ногах останавливают возврат крови к сердцу через поверхностные кровяные жилы (вены), и кровь не может скопляться, во время озноба, во внутренностях, отчего и происходит перелом болезни. Для этого берётся обыкновенно красная тесьма или гарус, коего девять ниток на шее служат также предохранением для детей от скарлатины и краснухи. Есть ли тут ещё и своеродное действие собственно красного гаруса, который преимущественно для сего употребляется, в этом, конечно, должно усомниться. Я знал человека, который раздавал привески от лихорадки, нашёптывая их наперёд, и хотя они мне самому и некоторым другим не помогали, но зато, под личным моим наблюдением, много раз немедленно прекращали болезнь, по крайней мере, упорная лихорадка без всяких видимых причин с того же дня, как таинственная ладанка была привешена, не возвращалась. Это был корень неизвестного растения, указанный знахарю, по словам его, одним ссыльным, которому он, на пути следования, оказал какую-то услугу. Замечательно было для меня вот что: испытав несколько раз силу этого корешка над больными и призадумавшись над ним поневоле, я мог искать разрешения загадки в одном только воображении больных. Итак, я взял другой, первый попавшийся мне корешок и стал его привешивать, выдавая за полученный от знахаря, к лихорадочным. Я повторил это, как нахожу в записках своих, на пяти различных больных, но без всякого успеха; все они неохотно и без доверенности дозволили повторить опыт привескою настоящего корня; после чего у двух из них лихорадка немедленно отстала. Когда же у меня у самого была лихорадка, то мне не помогла ни яичная плёнка, ни привески, хотя я брал их непосредственно от знахарей, исполняя строго все их предписания. Привеска от лихорадки нетопыри, лягушки и проч., вероятно, действует наиболее посредством настроенного воображения, надобно одолеть обычное отвращение от этих тварей, и нравственное волнение также производит физический перелом. Привеска написанных на клочке бумажки таинственных слов, или абракадабры, или приём бумажки этой внутрь, в виде пилюль, если только лихорадка испугается этого и покинет больного, по всей вероятности, также обнаруживают силу свою посредством воображения, этого довольно могучего рычага. Не иначе действуют, кажется, окачивания холодной водой через оглоблю или в лесу через берёзку; привеска птичьего гнезда, бечёвки, на которой удавлена собака; последовательный приём, прямо с реки и натощак, нескольких ложек воды, начиная в первый день с одной; также приём замятой в хлебном мякише вши; впрочем, насекомое это, как уверяют, действует врачебно и употребляется также для понуждения последа, после родов. Варят также в моче больного три куриных яйца, выносят их, с горшком, в муравейник, разбивают и зарывают все вместе. Когда муравьи уничтожат яйца, то лихорадка должна пропасть. Или больной должен проносить несколько хлебных зёрен в рукавице, на голой ладони, во время приступа; потом сеют их, а когда взойдут, больной должен их раздавить и растоптать. Завязывают в лесу над головой больного два сучка берёзы, приговаривая: покинешь – отпущу, не покинешь – сама сгинешь. Пишут на бумажку абракадабра, известным треугольником, или имя больного, молитву, или другие таинственные слова и привешивают к больному; или остригают волосы и ногти больного, просверливают в осине дыру, затыкают её этим и заколачивают камешком; нечаянно, с молитвой, окачивают во время озноба водой, сажают лягушку за пазуху и проч. От судорог носят в кармане медный грош, кусочек серы и ржаного хлеба или зашивают в подвязку серый цвет.

От лихорадки народных средств вообще чрезвычайно много; и это потому именно, что болезнь эта, поселяясь в брюшной полости, исцеляется противодействием на головной мозг. Зернистый перец, шубий клей, паутина, яичный белок и тому подобные снадобья не принадлежат, впрочем, вовсе к средствам симпатическим, и сила их давно уже признана врачами. Болезни этой дано множество названий: лихоманка, трясучка, трясавица, комуха, кумаха; иногда её ублажают, величают лихоманкой Ивановной, чтоб не обиделась, или боятся её назвать; на Украине различают 99 видов лихорадок, смотря по тому, от чего она прикинулась, называя её пидтынныца, если она человека застала сонного под тыном, на сырой земле; веретённыца, если баба допрялась до лихорадки; гноевая, если попала на спящего на навозной куче; степовая, если на переночевавшего в поле и проч. Есть и в России поверье, что лихорадок 9 крылатых сестёр, коих по временам нечистый спускает с цепей. Если одна из них пролётом поцелует человека, то или губы обмечет, или же нападёт трясавица. Покидая одного больного, чтобы потрясти другого, сёстры эти дают каждому временный покой. Иные мажут себе лицо сажей и переодеваются в чужое платье, чтобы лихорадка, воротившись, не узнала. Поэтому и скорый отъезд в другое место, как народ толкует, иногда спасает от лихорадки; она потеряет человека и не найдёт его. От болезни этой, по мнению народа, спасает, между прочим, также восковой шарик, слепленный из 12 крошек воску, снятых в 12 раз во время чтения Страстей, от свечки, которая в продолжение службы зажигается, как известно, 12 раз. От лихорадки же и вообще от злых духов и порчи выкапчивают в Страстную пятницу крест на притолке и над дверьми у входа, и притом свечой, принесённой с Страстей. Но вот ещё народное средство, которое я испытал раз 30 и в чрезвычайном действии коего всякому легко убедиться, хотя и не так легко объяснить его и добиться до желаемого смысла: перед приступом лихорадки, за час или более, обкладывают мизинец левой руки, а в некоторых местах большой палец, внутренней плено́й сырого куриного яйца; кожица эта вскоре прилипнет плотно и присыхает, а чтобы уберечь её, обматывают палец слегка тряпичкой.

Е. Г. Соколов.

Колдун. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы».

1900–1917

От этого средства лихорадка, не всегда, но большею частью, покидает недужного. В самое то время, когда бы ей следовало быть, в мизинце появляется боль, иногда довольно жестокая, и начинает стрелять вдоль локтя, иногда до самого плеча. Вместо вторичного приступа бывает опять то же, но только гораздо слабее, а за третьим разом всё кончено. Замечу, что по опытам моим над самим собою и над другими: 1) плена эта не оказывает ни малейшего действия над здоровыми; 2) иногда и у лихорадочных, без явной причины, бывает не действительна, и тогда озноб и жар идут своим порядком и боли в мизинце нет; 3) или же дело принимает обратный ход: мизинец рвёт и болит во время промежутков лихорадки, а приступы идут своим чередом, и притом боль на это время утихает; 4) изредка боль в мизинце, в локте и плече бывает так сильна, что хворый не в силах перенести её и срывает плену; тогда боль исчезает, а лихорадка вместо того появляется; 5) также в редких случаях, по излечении сим способом лихорадки, мизинец бывает покрыт кровяницами и даже образуется нарыв около ногтя, в виде ногтоеды. Я был однажды свидетелем случая, где весьма опытный и учёный врач приходил в отчаяние от недействительности хинина и других аптечных средств противу злой лихорадки, грозившей ударом, – а яичная плёнка спасла больную! Бывшие этому свидетелями врачи, без сомнения, основательно утверждали, что средство это не есть симпатическое, а должно действовать иначе; но как именно и от чего, этого доселе никто не мог мне объяснить. Вот пример такого явления, взятого из опытности простонародья, которое и не могло бы, кажется, заслуживать никакой веры; множество разумников готовы при первом слове закричать: «Вздор»; но я попрошу изведать дело на опыте, а потом судить и писать приговор![36]

Народному поверью, что сердце лежит под грудной костью, под ложечкой – сердце болит, отвечает по крайности и учёное, латинское название этого места (sevobiculum cordis); а поверью, что душа сидит немного пониже, в желудке, соответствует положение брюшных нервных узлов, называемых также брюшным мозгом и седалищем животной души. Кровь ходит, приступает, говорит простолюдин; а учёный врач называет это конгестиями и оргасмом. Во всём этом есть смысл; мы иногда не понимаем народа, а он нас; но речи его не всегда так бессмысленны, как с первого взгляда кажутся.

У лекарок есть симпатические средства от бородавок: разрезать яблоко ниткою, натереть бородавку обеими половинками, сложить и связать их тою же ниткою и закопать в навоз. Когда сгниёт яблоко, тогда, говорят, пропадут и бородавки. Натирают также бородавки сырым мясом или свиным салом и закапывают его или отдают собаке; делают на щепочке столько зарубок, сколько у человека бородавок, прикоснувшись к каждой соответствующею ей зарубкой; или вяжут на ниточке, на алой шелковинке, узелки, обмеряя каждую бородавку вокруг, и бросают на дорогу; кто поднимет щепку эту или шелковинку, на того перейдут бородавки. Во время убыли луны поводят рукою по стене, на которую падает лунный свет, а потом поглаживают бородавку тою же рукою. Это повторяется в продолжение целой недели, и бородавка должна пропасть. Иные обводят пальцем сучок в деревянной избе, куда падает лунный свет, а потом водят по бородавке. Обмывают также бородавку три раза дождевой водой, скопившейся в лунке, ямке большого камня; иные смазывают бородавку пеной или накипом от горящих сырых сосновых дров.

От докучливого ячменя есть множество симпатических средств: уколоть ячмень зерном ячменя и отдать его курице; обвести ячмень обручальным кольцом и прочитать молитву; подавить ячмень кольцом, поцеловать глаз и сплюнуть; повесить иглу на нитке перед глазом и смотреть на неё. Довольно забавно видеть в доме барском старуху, няню, у которой весь день болтается перед глазом игла, привешенная к головному платку. От ячменя же перво- или последнерождённый из братьев и сестёр должен показать кукиш больному глазу, но чтобы никого притом не было; иные советуют говорить при этом: ячмень, ячмень, вот тебе кукиш, что захочешь, то себе купишь; купи себе топорок, переселись поперёк; приговаривая это трижды, провести по ячменю пальцем. От лишая есть также много средств; напр., взять поту с окна или слюней, обвести сучок в бревне избы, а потом лишай, и сказать: ни шире, ни дале, тут тебе и быть, на сем месте тебе и пропасть.

От желтухи берут в руки живую щуку и глядят на неё, покуда она уснёт. От курячей слепоты сидят над паром воловьей печени и едят её, и это средство было одобряемо некоторыми врачами; но, испытав его много раз, во время Турецкого похода, я, однако же, никогда не видал от него помощи. От детского недуга, собачья старость, вероятно, сухотка хребтового мозга, перепекают ребёнка, т. е. сажают его на лопату и трижды всовывают наскоро в затопленную печь. В трудных детских болезнях, где родители отчаиваются в жизни ребёнка, должно, по народному поверью, подать его нищей в окно: если она примет его Христа ради, то он выздоровеет. Это, конечно, поэтическое поверье, без всякого другого значенья. Изгнание полунощника, или полунощницы, семью прутиками или сорочкою ребёнка, которую меряют взад и вперёд и накрест ниткою, всучивают между двух прядей её и потом кладут под порог, чтобы народ её топтал; лечение переполоха выливкой, – всё это должно почитать баснями, как и лечение костоеды, ногтоеды и зубной боли вызовом, посредством кипятка, на хлебный колос, каких-то волосатиков или червей; кладут по 3 пучка ржаных колосьев по нескольку раз на больное место и обливают щёлоком гречишной соломы. Откуда тут взяться волосам, или волосатикам, коих, по нашим понятиям, нет и быть не может в больных членах – этого нельзя постигнуть. Всё это или невинные грёзы, или необъяснённые доселе тайны, или, вероятнее, последнее убежище беспомощного отчаянья. Переполох, от переполошить, испугать, почитается следствием испуга ребёнка, которому от переполоха надевают рубашонку задом наперёд. Переполох от собаки почитается не так опасным, потому что она вылает его сама же впоследствии; но переполох от злого и молчаливого гусака, кинувшегося на ребёнка, почитается несравненно опаснее. Известно, что укушение гусака бывает иногда ядовито и очень долго не подживает. Если кто поперхнётся или подавится, то советуют класть ломоть хлеба на темя или тереть переносье указательным пальцем правой руки. Утверждают, что сверчки пропадают, если в комнате повесить живого рака за клешню, покуда он начнёт портиться; что сим же способом, повесив рака на дереве, можно согнать с него всех гусениц; известно, что самая близость серных ключей отнюдь не дозволяет разводить пчёл; что газ, употребляемый для освещения комнат, хотя бы он, по хорошему устройству снарядов, не распространял ни малейшего запаха, вредит, однако же, цветам и вообще растениям, кои блёкнут и листья с них обваливаются; что, сохраняя или перевозя в бочках и ящиках живых раков, надобно остерегаться встречи со свиным стадом; иначе раки внезапно все засыпают. Все эти намёки такого рода, кои должны предостеречь нас быть крайне осмотрительными в приговорах своих. Но чтобы сверчки, тараканы, мыши ползли и бежали из дому перед пожаром – этому, конечно, здравый рассудок отказывается дать веру. Или мыши и тараканы выбирались уже вследствие гари, т. е. их выкурило, а через сутки или более пожар вспыхнул, или же злые люди когда-нибудь воспользовались этим поверьем и сожгли дом, из злобы, для грабежа или просто для потехи, когда народ заметил, что насекомые выбираются из него и что быть худу. Говорят, если корова обнюхает подойник, то молоко будет тягучее и легко ссядется; чтобы исправить это, должно напоить из подойника быка. Солёные огурцы должно встряхнуть в кадке или бочонке в день Воздвижения, тогда они лучше держатся; солить же их на молодой месяц, как и вообще об эту только пору делать все заготовления впрок. Об этом обстоятельстве необходимо сказать несколько слов. Странно, что некоторые общеизвестные истины упорно оспариваются или не признаются учёными нашими, тогда как господа учёные были бы обязаны наставлять народ, указывать ему путь к истине и пользоваться для этого всеми случайными открытиями, поверяя их на опыте и объясняя их затем умозрением, которое во всяком случае тогда только строится не на ветер, когда ему неоспоримый опыт служит основанием. Все хозяйки, хозяева и в особенности мясники и солельщики в целом свете, в Англии, Франции, Бельгии, Германии, заготовляющие солонину в большом количестве для флотов, знают очень хорошо, что солонина, приготовленная во время полнолуния, никуда не годится и очень скоро портится. Это есть неоспоримая истина, которую всякий может испытать на деле; он будет наказан за неверие своё и выкинет вскоре весь запас. Как и почему, этого мы не знаем; но я не вижу, почему бы этому не быть, когда разнообразное влияние солнца, луны и других небесных тел на землю нашу и её произведения вообще давно признано, хотя доселе ещё удовлетворительным образом не объяснено. Скажем то же об отношениях известного женского периода к разным веществам, в особенности же к таким, кои находятся в брожении; между прочим, женщине в это время не должно подходить к бочонку, в коем делается уксус, иначе он испортится, не удастся. То же самое говорят и о хлебной квашне. Уверяют, что печёный хлеб легко и скоро плесневеет в то время, когда хлеб на корню цветёт; что вино поэтому о ту пору легко портится и за ним нужен особый надзор; что об эту же пору пятна красного вина, только не подкрашенного, гораздо легче вымываются из столового белья, без употребления к тому особых средств; что о ту пору, когда хлеб цветёт, нельзя белить холстов; словом, много есть в народе и у хозяек наших подобных чудес на примете, и я, не советуя никому верить всем им на слово, не думаю, однако же, чтобы было справедливо и благоразумно отвергать положительно всё это, как нелепость, не удостоверившись в том из многократного опыта.

К числу симпатических привесок принадлежат, как упомянуто, ладанки, в кои зашивают, для охранения от уроки, порчи, ладан и другие вещи и снадобья, иногда наговорённые бумажки и проч. Туда же зашивают так называемую природную сорочку младенцев, родившихся в рубашке. Случайное обстоятельство это, заключающееся в том, что плена или кожа яйца, по крепости своей, иногда не прорывается во время родов, а выходит цельная, содержа в себе ребёнка, почитается особенным счастьем и предзнаменует новорождённому всякого рода благополучия. Смысла в этом, конечно, нет и быть не может; не менее того, от этого поверья произошла и поговорка о счастливом человеке: он родился в сорочке.

В древней рукописной книге «Иконопись», может быть частью переведённой с греческого или позаимствованной у греков, вставлены тут и там, между описаниями постановки, положения и одежды, любопытные заметки о тайнах живописи, вроде следующих:

«Подзолотой пробел краски творить на яйцо, а яйцо бы свежее было, желток с белком вместе сбить гораздо, да тут закинуть соли, ино краска не корчится, на зубу крепка. И первое разбить, процедить сквозь плат».

«Вначале тереть мягко с олифою вохры, в которой примешать шестую часть сурику. И истёрши вложить в сосуд медный и варить на огне и прибавить малую часть скипидару, чтоб раза 3 или 4 вскипало кверху, потом пропусти сквозь тряпицы, чтобы не было сору, а как будет вариться, то хотя прибавить смолы еловой чистой пропускной».

«Трава на реке на берегу растёт прямо в воду. Цвет у неё жёлт, и цвет от неё отщипать да ссушить. Да камеди положить и ентарю прибавить да стереть всё вместе и месить на пресном молоке. Пиши, что хошь, будет золото».

«Взять яйцо свежее от курицы молодушки и выпусти из него белок чистой и положи в желток ртути и запечатать серою еловою и положить под курицу, которая б по три цыплёнка высиживала, и выпаря взять яйцо из-под курицы и смешать спичкою чистою и будет яко золото и пиши на чём хочешь, пером или кистью».

С. М. Макарова.

Хоровод. Повести из русского быта / / [Соч.] Софии Макаровой. – 2-е изд. – Санкт-Петербург, Москва: т-во М. О. Вольф, 1879

Обратимся теперь ко второму разряду поверий, изобретённых первоначально для того, чтобы застращать человека, заставить малого и глупого, окольным путём, делать то, чего напрямик добиться от него было бы несравненно труднее. Эти поверья каждый мальчишка затверживает с тятей и мамой, повинуется им безответно и следует им безотчётно. Например: не сорить, не ронять ни одной крошки хлеба, иначе будет голод и неурожай; другими словами: хлеб дорог, береги его и уважай его, как нужнейший нам Божий дар. Если кто за обедом, не доев своего ломтя хлеба, возьмётся за другой или отломит кусок от другого, то кто-нибудь из близких голодает или будет терпеть нужду. Это, как поверье, глупо; но как правило житейское, хорошо и полезно. Не макать хлеба в сольницу, потому что крошки туда попадают и соль, вещь покупная у мужика, засорится; не класть испечённый, особенно горячий хлеб на горбушку, потому что она тогда легко отстаёт и хлеб в промежутке этом легко плесневеет; кто ест хлеб с плесенью, будет хорошо плавать; другими словами: не прихотничайте, дети, ешьте сподряд хлеб, каков ни есть. Скорлупу от выеденных яиц должно давить на мелкие части, иначе если она попадёт на воду, то русалки построят себе из неё кораблик и будут плавать, на зло и смех крещёным людям; а если скорлупа останется на дворе и в ней накопится дождевая вода, да сорока напьётся, то у того, кто выкинул скорлупу, будет лихорадка. Сущность дела, вероятно, та, что скорлупа, выкинутая целиком, поваживает собак таскать яйца и даже учит кур и уток наклёвывать и выпивать их. Кто, не разбирая постов, ест скоромное, у того будет рябая невеста; почитая большим грехом не соблюдать постов, старики выдумали острастку эту для легкомысленных ребят. Маленьким ребятишкам говорят также в пост, что молочко улетело на берёзку, и указывают на первого весёленького воробья. Муха во щи залетела – счастье, придумано, конечно, для успокоения брюзгливых и прихотливых. Есть и читать в одно и то же время не годится: память проглотишь; а врачи наши дают то же наставление, подкрепляя его только более дельными доводами. Свистать в комнатах почитается или грехом, или дурным предзнаменованием; вероятно, потому, что в жилом покое, где люди есть, не всякому приятен свист шалуна, который этим многим досаждает; чтобы застращать его, говорят, что от этого дом пустеет. Поверье моряков, что в тихую погоду можно насвистывать ветер, который от свиста мало-помалу свежеет, должно отнести к тому, что в безветрие от скуки и нетерпения морякам нечего делать и надо чем-нибудь позабавиться. Порожней колыбели не качать, а то дитя жить не будет; этим унимают старших баловней, от которых и без того в тесной избе некуда деваться. Новорождённую должно купать в белом белье, чтобы была бела и нежна. Это недурно придумано, для того, чтобы заставить неопрятную мать или мамку не мыть ребёнка в грязном белье, от которого и вода вся делается грязною, хотя многие этого не понимают. Через порог не здороваться; поссоришься, либо дети немые будут. Невежливость здорованья через порог, не дав гостю войти, противна русскому хлебосольству, почему и придумали острастку. Нехорошо возвращаться, идучи от людей из дому, когда уже совсем собрался, оделся, простился и ушёл, потому что это по-пустому тревожит хозяев; а если что забудешь и воротишься, то, значит, скоро опять свидеться. Не заставляй пришивать пуговицы на себе или зашивать платье, которое надето; пришьют тебе память. Это явно выдумка хозяек наших, которым весьма неловко чинить платье на нетерпеливом супруге, если он не хочет раздеться и ещё торопит. Кто свищет в ключ, занятие не для всех слушателей приятное, тот просвищет память, позабудет, где что положил. Кто, сидя, от безделья ногами болтает, тот чёрта качает; этим просто отучают от дурной привычки. Ребёнка до шести недель никому не показывать, т. е. не раскрывать и не выносить; ребёнка до году не стричь, и притом стричь в Великий четверток, раз в год! и многие врачи советуют то же, полагая, что стричь ребёнка должно только на весну, а не когда попало. Беременной не велят заготовлять белья для младенца, а то он жить не будет[37]. Это значит: так как ей работать и шить тяжело, то ей обязаны помогать другие, а кто помогает обшивать невесту, тот помолодеет – и это придумано с добрым расчётом. Кто, выстригшись, кинет куда-нибудь волосы, у того голова будет болеть; должно собрать их в кучу, свертеть и заткнуть под стреху или в тын, подальше: это, при неопрятности крестьян наших, недурное правило; иначе, может быть, по всей избе и по двору валялись бы кучи обстриженных волос. Впрочем, о поверьях касательно соотношений разных частиц, взятых от плоти нашей, к живому телу и об основанных на этом чарах, – было говорено выше. Коли домовой завьёт у лошади по-своему гриву, то не трогать её, а то он рассердится и испортит лошадь: правда, космы в гриве – это болезнь, род колтуна, и если их остричь, то лошадь всегда захворает. Порядочным людям грешно купаться после Ильина дня (20 июля); а после Ивана постного (29 августа) грешно уже всякому, даже и сорванцу, потому что в конце июля вода дрогнет, как говорится, и зацветает; а в конце августа она холодна, и ребятишки, набегавшись наперёд, легко простужаются. Яблоки грешно есть до Спаса, а орехи прежде Воздвиженья; это основано на том, что до сих сроков яблоки и орехи редко вызревают и что ребятишек трудно удержать от незрелого нездорового лакомства, если не настращать их и не уверить, что это грешно. Слово «грешно», в народном предании, отвечает известному «табу» островитян Южного океана и заключает в себе понятие о строгом запрещении, не входя в смысл, значение и причины его. Если кто бьёт домашних своих лучиной, как иногда привыкли делать злые старухи, тот сам иссохнет как лучина; недурно, если бы все этому свято верили. Кто в большой праздник проспит заутреню, того купают, бросают с размаху в воду или обливают – обычай старинный, запрещённый даже особым указом 1721 года апреля 17-го. Вдова не должна быть в церкви, когда венчают, потому что в такое время вдова напоминает молодым неприятное и тем нарушает общее веселье. Ключей не класть куда попало на стол, иначе выйдет ссора в доме, а класть их всегда на определённое место, в стороне. Это поверье удивительно полезно и справедливо: как только хозяйка станет раскидывать ключи по столам, куда попало, то непременно вслед затем станет искать их, обвинять и подозревать других, и выйдет брань и ссора. Перебравшись на новое жильё, в старом не покидать сору, тряпья, черепков и проч. Во-первых, это-де подаст повод обвинять вас в колдовстве, а во-вторых, и вас можно над этим изурочить. В сущности же, полезное поверье это велит всякому, выбираясь из дому, выметать хоть сколько-нибудь жильё, где доведётся вслед затем жить другому. Корова с подойником продаётся, а лошадь с недоуздком: это должна быть выдумка дешёвых покупателей и хозяйственных скопидомок, и дело вошло в обычай; продавцу, взяв деньги, можно придать к скотине такую безделку, притом и необходимую при самой покупке, а покупателю всё годится, как Осипу Хлестакова. Не должно спрашивать хозяйку, сколько у ней дойных коров, сколько кур несётся, сколько наседок; это значит, кажется: не заботься о чужом хозяйстве. С кладбища, с похорон ни к кому не заезжать: привезёшь смерть в дом; или же, возвратившись, приложить ладони трижды к печи: это не есть поверье простолюдина, а изобретение наших старушек, которые боятся смерти и не любят о ней вспоминать. Покойника должно как можно скорее снять с постели и положить на стол; душа его мучается за каждое пёрышко в перине и подушке; это крайне дурное, бесчеловечное поверье, которое причиной тому, что у нас весьма нередко человека ещё заживо стаскивают с постели и тормошат на все лады, также придумано досужливыми вещуньями, коим везде и до всего дело и которые не могут дождаться часу, где до них дойдёт очередь распоряжаться. В некоторых местах бессмысленная и наглая услужливость их доходит до того, что они стаскивают умирающего с одра смерти и торопятся обмыть и одеть его, покуда он ещё не остыл, может быть, покуда он ещё дышит. Первоначально все обычаи, относящиеся к этой торопливости, возникли, вероятно, от желания кончить как можно скорее печальные обряды и дать осиротевшим покой; но это употребили во зло, самым непростительным, бесчеловечным образом. Поверье, что у грешника ангелы душу сквозь рёбра вынимают, чтобы она только не досталась Сатане, принадлежит к числу вымыслов поэтических и также к числу суеверных острастков; подробный рассказ о том, как это делается, может быть, удержит иного от дурного поступка.

Если гости уйдут домой, после обеда или ужина, прежде, чем скатерть снята со стола, то женихи откажутся от хозяйских невест; у нас говорят, вместо этого, просто: невежливо бежать от стола, как от корыта, и это выходит на то же. Какое-то естественное приличие требует посидеть, поблагодарить хозяйку, дать ей время управиться немного с хозяйством и не принимать такого вида, будто пришёл с тем только, чтобы накушаться и уйти. Разбить посуду, стекло во время какого-нибудь пира или празднества, свадьбы, крестин и пр., – хорошая примета. Без сомнения, это хорошее поверье сочинено для того, чтобы разбитая рюмка или стакан не нарушили спокойствия и удовольствия хозяйки, а с тем вместе не лишили бы гостей весёлого расположения. Кто змею убьёт, тому прощается 40 грехов. Это поощрение, конечно, изобретено бабами, которые боятся змей. Кто 40 покойников проводит, тому отпускается три тяжкие греха – выдумка охотниц до кутейных пирушек. Не годится прощаться и уходить, если у хозяйки не допита чашка чаю, и точно, не годится, можно обождать, покуда она её допьёт. Бабе грешно резать или колоть птицу, а четвероногое животное и подавно; это должен делать мужчина. В этих поверьях обычай, приличие, взаимные правила житейской вежливости соединяются в суеверии; оно заставляет народ исполнять то, что другими способами трудно было бы завести. В последнем примере мы видим отговорку или оправдание женщин, коих чувство противится нанесению смертного удара или у коих рука не поднимается на утку или курицу.

Обратимся к третьему разряду поверьев, к таким, кои в сущности своей основаны на опыте, на замечаниях, но которые при всём том к каждому частному случаю применены быть не могут, потому что в них есть только общий смысл. Сюда относятся замечания о погоде, об урожае или так называемый календарь земледельца. Зима без трёх подзимков не живёт; через 6 недель после первого снега с морозом становится зима; в день Благовещенья и Светлого Христова Воскресения бывает одинаковая погода; в день Алексея – Божьего человека, 17 марта, разверзаются все подземные источники; в день Преполовения и в день Казанской Богоматери, 22 октября, всегда идёт дождь; в день Ильи-пророка всегда бывает гром – а к этому уже досужие толкователи прибавляют: а если не будет грома, то в этот год кого-нибудь убьёт грозою или зажжёт дом. Реки вскрываются, когда дня бывает 14 часов, – это поверье со средней Волги, и там оно подходит довольно близко к истине. Если беляк-заяц рано белеет, и когда зайцы с осени жирны, когда хомяк таскает рано большие запасы, – то будет внезапная и холодная зима. Если пчёлы рано закупориваются, то будет ранняя и строгая зима, и наоборот: когда они заводят в другой раз детку, то будет продолжительная и тёмная осень. Не знаю, до какой степени все эти приметы верны, но нельзя утверждать, чтобы у животных не было какого-то, для нас вовсе непонятного, предчувствия относительно погоды. Известно, например, всякому, что скотина глухо мычит перед дождём и бурей, дышит и роет землю; собака скучает и ест траву; петухи кричат взапуски с лягушками; воробьи и утки купаются в пыли, на сухой земле; галки с криком вздымаются высоко, роями; ласточка ширяет низко; на море морская свинка играет, бурная птица является внезапно и скользит по волнам; на этом и основаны живые барометры; зелёная лягушка, пиявица, рыба вьюн предвещают довольно верно погоду, если держать их в склянке с водою. Нередко человек предчувствует вёдро и ненастье: мозоли болят, пальцы горят, ломота появляется в раненых или ушибённых членах и проч. Есть люди, кои безотчётно, по какому-то тёмному, но верному чувству, угадывают близость кошки, как бы она ни спряталась. Если солнце красно заходит, то на другой день будет ветренно; если пасолнце является, то это на мороз. Перед ненастьем табак льнёт к крыше табакерки, как замечают табачники; перед вёдром крышка ослабевает. Горничные наши знают, что после дождя и перед ветром подушки и перины делаются, как они говорят, легче, выше вздуваются. Таким образом, рассматривая собственно поверья, основанные на правильных замечаниях, но не всегда верно применяемые, мы невольно опять возвратились к поверьям сочувственным или симпатическим, как мы и вперёд оговорились, сказав, что все принятые нами разряды незаметно друг в друга переходят. Если лучина трещит, когда горит, и мечет искры, то будет ненастье. Это довольно верно: значит, лучина отсырела более обыкновенного и воздух вообще сыр. Если кошка спит, подвернув голову под брюхо, то это зимой на мороз, а летом к ненастью. Сюда же принадлежат поверья и приметы относительно ожидаемого урожая, и между ними есть такие, кои достойны всякого внимания; например, крестьянин замечает, как колос зацветает: снизу, со средины или сверху; чем ниже, тем дешевле будет хлеб, а чем выше, тем дороже. Другими словами: здоровый и обильный колос всегда должен зацветать снизу; тогда можно надеяться на урожай, если град не побьёт и червь не поест, и тогда хлеб будет дёшев; а чем выше колос зацветает, тем менее он даст, потому что плевелки ниже цвета всегда бывают пусты и не дают зерна, и, стало быть, тем дороже будет хлеб. Зимняя опока на деревьях обещает, как говорят, хороший урожай на хлеб; урожай на орехи обещает обильную жатву хлеба на грядущий год, по крайней мере замечено, что сильный урожай на орехи и на хлеб никогда не бывает вместе; что, кроме того, никогда не бывает большого урожая на орехи два года сряду; стало быть, при обилии в орехах, их на следующий год не будет, а, вероятно, будет урожай на хлеб. Когда рябина сильно цветёт, то будет, говорят, урожай на овёс; много ягод на рябине предвещает строгую зиму, может быть, если предположить, что природа заготовляет на этот случай корм для птицы. Посему и заготовляют тогда рябинный квас, слабительный и прохладительный, предсказывая на зиму воспалительные болезни, неразлучные со строгою зимою. Если день Богоявления (января 6-е) тёплый, то хлеб будет тёмный, т. е. густой; если ночь звездистая, то будет много ягод; а если, во время посева, у жуков под брюхом много яичек (вшей), то будет урожай; если они на передних лапках, то должно сеять ранее, если на средних, то позднее, а если на задних, то ещё позже. Последние приметы, вероятно, одна только шутка. На средокрестной неделе Великого поста пост преломляется пополам, пекут кресты, а ребятишек покрывают решетом или кадкой и бьют сверху палкой, чтоб слышали и помнили, как пост переломился пополам. Судя по ценам в день Ксении Полузимницы или Полухлебницы (января 24-е), заключают об урожае и о ценах на хлеб во весь предстоящий год. С этого дня остаётся ждать нового хлеба столько же времени, сколько ели старый. Февраль – широкие дороги – 4 марта, Герасима Грачевника. В день 40 мучеников, 9 марта, прилетают сороки и жаворонки, почему и пекут 40 жаворонков. Марта 17-го, Алексия – Божьего человека: Алексея с гор потоки, с гор вода, а рыба со стану, т. е. рыба трогается с зимовья и трётся под берегами. Марта 19-го, Хрисанфа и Дарии; Дарии, жёлтые проруби, замарай проруби; марта 25-го, Благовещение, если мороз, то будет много огурцов. Апреля 1-го, Марии Египетской, зажги снега, или заиграй-овражки. Апреля 3-го, ап. Иродиона: уставь или заставь соху, пора пахать под овёс; когда заквакают лягушки, то пора сеять овёс; когда появятся крылатые муравьи, сеют хлеб. Овёс сеять хоть в воду, да впору; а рожь, обожди часок да посей в песок. В Великий четверток мороз, так и под кустом овёс; а озимь в засеку не кладут, т. е. не верь всходам с осени. Снегу много, хлеба много, говорит народ. Апреля 16-го, Ирины – разрой берега. Апреля 25-го, великомученика Георгия, выгоняют скотину. Если дождь, то в этот год скот хорошо пойдёт. Георгий везёт корму в тороках, а Никола (9 мая) возом. Мая 5-го, Ирины Рассадницы: сеют капусту. Это же время считается ветряным и потому удобным для палов, для выжигания полей, потому что пал, для безопасности, всегда пускается по ветру туда, где неопасно. Мая 13-го, муч. Гликерии, Лукерья-комарница, появляются комары. Мая 14-го, Исидора, садят огурцы. Мая 18-го, семи дев: сеют первый лён. Мая 21-го, Константина и Елены: ранний лён и поздняя пшеница. Мая 29-го, Феодосии-колосяницы: рожь колосится. Мая 31-го, Еремия – повесь сетево: т. е. кончай посев. Июня 13-го, Акулины гречишницы: сеют гречу. Июля 1-го, Казанской Богоматери, лучший день для сбора касмахи или червца, который будто собирается изо всей окружности под один куст; кто найдёт его, найдёт много вдруг. Июня 20-го, пророка Ильи: если дождь, то будет мало пожаров; всегда бывает гром и где-нибудь убивает человека. В иных местах говорят ещё, что в этот день дана воля всем гадам и лютым зверям, а потому и нельзя выгонять скотину в поле. Иные верят также, что в день Рождества Христова скотину не должно выпускать из хлевов. В Стефанов день поят лошадей через серебро. Августа 1-го, происхождение Св. Древ: первый Спас; можно есть яблоки. Августа 13-го, Флора и Лавра, кончай посев ржи. Августа 23-го, св. Луппа, морозом овёс лупит; первые утренники. Без воды зима не станет; дожди, потом следуют подзимки, а там морозы, которые разделяются на никольские, рождественские, крещенские, афанасьевские, стретенские и, наконец, мартовские заморозки. Оттепели должны быть: михайловские, 3 ноября; введенские, 21 ноября и проч. Августа 29-го, Иоанна Предтечи: не варят щей, потому что кочан капусты напоминает усечённую голову. Сентября 1-го, бабье лето, начало женским сельским работам; сентября 14-го, Воздвижение, кафтан с шубой сдвинулся. Октября 22-го, Прасковьи-льняницы; пора мять лён. Ноября 26-го, Егорий с мостом, а Никола с гвоздём, декабря 6-го. О зимнем пути говорят: либо неделю не доедешь до Благовещенья, либо неделю переедешь. Первый прочный, постоянный снег выпадает ночью, а денной сходит; это довольно верно. 12 декабря солнце поворотилось на лето, а зима на мороз. Если в день Рождества Христова много инею, опоки на деревьях, то будет урожай на хлеб. В день Наума, 1 декабря, в Малороссии отдают детей в школу, полагая, что они тогда более ума наберутся.

В южной Руси частью те же, частью и другие поверья о погоде, урожае и проч., и в особенности замечается игра слов или созвучий, подающих повод к поверью; напр., 23 июня, Иоанна Предтечи, смешивают с крестителем и с Купалою языческим и называют день Ивана Купалы; Пантелеймона (27 июня) называют Палий и боятся в этот день грозы; празднуют, мая 11-го, обновление Царя-града, иначе хлеб выбьет градом; июня 24-го, Бориса и Глеба, называют барыш-день и празднуют его для получения во весь год барышей; если июля 19-го, в день Макрины, ясно, то осень будет сухая, а если мокро, там ненастная. 24 января, Ксении Полухлебницы или Полузимницы, замечают цены на хлеб: если поднялись, будет дорог, если нет, то наоборот. Февраля 2-го, в день Сретения Господня, лето встречается с зимою: коли снег метёт через дорогу, то будет поздняя весна, а коли не метёт, то ранняя, и проч.

Фотограф С.М. Прокудин-Горский.

Крестьянка мнёт лён. Пермская губ. 1910. Библиотека Конгресса США

К сему же и частью к предыдущему разряду принадлежат и следующие поверья, не относящиеся до календаря земледельца: если выкинет из трубы, то должно опустить в неё живого гуся: распустив в испуге крылья, гусь, при этом падении, может иногда погасить пламя. Известные пятнышки на лице, вроде веснушек, появляющиеся временно у женщин, называют метежами, и говорят, что внезапное появление их есть верный признак беременности. В этом поверье есть истина; но она отнюдь не безусловна. Телятину есть считают грехом; вероятно, это произошло от хозяйских расчётов: во-первых, деревенские коровы перестают доиться без телят; во-вторых же, не расчёт съесть телёнка, из которого через 2–3 года выйдет полнорослая скотина. Кроме того, почитают грехом есть голубей, как священную птицу; не едят зайцев и всех вообще слепорождённых животных и однокопытчатых, т. е. с нераздвоенными копытами, вероятно, на основании Ветхого Завета. Угря не едят, не признавая его рыбой; а как, по пословице, в поле и жук мясо, то разрешают есть угря, когда в семи городах нельзя будет найти рыбы. Сома не едят, потому что сом – чёртов конь; рыба эта жирна, невкусна и нездорова, кроме плёса, который идёт в пирог. Раков не везде едят; уральские казаки называют их водяными сверчками и выкидывают из сетей. Зато во многих местах простолюдины не брезгуют грачами, галками и воронами; но сорок нигде не едят; по уверению бывалых людей, в некоторых местах России запекают в пироги полевых мышей, под названием житничков. Очень умно, если это делается; но я нигде толком не мог о том допроситься.

Ямщик, если вы нанимаете его на протяжных, ни за что не повезёт барыню с кошкой, уверяя, что от кошки лошади худеют; от табаку, напротив, по уверению извозчиков, лошади добреют, и потому табак для них кладь желанная. Извозчики, с коими рядились для отвоза из Ромна шерсти и табаку, за провоз последнего делали маленькую уступку. Если верить другому поверью, что чепрак из барсовой кожи вреден для лошади, то можно допустить также однородное влияние кошки; я говорю только, что подобное дело сбыточно, хотя и не совсем вероятно. Так, например, известное влияние кошки на змею весьма замечательно: змея не боится самой злой собаки, напротив, самая злая и смелая собака сильно пугается змей; но лишь только подойдёт к ней кошка, как змея мгновенно свёртывается в клубок и, схоронив голову, лежит не смея дохнуть, не бежит, не защищается, и кошка смело её грызёт. Индюшки также заклёвывают змей, преследуя их с остервенением; овцы пожирают ядовитых тарантулов, от укушения коих другие животные умирают, по крайней мере долго хворают.

Суеверие, будто у скопы ядовитые когти, вероятно, вышло просто из того, что скопа довольно странная птица, соединяющая в себе свойства хищных и водяных птиц; она питается рыбой, хватая её не клювом, а когтями.

Выше говорили мы об остатках язычества; христианство вытеснило их из области веры, и они нашли приют в поверьях или суевериях.

Нельзя не отнести сюда всех суеверных обрядов, соединённых у простолюдинов с обрядами веры; их много; все пересчитать трудно. Обращаются, например, в известных случаях, с молитвою исключительно к тому или другому св. угоднику, полагая, что тогда молитва будет лучше услышана; молятся от слепоты Казанской Богоматери; от глазных болей – Мине Египтянину, Лаврентию Архидиакону, Лонгину Сотнику; от болезней вообще – Богородице Всех Скорбящих; от головной боли – Иоанну Предтече; от зубной боли – св. Антипию; от лихорадки – св. Марою, также Фотинии или Василию Новому; от грыжи – Артемию; от бесчадия – Роману Чудотворцу, также св. Ипатию; от трудных родов – Богородице Феодоровской или св. Екатерине; если муж возненавидит жену – св. Гурию, Самону и Авиве; о согласии супругов – св. евангелистам; о здравии младенцев – Богородице Тихвинской, Симеону Богоприимцу; от родимца – св. Никите; от оспы – Конону Исаврийскому; о просвещении разума на грамоту – Козме и Демиану; на иконное писание – Иоанну Богослову; о сохранении от смерти без покаяния – св. Паисию; об изгнании лукавых духов – св. Нифонту или Марофу; о сохранении целомудрия – Мартимиану, Иоанну Многострадальному, Моисею Угрину, Финаиде; от запоя – Вонифатию, также Моисею Мурину; от грозы – Богородице Неопалимой Купины, также Никите Новгородскому; о ведренной погоде – св. Илье; от потопа и беды на войне и на море – св. Николаю Чудотворцу; от скотского падежа – св. Флору и Лавру; о сохранении скота от зверя – св. Георгию; он же защитник девиц и покровитель сельских работ; об овцах, – св. Мамонту или св. Анастасии; о свиньях – св. Василию Великому; о пчёлах – св. Зосиме и Савватию; о курах – св. Козме и Демиану или св. Сергию; о гусях – св. муч. Никите; о рыболовстве – св. ап. Петру; о добром сне и грёзах – девяти мученикам; от вора и обидчика – Иоанну Воину; о обретении покражи и бежавших рабов – Феодору Тирону; о укрощении гнева человека – пророку Давиду; от очарования – св. Киприану и Устинии – и проч.

Многие из принадлежащих сюда поверьев до того тесно связаны с народною поэзией, что настоящий их источник не всегда может быть указан, особенно при малых сведениях наших о дохристианском русском мире, в существе своём также поэтическом. Сюда принадлежат обычаи, поверья и обряды в различные праздники, столь подробно описанные г. Снегирёвым. Например, игры и обряд на Ивана Купала, колядованье на Рождество, щедрованье на Новый год, Семик и проч. Сюда же принадлежит поверье, что в пятницу грешно работать, а наши субботники, или русские жиды шабашат в субботу, также обычай опахивать в полночь деревню, впрягая девок в соху, чтобы избавиться от мора, от скотского падежа. Бабы и девки едут верхом на помелах и лопатах и убивают до смерти первую попавшуюся навстречу живую тварь; это неистовые вакханалии, шабаш ведьм, где в прежние времена нередко случались убийства, для избавления околодка от чумы. Вместо того заливают также в одну ночь во всей деревне огонь, а там разносят по всем дворам древесный или живой огонь, добытый трением; для него устраивают род деревянного точила, которое после хранят в тайном месте. Этим же огнём поджигают разложенное в разных местах курево. Это средство известно по всей южной и восточной границе России, начиная с Чёрного моря до Китая. Есть ещё иное средство от падежа на скот: должно согнать с вечера внезапно весь скот на один двор и обставить его строго караулом.

Н. К. Пимоненко.

Колядки. Вторая половина 1880-х годов

С рассветом хозяева должны сами разбирать скотину, каждый свою, выпуская её осторожно по одной из ограды; останется одна корова лишняя, ничья: это-то и есть самая моровая, или коровья смерть, и её должно взвалить на поленницу и сжечь живьём. Эти поверья постепенно переходят к поэтическим вымыслам, в коих видна игра воображения, или дух времени, или просто иносказание и народная поэзия, принимаемая ныне нередко в прямом, насущном смысле за наличную монету. Например: в Благовещенье птица гнезда не вьёт; если же она завьёт гнездо или проспит заутреню, то у неё на время отымаются крылья и она делается пешею. К последнему поверью, вероятно, подали повод подлини, птицы у коих правильные перья вылиняли и которых тогда можно ловить руками. В день 40 мучеников, 9 марта, когда пекут жаворонков, уверяя, что они непременно в этот день прилетают, говорят также, что сорока положила уже 40 палочек в гнездо своё. В южной России ласточка есть представительница чистоты христианской; воробей же, напротив, представитель жидовства. К поверью, что птица в Благовещенье не вьёт гнезда, присовокупляют: кроме окаянного воробья, который не знает праздника. В день Благовещенья и в Светлое Воскресенье, между заутреней и ранней обедней, солнышко от радости играет, в чём нетрудно убедить кого угодно, заставив его смотреть прямо на солнце, оно заиграет в глазах. В Петров день, 29 июня, солнце играет радугой на восходе, то выказывается, то опять прячется; в ночь Иоанна Крестителя, на 6 января, вода в проруби играет и плещет. Если курица снесёт яйцо в Благовещенье и его подселить наседке, то непременно выйдет урод. Во всё время между Рождеством и Масленой, где целый ряд праздников, грешно прясть. Если девка или баба шьёт, работает в заговенье или по праздникам, то у неё будут заусеницы и ногтоед. Кто в ночь Родительской субботы, после трёхдневного поста, придёт с молитвой на погост, тот увидит там тени тех, кому суждено умереть в течение года. Поверье это принадлежит южной России и Украине. Есть много преданий о том, что испытали и видели на том свете обмиравшие и очнувшиеся впоследствии люди: страшные, для суеверов, рассказы эти обыкновенно оканчиваются тем, что трёх слов нельзя сказать, нельзя выговорить; это было им запрещено, и язык отымается при всякой к тому попытке; а в этих-де трёх словах и заключается всё главное и существенное. На Украине каждый человек, отговев, покупает вязанку бубликов (баранков) и делит её со всеми приятелями, чтобы увидеться с ними на том свете. При первом ударе колокола, во время благовеста, мужик не перекрестится, за вторым перекрестится, за третьим поклонится. Коли звезда падает, то это ангел за душой усопшего полетел; а если успеешь, не дав угаснуть этой искорке, пожелать чего-нибудь, то оно исполнится; ангелы на этом перелёте никому ни в чём не отказывают. Остригши ногти, собирать обрезки в одно место; на том свете придётся по крутой горе лезть, и ногти пригодятся. Это поверье принадлежит раскольникам. Для той же причины не велят бить кошек; они тогда снабдят из дружбы своими когтями. Когда убирают под венец невесту, то почётная, счастливая супруга должна ей вдеть серьги; тогда молодая будет счастлива. Исстари водилось, что брат невестин или другой мальчик должен в продолжение девичника укладывать жениховы подарки, на дому у жениха, который привозит их невесте; мальчик же должен обуть невесту под венец, подвязать ей подвязку и продать жениху косу её; молодая, в знак покорности, разувает молодого, у которого в сапогах плеть и деньги; ударив жену слегка, он её награждает. У крестьян, новобрачных укладывают не в жилой избе, а в пустой клети или другом месте; стелют постель из снопов и кладут именно 21 сноп; дарят младенца на зубок, дарят и родильницу, подкладывая тайком деньги под подушку. Во время венца кто первый из новобрачных ступит на подножие, тот будет властвовать; у кого свеча длиннее остаётся или у чьих дружек, тот долее проживёт; если венец, для облегчения, не надевают на голову невесты, то народ считает такой брак недействительным, незаконным и предсказывает беду; если же над головою уронят венец, то и подавно. Молодых иногда осыпают деньгами, хмелем и хлебом; впрочем, большая часть сих и множество других, сюда относящихся, обычаев не принадлежат собственно к поверьям, а именно к обычаям и к числу празднеств. В иных местах кладут под порог замок, в то время, когда молодые идут к венцу, и лишь только они перешагнут порог, как вещие старухи берут замок, запирают его и хранят, а ключ закидывают в реку; от этого молодые будут жить хорошо. Если баба заспит младенца, то он, по народному поверью, делается оборотнем или по крайней мере не будет принят в число праведников. Кроме того, мать должна идти на покаяние и стоять 3 ночи в церкви, очертившись кругом; в первую ночь бесы будут только дразнить и казать ей младенца; во вторую будут его мучить и приглашать её, чтобы она вышла из круга и взяла его; в третью замучат его в глазах матери до смерти, а сами исчезают с первыми петухами, покинув труп. Мать должна вынести всё это; если же она перешагнёт заветный круг, то сама сгинет. В старину родители иногда скрывали крёстное имя дитяти, его называя вовсе иным, в уверенности, что человека нельзя испортить, изурочить, не зная имени его. Есть изредка также обычай, особенно когда дети не долговечны, чтобы вслед за народившимся младенцем выйти на улицу, дать ребёнку имя первого встречного человека и даже звать этого человека в кумовья. В Прощёный день (воскресенье перед Чистым понедельником) дарят друг друга куличом или огромным пряником (фигура), с солдатиками или надолбами по краям и с чашкой посредине; такой же пряник везут молодые на другой день брака к родителям, которые им кладут деньги или подарки на пряник. Если смочит поезд свадебный, то это счастье, как и вообще дождь означает благодать, обилие. Усопших младенцев непременно подпоясывать: во-первых, для того, чтобы их на том свете по первому взгляду можно было распознать от татарчат и жиденят; во-вторых, чтобы малюткам, гуляя по вертоградам небесным, можно было собирать за пазуху виноград. Если ребёнок умирает, то подать его нищенке Христа ради в окно; коли та, ничего не зная, примет его, помолится и посадит под избой, то будет жив. Затмения, как известно, предзнаменуют, в глазах народа, бедствия, чему верили невежды почти во все времена и во всех землях. Явления эти весьма приноравливались к событиям настоящим, будущим или прошедшим и, по необычайности своей, всегда поражали умы народа, настраивали их на ожидание чудес или бедствий.

Фотограф С.М. Прокудин-Горский.

На жнитве. 1909. Библиотека Конгресса США

У раскольников есть много странных поверьев, нередко порождения довольного дикого, необузданного воображения, кои иногда основаны на безграмотной игре слов: кто пьёт чай, отчаивается от Бога; кто пьёт кофе, налагает ков на Христа; хмель и табак произросли на могиле знаменитой блудницы, – хмель из головы, а табак из чрева. На этом основании, вероятно, хмель считается у них благороднее табака, и многие раскольники не чуждаются его, тогда как табака все они не терпят, называя его смертельным грехом. Раскольники в особенности настоятельно требуют, чтобы остриженные ногти класть с ними вместе в гроб, и даже носят обрезки эти в перстнях. Земля, по народному поверью, лежит на трёх рыбах, китах, или даже на четырёх; но один из них умер, отчего и последовали потоп и другие перевороты; когда же перемрут они все, то последует преставление света. Между тем когда киты эти, отлежав бока, начинают оправляться да повёртываться, то бывает трус, землетрясение. Иные, напротив того, утверждают, что свет стоит на трёх слонах. Прежде нас жили на свете волоты, великаны, а после нас будут пыжики, т. е. карлы. Народное поверье волотам назначает место жительства в вологодской стороне; вероятно, этому подало повод одно только сходство звуков. Народ ожидает преставления света непременно в одну из Великих суббот, перед Троицей. Если по торной дороге подымается столбовой вихорь, то это чёртова свадьба, ведьма с Сатаной венчается, или, по крайней мере, возится; а потому если кинуть в вихорь этот нож, то он будет в крови. Чума летает уткой, а голова и хвост у неё змеиные. Не садиться по 13 человек за стол и не подавать другому соли; эти два поверья, как всякому известно, напоминают измену Иуды. Не дарить ни ножа, ни ножниц, не принимать булавки, разве уколоть слегка подателя или отдать грош, т. е. купить вещи эти. Взяв от соседа прививку плодовую, или отводок, также должно положить около дерева копеечку, чтобы ветка хорошо принялась. Молодых супругов сажают на мохнатую шубу, в ознаменование привольной жизни; велят также стричь ребёнка на шубе: богат будет; когда ребёнок впервые пойдёт, то чиркнуть ножом по земле между ног, что и называется перерезать путы. Если у ребёнка долго зубы не режутся, то проколоть чёрному петуху гребешок костяным или деревянным гребнем и кровью помазать дёсны. Это поверье, принадлежа отчасти к разряду симпатических средств, конечно, придумано для того, чтобы успокоить встревоженную мать, при таких обстоятельствах, где человеческая помощь невозможна. Советуют также надевать ребёнку ожерелье из рачьих жерновинок, носить фиалковый корень и проч. Пожар от грозы заливать парным молоком от чёрной коровы. Коли чёрная корова с вечера впереди стада идёт на село, то день будет ненастный, коли белая, ясный. Коли корова перестанет доиться, то кто-нибудь из счастливых в семье, обыкновенно девушка или ребёнок, должны выкупить её у хозяйки или у коровницы, за грош; корова называется с того времени собственностью покупателя и будет опять доиться. Коли корова доится с кровью, что, между прочим, случается-де оттого, когда под брюхом у неё пролетит невзначай ласточка, то подоить её сквозь обручальное колечко хозяйки; ласточка же пролетает под коровой в наказание за то, когда кто разорит у неё гнездо. Чтобы предупредить порчу свадьбы от недоброго кудесника, который-де не только сделает, что кони не пойдут со двора, но, пожалуй, оборотит и гостей, и молодых в волков, все гости и поезжане опоясываются, сверх рубахи, вязаным, а не плетёным, пояском, в котором тьма узелков. Колдун ничего не может сделать, не развязав сперва всех узелков или не сняв с человека такой поясок. Крестьяне рассказывают, что такие оборотни, т. е. волки, бывшие когда-то свадебными гостями, попадаются; если подобного зверя убьёшь, то на нём, к крайнему удивлению всех крещёных людей, найдёшь под шкурой красную рубаху – но только без опояски! Так дорого можно поплатиться иногда за небольшую оплошность! Есть поверье, что ворон купает иногда детёнышей своих в Великий четверток и приносит для этого воду в гнездо своё в выеденном яйце. Ворон, ворона, грач, сыч, сова, филин, пугач, иногда также сорока и кукушка почитаются зловещими птицами, и притом не только у нас, но почти повсюду. Если ворон и филин кричат, сидя на кровле, то в доме быть покойнику. Ночные птицы получили прозвание зловещих, конечно, за дикий, неприятный крик, который, среди глухой ночи, иногда чрезвычайно неприятен; так, напр., пугач, большой лесной филин, завывает точно как человек, зовущий отчаянно на помощь; а иногда как ребёнок; иногда хохочет, стонет или ржёт. Нет сомнения, что пугачу надобно принять на свой счёт большую часть того, что рассказывают о лешем. Суеверы носят при себе когти филина, чтобы отвратить от себя зло. Ворон, ворона, сорока, грач, вероятно, попали в этот разряд как полухищные, жадные к падали и до нестерпимости крикливые вещуньи. Иногда загадывают, сколько лет кому жить, и считают, сколько раз кукушка кукукнет. Отчего вообще птица, залетевшая нечаянно в покои, особенно воробей, предзнаменует бедствие, смерть в доме и проч., этого объяснить не умеем; но птичка, залетевшая в чистом поле прямо в руки, а равно и гнездо, свитое где-нибудь в доме, бывает, как думают, к добру. Не велят бранить пойманного сома, хотя это для рыбаков не находка, стращая тем, что водяной чёрт за такую брань отомстит. Ласточку, голубя, пигалицу и синичку, по мнению народа, бить грешно, за это бывает падёж на скот. Есть ещё поверье, что если собаки ночью воют или когда они роют норы, то будет в доме покойник. Много раз уверяли тут и там люди, что собаки, лошади или другая домашняя скотина предчувствовали, предугадывали смерть хозяина и что животные показывали это воем, мычаньем, ржаньем, ночным топотом, необычайною пугливостью, страхом и проч. Там, где подобное предчувствие относится до внезапной, насильственной смерти, оно во всяком случае необъяснимо, а потому уже слишком невероятно; но нельзя оспаривать возможности того, чтобы какое-либо животное не могло чувствовать, не знаю каким чутьём или чувством, невидимой для нас перемены, происшедшей с таким человеком, который по состоянию своего здоровья не может прожить более известного и весьма короткого срока, который обречён уже тленью, носит в себе ничем неутолимый зародыш смерти и поэтому сам, может быть в испарине своей или бог весть как и где, представляет для некоторого рода животных нечто особенное и неприятное. Я не утверждаю всего этого, я только не отвергаю такую возможность. Опытные врачи, фельдшера, сиделки и хожалки видят, иногда по первому взгляду на больного, что его спасти нельзя; иные утверждают даже, что слышат это чутьём, по испарине; почему же другое существо, или животное, не может видеть или слышать то же самое, но только ещё гораздо ранее, может быть, накануне или даже несколькими днями прежде нас? Как объяснить себе чутьё, которое безошибочно указывает собаке, что на таком-то месте пробежал заяц, причём собака ещё знает, до какой степени след этот свеж и, что всего мудрёнее, в какую сторону заяц пробежал, взад или вперёд.

В. В. Владимиров.

Царь-девица. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». 1900–1917

Есть чисто шуточные поверья, или, лучше сказать, просто шутки, в кои, однако же, иные свято верят; напр., когда стоят жестокие морозы, то должно с вечера насчитать 12 лысых, поимённо, назвав последним самого лысого, у которого голова как ладонь, от бровей до затылка: на нём мороз лопнет. Когда в бане моют барчонка, то приговаривают: «Шла баба из-за моря, несла кузов здоровья; тому, сему кусочек, тебе весь кузовочек; а когда окачивают водой: с гоголя (гуся) вода, с тебя худоба; вода б книзу, а сам бы ты кверху; сороке б тонеть, а тебе бы толстеть» и проч. Девиц умывают с серебра, чтоб была девушка бела и богата; это называется умыться водой, в которую, при первой весенней грозе, брошена серебряная ложка. Чтоб быть белой и чистой, девушки моются также первым снегом, с кровли бани. Если всё девочки родятся, то в этот год войны не будет; если ребёнок наперёд станет говорить «папа», а также если младенец родился с косичкой, то вслед за ним родится сын; а если заговорит «мама», то дочь. Сидеть между двух сестёр или братьев – значит вскоре жениться или замуж выйти. Правый глаз чешется к смеху, левый к плачу. Правая ладонь чешется – отдавать деньги, левая – получать; локоть чешется – на новом месте спать; переносье чешется – о мёртвом слышать; кто щекотлив, тот ревнив; за первым вешним громом выбежать умыться дождевой водой, с золотым кольцом на пальце, или ухватиться за карман, в котором деньги, что делают также, увидав молодой месяц, и сказать: «При деньгах!» – богат будешь. Если зеркало поднять над головой так, чтоб в нём отразился молодой месяц, то увидишь столько лун, сколько луне дней. Эта шутка основана на том, что при таком косвенном отражении месяц в зеркале точно двоит и, пожалуй, иногда семерит. Если волосок из ресниц вывалится, положить его за пазуху, – будет подарок. У кого редкие зубы – не будет долго жить. Если, забывшись, ляжешь спать в одном чулке, то придёт тот, кого ждёшь. Если булавку на полу увидишь к себе головкой, то это хорошо, а к себе остриём, худо. Если брови свербят, будешь глядеть на потных лошадей, т. е. принимать гостя. Выщербленные деньги обещают прибыль, и поэтому их должно хранить в кошельке. Когда у детей падают зубы, то велят стать тылом к печи, закинуть зуб через себя и сказать: «Мышка, мышка! нб тебе костяной зуб, а мне дай железный»; или: «Нб тебе репяной зуб, а мне костяной». Смешное и глупое поверье, что икота есть беседа души с небом, вероятно, также было сначала неуместной шуткой; кому икается легко, того добром поминают, а при тяжёлой икоте за глаза бранят. Когда лошадь дорогой распряжётся, то что-нибудь дома нездорово либо жена изменила, если сам хозяин в дороге. Если мышь попортит часть свежего товара, то купцы утешаются тем, что товар от этого скоро и хорошо с рук пойдёт. Если кто в беседе скрестит незаметно ноги, нога на ногу, то от этого последует всеобщее молчание. Если кто плюнет себе на платье, то это означает, что скоро будет обнова. В Новый год должно надеть обновку; тогда их много будет в течение года. Другие толкуют, что плюнуть на себя – значит терпеть напраслину. Кто ущемит платье в дверях, выходя из дому, тому скоро в этот же дом возвратиться. Если из вязанки дров вывалится полено, то будут гости. Кто поперхнётся в разговоре, тот хотел соврать; кто поперхнётся первым глотком, к тому спешит обеденный гость. Обнову предвещает и то, когда собака, став перед кем, потянется. Если уши горят, то заглазно над тобой издеваются; если в ушах звенит, то загадывают что-нибудь и спрашивают: в котором ухе? – когда отгадают, то загаданное сбудется. Если в беседе чихнёшь, то это подкрепляет истину того, что говорится. Кроме того, иные говорят, что чихнуть в воскресенье – значит в гостях будешь; в понедельник – прибыль будет; во вторник – должники надоедят; в среду – станут хвалить; в четверг – будешь сердиться; в пяток – письма или нечаянная встреча; в субботу – о покойнике слышать. Если у женщины при одеваньи юбки подол случайно загнётся, то предсказывают ей роды. Если каша или пирог-баба подымется из горшка и наклонится в печь, то к добру; если же из печи, то к худу. Если кузнечик куёт в доме, то иные уверяют, что он выживает из дому. Счастливый сын походит на мать, а счастливая дочь на отца. Самовар играет, гостей зазывает, кто мимо пойдёт – зайдёт. Невзначай свечу погасить – нежданный гость. Булавочка из наряда молодой хранится подругами и обещает счастье, а девушке скорое замужество. Свеча грибком нагорела – будет письмо, и с той стороны, куда нависла. Если шутка эта не в связи с поверьями о ведьме, то она просто придумана для потехи; но я знал помещиц, кои читали Сю и Занда, а строго придерживались помела и кочерги. Кто не весел, с утра брюзжит – встал левой ногой с постели. Кто утрёт лицо первым яичком рябенькой курицы, у того не будет веснушек. Руки горят – бить будешь; руки стынут – кто-нибудь тебя злословит; если мужчина белоручка, то невесте его не быть красавицей; нагорела свеча – долгоносая невеста; кошка умывается, сорока у порога скачет, самовар поёт, полено дров из беремени повалится, нечаянно свечу погасить, всё это значит: будут нежданные гости. Тёплая или холодная лапа у кошки означает добрых или недобрых гостей. Чулок или рубашку наизнанку надеть, потерять подвязку, остегнуться пуговкой – пьян или бит будешь. Не строить нового дома под старость, не шить обновы, в особенности белья, иначе вскоре умрёшь; эти поверья, может быть, частью придуманы наследниками, чтобы удержать стариков от безрассудного мотовства, а может быть, возникли и оттого, что, затевая житейское, старику и старушке поневоле приходит в голову близкий конец их, а это, для многих, воспоминание неприятное. Кроме того, весьма нередко случается, что, затеяв под старость обшиваться и строиться, человек умирает, не покончив дела, и это в таких случаях служит подтверждением суеверью. Я знал в Москве старушку, богатую вельможу прошлого века; она уже лет 20 не шила на себя белья, ни за что не соглашалась к этому, считала всякого, кто ей о том говорит, смертным врагом своим и ходила в таком белье, на котором, кроме подновляемых по временам заплаток, не оставалось ровно ничего.

Поэтические поверья переходят непосредственно в басни, притчи или иносказания; не менее того, по невежеству, иногда принимаются в прямом смысле, и многие верят слепо тому, что придумано было для одной забавы. К этому числу принадлежит поверье о том, что медведи были некогда людьми, к чему, конечно, подала повод способность медведя ходить на двух ногах и поступь его, всей плюсной, по-человечьи; люди эти жили в лесу, ни с кем не знались и были не хлебосольны, не гостеприимны. Однажды зашёл к ним какой-то благочестивый старец, постник и сухоядец и, постучавшись тщетно сподряд у всех ворот, прошёл всё село из края в край, отряс прах с ног своих и проклял недобрых хозяев, велев им жить отныне в берлогах. Собака, по такой же сказке, также была человеком; но обращена в пса за обжорливость свою. Пчела просила себе смертоносное для человека жало; оно дано ей, но только с обратным условием: оно смертоносно для неё же самой. Известный древний мудрец, начальствовавший всеми животными, послал ворону, которая случилась у него на вестях, чтобы она привела лучшего певчего: старику хотелось уснуть под сладкие песни. Но он уснул, не дождавшись песен, и проснулся в испуге от страшного карканья: ворона привела ему целое гнездо воронёнков, извиняясь тем, что лучших певчих нельзя было сыскать во всей поднебесной. Есть даже несколько длинных и довольно складных сказок, принадлежащих сюда же, как, напр., сказка о Георгии храбром и о волке; Езопова басня о куре и лисе, которая известна едва ли не у всех народов; равно и сказка о Лисе Патрикеевне, которая морочит волка, медведя и многих других животных, промышляя на их счёт. Эта замечательная сказка, отысканная в древних рукописях на французском и немецком языках, живёт доныне в преданиях всех почти европейских народов и пересказывается, между прочим, также у нас, на Руси и на Украине, с небольшими только отменами против той, которую обработал Гёте.

Есть поверье или рассказ о том, что означают видимые на Луне пятна: туда посажены навсегда братоубийца и жертва его, в том самом положении, как преступление было совершено: и воображение народа видит на Луне двух людей, из коих один закалывает другого вилами. Другие уверяют, что это Каин и Авель.

О ласточках говорят, что они чириканьем своим предостерегали Спасителя от преследователей Его, а воробьи предали Его, крича: жив, жив, за что у воробьёв ноги связаны невидимыми путами, и птица эта не может переступать, а только прыгать. Есть также предание, что ласточки крали у римлян гвозди, коими распинали Христа, а воробьи отыскивали их и опять приносили. Поэтому ласточек, по народному мнению, грешно бить или разорять их гнёзда.

О громе говорят, что это Илья-пророк ездит по небу в огненной колеснице, поражая стрелою дьявола, а тот прячется за людей. Суеверие это подтверждается частью находимыми в песчаных местах громовыми стрелами, похожими с виду на минерал, известный под названием чёртов палец. Дело в том, что от удара молнии в песок действительно он сплавляется в виде сучковатых сосулек. Стрелы эти, между прочим, окачиваются водой, коею поят больных от колотья.

Зеркало, как дивная для простолюдина вещь, подало раскольникам повод к особой сказке: какой-то пустынник, не устояв противу соблазна дьявола, возмечтал о себе столь нелепо, что вздумал свататься на какой-то царской дочери. Царевна, по девичьим причудам, отвечала: если он достанет мне ту вещь, которую по всему царству не могли найти, вещь, в которую бы я могла видеть себя чище, чем в воде, то выйду за него. Пустынник пошёл стараться и наткнулся путём на порожнюю избушку, в которой чёрт отозвался ему, сказав, что попал в рукомойник, заперт и заговорён в нём каким-то стариком и что готов отслужить какую угодно службу тому, кто его выпустит. Порядившись с ним на ту затейливую вещь, которую требовала царевна, пустынник снял деревянный крест, которым накрыт был глиняный висячий рукомойник, чёрт выскочил, встряхнулся, сделал и подал старику зеркало, которое этот отнёс царевне. По словам некоторых, он женился на ней, но был наказан тем, что видел всюду двойника своего, который не давал ему ни днём, ни ночью покоя и замучил его до смерти; а по словам других, старик покаялся до свадьбы, смирился и ушёл навсегда опять в пустыню. По сей причине у раскольников и поныне зеркало есть вещь запрещённая, созданная дьяволом.

В местах, где есть мамонтовые кости, жители не знают и не могут постигнуть, чтобы это были остатки допотопного животного; а потому и сложили повесть о подземном слоне, который живёт и роется всегда под землёй как крот, никогда не выходит наружу, а только по смерти своей случайно попадается, потому что земля изрыгает кости его. Предание о волотах или великанах и о находимых костях их, без всякого сомнения, также основано на ископаемых костях различных животных.

Беда не по лесу ходит, по людям, а как пойдёт беда, растворяй ворота, никогда одной бедой не кончится. Это поверье основано на случайностях, служивших поводом к изобретению его. Но есть, кроме того, поэтическое поверье в бедовиков, несчастных на все руки, или бедокуров; к чему бы такой человек ни прикоснулся, от этого ожидают только худого; его жалеют, его не хотят обидеть, но всяк сам себе ближе, и бедняка не менее того выпроваживают за порог, если он куда зайдёт, не держат в одной рабочей артели, не дают никуда приткнуться, даже не смеют подать помощи, опасаясь вреда для себя и для других. Жалкое заблужденье это так упорно, что его иногда ничем нельзя победить.

Привязанность к прадедовским обычаям, от коих так трудно отстать народу, и страсть рядиться и красоваться подавали в купеческом сословии нашем повод к забавным явлениям: так, напр., купчиха, не устоявшая противу искушения одеваться заживо в немецкое платье, успокаивала совесть свою завещанием, чтобы её похоронили в русском сарафане.

В числе сказок о нечистом находим также определение различия между многими именованиями его: чёрт смущает, бес подстрекает, дьявол нудит, сатана творит лживые чудеса для соблазна.

Есть сказка о блаженных островах Макарийских, где сытовые реки, кисельные берега или молочные реки, медовые берега; девка выйдет, одним концом коромысла ударит, готовый холст подымет; другим зачерпнёт, нитки жемчуга вытянет; стоит там и берёза золотые сучья; и корова, на одном рогу баня, на другом котёл; олень с финиковым деревом на лбу, и птица сирин, иначе райская, перья непостижимой красоты, пение обаятельное, лик человеческий, и пр.

Поверье о неразменном или неизводном рубле, который можно достать у нечистого, продав ему на перекрёстке в полночь жареного в перьях гусака, рассказывается различным образом и принадлежит к тем же сказочным вымыслам, принимаемым тут и там за наличную монету, и также распространено у различных народов, напр. в Германии.

В числе так называемых лубочных картин, которые ныне уже начинают делаться редкостью и без цензуры не печатаются, есть, кроме изображения помянутого сирина, известная космография, где расписаны все баснословные, сказочные страны, люди с пёсьими головами, блаженные острова Макарийские и много других чудес. Об этом листе была, помнится, когда-то статья в «Телеграфе». На другом листе находим мы изображение людей дивных или диких, найденных Александром Македонским внутри гор Рифейских: это люди одноногие, трёхрукие, одноглазые, двуносые и пр. Все они выходят навстречу герою-победителю, коему предшествует пеший ратник в полном вооружении.

С. С. Соломко.

Синяя птица (птица сирин)

Всем известно довольно загадочное явление, что в Москве нет сорок; народное поверье изгнало их за 40 вёрст из Москвы; но они есть гораздо ближе, хотя, сколько мне известно, никто не видал, чтобы сорока залетала в самую Москву. На это сложено несколько поэтических сказок; Москва основана на том месте, где убит боярин Кучка; его предала сорока неуместным сокотаньем своим, когда он спрятался под кустом; он её проклял, умирая, и сороки исчезли оттуда навсегда. Другие говорят, что сорока унесла с окна последний кусок сыра у одного старца, угодного Небесам; он её проклял за это и изгнал из округа.

Третьи сказывают, и это предание сохранилось в народных песнях, что Маринка Мнишек, будучи ведьмой, перекинулась в сороку, когда пришлось ей худо, и вылетела из окна терема своего; за это сорока была проклята в то время и не смеет явиться в Москву.

Есть ещё довольно сложное и старинное поверье о василиске, который родится из петушьего яйца. Заметив, что курица иногда сдуру силится запеть петухом, люди из этого заключили, что и петух может иногда прикинуться курицей и снести яичко. Это яйцо кругленькое, маленькое, называется спорышек и в сущности есть не иное что, как выносок куриный, т. е. уродливое яичко, как говорят, последнее, когда курица перестаёт нестись. Народ иногда утверждает, не знаю, по каким приметам, что это яйцо петушье: что петухам во сто лет разрешено снести одно только такое яйцо; а если девка поносит его шесть недель под мышкой, то из него вылупится василиск. Об этом василиске есть множество рассказов: он делается оборотнем или соединяется со злым человеком, с колдуном, и невидимо в нём живёт; он вообще исполняет все приказания мачехи своей, выносившей его под мышкой, приносит ей золото, мстит за неё тем, на кого она зла, даёт ей разные вести и пр. Может быть, поверье или сказка эта в связи с преданиями о сожительстве женщин с нечистым духом, со змиями огненными, летучими и другого разбора. Ведьма, по мнению некоторых, есть именно плод подобного супружества, а сказка о Тугарине Змеевиче и ей подобные суть уродливые порождения разгула народного воображения, настроенного на этот лад. Кирша Данилов рассказывает один из подобных случаев, о рождении Волхва Всеславича, такими словами:

У нас осталось ещё предание, в поговорке: обвести мёртвою рукою. Суеверье говорит, что если сонного обвести рукою мертвеца, то человек спит непробудным, мёртвым сном. На этом основании воры нашивали с собою руку мертвеца и, вломившись тихонько в избу, усыпляли этою рукою, по убеждению своему, тех, кого хотели обокрасть. К сожалению, даже и новейшее суеверное мошенничество прибегало изредка к этому средству, и воры разрывали для этого могилу.

Русские литейщики, собираясь отлить какую-нибудь значительную вещь, напр. колокол, стараются отвлечь внимание праздной и докучливой толпы от своей работы какой-нибудь новостью, выдумкой или вестью, которую молва пускает по городу. Мастера уверены, что отливка от этого лучше удаётся и в колоколе не будет пузырей. Таким же точно образом тщательно скрывают день и час родов, отвлекая иногда внимание соседей какими-нибудь сказками и заставляя даже домашних отлучиться на это время, под произвольно придуманными предлогами. Этот обычай, впрочем, полезен, потому что всякий лишний человек при подобном деле помеха. По той же причине родильниц уводят тайком в баню, чтобы избежать в тесном доме помех и свидетелей; но топить в это время баню и душить роженицу на полке, в страшном жаре, есть обычай невежественный и вредный.

Все поверья о привидениях, мертвецах и вообще о взаимных сношениях двух миров, видимого и незримого, вещественного и духовного, составляют смешанный ряд преданий и рассказов, принадлежащих, может быть, ко всем видам принятого нами разделения поверий. Эта статья до того обширна, что из неё можно бы составить десятки томов; постараемся объясниться на нескольких страничках.

Под словом «видение» разумеем мы такое явление, такой видимый предмет, который предстал глазам нашим необыкновенным, сверхъестественным образом, т. е. необъяснимым, по известным нам доселе законам природы. Подразумевается, что человек видит явившееся не во сне, а наяву; что, сверх того, видение это, по крайности, большею частью не вещественное, неосязаемо для рук, хотя и видимо для глаз; словом, что оно занимает какую-то неопределённую средину между плотским и бесплотным миром. Видения эти большею частью основаны на явлении тени или духа, как выражаются, т. е. человека, уже отшедшего в вечность и снова принявшего плотский, видимый образ, и в этом-то смысле видение получает более точное, определительное название привидения. Впрочем, есть и видения другого рода, бесконечно разнообразные, как самое воображение человека.

В. В. Владимиров.

Кощей бессмертный. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». 1900–1917

Ум, разум и рассудок наш решительно противятся тому, чтобы допустить возможность или сбыточность видений. Частного, таинственного свидетельства небольшого числа людей слишком недостаточно для изнасилования нашего здравого ума и для вынуждения из нас веры, вопреки убеждению; мы слишком хорошо знаем, что чувства наши и воображение несравненно легче и чаще подвергаются обману, чем здравый смысл наш и рассудок. В деле такого рода, конечно, вернее видеть и не верить, чем верить не видавши. Мы не смеем утверждать, чтобы душа наша ни под какими условиями не могла войти в духовные связи с бесплотным миром, не смеем потому, что у нас нет к тому достаточных доказательств. Но спросим, могут ли сношения эти сопровождаться признаками вещественными? Каким образом душа, коей бренная плоть несомненно давно уже истлела, может облечься снова в ту же плоть, уничтоженную всевечными законами природы? А каким же образом плотское око наше может принять впечатление от чего-либо не вещественного, т. е. для него не существующего? Если допустить даже, что душа может быть приведена особыми обстоятельствами в восторженное состояние, в коем делается независимою от пяти чувств и превыше времени и пространства, что она в ясновидении своём созерцает в настоящем и прошедшее и будущее, то всё-таки этим ещё не будет разрешена загадка: каким образом являющийся нам дух может вызвать из праха истлевшую плоть свою или облечься в её подобие?

С другой стороны, мы видим, что чувства наши беспрестанно подвергаются обманам. Например: не слышим ли мы иногда внезапно звук, звон, свист, даже имя своё, между тем как всё около нас тихо, спокойно, и никто не звал нас и не свистал? Не видим ли мы иногда под дрёму, или впотьмах наяву, или забывшись и крепко задумавшись, такие предметы, каких около нас нет? Это происходит от двояких причин: какая-нибудь причина произвела волнение, переворот в крови нашей, от которого последовали на нервы зрения или слуха впечатления, сходные с действием зримого предмета или слышимого звука; тогда орган слуха или зрения передаёт впечатление это в общее чувствилище, и сие последнее бывает обмануто. В этом случае действие основано на вещественной, плотской половине нашего существа; но может быть и противный случай: воображение с такою живостью и убеждением представит себе какой-либо звук или предмет, что впечатления идут обратным порядком из общего чувствилища и до самых орудий чувств, производят там те же перемены, как и явления действительные, и мы опять-таки бываем обмануты.

Что сила воли и воображения производит в нас вещественные перемены, это доказать не мудрено, потому что мы видим это беспрестанно и на каждом шагу: вспомните только мнимобольных; кроме того, каждый из нас в состоянии силою воображения значительно участить биение сердца, если настроить себя умышленно, вообразив живо радость, гнев, беспокойство и пр. Также легко играть зеницей своей, расширяя и суживая её по произволу, если, глядя на один и тот же предмет, воображать попеременно, что напрягаешь зрение для рассмотрения в подробности самого близкого предмета.

Бесспорно, что воображение наше сильно участвует во всех видениях. Вот почему люди нервические или не привыкшие обуздывать своего воображения более дельным направлением склонны к видениям. Вот почему мрак или полусвет, опутывая зрение наше непрободаемыми тенётами, бывают всегдашними спутниками видений. Ночная тишина, где каждый малейший шорох раздаётся иначе и громче, нежели днём; покой и сон, потёмки, сумерки, одиночество, настроенное воображение, неприятное и непривычное положение человека, временно лишённого одного из главнейших чувств своих, зрения; наконец, следующий за напряжениями тела и духа прилив крови к мозгу и к самым орудиям зрения – всё это в совокупности олицетворяет перед нами безличное и неодушевлённое, переносит картины воображения в окружающую нас туманную существенность. В других случаях мы обращаем грёзы в видения; душа не распознаёт, при живости впечатления, минувшего от настоящего, и также бывает обманута. Это в особенности часто встречается у детей, прежде чем они научатся различать сон от действительности; а как и взрослые весьма часто в том или другом отношении походят на детей, то и они нередко поддаются тому же обману.

Если видения, привидения, духи во плоти, тени, призраки, живые мертвецы и пр. возможны, то многие из нас дали бы дорого за то, чтобы увидеть их и созерцать спокойным духом. Людей, кои постоянно видят разные видения или призраки, называют духовидцами. Есть особый ряд видений, по сказанию очевидцев, это двойники, т. е. человек видит самого себя, и тут народное поверье наше о домовом, который-де иногда одевается в хозяйское платье, садится на его место и пр., совпадает с распространённым по всей Европе, особенно Северной, поверьем о двойнике. Иногда видят его также другие люди, но обыкновенно видишь его только сам; для прочих он невидимка. Если двойника застанешь у себя в комнате, или вообще, если он предшествует человеку, идёт наперёд, то это означает близкую кончину; если же двойник идёт следом за хозяином, то обыкновенно намерен только предостеречь его. Есть люди, кои, по их уверению, почти беспрестанно видят своего двойника и уже к этому привыкли. Этот непонятный для нас обман чувств чаще встречается между людьми средних и высших сословий, чем в простом народе.

Загадочная вещь, в царстве видений, это вещественные призраки, сопровождающие, по уверению многих, такие явления. Сюда принадлежат, например, трещины, кои старая, сухая деревянная утварь даёт внезапно, в предвещание бедствия, особенно смерти, или собственно в то мгновение, когда является призрак. В трещины эти, как в предвещание беды, верят почти все народы, и легко было бы набрать целые томы россказней о подобных происшествиях. Вероятнее всего, однако же, что внезапная и неожиданная трещина, иногда среди тихой и спокойной ночи, подаёт собственно повод к тем рассказам, кои сочиняются бессознательно разгорячённым воображением. Допустив возможность предчувствия в животных, в том смысле как это было объяснено выше, мы, однако же, до крайности затрудняемся найти какую-либо связь между усыхающим от погоды стулом или шкапом и долготою дней его хозяина. Недавно ещё я видел разительный пример такой случайности: старинная мебель прошлых веков, простояв столько времени спокойно, внезапно и без всякой видимой причины, начала лопаться с ужасным треском. Без всякого сомнения, воздушные перемены были причиной этому явлению, и если бы наблюдать за сим внимательно, то, вероятно, это могло бы служить указаниями метеорологическими, имеющими одну только общую и отдалённую связь с долголетием человеческого рода.

Я видел однажды милое, желанное видение, которое не стану ближе описывать, видел очень ясно, и не менее того, не только теперь, но даже и в то же самое время очень хорошо понимал, как это сталось, и не думал искать тут ничего сверхъестественного. Воображение до того живо представило себе знакомый лик, что бессознательно олицетворило его посредством обратного действия на чувства, и очи узрели снаружи то, что изваялось на глубине души…

Я ещё два раза в жизни своей видел замечательные привидения, и оба случая стоят того, чтобы их пересказать. Они пояснят несколько то, что сказал я об этом предмете вообще, то есть что должно всякую вещь десять раз примерить и один раз отрезать!

Будучи ещё студентом, я жил в вышке или чердаке, где печь стояла посреди комнаты, у проходившей тут из нижнего жилья трубы. Кровать моя была в углу, насупротив двух небольших окон, а у печки стоял полный остов человеческий – так, что даже и в тёмную ночь я мог видеть с постели очерк этого остова, особенно против окна, на котором не было ни ставен, ни даже занавески. Просыпаюсь однажды за полночь, во время жестокой осенней бури; дождь и ветер хлещут в окна, и вся кровля трещит; ветер, попав, видно, где-нибудь в глухой переулок, завывает по-волчьи. Темь такая, что окна едва только отличаются от глухой стены. Я стал прислушиваться, где завывает так жестоко ветер, в трубе ли или в сенях, и услышал с чрезвычайным изумлением совсем иное: бой маятника от стенных часов, коих у меня не было и никогда не бывало. Прислушиваюсь, протираю глаза и уши, привстаю – одно и то же: кругом всё темно, холодно, сыро, буря хлещет в окно, а где-то в комнате, по направлению к печи, мирно ходит маятник. Одумавшись хорошенько и сообразив, я встал и начал подходить на слух, медленно, шаг за шагом, к тому месту, где ходит маятник. В продолжение этого перепутья, короткого по расстоянию, но долгого, если не по времени, то по напряжению чувств, я ещё положительнее убедился в том, что слышу не во сне, а наяву, что маятник ходит мерно, звонко, ровно, хотя у меня стенных часов нет. При едва только заметном сумеречном отливе против окон, ощупью и на слух, дошёл я до самой печи и стоял ещё в большем недоумении, носом к носу с костяком своим, коего очерк мутно обозначался против белой печи. Что тут делать и как быть? Маятник явным образом ходит в скелете; из него отдавались мерные удары, но движения незаметно никакого. Ближе, ближе носом к лицу его, чтобы рассмотреть впотьмах такое диво, как остов мой, с кем я давно уже жил в такой тесной дружбе, внезапно плюнул мне в лицо… Невольно отшатнувшись, я обтёрся рукою и удостоверился, что всё это было не воображение, а существенность: брызги, разлетевшиеся по лицу, были, точно, мокрые. Этим следовало бы кончить исследования, и я попросил бы вас переуверить меня, что я ошибся, что всё это было не то и не так! Я стоял, всё ещё сложа руки перед постоянным товарищем, пялил глаза и прислушивался к мерным ударам маятника, который, однако же, вблизи стучал несколько глуше; но, подумав ещё немного и не видя ни зги, я безотчётно протянул руку и погладил череп по лысине, тогда я вздохнул и улыбнулся: всё объяснилось. В кровле и потолке, подле трубы или печи, сделалась небольшая течь, капля по капле, на лысую, костяную, пустую и звонкую голову моего немого товарища!

Другой случай состоял в следующем:

Сидя вечером в кругу товарищей, я сказал, как пришлось к слову, что робость и пугливость не одно и то же: первое может быть основано на опасении, поселяемом в нас здравым рассудком; второе, напротив, есть склонность к страху безотчётному, а потому иногда и безрассудному; что, может быть, я иногда робок, но не пуглив, и не могу робеть, страшиться или опасаться чего-нибудь, если опасение это не оправдывается моим рассудком. «Ну, ты в мертвецов веришь?» Верю в мёртвых. «А в живых?» Нет, не верю. «Стало быть, и не боишься их?» И не боюсь; впрочем, если бы я и верил в мертвецов по-твоему, то и тогда ещё не вижу, для чего их бояться. «А пойдёшь ли ты в полночь на кладбище?» Пожалуй, пойду. «Нет, не пойдёшь!» Нет, пойду! За спором дело стало, и решено было, чтобы мне идти, как пробьёт полночь, одному на кладбище, отстрогнуть щепочку от креста и принести её, и завтра всем вместе идти и примерить щепочку, для поверки дела.

Ночь была тёмная, до кладбища версты две, дорога под конец едва заметная; я сбился немного и не счёл за нужное отыскивать торную дорогу, а пошёл знакомым путём вперевал, по направлению, где против неба темнела едва заметно кладбищенская церковь. Прихожу ко рву, окружающему кладбище, перескакиваю его; ножичек у меня в руках, и я хочу уже отстрогнуть щепочку от первого пошатнувшегося в сторону креста, но мне показалось, что завтра осмеют меня, скажут: рад, что добрался, небось, не прошёл дальше! – и я стал подвигаться ощупью вперёд, спотыкаясь между могил, ям, кустов, камней и разрушенных памятников. В это время, помню, родилось во мне двоякое опасение, ускорившее, при таких обстоятельствах, биение сердца и дыхание: первое, чтобы товарищи не вздумали подшутить надо мною и не сделали какой-нибудь глупости; второе, чтобы какой-нибудь сторож не принял меня за вора и не вздумал бы, выскочив внезапно сбоку, прежде всего поколотить меня порядком, чтобы, может быть, потом уже, за вторым приёмом, допросить, кто я и зачем пришёл. Первое опасение устранилось, однако же, тем, что сидевшие со мною товарищи не могли опередить меня на этом пути, а второе тем, что сторожа, конечно, теперь все спят и мне только не должно шуметь. Во всяком случае, я, скрепив сердце, дал себе слово быть спокойным, рассудительным и хладнокровным, не пугаться, что бы ни случилось. Глупое сердце продолжало стучать вслух, хотя, право, не знаю о чём и почто.

Вдруг я слышу подземный глухой стук, удара два, три сряду. Я остановился: через несколько секунд повторилось то же, потом ещё раз, а потом раздался слабый подземный стон или вздох. Всё это, сколько я мог заключить, полагаясь на слух свой, происходило в самом близком расстоянии от меня и притом именно «под землёй». После нескольких секунд молчания и нескольких шагов моих вперёд повторилось опять то же; но подземные удары были звучнее и до того сильны, что мне показалось, будто земля подо мною дрогнула; стон, довольно внятный, исходил из земли и, бесспорно, от мертвеца. Если бы я кончил похождение своё на этой точке, то уже и этого было бы довольно, и я бы, конечно, поныне мог бы вам только божиться по совести, что всё это точно святая истина и действительно так со мною случилось… но дело зашло ещё дальше: я опять подвинулся несколько шагов вперёд по тому направлению, откуда звук до меня доходил, прислушивался и всё подвигался ощупью вперёд. Внезапно стук этот очутился почти подо мною, у самых ног; что-то охнуло, закашляло; земля вскрылась и расступилась; меня обдало, обсыпало землёй, и мертвец в белом саване медленно потянулся из могилы прямо передо мной, никак не далее двух шагов… Кончим на этом; примите от меня совестливое уверение, что всё это случилось точно таким образом, как я описываю, и скажите после этого, есть ли привидения и живые мертвецы или их нет?

Я остановился и глядел во все глаза на мертвеца, у которого в руках увидел я, несмотря на потёмки, заступ. Я не думал и не мог бежать, а стоял, растерявшись и не зная, что именно делать. Помню, что я хотел завести разговор с покойником, но по незнакомству с ним не знал, с чего начать, чтобы не сказать ему какой-нибудь глупости. К счастью, он вывел меня из этого тягостного положения, спросив сам первый: «Кто такой ходит тут, зачем?» Эти слова возвратили мне память и объяснили вдруг всё. «Да я, любезный, не попаду на дорогу, сбился от берега, где и канавы не заметил, и не знаю куда выйти». – «А вот сюда ступайте, вот!» – «Да ты что же тут делаешь?» – «Известно что, копаем могилу». – «Для чего же ночью?» – «А когда же больше? Как с вечера закажут, чтобы к утру готова была, так когда же копать её, как не ночью?»

Вот всё, что я по собственному опыту могу сказать об этом предмете. Я бы мог рассказать ещё кучу подобных приключений, напр., как один офицер искрошил в ночи саблей, вместо привидения, белый канифасный халат свой, висевший на гвозде, на который надета была ещё и шапка; как привидения ходят за любовными приключениями или просто на какой-нибудь промысел, пользуясь робостью хозяина; но всё это известно и притом, конечно, ничего не доказывает; надобно каждому предоставить веру в собственное своё убеждение, которое, однако же, тогда только может иметь место, когда оно основано на собственном безошибочном опыте и когда опыт этот, как в приведённых мною случаях, доведён до конца.

Недавно ещё рассказывали мне, поставив и свидетелей, следующее: хозяин, прохаживаясь в сумерки в зале, услышал и увидел в окно, что на двор прикатила карета четвернёй. Он заглянул в гостиную и сказал жене: приготовься принять гостей: кто-то приехал. Но как всё оставалось по-прежнему тихо и спокойно и никто не входил, то хозяин выглянул в переднюю: покойная бабушка его стояла там у дверей, но исчезла в ту же минуту; пол под нею треснул, а карета покатила со двора, по направлению к кладбищу. Иные прибавляли ещё к этому, что посторонние люди видели, как карета исчезла в самой ограде погоста. Что прикажете сделать из такого рассказа? Если бабушка могла воротиться с того света, то где и как успела она собрать всю упряжь свою, карету, лошадей и кучеров, которые, конечно, не были ею взяты с собою на тот свет? Не короче ли предположить, что добрый хозяин, внук или сын, задумался о бабушке, которой с недавнего времени не стало в доме, и что он увидел её не плотскими глазами своими, а оком души?

О двойниках, предвещающих кончину, говорят почти всюду и во всех землях. Известно, что горным шотландцам приписывают способность видеть двойников в высшей степени. Если объяснить явление это языком магнетизёров, то явление двойника значит, что душа наша получила возможность, как бы отделившись от тела, созерцать его вне себя, со стороны. Это довольно темно, хотя и несколько понятнее, чем явление покойников.

Может быть, некоторые читатели слышали, что рассказывают многие из современников наших, как очевидцы, о смерти довольно известного в кругу своём человека. Он был начальник учебного заведения; дети, в хороший зимний день, кажется, в сочельник перед Рождеством, бегали по саду, где лежал глубокий снег и были расчищены только три дорожки в виде П. Несколько молодых людей сидели на скамье и, увидав подходящего к ним со стороны здания начальника, привстали; он прошёл, но не успели они оглянуться, как увидели его вторично, идущего тем же путём, по тому же направлению, тем же мерным шагом и точно в таком же положении. С крайним изумлением они снова ему поклонились; он поздоровался с ними и обошёл кругом дорожек. Двойники так быстро прошли один за другим, что не было никакой возможности допустить, будто старик сделал круг и обошёл вторично. Дети изумлялись и перешёптывались весь день; что происходило в душе старика, никому неизвестно; но он на другой же день в каком-то припадке лишил себя жизни. Случай этот весьма замечателен тем, что несколько посторонних свидетелей единогласно утверждают сказанное нами и убеждены в том, что сами видели двойника. При таких обстоятельствах остаётся только пожать плечами и предоставить дело на совесть каждого.

Сюда же, к этому же разряду поэзии народной и игры воображения, принадлежит целый ряд сказок и поверьев о цвете папоротника, который-де цветёт ночью на Иванов день. Этот небывалый цвет (папоротник тайниковое, бесцветное растение) почитается ключом колдовства и волшебной силы, в особенности же для отыскания кладов: где только зацветёт папоротник в полночь красным огнём, там лежит клад; а кто сорвёт цвет папоротника, тот добыл ключ для подъёма всякого клада, который без этого редко кому даётся.

Предмет этот, о кладах, богат поверьями всякого рода. С суевериями о кладах связывается и много сказок и преданий; у каждого края свой герой или разбойник прежних лет, коему приписываются все находимые и искомые клады. В восточных губерниях клады принадлежат Пугачёву, на Волге – Стеньке Разину, на Украине – Гаркуше, в средней России – Кудеяру и проч. Клад вообще не всякому даётся; хозяин клада, по смерти своей, бродит тихо вокруг и бережёт его строго и чутко: либо вовсе не найдёшь, либо и найдёшь, да не возьмёшь, не дастся в руки; не подымешь по тяжести; обмираешь, как тронешь, ровно кто тебе руки и ноги перебьёт; кружишь на этом месте и не выйдешь, ровно леший обошёл, поколе не положишь клад опять на место; или если клад под землёй, в подвале, глубокой яме, то взявший его не вылезет никак, перед тобою земля смыкается, железные двери с запорами затворяются; либо выскочит откуда ни возьмётся невидимка, схватит и держит на месте, покуда не выпустишь из рук клада; либо навалится на плечо ровно гора, так что и языка не повернуть; либо ноги подкосятся, либо станут, упрутся, словно приросли к земле; или если и возьмёшь клад и унесёшь, то сколько ни носишь его домой, берёшь золото, а принесёшь черепки; или же, наконец, возьмёшь, да и сам не рад: вся семья сподряд вымрет. Всё это оттого, что клад кладётся со свинцом или с зароком, что клад бывает всегда почти заповедный и даётся тому только, кто исполнит зарок; избавляет же от этой обязанности только цвет папоротника или разрыв-, прыгун-, скакун-, плакун- или спрыг-трава, железняк или кочедыжник; папоротнику и плакуну повинуются все духи, а прыгун ломает замки и запоры, побеждая всякое препятствие. Иногда клад бродит не только свечой, огоньком, но даже каким-нибудь животным или человеком; если, догадавшись, ударить его наотмашь и сказать: аминь, аминь, рассыпься, то перед тобою очутится кубышка с деньгами. Во время выемки клада приключаются разные страсти и черти пугают и терзают искателя. Брать взаймы у клада иногда можно, если он даст, но к сроку принеси, иначе постигнет беда большая. Можно также менять деньги у клада и при этом даже иногда обсчитывать его, положив то же число монет меньшей ценности.

Г. И. Семирадский.

Ночь накануне Ивана Купалы. 1892. Львовский музей

У нас почти всюду есть много рассказов и преданий о кладах, а Саратовская губерния, где волжские вольницы зарывали когда-то свои награбленные богатства, едва ли не богаче прочих подобными воспоминаниями. Мы упомянули, что клад даётся со словцом или по завету: это значит, что кто его зарывает, тот должен во всё время причитывать вслух, какой зарок на него кладёт: напр., семидневный пост, а затем рыть голыми руками, на молодой месяц или на разрыв-траву и проч. Один человек зарывал клад, приговаривая: «на три головы молодецких»; стало быть, клад не дастся никому, если не поклониться ему тремя головами молодецкими; а другой бродяга, сидя случайно тут же в дупле, подслушал его и переговаривал каждый раз: «на три кола осиновых». Клад слушается всегда последнего заговора; посему когда хозяин ушёл, а подсидевший его вырубил три осиновые кола и поклонился ими кладу, то и взял его преспокойно. Есть также заговоры, во всём похожие на прочие заговоры, как для укладки клада, так и для развязки его.

В одном месте Рязанской губернии, где исконное поверье искало кладов, уверяя, что целовальник рязанский встретил земляка в Сибири, в ссылке, и узнал от него тайну нескольких кладов, получив и запись с приметами, где они лежат, люди с седыми бородами рассказывали вот что: «Я рубил в лесу жерди, привязав лошадь к дереву; вдруг вижу: под деревом высыпан из земли и уже порос травой и мхом крест; я вспомнил, что это была одна из примет, и выхватил топор, чтобы натюкать на деревьях зарубки; вдруг как понесёт моя лошадь, сорвавшись, как загремит, я за ней, за ней, а она дальше, дальше, затихла и пропала; я воротился, а она стоит привязанная, где была, а места того, где высыпан крест, не нашёл, хоть сто раз был опять в лесу да искал нарочно». Другой рассказывал так: «И я по дрова ездил да нашёл на знакомом месте, где сто раз бывал и ничего не видал, погреб: яма в полчеловека, в пояс, а на дне устлана накатом, который уже порос травой и мхом, да кой-где доска прогнила, провалилась. Подумав немного и оглянувшись, да опознавшись ещё раз на месте, я спустился в яму; только что я было припал да стал заглядывать в провалы, как меня хватит кто-то вдоль спины хворостиной, так я насилу выскочил да бежать, а он всё за мной, до самой дороги! Я на другой день показывал хозяйке своей синевицы на спине».

Третьему рязанцу посчастливилось лучше: он без больших хлопот у себя дома под углом нашёл съеденный ржавчиной чугунчик, в коем было с пригоршню серебряных монет. Их купил г. Надеждин, а описал г. Григорьев, в Одессе; это были замечательные арабские монеты от IX до XI века.

Весьма нередко клад служит защитою для скрытия важных преступлений. В одной из подмосковных губерний у помещика был довольно плохой, в хозяйственном отношении, крестьянин, один из тех, кому ничего не даётся: хлеб у него всегда хуже, чём у прочих; коли волк зарежет телят либо порвёт жеребёнка, так верно у него же; словом, и скот не держится, и счастья нет, и ничем не разживётся. По этому поводу помещик посадил его в постоялый двор, или в дворники, для поправки хозяйства. Впрочем, это был мужик смирный, трезвый и худа никакого за ним не слыхать было.

Вскоре он, точно, поправился, и даже слишком скоро. Он уплатил долги, купил скота, стал щеголять, наряжать жену в шёлк и проч. Помещику это показалось подозрительно, и после строгих допросов, на основании разнёсшихся слухов, дворник признался, что ему дался клад: «Я вышел ночью, услыхав проезжих извозчиков, и увидал за оврагом, по ту сторону ручья, в лесу небольшой свет. Я спустился, подошёл тихонько и вижу, что два человека с фонарём делят меж собою клад. Увидав меня нечаянно, они было хотели бежать, после хотели убить меня, а наконец, поделились со мною, отсыпав мне полную шапку целковых, с тем чтобы я никому ни слова не говорил». Всё это, конечно, много походило на сказку, тем более что мужик сбивался и не мог дать толком отчёт, когда заставили его показать на месте, где именно вырыт клад; но других подозрений не было, молва уверяла, что дворник разжился от клада, сам он сознался в том же, и дело было оставлено.

К осени барин хотел перестроить постоялый двор, который был плох и в особенности тесен и неопрятен, но дворник под разными предлогами отговаривал барина, да и вперёд, когда об этом заходила речь, убеждал его не трогать двора, каков он есть. «Что мне, – говорил он, – в господах: я господ не люблю пускать; за ними только хлопот много, а выгоды нет никакой: стаканчик сливок возьмут, да раз десять воды горячей поставить велят, да целую половину и займут; я, благодаря Бога, разжился от извозчиков, которые берут овёс да сено; а с них будет и этой избы; им где ни свалиться, только бы лошадь накормить».

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Башкирский двор. 1910. Библиотека Конгресса США

Удерживая такими уловками барина от перестройки двора, мужик через год или два умер. Весь околоток знал, что он разбогател от клада, и во всякой деревне рассказывали по-своему, как это случилось; но барин приступил к перестройке избы и совсем неожиданно нашёл клад другого рода: под печью, едва прикрыты землёй, лежали два человеческие остова с проломленными черепами.

Д. А. Ровинский.

Гарпия. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

Сказка наша гласит о дивном и древнем побыте времён первородных: о том, что деялось и творилось, когда скот и зверь, рыба и птица, как переселенцы, первородны и новозданцы, как новички мира нашего, не знали и не ведали ещё толку, ни складу, ни ладу в быту своём; не обжились ещё ни с людьми, ни с местом, ни с житьём-бытьём, ни сами промеж собой, не знали порядка и начальства, говорили кто по-татарски, кто по-калмыцки и не добились ещё толку, кому и кого глодать и кому с кем в миру и в ладах односумом жить; кому с кем знаться или не знаться, кому кого душить и кого бояться; кому ходить со шкурой, а кому без шкуры, кому быть сытым, а кому голодным.

Серый волк, по-тогдашнему бирюк, обмогавшись натощак голодухою никак сутки трои, в чаянии фирмана, разрешающего и ему, грешному, скоромный стол, побрёл наконец на мирскую сходку, где, как прослышал он мельком от бежавшей оттуда мимо логова его с цыплёнком в зубах лисы, Георгий Храбрый правил суд и ряд и чинил расправу на малого и на великого.

Пришёл серый на вече; стал поодаль, поглядел, присел на задние лапы по-собачьи и опять поглядел, прислушался маленько, вздохнул, покачал головой, облизался и поворотил оглобли назад. «Тут не добьёшься и толку, – подумал он про себя, – крику и шуму довольно; а что дальше – не знаю. Чем затёсываться среди белого дня в эту толпу, отару, ватагу, табун, гурт, стаю, стадо – в это шумливое и крикливое стоголосное скопище, где от давки пар валит, от крику пыль стоит, чем туда лезть среди белого дня, так лучше брести восвояси. Я не дурак; хоть и знаю, что и мне, наряду со всеми, сказано: век живи, век учись, а умри дураком; так по крайности до поры до времени, поколе Господь терпит грехам моим, поколе смерть сама на меня не нашатнулась, быть дураком не хочу. Нашему брату в сумерки можно залезть промеж других людей, а кабы в темь полуночную, так и подавно; а среди белого дня – бармоймин, не пойду». Итак, он пришёл домой, залез в трущобу глухую, повалился на бок и стал, щелкая зубами, искать по шубе своей. Настала ночь, и серый смекнул и догадался, что эдак сыт не будешь. «Совсем курсах, пропал, – ворчал он про себя, – животы хоть уздечки вяжи, а поашать нечего!» Что станешь делать: вылез из терновника, ожил и освежился маленько, когда резкий северяк пахнул по тулупу его, взбивая мохнатую шерсть, – очи у него загорелись в теми ночной, словно свечи; подняв морду на ветер, пустился он волчьей скачкою по широкому раздолью и вскоре почуял живность. Но, как это была только первая попытка серого промыслить самоучкою кус на свой пай, то он и не разнюхал, на какую поживу, по милости шайтана, наткнулся, а только облизывался, крадучись да приседая, поддернув брови кверху и приподняв уши зубрильцем, и прошептал: «Что-то больно сладкое!»

Он заполз на первый раз в стадо сайгаков; а как и самоучкою удаются ину пору мастера не хуже учёных, а сайгаки сердечные о ту пору были посмирней нынешних овец, то серый наш без хлопот пары две отборных зарезал наповал, словно век в мясниках жил, да ещё другим бедняжкам кому колено, кому бедро, а кому и шею выломил. Сайгаки всполошились, прыснули по полю вправо и влево да подняли тревогу; кто живой да с ногами был, все сбежались, звери и птицы налицо, а рыбы, по неподручности сухопутного перехода, послали от себя послов, трёх черепах с черепашками, которые, однако же, уморившись насмерть, к сроку запоздали, а потому дело на сходке обошлось и без них. и с той-то поры, сказывают, рыбы лишены за это навсегда голоса. Видите, что уже и о ту пору был порядок и расправа и вина без наказания не проходила: всякая вина виновата.

Итак, звери сбежались, день проглянул, и серого нашего захватили врасплох уже над последнею четвертью третьего сайгака. Он, знать, себе на уме; думает: запас хорошо, а два лучше, а потому серый наш о ту пору, как и ныне, шутить не любил. Но ему неладно отозвалась эта первая попытка: дело новое, дело непривычное; ныне шкуру снять с сайгака не диковинка; а тогда ещё было не то. Звери и птицы все ахнули, на такую беду небывалую глядючи; один только молодой лошак, вчерашнего помету, стоял и глядел на изуродованных собратов своих, что гусь на вечернюю зарницу. Но мир присудил по-своему: костоправ-медведь осмотрел раненых, повытянул им изломанные шейки да ножки, повыправил измятые суставчики и ворчал про себя, покачивая головой и утираясь во все кулаки: «Неладно эдак-то делать; эдак что же пути будет? Руки-ноги выломил, а которому и вовсе карачун задал – это дело неладно!» Между тем бабы сошлись и стали голосить по покойникам: «Ах ты мой такой-сякой, сизой орел, ясный сокол! На кого ж ты нас, сирот круглых, покинул? А кто ж нам, сердечным, кто нам будет воду возить, кто станет дрова рубить? Кто будет нас любить и жаловать, кто холить да миловать, кто хлебом кормить да вином поить?» Наконец принялись люди и за серого: «Кто он, греховодник? Подайте-ка его сюда!» Он бы за тем не очень погнался, что ему на первый раз поиграли в два смычка на кожаном гудке, причём мишка с отборным товарищем исправляли должность ката и, присев на корточки, надев рукавицы и засучив рукава, отсчитали серому честно и добросовестно сто один по приговору, так что на сером тулуп гора-горой вздулся, – а на нём шкура, правда, и не чёрного соболя, да своя, – ну, это бы, говорю, всё ничего, да ему то обидно было, что и вперёд не велели таскать сайгаков, а на спрос: «Чем ему кормиться?» – не дали ни ответу, ни привету; кричали только все в голос, чтобы серый не смел ни под каким видом резать да губить живую скотину, чтобы не порывался лучше на кровь да на мясо, а выкинул думку эту из головы. Живи-де смирно, тихо, честно, не обижай никого, так будет лучше. Серый наш, встряхнувшись да оправив на себе сермягу свою, плакал навзрыд, подёргивая только плечами, и спрашивал: «Что же прикажете есть, чем быть мне сытым? Я не прошу ведь на каждый день ужина да обеда, да хоть в неделю раз накормите: неужто круглый год скоромного куска в рот не брать?» Но никто на это ему не отвечал, и сходка по окончании секуции на том и кончилась; каждый побрёл восвояси, разговаривая с дружкой и вслух подсмеиваясь над серым, приятелем нашим, который сидел подгорюнившись, как богатырь недотыка, поджав хвост и повесив голову, и глядел на недоглоданные копытца, рожки и косточки.

По этой мирской сходке видим мы, что Георгий Храбрый, набольший всем зверям, скотине, птице, рыбе и всякому животному, успел уже постановить кой-какой распорядок, указал расправу, расписал и порядил заплечных мастеров, волостных голов, писарей, сотских и десятских – словом, сделал все, как быть следно и должно.

«Эдак неладно, – сказал серый, покачивая головой на повислой шее, – совсем яман булыр, будет плохо. Да на что же меня, грешного, с этими зубами на свет посадили?» Сам вздохнул, отряхнулся и пошёл спросить об этом Георгия Храброго: «Пусть-де сам положит какое ни есть решение, ему должно быть известно об этом; пусть укажет мне, чьё мясо, чьи кости глодать, а травы я себе по зубам не подберу».

«Георгий! – сказал он, присев перед витязем и наклонив униженно неповоротливую, да покорную шею свою. – Георгий, пришла мая твая просить, дело наша вот какой: мая ашать нада, курсак совсем пропал, а никто не даёт; на что же, – продолжал он, – дал ты мне зубы, да когти, да пасть широкую, на что их дал мне, и ещё вдобавок большой мясной курсак, укладистое брюхо? Ему порожний жить не можно; прикажи ты меня, Георгий, накормить да напоить; не то возьми да девай куда знаешь; мне, признаться, что впредь будет, а поколе житьё не находка. Я вчера наелся, Георгий, и теперь до четверга потерпеть можно; а там воля твоя, прикажи меня кормить!».

Георгий Храбрый был о ту пору занят делами по управлению новорожденного разношерстного народа своего и войска, и Георгию было не до волка. Большак поморщился и отправил его к сотнику: «Ступай, братец, к туру гнедому, он тебя накормит». – «Ну вот эдак бы давно, – сказал серый, вскочил и побежал весело в ту сторону, где паслось большое стадо рогатого скота. – Я бы вчера и не подумал таскать сайгаков самоуправством, коли б кто посулил мне говядинки: куй-иты, сухыр-иты, баранина ль, говядина ль, по мне все равно, был бы только, как калмыки говорят, махан, мясное».

Он подошёл к быку туриному и просил, по словесному приказанию Георгия Храброго, сделать какой там следовать будет распорядок, как говорится в приказной строке, об утолении законного голода его. «Стань вот здесь, – сказал бык, – да повернись ко мне боком». Серый стал. Бык, задрав хвост и выкатив бельмы, разогнался, подхватил его рогами и махнул через себя. «Сыт, что ли?» – спросил он, когда серый наш, перевернувшись на лету раза три через хвост и голову, грянулся об землю навзничь крестцом. У серого отнялся язык; он вскочил и поплелся без оглядки, приседая всем задом, как разбитая старуха на костылях. У быка на каждом рогу осталось по клоку шерсти, не меньше литовского колтуна.

Серый добрёл кой-как до логва своего, прилёг и лежал, обмогался да облизывался трои сутки, и то насилу отдохнул. Обругав мошенником и быка и Георгия, пошёл он, однако же, опять искать суда и расправы.

«Ну, дядя Георгий, – сказал он, заставши этого опять за делом, – спасибо тебе! Я после закуски твоей насилу выходился!» – «А что, – спросил Георгий, – нешто бык не даёт хлеба?» – «Какого хлеба? – отозвался серый. – Бойся Бога, дядя; у нас, когда вставлял ты мне эту скулу да эти зубы, у нас был, кажись, уговор не на хлеб, а на мясное!» – «Ну а что ж, бык не даёт?» – «Да, не даёт!» – «Ну, – продолжал Георгий, – ступай же ты к тарпану, к лошади, она даст». Сам ушёл в свои покои и покинул бедняка.

Серый оглянулся; косячок пасется за ним недалечко. Он подошёл, да не успел и заикнуться, не только скоромное слово вымолвить, как жеребец, наострив уши, заржал, наскакал на него и, не выждав от серого ни «здравствуй», ни «прощай», махнул по нём, здорово живёшь, задними ногами; да так, слышь, что кабы тот не успел присесть да увернуться, так, может быть, не стал бы больше докучать Георгию своими зубами; ещё, спасибо, не кован был жеребец о ту пору, а то беда бы. Серый мой взвыл навзрыд, закричал благим матом, подбежал тут же к Георгию Храброму и бил челом неотступно, чтобы сам поглядел, как народ с ним, с серым, обходится, да сам бы уж и приказал туру или гнедому, тарпану ли его накормить. «Видишь, – говорил он, – видишь, что сделал со мной жеребец этот при тебе, в глазах твоих и при ясном лице твоём; благо, что сам ты видел, а то бы, чай, опять не поверил!» Георгий осерчал на серого, что больно докучает, не даёт покою.

«Все люди как люди, – говорил он, – один ты шайтан; пристает, что с ножом к горлу, подай да подай; поди, говорят тебе, да попроси из чести, смирно, чинно; да не ходи эдаким сорванцом, забиякою; погляди-ка на себя, на кого ты похож? Чего косишься исподлобья да свинкой в землю глядишь? Вишь, тулуп взбит, колтуны с него висят, рыло подбито, сущий разбойник; не мудрено, что тебя и честят по заслугам. Нешто люди эдак ходят? Поди к архару, к дикому барану, да попроси честью, так он накормит тебя, да и отвяжись от меня, не приставай, что больной к подлекарю».

Серый пошёл, прежде всего скупался, постянул зубами с шубы своей сухари да колышки, встряхнулся, прибрался, умылся, расчесался и отправился, облизываясь уже наперёд, к архару, к барану. Этот, поглядев на нашего щеголя и наслушавшись сладких речей его, попросил стать над крутым оврагом, задом в чистое поле. Волк стал, повесил хвост и голову, наострил ухо и распустил губы; баран разогнался позадь его, ударил по нём костяным лбом, что тараном в стену; волк наш полетел под гору в овраг и упал замертво, на дно глубокой пропасти. У него в глазах засемерило, позеленело, заиграли мурашки, голова пошла кругом, что жернов на поставе, в ушах зазвенело и на сердце что-то налегло горой каменной: тяжело и душно. Он лежал тут до ночи, очнувшись просидел да прокашлял до рассвета, а заутре во весь день ещё шатался по оврагу, словно не на своих ногах либо угорелый. Как он тужил, как он охал, как бранился и плакал, и клял божий свет, и жалобно завывал, и глаза утирал, как наконец вылез, отдохнул и опять-таки поплелся к отцу-командиру, к храброму Георгию, – всего этого пересказывать не для чего, довольно того, что Георгий послал его к кабану, да и тот добром не дался, а испортил серому шубу и распорол клыком бок. Серый, как истый мученик первобытных и первородных времён, когда не было ещё ни настоящего устройства, ни порядка, хоть были уже разные чиновники, сотские, тысяцкие и волостные, – серый со смирением и кротостью коренных и первоначальных веков зализал кой-как рану свою и пошёл опять к Георгию, с тем однако же, чтобы съесть его и самого, коли-де и теперь не учинит суда и расправы и не разрешит скоромного стола. «Ещё и грамоты не знают, – подумал серый про себя, – и переписка не завелась, а какие крючки да проволочки по словесной расправе выкидывают! Ну, а что бы ещё было; кабы далося им это письмо?»

Серый пошёл и попал в добрый час; Георгий Храбрый был и весел, и в духе, и на безделье; он посмеялся, пошутил, потрепал старого по тулупу и приказал ему идти к человеку. «Поди, – говорил он, – поди в соседний пригород и попроси там у добрых людей насущного ломтя; проси честно, да кланяйся и не скаль зубов, не щетинь шерсти по хребту да не гляди таким зверем». – «Ох, дядя, – отвечал волк, – мне ли щетиниться! Опаршивел я, чай, с голоду, так и шерсть на мне встала; Бог тебе судья, коли ещё обманешь!» – «Поди же, поди, – молвил опять Георгий, – люди – народ добрый, сердобольный и смышленый, они не только накормят тебя и напоят, а научат ещё, как и где и чего промышлять вперед».

Серый на чужом пиру с похмелья, веселого послушав, да не весел стал. Ему что-то уж плохо верилось; боялся он, чтобы краснобай Георгий опять его не надул, да уж делать было нечего: голод морит, по свету гонит; хлеб за брюхом не ходит: видно, брюху идти за хлебом.

Добежав до пригорода, серый увидел много народу и большие белокаменные палаты. Голодай наш махнул, не думав, не гадав, через первый встречный забор, вбежал в первые двери и, застав там в большой избе много рабочего народу, оробел и струсил было сначала, да уж потом, как деваться было ему некуда, а голод знай поёт своё да своё, серый пустился на авось: он доложил служивым вежливо и учтиво, в чем дело и зачем он пришёл; сказал, что он ныне по такому-то делу стал на свете без вины виноват; что и рад бы не грешить, да курсак донимает; что Георгий Храбрый водил его о сю пору в дураках, да наконец смиловался, видно, над ним и велел идти к людям, смышленому, сердобольному и многоискусному роду, и просить помощи, науки, ума и подмоги. Он все это говорил по-своему, по-татарски, а случившийся тут рядовой из казанских татар переводил товарищам своим слова нежданного гостя. Волк попал не на псарню и не в овчарню; он просто затесался в казармы, на полковой двор, и, перескочив через забор, забежал прямо в швальню. Служивые художники его обступили; хохот, смех, шум и крик оглушили бедняка нашего до того, что он, оробевши, поджал хвост и почтительно присел среди обступившей толпы. Сам закройщик, кинув работу, подошёл слушать краснобая нового разбора и помирал со смеху, на него глядя. Наконец все ребята присудили одного из своих, кривого Тараса, который состоял при полку для ради шутовской рожи своей, с чином зауряд-дурачка, присудили его волку на снедь, на потраву, и начали с хохотом уськать да улюлюкать, притравливая волка на Тараску. Но серый наш не любил, да и не умел шутить: он зверем лютым кинулся на кривого эауряд-чиновника, который только что успел прикрыться от него локтем, и ухватил его за ворот. Ребята с перепугу вскочили на столы да на прилавки, а закройщик, как помолодцеватее прочих, на печь; и бедный Тараска за шутку ледащих товарищей своих чуть не поплатился малоумною головушкой своей. Он взмолился, однако же, серому из-под него и просил пощады. «Много ли тебе прибудет, – говорил он, – коли ты меня теперь съешь? Не говоря уже о том, что во мне, кроме костей да сухожилья, ничего нет, да долго ли ты мною сыт будешь? Сутки, а много-много что двое; да коли и с казенной амуницией совсем проглотишь, так будет не подавишься, и то не боле как на три дня тебе станет; пусти-ка ты лучше меня, так я тебя научу, как подобру-поздорову изо дня в день поживляться можно; я сделаю из тебя такого молодца, что любо да два, что всякая живность и скоромь сама тебе на курсак пойдёт, только рот разевай пошире!»

«За этим дело не станет, – подумал волк, – только бы ты правду говорил. Пожалуй; господь с тобой, я за этим и пришёл, чтобы вас честно просить принять меня по этой части в науку; закройщиком быть не хочу, да я знаю, что вы не в одни постные дни сыты и святы бываете, а обижать я и сам не хочу никого».

Тараска кривой отмотал иглу на лацкане, побежал да принёс собачью шкуру и зашил в неё бедного волка. Вот каким похождением на волке проявилась шкура собачья; каков же он до этого случая был собою – не знаем, а сказывают, что был страшный.

«Вот тебе и вся недолга, – сказал Тараска, закрепив и откусивши нитку, – вот тебе совсем Максим и шапка с ним! Теперь ты не чучело и не пугало, а молодец хоть куда; теперь никто тебя не станет бояться, малый и великий будут с тобой запанибрата жить, а выйдешь в лес да разинешь пасть свою пошире, так не токма глухарь – баран целиком и живьем полезет!» – «Не тесно ли будет?» – спросил серый, пожимаясь в новом кафтане своём. «Нет, брат, ныне, вишь, пошла мода на такой фасон, – отвечал Тараска косой, – шьют в обтяжку и с перехватом, только бы полки врознь не расходились, а на тебя я потрафил, кажись, как раз рихтиг; угадал молодецки и пригнал на щипок, оглянись хоть сам!» Серый наш уж хотел было сказать спасибо, – да оглянулся, ан господа портные соскочили с печи да с прилавок, сперва смех да хохот, а там уж говорят: «Да чего ж мы стоим, ребята? Валяй его!» И, ухвативши кому что попало, кинулись все и давай душить серого в чужом нагольном тулупе; а этому, сердечному, ни управиться, ни повернуться, ни расходиться: сзади стянут, спереди стянут, посередке перехвачен; пустился бедняга без оглядки в степь и рад-рад, что кой-как уплелся да ушёл, хоть и с помятыми боками, да по крайности с головой; а что попал из рядна в рогожу, догадаться он догадался, да уж поздно. Он стал теперь ни зверем, ни собакой; спеси да храбрости с него посбили, а ремесла не дали; кто посильнее его, кто только сможет, тот его бьет и душит где и чем попало; а ему в чужих шароварах плохая расправа; не догонит часом и барана, а сайгак и куйрука понюхать не даст; а что хуже всего – от собак житья нет. Они слышат от него и волчий дух и свой; да так злы на самозванца, что рыщут за ним по горам и по долам, чуют, где бы ни засел, гонят с бела света долой и ходу не дают, грызут да рвут с него тулуп свой, и бедному голодаю нашему, серому, нет ни житья, ни бытья, а пробивается да поколачивается он кой-как, по миру слоняясь; то тут, то там урвет скоромный кус либо клок – и жив, поколе шкуры где-нибудь не сымут; да уж зато и сам он теперь к Георгию Храброму ни ногой. «Полно, говорит, пой песни свои про честь да про совесть кому знаешь; водил ты меня, да уж больше не проведёшь». Серый никого над собою знать не хочет; всякую веру потерял в начальственную расправу, а живёт записным вором, мошенником и думает про себя: «Проклинал я вас, кляните ж и вы меня; а на расправу вы меня до дня Страшного суда не притянете; там что будет – не знаю, да и знать не хочу; знаю только, что до того времени с голоду не околею».

С этой-то поры, с этого случаю у нашего серого, сказывают, и шея стала кол колом: не гнётся и не ворочается, оттого что затянута в чужой воротник.

– Груша что-то затевает, – сказала одна из трёх девок, сошедшихся в авсень, Васильев или богатый вечер на улице. Трескучий мороз донимал их порядочно, сквозь башмачки с чулочками и ситцовые юбчонки, хотя они и кутались под самый нос и уши куценькими штофными шубейками, с красивыми, нашитыми на тесьму сборками по заду лифа.

– У неё, вишь, всё свои затеи, – сказала, подтягивая одну ножку под себя, другая подружка пониже всех их ростом, но пребойкая и превлюбчивая, как знатоки замечали по скорому и мягкому говору её, а ещё более по быстрым, искательным глазам. – А что, – продолжала она, – не хочет, что ли, с нами погадать?

– Да видно, что не хочет, – отвечала другая более рослая и белолицая, подувая под шубейкой в кулак и переступая с ноги на ногу, – она приговаривает, что-то, вишь, будто голова болит; хоть приду – не приду, говорит, а не ждите.

– Ой, Груша, Груша, – подхватила опять быстроглазенькая, – много в тебе блох! Ну, бог с нею; и без неё повеселимся да скажем завтра ребятам, чтоб её подразнить маленько! По домам, голубушки, прощайте, на месте не устоишь, студёно; мороз так живое тело и донимает! Собирайтесь же!

И все три разбежались.

Между тем в просторной и чистой избе большого села, или посада, три дочери хозяйские приготовляли всё для приёма гостей и для святочного гаданья. Стали сходиться девушки, обращаясь с обычными приветствиями и пожеланиями к хозяевам, а затем со смешками и шушуканьем к дочерям их, одетым в шёлковые сарафаны со сборчатыми, напускными шейными рукавами и убравшим приглаженные головы свои поднизями, а косы лентами. Затем начали показываться и парни, входя очень скромно и чинно и расправляя левой рукой волосы на лбу, после каждого поклона иконам, хозяевам и гостям. Только по плутовской улыбке иного из них было знать, что он встретил тут в числе подружек ту, которую надеялся увидеть; а когда стали садиться для гаданья вкруг браного стола, то наша быстроглазенькая, перемигнувшись с рослою подругою своею, сказала одному молодцу: «Чего ты, сердечный, оглядываешься? Груши нетути». И это была первая шутка, сделавшая переход от чинности к веселью.

Собрали кольца, перстеньки, серёжки, один снял и подал ключ с пояса, другой шутник – гребёнку, – и все это вместе с ломтиками хлеба положили в чашку, покрыли ширинкой и, спев чинно песню хлебу и соли, принялись за подблюдные песни, вынимали из-под ширинки поочерёдно что кому приходилось и пророчили будущее, большею частию с намёками на настоящее; там пропели последнему «Дорогая моя гостейка», свадебную песню, и принялись хоронить золото; за золотом пошли опять гаданья разного рода, где всякий выдумывал и пригадывал своё, кто чему был горазд. Тут и кур снимали с нашести, водили лошадей через оглоблю, вызывали собак лаять, кидали башмак через ворота, бегали с лучиной, считали сучки в полене, дёргали рубами солому из омета, прислушивались на перекрёстке и, наконец, лили воск и олово.

Все это шло своим чередом, шумное веселье заглушало всякое иное чувство или воспоминание, и во весь вечер и ночь никто не заботился о Груше, которая, как мы видели, оказалась нездоровою и осталась дома.

Груши, однако же, в это время не было и дома; она там сказала, что идёт на святочные посиделки. Она не совсем солгала и точно была на посиделках – но на каких? Она была одна, не пригласила никого с собою и никому не сказала, что затеяла. Груша решилась, отогнав от себя всякий страх, дознаться наконец о будущей судьбе своей во что бы ни стало. Она оделась как в гости, в щегольской, шёлковый сарафан свой, с кисейными напускными рукавами, причесалась, повязала повязку с богатою поднизью, накинула на себя шубейку, на голову платочек, но, сошед с крылечка, быстро повернула налево, то есть не к воротам, а к задворью. Пробежав под стенкой мимо коровника и конюшни, сарая, амбара, она перескочила небольшой промежек и вошла к баньке, стоявшей на самых задах, где уже начинался конопляник.

Едва переводя дух, она осторожно притворила за собою двери передбанника, вошла в баню, – мороз пробежал у неё по хребту, – но она ещё раз ощупью воротилась к наружным дверям, засунула засов, опять вошла в баню, осмотрела против неба продушину, или оконце, хорошо ли оно закрыто, вырубила огня и зажгла лучину. Банька осветилась, и к одному углу, между полком и лавкой, стоял столик, накрытый столечником, а на нём два прибора, то есть по белой, с синими разводами и точками тарелке, по ножу, деревянной ложке и по утиральнику; перед приборами стоял хлеб, соль, складное зеркальце, обклеенное, как и самый ларчик, красной переплетною бумагой, и две свечи в грубых деревянных шандалах. Груша со страхом перекрестилась, оглянулась, зажгла обе свечи, расставила их по обе стороны зеркала, взяла лежавший в углу на лавке мешок и осторожно положила его поближе к столу. По голосу, который при этом случае раздался внезапно из мешка, надобно было догадываться, что в нём сидит петух. Она села за стол, вздрогнула нечаянно, увидав себя в зеркале, сложила на груди ладони, тяжело, но тихо вздохнула и, взяв с решимостию нож, очертилась им, приговаривая трижды: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать!..» В первый раз она сказала это почти шёпотом и вздрогнула, услышав свой голос; но она смело возвышала его и в третий раз проговорила заклинание громко и твёрдо, только потупив глаза. Всё стихло, красавица одиноко и молча сидела за своим прибором, глядела в зеркальце и с видимым напряжением удерживала голову свою постоянно в этом положении.

Прошло несколько времени – и она вдруг вздрогнула. Кто-то стучался у дверей. Дыхание её стало чаще, алый румянец бросился в шею и щеки. Стук усиливался; у отдушины, над гадальщицей, послышались голоса; ветер завывал, собаки залаяли, кто-то стал сильно дёргать и качать наружные двери, смрадный запах, как от жжёной кожи, разнесся по бане.... Груша сидела не шевелясь; виски стучали, дыхание спиралось у неё в груди, которая высоко волновалась.

Наружная дверь бани сильно заскрипела на крюках, как она всегда делывала, когда её не приподымали, отворяя; затем её опять захлопнули. Груша услышала топот, вторые двери пошатнулись – но она потупила взоры и не оглядывалась.... Кто-то ступил раза два и сказал ласковым голосом: «Красавица моя, уточка золотая, сизая голубка, люб ли я тебе?»

Теперь только Груша, обомлев почти по наружности, но сохраняя полную волю и сознание, зачуралась ещё раз потихоньку и взглянула на гостя. Это был ловкий молодой парень, в синей сибирке по колени, подпоясанный алым шёлковым поясом; полосатые шаровары заложены были в сапоги, за поясом голицы, а в руках шляпа со светлой пряжкой и тремя павлиньими перьями. Он умильно глядел на девушку, разглаживая пальцами едва пробившийся ус свой.

Груша глядела на него прямо большими глазами своими, не смигивая, и грудь её сильно колыхалась: на лице её было написано какое-то недоумение, будто она не знала, радоваться ли или плакать.

– Ты похож на Федота, – сказала она мягким голосом, – но ты не Федот?..

– Мало ли Федотов на белом свете, – сказал суженый, – я вот весь перед тобой – гляди, любка моя, голубка моя, да урони ненароком слово ласковое: люб ли я тебе?

– Воля батюшкина, – сказала она тихо и всё смотрела на него во все глаза, бледная как полотно.

– Что батюшка, – сказал тот, – красавица ты моя белолицая, белогрудая, русокосая, – у меня кони готовы – едем?

– Так только сирот круглых у нас берут, – молвила она, – чтоб для почёту отца-матери и кладки не положить.

– А что кладки за тебя? Что запросят, то и положим! Чернобровая моя, за этим не постоим! Никто на селе у вас кладки не даст отцу твоему супротив меня!

– Так поди с Богом, – продолжала она, – когда рожь, тогда и мера; свата пришлёшь – отец-мать рассудят.

– Лебёдушка ты моя, – вскричал суженый и бросился было прямо к ней – она ахнула, сильно вздрогнула и отклонилась назад, но суженый сам отскочил, протянув руки до очерченного круга. – Лебёдушка ты моя, – продолжал он, – заломив руки, – да полно, разжалобись до меня, выдь сюда, поедем! Кони лихие, сани ковром укрыты!

– Да и мне зазорно будет, – продолжала она, успокоившись несколько, – засмеют, застыдят подружки: неужто ты мне ничего не принёс гостинца? Без подарочков от суженого девка замуж нейдёт.

– Говори, павочка моя, за гостинцем ли дело станет. Проси чего хочешь, всё есть, всё готово.

– Сарафан матерчатый, – сказала она медленно и со страхом, – коли не поскупишься, да шубейку штофную на белках, да смотри, на голубеньких, чтобы не стыдно было из-за тебя глаз показать… кокошничек, чтоб было под чем русу косу схоронить, оплакав свою девью красу, как пойду за тебя, своего разорителя.... плать шёлковый, да хоть ниток пяток жемчугу…

Она остановилась, оробев, язык и губы её шевелились, но дух захватило, и голос осёкся: суженый доставал из-под полы, ровно из сундука, каждую вещь, которую она называла, и клал перед нею на приступок полка, довольно ярко освещаемый двумя свечами. Она испугалась, что так поспешно назвала сподряд всё, что приходило ей на ум, потому что ей следовало удержать суженого до вторых петухов, иначе он мог её увезти, и удержать именно заговаривая его спросом подарков; но по два раза нельзя было назвать при этом ни одной вещи. Она знала также, что если осенить украдкою крестным знамением каждой подарок, то он оставался при ней, после того как суженый пропадал; но Груша не решилась на это, потому что считала это грехом и что, сверх того, по рассказу одной знающей старушки, все вещи эти бывают краденые и хозяева легко могли бы опознать на ней своё добро. Ей хотелось только испытать ворожбу и гаданье это, увидать своего суженого и уйти. Но как теперь от него отделаться? Он начинал приставать всё смелее и настойчивее, положил уже на лавку, по новому требованию Груши, несколько денег, коты, поясок златотканый, серьги, перстень, чулочки.... Более она в страхе ничего не могла придумать, стала в ужасе оглядываться, будто искала какого-нибудь спасения, – и суженый, то с ласкою, то с угрозой, приступал всё ближе, укорял её, что он всё исполнил, ему ехать пора, а он без неё не поедет, и протягивал за нею руки.... У неё до этого осталось столько памяти, что она сидела на месте, где зачуралась и очертилась, но голова её шла кругом, она теряла сознание и соображение.... Вдруг увидела она около себя мешок, потянула его к себе и стала давить и щипать петуха, чтобы вымозжить из него спасительный крик; но петух упорно молчал и раз только подал какой-то неверный голос, более похожий на крик преследуемой курицы. Суженый захохотал недобрым смехом, лицо его начинало изменяться, приёмы его делались более смелыми и решительными, слова дерзкими… Бедная Груша взглянула на него и, увидав какую-то перекосившуюся, страшную рожу, до того испугалась, что, вскрикнув, бросилась к дверям и без памяти грохнулась об пол.

Суженый кинулся на неё, как дикий зверь на добычу, задул свечи, а её взял на руки, спешно выскочил с нею из бани, бросился в парные сани, стоявшие на задворье, – и лошади помчали их через конопляник, огород, мимо гумен и в чистое поле. Что бы было с Грушей, куда бы она девалась – не знаю; но в это время вдруг громко закричал петух, сидевший под полстью на одних с ними санях. Вскочив в бане с места, Груша в беспамятстве ухватила с собою мешок с петухом и с ним упала, сжав его судорожно в руках; суженый не догадался, что, усаживая свою Грушу, усаживает с нею вместе и другого, незваного гостя, недруга своего, который и был спасителем её.

Вместе с криком петуха суженого как будто подкинуло из саней на сажень; кони, сани и возница словно провалились в землю – и всё вокруг затихло.

Груша обомлела, но она слышала всё, что около неё делалось, и слышала сладкое, спасительное пение петуха. Долго ещё не могла она пошевелиться; наконец пришла в себя, тяжело и мерно вздохнула несколько раз, стала оглядываться и ощупываться и, убедившись в спасении своём, горько зарыдала. Между тем стужа стала сильно донимать её; она привстала и увидела, что сидела на чёрной овчине; места же вокруг себя опознать не могла: всё пусто, темно и дико вокруг и прямо перед нею глубокий яр. Ей чудилось даже, будто в овраге этом слышны какие-то дикие голоса и свист, а по временам блещет пара огненных глаз, но она быстро отвернулась, взяла своего верного петуха, укуталась шубейкой и скорыми шагами пошла от пропасти в противную сторону. Долго она плутала в холодную и тёмную ночь эту, накануне Нового года; она сама постепенно остывала, крестилась, молилась и готовилась на смерть. Петух, которого она не покидала, а грела об него руки, запел опять: он услышал чутким ухом своим отдалённый крик своих товарищей, и Груша, прислушавшись хорошенько, услышала тоже. Сердце её ожило, она поспешила в ту сторону и скоро подошла к своему селу. Укутавшись сколько могла, чтобы кто-нибудь не узнал её, она скорыми шагами дошла домой, где никто не искал её, считая её на святочных посиделках. Тихо вошла она в избу, бросилась на пол перед образами и долго с плачем молилась. Тут же подняли её утром: она шесть недель пролежала в горячке.

Память нашего народа коротка – в этом упрекают его не без основания: редко и мало можно услышать у него исторических преданий, особенно преданий древних. Но есть небольшое число замечательных лиц минувших веков, лиц, обратившихся в баснословные видения и живущих в памяти народной в течение нескольких веков: сюда принадлежат, из самых древних, Владимир-князь, а затем и Грозный-царь. Чем реже сказочные предания эти попадаются в народе, тем большего они заслуживают внимания, тем более должны мы стараться об отыскании и сохранении их. Вот две былины такого рода: одна о временах Владимира, записана с крестьянского рассказа в Тамбовской губернии, другая – о царе Иване Васильевиче, Архангельской губернии.

Во время князя Красна Солнышка Владимира появился около Киева страшный змей и брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке, с дыму по ягодке; а как возьмёт девку с чередного двора, так и съест её – и помин простыл. В такую бедовую годину горе всех уравняло: что жилец, что стрелец, что гость, что боярин, что посадник, что сам царь великий князь – всё одно, никому не миновать, что змею-людоеду покориться, красной дочерью поклониться; на кого жребий покажет, с того и побор.

Вот и пришёл черед идти к тому змею поганому на съедение самой царской дочери – и пошла. Схватил змей царевну и потащил к себе в берлогу. Взвыл народ голосом: то каждый плакал по своей, а тут всем миром воздохнули по царевне. Все думают: пропала дочь нашего Красного Солнышка – теперь уж нет её на свете, змей съел; но змей не стал её есть: красавица собой была какой на свете нет другой, так приберег да за жену себе взял, так и живёт.

Полетит он, змей поганый, на свои людоедные промыслы, а царевну завалит в берлоге бревнами, чтоб без него куда не ушла. А у той царевны маленькая собачка была; увязалась за нею из дому царского да с нею в берлоге и живёт. Вот и напишет, бывало, царевна грамотку батюшке любезному с матушкой, навяжет собачке этой на шею и махнет, заплакав, рукой, а та побежит да прямо в терем царский, у ворот поскребет, залает, стражники тотчас ворота отпирают, собачку принимают, ведут на пресветлые очи княжеские: царь и царица прочитают, помолятся, что дочь ещё жива у них, поплачут, что сгубилась за чудищем, змеем-людоедом, ответную грамотку собачке на шею повесят, та и бежит прямо в берлогу змеиную да тайком от поганого чудища к царевне своей, тишком да молчком, проползёт, а та и отвяжет опять грамотку, и весточку разберет, и сердце и душу отведёт.

Вот и пишет раз царь с царицей к царевне своей так: «Узнай-де, кто сильнее змея». Царевна и догадалась, к чему это дело пошло, и стала поприветливей к своему лютому врагу, стала у него по женскому обычаю допытываться, кого он боится, кого не боится и кто его сильней. Тот хоть и ластится, а долго не говорил; однако против женской пытки устоять трудно; он раз как-то и проговорился, что «есть на свете один только человек, которого я боюсь, да он и сам силы своей не знает, так он мне и не страшен, кабы только кто его не надоумил: живёт, вишь, в городе престольном, в Киеве, мужик Кожемяка, так этот силен, и страх силен, так что с ним возиться и мне не под силу. Кабы у него была дочь и досталось бы ей по жребию ко мне, так, чай, Кожемяка и не отдал бы, а мне бы за лиху беду стало, и сам бы не знал, что делать».

Как узнала про это царевна, так в ней сердце взыграло. Выждала она, чтоб змей улетел на свои людоедные промыслы, скорее позвала верную свою собачку, написала записочку: «Сыщите, батюшка, в городе престольном в Киеве мужика Никиту Кожемяку да пошлите его меня из неволи высвободить». И навязала грамотку собачке на шею и махнула белой рукой. Собачка проползла между колодами, которыми змей завалил вход в берлогу, побежала прямо в терем царский и принесла царю желанную весть.

Царь приказал сыскать Никиту Кожемяку и сам пошёл, и с царицею, просить его, чтоб он опростал его землю от лютого змея-людоеда и освободил бы царевну. А в ту пору Никита Кожемяка (держал он в руках двенадцать кож), как увидел он, что к нему во двор пришёл сам царь, великий князь, сробел, задрожал со страху, руки у него затряслись, он и разорвал за один раз те двенадцать воловьих кож, да сколько ни упрашивали его царь с царицей, не пошёл он супротив того змея. «Ты видишь, – говорит он пресветлому князю, – я человек смирный, робкий, не могу я против змея того бороться, не мужицкое это дело».

Вот и созвал царь думцев своих и приказал им надуматься, как бы и как упросить Никиту, чтоб пошёл он на змея; а побить он его сможет: сам змей об этом проговорился. И придумали собрать пять тысяч малолетних детей и послать их просить Никиту Кожемяку, авось на их слезы сжалобится. Пришли малые дети несметной толпой на двор Никиты Кожемяки, стали все на колени и ну просить со слезами, чтоб шёл супротив змея; девочки все плачут, говорят: «Дядюшка Никита, спаси, не дай нам подрасти да пропасть; покуда мы вот малы, так ходим и бегаем себе и горя не знаем, а как только которая из нас подрастёт, так не на радость отца-матери, а на гибель свою, на смерть лютую от змея поганого людоеда».

Ребятишки тоже плачут, кричат: «Дядюшка Никита, и встать перед тобой не встанем, и с места не сойдём, и с широкого двора твоего не выйдем, покуда не скажешь нам, что пойдёшь побить чудище лютое; у всех у нас сестрицы есть, у всех у нас, как подрастём, невесты будут, да не в радость нам и родителям, – на плач и горе, на съедение змея-людоеда!»

Прослезился и сам мужик Никита Кожемяка, на их слезы глядя. «Что ж, – говорит, – пусть проглотит меня, коли не подавится; авось ловко повернусь, так и в глотке его комом стану. На вас глядеть мне за беду стало. Подите прочь, так я и на змея пойду».

Взял Никита триста пудов пеньки, свил всё в один плетешок да насмолил его смолой, и смолы пенька приняла триста пудов; обмотался он весь плетешком этим, чтоб не съел его змей, не исчавкал его за один разок, и пошёл на него.

Подходит Никита Кожемяка к берлоге змеиной, а змей увидал его, поджал хвост, и заперся, и не выходит к нему. «Выходи, брат, лучше в чистое поле! – гаркнул Никита Кожемяка. – Не то и берлогу твою размечу на ветер всю». Да и стал было приниматься за работу, колоду за колодой, как лучинки, вытаскивать, чрез себя перекидывать. Змей видит беду неминучую, что хуже в берлоге задушит его Никита, и вышел к нему в чистое поле.

Долго ли, коротко ли бился со змеем Никита, только повалил его врукопашную; тут змей взмолился ему; «Не бей меня до смерти, Микитушка: сильней нас с тобой на свете нет, останемся мы жить с тобой, так что добра не сделаем, а худа не увидим: разделим мы с тобой всю землю, весь свет поровну, ты будешь жить в одной половине, я в другой; ни тебе, ни мне обидно не будет». – «Ладно, – сказал Никита Кожемяка, – так надо нам поперёк всей земли межу проложить, протащешь ли соху?» – «Протащу», – сказал змей. Вот Никита и выковал сошник в триста пудов и сделал по нём соху, запряг змея да и стал из-под Киева межу пропахивать; так и провёл он борозду от Киева до самого до моря.

Запыхался змей и изнудился; рад, что службе его пришёл конец. «Ну, – говорит он Никитушке, теперь мы с тобой всю землю поделили: которая половина будет твоя, которая моя?» – «Землю разделили, – проговорил Никита, а сам змея из сохи не выпускает, – да ещё не разделили моря; теперь тащи соху по морю, давай и его межевать, а то скажешь после, что твою воду берут».

Нечего делать змею, поволок змей соху по синему морю; сам плывёт, сам голову гребенчатую подымает, кругом озирается, скоро ли тому морю конец. Как въехали они на самую середину моря, так Никита Кожемяка убил того змея и утопил его в море.

Про царскую дочь и говорить нечего, что освободилась она и стала жить да поживать в терему у батюшки. А борозда эта осталась и поныне; она была глубиной в две сажени, а в отвале на столько же вышины; сколько сот лет прошло, а борозду все знать, только помаленьку осыпается и вокруг пашут, по обе стороны, а её не трогают; а кто не знает этого дела, тот называет борозду эту валом, а для чего и кем такой вал сделан – не говорят.

Никита Кожемяка, сделав святое дело, за труд не взял ничего; он опять пошёл по-прежнему кожи мять.

Когда царствовал царь Иван Васильевич, царь Грозный, то литовцы задумали взять Москву. Как тут быть – сила не берет, так пойти на хитрости: не волчий зев, так лисий хвост. Вот они и купили бояр царских, а те и подали царю облыжную жалобу на новгородцев, что они-де смутные, непокорные люди, против царской власти бунтуют, только того и смотрят, где бы и как бы причинить измену; и уговорили царя самому смирять их. Царь и взял с собой губников да палачей московских, Малюту, сына Скуратова, и других, и отправился смирять новгородцев.

Вот царь Иван Васильевич чинит суд страшный и расправу жестокую в Новгороде, а литовцы тем часом подошли, и накрыли Москву, и заняли её, и правят с неё серебра и золота возами.

В одну ночь лежит Грозный-царь в опочивальне своей, утомившись кровавыми казнями невинных новгородцев. Не может он соснуть, не может глаз сомкнуть и видит не во сне, а въяве: подходит к ложу его могучий воин; и опознал он в воине этом Заневского.

– Чего хочешь? – прошептал испуганный царь. – Покланяюсь тебе, – а сам лежит, сложа руки на груди, и смотрит.

– Что спишь, царь Иван? – сказал воин. – На вдове твоей сватается жених незваный; она без тебя не знает, идти ли?

Не понял Грозный-царь слов посланника; ночь изошла, страх прошёл; наутро пошли опять те же убийства, те же кары и казни. Пришла ночь; ослепленный клеветою крамольных бояр, измученный дневными казнями, царь лёг опять на ложе своё, но его опять взял страх, он будто чего-то ждал. В полночь тот же посол и те же слова: «Царь, на вдове твоей сватается жених; она без тебя не знает, идти ли ей, нет ли».

Долго лежал бедный царь, не смыкая глаз, всё глядел на то место, где стоял грозный воин; давно уже не было его, но это не сон, царь не спит и не спал; это то же, что было вчера; и вчера ночью не спал он, а видел и слышал живыми очами своими и ушами. Заснул ли, нет ли царь к утру – про то ведает один Бог; а как день настал, так опять губники с палачами принялись за работу, а Грозный-царь давал суд и ряд и сам отбирал под пыткой допросы. Страшно стало ему, когда увидел, что и этот день уже вечеряет, что пора на покой хоть палачам. Ушёл Иван Васильевич в почивальню свою, опять лёг и опять ждёт гостя.

– Царь Иван, – сказал воин, который на этот раз был страшнее прежнего и так светел, что царь не мог смотреть ему прямо в глаза, – я говорю тебе в последний раз: иди спасать свою вдовицу; виновные у тебя радуются, невинные плачут; страшись гнева Господня: бояре продали тебя, продали твою Москву, продали Русь; иди и казни виновных; там вдова твоя, там она молит тебя о помощи, а не здесь; тут молят о пощаде, а ты её не даёшь.

Царь на этот раз посадил в опочивальню своих трёх близких бояр; когда воин изник на месте, то Иван Васильевич, собравшись с силами, перевёл дух и спросил: «Видели?» Бояре смотрели на царя, не понимая слов его: они не видели ничего.

– Ну так слышали?

– Нет, не слыхали ничего; только голос пронесся в открытое окно, словно кто вдалеке простонал.

Иван Васильевич сел, замолк и долго смотрел на то место, где уже в третий раз показалось ему загадочное видение. Он вдруг вскочил, велел в ту же ночь всем подыматься, сам прянул на богатырского коня своего и поскакал к сирой вдовице своей, Москве белокаменной. Избавя и выпроводив из неё незваных гостей, литовцев, он казнил продажных бояр, которые так коварно его обманули, засаженных в темницы новгородцев всех приказал выпустить на свободу, а тех, которые уже были им замучены и казнены, поминать в синодиках.

Сродство и потаенная связь языков, обычаев, поверий и преданий у различных племен и в отдалённых друг от друга местах нередко заставляют нас призадуматься. В Нерехте вы услышите божать вместо желать, хотеть; и только проехав тысячу вёрст на юг, вы опять услышите нечто похожее на Украине – бажать – или в Белоруссии – бажац. Глагол нишнуть, употребляемый в просторечии почти только в повелительном наклонении – нишни (замолчи), также отзывается на Украине в наречии нищечком (потихоньку, тихо). Говорят, что древнейшая рукопись сказки или сатиры о лисе, обработанной, между прочим, также Гёте, найдена на языке галльском; в Германии сказка эта с незапамятных времён обратилась в народную, и то же находим мы в Великой и Малой России; в наших сказках лиса пускается на одни и те же проделки, как и там. Кто и когда от другого заимствовался?

В России, в нескольких отдалённых друг от друга местах, но, впрочем, всё более на севере, находим мы в народе сохранившийся поныне обычай или поверье честить загадочную могилу неизвестного богатыря тем, чтобы, поминая его, когда минуешь могилу эту, бросать на неё что случится под рукой. Это находим мы у Торопца, у Холма, а также на самом севере у Ледовитого океана, у ижемской чуди. Вот что об этом тут и там рассказывают местные жители.

Холмского уезда, вплоть у деревни Изор, при устье впадающего в оную безымянного ручья и при дороге от погоста Канищева к речке Купьей, есть холм, мимо которого не пройдёт и не проедет ни один крестьянин того околотка, не кинув, перекрестясь, на бугор этот клочок сена или травы; даже конный сходит на этом месте с лошади, чтобы исполнить заветный обряд. Старожилы говорят, что это ведётся с незапамятных времён, в чем и нельзя сомневаться; такой обычай не мог родиться не только в память нынешнего поколения, но даже в память дошедшего до нас предания, – иначе был бы также известен повод к тому и самое время, когда он завёлся. Предание говорит только, что это делается в помин погребенного на том месте могучего в своё время богатыря с верным конём его. Если кто не захочет или даже позабудет воздать ему заповедную честь, то он ночью выходит из заповедной могилы своей, на коне и в полном вооружении, и заслоняет великодушному путнику дорогу. И всадник, и конь его необычайного роста, вооружение древнее, шелом и кольчуга с налокотниками; всё это блестит ярко; видно, богатырь о сю пору чистится от скуки и бережёт сбрую и доспехи свои от ржавчины. Это место называется сопкою богатыря, богатырской сопкой.

Н. К. Рерих.

Богатыри проснулись. 1940. Академия искусств и культуры им. Бирлы. Кольката (Калькутта), штат Западная Бенгалия, Индия

Местоположение вокруг деревни Изор ровное и боровое; по другую сторону реки, в сосновом бору, стоят рядом ещё три насыпные сопки, или могилы, но небольшие, немногим выше человека. Вокруг них раскидано множество крестов, грубо вытесанных из дикого камня и по наружному виду их весьма древних. Это место называется могильниками. Нет даже и предания о том, чтобы здесь когда-нибудь стояла церковь или было кладбище; но и по другим направлениям вокруг богатырской сопки также рассеяны такие же небольшие курганы, по-видимому насыпные, но без всякого порядка и нередко порознь.

С открытием весны на богатырской сопке оказывается столько сена, что, как крестьяне говорят, стало бы его на прокорм одной лошади во всю зиму; но никогда и никто не посмел свезти этот стожок для потребы своей домой, даже во время большого недостатка корму и трудности прокормить скот. От этого приключилась бы такая беда, что мужики на вопрос об этом не могли даже придумать, чем бы такой смельчак поплатился.

Почти то же находим и в Торопецком уезде. Тут дорога к Смоленску, между реками Торопою и Двиною, пролегает песчаным берегом, и невдалеке от погоста Бенец виднеются несколько курганов, по-здешнему – сопок, довольно возвышенных и уже поросших лесом. Заметим, впрочем, мимоходом, что последнее обстоятельство не доказывает древности кургана: так называемые французские могилы на пути обратного шествия великой армии также поросли уже соснами в человека толщины. Здесь, однако же, в Торопецком уезде, в память людскую не было никакого события, объясняющего присутствие бенецких сосен; одно предание говорит, что это есть побоище Руси с Литвою, другое, напротив, утверждает, что здесь побита и погребена большая шайка вольницы, истреблённой неизвестно когда царским войском.

Подле самой дороги и вблизи курганов есть место, урочище, не означенное ни сопкой, ни другим наружным признаком, а между тем оно живёт в памяти народа, и каждый из окружных жителей его знает. Здесь подвизался с неимоверною храбростью какой-то славный витязь, которого имя забыто, и забыто также, для чего и для кого он положил свой живот; но думать надо, что он стоял за святое дело, иначе бы народ не чтил о сю пору память его: либо он побил Литву, либо разбойников. В старину, по уверению стариков, за него служили панихиды; теперь же поминовение его заменено особым, установившимся за общий обычай обрядом: каждый из окрестных жителей, минуя это место, считает ненарушимою обязанностью своею отломить ветку от дерева и бросить её на могилу или на поприще удалого богатыря. В летнее время здесь бывает много езды, и обратившийся в привычку обычай исполняется всяким проезжим, кроме разве чужестранных людей; поэтому костёр сучьев нарастает день ото дня и образует наконец большую кучу или курган. Но вот что замечательно: костёр этот растёт только два года, а на третий сгорает; на пепелище появляются два сучка, сложенные крестом, и они служат основанием нового костра, который накопляется опять также два года, а на третий – сгорает. Так ведётся с незапамятных времён. Отчего костёр сгорает и кто кладёт в основание нового памятника два сучка крестом – этого никто не знает; по крайней мере, вы не найдёте никого, кто бы это вам сказал. Крестьяне уверяют, что ни у кого рука не поднимется поджечь костёр, хотя ему и суждено сгореть и это должно быть витязю приятно, – но никто, однако же, не посмеет к нему прикоснуться. Старики говорят, что уже за их память это дело идёт своим порядком более полустолетия, а при отцах и дедах их было всё то же, но что никто не видал, хотя такая огромная куча и должна гореть ярко и довольно долго. Вероятно, это делается зимой, когда летняя дорога покидается и западает снегом, а прокладывается ближайший зимник по болотам и озёрам. Это объясняется также, каким образом пылающий костёр никогда не разносил лесного пыла или пожара, которого следов не видно на ближайших хвойных деревьях. Если мы не согласимся верить вместе с народом в это чудо, то остается предположить либо что распространённое и укоренившееся в народе поверье заставляет того или другого, кого случай наведёт в урочное время в то место, зажечь костёр и утаить это, обманывая себя и других, как это нередко в суевериях случается, либо что этот обряд всесожжения составляет тайну немногих, соблюдающих в роде своём какое-нибудь заветное предание.

Теперь перейдём на Ижму и расскажем чудесное предание о Ягсе – о злом волхве и богатыре, которого имя осталось поныне в памяти народной, обратившись в нарицательное и означая почти то же в поверии племён этих, что по-вашему леший.

Сажень полтораста от селения Ижмы, где между изгородями пролегает по берегу реки дорога, лежит небольшой курган, заваленный хворостом, обломками сучьев, каменьями и тому подобным хламом. Кто бы ни шёл мимо, всякий бросает на холмик этот что попадается ему под руку; так ведётся с незапамятных времён, и народ до того к этому привык, что всякий, не доходя до кургана, оглядывается и запасается вовремя хворостиной, веткой или камнем, потому что вокруг самого кургана чисто и всё движимое уже подобрано. Кто бы решился не исполнить этого обычая, на того народ стал бы смотреть как на опасного вольнодумца и безбожника или как на невежду, пренебрегающего священными вековыми обычаями отцов и дедов.

Старики рассказывают, что в прежние времена, которые, как всякому известно, славились чудесами, вокруг этой могилы бродили в осенние тёмные ночи какие-то страшилища, сверкая раскаленными как уголь глазами и завывая страшными голосами. Иногда на кургане вспыхивал синеватый огонь, и в огне этом видны были яркие, красные, будто налитые кровью глаза. Бывали смельчаки, которые подходили в это время к кургану, но они возвращались оттуда изувеченными и немыми или даже сумасшедшими. И теперь ещё курган этот внушает суеверный страх всем окрестным жителям; никто, конечно, не решился бы пройти ночью поблизости его, а всякий делает обходы, осеняясь крестом и молитвой.

В стародавнее время, когда ещё ижемцы не знали никаких властей, кроме старших своих, жили рассеянными по дремучим лесам своим, питаясь и одеваясь тем, что добывало копье, лук и стрела, поклонялись каменным и деревянным болванам и назывались одним именем со многими другими племенами – чудью, тогда около этих мест появился Ягса; кто и что он был и откуда взялся – неизвестно. Это был по виду человек, но аршином выше всех других, даже самых рослых людей; голос его был страшен и раздавался по лесам на большое пространство; глаза кровавые, яркие, как огонь; смуглое безобразное лицо, чёрный и густой жесткий волос, вроде конского хвоста; щетинистая борода; лапищи огромные, следы такие, что человек мог стать в каждый из них обеими ногами; одежда из шкур медведей, которых он бил копьём своим; всё это придавало ему страшный вид, и появление этого чудища взволновало мирную чудь, которая дала ему название злого чародея Ягсы. Он никогда и ни с кем не говорил, ходил всегда вооружённый огромным копьём и тяжёлою секирой, никто не знал жилья его, все избегали встречи с ним, но он по временам являлся вблизи жилищ для грабежа и разбоя: он убивал людей без причины, ради одного страха и забавы; он угонял скот, уносил детей, которые пропадали без вести, но в особенности преследовал молодых и пригожих девушек, которых высматривал, бродя по ночам вокруг огней, выхватывал из мирной семьи и, перекинув через плечо, как волк овечку, бегом уносил в не известную никому берлогу свою. Это нагнало на жителей такой страх, что люди почти умирали с голоду, не смея идти в лес и к озёрам на промыслы из опасения встречи с Ягсой, который в таком случае всегда почти убивал промышленника; девки же прятались постоянно в самые тёмные углы жилья своего, не смея выказать лица на свет божий, чтобы не приманить этим страшного и проклятого Ягсу. Но и это их не спасало: он был волхв, от которого трудно было уйти или скрыться. Поворожив, когда ему нужна была жертва, он угадывал, в каком месте или жилье находилась пригожая девка, и, отправившись туда, нападал врасплох на бедных жителей и уносил красавицу, с последним замиранием плача которой западал и слух о ней навсегда.

Для злых чар своих Ягса разрывал свежие могилы, доставал оттуда трупы и употреблял также кровь невинных детей. Многие до того боялись его, что приписывали ему всякую сверхъестественную власть и силу: злостным могуществом своим он затмевал солнце, наводил тучи, распускал дождь, бурю и град, он морил и угонял в подземные вертепы рыбу, загонял зверей и животных и насылал страшную засуху, так что народу иногда нечем было питаться.

Много раз уже чудинцы делали большие сходки, совещались, вызывая стариков и бывалых людей, каким бы способом избавиться от этого злодея; наконец, ходили на него большими толпами, но или, проходив много дней даром, не могли отыскать его, или же дорого платились за смелость свою, если его отыскивали: он побивал множество людей, а сам уходил невредимым. Раз они вздумали вырыть на него огромную волчью яму в таком месте, где он часто проходил и где недалек был глубокий брод на реке, но Ягса и за это страшно мстил несчастным жителям: он пошёл бродить по окружности, ловил встречного и поперечного и бросал в эту яму. Таким образом, чудинцы, взявшись за ум, поспешили скорее опять засыпать эту яму.

У старшины одного из селений ижемских была дочь, славившаяся красотою если не по всей земле, то по крайней мере по земле ижемской чуди. Родители хранили её со всеми возможными для них предосторожностями, но не уберегли: она пропала без вести среди белого дня, а люди видели об эту пору Ягсу издали с какою-то ношей, и никто не мог сомневаться в том, что он избрал жертвою своею несчастную старшинскую дочь. Это произвело такой всеобщий порыв отчаяния, потому что народ любил и уважал доброго старшину и гордился красотою его дочери, что народ собрался в деревню старшины и требовал мести. Когда ещё судили и рядили об этом событии и о том, что теперь делать, вдруг прибыл старшинский сын из соседнего околотка с толпою вооружённой молодежи и громко говорил, подымая секиру выше головы своей, что это будет позор неслыханный, если вся чудь не подымется на Ягсу и не отомстит за такое поругание, и что отныне ни одна девушка во всей земле ижемской не взглянет на парня и не позволит ему подойти к себе на десять шагов, покуда Ягса не заплатит жизнию за свою дерзость. Старики, не видя конца этому бедствию, поддержали старшинского сына, и вся молодежь поднялась под предводительством его и двинулась войной на Ягсу, отдав клятву пред истуканами своими: погибнуть до последнего человека или победить. Старики пошли из селения в селение, объявляя поголовщину на этого злодея и назначая место для общего схода.

С разных сторон стали набираться такие толпы, вооружённые копьями, стрелами, секирами и дубинками, будто народ поднялся войною на другой народ, и, глядя на это грозное ополчение, никто бы не поверил, что оно двинулось на одного только человека, который был аршином выше прочих людей, но человек этот в воде не тонул, в огне не горел, и его не донимали ни стрела, ни лёгкое копье, пущенное из руки; но ходила какая-то тёмная молва, что он не может устоять против удара изручь, то есть рукопашной битвы, где оружие, которое его поражает, не было брошено в него, а оставалось бы в руках бойца. Конечно, страшно было подступиться для такой битвы к сильному чародею, которого многие называли даже вежемой, то есть оборотнем; но не менее того такой рукопашной драке чудинцы основали все свои надежды.

Целую неделю чудское войско искало злодея, но он не являлся. Тогда решили залечь в засаду на том месте, где была некогда устроена волчья яма на Ягсу, где был любимый бор его и где теперь невдалеке находится описанный нами курган. Место это в то время было удалено от всех жилищ и берега Ижмы покрыты вековым бором. Три дня чудинцы сидели в засаде, на четвертый вечером Ягса показался на противном берегу, пощелкал, посвистал и пошёл на свой брод. Сердца воинов чудского ополчения замерли от страха; но злоба их и чувство мести воспламеняли и ободряли надеждою. Они притаились, выждали Ягсу и встретили его градом стрел, а затем с неистовым криком, чтобы заглушить робость свою и придать себе более духу, пошли врукопашную. Впереди всех бросился отчаянный старшинский сын и первый ударил Ягсу изручь копьём в грудь. Не видав ещё на себе крови, Ягса как будто оробел и хотел прорваться сквозь окружавшую его толпу, побивая из правой руки копьём, а из левой – секирой всякого, кто приближался; но ловкий удар копья старшинского сына ободрил прочих, задние напирали на передних и стискивали всё теснее густой круг, обложивший мирового злодея; он отбивался, как раненый медведь, перебил несколько десятков народу, но и сам был сбит с ног и приколот к земле сотнею копий. «Стойте! – закричал бедный старшинский сын умирающим голосом. – Не убивайте его, отрубите ему руки, чтобы сделать безопасным, и заставьте показать, где у него полоненные девушки и старшинская дочь». Это были последние слова его; проколотый насквозь копьём волота, он испустил дух.

Ижемцы послушались его совета и заставили безрукого, искалеченного Ягсу вести их к своему логову. Он молча повиновался и привёл их ко входу глубокой пещеры на берегу речки Кучи, протекающей в полуверсте от этого места. Тут нашли нескольких пропавших девушек, а также и дочь старшинскую, но всем им похищение Ягсою стоило жизни: нашли одни только трупы их. Народ горевал, и каждый вымещал теперь на злодее злые дела его, и он должен был переносить всё. Разные вещи, награбленные им и также отысканные теперь в пещере, снесли в костёр и сожгли; пещеру же завалили каменьями и засыпали землёй; а ныне никто даже не может указать и места, где была эта пещера. Затем народ отвёл проклятого Ягсу опять на то место, где он был полонен, отрубили ему там голову, свалили в яму, пробили между лопатками осиновым колом и засыпали землёй.

Вот, по рассказам ижемцев, происхождение небольшого кургана, о котором мы говорили, на который по нынешний день каждый прохожий бросает что ему попадётся под руку. Замечательно, что здесь делается это в проклятие и поношение злодею, тогда как в двух других описанных нами случаях обычаем этим почитается память богатырей добродетельных. Может быть, впрочем, это надо понимать и так, что робкие ижемцы воздают Ягсе почет от одного только суеверного страха.

Радуница и Семик принадлежат к важнейшим и любимым праздникам устюжан: оба посвящены памяти усопших. Радуницей называется вторник Фоминой недели, в который и во всей великой России совершаются поминки, тогда как на Украине это делается в понедельник. Семиком называется четверток седьмой недели по Пасхе. Тот и другой день празднуются устюжанами при Иоанно-Предтеческом девичьем монастыре с установления при нём в эти дни крестных ходов, или с 1445 года.

За стенами этого монастыря была сосновая роща, отжившая вместе с отцами нашими, но остатки пней о сю пору покрывают неровную местность. Это не тот бор, однако же, который ещё до построения монастыря служил местом соколиной охоты для устюжских баскаков; есть, напротив, любопытное и правдоподобное предание, которое объясняет нам, откуда взялся на этом месте небольшой сосновый борок, коего пни доказывают и ныне, что деревья стояли довольно редко и притом большею частию на небольших буграх или насыпях.

На этом месте было в старину, в течение многих веков, покоище, то есть тут погребали умерших без покаяния, скоропостижною смертию, погибших несчастными случаями и самоубийц. Для этого здесь становилась скудельня – род часовни и упокойного дома, под которым вырывалась одна общая большая могила, где ставились все, кому суждено было в течение того года лежать не на кладбище, а на покоище и быть погребенным без отпевания. Но человеколюбие и христианское примирение не лишало и этих отверженных части благодатных обрядов своих, совершая их к утешению родственников и ближних один раз в году в виде общего поминовения. Тогда на покоище этом делался крестный ход, в котором участвовал сам преосвященный со всем духовенством, и над общей могилой отправлялась панихида. Это делалось именно в день Семика. Приходские священники по просьбе мирян отправляли после общей панихиды частные. От этого произошло здесь обыкновение посещать в Семик кладбище. По окончании панихид скудельня переносилась поблизости на новое место для приготовления другого зимовища, как называли эту общую могилу, а старая зарывалась, на ней насыпался небольшой курган, и вместо креста или иного памятника, который вообще у нас не заведено ставить над могилами без покаяния умерших, здесь была посажена молодая сосна. Вот происхождение бывшей монастырской рощи. Время изводит всё; в могилах остались одни полуистлевшие кости, а на могилах дуплястые пни, которых вскоре не будет вовсе.

Есть предание, что когда в Устюге свирепствовал мор под названием чёрной смерти, где болезнь обнаруживалась чёрными болячками по телу, то многие из жителей, коль скоро только чёрная немочь на них обнаруживалась, сами уходили за город в скудельню и там умирали. Все знали, что спасения от этой болезни не было, что она заразительна и легко передавалась от одного человека другим, и народ, покоряясь этому бичу небес, шёл в скудельню и, так сказать, заживо сам ложился в могилу свою. Полагают, что это было поводом к основанию скудельни, которая впоследствии обратилась в покоище для умерших без совершения над ними таинства и христианских обрядов.

Собор, церковь и строения Иоанно-Предтеченского монастыря, Устюг. 1910-е гг.

Кроме этого общего зимовища, на том же месте было много могил одиночных или семейных, если целое семейство погибало внезапно от какого-либо несчастного случая. Так, например, предание о Заумаркиной могиле ещё свежо; на неё укажет вам каждый устюжанин; и пень сосны, посаженной по тогдашнему обычаю на небольшую насыпь, составляет одну из примет её. Вот что рассказывают об этой могиле.

Жил-был устюжанин по прозванию Заумарко, житель так называемой здесь горы, человек пьяный и буйный. Никакие увещания родственников не могли его исправить, ни даже склонить малейше к обузданию себя: он пьяный страшно мстил всякому, кто ему трезвому делал упрёки или читал наставления, стараясь пробудить в нём совесть. Таким образом все от него отступились, никто не хотел связываться с Заумаркой, ни с пьяным, ни с трезвым, если только он бывал когда-нибудь трезв; всякий обходил его, встречаясь с ним на улице, а через порог к нему не переступал никто.

Но есть связи такого рода, которых человек не в силах разорвать, и была такая несчастная душа, которая должна была жить под одной кровлей с Заумаркою: за ним утопили хорошую девку, которой плач и стоны слышал один только Бог, соседи же были до неё глухи. Этого мало, у неё было ещё от Заумарки двое детей, сын и дочь, которых она хоронила от мужа, опасаясь его зверского и безумного сердца. Однажды ранним утром соседи увидели семилетнюю дочь Заумарки перед домом на улице: она стояла спокойно и не сводила глаз с родительского дома. Люди об ней не заботились; многие ходили туда и сюда за суетными нуждами своими и обходили несчастного ребёнка, чуждаясь отверженного отца. Уже солнце поднялось в дерево и выше, а девочка стояла всё на одном и том же месте, как неживая. Наконец один добрый человек, которому показалось это небывалым, подошёл к ней и стал её расспрашивать; вскоре собралось много народу, все слушали, пожимали плечами, переговаривались шёпотом и со страхом поглядывали на Заумаркину избу; ребёнок говорил очень просто и ясно, что отец зарезал мать и сына, а сам упал на пол и сгорел. После долгих толков решились войти в избу; ребёнок сказал правду: мать и сын были зарезаны и плавали в крови, а безобразные остатки отца, сгоревшего сам собою от вина, лежали на полу. Трёх покойников похоронили на известном покоище, но в особой могиле; она, как я сказал, и доныне называется Заумаркиной и по общему тогда обычаю украшена была сосной.

– Куда ты меня завез, проклятый? – кричал барин из коляски на ямщика, который, сидя на козлах, с видимым беспокойством оглядывался во все стороны, покрикивая и понукая лошадей явным образом только для своего ободрения.

– Ничего, вот даст Бог, выберемся, – говорил он. А там опять ворчал про себя довольно внятно: – Ах ты, господи, что ты будешь делать? Вот наказание за грехи наши! Лошадей зарежем совсем.

Ночь была тёмная. Небо заволокло тучами. Осенний довольно резкий боковой ветер тянулся по равнине, и ободья колес окатились густою, липкою грязью, шириною в пол-аршина. Лошади тянули в упор ступою и пофыркивали. «Ну, будь здоров!» – отзывался по временам ямщик, прибавляя к этому обычному пожеланию иногда другое: «Чтоб те лопнуть!», и, привставая на козлах, опять оглядывался кругом. Наконец он молча слез, а потом, ворча и проклиная неизвестно что и кого, пошёл, нагнувшись, бродить по сторонам, покапывая перед собою кнутовищем и отыскивая потерянную дорогу, как булавочку. Барин согнал в помощь ему сонного слугу, сидевшего копной на запятках, а потом с отчаянною решимостью завернулся в шубу и прилёг в самый зад коляски.

Через несколько времени голоса в стороне коляски сделались слышнее. Слуга бранился, а ямщик стал веселее и разговорчивее, даже смеялся и много поумнел задним умом. Они нашли какую-то дорогу, и догадливый ямщик рассказывал решительно, подробно и красноречиво, где, как и когда им следовало своротить и придержать правой руки, а поднявшись на гору, не верить глазам своим, потому что глаз обманет, особенно когда не видит ни зги, а верить надо лошадям, которые никогда не обманут, и прочее. К кому относились все наставления и нравоучения эти – неизвестно. Никто не мешал ямщику следовать им в своё время, потому что и барин спал, и слуга спал, и никто из них в распоряжения его не мешался; но, вероятно, и сам он также спал, да и надежные лошади его задремали и протащили коляску бог знает куда в сторону.

Как бы то ни было, дорогу нашли, выбрались на неё по пням и кочкам, и ямщик стал покрикивать на лошадей повеселее. Вскоре увидели свет, приехали к жилому месту. Барин всё молчал, отдавшись на волю судьбы и ямщика; а этот, не говоря ни слова или, по крайней мере, разговаривая только сам с собою и с лошадьми, слез с козёл, постучался в первые ворота, которые ему попались, поговорил с бабой, пришедшею отпирать их, и въехал во двор. Тогда только барин спросил:

– Куда же ты меня привез?

– Да куда привез! – отвечал тот, – куда Бог велел: в деревню привез! Слава богу, что добрались. На распутье не ночевать стать в экую непогодь. Покормим, да и ободняет, так, даст Бог, подобру-поздорову выберемся.

Это была не деревня, а целое село или, лучше сказать, несколько деревень, собранных в кучку. Дворов сто, с видною усадьбой и ухожами, составляли вотчину богатого барина, которого несметная дворня с музыкантами и псарями объедали пуще всякой саранчи, так что нечем уплачивать было процентов в опекунский совет. Всё остальное по десяткам, по пяткам и даже по парам избушек раздроблено было владельцев на пятнадцать. Ямщик привез нашего путника к одной из таких владетельных особ – вдове-старушке, которая сама жила в крестьянской избе и не отказала проезжему в пристанище.

Барин вышел, весьма недовольный похождениями своими, из коляски; но когда он вошёл в избу, где уже осветились окна, то им овладело чувство холи и уютности, которое всегда утешает путника при переходе из-под ненастной тёмной ночи в теплую и опрятную светелку. Хозяйка была радушна и приветлива, не докучая, впрочем, своею приветливостью; чай был подан без суетни и беготни довольно скоро; самовар не дымился, не чадил, стол – на всех четырёх ножках, у чайника не был отшибен ни носик, ни ручка, а шнурок, которым крышечка держалась за ручку эту, был довольно опрятен. При видимой бедности весь передний угол сверху донизу был уставлен иконами в огромном кивоте, на уступе которого лежало несколько священных книг с застежками; на окне было несколько медных копеек, предназначенных для подаяния и оставшихся от прошедшего дня. С женщиной, которая прислуживала, старушка говорила вполголоса, тихо и кротко. Оглянувшись кругом, путник заметил, что изба была чрезвычайно ветха. Он заговорил об этом с хозяйкой, которая сказала ему, что изба срублена ещё дедом её, что она не в состоянии поставить новую, а надеется дожить в ней до конца своего века, которого, по её мнению, осталось уже не бог знает сколько.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Часовня и крест со времен Петра Великого в селе Сумское. 1909. Библиотека Конгресса США

Приезжему постлали постель в переднем углу. Он улёгся и вскоре уснул, между тем как хозяйка легла за перегородкой. Лампадка перед иконами теплилась, свечи были погашены. Усталому путнику приснился какой-то крестный ход, церковное пение и большое стечение народа, но все люди одеты были не так, как ходят живые, а будто в саванах. Одно только священство с причтом облачено было в праздничные ризы. Он проснулся от капли святой воды, брызнувшей ему в лицо при окроплении народа, и, к удивлению своему, увидел наяву продолжение этого сна. В светелку, в которой стены и перегородка как будто были отнесены и терялись в отдалении – по крайней мере, он не мог их ясно отличить, – вошёл старый седой священник со святыми дарами, а за ним весь причт. После молебна, в продолжение которого старушка спала спокойно, священник исповедовал и приобщал её святой тайне, а затем окончил служение. Толпа народу в саванах, малые и великие, дети и старики, женщины и мужчины – все прикладывались после креста к руке старушки, которая во всё время не просыпалась, и наконец всё исчезло.

Долго лежал проезжий в каком-то недоумении, стараясь прийти в себя и объяснить себе всё, что видел; но он не мог отдать себе в этом никакого отчета. Всё было тихо и спокойно, стены избы и перегородка на своих местах, лампадка теплилась, едва только бросая тусклый свет; а между тем он видел то, что сейчас происходило, не во сне, а наяву. Наконец он успокоился тем, что явление это во всяком случае не могло быть дурным знамением, а, напротив, разве только хорошим. Усталость взяла верх, и он, хотя и очень поздно, заснул опять крепким сном.

Утром проснулся он, и то будто с каким-то усилием, от призыва по имени и отчеству. Перед ним стоял слуга, подпоясанный и с шапкою в руках, стоял и докладывал, что уже очень поздно, что проспали лучшее время для выезда и что ямщик с нетерпения ворчит. Барин вскочил, опомнился, и видение наперёд всего пришло ему на память. Он оглянулся: чайный прибор был поставлен на столе, и женщина вносила закипавший самовар. Хозяйка, опрятно одетая, со спокойным лицом, вышла из-за перегородки, поздоровалась с гостем, спросила, как он почивал, и принялась заваривать чай. Проезжий всё ещё не мог опомниться, встал, умылся, присел к чаю, поглядывал на хозяйку и не доискивался слов ни для вопроса, ни для ответа. Она, по-видимому, ничего не знала о том, что ночью с нею сталось, а он не знал, как это понять и что обо всём этом подумать. Напились чаю, слуга вытаскал вещи барина, рассчитались с хозяйкой, которая была до того умеренна в своих требованиях, что никак не хотела принять плату за что-либо, кроме овса и сена. «Хлеб-соль отплатное, взаимное дело, – говорила она, – за хлеб-соль расплачиваться грех». Наконец, по крайнему настоянию проезжего, она согласилась, чтобы он положил деньги сам на окно, где лежало уже несколько мелочи, сказав, что в таком случае они пойдут на раздачу нищим.

Барин сел в коляску в раздумье о ночном приключении; слуга обошёл ещё раз кругом, осмотрел гайки и винты, поковырял пальцем на одном месте, где, как ему уже давно известно было, недоставало гайки, и, поковыряв, заглянул туда, будто хотел удостовериться, не выросла ли она, может быть, за ночь, потом он уселся на запятках, сказав громко: «С Богом!», и ямщик тронул лошадей. Хозяйка, проводив своего гостя на крыльцо, воротилась в избу.

В эту минуту, когда коляска, едва только выехав из ворот, поворотила направо и поравнялась с самой избой старушки, раздался глухой гул и треск, и вся избушка рухнула в облаке пыли. Первая мысль проезжего была, что перед ним пожар, но вслед за тем он опомнился, закричал «стой!» и, выскочив из коляски, которую испуганные лошади промчали сажень сто дальше, воротился пешком на место происшествия. Изба, в которой он ночевал, обрушилась. Сруб ещё стоял отчасти, но вся кровля, со стропилами, с потолком или накатом и переводинами провалилась внутрь. Участие и любопытство заставили проезжего выждать конца: народ сбежался, помещики и помещицы изо всего села сошлись и вскоре разобрали избу и вынесли из неё два трупа – хозяйку и прислужницу её. Более там никого не было.

Все толковали, иные изумлялись, другие утверждали, что они давно пророчили соседке такой несчастный конец, потому что верхние венцы избы и концы переводин сгнили и светились по ночам мышиным огоньком. Вскоре подошли к толпе и два священника этого села. Народ вообще очень жалел о старухе, крестился и сулил ей Царство небесное, называя матерью калек и нищих, богобоязненною и христолюбивою.

– Всё так, – сказал один из священников, – а смерть нехороша: отдала Богу душу без покаяния. Её отпевать и хоронить на святом месте нельзя.

В числе окружающих нашлись люди, которые в уважение доброй памяти старухи заступились за прах её и стали упрашивать священников, чтобы её честно похоронить, как женщину, которую все поминали одним только добром; но священник отказывался, и собрат его с ним соглашался.

Тогда проезжий вдруг вспомнил, чему он в ночи был свидетелем. Подумав немного, он обратился наперёд к стоящим тут помещицам и рассказал им ночное похождение. Все слушали его с величайшим любопытством и изумлением, крестились и молились; подойдя к обоим священникам, они просили их выслушать показание проезжего, который повторил гласно то же, рассказав всё, что видел, во всей подробности, присовокупив, что готов сейчас же присягнуть в истине своих слов.

– Какой же это был священник? Не из нас ли кто-нибудь? – спросил один священник.

– Нет, – отвечал проезжий, – это был низенький старичок, худощавый, в белых кудреватых волосах и с узенькой бородкой почти по пояс.

Все с изумлением взглянули друг на друга, а некоторые от благоговейного страха отступили шаг назад: все узнали в этом описании умершего года за два сельского священника.

Подумав немного и посоветовавшись между собой, священники решили, что, стало быть, старушка умерла не без покаяния, а исполнив все христианские обязанности, и поэтому она была отпета и похоронена при большом стечении народа как добрая и верная христианка.

Когда наши войска воротились домой из-под Франции, то охочим сказан был отпуск на целый год. Годов с восемь из дому мне вестей не было никаких: не то померли все – Царство им небесное, – не то живы; а пора была такая, что тут было не до писем. А что, сказал я землякам, пойду и я; денег, благодаря Бога, у меня много, потому что жалованье шло заграничное; хоть повидаться, поотдохнуть да порассказать, каков на свете Париж-город живёт.

И пошёл. С места наняли мы подводу, а нас было человек десять попутчиков; прошли вёрст двести, тут отделились от нас трое, а под конец, на границе своей губернии, Курской, осталось нас только двое земляков. Опять-таки наняли было подводу, да в Фатеже товарищ захворал, остался в больнице, а мне выжидать его не приходилось, и я пошёл дальше. Одному подводу нанимать не по карману. Не привыкать стать нашему брату журавлём шагать, да и недалече. Я вскинул котомку за плечи, взял посох в руки да и пошёл один путём-дорогой. Места не то чтобы знакомые, а всё уж не так далеко: вёрст сто и всего-то от дому, – так и идти как-то стало веселее.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Служивый. Руководитель Черниговского шлюза. 1909. Библиотека Конгресса США

Настигли меня сумерки на большой дороге, за поворотом с Фатежской на Курскую; а пора была осенняя, глухая, тёмная: пришлось искать, где б преклонить на ночь усталую головушку. Тут по дороге было много постоялых дворов, и хотя нашему брату служивому эти постоялые дворы не больно сподручны, а выгоднее и спокойнее заходить в деревню к простым мужичкам, да уж делать было нечего, выбирать некогда. Я остановился да стал осматриваться, в которые бы ворота постучаться, навстречу мне идёт какой-то, видно, зазывать вышел, да и говорит: «Что, земляк, не ночевать ли?.. Просим милости на хлеб на соль». Я, отозвавшись да отблагодарив, подошёл, а он, разглядев, что перед ним служивый, и отворотил было от меня рыло-то: дескать, с вашего брата взятки гладки и за беспокойство поживы не будет!

– Ну, зазвал, – сказал я, – так уж не откидывайся, земляк: ведь я домой пришёл, это моя губерния, а что проем – заплачу. Не бойся, на это станет: ведь я из заграничной армии.

Услышав это, он опять подался: стал поласковее; а известное дело, что в те поры все наши из-за границы приходили с деньжонками.

– Ну, – говорит, – с Богом, поди. Вон это двор мой. Скажи хозяйке, что я прислал; а мне надо ещё тут побыть: не будет ли обоза; никак под горой кто-то покрикивает.

Вошёл я в избу, помолился, поздоровался, гляжу – хозяйка не старая, видная, здоровая.

– Коли хозяин прислал, – говорит, – так с Богом, распоясывайся.

Распоясываться нашему брату служивому нечего: расстегнул шинель походную, да и вся недолга! Поразговорилась хозяйка и ласкова стала: то пожалеет за нужду военную, то пошутит да приголубит, про походы расспрашивает и какую кто поживу принёс от француза.

– А кому какое счастье послужило, – говорю я. – Известно, что с бою взято, то и свято. Ну и жалованье царское шло нам серебром да золотом.

– Стало быть, и все вы богаты воротились?

– Иной, – говорю, – порастряс всё там, то за французскими пунштиками, то с немцами бирки потрынкал, кто во что горазд, благо своя воля.

– Да уж от вашего брата, – говорит, – что путного ждать! что ж, и ты таким же гоголем домой пришёл?

– Ну, – говорю, – кто Богу не грешен, царю не виноват, однако я был не из первых гуляк: не то чтобы всё прокутил, а помнил и своих. Вот теперь и пришёл домой, да коли даст Бог, застану кого в живых, а, надо быть, две сестры мои уж подросли, так я их и уважу, по червончику-другому им на приданое принесу.

Пришёл хозяин, а хозяйка подала щей. Как я поглядел на него при огне, что-то больно не по нутру он мне показался. Сказано слово: «С чёрным в лес не ходи, с рыжим ночи не спи», а уж коли наш брат курский рыжий, так держи ухо остро! Ну, думаю, Господь с ним: мне только бы переночевать да спозаранку убраться.

Поужинал я, помолился, разулся и лёг на лавке, а ночевал я у них один: видно, извозчика хозяин не успел зазвать. Засыпая, я только подумал, как-то завтра рассчитаюсь с рыжим. Ну да не пять же рублей он за свои щи слупит с нашего брата! Известно, полтиной меди чист будешь, а больше не возьмёт.

Уморившись с переходу, как я свалился, когда огонь погасили, так и уснул, только ещё прочитал до половины молитву своему ангелу, архистратигу. Вдруг просыпаюсь ночью, таки вот словно кто меня студеной водой окатил, и сразу вскочил на ноги, гляжу – хозяйка вздула огонь да взяла в руки топор, а хозяин с ножом, да оба прямо идут на меня. Пропал я, стало быть, вот в какую берлогу меня Господь принёс; а при мне нет ни даже щепочки, чем бы отбиться! И сам не знаю, как и с чего это во мне вдруг взялось, будто кто за меня вымолвил, только я, взмолившись хозяину, говорю: «Что ты делаешь! Ведь я не один здесь, ведь нас тут целая рота, меня спохватятся!»

Хозяин мой как будто немного опешил, однако подошёл вплоть.

– Поздно теперь, – говорит, – сказки сказывать!.. Какая рота? Молись, да и аминь тебе!

– Чего ты его слушаешь? – закричала хозяйка и сама кинулась на меня с топором.

Я только успел призвать на помощь ангела своего, святого архистратига, как кто-то шибко застучал в ставень, – молчок; а с улицы голос подал кто-то да ещё шибче забарабанил.

– Кто там? – закричал хозяин, подняв надо мною нож, чтоб я не поспел крикнуть, между тем как проклятая баба опустила обух и прислушивалась.

– Кто? разве не слышишь?.. Не узнал голоса фельдфебеля? Аль заспался?

– Михайло Ларионов, ты, что ли?

Я, ни жив ни мёртв, отозвался.

– Собирайся живее, – продолжал фельдфебель, – рота выступает. Чего зеваешь? Да живо! Не то я подыму!

Рыжий с хозяйкой задрожали, словно лист на осине, да оба разом пали мне в ноги, говоря: «Не погуби, ради Спаса святого, не погуби!..»

Я схватил котомку, сапоги, шапку и выскочил из избы, сам не помня как. Не могу понять по нынешний день, как я отпер впотьмах сенные двери, как растворил ворота либо перескочил через забор, – ничего не знаю. Выбежал на улицу – всё темно, ни зги не видать, и никого нет. Я взмолился ещё paз своему архангелу и пошёл прямо, без оглядки, куда глаза глядят. Вышел на дорогу – отколе ни взялась тройка курьерская, скачет во весь дух прямо на меня: я едва только успел отскочить, да с перепугу закричал что есть силы.

– Стой, стой! – закричал курьер, военный офицер. – Стой! Никак мы кого-то задавили.

– Да чуть было не задавили, ваше благородие! – отозвался я.

– А ты кто таков?

– Служивый, ваше благородие, иду в домовой отпуск; ночь настигла, ваше благородие, сделайте отеческую милость, подвезите…

– Садись, – сказал добрый офицер.

Сели и понеслись. Покуда рассвело, так уж мы были вёрст двадцать за Курском. Тут я поблагодарил офицера и пошёл своим путём в сторону.

– Да кто ж тебя спас от ножа и обуха? – спросили слушатели Михайла Ларионова. – Кто же постучался в ставень и сказался фельдфебелем?

– А вы и не догадались?.. Эх вы, маловерные! Вот то-то и есть! Кто на войне не бывал, тот досыта Богу не маливался! А кому же я взмолился? А кто за меня стоял, держал под своим покровом в сорока сражениях, от вступления французов матушку Россию до самого занятия Парижа?

Б. В. Зворыкин.

Сказочный град. Открытка

– Подумаешь, Владимир-городок – Москвы уголок, и далече ли? Рукой подать: всего-то два-девяноста; и на большой дороге, и место торговое. А что-то Божьего благословения нет: никто во Владимире не разживался, истиннику не хватает; купцы перебиваются кой-как и живут, словно только в гости приехали; и город беден, нет там никому, что называется, ни наживы ни покою, ни дна ни покрышки.

– На всё, братец ты мой, есть причина, – сказал другой собеседник, – давным-давно, ещё, знать, при великих князьях, владимирцы согрешили перед Богом, посамовольничали, не приняли архипастыря, хотели своего, что ли, поставить… хоть и давно было, а вот даром не прошло: и поныне зовут их святогонами, и никакое дело у них не спорится. Отцы терпкое поели, а внукам оскомина пала…

– Нет, сударь ты мой, – начал третий, – вот Васильсурск городок, так уж на том, видимо, лежит гнев Божий. Город на двух судоходных, рыбных реках, место бойкое, самое торговое, рыболовство хорошее – кто сурской стерляди не знает? Она и в Питере, и в Москве в одной цене с шекснинскою; и сбыт на этом месте всякому товару; вниз и вверх по Суре места хлебородные, земли обильные, хлебная торговля и обороты в ней большие; проезд на все четыре стороны, разгон такой, что, казалось бы, одними постоялыми дворами надо городу разбогатеть. А нет тебе вот ничем-ничего; бедность такая, что разве только с голью потягается, город обнищал, народ измошенничался – голыш на плуте, плут на голыше да плутом и погоняет… А отчего? Нет Божья благословенья. Когда в старинные годы васильсурцы стали вдруг наживаться, как повалила им деньга со всех сторон, так они забыли Бога, забыли и добрых людей. Три церкви у них развалились, а им не до того было, чтобы, себя сберегая, позаботиться о Божьем доме; все три церкви до того развалились, что службу остановили. Вот и согрубили васильцы перед Господом и каются теперь. Что ни деется на свете, всё по грехам нашим. За беззаконие и встарь погибали, ныне погибают, да, вишь ты, не верим. Господь долго терпит, да больно бьет. Вот послушайте бывальщину.

В Олонецкой губернии, в глухом бору, среди такого болота, что летом, почитай, езды туда не было, стояли рядом две деревеньки: одна таки коренная была, а другая выселок из неё, как стало тесно. Поляна выдалась чистая, сухая, травная, водопуск гребнем шёл поперёк, посередине, и только тут по нём и были каменья; а то всё хорошая земля, хоть и не так много её было; да там, брат, и клок доброй земли в диковину. Одна деревня, на изволоке, – по одну сторону водопуска, другая – по другую; из одной через гребень только виден крест деревянной церковки, которая стояла по ту сторону ската. То коренное село было, а это выселок. Вот как расселились мужички на этом приволье да как принялись бабы рожать детей, оно и опять тесно стало, и земли маловато, пришлось искать промысла. Питер под боком, заработки есть; стали ребята туда ходить, и сталось так, что из этих деревень пошли все столяры и конфетчики. Так и завелось: старики и бабы пашут, а молодцы все в Питере, в конфетчиках, да в столярах; а через год либо два идут домой с денежками, на поправку хозяйству; а побывал дома – опять в Питер. Эта шатущая жизнь их, видно, и поразбаловала, и пошло много ребят разгульных и пропойных.

Вот как-то по осени и воротилось их домой из Питера много; пришли ватагой, Богу не помолились, а за вино, за песни да пляски. Деньги с ними были, вот и задумали складчиной погулять. Оно, конечно, попировать и погулять после долгой отлучки можно, отпраздновать то есть благополучный приход и, пожалуй, угостить деревенскую братию, да знай час, и меру, и время; а они затеяли это в Господень праздник да с утра: поп в колокол, а они в ковши. Собрались они все в одну деревню, в село то есть, в ту, где стояла церковь, и все забились в одну избу. Пошла у них попойка такая, что дым коромыслом: празднословят, богохульствуют, перепились, себя не помнят, – а в церкви насупротив служба идёт. Соблазнили, окаянные, весь мир: всё, вишь, обрадовались приходу своих, никому не захотелось отстать от попойки, так церковь и осталась пустою. Как заблаговестили к достойной, то у них шум и крик поднялся пуще прежнего, инно в церкви слышно стало, и сам священник, смущаемый соблазном великим, оглянулся в ту сторону, откуда слышались крик и песни…

В это самое время вошёл в избу к пирующим незваный гость, непрошеный, с кем дай Бог век не встречаться и в былях его не поминать: мохнатый, чёрный, как есть с рогами, со змеиным хвостом; вошёл и наготы своей не прикрыл, только что большой порожний мешок у него под мышкой: не морочить, стало быть, пришёл, а уж прямо за своим делом, с обухом. Пришёл да и стал в дверях. Мужики мои, пьяны – не пьяны, а все отрезвились, хотят крест сотворить, ан уж и рука не подымается: больно врасплох их, сердечных, застал. Вот он и стал считать их: это мой, говорит, первой, и другой мой, и третий мой, а на которого пальцем укажет, тот и сидит, только головой мотает да глазками хлопает, а уж без рук, без ног, без языка. Пересчитав всех, достал он из-под мышки мешок, встряхнул его да взял вот этак в левую руку, а правой рукой и пошёл хватать их да сажать в мешок; возьмёт за голову, ровно кочерыжку, приподымет с места да живьем его мешок, а как, слышь, приподымет которого, то руки да ноги ровно плети болтаются…

– А кто ж тут чужой есть? – сказал он, осерчав. – Не нашим духом пахнет.

А на печи сидела девочка хозяйская, годов десяти. Она прижалась, ни жива ни мертва; а как только заревел он, что кто-то чужой есть, то она перекрестись, как мать учила, да кубарем с печи, да в окно, да давай Бог ноги, что есть духу; без оглядки прямо по дорожке бежит и сама не знает, не понимает куда, сама читает «Богородицу», хоть уж не всю, а сколько знала… за собою слышит она грохот, стук, голоса, крик, визг, хохот… Не оглядывается бедняжка, а бежит что есть духу, да, перевалясь через водопуск, всё прямо и, прибежав в ту деревеньку, упала замертво.

Сошлись люди, сбежались соседи, кто не был у обедни, подняли девочку – через силу могла выговорить, что с нею сталось. Слушая её, нехотя люди стали оглядываться на гребень, на село, да и дивуются: как так? не видать за горой церкви, куда она девалась? Вышли на гребень – нет деревни, нет ничем-ничего. Пар либо дым киселём стоит на том месте. Сдивовался народ, крестится, стоит и смотрит: что это будет?

Стал туман прочищаться, а посредине объявилась гора. Стоит, вот будто спокон веку, а её не было прежде никогда. На горе сидит чёрный петух; он захлопал крыльями, прокричал трижды и пропал. Прочистился наконец туман: и места не знать, где деревня стояла, гора на этом месте, а вокруг горы кольцом разлилось озеро, а вокруг озера болото. Так они, мужики мои, поглядели, развели руками и пошли по домам.

Деревня пропала, а к горе и к озеру нет приступу: болото летом не пересыхает, зимою не замерзает. Петух по временам сидит на верхушке на горе, когда туман расстилается понизу, только молчит, не хлопает крыльями, не кричит. В праздники Господни в иную пору слышен звон колокола на озере: то ровно по покойнике перезванивают, то к обедне благовестят, а как зазвонят к достойной, то озеро и забушует, и забурлит… после опять всё утихнет, будто ничего не бывало. Сказывают, что и колокол ину пору по ночам на берег выкатывается и опять уходит на дно; сказывают, будто вся гора на озере плавучая и что ветром подгоняет её то ближе к одному берегу, то к другому; сказывают ещё, будто раз как-то молитвами проходящего инока церковь стала было подыматься и крест уже выказался из воды, тогда петух опять появился на горе, а гора поплыла на то место, где выказался крест, и накрыла всё… с тех пор никто более ни церкви, ни креста не видал; а только после сильной бури озеро выкидывает на берег, что выбьет водой из потонувшего села со дна озера: черепья, ночвы, деревянные ложки, берестянки, туески, обечайки. А изо всего села этого никто не спасся, ни одна душа, кроме этой девочки.

Кого не сведут с ума клады, если он только соблазнится раз каким-нибудь сбыточным или несбыточным преданием, рассказом, таинственным слухом или народною молвою и возьмёт заступ в руки? Заманчивое и соблазнительное дело! С работы будешь горбат, а не будешь богат; трудись век, едва заработаешь на хлеб. А тут стоит только удачливо попасть на след да осторожно и умеючи взяться за дело – с вечера вышел с сумой, а наутро воротился в золоте.

Везде почти бывали, в прежние или в позднейшие времена, различные перевороты, при коих разорялись села и города, разбегался народ: часть имущества он уносил с собой, часть прятал, зарывал в землю, остальное доставалось неприятелю. Всё это сохранилось в тёмных преданиях народа, обратилось для кого в простую сказку, для кого в священное предание, украшенное сказочными добавлениями, и стоит только раз кому-нибудь, разгорячив воображение своё или приняв умышленно таинственный вид, дополнить от себя то, чего в предании недостаёт, например назвать место, где скрыт мнимый клад, – и предание пойдёт в этом виде далее, перейдёт даже на потомство и заставит кого-нибудь со временем поискать счастья своего там, где его, вероятно, нет и не бывало.

Есть и другого рода поводы подобных преданий: в былое время кой-где важивались шайки разбойников, у которых не бывало ни банков, казначейства, ни даже надежной осёдлости, под охраною которой они не могли бы обеспечить богатства, изредка приобретаемые их промыслом, и они зарывали их в землю. На этом основании преступники разного рода, сидя под стражей, нередко сами распускали ложный слух о зарытых ими деньгах в надежде соблазнить и подкупить этим сторожей своих или, по крайней мере, найти случай ускользнуть из-под замка и запора для указания места, где мнимые клады эти зарыты. Наконец, простолюдины наши, не только в старину, и поныне, иногда зарывают деньги свои в горшках и котлах, в берестовых котомках и кувшинах из опасения лишиться богатства своего либо по проискам и вымогательству людей, от коих они зависят, либо от воров, которые с большим искусством разузнают всегда наперёд, где именно у такого-то богатого мужика лежат в дому деньги, потом уже до них добираются по готовым и известным им следам.

Как бы то ни было, а все обстоятельства эти поселили в народе необычайное легковерие к кладам и дали плутам средства прибирать к рукам кладоискателей и, в ожидании мнимого богатства, располагать настоящим имуществом обманутых. Вот источник служащих, собственно, для этой цели, для мошенничества, кладовых записей, составленных будто бы хозяевами кладов для памяти и найденных после их смерти. Этими тайными записями, а иногда и простыми заметками в довольно общих словах, плуты торгуют, вызывая охотников покупать их за наличные деньги и делая ещё, сверх того, – более для вида – условия о разделе клада, если бы он отыскался.

Но вот является новое обстоятельство: предание заверило меня, что около такого-то места лежит клад разбойника Кудеяра или даже Ваньки Каина, Гаркуши, Гришки Отрепьева; после долгих стараний и издержек я приобрел наконец и таинственную запись, в которой место это довольно подробно означено, а между тем все труды мои пропадают: я не могу найти ровно ничего, хотя и изрыл уже вокруг всю местность… Объяснение такого явления очень просто: клада этого нет, потому что его и не бывало и никто его не зарывал, но я этому не хочу верить, а тот, кто меня обманул, и подавно. Итак, клад есть, бесспорно, и надежда ещё не потеряна, но он не даётся: он положен со словцом, с зароком; его стережет нечистый и выдаст только тому, кто сумеет его взять или кто исполнит зарок… Новая забота, новые догадки, розыски, хлопоты и новый случай поддеть легковерного; идут к знахарю, отыскивают спрыг- или разрыв-траву, от которой все подземные запоры и затворы распадаются, либо – ещё лучше – цвет папоротника, при свете коего земля сквозит, делается прозрачною, клады выходят наружу и без всяких хлопот даются в руки.

Между тем нельзя оспаривать, что если не кладоискатели, то другие люди от времени до времени случайно находят неизвестно кем и когда зарытые в землю деньги, – и вот это служит новым торжеством и в то же время предметом зависти и подстрекательством для первых. Например, баба мыла белье на речке, на таком месте, где тысяча баб или, по крайней мере, тысячу раз бабы полоскались до неё; на берегу стоял всем давным-давно знакомый ивовый пень, который едва только за память стариков когда-то был в сучьях и зелени. В этом пне с таких же едва памятных времён было просторное глубокое дупло, наполненное снизу илом и песком от выступавшей ежегодно речки. Баба складывала белье на пень этот, а некоторые вещи положила и в самое дупло, коего отверстие становилось с году на год шире; когда же она стала выбирать опять бельё своё из дупла, то заметила там какой-то цветной лоскуток, который тянулся из-под песку и разлезся у ней под пальцами, когда она за него потянула; порывшись рукой немного глубже, она вынула глиняный кувшин, наполненный серебром старого чекана. Другой пахал и выпахал из земли завязанное с двух концов голенище, из которого посыпались старинные рублевики; третий рубил избу на новом месте и хотел подкатить, для стула под сруб, изрядной величины камень, который искони лежал на одном месте; под камнем оказалась железная ржавчина и навела мужика на след зарытого тут некогда железного котелка, который уже весь обратился в ржавчину, но в нём стоял ещё другой, медный, несколько уцелевший и притом насыпанный вровень с краями древним русским серебром, удельных времён.

Неподалеку селения Сердобского уезда, Саратовской губернии, коренного месторождения всех преданий и поверий о несметных богатствах, зарытых некогда волжскими разбойниками, – около этого селения есть небольшой курган, мимо коего редкий из крестьян повезёт вас, не рассказав, что тут лежит невесть какой большой клад, положенный, однако ж, неспроста, а на известное число голов; но как известное число это неизвестно, да притом и никому неведомо, сколько голов уже погибло при безуспешных попытках поднять клад и скоро ли урочное число жертв исполнится, то и никто не знает, скоро ли клад этот дастся кому-нибудь в руки! Между тем один из крестьян этого селения, довольно плохой хозяин и работник, задумал разбогатеть без больших хлопот и придумал вот что: прикормив к себе какого-то сироту, мальчишку, который побирался, мужик мой отправился в полночь – время, в которое только и можно искать клады, – к этому кургану и взял мальчика с собой: он располагал поднять клад его руками, с тем, что если надобно ещё кому-нибудь сложить голову свою по зароку, то пусть-де пропадёт этот безродный сирота. Пошли, и мужик строго наказал своему товарищу не креститься и не поминать Бога во всё время, что они будут работать над кладом, а также не робеть и даже не оглядываться, что бы ни случилось, удостоверяя, что все голоса, которые, может быть, будут слышны в это время, и все страшилища, которые дразнят языком кладокопателя, ничего не смогут сделать, если не робеть и не смотреть на них, потому что всё то есть мара, то есть один обман чувств, но стоит только оглянуться или струсить, и нечистая сила тотчас возьмёт верх и одолеет: тогда пропадёшь.

По приметам, которые мой мужичок исподволь выспросил или подслушал тут и там, он принялся рыть на известном месте кургана. Ночь была довольно темна и тиха, но небо ясно. В ту минуту, как мужик с наговорами в первый раз ударил заступом в землю, звезды, все до последней, попрятались и уж не видать стало ни зги. Мужик усердно продолжал работу; вдалеке, с полуночной стороны, послышалось отдаленное завывание, и вскоре налетела страшная буря, которая стонала и бушевала по степи и перегнала через курган несколько кустов перекати-поля. Мужик всё ещё на робел, даже попытался ударить заступом один из кустов этих, не рассыплется ли он кладом; он уже вырыл яму в колено и, к радости его, буря начала утихать, как вдруг усилились вой и стоны, послышалось множество голосов, конский топот и бряк оружия: ближе, ближе, и на дороге, которая проходила под самым курганом, выстроилась грозная рать, на конях, в старинных доспехах, а глаза у людей и лошадей горели ровно угольки, и пар из ноздрей коней валил огневистый… Только что мужик мой успел струсить, как конная рать эта зашевелилась, встряхнулась, люди все в голос начали кричать непонятные речи, лошади заржали таким голосом, как ржёт один только нечистый; затем поднялись стук и бряк, скок и топот, пальба пищалей – и мужик мой, выскочив из ямы, пустился бежать… Грозная рать гналась за ним по пятам до самой околицы. Тут вдруг вся мара исчезла, как в землю провалилась; ночь по-прежнему была тиха и звездиста, и петухи, без которых дело это никогда не обходится, подхватывали и выносили «кукареку» вслед за своим запевалом… И на этом-то поиске бедный сирота пропал без вести, а яма, вырытая мужиком, оказалась заваленною. Полагают, что она обратилась в могилу для сироты, и место это получило название сиротской могилки.

В окрестностях Киева простолюдины также много занимаются кладами, частию городские, частию подгородные. Жил, а может быть, и теперь живёт там мещанин, из бывших казаков, Лупопупенко; он в числе многих других, по-видимому, посвятил всю жизнь и малое достояние своё кладоисканию и упорно продолжает дело, несмотря на все неудачи, растрачивая всё, что приобретал другими способами. У него хранились в тайниках, между прочим, до десяти железных щупов или буров, разных размеров, и множество землекопных снарядов. Он отправлялся в течение лета с товарищами на розыски и рылся целые ночи напролет, тщательно размеривая, по записям и преданиям, расстояния по разным приметам и запуская в землю свои щупы.

Зима приходила к концу, и Лупопупенко стал опять сильно думать о предстоящих поисках, которых он жаждал, как рыба воды. Надумавшись и взяв тайком от хозяйки кошель с целковыми, которые заработаны были в течение зимы мелочною и в особенности табачною торговлей, он наперёд всего отправился с Подола в Печерскую часть города, где жил давнишний знакомец его, державший росписи кладам. По словам этого человека, драгоценные росписи составлены были мало-помалу многими лицами, частию уже очень давно, и пополнены достоверными сведениями из предсмертных показаний и покаяний бродяг и разбойников и других лиц, знавших эти тайны.

После первых приветствий Лупопупенко сказал:

– Ну, отец, я пришёл за нашим делом: вот деньги тебе, сполна – уж молчи, пожалуйста, чтобы меня ещё жена не побила, – да отдай мне записи, как обещал, все пятнадцать; да смотри же, покуда я не обыщу все места, не давай же другой росписи никому; а то ты, пожалуй, спишешь да и другому кому продашь, а мы с ним там и сойдёмся, в чистом поле, да друг друга испугаемся.

– Небось, – отвечал тот, – я не такой человек; вот, гляди, как была старенькая бумажка, вот и приписка в разные, давнишние годы, разными чернилами, так она и есть: видишь? Только вот что, Захар Прокофьич: ведь я, по уговору, на два года продаю тебе роспись; а через два года, то есть вот как ныне, прощеный день Сырой седмицы, хоть ты нашёл не нашёл что, а роспись мне принеси опять: она заветная; а уж за то, что нашёл, всё твоё, мне, только по-людски да по-божьи, как то есть закон повелевает, одну третью часть отдать, и уж я на совесть твою пошлюсь. Бог накажет, коли обманешь. Прочее всё твоё; только заручись, что через два года роспись принесёшь опять.

Согласились, сосчитали и убрали деньги, выпили по маленькой и принялись оба вместе разбирать свод записей. Вот он, от слова до слова:

1) Закопаны суть деньги на Крещатике, там, где прежде был попов двор, под колодою и под плодовым кустом, в казане.[39]

2) Тоже закопаны деньги и большое количество серебряной посуды, до 200 пудов, и серебряных ключей, в роще под Киевом, на краю возле Васильковской дороги, между двумя балками, на которых стоит по березе.

3) На лыбедской дороге, в Киеве, которая начинается от рощи в три аршина, закопан казан и глек[40] червонцев.

4) Посредине рощи, под Киевом, в яру возле сосны, на три аршина от оной, закопан большой горшок карбованцев,[41] также и малый горшок.

5) В селе Гусачовке, под корчмой, с левой стороны в углу, закопано 4100 рублей. Клад сей положен на 12 индюшечьих голов.

6) На Климовской горе, в Киеве, есть погреб в яру по левый бок от церкви Воздвиженья. В том погребе 14 бочек серебра.

7) В селе Гвоздовке, под корчмою в углу, закопаны с левой стороны 400 червонцев и шпага, облитая золотом. Со словцом.

8) В селе Германовке, у шляхтича Коряского в огороде, в углу, закопан большой казан денег. Место светится тому, кто три дня тощает.

9) В левой браме[42] в Киеве, на смежном валу с левой стороны, закопано великое множество серебряной посуды.

10) В Киеве, на Кирилловском поле, есть могила: в той могиле казан и четыре сундука с серебряной посудой и деньгами.

11) В Киеве, на роге Детынке, закопан бочонок с червонцами.

12) В Киеве на Крещатике – глек с червонцами, под черемухой.

13) Под рощею, между двумя дорогами, под кривой березою, на запад солнца, третья ступеня[43] – казан червонцев.

14) Против пригорка к Вышгороду, на долине, три сосны по белому озеру, а на тех соснах приметы: на одной три, на другой две, а на третьей одна посека, или знак. Между ними закопана воловья кожа денег.

15) За Днепром, возле красного трактира, казак, возвращаясь в 1812 году с французской войны, заболел; а близ того есть сосна, а на той сосне казак вырезал саблю и пику, и под тою же сосной выкопал саблей неглубокую яму и положил там в сакве походной большое количество денег, червонцами. Не доехав до дому, он помер, сознавшись священнику…

Перечитав заманчивую роспись эту несколько раз и расспросив хозяина своего, в котором из этих мест было уже искано и каковы были последствия, Лупопупенко раскланялся, выпив на дорогу ещё маленькую, и решился вскоре, по разным приметам, начать поиск свой с № 13. С трудом только достало у него терпения выждать, покуда земля немножко прочахла из-под снега: беспокойство мучило его, и нужда подгоняла; в доме давно уже почти нечего было есть, и жена, зная, что деньги были, и не получая в них никакого отчета, грызла казаку голову и день и ночь.

Место осмотрено было с большою осторожностию днём, несколько раз; две дороги под рощей найдены, а также две или три кривые березы. Лупопупенко мучило сомненье, под которою из этих берез лежит клад; наконец он, однако же, сообразил, что это должно быть под самою толстою, старою березою, и начал готовиться в путь. Обманув жену как и чем мог, он собрал в полночь снаряды свои: щуп, заступ и лом, и отправился под кривую березу. Как он там отмеривал шаги на закат солнца, щупал, где земля порыхлее, и наконец принялся за работу – этого мы в подробности не знаем, но он возвратился домой ночью же, растеряв дорогою лом и заступ, и в таком страшном виде, что жена, прежде ещё, чем успела вздуть огня, а как только отворила дверь и услышала дыхание его, перепугалась насмерть. Сперва думала она, что Лупопупенко воротился пьяный, но сама божилась после, что вскоре убедилась в ошибке своей и поносила его понапрасну, и пьян он не был, а насилу опомнился и оклемался. Он уверял после, что глухое завывание по роще вскоре начало раздаваться и усиливалось постепенно, по мере того как он дорывался клада; наконец по лесу пошли огни и такие страшные голоса, что он поневоле оглянулся в сторону, но тогда увидел он вокруг себя такие страсти, что ни подумать об этом, ни пересказать не может. Он не вытерпел, бросил всё и побежал; черти гнались за ним, улюлюкая, как по волку, травили его огненными псами, и как ушёл он и как попал домой, и сам не помнит.

Но охота искать клады всё ещё не покидала Лупопупенко, и, потужив с неделю и отдохнув, он опять пошёл посоветоваться с тем же приятелем своим из Печоры, а этот, для утешения верителя своего в беде и неудаче, дал ему на придачу ещё одну запись, которая указывала самый верный и несомненный клад. Во время киевского большого мора, в 1778 году, говорилось в записи этой, какая-то большая барыня, со всей семьей, домочадцами и пожитками, выехала из города и остановилась на известном месте в лесу, обозначенном двумя толстыми дубами. Но, захватив с собою чуму, все они в лесу перемерли, а деньги и драгоценности наперёд зашили в воловьи шкуры и зарыли в землю, вместе с убитыми для этого волами. В записи было также сказано, что щуп на этом месте, на глубине двух аршин, останавливается на воловьих костях.

Итак, решено: Лупопупенко идёт за этим кладом, но страх от первой попытки отнял у него несколько храбрости, и потому он решился пригласить с собою двух надежных товарищей.

Пошли, отыскали два дуба, размерили между ними расстояние шагами и хотя не могли ничего нащупать прутом или буром, но уже решались было без этого приступить к работе, как Лупопупенко, отойдя немного в сторону, среди тёмной и бурной ночи, вдруг закричал диким и страшным голосом… Товарищей его будто громом оглушило и мотнуло в сторону; без памяти бросились они бежать, и долго ещё вслед за ними раздавался пронзительный, отчаянный крик несчастного Лупопупенко, которого, без сомнения, черти терзали по клочку, по волоску…

Прибежав без памяти домой, товарищи, однако же, постепенно опомнились и стали догадываться, что сделали дурно; они созвали ещё несколько молодцов и пошли гурьбой выручать у чёрта казака… Как только подошли они к нечистому месту и подали робкий голос, как в ту же минуту бедный Лупопупенко стал отзываться настоящим волком; они подошли несколько ближе и стали с ним перекликаться и переговариваться; он звал их на помощь, уверяя, что он гибнет совсем, что скоро дух испустит, если его не выручат; а они, не желая связываться с таким опасным и непосильным врагом, не решались подойти… Мало-помалу, однако же, он умолил их раздуть огня и идти к нему всем вместе, осенясь крестным знамением и читая молитву ангелу-хранителю; робко приближалась толпа, и наконец увидели, что бедный Лупопупенко нашёл клад; он попал в волчий капкан.

Кто бы разуверил его, если бы он сам как-нибудь вырвался и ушёл, что его не чёрт поймал зубами за ногу? И сам он догадался, в чем дело, тогда только, когда товарищи подошли с огнём и осветили казака в капкане.

– Ну, капкан так капкан, – сказал он. – А чёрт таки не дал мне спуску: страсти были неописуемые, невообразимые, по диавольскому наваждению; и я стоял против нечистой силы носом к носу и не мог тронуться с места! Несите меня, братцы, домой… Что-то хозяйка скажет?

Как подумаешь да порассудишь, что иной голыш, бедняк бьётся из-за последней деньги, из-за куска хлеба, колотится, что козёл об ясли, весь век, да и то, бывает, не добьётся до торной тропы, чтобы пройтись, как люди ходят; а иной, Господень крестник, только шапку наставит, и валится всякое добро и милость, живи да поживай. Как подумаешь, подгорюнясь, про эту притчу, так поневоле и сядешь, надувшись, как волостной наш, коли его кто обнесёт случаем чаркой, сядешь, да и переведёшь дух, что кузнечный мех, да повесишь голову и сидишь.

Мужичок, сказывают, живучи где-то в понизовом захолустье, так же, по-нашему, всё тужил да тужил, что ему талану нет; а всё, вишь, хотелось разжиться так, ни с чего, здорово живёшь; не то чтобы работой да по́том, а сидючи-глядючи, по белу свету гуляючи, пляшучи да припеваючи; и задумал он разбогатеть кладом. Наладил он песню ли, сказку ли про этот клад, да всё и читает её одну, словно вековую докучную сказку про Сашку Серую Сермяжку; и бредит кладом, и здоровается с тобою кладом же, и прощается кладом, и куска, прости господи, ко рту не поднесёт, не помянув, хоть про себя, клад. Чему же быть тут доброму, коли человеку дурью глаза и уши запорошило, голову набило по самое темя? Люди берутся за цеп, за косу, а он персты расставит пошире, словно грабли, уши развесит да так и ходит по селу дурак-дураком; только норовит, где бы какого старика поймать, чтоб порассказать ему, какие клады бывают, да где живут они, да кому даются, а кому не даются; и в одну ночь, чай, прошатался молодец наш, клада ищучи, то к Лукашкину яру, то под Заячий лаз, то на Мурзинский курган, да, видно, не даётся клад: молодец наш ходит всё тем же оборванцем в сермяжном зипунишке, что на одной подкладке держится, а то бы давно развалился.

Первые клады в понизовых губерниях положили, сказывают, волжские разбойники. Выедут они, бывало, ночью на матушку-Волгу широкую в косной лодке да прикроются сверху рогожами, чтоб не видать было народа, и только воззрятся на расшиву какую-либо в дощаник, в кладную, то и держат прямо в корму. Коли кормщик на путевом судне по обычаю окликнет их: «Мир, Бог на помочь» да «Откуда Бог несёт?», а потом: «Чьё судно, чья кладь, откуда бурлаки?», то чем бы и как добрым людям, отвечать: «Вам Бог на помочь, – оттуда-то, хозяин такой-то, кладь такая-то», да выждать напутного слова: «С Богом!», да и идти себе своим путём, так разбойники молчат, говорю, на оклик да держатся прямо в корму, а подошедши, кидают причал, а атаман кричит: «Бери причал!» Бурлаки знают, что разбойника ни одна пуля не берет, обух не одолеет; принимают молча причал и на приказ атамана «Сарын на кичку» все до одного прячутся в мурью – в порожнее место промеж палубой и кладью. Хозяин тут управляйся один, как знаешь, а бурлаки ни за что на разбойника руки не подымут. Разбойники влезают на судно, берут хозяина либо приказчика, кто случится, и допытывают: «Где деньги?», а коли устойчив больно да упрям, так бывало и то, что поджаривали на лёгоньком огоньке. Набравши золота и серебра много, случалось, что разбойникам девать его некуда; они и зарывали его в землю и писали на клады эти записки, где лежит клад и кому он даётся; вот, например, запись на клад: «От села Свекловихина на полдни, в семи верстах от Красного яру, супротив большого каменного мару, в двухстах семнадцати шагах, а от раздвоившейся березы в сорока семи шагах, положено кладом, в двух чайниках медных да в котле чугунном, на глубине косой сажени, золотом на двадцать одну тысячу, серебром на семнадцать с половиною тысяч, да золотых с каменьями дорогими перстней два. А клад этот никому не дастся, только дастся он молодому удалому накануне Ивана Купала, коли задом пройдёт от самого села до места и станет рыть, не оглядываясь, не озираючись, да обет положит выкупить трёх человек из острога, да господских троих на волю вольную. А буде зароку не выполнит, то клад пропадёт, в него самого уйдёт и огнём въестся, и в костях мозги усохнут. Слово моё крепко». А какой зарок либо завет кто положит на клад, такое слово и твердит про себя, когда клад зарывает; затем уже клад не дастся тебе, коли завету не исполнишь, во веки веков. Сказывают, что один какой-то обронил запись такую, а мужик нашёл её, вынул клад, сам пропадал без вести сорок лет, а воротившись, выкупил у господина на волю всю деревню свою. Другой клал клад и приговаривал: «На сто голов молодецких», то есть чтобы сто молодцов пришли за кладом этим, а больше он никому не дастся, а лыкодер в лесу тут же подле случился да переговаривал за каждым словом по-своему: «На сто колов осиновых»; переговорив хозяина одним разом – а кто какое слово напоследок вымолвит, по тому и быть, – лыкодер вырубил сто колов осиновых, поклонился ими кладу да и вынул его, и клад ему дался без спору. Опять другой, сказывают, положил клад богатый да не велел даваться никому, поколе на этом месте станет море. Мужичок этот помер, а запись досталась сыну, да только не знал он, как с нею быть и как добыть клад. На селе этом жил мужик, про которого шла молва, что он всякую пору и причину знает и оборот во всяком деле; к нему и пришёл с записью молодой парень на совет да и прогулял по недогадливости своей клад. Мужик этот провёл парня – то тем, то другим его пробавил, а как весна пришла, так подпрудил место, где положен был клад, заметив его колом, да под водой и вынул. Вот-де тебе и море! Есть где-то, сказывают, пугачевский клад; положен в мешке кожаном, а мешок в рубаху, а поверх кладу положен убитый человек нарочно, – видно, чтобы кто рыть станет, подумал, что это-де могила, и покинул бы её. А это ещё слышал кто, что есть жук, который летает ночью накануне Иванова дня и сам норовит налететь на человека: коли рот растворишь да подставишь его и жук влетит, то выплюнь на руку, и у тебя богатый клад; сыпь скорее с руки в мешок либо в шапку да во все карманы – посыплется чистое золото.

Русские виды татар, женщины Кавказа, Россия. 1890. Библиотека Конгресса США

Иные кладут благочестивый клад с молитвою, а чаще того, спознавшись с нечистой силой, с бесовскою властию; тогда уже не вынет его никто, не отдав души чёрту. Много есть кладов татарских и калмыцких старых годов: так к тем уже не приступайся без шайтана либо веди такого ж некрещёного татарина. Эти клады живут без записи, но не вынешь, хоть и знал бы, где лежит, коли с шайтаном не побратаешься. Есть и такие клады, что взаймы дают; приди, попроси честно, с поклоном: дай-де, пожалуйста, кум, сотенку, я принесу тебе накануне Рождества либо там в Духов день, что ли, – и дастся, да только если, упаси боже, обманешь, так пропал: помрёшь, либо рука усохнет, а не то сам пойдёшь по свету белому кладом ходить до поры до времени, поколе кто не ударит тебя, как в драку пьяный полезешь, по щеке, тогда сам и рассыплешься кладом. А есть и такие ходячие клады: мужик, сказывают, ночью нашатнулся на какую-то сапатую кобылу да хотел отогнать её, ударил кнутовищем – она и рассыпалась кладом, да всё старинными золотыми да крестовиками. Другой мужик этак же хотел ночью свинью выгнать из огорода и, бог весть, говорит, отколе она затесалась: тын плотный кругом, что и кошке негде пролезть, и калиточка на запоре, а хрюкает, ходит да по грядам роется. Мужик выскочил из избы, ухватил полено, шарахнул свинью вдоль по боку – она и рассыпалась кладом, да таким, что десять огородов можно купить да по десятку работников ещё на каждый. А то есть и такой клад, что ни с чем не даётся, как только по своей по доброй воле; кто знает, где он лежит, так ходят о полуночи туда да упрашивают его и кумом честят; ино раз десять побывать доведётся да потолковать с ним, поколе покажешься ему, да приглянешься, да ему угодишь; а сдастся, так твой, бери смело.

Всего этого, а может, ещё и побольше того, наслушался молодец наш, словно сыворотки нахлебался: брюхо набито, а ни вкусу, ни проку; уже ничего не слышит, не видит, кроме клада. Одно на уме, одно на языке. Человек видит свинью либо другую какую скотину, так подумает, может статься, ину пору – кого грешная дума не одолела, – подумает разве только, что вот-де, кабы она моя, так я бы её на рынок свез да продал, либо вот, кабы моя свинья, так откормил бы её к праздникам да зарезал, уж по крайности знал бы и помнил, что Бог дал праздник; так подумал бы, говорю, иной человек; а наш молодец, на котором лохмотья серой сермяги держались, как листья кочана капусты вокруг кочерыжки, не иглой да ниткой, а тем, что приросли, наш молодец всё только, как увидит свинку, то и норовит свистнуть её из-за угла поленом – не рассыплется ли кладом? А тут, глядишь, по рылу заденет её поленом, она и околела, и разделывайся да ведайся с хозяином как знаешь. Так-то не раз, бывало, отомнут нашему молодцу за проказы эти бока, что он про себя думает: хоть бы уж самому мне кладом рассыпаться, так уж был бы один конец! Сказывают, что сделал молодец наш раз как-то ещё лучше: повстречал он на чужом селе немого старика нищего, и померещилось ему, что это ходячий клад; он, подошедши, да и давай его, бедняка, колотить, а тот нем, слова не вымолвит, ревёт не своим голосом, а сказать ничего не скажет. Тут набежали ребята, схватили раба Божьего, искателя клада, валяли его часа два, словно гвардейское сукно, да ещё и затаскали было по судам да волостным правлениям, так что вышел он оттуда – еле-еле душа в заплатах держится, весь костяк наружу вылез. Кажись бы, это ли не наука ему, так нет; отдохнул да перемогся – и забыл прошлое горе и готов хоть ныне, хоть завтра опять за кладом идти. То-то забывчив на прошлую беду русский человек: и крута гора, да забывчива!

Подсиживал молодец наш и папоротниковый цвет, выжидал его, как пылинка в засуху росинку, – не дался; собирал и семитравный травник – либо не досушил, либо пересушил, а кладу не доискался; выходил и до зари по ночам подстеречь да высмотреть, на каком месте в сухих буераках черти поминки поминают, потому что слышал от старых людей, что там быть и кладу, – не доискался и чертей; искал он и разрыв- либо спрыг-травы, которую называют и железняком и от которой все запоры и затворы разлетаются и клады сами в руки даются, – так не далась ему и трава эта, бог весть отчего; словом пришлось нашему искателю хоть камень на шею да в воду, коли б шайтан его не помиловал; слушайте.

На самого Ивана Купала, когда настоящая пора бывает клады искать, молодец наш пошёл в ночи в раздумье, куда глаза глядят, и стал думать про себя уже вот что: когда б то найти мне хоть такого сатану, что, сказывают, душу берёт да чистым золотом за неё расплачивается, ах, когда б найти! – не пожалел бы душишки своей, отдал бы чёрту, хоть самому ледащему, только бы отсыпал он мне шапки две этого добра, ей, не пожалел бы душишки, ниже для последнего поганца, которого, может статься, там, на низу, и в ломаный грош не ставят, и бьют, и обделяют, и немного душишек на его долю достается.

Не успел так подумать молодец наш, как, не к ночи рассказывать, закрутился перед ним вихор столбиком, круче да круче, гуще да гуще, вспыхнуло с исподу, от земли полымя, пробежало, словно зарево, по чёрному столбу – и вышел из него, отряхиваясь, человек. На нём смурая епанча какая-то, не то хламида, алая жилетка, смушчатая высокая чёрная шапка с алым верхом, а сапоги с превысокими подборами, так что след по дороге оставался не от всей ступни, а только от каблуков подкованных, да подкованных больно хитро: душкой наперёд, а шипами назад. Молодец наш поглядел на него – обдало его, молодца-то, мурашками, однако пошёл вперёд как ни в чем не бывало. Тот пристал к нему, словно попутчик какой, идёт рядом и заговаривает. Молодец всмотрелся в него – рожа чёрная, рыло широкое, глаза навыкате, брови облезлые, борода щетинистая, уши лопастью, лоб поперёк раздвоился, да из-под шапки комли рогов выглядывают; а как стал господин попутчик кутаться в хламиду да хоронить туда морду, чтобы Герасим не так бойко вглядывался, так показались и лапы перепончатые, словно лягушачьи, да с когтями вершка в полтора. «Молчи, – подумал Герасим (а так звали нашего молодца, хоть сколько ни таились, а пришлось сказать), – молчи, – подумал он, – смекаем и мы кое-что: будем сватами, ударим по рукам».

Слово за словом – попутчик зовёт уже Герасима к себе в гости.

– И дам, – говорит, – тебе, чего хочется, добуду всё это и достану, только и ты мне прислужись, не откажи.

– Чего хочешь, – отвечает Герасим, – того и проси; я ль тебе не слуга буду, весь твой, на веки веков, только дай ты мне натешиться добром своим, чтоб был я в людях человеком, чтоб была и мне честь не хуже других; дай ты мне найти клад, укажи, где он лежит, да пособи вынуть!

– Что клад, – сказал на это попутчик, – у нас есть добра этого довольно, найдётся достаточное число-количество, не рывшись за ним далеко.

А сам тряхнул на ходу одной рукой, тряхнул другою – полны горсти золота. У нашего молодца сердце так и замерло; как увидал он это, ино вперёд попутчика забегает по тропинке, да задом ногами частит, да умаливает и упрашивает:

– Поделись, сватушка, поделись, куманёк, век служить буду.

– Это что, – сказал опять попутчик, – из-за этакой щепоти нечего и рук марать; нет, мы найдём и почище этого. Да ты, признаться, сегодня очень кстати пришёл: в эту ночь мы проверяем клады, пересчитываем их, все ли живы-здоровы и целы; так ты, коли пойдёшь со мною, сам увидишь, что у нас этого добра, как говорится по-вашему, тьма и пропасть. По-нашему, конечно, такие слова означают совсем не то; у нас свой язык, прямой, ясный, без всяких затей. Мы говорим промеж собою на всех языках и наречиях, да только половину слов из обихода своего выкидываем вовсе, а понимаем друг друга не хуже вашего. Сами ж вы или мудрецы ваши твердят: всякое излишество зло, и пилите, и мучите поговоркой этой и себя, и друг друга, а сами же ни в чем меры не знаете; да после ещё плачетесь на беду свою, коли мы в подземных чертогах своих поем вашу же песню: «А нашего полку прибыло!» Смешной вы народ, право, смешной: и хочется, и колется – по этой поговорке своей живёте вы от зыбки до могилы; вот хоть твоя милость, например, половину века отжил, добра никакого в глаза не видал, а не попадись я тебе теперь, так и пропадал бы ты и бедовал в свою голову до самой могилы, а всё бы чертогов наших не миновал, потому что, сам знаешь, живучи не спасался.

– Дядюшка, – отозвался молодец наш, – дядюшка, да я ли не ухаживал за вами, я ли не напрашивался, возьмите меня-де с начинкой, со всем, и душу, и тело, как вот стою перед вами; что же я делать стану, коли не допросился, не домолился вас?

Чёрт плюнул трижды и продолжал:

– Вот то-то, видишь, бестолковый вы народ: я говорю, что и хочется, и колется, вы всё мешаете одно с другим; вам бы этак хотелось выкроить, чтоб и волки сыты были, и овцы целы, пробраться середней дорожкой; за нашего брата хватаетесь, а невесть что поминаете, да по сторонам оглядываетесь, кому бы ещё про запас поклониться, чтобы на случай неудачи было: куда приютиться да чтобы после на нашего брата поклёп наклепать, небылицу взвести, будто-де не по своей воле за эту грамоту взялся, а мы, вишь, соблазнили. Соблазнили! ах вы, горемычные! коли б вы нас сами не затрагивали да двуязычием своим ину пору в беду не вводили, так кто бы стал займать вас и какой бы чёрт стал вам кланяться да в батраки записываться, вот как я теперь, да потешать вас и все прихоти ваши и причуды? Нет, сосед, у нас так нельзя; серёдка на половине – это не приходится; этак не попадёшь ни туда ни сюда, а чёрт знает куда, как вы же говорите: наш так наш, так уже и будем знать, что наш; а не наш, так так и скажи.

– Да ваш же, дядюшка, ваш, весь вот как теперь перед вами; и рожки прикажите мне приставить, коли хотите, только, пожалуйста, не больно великие, чтобы, знаете, хоть под шапкой их не видать было: я и от этого не прочь; что хотите, то и делайте.

– Не в рожках сила, – отвечал сосед, – вы все, вишь, не то городите. Пожалуй, другой у вас и в рожках ходит, да не сюда глядит, а тоже тоскует о всякой всячине. Нет, ты ходи в чем хочешь; постный покрой нашему брату не помеха; мы и сами иногда… Ну да об этом после; вот видишь, гляди-ка сюда, мы дошли до места: есть по чему глазам твоим поразбежаться!

Молодец наш оглянулся – и дух в нём замер от радости; так вот льдом и окатило, а после кипятком. Земля перед ними расступилась, и открылся вертеп весь в огнях цветных, так что глазам не даёт глянуть. Черти, и малые, и большие таскают мешки в кучу, да котлы, да сундуки; один ходит со связкой ключей, да отпирает, да свидетельствует замки и печати, да сымает их; прочие высыпают золото, серебро, дорогие каменья да уже не счётом считают, – куда! тут не найдёшь никакого счёта! – а гарнцами пересыпают да мерками и четвериками. Голова ты моя, головушка, что за пропасть добра, серебра да золота: словно утроба земная перед тобою разверзлась и кажет все сокровища свои, которые накопила со дня мироздания! Страшно глянуть было на богатство это; нашего Герасима взяла бить лихоманка, таки не выждет, думается, не доживёт того часу, когда чёрт наделит его сам этим добром. А черти, как увидали, что привели к ним нового товарища, так вот так и забегали, словно мыши в подполье, и давай пересыпать перед гостем золото из кадки в кадку, из мерки в меру.

«Шабаш! – сказал Гераськин товарищ. – Надо отдохнуть да повеселиться». И все черти покинули работу свою: который на счётах клал – кинул их на кучу серебра; который записывал – перо за ухо да лист на столе перевернул, чтобы, знаете, кому дела нет до письма его, не прочитал, сколько кладов на свете есть и где они лежат; которые считали – те давай кататься по золоту, как собаки по навозу, да подняли крик, смех, визг; а тут, глядь, отколе ни возьмись гусли, рожок, волынка, балалайка, гудок да ещё и бубны: пошла пляска страшная и гульня такая, что Герасим стал уже то и дело оглядываться, не сбежится ли народ с соседних деревень на проказы эти; да нет, видно, спали ещё все, не видать по оврагу никого. Глядел, глядел Герасим наш на всё это да опять стал присматриваться на золото, что огнём ясным блестело: горы золотые с горами серебряными перемешиваются, перстни, серьги, подвески, ожерелья, запястья, зарукавья, поднизи, да всё яхонт, алмаз, изумруд, бирюза; не стало мочи терпеть больше нашему Герасиму, подошёл он к приятелю своему, попутчику, который, видно, сюда домой пришёл и епанчу свою и шапку снял да наземь кинул, а ходил в красной жилетке да, простите меня, в плисовых штанах с золотым лампасом, – подошёл да и говорит ему потихоньку:

– Что ж, дядюшка, наделите меня, грешного, да отпустите…

– Ты ешь пирог с грибами да держи язык за зубами, – сказал, глянув через плечо, плисовый попутчик. – Я говорю, что вам нельзя не завираться. Ну дам я тебе; сказал, что дам, сколько на себе унесешь, ещё, пожалуй, до околицы двух или трёх пошлю с тобою помощников своих, чтобы донесли тебе добро это; да ты не обманешь ли меня после, не откинешься ли?

– Кто? Я? – спросил Герасим. – Я откинусь? Дядюшка, да как хочешь, заставь побожиться, вот тебе крест…

Шарасть! всё как рукой сняло; страшный гром с раскату ударил, и молнией опалило Герасиму бороду, а черти все до одного в глазах его из вертепа в бездну бездонную попрыгали. В один миг, не успел Герасим и крестного знамения повершить, всё пропало; тёмная ночь обдала его градом и дождём, буря завыла, гроза загрохотала, и бедняк лежал долго без памяти. Он проснулся на рассвете в лесу, на скате крутого яра; хотел кричать – нет голосу, нет языка; хотел привстать – ноги отнялись; насилу, сказывают, дотащился он к вечеру на дорожку, там подобрал его мужик да привёз в село. С этой поры Герасим лазил на карачках, протягивал руку Христа ради за насущным ломтем, поколе не дошёл до могилы своей. Языка не доискался он по смертный час свой; тогда только он проговорил, покаялся и рассказал, что сбылось над ним накануне Ивана Купала.

Весною прибыл я в большую графскую вотчину в одной из северных губерний наших, куда поступил я управляющим. Надобно сказать, что я дотоле крестьянами не управлял, кроме своего маленького имения, на котором даже не мог бы прожить сам с семейством; но я знал и любил хозяйство и занимался им уже давно, по-книжному и наглядно. Я полагал, что несколько знаю нашего крестьянина, быт, нужды, наклонности и замашки его, а потому и надеялся сладить с ним и принести некоторую пользу. Словом, я с большим усердием и охотой занялся своею новою обязанностию и начал с того, что стал вникать во все подробности крестьянского быта, и в особенности местного, бывшего до меня управления. И вот, на первых же порах представился довольно замечательный случай для испытания моих управительских дарований.

Рассматривая поданные мне из конторы списки наличности разного рода, я, между прочим, остановился на одной довольно странной для меня статье: в каком-то валовом списке наличных, тягольных и бестягольных крестьян, бобылей, холостых, престарелых, калек, дряхлых и хворых самым диким и бестолковым образом перемешаны были коровы, козы, овцы, люди, гуси, индейки (по тамошнему торы) – и бабы; в том числе, между прочим, показано отдельно: колдунов 3, кликуш 23. Пересмотрев список несколько раз и убедившись, что я не ошибаюсь, что колдуны и кликуши эти, хотя они и поставлены вслед за гусями и утками, относились не до какой-либо известной мне породы домашних животных, а до людей, я велел позвать старшего конторщика: дело, очевидно, требовало объяснения.

– Что это? – спросил я, указывая на вторую из сомнительных статей.

– Кликуши-с, – отвечал тот, посмотрев наперёд со вниманием и убедившись, что тут не было никакой описки.

– Да, это я вижу, но что ж это значит, отчего они кликуши? Кто пожаловал их в это звание?

– Бог их знает: колдуны, должно быть; они как выкрикивают или выкликают, так на них, на колдунов то есть, показывают, испорчены, должно быть-с.

– Кто ж у вас завёл порядок этот, чтоб были кликуши, и давно ли это ведётся?

– Давно будет-с, чай, спокон веку, и не в память старикам. Без этого Божьего наказания никак нельзя: вотчина большая, сами изволите знать, это ведь здесь не то что у вас, а по всему краю, дело известное. Туда вон к Шадринску, опять к Чердыни, так их и невесть что. А по описям ведутся они, то есть значатся у нас для порядка, ещё от покойного графа; и тогда уже были они, кликуши эти, только немного; для этого самого и приказано было их переписать; ну а замест того они пуще расплодились; такая беда, год от году всё больше.

– Hа работу ходят они у вас?

– Которые ходят, да плохо; какая у обедни выкликала, так уж на неделе не работница, отдыхает. Что с ними станешь делать, вон, иной так и свои старики боятся, и старосты; того и гляди, выкличет их по имени, как залает по-собачьи.

– Что это значит? Я тебя не понимаю; ты знаешь, я человек новый; говори толком всё.

Тогда я услышал вот что. Кликуши оказывают порчу и силу свою по воскресеньям и праздничным дням, во время службы, обычно на церковной паперти; как только заблаговестят к достойной, а иногда как запоют херувимскую, то одна из кликуш, стоящих уже из предосторожности у самых дверей в церкви или даже снаружи на паперти, – одна из них начинает завывать диким голосом, или голготать, как выразился конторщик, и её скорее выводят. Тут она начинает заливаться всеми голосами, дразнить всех зверей и животных, особенно же кричит по-свиному, лает и воет собакой. Между тем другие пристают к запевале подголосками, подкатывают очи под лоб, подворачивают талы, как здесь говорят, руки и ноги и наконец всё тело начинает корчить и сводить судорогами; бабы мои падают, закидывают головы, поют и ломаются на все лады до изнеможения; их покрывают чем-нибудь и оставляют в покое, а пришед в себя, они ничего не помнят. Иногда в неистовом крике своём безотвязно повторяют они какое-нибудь одно слово, ломая и коверкая его так, что надобно догадываться и добираться до него с трудом; смысл и таинственное значение этого слова составляет надолго завлекательную загадку для народа, который считает это пророчеством и выводит из того свои заключения. Если кликуша выкрикивает таким образом кого-нибудь поименно, чьё-нибудь имя, то указывает этим на колдуна, который её испортил; колдун этот, слыша такую очевидную улику, и сам не смеет отпираться от вины своей, а либо кается прямо, либо угрюмо молчит. Говорить нечего: улика налицо. Этих-то кликуш и указываемых ими колдунов, по заведённому исстари обычаю, вносили в именные списки и показывали, как мы видели в особых графах или статьях, рядом с торами и дочками, то есть индейками и свиньями.

Во избежание недоразумений замечу здесь, что болезни кликуш в прямом и строгом смысле нельзя назвать притворством, но можно по справедливости назвать шалью, дурью, которую бабы напускают на себя, глядя на других. Нервические и истерические припадки бывают если не прилипчивы, то духовно или нравственно заразительны, возбуждая почти невольно переимчивость, поддерживаемую обычаем и неизвестными отношениями местности. Сильное нравственное сотрясение, особенно кстати приспособленное влияние страха, иногда в болезнях этого рода оказывает волшебное пособие: брось одна дурить, и вслед за нею по причине той же непостижимой переимчивости все вдруг выздоравливают. Само собою разумеется, что в подобном случае является отчасти и прямое притворство.

Я стал осведомляться, не лечили ли кликуш этих, и услышал, что прежде много лечили, всё делали, что люди скажут, да ничего не было пользы.

– Их, сударь, лечить нельзя, – сказал конторщик самоуверенно, – потому что это наслано, по ветру пущено, то есть они испорчены. Бывало, за покойного графа лекарей привозили из города, и много хлопот было, и денег потратили, а толку нет. Который дело своё знает, так сам отказывается, а другой, несмыслящий, пить даёт снадобья разные, ну, от этого, бывало, ещё хуже станет, и бросили. Возили и знахарей издалеча – самых док, случалось, что иной отводил, да только ненадолго, до нового месяца только, а там опять то же. Редко разве, когда сама на колдуна укажет, который портил, и на того, который то есть может осилить его, так поспоруются, да ино и одолеет, который позабористее. А то так вот они и имеются у нас и шатаются; и дома-то у них неспоро, хозяйство запущено, да и работу господскую мало какую исправляют, поэтому и от старых господ ещё приказание было, чтоб не трогать их.

– А на богомолье ходят? – спросил я.

– Ходят, как же, они только этим и дышат и от злой смерти спасаются. Как весна вот только настанет, то и пойдут себе ватагами со всего околотка, и в Воронеж, и в самый Киев другие ходят; а нет, так хоть по здешним монастырям, к Сергию Радонежскому, а ино и в Соловки. Иная воротится, ей словно получше, месяц-другой ходит, словно здоровая, а там опять схватит; как схватит одну, так, глядишь, и все закликали.

Всего этого было мне уже достаточно, чтобы сообразить значение кликуш и подумать о попытке избавиться от них. Я стал, однако, разузнавать ещё под рукою о роде жизни их и об отношениях их к колдунам, коих имена они выкрикивали во время этих страшных припадков. Я вскоре убедился до очевидности, что отношения эти были двоякие: либо баба после какой-нибудь ссоры с мужиком, нередко и после злобных и слишком неосторожных угроз, за кои, под названием «похвальных слов», пришлось бы отвечать, вдруг делалась кликушей и выкликала именно того мужика, на которого зла; либо сам мужик, и в этом случае всегда какой-нибудь отчаянный негодяй, пьяница и ославившийся вор брал на себя звание колдуна, находя это довольно выгодным в житейском быту своём. Здесь звание колдуна даже почетно, потому что их честят, хотя для вида, и очень боятся. Такому колдуну всяк первый шапку сымает, величает его по отчеству, кланяется в пояс, угощает, и потчует, и ублажает; никто не смеет сыграть или отпировать свадьбу, не покланявшись наперёд колдуну-ведуну, не обдарив его и не получив от него согласия или одобрения. Такой мужик, быв до этого в общем презрении и не слышав ни от кого доброго слова, вдруг благодаря глупости и робости прочих входит у них в почет, сидит на всяком пиру на первом месте, ни перед кем не ломает шапки и даже не сымает её на приводе молодых из-под венца и в другие торжественные минуты этого празднества, нарушая самым соблазнительным образом общее приличие и пристойность.

Что касается собственно кликуш, то при осторожном и негласном разбирательстве оказалось, что в числе их не было ни одной путной, работящей хозяйки; все они наперёд уже ославились в быту своём как нехозяйки и как неработницы, а затем уж попали в кликуши. Это до того было всякому известно, что даже сами крестьяне, которые суесвято и слепо веровали в кликуш, перебраниваясь с плохой работницей или попрекая дурную хозяйку, нередко говаривали: «Она, знать, скоро в кликушах будет». За всем тем, если это через несколько времени сбывалось на деле, то все они, не менее того, соболезновали об испорченных, догадывались, кем это наслано, смотрели с каким-то подобострастием на все проделки порченицы и до того сами забывали о пророчестве своём, что им и в мысль не приходило ничего, кроме прискорбной новости, что такая-то стала выкликать. Коли злая баба дурно жила с мужем, ссорилась с ним и потом делалась кликушей, то и сам муж этот нелицемерно оплакивал семейное бедствие своё, сожалея об испорченной и проклиная ведунов.

Подумав об этом деле, я и сам обнаружил к несчастным этим одно только сострадание и жалость, не подав никакого вида укоренившегося во мне убеждения. В первое воскресенье я отправился к обедне с намерением посмотреть внимательно на кликуш наших, не таясь ни от кого, что желал бы их видеть в припадке. Молва об этом разнеслась по селу, и они, точно, на первый раз меня потешили: представление было одно из самых блистательных. Любопытство ли и cострадание моё их поощрили, хотели ль они озадачить и приучить меня с самого начала к такому заведенному порядку и удержать за собою присвоенные им права и преимущества, даже по конторским описям, – не знаю; но они были все налицо и кудесили взапуски.

Оставшись спокойным зрителем до конца этой проделки, я поговорил после кротко с кликушами, сожалел о несчастном положении их и обещал всеми силами постараться, чтобы оказать им пособие, в чем я тем более надеюсь, что граф дал мне на это особые приказания и самые подробные наставления, как и чем именно пользовать кликуш. «С Божиею помощию можете надеяться, – сказал я, – будьте только во всём послушны, покуда вы в своей памяти; в беспамятстве же, конечно, никто в себе не волен, и тогда уж распорядиться, как следует, будет моё дело. Средство, которое граф непременно приказал мне употребить, – прибавил я, – помогло в вотчине какого-то барина, в таком-то месте было много испорченных и кликуш; все они благодаря Бога, теперь здоровы».

На следующий же день я стал делать гласные приуготовления для пользования моих больных. Я приказал очистить во дворе одну половину небольшого отдельного строения, настлал в нём нары, а к окнам приделал решетки; к новой больнице этой приставлен был особый цирюльник и двое сторожей; у крыльца расставлены были два чана, налитые водою; и всё это делалось с большою оглаской и со всеми возможными околичностями, и между прочим бабы наряжаемы были десятками, посменно, для очистки и уборки приготовляемой больницы. Всё это было до того ново в здешнем крае; распоряжения мои и устройство с самого начала обратили на себя общее внимание не только всей дворни, но и деревенских крестьян, а в особенности баб. Нового заведения дичились, но смотрели на него издали с большим любопытством и допытывались исподтишка, что из этого будет и каким образом станут лечить кликуш. Я молчал, не подавая виду, что замечаю это, ходил по временам осматривать заведение своё и говорил только при случае, что граф очень строго приказал мне заботиться об этих несчастных женщинах и пользовать их предписанным способом, не уклоняясь ни на волос от правил.

Наконец пришла суббота, и я уже распорядился накануне с вечера, чтобы все бабы пришли на работу на барский двор. Я приказал под рукой, чтобы непременно и все кликуши наши были тут же налицо, найдя предлог для спешной валовой работы и сказав, что буду угощать. Раздали день по рукам, а я вызывал баб прясть взапуски, обещав лучшим пряхам подарки, а всем вообще угощение. Погода стояла прекрасная; бабы мои, рассевшись с веретенами, покрыли собою весь огромный двор и, сгрудившись тут и там кружками, запели песни. Старосты и десятские расхаживали для надзора, а я отпускал на крыльце дома лён, принимал и осматривал пряжу и поглядывал на заведение своё, при котором стояли безотлучно цирюльник со сторожами. Я мог заметить, что новость эта привлекла общее внимание баб и что в числе шуток тут и там прорывалась угроза: «А вот погоди, вот возьмут тебя лечить в цирюльню».

В таком положении были дела, как два работника пошли в ворота и пронесли по всему двору, через баб, трёхсаженную доску, на коей по жёлтому полю полуаршинными чёрными буквами прописано было: «Больница для кликуш». Я отправился вслед за вывескою через весь двор со всем штабом и придворными своими; там цирюльник со служителями встретили нас, и вскоре вывеска была поднята и поставлена на своё место. Жизнь и говор, пробегавшие по бабьему базару, доказывали, что все проделки эти возбуждают сильное внимание и любопытство гостей моих. Я продолжал осматривать заведение внутри и снаружи, отдавая гласные приказания, чтобы цирюльнику со служителями в воскресенье отнюдь никуда не отлучаться, чтобы всё по приказанию моему было приготовлено, чтобы на погосте стояли двое носилок с ряднами и прочее; затем, как только сделается с кем припадок, тотчас уложить больную на носилки, нести в новую больницу. Затем послал я цирюльника в барский двор за хранившимся у меня там снарядом; он вынес оттуда, перейдя обратно весь двор среди глазеющей толпы баб, светло вычищенную полуторааршинную трубку белой жести – снаряд, употребляемый садовниками в теплицах и при цветниках, для окропления растений дождём, и называемый спрыском. Никем не виданная загадочная вещь эта заставила всех баб моих сложить руки, разинуть рты и проводить глазами торжественное шествие дивного снаряда. Что это такое? Что из этого будет? Какие это чудеса?

Я велел подать воды из приготовленных чанов и попробовал тут же в несколько приёмов спасительный снаряд, из которого толстая струя воды била водометом, как из заливной трубы, под самый свес кровли. Любопытство заставило сперва одну, а там и другую, и третью из числа прях привстать и подойти к нам поближе, остальные стали чутко прислушиваться к разговору и мало-помалу тоже приближались. На вопросы старосты, как и что приказано будет делать и для чего принесена такая никем не виданная вещь, я объяснил ему, что, по вновь открытому ныне и испытанному способу лечения кликуш, эта штука оказывает удивительную помощь и что это та самая вещь, или прибор, коим излечены все испорченные бабы в том имении, о коем я намедни говорил. Граф наш нарочно выписал его оттуда. Как только появится припадок, то надобно тотчас употребить в дело две или три полные трубки холодной воды: этого боится всякая порча пуще всех наговоров; тогда начинает бить озноб того колдуна, который наслал порчу, а с кликуши как рукой сымет. Для этого по приказанию графа здесь и будет всегда наготове цирюльник со служителями и со всеми нужными припасами; завтра, даст Бог, как в воскресный и тяжёлый для кликуш день, испытаем средство это и узнаем помощь его. Тогда, прибавил я, скажете спасибо своему доброму барину, графу, который так заботится о бедствующих.

При этом объяснении фельдшер мой, продолжая опыты, пустил струю вверх под самую кровлю, упирая спрыск в грудь и налегая на него обеими руками. Между бабами произошло какое-то общее волнение. Возгласы ужаса и негодования сливались с воплями, взываниями и громким хохотом. Недоумение, изумление, страх, любопытство и злорадное удовольствие высказывались тут и там в различной степени среди окружавшей нас шумной толпы. Видно было по всему, что никто не ожидал такого способа лечения; зная отвращение народа от подобного средства, закоренелые предрассудки его о том, что считается позором, образ мыслей и понятия, я не ошибся в выборе. Гласность, торжественность и решительность всех приготовлений также много способствовали к усилению впечатления. Бабы мои закрывали лицо руками и с визгом спешили на свои места за работу. Все от меня разбежались; я опять стоял у больницы своей один с цирюльником, под грозною вывескою и отвратительным водострельным орудием… Я стоял, как комендант крепости с малочисленным, но решительным гарнизоном при одинокой пушке…

Я поглядел искоса на замеченных мною тут и там в толпе кликуш, не оказывая им явно никакого внимания, и заметил, что они были в каком-то тревожном смущении, не подходили с прочими для расспросов, а оставались на своих местах, косясь исподлобья на веселую крикливую толпу и расспрашивая шёпотом соседок своих о том, что управляющий говорил и что там деялось. Окончательно я ещё раз обратился к бабам, взяв сам в руки роковой снаряд, и сказал: «Бояться тут нечего, тетки, и вы не бойтесь и не пугайтесь; вам добра желают, а не худа, всё это делается к добру. Две или три трубки этих, и всего-то с небольшим полведра воды, – тут ещё, кажись, страшного нет ничего. Граф пишет, что если кликуша очень тяжело испорчена, то делают трубку ещё больше этой, одну в полведра…» Общий крик ужаса заглушил слова мои; бабы всполошились пуще прежнего, смех и горе заговорили повсеместно громкими нестройными голосами… «Скажите спасибо нам с цирюльником, – продолжал я, – лекарь не спрашивается у больного, а больной спрашивается у лекаря; а как даст Бог здоровье, тогда всякая спасибо скажет. Граф строго приказал мне лечить всех кликуш по этому способу; больница с решетками готова, и цирюльник с прибором, и сторожа с полотенцами, чтобы осторожно связать и успокоить бедную больную, коли очень будет биться». Передав роковой снаряд в больницу и приказав ещё раз, чтобы носилки были заутро на погосте, я ушёл домой.

Когда бабы кончили уроки свои, то лучшим пряхам раздали подарки, всех накормили и распустили по домам. Шумно и весело пестрая толпа пошла со двора; крик, визг, смех слышался ещё долго, покуда бабы мои не рассыпались все врознь по своим избам. Весь вечер только и было толков по деревне, что о неслыханном позоре, который завтра ожидает бедных кликуш; а когда наутро заблаговестили к обедне, то всё село, и стар, и мал, спешили в церковь, ожидая с каким-то жадным любопытством развязки этого дела. Ребятишки и девчонки с утра уже толпились за углом у барского двора, заглядывая украдкой в ворота и через забор и всматриваясь в больницу, чтобы видеть, не деется ли там каких чудес. На всякий случай я принял меры, чтобы кликуши мои все, сколько их состояло по списку, были в церкви; сам я отправился туда же; на погосте стояла уже пара носилок с рабочими.

Подивитесь же моему дивному снадобью и неслыханному симпатичному действию его: вся обедня кончилась спокойно и благополучно, и ни с одной кликушей не было припадка. Народ как будто стал догадываться, что дело это не совсем чисто, и общая молва начала клониться против кликуш и на пользу моего снадобья. Несколько воскресных и праздничных дней сряду продолжал я ещё принимать те же меры предосторожности, без шуму, без упрёков, без угроз, даже без всяких излишних рассуждений, предоставляя крестьянам самим догадываться о причине скромности кликуш наших и делать какие угодно заключения; я поддерживал с осторожностью мнение, что, вероятно, колдуны убоялись трясучего озноба, который бы должен одолеть их от припасенного на кликуш снадобья, и поспешили снять порчу. и в следующие за тем воскресные дни всё прошло ровно, спокойно – вот каково удачно приисканное лекарство! С этого времени кликуши перевелись у нас во всём имении графа, перевелись на всё время моего пребывания, и более их не появлялось там ни одной. Бабы сами не могли надивиться моему знахарству.

Ко всему этому остается прибавить только одно: то, что я теперь рассказывал, не сказка, а быль. Я бы очень желал, чтобы средство это было испытано другими.

Лет тому… да много, ещё когда дедушка внучком был, никак вскоре пугачевщины, опять выдался такой год, что стало по низовым станицам уральским больно беспокойно. Казаки ни днём ни ночью не выходили со двора без винтовки за плечами; стада и табуны частию отогнаны были на Камыш-Самару, а частию держались поблизости станиц и пикетов, известных под именем половинок, маяков и реданок; пастухи, вооружённые и в обыкновенное время копьём и винтовкой, были удвоены и едва смели прилечь; один из них, конный, всегда стоял на ближайшем возвышении и высматривал окружность.

Между тем в тёмную осеннюю ночь небольшая шайка киргизов «учинила пролаз», то есть успела незаметно пробраться через Урал, по одному и по два, и залечь в береговые камыши. Когда их собралось довольно, то они выехали осторожно на степной кряж, оставив пикеты и маяки за собою, на берегу реки, и пустились к станице. В другое время, может быть, набег их и был бы удачнее. Но как теперь всюду были приняты необыкновенные предосторожности, то шайка и наткнулась, при самом въезде в селение, на выставленный за скотным двором секрет, то есть отводный караул. Три казака, из коих один приказный, услышали издали фырканье лошадей и топот их; все трое, перемолвившись шёпотом, прилегли наземь, чтоб, не окликая, отличить и распознать приближающихся конных, а подпустив их шагов на тридцать, и различив положительно киргизские малахаи, и расслышав говор, встретили неприятелей залпом из трёх винтовок, бросились с гиком вперед, ухватив пики и разогнав этим мгновенно толпу, кинулись впотьмах к лошадям своим, сели и поскакали, один в пикет и двое по станице, распространяя повсюду тревогу. Но не успел ещё первый из них доскакать до пикета, как там уже запылал ярким пламенем маяк – обвитый камышом и соломой шест; сигнал этот приняли по всей линии, вверх и вниз, и вскоре целая полоса по Уралу осветилась заревом маяков. В то же время казаки со всех постов спешили по призыву туда, где первый маяк загорелся. Через час времени после трёх выстрелов секрета тревога обняла уже вёрст по сту в обе стороны линии, по направлению к Гурьеву и к Уральску; все были на ногах, отовсюду спешили на помощь.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Кочевой киргиз. Голодная степь. Между 1905 и 1915. Библиотека Конгресса США

Осторожные воры, киргизы, не желая бороться с открытой силой, тотчас же отступили, зажгли встреченный на пути стог сена, прикололи ни за что ни про что мужика, бабу и двух ребят, семейство сызранского сапожника, отправившегося по ремеслу своему из одной станицы в другую, и перебрались вплавь через Урал. Значительный отряд казаков не успел ещё собраться, но человек пять смелых наездников, зная хорошо тактику неприятелей своих и потому предвидя их действия, перебрались заблаговременно через реку и, ложась, прислушивались, чтобы подстеречь их переправу. Шум воды под ногами конскими действительно обнаружил невдалеке шайку, на так называемом броду, хотя отчасти надо было и тут переплыть русло; а загоревшийся стог сена, хотя и был от этого места вёрстах в двух, осветил несколько поверхность реки, и шайка встречена была ружейными выстрелами. Но сила преодолела, и казаки наши отступили, захватив, однако же, одного раненого киргиза; кроме того, первыми тремя выстрелами близ станицы был убит один киргиз, а другой также ранен и захвачен; таким образом, казаки добыли языка, что было для них очень важно, потому что теперь знали, какая именно была шайка эта, какого рода и племени и из каких аулов, а когда это известно, то уже всегда было более надежды отыскать виновных или заставить однородцев их за них поплатиться.

К утру собрался небольшой отряд в Сарайчик. В то время вообще не было строгой формы для казаков, а штаты, как называлась форменная перевязь с подсумком, надевались только во время внешних командировок. В то время уральцы ходили, по обыку, в алых и малиновых кафтанах, с откидными рукавами по синему поддевку, и в высокой малиновой шапке с перехватом; сабля была принадлежностью войсковых чиновников, а рядовичи довольствовались копьём, винтовкой с рожками и пистолями. В степных же походах, которые нередко делались, как в настоящем случае, спешно и по домашнему распоряжению, по поводу набега, – каждый садился на коня в домашней одежде своей: в простом синем кафтане, в хивинском полосатом халате, в чапане, в стеганке, поддевке или куртке, но всегда с добрым оружием и в чёрной высокой смушчатой шапке.

Отряд этот выступал уже с зарей: седла и необходимую поклажу погрузили на бударки – лёгкие лодочки; туда же сели и казаки, человека по три и по четыре, взяв лошадей за чембуры; через час кони были уже осёдланы на противном берегу, и отряд подымался на кряж, потянулся змейкой по степи и долго ещё виднелся издали чёрной полосой по желтоватому ковылу.

– Погоди ж вы, разбойники! – сказал один казак, попадая носком сапога в мочку пики своей. – Разве не даст Бог сойтись с вами, а то будете вы помнить Сарайчик!

– И чего их, собак, жалеют, прости господи! – сказал другой. – Вот ведь которому дашь аман, он-то самый и наделает тебе больше всех хлопот; я говорю, что волк – так волк и есть, попался в руки, так бей его досуха, а прикормишь да отпустишь – так сам на свою голову кистень выковал. Я знаю, что это опять Китайка проказит; уж от него нам добра не видать. А кабы прошлую осень подняли его на копья, как был в руках, так бы с ним и не хлопотать. Так ли, Сидорыч, – продолжал он, обратившись к подъехавшему чернобородому смуглому казаку, очевидно персидского происхождения, почему он и прозывался Кизылбашевым, – так ли?

– Так, – отвечал тот, не подымая глаз и проворчав что-то про себя, а затем прибавил вслух: – Поднять-то на копья мало б кого надо; есть люди и тошней киргизца… – И отъехал в сторону.

– Вишь, хорасанская кровь! – сказал один из первых. – Гляди, ведь он всё ещё зубы точит на старого супротивника своего, на Пахолкина: аль опять они не поладили?

Объясним эту выходку. Кизылбашева отец был пленный персиянин, выходец из Хивы. Приписавшись к войску, крестившись и женившись там, он известен был в войске назойливым скрытным нравом своим и передал по наследству это свойство персидской крови старшему сыну. Семейство их жило довольно бедно, потому что рыболовство им как-то не давалось, а торговлей промышлять без истинника очень трудно. По этому поводу сын смолоду вынужден был идти на службу, на которую и тогда, как теперь, вызывались одни охотники, с уплатою им довольно значительных подможных денег; эти обстоятельства и отношения заставили Кизылбашева-сына оставаться холостым почти до тридцати лет; в эти годы только сделался он владетелем отцовского хозяйства и приобрел столько своего, что мог купить невесте сорок, род богатой кички, что в то время почиталось совершенною необходимостью и без чего ни один казак не мог подумать о сватовстве. О приданом же и тогда, как теперь, у уральских казаков никогда не бывало речи: тесть наделял дочь свою или зятя по своему усмотрению, и то несколько лет спустя после женитьбы, когда убеждался, что молодые хорошо и согласно живут.

Задумав жениться, Кизылбашев стал заглядываться на Орину Мироновну, дочь урядника Красоточкина, и хоть ему в его годы и с его чернобородой рожей не совсем к лицу было любезничать, но он, по принятому обычаю, выходил к базкам, то есть к скотным дворам, встречать и провожать вместе с Ориной Мироновной стадо, а также хаживал зимой вслед за девками на синчик, то есть на молодой лед, скользить, играть и бегать. Если б Кизылбашев был вовсе не по нутру Красоточкину, то он бы сам проводил дочь к базкам и на синчик и сказал бы там тому, кто ухаживает за его дочерью: «Не прогневайся, брат, это не наша девка, чужая», но как ничего подобного не случилось, а Орина Мироновна хотя и называла поклонника своего в глаза заморской пу́целкой (то есть чучелкой, потому что Орина Мироновна, как и все землячки её, пришепетывала), хотя и не раз уграживала, что наденет ему подойник с молоком на голову, но либо пожалела молоцка, либо пожалела молодца, потому что угрозы не исполнила и, как Кизылбашеву казалось, бранила его и отбивалась от него только для забавы и приличия.

В таком положении было дело это, когда вдруг, недуманно, негаданно, добрые люди из соседней станицы прибыли в дом Красоточкина и привезли поклон и ласковое слово от старика Пахолкина, который сватал Орину за сына, за молодого сотника. Это было, конечно, другое дело и не Кизылбашеву чета: сотник Пахолкин был молодец молодцом, а у отца его был хуторок на Камыш-Самаре, другой на узенях, где ходило косяком до десятка добрых коней, да кроме того, старик ежегодно выменивал у киргизов тысячи по две и по три баранов, отгоняя их на убой в салотопни. При таких отношениях не только Кизылбашева и в помине не было в этом деле, но об нём и думать позабыли; Красоточкин дал слово, и через несколько дней жених навестил невесту, а вскоре опять приехал и привез ей в подарок такую сороку, которая выставлена была целые две недели напоказ, и казачки съезжались даже с Баксая и из Кармановской станицы посмотреть на этот подарок.

Кизылбашева, который, как мы уже сказали, довольно долго крепился и собирался, покуда обстоятельства не позволили ему подумать о сватовстве, неудача эта крепко смущала. На беду не стало дело за такими людьми, которые начали подтрунивать над бедняком; в особенности же девушки, будто сговорились, стали спрашивать его при встрече, отчего его теперь нигде не видно? Злобное сердце его вскипело местью, и он не раз искал случая, чтоб отомстить Пахолкиным или Красоточкиным – всё равно – за неудачу свою, тогда как ни те ни другие и не думали о нём и мирно и весело сыграли свою свадьбу.

Со времени этого происшествия прошло уже с полгода, но Кизылбашев не считал ещё, как видно, дела своего конченным и, как можно было догадываться по ответу его, который мы слышали, замышлял что-нибудь недоброе. Повод же к этому был вот какой: в собранном наскоро отряде находился не только счастливый соперник Кизылбашева, Пахолкин, но и два брата его и дядя, и сверх того сам старик Красоточкин с сыном и племянником; словом, так как казаки соседних станиц вообще все почти между собою в родстве и свойстве, то в набранном из Сарайчика и ближайших станиц отряде было много казаков, рядовых и чиновных, состоявших в более или менее близком родстве с Пахолкиными и Красоточкиными. Кизылбашев, состоявший на линейной службе, где изредка только встречался с кем-нибудь из этих людей, теперь внезапно сошёлся со всеми с ними лицом к лицу. Встреча стольких ненавистных лиц возмутила его и пробудила давнишнюю злобу.

Отряд сделал до вечера, с привалом, очень большой переход, но, не настигнув хищников, остановился с тем, чтобы назавтра продолжать поиск свой и напасть на аулы, к которым грабители принадлежали. Зная опасность своего положения, казаки приняли все обычные предосторожности и не только выставили цепь вокруг всего стана, но и ещё особенную вокруг всего табуна, потому что лошадей надобно было пускать ночью на подножный корм.

Когда стали вызывать по наряду караульных в ночную цепь, на вторую или третью смену, то в числе чередных одного не досчитывались: оказалось, что Кизылбашева нет. Пустили голос и прокричали по всему отряду, искали везде, полагая, не заснул ли он где, – но нигде его не оказалось, и никакого следа его не нашли. Никто не знал, что подумать. «Сошёл с ума наш Кизылбашев, – говорили казаки. – Диво куда он запропастился: а был тут с вечера, разве не подхватили ль его как-нибудь втихомолку карсаки?»[44]

А Кизылбашев между тем, разузнав о близости аулов, решился на небывалое дело: он бежал из отряда с тем, чтобы подвести неприятеля, напасть врасплох и уничтожить, как он надеялся в слепой злобе своей, весь отряд. Несчастная мысль эта поселилась в нём уже в то самое время, как только весь отряд был в сборе и Кизылбашев увидел, что тут находилась большая часть мнимых неприятелей его, по крайней мере ненавистных ему людей. и в надежде погубить их он не пощадил никого и не подумал даже о себе самом…

Ещё было темно, и восток не обозначился заревом; весь отряд покоился, одни только часовые на цепи перекликались, как три отчаянные молодые киргиза, будучи подведены к отряду отступником и изменником, легли наземь в таком расстоянии от отряда, как только могли расслышать фырканье и чиханье казачьих лошадей, и поползли по траве. Один служил вожаком, другие два ползли за ним и вовсе не подымали головы, полагаясь во всём на передового, который останавливался на каждых десяти-пятнадцати шагах и осторожно озирался кругом, едва только отделяя голову от земли. Они ползли с такой осторожностью, что шороху было не более как от змеи. У каждого из них висел на поясе добрый нож, одежда на них была самая лёгкая – одни лохмотья, оружия, кроме ножа, никакого. Таким образом подползли они вплоть к цепи, и увидать их по темноте ночи было невозможно. Выждав удобную минуту, когда оба смежные часовые оборотились в противную сторону, воры проползли внутрь цепи и вскоре очутились посреди пасущихся стреноженных лошадей. Тут каждый из них окликал потихоньку и огладил по лошади, поспешно перерезал ножом треногу и сделал то же у нескольких соседних лошадей; тогда все трое вскочили на коней, со страшным внезапным гиком пустились скакать во весь дух без узды, куда лошади угодно, продолжая дикий, неистовый рев свой, погоняя лошадь под собой тычками ножа и поражая им на скаку лошадей вправо и влево. Весь табун шарахнулся, ни одна тренога не удержалась, и ошалевшие кони понеслись вслед за проскакавшими всадниками, опрокинув перед собою караульную цепь.

Казаки в ту же минуту вскочили, ухватившись за оружие; и была пора, потому что шайка в несколько сот человек с таким же неистовым, диким ревом кинулась теперь на отряд. Как ни жесток бывает подобный приступ, но при устойке и встрече ружейным огнём нестройная толпа всегда поспешно отступает, возобновляя нападения свои постепенно и с меньшею отвагою и меньшею удачею, потому что казаки выигрывают время, могут собраться в порядке и успевают зарядить ружья. Так было и тут: киргизы после нескольких отчаянных попыток отступили; вопли их слышались в отдалении, отряд даже пустился было преследовать их. Но пеший конному не товарищ, и сотник Пахолкин остановил бесполезное рвение казаков. В целом отряде не осталось более пяти лошадей; лучшие казаки вскочили на них и понеслись во весь дух за отогнанным табуном.

Заря уже начинала заниматься, когда погоня взяла на вид хищников, гнавших лошадей с возможною поспешностью. Одна только из пяти лошадей была довольно бойка и надежна, на остальных нельзя было положиться. Урядник Красоточкин, лихой старик, тесть Пахолкина, сидел на этой лошади и решился попытать счастия, не дожидаясь отставших четырёх товарищей своих. Он пустился во весь дух, обскакал табун, не обращая никакого внимания на тревогу, поднятую киргизами, повернул круто в бок лошадям, сколол одного из воров, кинувшихся ему навстречу, и с таким же диким ревом проскакал поперёк всего табуна, увлекая шарахнувшихся снова коней за собою. Дав значительный круг и скача впереди, Красоточкин воротил благополучно часть табуна и привёл его в стан, между тем как отставшие четыре казака подоспели и защитили отбитую добычу свою от новых нападений.

Как только лошади прибыли в стан, то мгновенно были осёдланы, и Пахолкин пустился с лучшими казаками в погоню за шайкой. Настигнув её, он частию разбил, частию рассеял её и успел захватить в плен до пяти человек, в чем, кроме показания хищников, и состояла цель поиска его; эти пять человек должны были выручить весь отряд из беды.

Убитых не воротить, и потому киргизы об них мало заботятся, кроме того, что стараются увезти трупы с собою для погребения; но о пленных они чрезвычайно хлопочут и для выкупа их готовы сделать всё, что могут, ничего не жалея. Когда ободняло, весь отряд собрался опять на становище; пересчитали людей и лошадей и увидели, что, кроме Кизылбашева, все казаки были налицо, в том числе двое или трое раненных пикой или чеканом; но недоставало ещё семидесяти лошадей. Рассмотрев и разобрав пленников своих, Пахолкин выбрал из них одного простого киргиза, сверх того ещё и раненого, дал ему одну из плохих лошадей и, настращав порядком, приказал ехать к султану Юсуфу Галикееву, начальнику шайки, и объявить, что если до полудня не будут доставлены все лошади и беглец Кизылбашев, то киргизы найдут на этом месте четырёх пленников, забитых до смерти нагайками; отряд же выступит с тем числом конных, сколько есть, для разграбления аулов Галикеева и будет резать всё, что ни попадётся ему под руку.

Часа через три гонец от султана Галикеева прискакал, соглашаясь на предложения о размене пленных, но просил прибавить несколько часов срока, потому что лошади были загнаны далеко и послано за ними вдогонку. Размен состоялся наполовину: коней пригнали, за раненых и не отысканных лошадей киргизы дали своих, но Кизылбашева, которого, конечно, не пожалели бы при таких обстоятельствах, выдать не могли, несмотря ни на какие настояния Пахолкина, уверяя, что он скрылся. Поэтому сотник счел себя вправе не выдавать и пленных, утверждая, что договор со стороны киргизов не исполнен; тогда эти вздумали требовать обратно лошадей; завязался спор, а наконец и драка, которая кончилась весьма невыгодно для киргизов: казаки жестоко наказали их, напав ещё вторично на приблизившуюся шайку, и гнали её, побивая, до самой ночи. Таким образом, отряд Пахолкина воротился благополучно в Сарайчик, с песнями и победными кликами, не потеряв ни одного человека, а сделал своё дело: наказав хищников порядком и отогнав довольно скота. Весть об измене Кизылбашева, о котором не было ни слуху ни духу, разошлась вскоре по всему войску, и едва ли на чью-нибудь голову было когда-либо произнесено столько проклятий, сколько досталось от мала и велика на долю позорной памяти этого несчастного полуперсиянина. Прошло несколько лет, и о Кизылбашеве не было речи; все сведения из степи подтвердили первоначальное известие, что он пропал без вести.

Однажды, в тёмную и бурную осеннюю ночь, повторилось почти то же, что было описано нами в начале этого рассказа: шайка киргизов прорвалась или прокралась внутрь линии неподалеку Кожехарово; пущенные по линии маяки подняли на ноги всё население, и собранный отряд пошёл вслед за грабителями. Он к вечеру остановился, прислонившись тылом к озеру, где было хорошее пастбище, выставил впереди цепь и послал разъезд до известного урочища, где был крутой обширный яр, чтоб удостовериться, нет ли там засады.

Разъезд подъехал к урочищу уже в сумерки и пустился на несколько вёрст для осмотра вдоль яра. Всё было мёртво и пусто, нигде и следов аула или стоявшей шайки не найдено. Вдруг (я говорю по словам разъездных казаков) конный казак выезжает вплоть перед ними из оврага: кивнув головой, он берется за шапку, будто здоровается, и робко объезжает вокруг разъезда. Явление это до того поразило казаков, что они стояли несколько минут как вкопанные и даже не окликали встречного и не подали голоса… Наконец урядник, узнав в казаке этом Кизылбашева, назвал его по имени и звал к себе, убеждая покаяться в грехах своих и добровольно явиться к начальству… Кизылбашев не отвечал сперва ничего, но, покружив, стал расспрашивать, что делается в войске: кто теперь атаман, дома ли такие-то казаки и прочее. Урядник повторил ему настояние своё, чтоб он ехал с ними, а когда тот, кивнув опять слегка головой, передвинул шапку в виде поклона и поворотил лошадь к оврагу, то урядник кинулся за ним и протянул уже руку, чтоб схватить, как вдруг его не стало. Урядник и разъездные казаки перекрестились, прочитали «Аминь, аминь, рассыпься», поискали ещё несколько времени переметчика, но, не найдя ничего, воротились.

То же почти случилось на следующую весну, когда небольшой казачий отряд послан был на помощь султану-правителю по поводу баранты и угонов. И тут опять ночью нечаянно подъехал к отряду казак, будто из земли вырос; робко приближался, но всё держался поодаль; и опять расспрашивал, что делается в войске. Все, кто знавал Кизылбашева, узнали его; казаки бросились и окружили было его, но он пропал опять на месте, будто провалился сквозь землю.

С этого времени уральским отрядам частенько случается видеть в степи полунощника; и полунощник этот не кто иной, как Кизылбашев. Много прошло лет, много десятков лет прошло с той несчастной ночи, когда безрассудная злобная месть воспламенила персидскую кровь этого несчастного и как он, посягнув на одно из самых страшных преступлений, продал свою душу, – и всё ещё привидение его шатается по обширной степи, ищет и не находит покоя и, встретив русский отряд, подъезжает к нему и расспрашивает о том, что делается на Руси и в родном уральском войске… Теперь уже привыкли к нему и знают его; казаки не пугаются более этого загадочного явления: как только увидят они издали ночью чужого казака на белой лошади, в чапане и шапке старинного обыка, с густой и чёрной круглой бородой, со смугло-жёлтым, болезненным цветом лица, с мутными непостоянными глазами, так и творят молитву и говорят друг другу: «Гляди, полунощник!»

В горной области Урала живёт полукочевой народ. Он просил у царя Иоанна Грозного защиты и подданства: с востока сибирские князья, а с юга монгольские, татарские орды утомили зажиточных скотоводцев непрестанными набегами. На севере, однако же, и северо-востоке сами они делали набеги и уводили себе оттуда, от племён чудских, жён. Откуда народ этот взялся – неизвестно; вера его ныне мусульманская, язык наречия турецкого или татарского, произношение более гортанное, монгольское; лица у мужчин – что-то среднее между лицом казанского татарина и заяицкого кайсака, у женщин – между кайсачкою и самоедкою; словом, здесь, кажется, видна смесь племён: татарского, монгольского и чудского. Народ этот называет сам себя «башкурт»; учёные наши тешились над этим словом, ломали и переводили его всячески: главный волк или вор[45], главный пчеловод, отдельное племя или владение и проч. Сами башкиры говорят, что они происходят от ногаев, или ногайцев, отделившись от них по усобицам. Иные помнят, по преданию, какое-то родство с бурятами; в сказках и песнях их поминают родоначальником дивного Чингисхана, коего предок рожден девственницею от наития солнечного луча, а сам он, Чингисхан, вдовою Алангу, которую также посетил луч солнца и возвратился от неё серым волком с конскою гривою.

Народ башкурт разделился с незапамятных времён на племена, или, как их называют у нас, на волости; у каждой волости свой уран, отклик, своя тамга, рукоприкладный знак, своё дерево и своя птица, розданные, как верит народ, самим Чингисханом. Ученые бытописатели наши ищут в башкирах предков маджаров, нынешних венгров; теперь же народ башкурт, составляя общее с мещеряками казачье войско почти в 200 000 человек, расселился от Уральского хребта до Яика, Большого Ика, Белой и Камы, местами ещё кочует летом и живёт скотоводством, промышляет и звериной ловлей, пьет кумыс и ест крут; местами же поселился уже осёдлыми деревнями, разводит пчел, сеет хлеб и одеждою и обычаями своими всё более и более сливается с соседними татарами.

Но у кочевых башкиров осталось ещё много своих поверий и преданий: есть злой дух дью-пари (див и пери), принимающий образ человека, кошки, собаки и особенно барса и тигра; иногда у него грива бывает золотая: знаменитейшие батыри башкирские прославились битвами с этим чудовищем, которое, нападая, и защищаясь, и особенно похищая девок, перекидывается и принимает разные образы; если же дью-пари является в образе человека, богатыря, то может быть ранен, как Ахилл, только в пятку. Леса, дебри, горы, воды и пещеры населены лешими, водяными, русалками, известными вообще под именем джинн, дух; каждою горою, каждым озером обладает такой джинн, добрый или злой; но всё это рассказывает вам башкир стихами или напевает, вторя чибызге или кураю, в прошлом времени; ныне бесплотных жильцов или жилиц этих осталось немного, золотой век, как всюду, так и здесь, прошёл, промчался, остались одни воспоминания!

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Башкир возле своего дома. 1910. Библиотека Конгресса США

Одна из знаменитейших пещер в Башкирии – это Вельская, или Шуллюган-таши. Её смотрели и описывали Рычков и Лепёхин. Она лежит на правом берегу Ак-Идыля, реки Белой, в двенадцати – пятнадцати верстах от Вознесенского завода, на бывшей ногайской дороге, в земле Бурзянской волости. Но Рычков, без сомнения, очень ошибался, когда полагал, что вертеп этот дело рук человеческих. Гора возвышается сажен на восемьдесят, пещера идёт снизу вверх, длиною сажен в полтораста или более; она вся ещё не исследована и состоит из множества отдельных больших и малых пещер, связанных переходами, оконцами и трещинами. Подземные палаты эти шириною от двух-трёх и до двенадцати, вышиною местами также до двенадцати сажен, между тем как тут и там надо пробираться ползком. Известковые капельники образуют на полу и на сводах дивные изваяния, подающие башкирам повод к новым басням. Тут есть ключи, озёра, пропасти, подземные горы, огромные самородные своды, ступенчатые лестницы, погребальный одр из капельника и вокруг шесть огромных шандалов со свечами, из той же известковой накипи. В стенах и сводах есть отверстия, ведущие в верхние и боковые ярусы пещеры. В подземелье этом обитало какое-то особое племя людей, о котором рассказывают много дивного. Там же нередко укрывались разные джинны, дивы и дью-пари. Во время смут и возмущений башкиры спасались в подземелье этом с семействами и имуществом. Старики рассказывают о каменной, здесь находящейся собаке: это див, окаменевший в принятом им образе. Замечательно, что каменная собака эта боится плети, что дождевые облака ей подвластны, и собака не может снести ста ударов плетью: она издает глухой вой, и обильный дождь окропляет окрестность.

Верстах в трёх есть небольшое озеро Ёлки-кичкан, конский выход или выгон. Озеро это прибывает и убывает постоянно. Оно было в старину жильем и царством могучего падишаха водяных; он-то наградил смелого Кунгрбая, башкира Бурзянской или Усергенской волости, косяком лошадей, выплывших из этого озера вслед за бесстрашным наездником, пустившимся вплавь на знаменитейшем жеребце своём через неприступную для других пучину. Верстах в десяти ниже найдёте озерцо чистейшей воды, из коего вытекает речка Шуллюган и впадает в Белую. В этой речке найден хомут с лошади, украденной и утопленной преследуемым вором в нагорном озере: стало быть, говорят башкиры, озёра эти сообщаются под землею.

Есть или была ещё в другом месте в Башкирии пещера или, лучше сказать, провал, котловина, из которой когда-то вода подымалась по временам чёрным смерчем. Это было каждый раз предзнаменованием общего бедствия: вода вскоре упадала опять в уровень с землею; смелые ловцы, пускаясь сюда за медведями, погружали в пучину высочайшие сосны и не доставали дна; наконец вода исчезала, ямина просыхала, и о полуночи выбегала из неё чёрно-бурая лиса; этот зверь, или див, приносил с собой беду, бич небесный, гибель и разносил её по земле: мор, голод, палы, пожары, засухи, войны и усобицы – всё это выносила с собою чёрно-бурая зловещая лиса. Смелый зверолов подстерег её у самого выхода и пустил в неё в один миг, разобрав их по пальцам и в зубы, двенадцать стрел; за каждою стрелою оборотень перекидывался то собакой, то кошкой, то выдрой, то росомахой, а наконец барсом и юлбарсом, то есть лютым полосатым тигром; батырь наступал всё смелее да смелее, поражал его стрелами раз в раз и наконец, заставив отчаянного дью-пари принять последний, человеческий, образ, в латах, шишаке, с огромным обоюдоострым мечом, поразил его копьём в левую пяту и свалил труп, от которого пошёл смрад и пар коромыслом, в жерло бездонной котловины. С тех пор в Башкирии нет и мятежей.

Пещера Муйнак-таш, также на Белой, не менее славна; в ней есть огромные палаты до двадцати сажен вышины и до шестидесяти сажен длины. В пещере Тирмене-тау слышен вечный подземный гул, как от низвергающегося водопада: это жилище дью-париев, которые день и ночь дуют огромными мехами и куют стопудовыми молотами. В подошву змеиной горы, Зилан-тау, ввергается, протекши не более полуверсты, подземельная речка и пропадает; она с незапамятных времён пошла к шайтану в кабалу жернова ворочить.

На речке Шашняк есть скала Тауча; в отвесе скалы этой есть небольшое отверстие, но никто не знает, куда оно ведёт; края его обтерты, будто какой-нибудь жилец ходит туда и оттуда; по ночам нередко виднеется огонёк, и башкирцы рассказывают между прочим, что два духа вылетели однажды из пещеры этой, ухватили башкира с сенокоса под руки, понесли его по воздуху и хотели втащить в узкое отверстие, но тот был широк в плечах, да притом стал читать молитву из Корана; явился изнутри пещеры третий дух и сказал товарищам своим: «Бросьте его, на что вы с поганым связались», – и башкир полетел на дно пропасти, в речку Шишняк, выплыл на берег и, отдохнув, рассказал о приключении своём.

Не совсем мало и теперь ещё в Башкирии древнего оружия, особенно кольчуг, панцирей и шлемов. Они зашли сюда в незапамятные времена из Средней Азии. Кольчугу башкиры охотно надевают на алый суконный чапан, подпоясываются тисненым ремнём, на котором висит лук в кожаном раскрашенном налучнике и такой же колчан со стрелами, и украшают шлем свой перышками или надевают широкую развалистую бурзенскую шапку с алым верхом и широкими приподнятыми полями из пушистой лисы; такой воин на белой плотной малорослой лошади своей олицетворяет перед вами Средние века.

Нынешние башкирские песни состоят из отрывистых четырёхстиший, в которых обыкновенно два первые стиха заключают в себе картину, басню, притчу, а два последние применение, сравнение с сущностию. Но есть несколько старинных батырских песен, есть и сказки, предания, которые так между собою перемешаны, что дееписание и баснословие смотаны всегда на один общий клубок. Напевы тоскливы, унылы, протяжны и дики, но приятны и певучи. Курай или чибызга, дуда или сопелка, издающая приятные сурдинные звуки, держится строго, нота в ноту, голоса песенника; вторы у них нет вовсе, голоса довольно чисты и звучны, но тонки или высоки и очень не обширны. Если же песенники умолкают, то к чибызгам пристают нередко певчие особого рода; они поют, как говорится здесь, горлом. Это в самом деле вещь замечательная: набирая в лёгкие как можно более воздуха, певчий этот гонит усильно, не переводя духа, воздух сквозь дыхательное горло и скважину его, или горловинку, и вы слышите чистый, ясный, звонкий свист с трелями и перекатами, как от стеклянного колокольчика, только гораздо протяжнее. Это не иное что, как свист дыхательным горлом – явление физиологически замечательное, тем более что грудной голос вторит этому свисту в то же время глухим, но довольно внятным однообразным басом. Сильная натуга видна в это время на лице песенника: оно вздувается, краснеет, глаза наливаются кровью.

Башкир на себя работает неохотно, только по нужде; его дело разъезжать с нагайкой и сибирской винтовкой по горам, сунув за щеку вместо жвачки кусочек рубленого свинца, из которого зубами округляет запасную пульку; его дело пить кумыс, есть вкусную и жирную кобылятину или баранину, любуясь табунком лошадок своих; валяться, отдыхать, петь вполголоса песенку или слушать вечерком при огне чибызгу или рассказчика и вспоминать прошлое богатырское время, былое и небывалое. Южные башкиры воинственны и ждут, как ворон крови, вызова охотников для поиска в степь на заклятых врагов своих, на кайсаков; северные, частию уже перемешанные с мещеряками, к оружию непривычны.

Сядем и мы на широкую кошму, около пылающей огромной сосны, стонавшей столько раз от бурного порыва ветров и отстонавшей ныне в последний раз под ударами небольшой башкирской секиры; закройте перед собою рукою яркое полымя и глядите на бездну искр, которые змейками взмывают скорее самой мысли, реют по синему мраку туда и сюда и гаснут; ветер уносит пепел их, развевает дым, и высокая сосна в глазах ваших отжила, истлела, обратилась в прах – уже не существует! И Зая-туляк был, и он разрушен стихиями, и нет уже следа плоти его и самого праха; осталось одно только славное имя его да память по нём в сказках.

В двенадцатом башкирском кантоне есть место в 1800 квадратных вёрст, где нет ни одного русского, ни татарина, ни мещеряка, ни чувашина, ни мордвина, ни вотяка, ни тептеря, ни черемисина, нет вовсе этих так называемых припущенников и переселенцев, которые обще с нашими заводчиками переполосовали и испятнали уже почти всю Башкирь, тягаются лет по тридцати и более с родовыми жителями, владеющими землями на вотчинном праве, и частию уже оттягали сотни тысяч десятин богатейших в мире земель, расквитавшись с вотчинниками-башкирами или десятилетнею давностию владения, или полюбовною сделкою, тремя головами сахару, фунтом чаю или словесным обещанием не припускать никого более на их земли; земля эта, о которой говорю, лежит в Белебеевском уезде и принадлежит четырем родам или волостям, известным под общим названием демских башкир, по реке Деме или, вернее, Диме. Здесь есть степи, луга, речки, озёра, горы и леса. Демские башкиры ещё кочуют и даже держат верблюдов, старина ими ещё не совсем забыта.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Башкирская женщина в народном костюме. 1910. Библиотека Конгресса США

Тут-то, неподалеку заводов: Усть-Ивановского, в тридцати от него верстах, и бывшего Курганского, где остались ныне только три избушки на Сырте, разделяющем долины Димы и Большого Ика, лежит озеро Ачулы, или, как башкиры, не выговаривающие буквы ч, его называют, Ассулы. Северные берега его возвышаются исподволь довольно ровною степью; у восточной их оконечности выступает мыс Малый Нра; западные берега состоят из возвышающихся постепенно, к вершинам речки Чермасана, гор; они кажут нам с озера хороший вид: они идут, постепенно возвышаясь, уступами; северная их половина, прилегающая к степи, гола; южная образует одеждою своею переход к соседнему Усенскому лесу. Здесь видите вы, начиная от севера, горы: Бурлытау, Бика-тюбе, Караул-тау, Кучлар-коро, Келим-бет, Угуз-кул, Тирен-кул, Таш-бурун и Карагач. Северные горы, прилегающие к степи, круты, поросли одним ковылём и выказывают расчёсанные буйным ветром округлые к озеру и нагие вершины свои, словно седые полуплешивые головы отживших старичков; Бурлы-тау упирается в озеро красною глинистою пятою своею, мысом Зур-Нра; Тирен-кул спускается волнистыми уступами, которые близ озера называются Искиз-Ма; наконец, Карагач, у которого за плечами огромный Усен-Ивановский лес, раскинул перед озером Ачулы волнистую, уступистую грудь свою и вынес ещё на себе на окраине каждого уступа лесистую опушку. Карагач на северо-западе подает руку Угуз-кулу, и у них из-под мышек вытекает речка Курьятмас. С хребта Карагача видны лесистые Чармасанские горы на юго-западе. На юге и на востоке озера вы опять видите одну волнистую степь, а в полуверсте от озера – уступ или увал. Юго-восточный берег – солонец, весною топкий, летом сухой. Таким образом, озеро образует продолговатую водную плоскость, длиною в семь, шириною в пять вёрст, с двумя перехватами, от мысов Большого и Малого Нра. Глубина озера до десяти сажен. На севере неподалеку аул или зимовка Чапай, на юге Варангул и Курьятмас, а вокруг – кочевки аулов Кидряч, Баран-гил и Мекеш. На юго-западе, в березовом и липовом лесу, Усен-Ивановский завод; на реке Усене есть и сосновый лес, единственный во всей окружности.

С рассветом в летний день густые туманы встают с Ачулы-куля, с озера, и тянутся столбом, перегнувшись коромыслом на призыв к Усен-Ивановскому лесу, и лес походит издали на огромное дымовье, из которого синий дым тянется, перегнувшись и постепенно расстилаясь к далекому озеру; около полудня Усенский лес убрался и управился с причёскою своею, оделся облаками или тучами, но незваный гость и закоснелый враг всякой причёски горный ветер растрепал уже снова буйную голову Усеня, разогнал волны кудрей его во все четыре стороны, а тучки быстро несутся по ветру, чтобы к ночи снова пасть туманом на дремлющее озеро.

Но глубина и самые берега озера Ассулы непостоянны; не потому, чтобы внешние притоки его изменяли, не потому, чтобы наносные пески, которых здесь нет, его засыпали, а просто потому, что в озере этом жила когда-то прихотливая ундина, баловливая русалочка, которая хозяйничала здесь по произволу, а теперь живёт ещё вечною жизнию отец её – падишах духов водяных и подводных. Он добр, но угрюм и суров: он не играет и не шалит, но он, негодуя на злые дела, на помышления людские и предвидя в прозрачном царстве своём всякую беду как следствие дел и замыслов наших, вздымает подвластную ему стихию, разливает её через край и грозит затопить окрестности; потом он стихает, щадит неразумных, озеро вступает в лоно своё и стоит спокойно в берегах, доколе новое событие не встревожит падишаха, и старик снова в негодовании своём потрясает косматою головою.

Озеро Асуллы, или Ачулы, – в переводе: открытое, отверстое, бездонное, или, может быть, вернее, сердитое, – в самом деле разливается и упадает, прибывает и убывает непостоянно, неравномерно, без всяких видимых причин. Башкиры уверены, что первое делается только перед какою-нибудь бедою. Они сосчитают вам по пальцам не только события от 1772 года по 1860-й, от Емельки Пугачёва и до мятежа в Польше, не забыв ни одной войны нашей, ни одного местного или общего для империи бедствия, но прихватят ину пору такой старины, что после того события или времени во всех уездных городах нашей губернии раз по семи уже погорели все архивы и вам было бы негде навести справку ни о событии, ни о тогдашнем состоянии озера Ачулы, если бы исправник и доносил в то время о последнем обстоятельстве, как ныне, присовокупляя иногда, что «озеро Ачулы-куль вздувается и прибывает по примеру прежних лет и, по-видимому, Божьею волей, ибо при обследовании дела ничего подозрительного не оказалось». У восточной оконечности озера тянется овраг, в который заливается вода, когда озеро в разливе.

На северо-западе от Ачулы, верстах в пятидесяти за вершинами речек Чермасана, Чукады и Нугуша, лежит такое же дивное озеро Кандра, Кандра-куль. На юге от него горы с редким лесом; на западе обрывы и увал каймой, тут же мыс и островок, на котором башкиры пасут лучших коней своих, потому что они здесь в беспечности даже и без пастуха; на севере – песчаная, кочковатая, поросшая травою покатость и далее степной кряж уступом, тут же тянется ров, или овраг, от самого озера до лощины реки Нугуша, и вода течет во время разлива озера по этому рукаву; на востоке – мочижина, болотце, и далее холмистый увал. На Кандра-куле стоят три аула, или деревни, все три Кандры; озеро покрыто челноками рыболовов; замечательно, что в Кандра-куле есть сомы, а нет вовсе карасей, а в Ачулы, обратно, сомов нет, а карасей много. От Кандра-куля на юго-западе, саженях во ста, в горах, лежит озерцо Тюменски, а из него течет речка Тимошка и впадает в Кандру. И Кандра-куль составляет ещё часть владения дяди струя и прибывает и убывает постоянно, одинаково и в одно время с Ачулы-кулем. Есть предание, что в Кандра-куле потонул когда-то конный башкир, разгневавший чем-то царя влаги: долго башкир пропадал без вести и наконец выплыл, с лошадью своею, мёртвый в Ачулы-куле. Умные старики похоронили его в неведомом месте, чтобы незваные посетители и любители тризны и поминок не нарушали покоя, не раздражали царя-нелюдима.

Но надобно, приступая к дивному рассказу, кончить описание местности. Юго-восточный берег Ассулы за грязным солонцом окаймлен степным увалом, за которым вытекает речка Ачулы-Удряк, одна из трёх Удряков, составляющих главный, или большой, Удряк, впадающий в Диму. Южнее Учалы-Удряка встречаете ещё увал, или небольшой гребень, за которым вытекает речка Тюлян, также один из притоков Димы. По левому берегу Тюляна тянется невысокий хребет, который верстах в десяти обращается в отдельные, волнистые, довольно высокие ступени; юго-западный скат их идёт к Тюляну, северо-восточный образует, обще с горами Кяме-тау, Шаро-чагыл и Карабаш, долину, среди которой возвышается отдельно и одиноко сахарная голова в пятьдесят сажен или более, известная под именем Балкана. На правом берегу Тюляна, у вершин его, стоят две такие же сахарные головы меньшего размера: это Шайтан-сары и Санай-сары. Здесь происходила когда-то страшная битва Санай-батыря с шайтанами. Санай-батырь, преследуемый множеством злых духов, занял для защиты своей вершину одной горы, а шайтаны, желая сбить его и вогнать в долину, взобрались на другую. Санай не подался ни шагу: исстреляв все стрелы свои и перебив множество шайтанов, он изломал сам лук свой, закололся и лёг на месте; и гора эта поныне показывается вам как могила Санай-батыря.

Между Ачулы-кулем и Димою кочевал в древние времена хан Самар-хан, один из сыновей Чингиса. У Самар-хана был сын Зая-Туляк. Юный князь был любимец отца и матери своей, прекрасной пленницы русской, которая плакала и тосковала по милой отчизне своей, покуда не излила тоску и грусть свою в новое существо и забылась в сыне. Зая-Туляка берегли и холили, как царского баловня и любимца; он был хорош, как солнце, и не было на Диме достойной его луны. Завистливые братья Туляка, сыновья других жён Самар-хана, озлобились на балованья: «Чем он лучше нас, за что его холят, как зеницу ока, не выпускают за порог кибитки ханской, между тем как нас заставляют нести службу и заботиться о суетах житейских? Разве мы не одной с ним крови?»

А Зая-Туляк думал в это время: «Зачем мне не дают воли, хочу воли, свободы, а не плена! Зачем братья мои объезжают свободно отцовские земли из края в край, из конца в конец, дерутся с врагами и приводят ясырей, пленников и пленниц, а я сижу сложа руки? О, если бы мне была воля! Я бы себе отыскал, и взял, и привез не такую пленницу, как братья мои: я нашёл бы дивную красавицу, неслыханную и невиданную!»

Самар-хан созвал приближенных своих и велел им готовиться в отъезд. «Сыну моему Зая-Туляку, – сказал он, – пора увидеть свет. Пусть он увидит его в первый раз с веселой, радостной стороны, как должен видеть его достойный внук Чингиса; забирайте с собою лучших соколов моих, ястребов, кречетов и беркутов, бейте утицу перелётную, бейте куртлука, косача-тетерева, пускайте беркута на лису и волка, пусть потешается царский отрок, и берегите его, как заветную душу свою!»

Зая-Туляк, простившись с отцом и ханом, сел на лошадь, и пышный поезд тронулся. Вельможи раболепствовали юноше, неопытному царскому сыну, доколе ещё страшились проницательного ока Самар-хана; удалившись же от ханского кочевья, нагло смеялись простоте и неведению отрока белой кости и поднесли ему сову, которую поймали в дупле, вместо отцовского кречета. Зая-Туляк, не видевши травли соколиной и не знавши ловчих птиц, поверил им на слово, пустил птицу свою на первую встречную вереницу диких гусей, тянувшихся клином; птица взмыла выше гусей перелётных, поджала машистые плечи, ринулась клубочком в стаю, ударилась стрелою вправо, потом влево, опять вправо, промелькнула, зубчатою молниею ныряя каждый раз серому гусю под левое крыло, – и семь гусей сряду полетели кубарем на землю. Стая всполошилась, перемешалась в один клубок, поднялась столбом, гуси хотели забить крыльями дерзкого неприятеля своего, но ловчая птица Зая-Туляка камешком упала на хозяина своего и сидела уже у него на правой руке. Оказалось, что это была не сова, а дорогой белый кречет, и бил лучше всех соколов царских.

Злобные и завистливые братья Зая-Туляка, отпуская придворных отцовских, сказали им притчу: «Тесно трем отросткам расти на одном корне и мало им пищи; если бы подчистить и выкинуть один, который ближе других к дуплистому дубу, так двум остальным было бы попривольнее, перевели бы они дух и распустили бы широкие ветви, под которыми нашли бы со временем тень и нынешние их покровители». Придворные и сам Куш-беги, первый сокольничий (а Куш-беги, как и ныне, например, в Бухаре, был первый сановник государства), – придворные промолчали; но когда заехали они с Шах-Заде, с сыном ханским, в далекую сторону и когда неудачная насмешка над Зая-Туляком поставила их самих в дураки, между тем как у Туляка оказался первый по царству кречет, который побивал разом по семи гусей, тогда взяла людей этих злость и зависть; они вспомнили слова и обещание двух князей, братьев Зая-Туляка, и стали совет советовать, как извести поверенного им наследника.

Зая-Туляк вышел в светлую лунную ночь из парчового шатра своего, сел наземь и любовался Божьим миром, между тем как юлдаши его, спутники, думали, что он давно спит; он услышал нечестивый совет вельмож и решился бежать. Подкравшись потихоньку к осёдланному коню своему, снял он с него треногу, потрепал его, сел и поскакал. Но в стане сделалась тревога, закричали: «Атлем! на конь!», погнались за князем и стали его настигать. Под ним была лошадь Тульфар, она сказала хозяину своему: «Ударь меня нагайкою трижды, и я тебя вынесу». Он ударил жеребца своего, и этот в три скачка принёс его на гору Карагач, к озеру Ачулы. Погоня потеряла Зая-Туляка, а он спокойно лёг отдыхать, пустив Тульфара своего на траву. Конь его проскакал по степи в таких широких скачках, что пустившиеся за Туляком не могли выследить его по измятой копытами траве: следы были затеряны.

Раскинувшись на одном из уступов Карагача, на котором, как показывает и самое название, в те поры рос лиственный лес, Зая-Туляк закрыл очи, стал думать о том, куда ему теперь деваться, как вдруг услышал на берегу озера плеск. Зая-Туляк стал присматриваться, легонько подходить, и его тянуло всё ближе и ближе к озеру. Он увидел, чего ещё никогда не видал: заря занималась, восток алел, утренние туманы развевались на поверхности Ачулы-куля, и среди туманов этих, как окутанная полупрозрачными тканями, плескалась дева вод, статная, гибкая, красоты непомерной, во всей прелести девственной полноты и миловидности. Она, не примечая Зая-Туляка, вышла на берег, села и стала расчёсывать золотым гребнем чёрную косу свою длиною в сорок маховых сажен.

Зая-Туляк не смел дохнуть; наконец, когда она закинула косу свою назад, во всю длину, он кинулся со всех ног, – русалка прянула, как пух от ветра, на зыбкую влагу, но Зая-Туляк держал уже в руках своих шёлковую косу и не выпускал дорогую свою пленницу. Русалка, скрестив руки на груди, оборотила к нему умоляющие взоры, но они изменили девственной жилице подводных чертогов: Зая-Туляк впился жадным оком в полу-обращенное личико и держался за шёлковую косу русалки, как юная угасающая жизнь хватается за преждевременно отлетающую душу. Русалка стала умолять Зая-Туляка: «Пусти меня, о сын плоти! Пусти, я живу спокойно и безмятежно в чертогах водных; пусти ради себя самого: ты погубишь меня, но ты погубишь и себя!» Когда же Зая-Туляк не уступал и самым убедительным мольбам её, а клялся следовать за нею и на дно озера, тогда русалочка обвила его своею мягкою косою и увлекла в глубокие воды.

Зая-Туляк увидел на дне озера роскошные луга, по которым ходили кони, быстрее и красивее коня Тульфара; посреди муравчатого луга стояла обширная белокаменная кибитка, устланная внутри дорогими коврами. Туда привела его русалка, обняла, заплакала и сказала: «Ты хотел этого – я твоя теперь; забудь прошлое, если можешь; не гляди на вольный свет, покуда меня любишь; сиди здесь, не выходи из кибитки моей – я теперь твоя!»

Вскоре приехал к кибитке алый всадник в алом чапане, на алом коне, с алым соколом на луке седла, – это был брат русалки. Она спрятала Зая-Туляка в свою девичью половину кибитки, за парчевой полог. Алый брат оглянулся в кибитке и сказал: «Сестра, здесь что-то пахнет человечьим духом». – «Немудрено, – отвечала, улыбаясь, русалка, – сами вы ездите на охоту по горам и дебрям; сам ты приехал теперь с лица земли, где живут люди, немудрено тебе занести сюда и человеческий дух».

Яцек Мальчевский.

Тает в объятиях удивленный (изображение из цикла «Русалки»). 1888. Музей Ягеллонского университета, Краков, Польша

Немного погодя приехал чёрный всадник: конь под ним вороной, чапан чёрный, шапка чёрная, оружие чёрное и чёрный сокол на передней луке. Это был отец русалки. «Никак, дочь, здесь пахнет человечьим духом», – сказал он. «Немудрено, батюшка, – отвечала дочь, – только мне бы вас об этом спрашивать, а не вам меня. Вы приехали с лица земли; видно, вы или вороной конь ваш на копытах своих занесли сюда и дух человеческий».

Так русалочка таила от отца и брата любовь свою и выпускала Зая-Туляка из-за полога, только когда те отъезжали на ловлю. Она приносила любимцу своему каждое утро и каждый вечер свежего кумысу, круту, салмы и баранины и, поцеловав своего суженого, ставила перед ним сытные яства и напитки.

Однажды алый всадник, брат русалки, воротился домой рано и услышал, подъезжая, говор людской. Он стал допытываться, сестра ему во всём призналась и со слезами умоляла брата не сказывать о преступной любви её. Брат побранил сестру и сказал, что надобно обо всем объявить отцу: его власть, его и воля. Чёрный всадник приехал, и брат с сестрою вместе встретили его и рассказали всё. Русалка говорила: «Я не искала его, я не хотела его, я бежала от него и скрылась в заветное озеро, но он упорно держался за шёлковую мою косу, я ушла на дно озера и потянула его с собою».

Чёрный всадник нахмурил брови – и весть разнеслась на ханском кочевье, на Диме, что Ачулы-куль прибывает и быть беде. Подумав и вздохнув, падишах подводный вызвал Зая-Туляка, сам же он не ступал ногою в заветный угол дочери за полог, вызвал и расспросил обо всём. «Любитесь, – сказал владыка Ачулы и Кандра-куля, – любитесь, коли олюбились: тут делать уже нечего. Тебя, дочь моя, бранить не за что: это твоя судьба. А ты, Зая-Туляк, слушай: не бесчести дочери моей за то, что отдал я тебе её без калыма, принеси ты в калым невесте свою любовь да совет и не скучай с нею, а соскучишься – быть беде. Не ходи ты и на лицо земли: там не будет вам блага, а пойдёшь – погубишь и себя, и её».

Но Зая-Туляк с этой самой поры стал скучать в подводном тереме, в кибитке своего тестя. Русалка в одно утро ушла за кумысом шипучим, а Зая-Туляк вышел из кибитки и стал оглядываться кругом. Озеро поднялось высоко, обмывало уже уступы Карагача, а сквозь зелёную влагу его виднелись горы и леса, и верный конь Тульфар стоял на том же месте, громко ржал и топтал под собою землю. Туляку взгрустнулось; он вошёл опять в кибитку, но русалка, воротившись, глянула на него и залилась слезами.

– Ты выходил, – сказала она, – ты выходил, о, зачем ты меня ослушался!

– Я хочу опять на вольный свет, – сказал, подумав, Зая-Туляк, – сердце иссохнет, коли сидеть век свой в тюрьме этой.

Русалка молчала и плакала потихоньку, про себя. Воротился и чёрный всадник. Услышав обо всём, что было, он призадумался и спросил Зая-Туляка:

– Есть ли у тебя земля и вода?

– Земля моя – Балкан-тау, – отвечал князь, – а вода Дима, а все земли и воды, подвластные Балкану и Диме, – моё наследие.

– Ступай, – сказал старик, – коли тебе здесь не живётся; ты не сосунок, тебя силою держать нельзя. Жена следует за мужем, а не муж за женою, это закон.

Русалка обвила мягкие руки свои вкруг Зая-Туляка и сказала:

– Бери меня, вези меня куда хочешь, я твоя.

В первый и в последний раз, сказывают, прослезился тут и сам старик.

– Вот вам конь верный, – сказал он, – садитесь и ступайте. Зая-Туляк! Не забывай, если можешь, что ты отныне сам себе судья, а дочь моя твоя покорная рабыня. Дарю тебе обзаведение, на початок хозяйства небольшое приданое; когда выплывешь из нашего озера, то скачи без оглядки прямо на Балкан и не оглядывайся, доколе не будешь на Балкане, хотя бы за тобою небо треснуло и земля рассыпалась. Зятю должно довольствоваться тем, что от тестя получит, а преждевременное любопытство ему не идёт.

Зая-Туляк подошёл к коню, русалка подала ему стремя, он сел, взял её на колена и помчался. Зеленая вода вскипела белым ключом под копытами доброго коня, и, выбравшись на отлогий берег, пустился он стрелой к востоку на Балкан. Зая-Туляк услышал за собою ржание, топот и страшный шум и плеск в волнах, – он невольно оглянулся и только успел увидеть, что из озера выплывает следом за жеребцом его целый табун отличных коней. Но за Туляком последовали те только лошади, которые были уже на берегу; все те, которые ещё только было выплывали, потонули снова и исчезли в ту минуту, когда Зая-Туляк оглянулся. От этих-то лошадей, подарка ачулынского падишаха, произошла порода лучших димских башкирских коней. Ныне порода эта перевелась и переродилась, ныне лошади хотят корму и с трудом перемогаются зиму на тебеневке да на канзе, на рубленых древесных сучьях; древняя порода, которою славились димские башкиры, со времени Зая-Туляка была сыта с одного гону, а корму не спрашивала.

Молодой князь с русалкою поселились на Карагаче, где князь нашёл и покинутого коня своего, и жили они несколько времени спокойно. В одно утро русалка, скупавшись в озере и расчесав долгую косу свою, подымалась на гору, как услышала со стороны Димы глухой конский топот и завидела пыль. Чуткое сердце её не обмануло, она прибежала в слезах к Зая-Туляку и сказала: «Отец твой шлет за тобою погоню!» Туляк думал было противиться силою, потом хотел бежать, но она умоляла его остаться, не противиться воле отцовской, следовать за посланными, не говорить никому о тайной любви своей и воротиться на Карагач, когда и как будет можно. «Бежать тебе некуда, – говорила она, – прошлого не воротишь, на дне озера со мною уже по-прежнему жить не можешь – это миновалось, как сон!»

Самар-хан, услышав от воротившихся вельмож, что сын его бежал – о причине этого побега придворные благоразумно умолчали, – послал сорок тысяч войска искать сына по целому свету. Войско это приближалось теперь и уже открыло следы нового жилья молодого князя; Зая-Туляка взяли и повезли к отцу, а русалка, выждав на мысу Большой Нра приближение посланных, кинулась с крутого берега и исчезла.

Когда до хана дошла весть, что сын его найден, то он, сомневаясь в любви его и приверженности, вздумал его испытать. Для этого Самар-хан посадил в кибитке своей одного из подданных в великолепной одежде на престол, а сам в простом синем чапане стал у дверей перед входом. Зая-Туляк, проходя мимо, узнал отца, но вошёл в кибитку, где, как говорили ему, восседает хан, поклонился мнимому властелину и сказал: «Как изменчивы времена! Прежний хан стоит у порога, а бывший раб сидит на престоле!» Самар-хан, разгневанный равнодушием и холодностию сына, велел на месте выколоть ему глаза и отвести снова на Карагач, но вещий дух русалки парил над несчастным своим любимцем; палачи Самар-хана не успели ещё приступить к сыноубийству, как совершилось чудо: Зая-Туляк в горести своей закрыл лицо руками, и глазное яблоко выкатилось из обоих глаз целиком к нему в руки. «Бог отомстил за меня», – сказал Самар-хан. Палачам не надо было трудиться, и ослепленный сын царский был отвезен и брошен на произвол судьбы на угорье Карагача.

Верная русалка, разметав шёлковую косу, которую не чесала со дня отбытия любимца своего, стерегла уже и ожидала друга; она коснулась устами очей Зая-Туляка, дохнула на них, и они снова ожили и заиграли по-прежнему в обеих ямках.

Лишь только Зая-Туляк прозрел, как стал он снова скучать бездействием своим и одиночеством. «Пойдём жить на Балкан, – сказал он своей русалке, – с Балкана видно далече во все стороны: мы будем знать и видеть, где что делается, и это будет жилье, приличное ханскому наследнику! Карагач-гора для меня место низкое».

Русалка заплакала, только молчаливой лунной ночи поверила она одинокую грусть свою, вышла на тихое озеро, любовалась серебряным его отливом, села на берег, на крутой мыс, и тихо запела:

«Не лепите, пчелки, сот своих в диком бору: медведь придёт и выдерет, а вам покинет дупло; не носите, русалочки, тихое блаженство своё в люди: люди попрут его ногами, а корысти им с него будет мало.

Оглядывается красное солнышко с заката на восход прошлый, да не воротится; не видать вечерней заре зорюшки утренней! Оглядывайтесь, сестрицы, на свою зорюшку утренню, да не воротить вам её, не любоваться ею вдругожды!

А дважды василек в землю ложится: из земли вышел и в землю падёт прах его. И ты не лучше василька небоцветного: не выходить было на свет, а вышла, так набедуешься, поколе не преклонишь головку к лону родной матери!

Желна чёрная и белая лебёдка в отлёт летят, а теплынь придёт, опять домой к родному гнезду тянутся; а мне, сиротке от живого отца, мне до веку не видать струи твои, Ачулы-куль родимый, серебристый мой!

„Прости“, – сказал мотылек родимому стебельку, родному зелёному лугу, когда пришла пора, что подул ветр полунощный, заволок заповедные луга сизым инеем, зазнобило мотыльку летки и щупальце; „Прости“, – говорит свободнорожденная дочь Ачулы-куля родному озеру, Карагачу лесистому, Ташбуруну каменному, Тирен-колу холмистому; „Прости“, – говорит она родным берегам, колыбели своей, Ачулы-озеру!»

Так русалочка поплакала одна над родным озером своим, а Зая-Туляку она улыбалась. Они перекочевали на Балкан; но едва успели они там поселиться, как русалочка на рассвете снова послышала чутким ухом своим топот конский, завидела отдалённую пыль. Она прибежала к князю своему и молвила: «О, Зая-Туляк! Было время, когда я, послышав шум и топот, спешила схорониться в волнах Ачулы-куля и в объятиях верной стихии находила спасение; теперь ты щит и защита моя, и я надеюсь только на грудь твою! Но, Зая-Туляк, ты меня не спасёшь на этот раз, а кроме тебя, у меня защиты нет! Слушай, князь мой! За тобою опять идут; повинуйся и иди, искушение чересчур велико, ты не устоишь, и я тебя держать не хочу! Но, Зая-Туляк, помни последние слова мои: сорок дней и сорок ночей я буду сидеть здесь, на Балкане, и буду по тебе плакать; если ты не воротишься через сорок дней и сорок ночей, тогда ты найдёшь меня, как находят алый цвет на зелёном лугу, по которому прошло войско отца твоего, Самар-хана, а растоптанный цветок не оживает – это помни!»

Вельможи и войско подошли с великими почестями к Зая-Туляку, объявили цветистою речью Востока, что душа отца его, хана Самар-хана, воспарила по пути, указанному душами отошедших, в рай небесный великих праотцев; народ и войско зовёт Зая-Туляка на ханство.

Молодой князь хотел оглянуться на свою деву вод, но её уже не было. Его посадили на покрытого богатою попоною жеребца и повезли на Диму, а восемь нукеров шли во всю дорогу пешком и вели поочерёдно жеребца его под узцы.

Справив по закону богатую тризну по отце, Зая-Туляк принял старшин, посольство от народа, приглашавшего его на ханство. Народ и войско качали молодого хана своего на руках, и на руках же, подняв выше голов своих, возвели на ханство – таков был обычай. Шумная многотысячная толпа пировала и ликовала, стекшись с целого владения. Берега Димы не могли поместить на себе бесчисленного множества кибиток, земля стонала от топота конского и людского, солнце устало светить пирующим и ликующим гулякам. Настала ночь, и огромные костры запылали, и солнце взошло снова, и костры ещё дымились, кумыс играл в огромных чашах, в сабах и турсуках, чибызга напевала веселье.

А Зая-Туляк, посидев на престоле, соскучился опять по любимице своей и тяжело вздохнул, когда, оглянувшись во все стороны, увидел, что в целом ханстве его нет подобной. Ему наскучило быть и падишахом без неё, и он хотел уже отправить за нею послов, когда вспомнил, что заветный срок, сорок дней и сорок ночей, были уже на исходе. Он кинулся сам на лучшего скакуна своего, на котором вывез деву вод из Ачулы-куля, и поскакал один к одинокому Балкану.

Скоро бежит конь под Зая-Туляком; но какой конь обгонит солнце и какой конь воротит его на сутки и добежит до озера вчера, коли поскакал сегодня? Зая-Туляк зовёт отчаянным зовом деву свою, а она молчит, потому что мёртвые не говорят. Не встанет алый цвет, не подымет он бархатной маковки своей, коли через луг пронеслось грозное войско Самар-хана. Зая-Туляк нашёл русалку свою на том же месте, где её покинул, на вершине Балкан-тау, но она лежала, как василек после покоса.

Зая-Туляк выкопал булатным копьём своим двуложную могилу на вершине Балкана и золотым шлемом своим выбирал из неё землю, положил он в могилу это белое тело девы Ачулы-куля, закололся тем же копьём и упал мёртвый на верную свою подругу.

Народ и войско долго искали своего хана и засыпали его наконец землею в изрытой им же самим могиле. Братья Зая-Туляка резались за ханство и все погибли; с тех пор народ утратил падишахов и ханов своих навсегда, растерялся и разбрелся по отрогам и долинам Урала.

Стало быть, Ачулы-куль и в те поры недаром взволновался и залил широко и далеко все берега: Самар-хан выколол родному сыну своему глаза, потом могучий хан скончался – а за ним погибли и Зая-Туляк, и бедная русалка, царевна Ачулы-куля, и брат поднял руку на брата, и целое царство рушилось.

Отец Маруси был казак зажиточный, а мать её добрая хозяйка, так они и жили хорошо, а как дочь была у них одним-одна, то они в ней души не слышали, баловали её и одевали краше всех девок на селе. Марусе и всего-то был тринадцатый год; но когда она, бывало, в воскресенье выйдет погулять разодетая, как невеста, то уж к девчонкам не пристает, а всё к бо́льшим девушкам, чтоб с ними скорее поровняться. И правду сказать, что скоро стали на неё все парубки заглядываться; а когда она ещё немного подросла и сложилась, то все знали, что не только на селе, но и во всём повете не было красавицы против Маруси. Марусенька, рослая и статная, была и покруглее других, и потоньше их: она и не глядела простой мужичкой, и немного было таких пышных девушек даже между богатыми хуторянками.

И, видно, Маруся сама знала, как она была хороша, потому что, гуляя с подругами, не давала, однако же, никому из парубков к себе приступиться, а, влюбив их в себя, тешилась над ними, забавлялась и только дурачила. От этого и прозвали её гордой Марусей и говорили, что она не пойдёт за простого хорошего человека, а разве только за паныча в тонкой сукманке. Маруся отшучивалась, а все держалась против парней строго; но подруг своих, девок, не чуждалась и часто их обдаривала и наряжала; а уж убрать голову, заплести и положить вокруг косы ленты, заткнуть к вискам пучочки цветов – этого никто не умел сделать против Маруси, хоть она и не училась этому нигде, а так сама знала. Бывало, когда время такое, что никаких цветков нет, то достанет пучок старых сухих, что и смотреть не на что, либо жёлтеньких да лиловых неувядалок, или хоть просто пучочек алой калины, да как только уберёт этим голову свою, то ровно на ней всё расцветет и заиграет, так она хороша, что ни одна девка не украсится против неё и самыми лучшими цветочками.

Пришла осень, и по обычаю от праздника Андрея Первозванного начались девичьи вечерницы; все собираются в одну избу, каждая приносит с собою что есть, пекут пампушки, вареники, пьют, и едят, и веселятся. Собрались они, и Маруся с ними; напекли и наварили всего. Вечером пришли и парни, один со скрипицей, другой с сопелкой, и началась пляска и такая гульба, что дым коромыслом. А Маруся всё больше особнячком себе, как ломливая гостья; смотрит она и шутит, мотается туда и сюда, а до неё не дотыкайся никто. Наконец упросили её, что пошла плясать, да и то с тем уговором, чтобы парень не трогал её, а плясал бы сам по себе, а она сама по себе; как пошла, то все загляделись на неё, не могли налюбоваться.

В. М. Максимов.

Сборы на гулянье. 1869. Государственный музей искусств им. А. Кастеева. Республика Казахстан, Алматы

Вдруг входит в избу молодец, которого никто прежде тут не видал: и собой пригож, и одет так чисто и хорошо, как у самых богатых казаков редко дети одеваются, одна шапка смущата чего стоит, пояс, чеботы, а платок шёлковый, персидский. Поздоровался он со всеми, девушки сказали: «Милости просим», он тотчас и достал кошелёк с деньгами и посылает парней за мёдом, пивом, наливками, пряниками и орехами. Вот одна из девок вызвала брата своего, чтобы шёл скорее за лакомствами, а тот, взяв деньги от чужого молодца, стоит да и вертит их промеж пальцев. «Что ж ты?» – а он и показывает, что вместо четвертачка чуженин дал-таки настоящий золотой червонец! Тот глянул. «Всё одно, – говорит, – ничего, ступай, там сдадут; а не то хоть на все возьми, коли съедят, на здоровье!..» Люди поглядели на него, переглянулись да и притихли, таких-де богачей в нашем околотке не водилось!..

Пошло гулянье, пляска, и Маруся не отказывалась плясать с чуженином, а он всех угощает и потчует, а сам с нею с одною только и водится. Так он, видно, сразу полюбил Марусю, да и она на него ласковее смотрела, чем на Михалка и на других; а плясал он так, что все на него загляделись и решили, что один он только в ровни Марусе и годится. Пришла полночь, и гость говорит, что пора ему домой; взял он шапку, утер лицо шёлковым платком и просит Марусю, чтоб она его проводила хоть до ворот. Она было призадумалась, да девки спровадили её. «Иди, – говорят, – отчего тебе такого хорошего человека не проводить?» Как только они вдвоем вышли, то он поцеловал Марусю и спросил её:

– А пойдёшь ли ты за меня?

– Что ж, – отвечала она, – вы, кажется, хороший человек, возьмёте – так отчего не пойти?

Он поцеловал её и ушёл.

Воротившись, Маруся недолго посидела на вечернице, грустная, задумчивая, и никто не мог её развеселить. Правда, что она не резва была и в прежнее время, а всегда держалась и пышно, и гордо, но всё-таки она была теперь не та, что прежде; это заметили все и потому, посмеявшись, в голос решили, что Маруся полюбила чуженина и теперь уж подавно не захочет знать из ровней своих; а гость этот должен быть богатый хуторянин, коли не сам дворянин, но никто не знал, откуда он взялся.

Михалка, о котором мы упомянули, слушал также всё это молча, подгорюнившись ещё больше, чем Маруся, и скоро ушёл. Это был добрый и предобрый детина, но не так богатый, а простой и работящий, который давно уже любил гордую Марусю, не смея ей сказать этого, и не надеялся увидать своего счастия, потому что она не глядела на него, и он видел, что услуги его ей докучают. Он, горько вздохнув, побрёл домой, посидел ещё с часок на заваленке, прислушиваясь издали, как на вечернице гуляют, да раздумывая о горе своём, а потом вошёл в избу, где отец и мать его давно спали, и также завалился, горемычный, на своё место. «Не видать мне счастья своего, – подумал он, – а другой не возьму, сердце не примет; так и буду колотиться, лишь бы день за днём проходил…»

Маруся пришла домой, и мать расспросила её, хорошо ли она погуляла и что у них там было. Маруся рассказала всё: и про чужого человека, красавца и богатого, который её сватал.

– Кто ж он такой, – спросила мать, – и откуда?

– Не знаю.

– Так ты, доню, как пойдёшь опять завтра вечером, верно, он будет, и расспроси его хорошенько обо всём.

На другой вечер Маруся оделась и нарядилась опять, как могла получше, и пришла на вечерницу, а вскоре пришёл и вчерашний молодец. Михалка сердечный уж и не приходил больше, хоть его мать и посылала, а сказал: «Не хочу, что я там буду делать, есть без меня». Вот опять пошла гульба вчерашняя, опять молодец тряхнул деньгами, всех употчивал лакомствами и плясал с Марусей на диво: она была так весела и игрива, что все ею любовались; а когда жених её пошёл домой и вызвал её опять проводить его, то она спросила его, кто он, откуда и как его зовут? Он отвечал, что он панского роду, а не простого, что у него богатый хутор и много скота, а зовут его зовуткой: «Какая тебе нужда, Петра ли ты полюбила, Максима ли, как бы ни звать, а за имя не разлюбить стать!» С тем и ушёл.

Маруся прямо пошла домой и рассказала всё матери, а та дала ей на другой вечер клубок пряжи и сказала: «Когда будет уходить хуторянин твой и с тобою прощаться, то прицепи ты ему нитку, а сама стой и разматывай клубок, покуда нитка больше не будет тянуться; тогда пойди осторожно по нитке следом за ним, и ты увидишь, по какой дороге и куда жених твой ушёл».

На другой вечер всё шло по-прежнему; девки насилу дождались тароватого чуженина, который всех их потчует всякими лакомствами, так хорошо пляшет и веселит всю вечерницу; он опять ухаживал более всех за Марусей и позвал её за собой в проводы. Тут она сделала, что велела мать, и наконец, никому не сказав ни слова, пошла одна ночью, чтоб выследить своего хуторянина. Нитка недолго шла по улице, а, повернув по проулочкам, пошла через плетни, дворы, а там задами на край села; Маруся остановилась было, но, подумав, бойко пошла по ней дальше. «Неужто я своего суженого буду бояться? – подумала она. – Пойду, куда он, туда и я; теперь же темно, ему меня не увидать, а хоть бы и увидал – нужды нет; скажу, что хотела узнать, откуда и кто он». Но Маруся вскоре опять робко остановилась: нитка довела её до кладбища, которое было без огорожи или канавы тотчас за селом. «А что ж? – подумала она. – Коли он прошёл тут, то и я пойду за ним; тут дедушка мой лежит и бабушка, чего мне бояться?» Ещё раз десяток шагнула Маруся, и нитке был конец: она уходила в землю. Чтоб увериться, так ли это, Маруся потянула за нитку: кто-то сильно дернул её к себе в землю, оборвал в руках Маруси и отвечал на испуг Маруси не голосом, а синим огнём, который вспыхнул на могиле и погас. Бедная девка, не помня себя, бросилась бежать, спотыкаясь впотьмах и падая, и наконец чуть живая добежала домой; тут она долго отдыхала и потихоньку вошла в хату.

Мать, однако ж, услыхала её и спросила:

– Что, доня моя, был он?

– Был.

– Что ж?

– Обещается взять за себя.

– А по клубку следила?

– Следила, да недалеко; оборвал он нитку и бросил.

Наутро Маруся весь день ходила как сама не своя, с больной головой, и ничего не могла ни припомнить хорошенько, ни понять; но ей чудились во сне и наяву такие страсти, от которых в ней замирала кровь: будто видела она, когда вспыхнуло синее пламя, что делалось под землёй, в могиле, и будто милый её, страшно сказать, грыз там покойника. Она всё молчала, не смела ничего сказать; прошёл вечер, и мать её опять посылает: «Иди, доня, да играй и веселись хорошенько, чтоб любо было и тебе, и другим». А мать, которая, бывало, часто журила Марусю за гордость и недоступность её, боясь, чтоб не ославилась она через это и чтоб не откинулись все женихи, рада-радешенька была, что дочь наконец хоть кого-нибудь нашла по себе, да ещё богатого хуторянина.

Пошла дочь, и всё опять до конца было то же; только она боялась идти провожать своего жениха и хотела было отказаться; но прочие девки все за него заступились и выпроводили её почти силой: «Иди, чего ты, дура, боишься, с таким молодцом, да впервые, что ли, тебе провожать его?»

Пошла. Он остановился, спросил опять:

– Пойдёшь за меня?

Ей нечего больше говорить, отвечает:

– Пойду.

– А была ты вчера ночью на погосте?

– Нет, не была.

– А видала там что-нибудь?

– Нет, не видала ничего.

– За это завтра твой отец умрёт, – сказал он и пошёл.

Страшно Марусе бедной, и тоска напала на неё смертная, а деваться некуда: пришла домой и молчит. День настал, она бродит, ровно без ума, не знает, что Бог даст, что будет. Пришла рано по воду, приходит с вёдрами домой от колодца, – мать голосит, говорит, отец вдруг помер. К вечеру его похоронили, а Маруся, бедная, сидит, забившись подле печи, закрыла лицо руками, свету Божьего не видит. Настала ночь, и подруги за нею пришли звать на вечерницу, чтоб хоть немного её развеселить; она не хочет, так и мать говорит: «Поди, доню, что тебе тут делать! Хоть посиди да погляди на других…» Девки заговорили её и потащили дружно силою за собой.

Маруся села, подгорюнясь, в углу, не стала ни петь, ни плясать, ни играть, а когда пришёл жених её и стал расспрашивать, отчего она такая невеселая, то девушки отвечали за неё, что у неё, бедной, сегодня отец умер. Маруся тряслась, как лист; молодец пожалел, стал её утешать, потчевал всех по-прежнему, пел и плясал, а уходя, опять стал ласково просить, чтоб Маруся его проводила. Она тряхнула головой, но подруги подняли её насильно и отдали в руки чуженина; Маруся вздрогнула, затряслась, но будто не своей волей молча пошла за ним.

– Что, Маруся? – спросил он её на дворе. – Была ты третьего дня ночью на погосте, ходила за мною следом?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Ничего не видала.

– За это у тебя завтра мать умрёт.

И пошёл сам своей дорогой.

Маруся упала, хотела кричать, но не смогла; у неё не было ни силы, ни голоса, ровно кто рукою зажал ей рот, так что она не могла дышать и обомлела. Девкам было не до неё: у них шло там своё веселье; а если кто и вспомнил про неё, так думал, что она пошла с молодцом либо ушла домой. Долго ли она лежала, и сама того не помнила, но, очнувшись, она пошла домой, легла и всю ночь тихонько проплакала. На заре мать её вдруг начала стонать и через час ни с того ни с сего отдала Богу душу. На бедную девку напал такой страх, что она уж не могла и плакать.

Что ж, живой не без места, мёртвый не без могилы: похоронили и мать, больше делать было нечего. Осталась бедная Маруся одна, и так ей страшно стало в пустой избе, что заперла она её и пошла к соседям. Там она просидела до вечера; и опять пришли товарки её, чтоб не дать ей загруститься и закручиниться, и, жалеючи её, против воли увели с собой. Она, бедная, совсем была без памяти, не опомнилась ещё и не опозналась в сиротском одиночестве своём и сидела среди общего веселья, будто пришла с того света. Вдруг все радостно зашумели; Маруся вздрогнула – к ней подошёл чуженин.

– Полно тужить, Маруся! – сказал он. – Вот я опять к тебе пришёл; тугой поля не изъездишь, нудой моря не переплывёшь! Пойдём плясать!

– Не троньте её, бедную, – сказали девушки. – У неё сегодня мать умерла!

– Как? – сказал тот, удивившись этому новому горю и крепко жалея бедную Марусю. – Вчера отец, а сегодня мать? Шутите вы?

– Нет, кто шутить станет, избави бог!

– Бедная ты, сердечная моя! – сказал тот. – Как же ты теперь жить станешь круглою сиротою, вести хозяйство, управлять домом? Тебе нужно искать доброго человека… Как вы рассудите, люди добрые, я на всех на вас пошлюсь, правду я говорю?

С этого слова пошли шутки; Маруся молчала на всё, что ни говорили, хотела было уйти, но не смогла, а сидела, как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться ещё и погулять, то он опять ласково позвал её в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним. «Теперь я ничего не боюсь, – подумала она. – Пусть делает со мною что хочет!»

– Любишь ли ты меня, Маруся? – спросил он её.

– Нет, не люблю.

– А пойдёшь ли за меня?

– Нет, не пойду.

– Стало быть, ты меня обманула?

– Ты первый меня обманул, а я потом.

– Ну а признайся, ходила ты за мною следом, была на погосте?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Ничего не видала.

– Ну так за это ты завтра к вечеру и сама помрёшь.

– Дай бог! – сказала бедная Маруся. – Дай бог! Чего мне ещё оставаться тут?

Но едва успела она это выговорить, как вдруг, и сама она не знала с чего, пришёл ей на ум Михалка, которого она с таким презрением всегда от себя гоняла, а теперь и давненько уж не видала, потому что он не навязывался, а с того вечера, как в первый раз появился чуженин, ни разу ей не попадался на глаза.

«Что делать, бедный мой Михалка, – подумала она. – Видно, такая судьба наша, и твоя, и моя!» И залилась горючими слезами.

Задумавшись, повесив голову и опустив обе руки, побрёла она домой и, забывшись, вдруг остановилась перед порожней хатой своей, взглянула, вздрогнула, заломила руки и долго глядела на тёмные окошечки; потом она повернула назад и пришла ночевать к соседке. Та приняла её чадолюбиво и долго ещё утешала, не замечая, что бедная Маруся не слушала утешений этих и даже не слышала их.

Рано утром пошла она домой, посидела в одинокой избе своей, помолилась, напоила скотину, пошла на могилы отца и матери и поплакала там, воротилась домой и заперлась, будто её нет. Она хотела умереть так в одиночестве своём, веря словам страшного чуженина, который ей доселе пророчил одну правду; но вскоре взяла её такая тоска и даже страх, что, вспомнив о слепой бабушке своей, жившей верстах в семи, она вышла, заложила волов и поехала к старухе, которую уж очень давно не видала, поехала выплакать перед нею горе своё. Ей хотелось чего-нибудь родного, а тут она была одна, между чужими людьми и даже не смела подумать о бедном Михалке, который теперь также сделался для неё чужим.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, доню; кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…

– Ох, бабуся, и давно уж ты меня не слышала; я Маркушенкова Маруся, внучка твоя!

– Так здравствуй же, я рада тебе; что отец и мать, дочка моя?

– Худо, бабушка; оба перед Богом, померли.

– Перед Богом! – сказала слепая бабушка, перекрестившись. – Так тут ничего худого нет; я и близко живу, да не слышала ещё об этом; а вот тебя жаль, ты в девках ещё?

– В девках, бабуся; ведь я ещё молода!

– Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у вас по дорогам стали канавы копать; годов семнадцать, чай, будет… Да, так будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь живёшь?

– А так живу, бабуся, что приехала к тебе умирать…

– Христос с тобой! Зачем так? Тебе ли умирать? Это наша доля, а вам жить!

– Ох, бабушка! Погубила я и отца, и мать… Когда он, злодей мой, сказал мне, что и мой черед настал, то я обрадовалась, будто свет увидела; а теперь, как время подходит, так страшно!

– Ну, дитятко, – сказала бабушка, – прошлого не воротишь, нечего о нём и вспоминать; а пострадала ты довольно, и тебя журить – дела не поправить. Слушай же ты меня: любовник твой – это упырь; он встает из могилы, морит и ест людей… Простись теперь со мною и сейчас поезжай домой; там выбери хорошего надежного человека, которого бы мир послушался и не стал бы с ним спорить; подари ему пару волов своих – они тебе уже не нужны – с тем, чтобы тебя, как умрёшь, не выносили хоронить в двери, а подкопали бы порог и пронесли под порогом. Дом и всё, что есть, отдай попу на церковь, и только!

– Бабушка, всё, что говоришь ты, всё сделаю верно; да скажи же мне, что с этого будет?

– А вот видишь что, доню: когда есть человек на свете, который тебя по правде и всем сердцем любит, то он тебя найдёт.

– Как найдет, бабушка, когда умру?

– Ну, умрёшь так умрёшь; нечего делать, и все мы умрём; а если нет такого человека, чтоб тебя, девушку, любил, – ну, тогда другое дело, и я ни в чем не властна.

Заплакала Маруся, простилась с бабушкой, а бабушка, как ни любила внучку свою, давно уже разучилась плакать, не прослезилась. Внучка поехала домой. Вот тут-то болело сердце её по тому человеку, которого она из одного только тщеславия удалила от себя, тогда как он её любил, да и сама она, если б только дала сердцу своему волю, полюбила б его давно… Прошлого не воротишь! «Нет, – подумала она. – Такого человека нет, чтоб меня, девушку, любил… За что Михалке любить меня?»

Приехав домой, она тотчас распорядилась, как ей было сказано, сославшись на слепую бабку свою, против которой никто не посмел спорить. Никто не верит, однако ж, чтоб Марусе пришло время умереть, думали, что она с горя начала бредить… но к вечеру соседка заглянула в Марусину избу, когда ещё не смеркалось, и увидела её лежащую на постели. «Что она всё лежит да убивается?» – подумала соседка и пошла, чтоб вызвать её, ан Маруси бедной уж нет: она лежит себе и простывает…

Сошлись люди и не могли надивиться, что такое сталось с бедной семьей Маркушенка, что в три дня не стало ни отца, ни матери, ни дочки! Многие заплакали, глядя на красавицу, которая лежала, как живая, сложив сама заживо руки и приготовив платье, в котором её хоронить… И подруги все собрались и крепко её оплакали; молодые парни говорили, что такой девки не скоро наживёшь… Но один был, который с неделю уже никому на глаза не показывался: либо сидел дома, либо работал в поле, а теперь смело пришёл в хату Маруси, когда она уже лежала на лавке, одетая и убранная в цветах, как невеста, сел и сидел тут безвыходно до самых похорон. Когда уже другие петухи пропели, то он всё ещё сидел против Маруси и смотрел на лицо её, которое освещалось одною лампадкой, потом вдруг заплакал, простился с нею, снял у неё с пальца медный перстенёк и надел себе на палец, а ей надел своё колечко и опять сложил ей по-прежнему руки.

Поутру пришли люди, подкопали порог в сенях и сделали такой спуск и подъём, чтоб можно было пронести гроб. Затем принесли и порядочный выкрашенный гроб, потому что Маруся оставляла достатку довольно. Собрались девки, парни и старики со старухами и, вынесши покойницу, как было сказано, поставили в церковь, отпели и похоронили. Никого не осталось из Маркушенкиной семьи, и Маруси не стало; избу продали, и в ней живёт теперь чужой человек, а об Марусе там и помину нет…

Пришла весна, красная, веселая, и тот же молодой парень, который обручился с Марусей-покойницей, частенько по вечерам прихаживал на могилу её и там молился. Заметив однажды, что из могилы этой вырастает какой-то особенный стебель, с гладкими длинными листьями, Михалка стал присматривать за ним и поливать его; но как кладбище не было огорожено и туда нередко заходила скотина, то Михалка решился выкопать куст этот с корнем и посадить его в своем садике. Сделав это, добрый Михалка, который вообще очень любил цветы и разводил их у себя много, ходил и смотрел за этим кустиком, как за глазом своим; и чем более вырастал цветок, тем более дивился ему садовник наш и радовался, потому что он никогда такой травы не видал; листья вышли длинные, неширокие, гладкие и ровные, посредине один стебель, довольно высокий, а на маковке его завязывался цветок; Михалка радовался ему, как кладу. Наконец, накануне Иванова дня, к вечеру, цветок этот расцвёл – белый, большой и густо-махровый; Михалка не мог им налюбоваться; сидел он при нём до поздней ночи, всё на него глядел, а потом подумал: «Теперь тут тепло, а мне хорошо и весело, – зачем пойду в избу?», лёг в садике своём под кленом, так что цветочек его стоял прямо перед ним и слегка кивал головкой от налетного ветра. Вдруг белые лепестки в головке цвета зашевелились, цветок опал и из него медленно поднялась, как в тумане, рослая статная девушка… Туман прояснился, и Михалка, не утерпев, вскочил и робко сказал: «Маруся!»

Она подошла к нему и, указывая на его колечко, сказала: «Кто обручился с мёртвою, тот будь женихом и живой: ты мой спаситель, без тебя я погибла бы в вечных муках».

Сколько ни дивовались люди, что Маруся жива, а, поглядев на неё, надо было поневоле поверить. Недолго откладывая дела, сыграна была свадьба, и, говорят, не было на свете другой такой дружной и любовной четы, как добрый Михалка и красавица Маруся.

Не надейтесь, однако ж, девушки, на цветок этот: не любите чужих парней без ума и не обманывайте, не облыгайте никого!

Отчего на Великой Руси так мало исторических преданий? Немногие памятники древности, которые тут и там встречаются, развалины, пещеры, курганы, городища, остатки загадочных укреплений редко напоминают русскому крестьянину исторический быт России: либо никто и ничего не знает об этих памятниках, либо скажут вам наобум, в самых общих словах, что тут воевали татары, литва, ляхи или даже какой-нибудь разбойник новейших времён, в котором не было ничего замечательного, хотя он со всею вольницею своею и обратился уже, через пятьдесят лет после казни своей, в какое-то богатырское, сказочное предание. То же самое находим мы в песнях великорусских: в них до того господствует лирическое направление, что между тысячами довольно трудно найти хотя одну эпическую, с каким-либо историческим преданием. На самом севере России сохранилось несколько более подобных памятников: видно, новгородцы, населившие Заволочье и Поморье, вынесли с собою тогда несколько более наклонности к бытовым воспоминаниям; всё племя это вообще и поныне отличается говором своим от всех прочих жителей Великой Руси и приближается, частью по произношению, частью по сохранившимся издревле выражениям, к южной Руси.

Что касается до сей последней, то она по направлению и духу воспоминаний своих в песнях, сказках и преданиях братски примыкает к соседним южнославянским племенам; не было, конечно, в том крае ни одного исторического события, которое бы не оставило по себе памятником песни или сказки в устах слепого бандуриста.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Русские поселенцы в Муганской степи. Между 1905 и 1915. Библиотека Конгресса США

На реке Сбруч, пограничной между Россиею и Австрией, на чрезвычайно крутом и довольно высоком берегу стоит село Чернокозинцы, где видны поныне остатки каменного укрепления; направо от развалин этих, вверх по реке, находится замечательный самородный мост длиною в пять, а шириною до четырёх сажен. По первому взгляду кажется весьма вероятным, что укрепление охраняло и обеспечивало переправу, особенно если предположить, что речка Сбруч, как и уверяют местные жители, теперь обмелела, но некогда вздымалась гораздо выше. Местное предание говорит, что это остатки замка князя Куриатовича. Он жил тут с сестрою своею, девицею. Во время татарского набега, когда замок захвачен был врасплох, князь принужден был бежать подземными ходами и скрыться в ущельях Сбруча. О дальнейшей участи его ничего более не известно; но один старик, из местных жителей, полагал, что он ушёл в Польшу. Сестра князя Куриатовича, страшась татар, бежала через описанный нами самородный мост за Сбруч, в Галицию, унесла с собою значительное богатство, построила невдалеке, в глухом лесу, каменную церковь с келиею, где до конца дней своих молилась о пропавшем без вести брате. Говорят, что тамошние поселяне указывают поныне остатки этой церкви.

На том же Сбруче, на крутом каменистом берегу, есть селение Голенищево с ясными остатками небольшого каменного укрепления, среди коего находится чистый и холодный родник, снабжённый богатою жилою воды. Крестьяне место это называют Забытком, но помнят и поныне предание, в котором частица истины смешана со странною сказкою.

В глубокой древности стоял здесь замок, доставшийся по наследству одинокой и сирой княжне, произнесшей обет девства. О ту же пору властвовал по соседству какой-то сильный и страшный владетель, бывший, сверх того, ещё чародеем: никто и даже ничто не переносило его взгляда; он побеждал и разрушал глазами всё, на что бы ни обращал взор; но зато благая природа и взяла некоторые предосторожности: веки у чародея этого всегда были сомкнуты, за что он и получил прозвание сонливого Баняка; он даже не мог сам открыть глаз, а для этого нужны были два помощника, которые, став осторожно за плечи его, чтобы не встретить страшного губительного взора, осторожно подпирали веки сонливого Баняка золотыми вилочками.

Баняк-сонливый был человек самовластный, самовольный и свирепый: всё должно было ему покорствовать; малейшее противоречие возбуждало в нём неукротимый гнев и месть, а страшная чародейская сила, которою он владел, наводила ужас на всех, – и вся страна безусловно ему покорялась. Услышав о молодой прекрасной княжне в Голенищеве, он тотчас же вспыхнул: одной молвы о девственном обете её было уже достаточно для возбуждения в своевольном Баняке неодолимого хотения подчинить княжну своей власти, заставить её нарушить обет и выйти за него замуж. Самый обет казался ему личным для него оскорблением как нарушение безусловной его власти.

Баняк-сонливый послал к княжне посольство, приказав в довольно гордой, высокомерной речи требовать руки княжны. Она отказала. Он послал на замок ратных людей; но они ничего не могли сделать, потому что замок снабжён был съестными припасами в изобилии и, сверх того, ключевою водой. Нетерпеливый своевольный Баняк не стал выжидать конца этой продолжительной осады: он поднялся с наперстниками своими, прибыл в стан под Голенищево, приказал себя поставить на таком месте, откуда виден был весь замок, и два человека из ближних его, достав роковые золотые вилочки, приподняли ими обвислые веки Баняка до самых бровей; одного этого взгляда на замок княжны было достаточно для конечного его разрушения; стены рухнули, дружина Баняка побила не только дружину княжны, но даже и всех жителей городка Дивича, стоявшего под замком княжны на берегу реки. Опустошение было таково, что ни замка, ни городка с той поры не стало; но зато в тёмные дождливые осенние ночи тени побитых жертв и поныне ещё скитаются по долине, на которой стоял город, и долина эта поныне именуется Дивич; над городищем по воздуху проносятся тени бывшего замка и в толпе их светлый, лучезарный образ самой княжны. Она спускается в долины и утешает сетующие тени. Тогда слышатся вокруг топот конский, звуки неизвестных ныне рогов, клики и вопли и какие-то военные песни с припевом «идём на Дивич».

Долина Дивич расстилается по обе стороны Сбруча, и русской, и австрийской стороне; местами скалиста и лесиста и на западе упирается в отроги Карпатов.

Поблизости местечка Черче, в лесу, находится какое-то городище, место, обнесенное земляными раскатами: его называют просто монастырем, уверяя, что в древности стоял здесь православный монастырь и что само название Черче происходит от слова «чернец», «чернецы».

В былое время, когда всякий засыпал под страхом татарского ночного набега и просыпался с молитвою и вопросом, не слышно ли чего о татарах, жители Черче узнали от бежавшего крестьянина, что татары ползут на них чешуйчатой змеёй вверх по Днестру. Жители разбежались, спасая кто что мог, искали убежища в лесах и в пещерах, доныне ещё видных в крутобереговом каменистом ложе реки Смотрича, который обтекает кольцом Каменец-Подольский. Но одна из жительниц Черче, молодая, недавно вышедшая замуж женщина, не могла поспеть за скрывшеюся толпою и, увидев, что татары уже рассыпались по улицам, едва только успела скрыться в вежу, то есть башню или колокольню, которая стоит и поныне. Там, под самой кровлей колокольни, молодица увидала целую груду разной утвари и домашнего скарба, спрятанного жителями от хищных татар, и в числе этих вещей было несколько пищалей. Увидав в то же время приближающийся поезд, в котором, как она догадывалась, должен был находиться главный вождь татарской дружины, и лишена будучи всякой надежды на спасение, она схватила в отчаянии одно из ружей и, намереваясь отмстить за гибель стольких земляков своих и за себя, прицелилась сверху через перила колокольни в татарского вождя, ехавшего напереди и одетого в самое богатое платье: выстрел раздался, и мурза татарский, пораженный пулею насмерть, упал с лошади.

Оглядываясь кругом убитого и не видя нигде ни одной живой души, ни даже следа дыма, который в первую минуту при общей тревоге никем не был замечен, татары подхватили убитого предводителя своего, ударили в рога отбой и поспешно от города отступили. Простояв в поле не более того, сколько нужно было для отдания вождю своему последней почести, дикие нашельцы, поражённые каким-то суеверным страхом, поспешили уйти назад и рассыпаться по необозримым степям своим; жители Черче вскоре возвратились и, к неизъяснимому изумлению своему и радости, нашли в целости все вещи, имущество, дома и даже забытых в хижинах детей.

Имя молодицы, которой приписывают геройский подвиг этот, забыто; но она благополучно возвратилась под кров домашний и своевременно родила тройней трёх сыновей, которые получили прозвание Троян. Потомки Троян этих ведутся поныне; они крестьяне и сохраняют прозвание Троян, вместе с описанным нами поверьем.

Мы запоздали выездом; ночь час-от-часу становилась темнее: ветер переметал дорогу, и мы уже раза два сбивались; кони измучились, я перезяб и, увидав невдалеке огонёк, обрадовался ему и решился переночевать в деревушке. Нас пустили в первую избу, в которую мы попросились.

– Прошаем милости, – сказал хозяин, отворяя дверь в избу, – только не обессудьте, ваша милость; в избе-то у нас не больно срядно, понадряпили: коё мы с лаптишками нанесли, коё ребятишки… Эй ты, Афроська! Эка ворона! смахни с лавки, да приоставь свитец. Аль не прикажешь ли подать свичу? Мы подерживаем ради наезду; к нам-таки жалуют ино бара, а пуще вот перед введеньевской ярманкой. Намедни как-то ночевал у нас лекарь; мы было так ему обрадовались – у нас, вишь, хворает бабёнка, вот энтого детины хозяйка – третий год, а не отпускает ничего. Испортили, окаянные, выкликает и кошкой-то, и собакой-то, и невесь как; така судьба Божья! А бабёнка-то бы клёвая (красивая, видная), да что ты будешь делать – по ветру пустили!

Хозяин, рослый и видный старик, весь седой, взглянул на меня при этом, будто хотел видеть, что я скажу или подумаю. Как бывалый человек в обращении с господами заезжими, он, видно, знал уже по опыту, что рассказы его о порче и напуске не всегда принимаются с такою же простотой, с какой он их рассказывает. «Барин смеётся», – продолжал он: «Да и лекарь-то смеялся, да вот не сделал ничего, легче нет. Ваши братья-господа не верят порчам, бают: и колдунов-то нет». Я отвечал, что всему на свете можно поверить, коли увидишь своими глазами либо ощупаешь руками: против такой правды спорить нельзя, чтобы не сбылось над нами писание: и уши есть, да не слышат, и глаза есть, да не видят. Но как я дела этого, о котором он говорит, не видал и не знаю, то и верить не могу.

– Как ваша милость не верит, – сказал толковый и словоохотливый старик. – Есть пословка: в уйме (лесу) не без звиря, в людях не без лиха; а пословка на витер не говорится. Не знаю я твоего имечка и отчества, а коли повелишь, расскажу я тебе бывальщину, так вот сам скажешь опосля, каково дело это, верить аль не верить. Я, вишь, пораскалякался, ночь долга будет, станет поры ещё и выспаться.

Я сел за чай и просил хозяина говорить, уверяя, что буду слушать его.

– То-то бара, – сказал он, заплетая новый лапоть, – верить не верят ничему, а слушать рады!

«Вот, батюшка ты мой, от нашей деревни быть вёрст десять или двенадцать, есть деревнюшка, а когда-то бывала она и большой деревней; да так, не повелось что-то. Тут в старину жил-был мужичок, по имени Маркел, а по отзыву Ворох; а у Маркела был сынок Герасим. В те поры здешний народ не знавал чужой стороны, оброчное и государево добывали около себя, то хлебушком, то холстами, то скотиной, и холостые парни все жили по домам, не как ныне, что все у чужих людей, в работе, в Москве, либо в самом Питере. Женить молодых понужденья у нас не было, а сходились женихи и невесты сами, по согласию.

Во лузях (в хороводе). Лубок издательства И. Д. Сытина, 1894.

Вот, батюшка ты мой, Ворох был мужик богатый, Гаранька парень важный, дородный, белый да румяный, и девушки от него не прочь, и отцы-матери не прочь; а в той же деревне, сударик ты мой, жила вдова Авдотья; старуха не старуха, а таки ещё в поре, а у неё, слышь, дочка Акулька – плёвая девчонка, поджаренькая, подслепенькая, так вот и вся-то с курицу, и прозвище дали ей «мокрая галка». Избёнка была у них плохая, жили богу ведомо как и чем, ну вот только-что не нищие, что по миру не ходили. Вот, отец ты мой, в ночи на летнего Ивана, что живёт в Петровке, Авдотья моя и пропала; как пропала паша Авдотья, так и нет её сутки, нет другие, нет и недели, и больше – а дочка не горюет ничего, ходит с парнями в кругах (хороводах) да распевает песенки. Спросят её: а где мать? – она молчит, либо не знаю, говорит; я-де за нею не хожу. Пропадала она таки долго, что люди не чаяли и видеть её, ан уж около нашего праздника, отколь ни взялась, опять тут стала. И никто не видал, когда и откуда она пришла: стало быть, ночью, либо не по земле шла. Станут люди спрашивать ее: Авдотья, где пропадала? – ничего не говорит, только тебе глазами поводит. Один спросит, другой спросит – молчит, ровно отнялся язык. Пришла осень – Авдотья поставила новую избу с косящатым окном, перевалила и двор, накрыла поветь, всё как быть надо у доброго хозяина, стала с людьми знаться и жить по-людски и хлеб-соль водить. Стали все дивиться, отколь Бог дал всё это Авдотье; бывало: наготы, босоты, изувешаны шесты – а теперя, и коты с оторочкой, и понева с прошвой, а на дочери – что праздник, то платок новый, – обнова за обновой. Стали приглядывать да прислушиваться – вот, сударь ты мой, как стали приглядывать да прислушиваться, то и видят, что у Авдотьи по ночам (вечером) огня в дому нет, а народу полна изба, и шум и гам. Что-де это такое? Никто не знает, а хорошего, надо быть, мало. Ну, пошли филипповки, пришёл мясоед, стали в народе налаживаться свадьбы: куда Авдотью не позовут, да где не почествуют, там и свадьбы нет; вот оно что. Либо невеста жениху, либо жених невесте, невесть с чего, зверем каким покажутся, либо и того хуже, скорбь да немочь нападёт, прикинется такое, чего прежде и не видывали. Дело худо; тут уж знать некуда концов девать, а выходит наружу, что Авдотья спозналась с нечистым. Прознали все люди про то, весь мир, а молвить боятся; всяк оберегает себя; вот и стали кучиться да кланяться Авдотье, кому в чем какая нужда, а денежки валят к ней валом. Глядят мужики – только плечами поведут, дивуются, а молчат: на дочке, на Окульке, шуба не шуба, шушун не шушун; и в золоте ходит и в соболях, во всём приходе нет и не было такой ни одной; женихи пороги обили, сваты да свахи дорожки проторили – а Авдотья ртачится ещё: не те, вишь, женихи!

Нечего делать, всё думается, это по грехам нашим; надо терпеть. Проходит год – Авдотья в церковь ни ногой; проходит другой – на духу не бывала, икон не подымывала. Стали люди говорить на весь мир, что с Авдотьей житья нет и никому не будет, что она, стало быть, совсем отшатнулась, отошла к нечистому; ну, говорить говорят и толкуют, да на том и порешат; а она своё.

Вот, батюшка ты мой, пришло время и Маркелу женить сына, и стал он засылать свах. Скажут свахе: ладно, покорно просим на смотренье; Маркел с сыном и поедет, а Авдотья выйдет на улицу, махнет руками на все четыре стороны, зальется хохотом да покатится – и пошла себе опять в избу; а там, как приедет Маркел с сыном, к невесте, то она тебе рёвом ревёт: нейду, говорит, за медведя – как я пойду за медведя!.. лучше, говорит, камень на шею мне, да в воду. А Авдотья, как прослышит об этом, говорит: «Ну, видно быть Маркелу сватом моим, а Гараньке зятем». Маркел, прослышав про это, говорит: «Пусть-де в глаза мне наплюют, коли станется это, не бывать этому вовек». Вот Авдотья пуще на стену лезет, озлобилась на всех, и проявилось много порченых и стали выкликать, что-де Авдотья колдунья и вся порча от неё, что портит она девок по ветру, из-за Маркелова сына, проча его за дочь свою, за Окульку.

Устрашились этого православные, стали просить стариков отвести Авдотью от нечистого. Вот и пошли, раз и другой и третий, стали приводить её к Богу – так куда, и навздым не даётся, хоть не говори! Пошли старосту просить, чтобы то есть унять Авдотью; староста был мужик простой, вот как-бы и я грешный, побранит её, побранит, да постращает – она и не глядит; учестит его винцом, да тем и оправится и опять за своё.

Дело худо; толковали, толковали миряне, что не берет-де её ничего, а ужь жить с нею, с Авдотьей, не приходится крещёному человеку и миру терпеть не в мочь. Вот и затеяли грех, задумали извести Авдотью. Человек десяток мужиков стакнулись и положили сделать дело. Ночь не за горами, прошла скоро, они подошли – всё темно в избе у Авдотьи, а ровно слышно там, что возятся. Ребята ввалились все вдруг в избу – не видать ни зги; говорят: «Авдотья, вздуй огня!» Она, где ни была, подошла к шестку, вздула огня, поглядела на мужиков да и спрашивает: вам что надо? – они к ней, да хотели было и того – а она, как топнет ногой да как взвизгнет – изба вся так и зашаталась ходенём, а она, обернувшись не то кошкой, не то собакой, шурк из-под них, да вон – только они её и видели. Мужики мои со страху не могли сотворить и молитвы: попадали, да друг друга за головы ловят, да за бороды теребят; ну, батюшка, один через одного, ползком, кувырком да насилу кой-как вывалились через порог да из сеней на карачках со двора!

Зареклись мужики мои, что и другу и недругу закажут ведаться с Авдотьей, и пошли, все пересказали Маркелу: “Что хочешь делай, – говорят, – а всей деревне через тебя не пропадать: думай, да либо жени сына на Окульке, что ли, либо поди, кланяйся бабе в ноги, неси гостинца, да отпросись; отпустит – хорошо; а нет – видно, судьба твоя!” Однако Маркел на это не рассудил податься, говорит: “Ещё поворожим, что Бог даст”. Тем временем Авдотья пуще прежнего мутит: знай портит народ, житья нет: кто встренется с нею, да не так поклонится, не полюбится ей – то, того гляди, беда, либо грех какой в доме и есть. Что делать? Одно говорят: ищите такого, чтоб знал силу, чтоб Авдотью одолел. Пристали к Маркелу все, говорят: “Как хочешь, дядя Маркел, а грех твой, над тобой встряслось, ты и выручай!”

И. Я. Билибин.

«Василиса возвращается домой с огнём». Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». 1899. © Акционерное общество «Гознак»

© Акционерное общество «Гознак»

Вот и нашли такого человека: жил он годов со сто, побольше, от деревни нашей не близко и не далеко, и уж такая про него слава прошла, что управлялся-де он и не с такими, как Авдотья. Ну, поехал наш Маркел, ездил никак с неделю, да о святках и привез этого старика. Только въехал в деревню – а у Авдотьи, слышь, все куры и запели петухом! Вот народ-то и прибодрился; Авдотыошка оробела. Старик живёт себе у Маркела – всё ничего, и стало потише на деревне, как будто новых проказ авдотьиных не слышно. Проходит крещенье – Маркел с сыном и поехал на смотрины и взяли с собой старика. Что там у них было до того – не ведаю; только сказывали, что старик до поры не ехал, и Маркелу ехать не велел; а как пришла пора, то и сказал, что теперь-де поедем.

Проведала об этом Авдотья, хочется ей выйти на улицу, чтоб, знаешь, своё дело сделать – так лих нет, что-то претит; она как бы ступить за порог, ан ноги-то назад едут, словно под ними земля осунулась. Так она, окаянная, сколько ни билась, поколе не воротился Маркел с сыном и со стариком, потоле на печи в избе и просидела, инно взвыла под конец, так что народ под окнами собрался! А Маркел сделал своё дело, как водилось, сговорил сына за отборную невесту, какой лучше не надо, и благополучно воротился со стариком. Пришло время ехать по невесту; народу на проводы набежало к Маркелу полна изба, повернуться негде; девки запели песню: «как Гаране мати голову чесала»; глядь – ан у Гараньки-то волосы на голове поломем пышат. Маркел испугался, подскочил, чтоб погасить – ан у самого бородища занялась, да пламя так всё лицо и окинуло! Как взревут они оба, и отец-то и сын, пали наземь, да и катаются. Народ всполошился, девки поперхнулись песней – не до неё, все врознь; мужики бросились к воде – а тут, сударь ты мой, как народ расступился, да старик, сидя в куту, увидал что делается, так усмехнулся только, да молвив что-то про себя, махнул рукой – так ничего-те и не бывало, огня нет и волосы целы и бородища цела.

Помаленьку образумились Маркел с Гаранькой, перекрестились; отец благословил сына, вышли на двор и сели в сани – а кони с места не идут, хоть что хочешь делай, храпят, прядут ушами да пятятся; а сами в поту стали, ровно кто их взмылил. Стали понукать, хлеснули кнутом, дернули кони – завертки пополам, гужи на четверо! Вот как!

Старик вылез из саней, обошёл поезд три раза по солнцу, дал лошадям зелья понюхать – и пошли. Дорогой ехали все хорошо, приехали к невесте – а там иной грех: у невестина двора нет ни ворот, ни калитки, вокруг одни глухие стены, а на избе и крыши нет. Старик только потряс головой, опять вылез из саней, взял из-под правой ноги, от следка, комочек снегу, обернулся на месте три раза, зачурался, бросил ком на избу – всё стало, как следно быть, и крыша и ворота есть.

Вот, батюшка ты мой, это ладно. Взяли невесту, поехали в церковь, повенчались и, слава богу, дело сделалось без помешки, всё благополучно. Приезжают к Маркелу; вот он встретил молодых, как следует, у ворот – рад-рад, что поезд прибыл, что всё кончено, потому, вишь, что боялся он за них, ещё не будет ли беды какой от авдотьиных проказ; встретил он молодых своих с иконою, осыпали их и хмелем, а они вошли в избу, сели за стол, и молодая-то красавица под фатой на золоте, а Гаранька в бористом кафтане с пуговицами, словно по-купецки. Дружка стал своё дело делать, прибирать всякие речи, чтоб потешить бояр и поезжан: «Эй, стряпухонька, поварихонька! Белы рученьки, скоры ноженьки; повыдь, повыступи от печи кирпичной, от столба перемычного; шевельнись, мотнись, не позёвывай; что есть в печи, всё на стол мечи!»

Вот и стали подавать всякие яства: подали одно, ан на столе одни черепья битые; подали другое, калёное уголье; свашеньки растерялись, дружка языка не доищется, позабыл все красны приговоры свои; все перепугались, что дело, стало быть, уж и вовсе не ладно. Вот старик наш поглядел, провёл рукой по бороде да и говорит: «Кто такой стол готовил, тому и есть надо, не миновать; подите, кланяйтесь Авдотье да зовите на свадьбу, на хлеб-соль, на коровай».

Побежали дружки – Авдотья дома, и с печи не слезала; глаза что жар горят; зла, зла, так что взглянуть на неё страшно, а, видно, не послушаться не смеет, накинула второпях на себя кой-какую одежу, платком на золоте подвязалась, пришла. Вошла она в избу Маркела, ровно вот сама не своя; креста на себя не положила, народу ни хозяину с хозяйкой не поклонилась, села за стол молча, глаза перед себя потупила, ни на кого не глядит; а яства все стали, как были – нет то есть ни черепьев, ни уголья. Отошёл княжеский стол, а старик всё молчит и не поглядит на Авдотью, ровно не его дело, и повели молодых на подклеть; Авдотья-то бы и вон, да ноги не слушаются! Вот как увели молодых, старик и поднял брови, и глядит на Авдотью во все глаза, а она так и затряслась: «Стой, говорит, Авдотьюшка; полно кошке таскать из чашки, пора и честь знать. Ведь у меня меньшой сын был твоему дедушке ровесник, так тебе со мной совладать будет тяжело; чтоб на нас с тобой добрые люди не плакались, так поди-ка ты сюда!» Она белей белья стала, вся дрожит, а подошла; старик развернулся, да как ляпнет её левшой наотмашь – Авдотья с ног долой, закричала разными голосами; уж ломало её тут, ломало – встала вдруг опять, отряхнулась, зашаталась, да как кинется в двери, да бежать; старик смеётся, а народ за нею, а она во все лопатки, да опростоволосилась и платок с головы потеряла – всё бежит; не успела добежать домой, как подымется вихорь престрашный, да как налетит на Авдотью вороньё, откуда берутся – вот туча тучей. Ну, она всё бежит, а вороньё, видимо-невидимо, все за ней, облепили кругом, что её и следочку не видать стало. Народ испугался и воротился, перекрестившись; никто в ночь не поспел и подойти к избе авдотьиной и не ведали, что там деется, что творится.

Вот на утро и пошла молва, что Авдотья-де побывшилась (скончалась). Все обрадовались, бегут к ней в избу, глядят – Окулька заперта в светёлке, а Авдотьи нет; в избе на полу лежит плат её, кичка, сарафан, рубаха, обутка – всё в чем вечор была Авдотья, а её нет. Вот, батюшка, нет её да нет, да так и не стало; и куда делась она, никто не знает, так и пропала. Вот и стали опосле догадываться, что расклевали Авдотью вороньё, а вороньё-то не простое, как и сама она не спроста шаливала, а то-де нечистая сила, которую старик напустил.

– Вот тебе, батюшка ты мой, и бывальщина; люба ли вашей милости? – спросил хозяин.

– Живёт, – сказал я, – ничего; тебя слушать можно; да только хотелось бы мне знать, давно ль всё это было?

– Да уж ражее место тому времени, – отвечал он, тряхнув седой головой. – Мне, пожалуй, что и не смекнуть. Гаранько-то, вишь, женился на родной тетке моего дедушки Карпа, а он жил на свете побольше ста годов; отец мой жил десятков восемь с прибавкой, в пугачёвщину был уж женат, а побывшился – есть тому годов с полчетверти десятка, коли не побольше – да вот и мне уж на седьмой десяток, быть шестой, аль седьмой год – а я из братеньников меньшак. Так вот и смекайте сами.

Григорий Квитка-Основьяненко

Жил-был где-то на Украине, в тихом долочку, в своём домочку, в селе большом и богатом, не хуже самой Решетиловки, парень-друзяка, казак проворный, моторный, жартовливый и работящий; все девчата, бывало, из-под локтя, мимоходом смеючись, на него залицаются; нет без него вечерницы, нет радости на улице, нет и веселья, гульбы на свадьбах; но и работа мало у кого спорилась супротив нашего казака: бывало, что ни занесёт косу, то полкопны наворотит; а раз, помню, стал он москалей, русских, дразнить, как они молотят цепом справа налево, да ещё и через руку, пошалил, говорю, с полгодинки, да копну и вымолотил, шестьдесят снопов! да!

Вот и стали отцы да матери подсылать к нему людей, поговорить с ним: так куда! и слышать не хочет; а бывало, как станут ему говорить: «Слышно, казаче, что ты ручникы побрал», т. е. посватался и сговорился – так он в ответ, насунув шапку смушковую на левое ухо: «Брехаты не цепом махаты; брехнею свит пройдёшь, та назад, кажуть, не вернешься», или: «Брехалы твого батька сыны, то й ты з нымы». А как ему на это: «Да мы слышали, казаче, от людей», так он в ответ, махнув рукой: «Абы булы побрязкачи, будуть и послухачи. На здоровье!»

Однако же, долго ли, нет ли вередовал казак наш таким образом, нашёл и он свою зозуленьку, кукушечку: на вечерницах с нею, по улицам за нею; в коршуна ли, в горелки, в гуся – где она, там и он; с нею только и женихался и гадал и жартовал; а бывало, где поймает её, то уже так притовкмачит, что три дня синятины стоят.

«Ладно! – подумали люди, – придёт Аннино зачатие, 9 декабря, так увидим, что увидим. Господи благослови стару бабу на постолы, а молоду на кожанци!»

«Ладно! – ворчали девчата. – Он ещё оглянется да очнётся, коли с этою поведётся. Ангельский голосок, да чёртова думка!» – «Вродыла мама, що не прыйма и яма, – говорили другие девчата, – с этого веселья каково-то будет похмелье; а ей давно место там, где козам рога правят. Это штука!»

Между тем люди говорили, толковали, а казак себе на уме: «Светил бы мне ясный месяц, – думал он, – а звёздочки как себе хотят. На людей не угодишь».

Вот пришла и осень, пришли обе пятенки – 14 и 28 октября: пришло и пущенье, заговенье; идёт филипповка. Лишь только наступило Аннино зачатие, как начали старосты сновать по селу, а к ночи опять домой – кто с ручниками, высватав парню девку, гордо и медленно выступал посреди улицы; а кто с гарбузом, с отказом, крадучись под тыном. Девчата, собравшись в свой кружок, рассказывают, что Гапка, Стеха, Устя просватаны… А за кого? Одна – за Хому Кожуха, другая – за Козулю, третья – за Власа Непейпива… А тут, глядь, и казак наш побрал ручники, да только совсем не от той девки, с которою женихался, которую товкмачил, а от совсем другой, от бедной, убогой, только что личиком беленька, бровями чёрненька, а то хоть к старцам, к нищим идти, то в ту ж пору.

Я сказал уже, что дело было на Украине: пусть же не пеняют на меня, что сказка моя пестра украинскими речами.

Сказку эту прислал мне тоже казак: Грицько Основьяненко, коли знавали его. А что из песни, что из сказки слово не выкидывается, а выкинешь слово, не наверстаешь и тремя.

Это правда истинная, пусть толкуют об этом сколько угодно, но пусть не спорят; а что какой-нибудь дикобраз будет за это ломаться и бодриться, мов шкурат на огне, так мне, с позволения сказать, с ним не детей крестить: вольно жиду свинины цураться, а бусурманину с вином не знаться; люди и пьют, и едят, а жид да турок по мне хоть сгинь, хоть высохни!

Итак, дело было на Украине, то есть не то в Полтавской, не то в Черниговской: потому что киевских да харьковских украинцы не очень признают своими: а нашего брата, херсонского да екатеринославского, так уже и в грош не ставят. Ну, даром, я таки придерусь где-нибудь к месту, что хмель к тыну, да отстою своих, а теперь стану сказывать сказку свою. Надо сказать ещё, как ведьма испортила было Ивасю да увела его, а Ивася посадил её в печь – словом, осталось ещё досказать много.

Итак, казак наш откинулся от дивчины, с которою было женихался: покинутая дивчина ославилася; проходит год, и другой, и третий – никто её не берёт, и дожила она до седой косы. Дело в том, что мать этой девки была отъявленная ведьма и что казак наш сам видел, как она, перемахнув чрез тын, в одной рубахе, с распущенными волосами, доила коров на чужом дворе. После этого, кажется, и толковать нечего, и казаку нашему родниться с ведьмою не приходилось. Он плюнул да и отошёл: «Упырь с нею, с католичкою, связывайся, а не я!»

И не прошло году, как ведьма стала учить дочь свою своему нечестивому чаклованью, колдовству; травы с нею собирала, коренья сушила, зелье готовила, кошачьей кровью приправляла; а как умерла, так и передала всю науку свою и ненависть к казаку нашему дочери, которая, слетав на Лысую гору, под Киев, стала ведьмою сполна, как, сами знаете, ведьмы бывают: и с хвостиком, и с чёртовой думкой, и со всеми сатанинскими пакощами.

А вот я уж к одному месту и придрался: не хотите вы, украинцы, признавать киевлян своими, а зачем же ведьмы ваши на поставление летают под самый Киев, на Лысую гору? Что, не правда моя? С москалями и с русскими чертями они, ведьмы, известное дело, не знаются; так к кому же они туда летают? Стало быть, киевляне вам свои.

Дочь перехитрила и перещеголяла в чаклованье мать; а зла, что не приведи господь! И что она выгадывала да выкидывала бедному человеку и жене его – так к ночи страшно и рассказывать. Он выстроит себе хату, избу, хозяюшка вымажет её беленько, а обводы обведёт жёлтые: а ведьма заберётся туда первая, поднимет стук, шум, крик, галас, реготню, выживет-таки бедняка; все люди крещёные хату далеко обходят, а пуще ночью. Он поставит битую печь, грубку и дымволок на резных грабовых ножках: ведьма влезет в неё, раздует её, разопрёт; строй и клади снова! Он выстроит избу другую, освятит и окропит место и только что покроет её гладенько соломою, ведьма-бестия таки среди белого дня вихрем налетит, солому взобьёт, повысмыкает, латвины потрощит, кроквы поваляет – ну таки дня не пропустит без пакости! Хозяйка обзаведётся коровкой, овцами: ведьма аспидская ночью их выдоит, хоть брось; и молока не дают, да и мясо грешно есть после нечестивых ведьминых рук. В поле хлебец поспеет: ведьма со всего света поскликает товариство своё, пляску такую подымут на ниве, что вытопчут всё, хуже, чем барская псовая охота. Мужик плачет, да и полно. Этого мало: Бог благословит чету, обещает им родительской радости; а она, ведьма, анафемская вера, ночью и выкрадет у матери нерождённое дитя, и нырнула с ним в трубу, и была такова; а сама, окаянная, а у самое – отколь ни взялась дочь Оленка: говорит, что подкинули, а чего, чай, на Лысой горе с упырем перевенчалась!

Бедный казак наш через эту бесову ведьму обнищал было совсем; молитвой не отмолится, крестом не открестится – хоть удавись, хоть утопись. Но вот, Бог не без милости, казак не без счастья: ведьма наша отправилась на свадьбу какой-то знаменитой ведьме и, как невенчанная девка, ходила в дружках; а как привела ещё байстра, то и бегала с приданками, с обеда на обед, из Киева на Карпаты, оттоле в Конотоп, там на Кавказ, да к свату в Сибирь, да к поселенным хохлам в Кардаиловку, за Урал-реку, да к старшему боярину в Бердичев, да этак пробегала, протаскалася год со днём; а у нашего мужичка, у казака, родился между тем сынок, Ивашко; да такой гарненький, что хоть сейчас его, пришив крылышки, на вербочку! Ведьма, воротившись домой да наведавшись через трубу к казаку – а уже известно, что ведьма дверей растворить не потрудится – как наведалася да узнала, что прогуляла, так со злости и зубами скреготала, и по-собачьи скавучала, и по-волчьи выла – да ба! Ничего не могла сделать. Известно, что дитя до семи лет есть младенец, как ангел святой, и уже никакая ведьма не властна над ним, ниже над татою и ненькою его, над отцом и матерью, ни даже над худобою их, над добром и животинкою. Ведьма решилась терпеть семь лет, а там уже во что бы ни стало отмстить за всё вдвое. Дьявольское отродье дьявольское и думает, и гадает.

Казак наш с хозяйкою своею забыли между тем про лиху беду минувшую: баба пряла, ткала, выткала не знать сколько плахт да запасок, красила сама вовну, шерсть, – а работяща была и она, – да выткала с десяток ковров узорчатых, цветистых, с петушками, да с квиточками, с цветками. А мужик пшеницу-арнаутку сеял, собирал да отправлял в Одессу, где заморские купцы, у которых либо денег до черта, либо натура прожорливая, платят 25 и 30 и 40 рублей за четверть; первый год чумаковал он сам, а там уже стал посылать батрака, а там отправлять целые обозы – и разжился с лёгкой руки; обзавёлся и курочкой, и уточкой, и гуской, и посудинкой в доме, и всякими овощами на огороде, а в саду водились и сливы, и груши, и яблоки, а в каморе стояла и вишнёвка, и терновка, и сливянка для добрых приятелей – а что за роскошь, за раздолье эта сливянка да вишнёвка: что твоё французское!

А видал ли кто из вас ещё, как это люди чумакуют? Завидная жизнь, раздолье, приволье, своя рука владыка; а простору-то, простору – господи боже мой! Только беда, как бисовы москали верстовых столбов по шляхам, по дорогам, наставят: того гляди заденешь и проехать негде; беда чумаку в этой тесноте!

Однако, поколе мы тут баляндрясим, Ивашко подрастал год за год, день за день, и уже тут ли, там ли помогал отцу да матери по господарству, по хозяйству. Его дело было выпустить свиней из загороды на паству; его дело переличить, пересчитать да пригнать домой уточек, а тут, глядишь, он же, сев в каючок, в челночок, перегонял гусей на тот берег речки, пас их там, удил рыбку, собирал ягодки, какие в какую пору родятся: земляничку, костянику, малину, а там и калину, а там, как уже утренники стали подёргивать инеем листки, и тёрн. А добрая ягодка, коли кто едал, и тёрн, когда её мороз прохватил: кисленька, правда, ну да от неё недворянский язык не покоробит. А мать Ивашкина, наварив обедать, выходила на реку и призывала его:

Ивашко, по голосу неньки, матери своей, садился в чёлн, грёб потихоньку к берегу и припевал в ответ:

Чёлн приплывал к берегу, Ивашко ел, что ему мать приносила, борщу ли с бураками, каши ли с салом, вареников ли; а мать возьмёт его, вычешет, вымоет, а в неделю, в воскресенье, принесёт ему чистую сорочку – и Ивашко опять отправляется на тот берег, в луга пасти гусей своих и присматривать, чтобы коршун либо хорёк не перетаскали гусенят; а под вечер, взмахнув долгою лозою и закричав на отряд свой: «Гиль, тега, гиль до дому! гиль до дому!», выгонял их на плесу, пускался за ними в челне своём, пригонял их домой, сдавал матери счётом, а поужинавши и помолившись – а уже он знал «Отче наш» до: «хлеб наш насущный», – ложился с богом спать.

Ведьма, сидя на бережку под кусточком, чего бы тут не сделала со злости! А у неё и есть, правда, шелудивая девчонка, Оленка, так я же говорю, что поганая: вся в коросте; а как глупа – так не накажи бог ни наших, ни ваших! Дура зелёная такая, что, бывало, скажи что хочешь ей, вылупит очи и смотрит, как сычёнок; поколе не дашь ей тумака, так не слышит, не видит; даже поганому чаклованью не могла научиться. Ведьма наша со злости и зубами скреготала, и собакою скавучала, и волком выла – да ба! дитя до семи лет младенец, как ангел святой: нет ведьме над ним власти, ни над татою его, ни над мамою, ниже над всею их худобою. Стала ведьма выжидать, когда минет Ивашке семь лет. А разве и долго ждать? Да вот, покуда мы с вами разговариваем, так время и ушло: Ивашке минуло семь, пошёл осьмой годочек, и ведьма приступила погубить его во что бы ни стало; подслушала и вытвердила песенку, которою мать прикликала его день за день.

Раз что-то долго не ладилося у матери в печи, борщ не укипал – может статься, и ведьма подпустила порчу такую; уж и пора бы матери звать Ивашка к обеду – нейдёт. Ведьма подошла к берегу и запела резким, сиповатым, толстым голосом:

Ивашко, как ни мал он ещё был, тотчас узнал, что это не ненькин голос, плавный, чистый, тоненький, а потому и стал грестись от берега, напевая:

Ведьма, поймав облизня, спряталась ещё раз в кустах, выждала мать Ивашкину, подслушала ещё раз хорошенько песенку и голос её и подумала: «Постой, голос у меня толстенёк; этому можно пособить». Ведьма пришла к ковалю, к кузнецу, и сказала: «Ковалю, ковалю, скуй мне такой тоненький голосок, как у Ивашкиной матери!» Ну как ковалю не послушаться ведьмы? Она ему, чай, не раз и не два ещё пригодится и понадобится. Он разложил углей, раздул, ухватил ведьмин голос клещами, раскалил его, как жар красный, и стал отрабатывать молотом: тук да стук, стук да тук – а скалки, искры, так и сыплются. Коваль выковывал, потягивал, перетягивал и выправлял ведьмин голос: «А ну, попытайсь!» – Ведьма прикинула голос: «Ах, собака, перетонил! возьми навари». Коваль взял мартиалу, раскалил, отрубил, наварил: «А ну, тётка; попытайсь теперь!» – Ведьма встала, спела песенку: «Он бы и хорош, да дрожит, дребезжит, как у нашего пономаря с перепою». Опять поправлять, направлять – как раз потрафил, ну, сама мать Ивашкина не отличит от своего голоса. «Спасибо, сынку!» – молвила ведьма – и была такова; только и видел её коваль. А что кошту потрачено: уголья, угару на клещах, мартиалу, а работа, а время – всё ни во что.

Ждёт ведьма не дождётся утра – а уже опять чёрт выносил её по всем всюдам – а с утра вышла на берег, ждёт, скоро ли солнышко подымется в рост выше хаты, а это было время обеда. «Погоди, – думает она, – уж разве свет совсем до горы ногами пошёл, а то не миновать тебе моих рук». И вот запела:

Тот же голос, тот же напев и те же приёми, переливы! Бедный малютка обманулся и отвечал:

Только что Ивашко наш пристал к берегу, как ведьма, кинувшись на него, хап-цап его, схватила, потащила и пискнуть не дала: ротик зажала ему, чуть не удушила. Пропал мой Ивашко ни за цапову душу! Упал с ясени листок за то, что вихорь набежал! А мать Ивашкина вышла тем часом со стравою, со снедью, на бережок; уж она пела, пела, прикликаючи Ивашка; опять походит и опять запоёт, и гукает его на весь голос со страхом и боязнию, уже сама плачет, сама поёт – нет Ивашки! Выспевавши и выгукавши весь голос, пришла она в слезах домой, и горюя, как сизая горлинка, она рассказала мужу, что Ивашки нет, что его, верно, извела ведьма; а выплакавши все слёзы, принялась печь да стряпать пироги, кныши, блинцы, буханцы… как быть! надо было помянуть Ивашка, как долг христианский велит. Известное дело, на поминках этих кусочек съешь, а слезою запьёшь – ну да делать нечего: человек не собака, чтобы ему сгинуть без поминок!

А ведьма, поймавши Ивашка, принесла его домой, не знать куда, призвала Оленку и приказала: «Возьми этого белого, курчавенького баранчика, обмой его, вымой, головку ему вычеши, прибери, опатрай и сжарь; а я меж тем сбегаю в Конотоп, до дядины: просила, чтоб пришла поськатыся». А близкий свет от них, думаешь, Конотоп? Да полтораста вёрст с гоном, на добрых конях, а на плохих, мужицких, будет и боле. Ну, нужды мало; уж не впервые ведьме нашей шмыгать туда-сюда, как сказывали мы уже давеча: из Киева на Карпаты, к руснакам, побратимцам украинским; оттоле под самый Каменец, там в Черкассы, да, чего доброго, ещё и на Кавказ, а обратным путём и в Бахмут, потому что и там живут не католики, а крещёные казаки, хоть полтавцы да черниговцы и не признают их земляками. А впрочем, я думаю, что херсонцы да екатеринославцы правду говорят – да они же никогда и не брехали – что в Полтавской да в Черниговской мало осталось чистых, настоящих украинцев: они вышли, было тому время, на Кубань да на Буг, в Херсонскую, в Екатеринославскую; они-то были родовитые запорожцы; сколько было у них дедов, столько было и оселедцев, чубов; а нынешние полтавцы да черниговцы – это всё уже обмоскалилось, всё переводня.

Оленка сделала, что мать наказывала: затопила печь, вымыла, обмыла Ивашка, вычесала, опатрала его как следует на жаркое; а как печь истопилась, вымела её помелом, на котором матушка её родная пускается подчас в поход, и говорит Ивашке: «Садись на лопату!» – «Не вмию», – говорит Ивашка. «Ну, клади руку!» – «Не вмию», – «Клади ногу!» – «Не вмию», – «Да садись же весь», – «Да не вмию, и только; покажи сама, как сесть, так и сяду», – «Садись, как умеешь», – говорила Оленка. Ивашко взял да и развалился поперёк лопаты. Оленка стала его сажать в печь – не лезет. «Да садись же, я говорю, хорошенько!» – «Да я ж говорю тебе, что не умею; покажи, как сесть, так я сяду». – Оленка, не долго думав, плюсь сдуру на лопату! А Ивашко, ухватив лопату, шарасть её, шелудивую девчонку, в печь, ухватил заслонку, приставил, ухватом припёр, чтоб ещё не вылезла, а сам в двери, выбежал в садок ведьмин и влез на топольку, сел в самую маковку и оглядывается кругом – не видать и родины его; завезла его ведьма анафемская за пятьсот вёрст от родимой сторонки!

А ведьма, погостивши у дядины в Конотопе и побеседовавши с нею, пришла домой. Смотрит: хата отперта, а никого нет; только собака навстречу ей из дверей выскочила да чуть с ног её не сбила. «Геть, до супостата!» – закричала на неё ведьма; а там принялась бранить и Оленку. «Поганая девка! Вот уж опять убежала куда-нибудь байдаки бить, а хату покинула, как будто мы между святыми живём, что некому чего украсть! Так нет, ничем её не уймёшь, не надоумишь; ты ей зась, она тебе ась, плюнь да и отойди. Погоди, вот я её! Не съела ли ещё собака моего жаркова, или, может, не позабыла ли Оленка его изготовить, не упустила ли ещё, чего доброго, проклятого Ивашка?» Сама кинулась в печь – нет, всё цело! А как избегалася, утомилася, уморилася порядком, то и принялась, недолго думав, немного разбирая, за расправу; да вот, покуда я говорю, а вы слушаете ли, не слушаете, а по крайности тут сидите да стоите, ведьма съела жаркое всё дотла, и косточки обсосала, и пальцы обсмоктала.

Наевшись порядком, вышла она в сад отдохнуть, легла под ту топольку, где сидел Ивашко, стала против солнышка кататься, а сама, заливаясь, приговаривает: «Покачуся, повалюся, Ивашкиного мяса наевшись!» А Ивашка, подслушав её, начал её переговаривать: «Покатися, повалися, Оленкиного мяса наевшись!» Ведьма смотрит, дивится – никого не видит; обнюхивает всё, подняв морду по ветру – никого не слыхать. А ведьмы, сами знаете, чутьем слышат не хуже хортов панских, охотничьих собак, да только по ветру; а против ветру, коли от чутья относит, так же мало чуют, как и мы, грешные. Опять ведьма покатится и скажет свою поговорку, опять Ивашка её передразнит, и опять она глядит и нюхает и никого не находит. Может, наевшись мяса этой дуры, пошлой Оленки, и сама одурела, а то бы ей давно догадаться да глянуть вверх: насилу-то пыку, морду свою, подняла до горы! нюх, нюх, нюх… и учула Ивашка на дереве! Тут ведьма сперва начала на бедного Ивашка совиные очи свои пялить, да снова обнюхивать, да снова вглядываться; а там, как разнюхала да обглядела, что он, справду он, то и засыпала его таки за один дух паскуднейшею бранью, какую где только кто слыхал; я ж говорю, что ей-же-ей, право, иной москаль бы перекрестился от такого сорому! «Поди сюда, сякой-такой!» – «Не пойду, – говорит Ивашко, – сама съешь!» – «Слезай, говорю!» – «Не слезу!» – «Я же тебя, погоди, достану, коли ты не сам сатана-летучка!»

И стала ведьма, припавши, грызть зубом дерево; грызёт, грызёт, а сама кошкой мурлычет, у самой щепа только под зубами хрустит. Ивашко сложил руки, ну читать «Отче наш», сколько его знал и помнил; хрусь! зуб у ведьмы, клык один уломился, и чуть она им не подавилась. И то сказать, тополька была старая, нетонкая, и таки тверденька; а у ведьмы, у старой чертовки, клыки приелись. Как тут быть? Опять к приятелю, до коваля. «Ковалю, ковалю, вот тебе костяной зуб, а мне скуй железный!» Коваль взял ведьму в станок, где куют коней. «Это, – говорит, – не голос править; это работа костоломная, тяжёлая, потовая». – Итак, в станок ведьму, подтянул её на подпруги, рот ей раззявил, выковырнул молотком да чеканом остаток старого клыка, сковал другой, железный зуб, закалил, загнал молотком ей в дёсна, в скулу, да ещё посадил его на шип, подпилил, наострил, отпустил подпруги, – и выскочила ведьма из станка, что брыкливая кобыла после ковки – только мы её тут и видели!

Ну, счастлив твой батька, ковалю, что люди не видали, каким ты досужеством занимаешься! А ещё крещёный человек, прости господи, а на селе слывёшь и православным! К чёрту на ремешки пойдёшь ты, на сыромятные; я тебе говорю, сам сатана постолы из тебя, не сымая шкуры, станет выкраивать; все бесы из тебя жилы потянут, из окаянного – вот тебе что, бусурман католыцкий.

А ведьма наша, прибежав домой, ну опять грызть да грызть под Ивашкою дерево, мурлычет да урчит, а щепа так и сыплется! Вот дерево уже маленько прихилилося, погнулось; вот трещит – а ведьма и вдвое ретивей принимается за дело; вот трещит, летит, летит… А Ивашка, удалой хлопец, сидит себе, да только, ухватив в руки по суку, находит да направляет, прицеливается… трещит, говорю, летит дерево, а Ивашко на лету прямо его направил ведьме в лоб: как хряпнет её, так, слышь, перелобанил, что ниже ногой не дрыгнула: таки, как говорится, не успела и гроши отказать – тут и растянулась. Аминь тебе, поганая, цур тебе, пек тебе, толки воду на том свете, коли ещё смилуются над тобою, да развози её, прицепив бочку к хвосту да переступая с босой ноги на ногу по острым каменьям, по плитам чугунным калёным; а свинец кипящий в глотку тебе, анафемская, коли хуже не будет; да купаться тебе по уши в смоле кипячёной, да рогатинами железными тебя из котла доставать, да толкачами туда усаживать!

Теперь бы Ивашке нашему, поправившись и способившись с ведьмою, и байдуже, и нужды мало: так не знает дороги домой, да и далеко идти; шутка, заволокла куда, окаянная, что и свету белого оттоле не увидаешь. Ну как быть? Ивашко взлез опять на дерево, на дубок, стал поглядывать кругом: летит стадо гусей. Пора была поздняя, осенняя, да и день уже вечерел, так перелётная птица вереницами торопилась до зимы да до ночи добраться восвояси. А почём они, скажите, путь-дорогу знают, какими приметами до мест отдалённых доходят, в осень туда, на весну опять сюда, да ещё и на старое гнездо попадают, на дерево, на кочку в камыше, до которой, не заплутавшись, и человеку дважды не попасть!

– Возьмите меня с собою, – взмолился Ивашко, на гусей глядя, и запел им навстречу:

А гуси ему отвечают: «Нехай, пусть, тебя задние возьмут!» Вздохнул Ивашко, сидит и ждёт. Ведь не много и людей таких найдётся, чтобы пособили в беде горемычному; а гусь-птица, из царствия скотины, не разумнее человека, а глуп, как и этот. Летят опять гуси; Ивашко взмолился им и руки было поднял, крепко низко летели – так та же песня, тот же ответ.

Летит третье стадо; вожак, серый гусак, вытянув шею в струнку, отвечает Ивашке: «Нехай тебя гуска-кургузка возьмёт». Оглянулся: летит отсталая гусочка-кургузочка, полхвоста вырвано: видно, лиса, не то волк от неё не за горой были, и низко летит, и вереницы своей не догонит, хвостом за нею следом не управит. Ивашко, сидя на сучку, запел встречную песенку:

Гусочка-кургузочка, хоть и сама нездорова была, и сама через силу перемогалась – а таки взяла Ивашка, посадила на себя, принесла его домой и ссадила под оконцем родительской хаты. Так всегда на свете бывает: не подаст великий, не подаст богатый, не подаст и сильный и большой; а подаст убогий, что сам беду бедовал, что рыба об лёд колотился, а может, и теперь ещё порою поколачивается: он знает беду, не отринет мольбу.

А у Ивашкиной матери тем часом всё поспело на поминки по сыну. Уже почитай и смерклось. Мать Ивашкина достала из печи варёное и печёное, позвала мужа да и села с ним вдвоём поминать сына, и стала делить она пирожки: «Вот это тебе, – говорит, – вот это мне», – «А мне?» – спрашивает голос под окном. Мать оглянулась: «Кто там пищит?» Нет ответа. «Ну, дарма, давай делить блинцы – это тебе, это мне, это тебе, это мне». – «А мне?» – «Що за вража мать, що там пыщить?» Нет ответа. «Ну, давай делиться буханцами». Опять то же, мать было встала, да и подала в оконце, за упокой сына, пирожок; так не берёт нищий: пустите, говорит, в хату. Вышла мать за порог: «Мать божа и все святые и присно праведные! Да это наш Ивашко, сынок наш, глазок наш, око наше, сердце подреберное!» Что за радость, за веселье! И казак, даром что усами оброс, заплакал; одно то, что сын воротился, другое то, что извёл он ведьму поганую, с семенем и насимьем, с родом и с племенем. Крик, шум, галас; сбежалася вся слобода; подняли крик по улицам: «Ивашко тут, Ивашко пришёл!» И всяк, соскочив с печи, из проса, так босиком и дует до казака посмотреть на радость, на веселье!

– Ну, баба, – сказал казак, – теперь справляй пир на весь мир; что заработано в год, сыпь на стол в день! Руки здоровы, ноги целы; сыну мий, Ивашко, дома, а с ведьмы, с аспидской, может, уж давно черти лыки дерут; она не страшна боле, так Господь благословит нас опять. А чумаковать пойду, возьму и сына с собою: пусть поживёт, как люди живут, свету побачит; пусть порадуется простору нашему, погуляет; а там, коли Богу угодно, жинка, как воротимся, справляй другой пир: соли привезу тебе задаром, а може, и рыбы; всю слободу накормим, чтоб знали и помнили казаченька Остапа Пушкаря!»

Полно девкам чужое пиво варить, пора своё затевать (от праздника ссыпчин, 1 ноября, где девки выпрашивают припасы и ими же после угощают).

В Васильев вечер лить олово, свинец, воск.

Через кольцо льют в воду олово, воск, яичный белок.

Метут под Новый год под столом, и если есть зерно хлебное – к замужеству.

Башмак бросают через ворота: куда носком ляжет, туда замуж идти.

Подвешивают на ночь в сарае гребень: жених ночью чешется, и его узнают по масти оставшихся волос.

Полю, полю снежок, где мой женишок, там собака взлай.

Кладут ночью руку в овинное окно, и если никто не тронет, в девках сидеть; голой рукой погладит – за бедным быть; мохнатою – за богатым.

Ей соломка назвала суженого (род гаданья: солома под сковородой, на которую наступают, издаёт шелест, скрип и называет суженого).

На Крещенье девки выносят сор под передний угол, садятся на него и, слушая, заключают о судьбе.

На иордани девка, закрыв глаза, слушает кругом, гадая об участи своей.

Слушают на распутье, на перекрёстке: колокольчик – к замужеству, колокол – к смерти.

Ходят подслушивать на перекрёсток: где шум, лай.

Ходят с обожжённой лучиной под окном подслушивать.

Подслушивают у церковных дверей ночью: колокольчик – замужество, глухой стук – могила.

Девки слушают под окнами и по разговору заключают о замужестве и о судьбе своей.

Слушают на гумне: дружный стукоток – идти в большую семью; один молотит – за одинокого.

Кладут под подушку хлеб и ножницы (или четырёх мастей королей) и по сну заключают о будущем.

Первый кусок от ужина кладёт девка под подушку, приглашая суженого, и он является во сне.

Мост мостят под подушкой (из прутьев, лучинок, и по сну заключают о судьбе).

Запекают иглу в хлеб, и если она девке попадётся острием на язык – к замужеству.

Чёт (по частоколу или полен в беремени) – девке замуж идти, нечет – маком сидеть.

Богатый, бедный, вдовец, холостец (приговаривает девка, считая колья в тыну).

Выдёргивают полено из поленницы: гладкое – бедный жених, неровное – богатый.

Завязывают лошади глаза, девка садится на неё: если пойдёт за ворота, быть замужем.

Вдевают нитку, держа иглу вниз ушком, втыкают в рубашку и ложатся спать: сон скажет, быть ли замужем.

На печище котище, по полу гусыня, по лавочкам лебёдки, по окошечкам голубки, за столом ясный сокол (сон девки).

Приди, мой суженый, пить попроси (говорит девка, запирая замок над водою, и суженый приходит во сне).

Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать.

Суженый богатый, ступи сапогом; суженый бедный, лаптем (рассевают золу и по следу заключают на другой день о женихе).

Чьего корму петух с курицей наперёд поклюют, той быть замужем.

Коли петух в зеркало поглядит, то жених щёголь будет (на гадании).

Не ешь до обедни, а то невеста щедровита будет.

В какой стороне в Святки звезда упадёт, с той стороны жених.

Откуда в кутью (или в авсень) лай собаки, оттуда и свахи будут.

Обряд кидать венки в воду. Год в картинках: Жизнь природы и людей в течение одного года. – Одесса: Э. Берндт, 1869

Господь повелел от земли кормиться.

Держись за сошеньку, за кривую ноженьку.

Сей хлеб, не спи, будешь жать, не станешь дремать.

Какова пашня, таково и брашно.

Наездом хлеба не напашешь.

Где пахарь плачет (от усильной работы), там жнея скачет (хороший урожай).

Не жди урожая, сей жито, хлеб будет.

С косой в руках погоды не ждать.

Деньги водом, добрые люди родом, а урожай хлеба годом.

Не земля родит, а год. Не земля хлеб родит, а небо.

Лето родит, а не поле. Не поле родит, а нивка.

Кормит не широкая полоса, а долгая.

До солнца пройти три покоса, ходить будешь не босо (т. е. в сапогах).

Ела кашу коса – ходи ниже; не ела каши коса – бери выше (говорят работники).

Без хозяина земля круглая сирота.

Бог не родит, и земля не даст.

Бог не даст, и земля не родит.

Бог народит, так и счастьем наделит.

Земля – тарелка: что положишь, то и возьмёшь (т. е. каково обработаешь, сколько назёму, каковы семена и пр.).

Добрая земля больше подымет (т. е. больше сеять можно).

Добрая земля назём раз путём примет, да девять лет помнит.

Хлеб на хлеб сеять – ни молотить, ни веять (т. е. не покидая пару).

Положу назёму кучу, так и Богу не кучусь (не жалуюсь).

Положу навозу кучу, так и Богу не так кучусь.

Где лишняя навоза колышка, там лишняя хлеба коврижка.

Навоз кладут, чтоб больше хлеба родилось, а полбу сеют, чтоб людям годилась.

Клади навоз густо, в амбаре не будет пусто.

Навоз отвезём, так и хлеб привезём.

Навозу не запахивать в новолуние, а в последнюю четверть.

В полнолуние назёму по полям не развозить – сорная трава задушит.

Вози навоз, не ленись, так хоть Богу не молись.

Навоз Бога обманет. Без росы и трава не растёт.

Не столько роса, сколько пот (удобряет нивы).

Не столько роса с неба, сколько пот с лица.

Кто мелко заборонит, у того рожь мелка (Яросл.[49]).

Глубже пахать – больше хлеба жевать.

Добудь дедовского навозу, снопы валиться будут с возу.

На поле с дермом – поле с добром.

Соха кормит, веретено одевает, а подати на стороне.

Меж сохой да меж бороной не ухоронишься.

Промеж сохи да бороны не схоронишься.

Топор сохе первый пособник (о заработках).

Веретеном оденусь, сохой укроюсь.

Иглой да бороной деревня стоит.

Худ приплод в високосный год.

Кто по календарю сеет, тот редко (мало) веет.

Посеешь крупным зерном, будешь с хлебом и вином.

Лучше голодай, а добрым семенем засевай.

Хоть голодать, а добрым семенем засевать.

Из семян не есть ни зерна: черви заведутся.

Домашние семена вырождаются (перерождаются).

От привозных (чужих) семян лучший урод.

Краденые семена лучше родятся (Ворон.).

Кто рано сеет, семян не теряет.

Поздний посев у раннего не занимает.

С. М. Макарова.

Русский быт (1834–1887). Повести из русского быта / / [Соч.] Софии Макаровой. – 2-е изд. – Санкт-Петербург, Москва: т-во М. О. Вольф, 1879

Днём раньше посеешь, неделей раньше пожнёшь.

Ранний посев к позднему в анбар не ходит.

Тот землю уходит, кто за серпом соху водит (раньше пашет).

Сей под погоду, будешь есть хлеб год от году.

Посеешь в погоду – больше приплоду.

Сейки в ненастье, а сбирки в вёдро.

Посев на молодую (луну) – к урожаю.

В новолуние сеять – червь поест.

Посев в новолуние – червям снедь.

Ветры восточные и западные для посева и посадки лучшие; тишь ещё лучше.

Лягушки кричат: пора сеять (Тамб.).

Лист на дереве полон, и сеять полно (Симб.).

На первый посев, опасаясь недоброй встречи, выезжать ночью.

Борони по солнцу, лошадь не вскружится.

Если кто оставит в поле обсевок, то кому-либо из семьи умереть.

Огрех в пашне – не к добру.

Времени (погоды) дома не выберешь (вперёд не угадаешь).

Мёрзлая земля скажется, только руку приложи (весной).

Когда появятся комары, пора сеять рожь.

Рожь любит хоть на часок, да в песок (т. е. в сухое).

Обожди часок, да посей в песок (рожь).

Сей рожь в золу, а пшеницу в пору.

Рожь говорит: «Сей меня в золу, да в пору!»

Овёс говорит: «Топчи меня в грязь, так буду князь!»

Рожь хоть на часок, да в пепелок, а овёс хоть в воду, да в пору.

Как обмочило оглобли, так поезжай домой (при посеве ржи).

Яровой сею с поотдышкой и на стороны гляжу; ржаной сею – шапка с головы свалится и той не подыму.

Яровой сею – по сторонам гляжу; ржаной сею, шапка с головы свалится – не подыму.

Как пошли наши подружки: как пошли наши подружки в лес по ягоды гулять.... Хромолитография. Издание Е. И. Коноваловой, 1893

Посев ржи при северном ветре родит крепче и крупнее.

Рожь две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели наливает, две недели подсыхает.

Рожь поспевает из закрома в закром в восемь недель (северн.).

Коли рожь тронется в рост наперёд – быть ржи хорошей; а трава – так травам (Твер.).

Густое жито выходит – веселит, а редкое – кормит.

Когда в сене дождевина, тогда в сусеке ведрина.

Много снегу – много хлеба; много воды – много травы.

Снегу надует – хлеба прибудет; вода разольётся – сена наберётся.

Пересев хуже недосева.

Обжа мокра – во ржи метла (сей рожь в сухое время).

Метла да костра – будет хлеба до Петра; а синец да звонец – и хлебу конец (это название сорных трав).

Бог с рожью, а чёрт с костром.

Как в мае дождь, так будет и рожь.

Даст Бог дождь, уродится и рожь.

Где ковыль, там и хлеб (опытн. и справедливая послов.).

Хлебород перед строгой зимой.

Добрая отава – плохие озими (и наоборот. Твер.).

Мокрый снег на озимь – тот же назём.

Урожай на черёмуху, так и на рожь (Оренб.).

После урожая на конопляное семя родится рожь.

В навозницу в чужой дом огня не дают: рожь сопреет (западн.).

Когда рожь цветёт, нельзя холстов белить.

Зацвёл в поле, зацвёл и на полке (хлеб).

Кукушка житным (ржаным) колоском подавится (т. е. перестанет куковать, когда рожь заколосится. Новг.).

Озими стелются, ровно Дунай (т. е. хороши. Казан.).

Оглобля за ночь травой зарастает.

Ворона стоя спрячется.

Рожь в сусек пришла сам-пят (т. е. уродилась).

Высеял с гарчик, а собрал со ставчик (с чашку).

В землю до зерна, а из земли ни зерна.

Колос от колоса – не слыхать и голоса.

Колос с волос, и колос колосу подаёт голос.

Копна от копны, как от Ростова до Москвы.

Бабка от бабки, как от Москвы до Вятки.

Сланьем да овершьем (скирды) страды не бесчестят.

Перерод хуже недорода (по упадку цен).

Хорош урожай – продавай раньше, плох урожай – продавай позже.

Картофель – хлебу подспорье. Картошка – хлебу присошка.

На хорошей земле сей яровое раньше, на худой позже.

Раннее яровое сей, как вода сольёт; позднее, как цвет калины в кругу будет.

Земля согрелась – сей яровое.

Ранний посев ярового с Юрья (23 апреля), средний с Николы (9 мая), поздний с Ивана (15 мая) до Тихона (16 июня).

Пшеницу сей, когда зацветает черёмуха (Яросл.).

Красные дни – сей пшеницу.

Пшеницу сей, когда весна стоит красными днями.

В полдень можно сеять одну только пшеницу; остальное пропадёт (западн.).

Яровую рожь и пшеницу сеять в полнолуние, овёс два дня после или прежде.

Западный ветер под низкими облаками – пора сеять ярицу.

Если мотыльки низко летают, урожай ярицы.

На дубу лист в пятак – быть яровому так.

Не сей пшеницы прежде дубового листа.

Овёс любит хоть в воду, да в пору.

На дороге грязь, так овёс князь.

Лягушка с голосом – сей овёс.

Лягушка квачет – овёс скачет (сеять пора).

Сей овёс, когда босая нога на пашне не зябнет.

Овёс и сквозь лапоть прорастёт.

Когда дуб развернулся в заячье ухо, сей овёс (Тульск.).

Когда берёза станет распускаться, сей овёс (Симб.).

Крылатые муравьи показались – сей овёс.

Когда с ивы и лозы пух летит, сей поздний овёс.

Густая опока (иней на деревьях) – к урожаю овса (Тамб.).

Комара нет – овса и трав не будет (Твер.).

Много комаров – быть хорошему овсу.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Прядущая крестьянка. Деревня Изведово. 1910. Библиотека Конгресса США

На ольхе много серёжки – к урожаю овса; а много шишек – к урожаю ячменя.

На ольшняке бобы́шки (почки) – урожай на овёс.

Осина в серёжках (т. е. богато цветёт) – урожай на овёс (Оренб.).

Рябина цветёт рясно – много овса будет.

Гречиха плоха – овсу порост.

Земляника крбсна – не сей овса напрасно.

Овёс толки́ до кисельного запаху.

Овёс толки, поколе киселём не запахнет.

Ячмень сеют, пока цветёт калина.

Можжевельник зацветёт – пора сеять ячмень (Симб.).

Лист на дереве полон, так и сеять полно.

Ячмень, на свежем навозе, сей в полнолуние.

Ячмень, посеянный при западном и юго-западном ветре, плох и мал.

Как покажется слепень – полно сеять ячмень (Симб.).

На осине почки большие – к урожаю ячменя.

Урожай на сосновые шишки – урожай на ячмень (Симб.).

Не ровна гречиха – не ровна земля.

Гречиху сей, когда роса хороша.

Гречиху сей, когда рожь хороша.

Гречиху сей, когда трава хороша.

За бороною пыль (сухо), будет блин (о гречихе).

Гречиху сей, когда покажутся гречишные козявки.

Как скворцы из гнёзд, так и пора гречу сеять (Пенз.).

Не верь гречихе на цвету, а верь закрому.

Осударыня гречиха стоит барыней, а хватит морозом – веди на калечий двор.

Сильная завязь орехов – к урожаю проса (и к грозам).

Урожай сморчков – к урожаю проса и гречи (Пенз.).

Просо реденько, так и кашица жиденька.

Просо ветру не боится, а морозу кланяется (ложится от него).

Лён с ярью (с яровым) не ладит (т. е. по льнищу не сей ярового).

Кукушка закуковала – пора сеять лён (Симб.).

Сеян лён у семи Олён.

Лён сей в последнюю четверть.

Лён две недели цветёт, четыре недели спеет, на седьмую семя летит.

Хорошо рябина цветёт – к урожаю льна.

Длинные капельники (ледяные сосульки) – долгий лён.

Бельё (зимой) долго не сохнет, льны нехороши будут.

Земля при запашке коренится (обрастает мохом) – лён будет волокнист (Руза).

Горох – завидное дело (всяк щиплет).

Горох да девка – завидное дело.

Горох в поле, что девка в доме: кто ни пройдёт, всяк щипнёт.

В первы дни новолуния сей горох.

При северяке гороху не сеют (Яросл.).

Если горох сеять при северном ветре, будет жидок; при западном и юго-западном – мелок и червив.

Горлица заворкует – пора сеять коноплю (Симб.).

Капель с сосульками – к урожаю конопли (Тамб.).

От червей на капусте по концам гряды садить крапиву.

Капусты в четверг не садят, чтоб черви не поточили.

Сея капусту – пересыпать зёрна из руки в руку, иначе уродится не капуста, а брюква (западн.).

Сажая капусту, приговаривают: «Не будь голенаста, будь пузаста; не будь пустая, будь густая; не будь красна, будь вкусна; не будь стара, будь молода; не будь мала, будь велика!»

Чтобы большие огурцы родились – зарывают в гряде пест.

Если испечь луковицу прежде, чем лук собран с огорода, то весь лук высохнет.

Свиньи и мыши сено едят – к худому покосу.

Когда сено гнило, тогда в сусеке мило.

Рассада пьёт поливку – сухой сенокос, а не вбирает – мокрый.

Много в поле кашки (Millеfolium) – быть сеногною.

Мотыльки низко летают – к урожаю ярового.

Белянки (белые бабочки, капустнички) по лужам много – урожай на мёд (Оренб.).

Травы чёрны – лошади кормны (т. е. в сеногной овсы хороши).

С осени зелено, а в зиму – молись Богу (озимь).

Поздний листопад – на тяжёлый год.

Когда лист с дуба и берёзы опал чисто, будет лёгкий год для людей и скота.

Лист, осыпаясь осенью с дерева, лежит лицом кверху – к недороду на другой год, а изнанкой – к урожаю (мохнатая сторона – к урожаю).

Если лёд на реке становится грудами, и хлеба будут груды, а гладко, так и хлеба будет гладко.

Холодная зима – благодать (предвещает урожай).

Коли земля не промёрзла, так и соку не даст (после тёплой зимы неурожай).

Снегу много – и хлеба много (и наоборот).

На котором анбаре снег, из того покупай хлеб (потому что он сух: над прелым снег наперёд сходит).

Коли поле зимой гладко, и в сусеке будет гладко.

Когда снег привалит вплоть к заборам – плохое лето; когда есть промежек – урожайное.

Большой иней, бугры снега, глубоко промёрзлая земля – к хлебородию.

Сухой март, а май мокрый делают хлеб добрый.

Волки под селением (зимой) – к голоду и дороговизне хлеба.

Ланский тенётник, по сходе снега, – к неурожаю.

Осень прикажет, а весна своё скажет.

Осенью лю́бого гостя потчуют молоком, нелю́бого – мёдом.

Лёд весенний тонет – на тяжёлый (бесхлебный) год.

Когда весной овражки заиграют и опять замёрзнут, то будет помеха на урожай.

Если лягушки заквакают и опять замолкнут (от холодов), то будет такая ж помеха, когда хлебу красоваться.

Ранние ласточки – к счастливому году.

Когда весна красными днями снег сгоняет, родится хлеб.

На святой гром – к урожаю.

Ранняя кукушка до опушки дерева – к голоду.

Мыши развозились, мыши пищат – к голоду.

Кого кукушка закукует голодного (натощак), тот осенью не закармливает скотины, иначе она всю зиму будет голодна (Яросл.).

Сколько раз бухало (выпь) будет бухать, по стольку кадей хлеба будешь молотить с овина.

При начале умолота затыкают для счастья по нескольку кольев по углам гумна.

В овине покидают сноп на другой год, для урожая.

Если мыши нагрызут хлеб (печёный) сверху, дорог будет; снизу – дёшев, а сбоку – средняя цена.

Мышь одолевает перед голодным годом.

Коли полевая мышь вьёт гнездо высоко (в хлебе на корню), то цены на хлеб будут высокие; когда вплоть у земли – низкие (Перм.).

Много комаров – готовь коробов (плетёнок, по ягоду); много мошек – готовь лукошек (под грибы).

По холодной весне градобойное лето.

Коли берёза перед ольхой лист распустит, то лето будет сухое; если ольха наперёд – мокрое.

Много еловых шишек к урожаю ярового; сосновых – ячменя.

Много желудей на дубу – к тёплой зиме и плодородному лету.

Коли грибовно, так и хлебовно.

Урожай на орехи – урожай хлеба на будущий год.

Урожая на орехи двух лет сряду не бывает.

Ранний цвет гречихи, вой волков стадами, много мыши, либо мышь совьёт гнездо во ржи – к голоду.

Знать по цвету́ (хлеба), что идёт к мату́.

Плесень на ветоши – к урожаю рыжиков.

Ненастье в воскресенье перед Масленой – к урожаю грибов.

Рясная малина – урожай на хлеб (Тамб.).

Хороший лов рыбы – к урожаю хлеба.

Коли печень в щуке к голове толще – ранний посев будет лучше, а к хвосту – поздний.

Есть на кусте (лист на дереве), есть и под кустом (о корме).

Шелкова трава следы заплела.

Уроди Бог повальный хлеб (приговаривают, когда валяют, для урожаю, попа по ниве).

Волутка (колос) на бородку (говорят в Костр. губ., покидая небольшой клок хлеба на ниве несжатым, что назыв. борода завить).

Если утиральник из-под пирога, брошенный на застреху, не скатится, то будет хороший урожай.

По весу первого куриного яйца весной заключают об урожае.

Кости от пасхального ягняти (поросёнка, птицы и пр.) зарывают на ниве, чтобы градом не било (южн.).

Во время града выкинь помело в окно – пройдёт.

Красное лето никому не надокучило.

Не моли лета долгого, моли тёплого.

Убил Бог лето мухами.

Летний день – за зимнюю неделю.

День летний год кормит. Каково лето, таково и сено.

Что летом ни урожается, всё зимой сгожается (пригожается).

Лето собирает, а зима поедает. У зимы поповское брюхо.

Лето собироха (собериха), а зима подбироха (прибироха, прибериха, поедоха).

Лето припасиха, а зима подбериха.

Лето припаси-ка, а зима прибери-ка.

Корми меня в весну, а в осень и сам сыт буду.

Телега дом собирает, а сани разоряют.

Телега хлеб в дом возит, сани на базар.

Не будь в осень тороват, будь к весне богат.

Осенью работник краснеет, а хозяин бледнеет.

Время времени работник.

Летом ногой приволочёшь, а зимой губами поберёшь.

Что летом ногой (толкаешь), то зимой рукой (подымаешь).

Летом и качка (утка) прачка (южн.).

Лето пролежишь, зимой с сумой побежишь.

Лето придёт, так и хмыл возьмёт.

В решете густо (много высевок), а в закроме пусто (весной).

Осень говорит: «Гнило» (назём), а весна: «Мило, лишь бы было».

Осень говорит: «Я урожу» (уклочу); весна говорит: «А я ещё погляжу» (или «Как я погляжу», или «А я ей в глаза погляжу»).

Осень говорит: «Я поля уряжу»; весна говорит: «Я ещё погляжу».

Осенней озими в закромы не кладут (не сыплют).

Осень-то матка: кисель да блины; а весною-то сиди, сиди да гляди!

В осень и у вороны копна, не только у тетерева.

В осень и у воробья пиво.

Русская кость тепло любит.

Пар костей не ломит. Где тепло, тут и добро.

Зиме и лету перемены (союзу) нету.

Не по образцам зима и лето бывает, по воле Божьей.

Сегодня не тает, а завтра – кто Божье знает?

Живёт и такой год, что на день семь погод.

Это не зима, а лето в зимнем платье.

Умножил (убил) Бог лето мухами, а зима морозами.

Сивер да полуночник потянет, шубу с кафтаном в одно место стянет.

После большого урожая строгая зима.

Хлеба урожай, так зима холодна.

Дожить на даче до белых мух (до снега).

Первый снег выпадает сорок дней до зимы.

Не то снег, что метёт, а что сверху идёт.

Первый прочный снег падает в ночи.

Денной снег не лежит, а первый надёжный выпадает ночью.

Без воды зима не станет.

Лёд на Волге не становится в светлую ночь (в полнолуние).

Если с дерева лист не чисто опадёт, будет строгая зима.

Береги нос в большой мороз.

Подрожишь, так и побежишь. Кто подрожит, тот и побежит.

Мороз разбирает да расшевеливает.

Мороз не велик, да стоять не велит.

Что мужику (в мороз) деется – бежит да греется.

В зимний холод всякий молод.

Мороз подорожным одёжным кланяться велит, а безодёжных сам посещать не ленив.

Мороз и железо рвёт, и на лету птицу бьёт.

Зуб на зуб не попадает (от стужи).

Сипит да дует (погода), что-то будет.

В такую пору добрый хозяин и собаку не выгонит за ворота.

Хоть волков морозить (такая стыть).

Стужа да мороз: на печи мужик замёрз.

Дрыгблок наелся. Хватил дроздов (прозяб).

Цыганский пот пронял (озяб).

Как цыган на солнышке греется.

Парень молод, а нелюб ему холод.

На двенадцатой плеши мороз лопается (поверье).

Холод не терпит голоду. Холоду с голодом не сдружно.

Хоть холодно, да не оводно. Хоть холодно, да не голодно.

Морозко скачет по ельничкам, по березничкам, по сырым боркам, по веретейкам.

Не светит зимой солнце против летнего.

Солнце красно заходит – к ветру.

Кольцо вокруг солнца – к ненастью.

Кольцо вокруг луны – к ветру.

Крутой месяц – к холоду.

Рога луны остры и ярки – к вёдру; круты – к морозу.

И. И. Шишкин.

Топкое болото. 1890. Национальный художественный музей Республики Беларусь

Круты рога месяца – к вёдру; пологи – к ненастью; тусклый месяц – к мокрети; ясный – к суху; в синеве – к дождю; в красне – к ветру; с ушами – к морозу.

Ясная, круторогая луна – зимой к стуже, летом к вёдру.

Красноватый круг около луны, скоро пропадающий, – к вёдру.

Два таких круга или один тусклый – к морозу; красный круг – к ветру, перерванный – к снегу.

Молния зимой – к буре. После грозы – дождь.

От грома и в воде не уйдёшь.

От Божьего гнева да Божьей милости (т. е. грозы) не уйдёшь.

Господи, не побей нашей поскони (бабьей).

Гром зимой – к сильным ветрам.

Пушистые инеи – к вёдру. Дым столбом – к морозу.

Столбы (солнце с ушами, пбсолнца) – к лютым морозам.

Когда дым, без ветру, бьёт к земле, то это к снегу (летом к дождю), а дым столбом – к вёдру.

Красный огонь в печи – к морозу; белый – к оттепели.

Дрова горят с треском – к морозу.

Лучина трещит и мечет искры – к ненастью.

Уголье на загнетке само разгорается – к морозу.

Кашица в печи румянится – летом к дождю, зимой – ко снегу (Твер.).

Лучина трещит – пыл с визгом по лучине – к морозу.

Много нагару на лучине – к морозу.

Нагоревший уголь на лучине крупится – к морозу.

Кошка в печурку – стужа на двор.

Кошка к морозу в печурку садится.

Кошка моется, лижет лапу – к вёдру.

Кошка костыль ставит – к вёдру.

Кошка морду хоронит – к морозу либо к ненастью.

Кошка скребёт пол – на ветер, на метель.

Кошка стену дерёт – к непогоде.

Кошка клубком – на мороз.

Кошка ложится на загнетку – к морозу.

Кошка крепко спит – к теплу.

Кошка лежит брюхом вверх – к теплу.

Собака катается – к дождю и снегу.

Собака по снегу валяется – ко вьюге.

Курица летает по избе – к морозу.

Курица на одной ноге стоит – к стуже.

Куры хвостами вертят – к метели.

Когда петух поёт ночью не вовремя, при сильных морозах, то стужа умерится.

Гусь стоит на одной ноге – к морозу.

Гусь лапу поджимает – к стуже.

Гусь (или ворона) под крыло нос прячет – к холоду.

Гуси хлопают крыльями – к морозу, полощутся к теплу.

Воруны каркают стаей – к морозу (летом к ненастью).

Вороньё (гальё) под тучи взбивается – к ненастью.

Сорока под стреху лезет – ко вьюге.

Снегирь под окном чирикает – к оттепели.

Жаворонок (является) к теплу, зяблик к стуже.

Ставни скрыпят зимой – к оттепели.

Если мыши во льну гнездо совьют, то в зиму большие снега будут.

Зимой лошадь ложится – к теплу.

Лошадь храпит – ко вьюге.

В правом ухе звенит – к теплу, в левом – к холоду.

Коли снег долго лежит сырами (глыбами), легко скоту будет (Перм.).

Трещи не трещи, а минули водокрещи.

Дуй не дуй, а Великдень у порога.

Дуй не дуй, не к Рождеству идёт, к Великодню.

Который час день набирает? (т. е. как долог день).

Летний день за зимнюю неделю.

День поворачивает (т. е. солнцестояние).

Уж щука хвостом лёд разбивает.

Овсянка запела веснянку: «Покинь санки, возьми воз!»

Солнышко, солнышко, выглянь-ка в окошечко: твои детки плачут, по камешкам скачут, сыр колупают, в окошко кидают (шутки ребят весной).

Коли ранняя белка голубая, ранняя весна будет (сибирск.).

Прилетела бы чайка, а весна будет.

Рано затает – долго не растает.

Зима без трёх подзимков не живёт.

Ранняя весна – много воды.

Воды́ и царь не уймёт (т. е. вешней).

Вода путь найдёт.

Юг веет – старого греет.

Ветер снег съедает (он изникает от вешнего ветра).

Коровка бочок нагрела (первовесенье).

Пришёл внучек по дедушку (т. е. вешний снежок, падающий в оттепель на зимние остатки).

Весна и осень на пегой кобыле ездят.

Вешний день нб-семеро переездит (о распутице).

Земляная вода реку мутит (горная с верховья; а первая вода снеговая или береговая).

В Великий четверток полнолуние – весной большая вода.

В осень ночуй, не переезжая реки, весной переезжай, не упуская часу.

Весенний лёд толст, да прост; осенний тонок, да цепок.

Вешний ледок, что чужой избы порог (ненадёжен).

В водополье нет животам приволья.

Когда весенний лёд по затонам и озёрам не тронет(ся), а потонет, то год будет для людей тяжёлый.

Когда лёд на реке изникнет на месте, будет тяжёлый год для людей.

Весна всё покажет (напр., труп при вскрытии рек).

Река вскрылась в постный день – коровы будут недойны.

Прилетел кулик из заморья, вывел весну из затворья (принёс весну из неволья).

Журавль прилетел и теплынь принёс.

Гуси высоко летят – воды будет много; низко – мало.

Лебедь летит к снегу (в позднюю осень), а гусь к дождю (ранней осенью и весною).

Вешняя пора – поел да и со двора.

Вешний пир щами давят. Вешний пир щами берёт (взял).

Весна днём красна (т. е. не сплошь).

Весна – бабья работа (белка холстов).

Коли ива рано покрылась инеем (осенью), то будет протяжная весна (Новг.).

Весна красна, на всё пошла. Весна пришла – на всё пошла.

Первый вечер (весной) играют до бела света.

Весна красная, а лето страдное. Красна весна, да голодна.

Весной беспольище, летом страдные работушки, осенью-то бездорожица, зимой зимушка студёная.

Весна слетает с земли (быстро уходит).

Соловей начинает петь, когда может напиться росы с берёзового листа (южн.).

Когда ячмень колосится, соловей замолкает.

Весной и заяц на слуху сидит.

Весна цветами красна, осень снопами.

Весной ветер из темени, осенью из ясени (Арханг.).

Сбежалися тучки в одну кучку – быть ненастью.

Дай Бог дождю в толстую вожжу.

Мать Божья́, подавай дождя на наш ячмень, на барский хмель (привет дождю).

Уж дождь дождём, поливай ковшом (то же).

На бабину рожь, на дедову пшеницу, на девкин лён – поливай ведром (при первом дожде).

Корешки обмыть (говорят о первом весеннем дожде).

Молодой месяц обмывается (о перемене погоды в новолуние).

Если месяц в три дня обглядится, то весь будет ведренный, а когда три дня дождя, то весь ненастный (Ворон.).

Когда месяц родится вниз рогами (на юг), то зимой будет тёплый, летом жаркий; вверх (на север) – зимой холодный, летом ветреный; рога кверху, то нижний крутой, верхний отлогий, то первая половина месяца зимой холодная, летом ветреная; если же верхний рог круче, нижний отложе, то та же примета на вторую половину месяца.

Дождь как из ведра.

Дров да воды станет на ны.

Дождь пробил до костей. Сухой нитки не оставил. Курочке негде клюнуть. Промок словно юша (Ниж. Сем. у.).

Человек не глина, а дождь не дубина (не бьёт и не размоет).

Мягонько лучше на зубу, чем в лапоть.

Не глиняный, от дождя не размокнешь.

Который Бог замочит (вымочит), тот и высушит.

Бог вымочит, Бог и высушит.

Весной дождь парит, осенью мочит.

Весной сутки мочит, а час сушит.

Весной, что рекой прольёт – капли не видать; осенью ситцем просеет – хоть ведром черпай.

Весной ведро воды – ложка грязи; осенью ложка воды – ведро грязи.

Дождь пополам с солнышком – по утопленнике, либо в этот день праведный помер.

Роса мочит по зарям, дождь по порам.

Пошли, Господи, тихую воду да тёплую росу (при первом громе).

Когда гром гремит, выноси лопату на двор.

Первый гром при северном ветре – холодная весна; при восточном – сухая и тёплая; при западном – мокра; при южном – тёплая, но много червя и насекомых будет.

Первый гром в постный день – коровы будут недойны.

Сухи вторники (поверье).

Радуга-дуга, не пей нашу воду (кричат ей ребятишки, по общему поверью, что радуга воду набирает).

Радуга-дуга, перебей дождя (говорят по поверью, будто после радуги дождю скоро конец).

Высокая и крутая радуга к вёдру; пологая и низкая – к ненастью.

Где марево шбет (?), там глаз не встбет (недостаёт его, не видит. Арх.).

Пузыри на воде – к ненастью (к пущему дождю).

Большие дождевые пузыри – к дождям.

Взыграл вихорь – перед погодой.

Солнце садится в морок – дождь будет.

Солнце садится в облако – другой день ненастный.

Красные облака до восхода – к ветру; тучи – к дождю; красные, при закате – к вёдру и ветру.

Сенокос. Издатель Дж. Ф. Джарвис. 1897. Библиотека Конгресса США

Солнце за тучку садится – к дождю; в краснах – к вёдру.

Рано солнце всходит – быть дождю (?).

Ветер за солнцем – к ведренной погоде.

Откуда ветер? С завтрака (или: с полдника, с обеда).

Вечерняя роса хороша, а рога луны остры – к вёдру.

Туман падает (не подымается) – к вёдру; подымается – к ненастью.

Ранняя роса летом, а осенью иней – к вёдру.

Вороны играют кверху, толкуны (мошки) толкутся – к вёдру.

С тумана либо роса, либо дождь.

Осенний тенётник – на ясную погоду, на вёдро.

Утопленник – к стуже либо к ненастью.

Чёрная и пёстрая корова впереди стада – к ненастью; белая и рыжая – к вёдру.

Коли скот ложится под кровлю – к ненастью, а на дворе – к вёдру.

Свинья чешется – к теплу, а визжит (ревёт) – к ненастью.

Свиньи расхрюкались – к ненастью.

Свинья солому таскает – к буре.

Лошадь храпит – к ненастью.

Лошадь фыркает – к дождю.

Лошадь трясёт головой и закидывает её кверху – к ненастью.

Собака валяется – к ненастью. Собака траву ест – к дождю.

Собака мало ест, много спит – к ненастью.

Кошка лижется по телу – к ненастью.

Кошка лижет хвост, прячет голову – к ненастью.

Петух ночью поёт не вовремя – к ненастью.

Куры кудахчут – к ненастью.

Наседка скликает цыплят под себя – к ненастью.

Если куры не прячутся от дождя, то он будет продолжителен.

Дворовая птица ощипывается – к ненастью.

Цыплята прячутся – к сырой погоде.

Гусь и утка ныряют – на дождь.

Утки кричат и плещутся – на дождь, а тихи – на грозу, гром.

Ворона купается – к ненастью.

Голуби прячутся в вёдро – к ненастью.

Галки чешутся – к ненастью.

Галки стаями летают – к дождю.

К ясной погоде – галки на вечер собираются гурьбой и кричат.

Галки тепла накричали.

Чайки много купаются – к ненастью.

Птица и воробьи в пыли купаются – к дождю.

Воробьи гнёзда вьют – к вёдру.

Воробьи щебечут, сыч кричит по ночам – к дождю.

Чибезы с вечера кричат – к ясной погоде.

Ласточки шныряют низко – на дождь.

Ласточки летают высоко – к вёдру.

Птицы ощипываются, кошки лижут лапу – к вёдру.

Журавли летают высоко – к ненастью.

Нетопыри разыгрываются – к вёдру.

Ворон каркает – к несчастию, ворона – к ненастью.

Комары толкутся – к вёдру.

Толкуны столбом – к вёдру.

Мухи льнут или больно кусают – к ненастью.

Зимой волка бойся, а летом мухи.

Жуки жужжат – к непогоде.

Земляные черви выползают наружу – к ненастью.

Раки на берег выходят – к ненастью.

Рыба не клюёт – перед дождём.

Лягушки квакают – к дождю.

Если убить змею и повесить на берёзу, пойдёт дождь.

Если в колодезь бросить моху, пойдёт дождь.

Спасский колокол к дождю заговорил (Вят. губ., Слободск. уезд, село Спасское; колокол его слышен в Слободском только при южном ветре).

Коли за ужином весь горшок дочиста выедят, то завтра будет вёдро.

Горшки легко позакипают через край – к ненастью.

Коли пенится в подойнике молоко, то будет дождь.

К ненастью соль волгнет (сыреет).

Дым столбом – к вёдру, дым волоком – к ненастью.

В рубашках орать – в шубах сеять (условно).

Не по облакам, а по своим бокам (примечаю погоду).

Спина болит, погоду сулит.

Икота – к вёдру, ломота – к ненастью.

Сера в ушах кипит, нос залегает – к ненастью.

Звон в ушах зимой – к оттепели, летом – к ненастью.

Дождливое лето хуже осени.

Дождик, дождик, перестань, мы пойдём на Иордань, Богу помолиться, Христу поклониться (кричат ребятишки на дождь).

Худое лето, коли солнца нету.

Частые дождики, буйны ветры.

Не слушай тепла, хоромина (т. е. топись).

Пар костей не ломит.

Запарился мужик, так благо не замёрз (запариваются нередко до смерти в печах, куда влезают, постлав соломы и поддав пару).

Опарыши на улице не валяются, а мёрзлые попадаются.

Лето прошло, а солнце не обожгло.

Ветер шелоник по Онеге разбойник (юго-западный, вредный для судов).

На ветру хорошо блоху ловить.

Ветер взбесится и с бобыльей избы крышу сорвёт.

Чёртова свадьба (когда вихорь пыль столбом несёт; так же говорится о чете, живущей в ссоре и драке).

Чёрт с ведьмой венчается (вихорь столбом).

Шишига (или чёрт, леший, ведьма) свадьбу играет (то же).

Так тихо, что хоть мак сей (т. е. не ветрено).

Серенькое утро – красненький денёк.

Как не красный день, будто и не Христов день.

Солнце с избы своротило (т. е. с лица избы, перешло за полдень; угол божницы на юго-восток).

Ласточка день начинает, а соловей вечер кончает.

На закате красна солнышка, на восходе светла месяца.

Красное солнышко. Ясный месяц. Месяц – казачье солнышко.

Старый месяц Бог на звёзды крошит.

Ведьмы месяц скрали (т. е. затмение, поверье Украины и север. России).

Затмение бывает оттого, что злой дух скрадывает свет божий и впотьмах ловит христиан в свои сети.

На Луне Каин убивает Авеля; брат закалывает брата вилами.

Пятна на Луне изображают, как Бог кормит первых людей готовым хлебом.

Заря заряница, красная девица, по лесу ходила, ключи потеряла; месяц видел, солнце скрало (на утрен. заре, после первого дождя).

Какова вечерняя заря, таков другой день.

Частые звёзды. Мелки звёзды, рассыпчаты.

Небеса поведают славу Господню. Небо – риза Господня, небеса – престол его, земля – подножие.

Небо – терем Божий, звёзды – окна, из которых вылетают ангелы.

Если невеста под венцом уронит платок, а жених поднимет, то скоро умрёт.

Кто вербу посадит – сам на себя заступ готовит (умрёт, когда из вербы можно будет вытесать лопату).

Большой урожай рябины – к тяжкому году, к оспе (к морозу).

Большой иней во всю зиму – тяжёлое лето для здоровья.

Увидать домового – к беде, к смерти.

Плач или вздохи домового – к смерти хозяина.

Стук в доме, от неизвестной причины, к чьей-либо смерти.

Если при соборовании свечи упадут комлем к порогу, то больной умрёт.

Если больной бредит дорогой (о дороге, о конях), то умрёт.

Если сонный отпыхивает, то умрёт.

Крошки изо рту валятся – к смерти.

Если хворый на бок к стене ложится – умрёт.

Если к дому, где больной лежит, бабы проторят дорогу, то ему умереть.

Сорока скачет на дому больного – к выздоровлению.

Сорока даром не щекочет (либо к гостям, либо к вестям).

Если ожидают к умирающему священника с дарами, то кладут нож на стол, для острастки смерти (Астрах.).

Уголёк из кадила выпал при каждении около покойника – скоро другой будет.

В покое, где лежит покойник, не метут до выноса его.

Сор при покойнике вымести – всех из дому выносить.

Солому, на которой лежит покойник, сожигают за воротами.

Если гроб не в меру велик – быть ещё покойнику в доме.

Мерку с покойника кладут с ним в могилу (Ниж. Арз.).

Щепу от гроба вывозить дочиста вон со двора.

Стружки от гроба не жгут, а пускают на воду (Твер.).

Если у покойника талое (не окреплое) тело, то другой скоро будет из того же дома.

С. М. Макарова.

Свадебный обряд. Повести из русского быта / / [Соч.] Софии Макаровой. – 2-е изд. – Санкт-Петербург, Москва: т-во М. О. Вольф, 1879

Покойник ещё кого-то выглядывает (умер с открытыми глазами).

Покойник глядит одним глазом – высматривает другого.

При кончине человека ставят воду на окно, чтоб душа обмылась.

После покойника шесть недель стоит на окне стакан воды, а на углу избы, снаружи, вывешено полотенце (душа шесть недель витает на земле, до поминок, купается и утирается).

Шесть недель покойник умывается, шесть недель утирается.

Гул в трубе – душа покойника пришла (западн.).

Постель покойника на три дня выносят в курятник на опевание петухам (чтоб петухи опели).

Зеркала в доме, где покойник, завешиваются, чтоб он не мог в них смотреться.

Покойнику в руки дают косыню (полотенце. Твер.).

Кто умрёт на Пасху – яичко в руку (Твер.).

Покойник один из дому вон (говорят, вынося его и запирая за собою в доме, на время, жильцов).

Родным не нести покойника, чтоб не подумали, что они рады смерти его.

Покойника везти со двора вскачь (потому что он в последний раз здесь веселится, а также чтобы этого больше не было в доме. Родственник садится верхом на гроб. Уфа).

Свеча на икону, деньги на церковь, а мука просвирне (обычай при похоронах. Ниж.).

При отвозе покойника лошадь на кладбище перепрягается сызнова.

Носилок с погоста в день похорон не возвращают (Твер.).

С похорон домой, так руки к печи. С проводов покойника надо руки погреть (чтоб не занести домой смерти).

После похорон закладывают в печь, чтоб не бояться.

На кого, кормилец, покидаешь, кому приказываешь, оставляешь? (Плач по покойнике.)

Али мы тебя не любили, али чем прогневали? (То же).

Чтоб не слишком тосковать по покойнике, натираться против сердца землёй из могилы.

Ком могильной земли к сердцу – скорбь отляжет.

Чтобы не бояться покойника, хватают его за ноги.

Бросают горсть земли в могилу, чтоб не бояться покойника.

После покойника сорок дней хмельного не берут в рот.

В Красную горку (вторник на Фоминой – поминки) родители из могилы теплом дохнут.

Если у одного из сидящих за кутьёй нет тени, то он скоро умрёт.

Глаз не чист, не хорош, чёрен.

Недобрый глаз поглядел на нас (не гляди на нас).

На него наслано, по ветру наслали, изурочен, испорчен, изглажен, сглажен.

Коли ступишь на чужой след, то будут болеть ноги.

На чужой след наступил (ломота в ногах).

Человек не скотина – недолго испортить.

Порчу отхаживают назад пятами (идучи задом).

Уроки, призоры, прочь отойдите.

Петров крест, адамова голова (травы) от всех скорбей.

Мыло за пазухой спасает от порчи.

Против сердца две иглы накрест сохраняют от порчи.

Хмель в сапоге спасает от порчи.

Коса в пороге охраняет от злых людей (вологодский обычай вделывать в порог старую косу).

Коли ты спроста, и я спроста; коли ты с хитрости, и я с хитрости (говорит знахарь, разводя или снимая залом, закрутку хлеба).

Класть гребень в головы (для гадания). Лить воск, олово.

Строить колодцы из лучин. Втыкать солому в потолок.

Зажигать куделю. Подслушивать на перекрёстке.

Подслушивать у замка житницы. Смотреть на месяц.

Доставать каменья из проруби (ворожить и гадать о Святках).

Бросать каменья в воду: коли забурчит, то муж будет воркотун.

Кому вынется, тому сбудется, хорошему не минуется (с припева подблюдной песни).

Гавкни, гавкни, собачка, где мой суженый (гадают девки о Святках, стуча ложкою в ворота).

Кукушки, голубушки, кумитеся, любитеся, даритеся (приговаривают девки, когда кстят кукушку и кумятся).

Если девка навивает початок туго и ровно, то хорошо будет жить с мужем.

Если у девки часто подол мокрый либо в грязи, то муж будет пьяница.

Нитку первоученку пряха должна сжечь и съесть.

Не покидать ниток на веретене к воскресному и праздничному дню, чтобы не рвались.

Замораживают к Новому году воду в ложке: пузыри – к долговечности, ямка сверху – к смерти и пр.

Что услышишь под окном, того и жди (гаданье о Святках).

Что скажут подслухи, то и будет (то же, под окном слушать).

Кинь, тётка, бобами, не будет ли за нами?

Как в воду глядишь, так и кажется.

Нечего и костьми метать, коли нечего искать.

Знахари-то говорят (заговаривают), как город городят.

Много лет (жить) кукушка бабе накуковала, да обманула.

И в одной бане, да не одни приметы.

Кто воружит, себе волужит (т. е. маслит).

Ворожбиту грош, а больному тож (т. е. не легче).

Встречи да приметы до добра не доведут.

В чох, да в жох, да в чёт не больно верь.

Разбирать встречи да приметы – с печи не слезать.

Калика палени́ца (странник паломник) порчи не боится.

Баба ворожила – головой наложила (т. е. дело головы стоит, по заклятию).

Кто ворожит, на того головою наложить.

Ворожба не молотьба: не красна ей изба.

Вольно бабе ворожить. Не ворожит, а шепчет.

Когда ты, бабушка, ворожить стала? – Да когда хлеба не стало.

Поневоле станешь ворожить, коли нечего на зуб положить.

Давно ль ты стала ворожить? – А как нечего стало в рот положить.

Оборотнем (зловещим) поперёк дороги мечется.

Ведьма в ступе высидела. Ведьма тот же оборотень.

Ведьма ребёнка унесла. Его ведьма заела. Ведьма корову выдоила, испортила (кровью доится).

Что ты так зла, аль давно на медведских дубах не была? (У Мещовска, Калужской губернии, при селе Медвежки два сухих дуба, где, по преданию, собираются ведьмы.)

Русалки его защекотали, утопили. Лоббста (лопаста) утопила.

Кощей сам с ноготь, борода с локоть, пуга (бич) с семь сажен.

Чу, кикимора пряжу прядёт! Спи, кикимора спрядёт за тебя.

Чтобы кикимора кур не воровал, вешают над насестью, на лыке, отбитое горло кувшина.

Баба-яга костяная нога: в ступе едет, пестом погоняет (упирает), помелом след заметает.

На сколько голов клад положен, столько и кидай (клады кладутся с заклятием и даются только тому, кто исполнит зарок).

Клад просушивается (т. е. выходит иногда наружу огоньком).

Если разрыв-травы в кузницу бросить, то кузнец не может работать.

Разрыв-трава цветёт в полночь на Иванов день (24 июня) и держит цвет не долее, сколько нужно, чтоб прочитать «Отче наш», «Богородицу» и «Верую».

На которой траве коса переломится в Иванову ночь, та и разрыв-трава.

Если корова вымнеет с задних вымён – принесёт бычка, с передних – тёлку.

Не играй ножом – ссора будет.

Не клади пряслицы на стол – сорок грехов наживёшь.

До утренней зари не гляди в окно.

Двоим одним рукотерником утираться, на том свете разодраться.

Двужильную лошадь зарывай на дворе, не то выпадет за нею ещё двенадцать лошадей.

Подколенки чешутся – дорогу слышать.

Если собака, стоя на ногах, качается, то хозяину выпадет дорога.

Хлеб в печи раздвоился – к отлучке одного из семьян.

Чесать локоть – спать на новом месте.

Лошади фыркают в дороге – к радостной встрече.

Правая нога в дороге озябнет прежде левой – к добру.

Ус чешется – перед гостинцем (гостинцы есть).

Правая ладонь чешется к прибыли, левая – к убытку.

Правая ладонь зудит – получать, левая – отдавать деньги.

Локоть чешется – к горю.

Муха в питьё или в еду – к подарку.

Ногти цветут – к обнове, гостинцу, к перемене жизни.

Сам себя оплюёшь – обнова будет.

Сам себя оплевал – либо пьяну, либо биту быть.

Кошка на человека тянется – к обнове.

Шея чешется к пирушке либо к побоям.

Збвить (затылок) чешется – к печали.

В носу свербит – к радостной вести.

Переносье чешется – к покойнику, ноздря – к крестинам, сбоку – к вестям, кончик носа – к вину.

Ноздря чешется – к родинам.

Нос чешется – в рюмку глядеть. Нос чешется – к старости.

Уши свербят – по новорождённом у знакомых людей.

К. А. Трутовский.

Свадебный выкуп. 1881. Национальный художественный музей Украины, Киев

Лоб свербит – челом бить; с правой стороны – мужчине, с левой – женщине.

Бровь чешется – к поклону, к свиданию, к слезам.

Правая бровь чешется – к свиданию с другом, левая – с лицемером.

Правая бровь чешется – кланяться мужчине, левая – женщине.

Левый глаз к слезам свербит, правый – на любого глядеть.

Щёки чешутся или горят – к слезам.

Добром, так вспомни, а злом, так полно (говорят икнувши).

Чихнёшь в понедельник натощак – к подарку, во вторник – к приезжим, в среду – к вестям, в четверг – к похвале, в пятницу – к свиданию, в субботу – к исполнению желаний, в воскресенье – к гостям.

Мураши в доме – к счастью. Кони ржут – к добру.

Кто нечаянно завидит свет в своём доме, жди счастья.

Родинка на таком месте, что самому видно – к худу, а не видно – к добру.

Обознаться в человеке – к свадьбе или к покойнику.

Перчатку потерять – к несчастью. Зеркало разбить – к худу.

Кирпич выпал из печи – к худу.

Каша из горшка вылезет из печи – к худу, в печь – к добру.

Коли белый хлеб печётся с головою – к безголовью (т. е. коли сбоку вылезет ком).

Передний угол, или матица, трещит – к худу (несдобровать хозяину).

Смола вытопилась из избы на улицу – к худу.

Дупло в срубе – не к добру.

Сад поздно зацветает – к смерти хозяина.

Петух головой трясёт – к беде в доме.

Петухи во всю ночь поют – не к добру.

Если ночью куры с насести слетают, то быть беде.

Галки и вороны, сидящие с криком перед домом, особенно утром, к худу.

Если петухи в селении не вовремя распоются – к покойнику.

Дятел мох долбит в избе – к покойнику.

Нетопырь залетает в дом – к беде.

Ласточка в окно влетит – к покойнику.

Кукушка кукует на сухом дереве – к морозу.

Ворон каркает – к покойнику.

Кто в лесу поёт и увидит ворона, тому наткнуться на волка.

Ворон каркает на церкви – к покойнику на селе; каркает на избе – к покойнику во дворе.

Через который двор ворон перелетел каркая, там будет покойник.

Сыч хозяина выживает (если кричит на дому).

Сова не принесёт добра. Совушка вдовушка бедокурная.

Сова близ дома кричит – к новорожденному.

Ворон каркал, да и докаркался (да и голову прокаркал).

Прилетела на свою голову (о птице, залетевшей в избу, если успеют поймать её и сорвать голову).

Собачий вой – на вечный покой. Ночной собачий вой – к покойнику.

Коли собака ночью воет, то перевернуть под головами подушку, сказав: «На свою голову!» – и она замолкнет.

Собака жмётся к хозяину – к несчастию.

Собака воет книзу (к земле) – к покойнику; кверху – к пожару.

Коли собака крох не ест подле больного, то он скоро умрёт.

Конь воина обнюхивает – убитым быть.

Если щука плеснёт плеском (хвостом) перед рыбаком, то ему недолго жить.

Волки воют под жильём – к морозу или к войне.

Если мышь попадёт за пазуху, то быть большой беде.

Мыши изгрызут одежду (платье) – к смерти.

Не называть, лаская, котят мышатами: мать загрызёт их.

Мухи зимою в избе – к покойнику.

Сверчок по избе летает – к смерти либо к пожару.

Аршина на кровать не класть – покойник будет.

Соломина к хвосту курицы пристала – покойник будет.

Икона упадёт – к покойнику.

Тринадцатый за стол не садится.

Троица троицей, а трёх свечей на стол не ставят.

Первый блин за упокой (на Маслене).

Кто обмирал и был на том свете, тому, под большим страхом, запрещено говорить три слова (неизвестно какие).

Остригая ногти, складывать и хранить при себе обрезки, чтоб было чем взлезть в Царство Небесное (на Сионскую гору).

Землица с семи могил добрых людей спасает от всех бед.

При смертности от повальных и заразительных болезней покойника выносят вперёд головою (Ниж.).

При язвах (чуме, море) пересекать мертвецу путь (перед шествием рубят косарём поперёк дороги).

Во время мора девка ночью бьёт сполох (набат), чтоб напугать ведьму (Ниж.).

И. А. Голышев.

Морские русалки. Народный лубок. 1866

От мора и болезней хозяин опахивает двор сохою на жене, а бабы на себе опахивают деревни, раздевшись донага.

Первый блин в сочельник овцам (от мора).

Как осина задрожит, так и скот в поле сыт.

В день Рождества Христова хозяину не годится со двора идти: овцы заблудятся.

Гроза – милость Божья (в прямом и переносном смысле).

На небе стукнет – на земле слышно.

Загорелось от милости Божьей (от грозы).

Умер от воли Божьей (от грозы).

Человека не пощажу, а тебя достану (говорит Бог диаволу, поражая его громовой стрелой).

Кто плесневый хлеб ест, хорошо плавать будет и не станет бояться грозы.

Если первый гром с полудня (с юга), то грозное лето будет.

До грозы лягушка не квакнет (т. е. до первой грозы).

Божий огонь (пожар от грозы) грешно гасить.

От грозы пожар заливай молоком от чёрной коровы.

Пожар от грозы гасят квасом, пивом, молоком, яйцами.

Пожары обходят (с) иконами или становятся по углам с иконами.

Если вкруг пожара стать добрым людям по углам с иконами, то дальше не пойдёт.

Если яйцо, коим кто впервые у заутрени похристосовался, перекинуть через пожар, то он погаснет.

Голубь и ласточка любимые Богом птицы.

Под которой кровлей голуби водятся, та не горит.

Держать в исправности пожарные снаряды – искушать Бога (почему пожарная бочка и стоит без обручей).

Огонь не вода – пожитки не всплывают.

Вода своё возьмёт. У воды нос остёр.

Огонь не вода – охватит, не выплывешь.

Огонь да вода – нужда да беда.

Хороши в батраках огонь да вода, а не дай им Бог своим умом жить.

Огонь силён, вода сильнее огня, земля сильнее воды, человек сильнее земли.

Пустить галку (поджечь). Посадить красного петуха на крышу.

Вор ворует – стены покидает, а огонь всё пожирает.

Воры обкрадут, стены останутся, а огонь в разор разорит.

Воры побудут (обшарят), стены оставят, а огонь всё приберёт.

От вора остатки бывают, а от огня – одно пепелище.

Тараканы (или мыши) из дому ползут – перед пожаром.

Заяц по селению бегает – к пожару.

Кукушка летает по деревне – к пожару.

Крик филина поблизости селения – к большой беде, к пожару.

У кого дом горит, того в жилой дом не пускать (Твер.).

Чёрная собака, чёрная кошка и чёрный петух в доме спасают от грозы и от вора (и наоборот, они опасны во время грозы. Ниж.).

Коли убитого ужа (или змею) повесить на осине, то очнётся и ужалит своего убийцу.

Приходи вчера (заговор от лихорадки; также мысленный ответ домовому, коли почудится, что кто-то зовёт по имени).

Чёрный глаз опасный. Бойся чёрного да карего глаза.

Нет пророка без порока.

Старые пророки померли, а новые правды не сказывают.

В своей земле (избе) никому пророком не быть.

Своим пророкам не верим, а чужие к нам не жалуют.

Не ходи ворожиться, ходи Богу молиться.

Наш пророк (такой пророк, что) на печи промок.

Пророк не пророк, а что скажет, то и сбудется (то и будет).

Родится Тит широкий ум (предсказание о рождении Ивана Грозного).

Родится Пахом с большим костылём (предсказание юродивого о рождении Петра I).

На пустой лес, на большую (полую) воду (заклинание от порчи).

Кто бел-горюч камень алатырь изгложет, тот мой заговор переможет.

Заговорил на свою алую, горячую кровь, на свой чистый, подложечный пот, на спину тощую.

Ни днём, ни ночью, ни по утренней заре, ни по вечерней, ни в обыден (никогда).

Ни на новце, ни на ветху́, ни на перекрое, ни в полный месяц (заговор).

Ни мужик, ни баба, ни молодец, ни девица, ни вдовец, ни вдовица, ни пожилой, ни старый, ни середовой, ни малый, ни ведун, ни ведунья, ни колдун с колдуньей, ни киевская ведьма.

В добрый час молвить, в худой помолчать.

На сухой лес будь помянуто (чтобы никому не попритчилось).

Будь не к ночи помянуто (о злом, страшном).

Бог ударил кремнем о кремень – посыпались ангелы, архангелы, херувимы, серафимы.

Чёрт ударил кремень о кремень – посыпались лешие, домовые, русалки, яги-бабы.

На перекрёстке черти яйца катают, в свайку играют.

Ногами под лавкой качать – чёрта тешить.

Не покидай ножа на ночь на столе – лукавый зарежет.

Через порог не здороваться, не беседовать.

Чёрт, чёрт, поиграй да опять отдай (когда что потеряно, то перевязывают чёрту бороду: завивают ножку стола платком).

Луканька хвостом накрыл (вещь, пропавшая под руками).

Луканька, поиграй, поиграй да опять отдай!

Свят дух по земле, диавол сквозь земли (говорят при крике петуха).

Когда петух к ночи поёт не по времени, то видит нйкошного и гонит его.

Домовой (суседко) не полюбит (т. е. скотину), нешто возьмёшь.

Домовой стучит, возится. Его домовой душит.

Дедушка домовой! Прошу твою милость с нами на новожитье; прими нашу хлеб-соль, мы тебе рады, только мы пойдём доругой, а ты стороной (при переходе в новую избу хозяин говорит это, держа в одной руке икону, в другой ломоть хлеба с солью).

Хозяин, стань передо мной, как лист перед травой: ни черен, ни зелен, а таким, каков я; я принёс тебе красно яичко (заклинание для вызова домового, в полночь, и он является).

Чтоб леший не обошёл (не сбиться с дороги), вывернуть на себе рубаху наизнанку.

Е. Г. Соколов.

Леший. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». 1900–1917

Леший бы тебя задавил! Его леший обошёл.

Шёл, нашёл, потерял (поговорка лешего, издали; но, сошедшись с человеком, он бессловесен).

Со всякой новой мельницы водяной подать возьмёт (т. е. утопит человека).

Домовой (дедушка, суседко) лошади гриву завил.

Конь ко двору пришёлся: суседко колтун сколтунил.

Домовой лошадь изломал, крестец надсадил, в подворотню протащил.

Коли дедушку не перезывать с собой в новую избу, то станет прокудить.

Домовой (постен, постень) душит по ночам, садясь на грудь.

Домовой тёплою и мохнатою рукою гладит по лицу – к добру; голою и холодною – к худу.

Коли домовой душит, то спрашивай: к добру аль к худу? Замест ответа станет легко либо тяжело.

Домовой по ночам стучит и возится, выживая хозяина.

Домового можно увидать во время светлой заутрени, в хлеву, в заднем углу.

Всякая нежить бессловесна (домовой, леший, водяной и пр.).

У нежити своего обличия нет, она ходит в личинах.

Полевой пуще на межах проказит.

Домовой тешится, леший заводит, а водяной топит.

Леший живёт остроголовый, мохнатый.

Горыня копком горы копает (ногою, пинком).

Если труднобольной чихнёт, будет жив.

В правом ухе звенит – к добрым вестям, в левом – к худым.

Уши чешутся к вестям, к дождю.

Петухи не в пору поют – новые указы будут.

Петухи распелись не вовремя – к вестям.

Усы чешутся – к свиданью, к целованью, к гостинцам, к лакомству.

Губы зудят – к поцелуям.

Спотыкнуться – кто-то бранью помянул.

Ногу прицепить (задеть за что) – кто-то торопится.

Подошвы чешутся – к дороге. Подошвы зачесались – быть сапогам за плечами (болтаться сапогам на посохе).

Руки, ноги, голова ломят, пальцы горят, мозоли болят – к ненастью.

Поперхнулось за обедом – гость спешит.

Ложка, забытая на столе, – к гостю.

Уголья, искры, головня из печи – к гостям.

Нечаянно свечу погасить – к гостям.

Полено из беремени выпадет – к гостям.

Полено из напыльника падает – к гостям.

Кошка моется – гостей замывает (зазывает).

Куры дерутся – к гостям.

Если, выходя из дому, зацепишься – скоро опять там быть.

В чужом доме поперхнёшься – через год опять там будешь.

У кого ухо горит, про того говорят: правое – правду, левое – ложь.

В правом ухе звенит – добрый помин; в левом – худой.

Правая бровь свербит – хвалят, левая – бранят.

Голова чешется – брань на себя слышать.

Язык укусить – кто-то бранит.

Куры кричат на насести – к домашней ссоре.

Соль просыпать нечаянно – к ссоре (причём, чтобы ссоры не было, посыпают просыпанною солью голову).

Ключи на столе – к ссоре.

Кто, идучи домой, споткнётся, у того дома ссора готова.

Если кого обманут именем уезжего, то он приедет сердитый.

И богат мужик, да без хлеба – не крестьянин.

Хлеб – батюшка, кормилец; кроху наземь уронить грешно.

Поколе хлеб в печи, не садись на печь, испортится.

В. П. Краснуха.

Иван Царевич разрешает спор леших. Альбом гравюр-иллюстраций к русским народным сказкам, 1895

Если под печью лежит голик или сидит лягушка, то хлебы испортятся.

Когда один хлеб вынут раньше прочих и разрежут, то все хлебы испортятся.

За ужином хлеба не починать, не спор будет.

Когда солнышко закатилось, новой ковриги не починают, нищета одолеет.

Когда хлеб печётся, не мети избы: спорынью выметешь.

Сажая хлебы в печь, подымай подол, приговаривая: «Подымайся выше!»

Спорина (спорынья) в квашню! (Привет бабе, которая месит хлебы.)

Каравай хлеба начинай резать с головы (с края, который несколько повыдался).

Когда сядешь есть, не закрыв книгу, заешь память.

Если мыши поедят неубранные остатки ужина, будут у хозяина болеть зубы.

Не пей из чужого колодца – своя не потечёт (вода).

По закате солнца хлебом и деньгами не ссужают.

Когда солнце закатилось, не бросай сор на улицу: пробросаешься.

По закате солнца денег не считать, расчётов не сводить.

В одной избе разными вениками не мети: разойдётся по углам богатство.

Из половинного приплода хорошо давать, да нехорошо брать (т. е. за припуск животных, или брать взаймы семена).

Кто носит в кошеле орех-двойчатку – богат будет.

Во время новолуния не кажи луне пустой мошны: век пуста будет.

При первой кукушке брякни деньгами, чтоб водились.

Ранняя кукушка (прежде листа на дереве) – ворам неудача.

От вора вокруг двора обносят человеческий череп.

Воры сонного рукою мертвеца (мёртвою рукою) обводят, на мёртвый сон.

На ночь избу подпахать, чтоб ангелам чисто прохаживаться.

Ложиться спать в чулочке.

Кто спит с кошкой, у того лягушки в голове заводятся.

Если кошка съест варёного гороху, то оглохнет.

Если баба перешагнёт через хомут или оглоблю, то тяжело будет лошади.

Не шагай через коромысло – корча потянет.

Вавило, не руби мотовила: хозяйка помрёт (из побаски, где хозяйка, от лени, застращала мужа, чтоб не делал мотовила).

Если ступить на то место, где ведро недавно стояло, то по телу пойдут лишаи.

Скатертью руки утирать – заусеницы будут.

Гнездо ласточки разорять грех.

Кто разорит гнездо ласточки, у того будут веснушки.

Кто при первой ласточке умоется молоком, бел будет.

Кто при первом соловье скинет рубаху, того блохи не будут кусать.

Земля из-под первой весенней сохи, тайно положенная в избу, изгоняет клопов.

Чтобы тараканы пропали: взять их столько, сколько жильцов в доме, и в лапте переволочь через порог и дорогу.

Злую муху осенью закопать в землю – прочие не будут кусать.

Благая муха укусила (когда губа или щека вспухнет во время сна).

Грешно обувать левую ногу наперёд правой.

Обувать прежде правую ногу – зубы будут болеть (Ниж.).

Подол загнулся – к корысти.

Одёжа наизнанку – либо пьян, либо бит будешь.

На себе платье зашивать, пуговку пришивать – пришьёшь память.

Булавку на себя концом не подымай.

Если найденная булавка лежит к тебе головой, вспомнил приятель; если остриём к тебе, замышляет враг.

Девка палец иглой уколет – похвалу слышать.

Всякую посуду покрывать, хоть лучинкой, чтоб бес не вселился.

Если брагу шубой прикроешь, шум в доме будет.

Не плюй направо – там ангел-хранитель, плюй налево – там диавол.

Плевать на воду – всё равно что матери в глаза.

Пальцы меж пальцев накрест не складывать.

Если мышь съест что-либо в церкви, то обратится в нетопыря.

Пускай Кострому в Волгу (т. е. идола; стар.).

Если у попа распояшется пояс, то женщина в селении скоро родит.

Через помело шагать – тяжело детей родить.

Д. А. Ровинский.

Баба-яга пляшет со стариком. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

Если хозяйка опрятно держит шесток, то её дети не будут возгрявы.

Сын на мать походит, дочь на отца – к счастью, и наоборот.

Кто родится в новолуние – живуч, долговечен.

Если младенец не крещёный умрёт, то раздать бедным сорок тельных крестов.

Кум дарит крест, кума ризки (или на крестик, на ризки).

Ребёнку не показывать зеркала, чтоб не был пуглив.

Младенцам не давать целоваться: долго немы будут.

Ребёнку до году рубахи из нового холста не шить.

В поле не в дуброве: за сук не зацепишь.

Такой лес, что в небо дыра.

Барабанной палки негде вырезать; парня нечем высечь (безлесье).

В новолуние дерева не валяют (не рубят).

Дрова, лес, хворост рубить в полнолуние – сгниёт, червь поточит.

В полнолуние солени не солить, ничего впрок не готовить.

Строевой лес руби в новолуние: вырубленный на ущербе сгнивает.

Заставливая (закладывая) избу, кладут под угол деньги для богатства, шерсть – для тепла, ладан – для святости.

С плотниками, которые избу рубят, надо честно обращаться, чтобы не заговорили избы на голову хозяина.

Печь класть на новолуние – теплее будет.

В нежилом доме нечисто. В нежилом доме одна нежить.

При переходе в новый дом наперёд пускают ночевать кошку и петуха.

Где по зарям первый пар (туман) ложится, там копай колодезь.

Зелена трава – недалече (не глубоко) вода.

Коли звездисто и Стожар (созвездие Плеяд) горит – иди смело на медведей.

Если ружьё на праздник заряжено, то испортится.

Ствол ружья обмывать в крови убитого зверя (Перм.).

Если кровью ворона вымазать дуло ружья, не будет промаха.

Заяц дорогу перебежал – неудача стрелку.

Поп, да девка, да порожние вёдра – дурная встреча.

Когда собака перебежит дорогу, то беды нет, но и большого успеха в лесу не будет.

Коли проездом увидишь в окно, что бабы прядут, – воротись.

Девка с полными вёдрами, жид, волк, медведь – добрая встреча; пустые вёдра, поп, монах, лиса, заяц, белка – к худу.

На молодом месяце рыба клюёт.

Много раков – к хорошему улову рыбы.

Ёрш в первом залове – к неудачному промыслу.

На невод не ступать и не плевать: рыба не будет ловиться.

Лист на дубу развивается – улов щук (Пенз.).

Когда цветёт черёмуха, тогда улов на лещей (Пенз.).

Кто босиком по грибы пойдёт, тому одни старые грибы дадутся.

Убив змею, надо повесить её на осине.

Если накануне вешнего Егорья не ступить босиком на пол, то летом ни одной змеи не будет.

Змеи оттого не кусаются, что Стенька Разин их заговорил (в Астрахани, где большей частью змеи водяные, не ядовитые).

Стенька по деньге с души просил от комаров заговорить, да не дали.

Авсень, овсень – канун Нового года или сам новогодний праздник; величально-поздравительная песня, исполняемая во время новогоднего обхода дворов (разновидности колядования); сам обходной обряд.

Акулина-гречушница (гречишница), 13 (26) июня[50] – день мученицы Акилины, к этому дню в Центральной и Северной России приурочивался посев гречихи.

Алексий, человек Божий, 17 (30) марта – день преподобного Алексия связывался с началом весеннего разлива, когда «с гор вода»; в некоторых местах начинали сев овса и ячменя.

Андрей Первозванный, 30 ноября (13 декабря) – день памяти апостола Андрея Первозванного, одного из ближайших учеников Христа, по преданию, посетившего Русь, дошедшего до Киева и Новгорода. В народе день считается девичьим праздником, а апостол Андрей – покровителем брака.

Аннино зачатие, 9 (22) декабря – народное название дня, посвящённого праведной Анне, матери Пресвятой Богородицы. По преданию, в этот день архангел Гавриил известил достигшую преклонного возраста и бездетную Анну о зачатии ею девочки, которой Богом было уготовлено стать Матерью Спасителя – Иисуса Христа.

Афанасьев день, 18 (31) января – день святителя Афанасия Александрийского; считается, что в этот день бывают самые сильные морозы, чем объясняется народное название дня – Афанасий-ломонос.

Бабье лето – короткий или длительный период тёплой и сухой погоды в начале – конце сентября или в первой половине октября. Часто началом его считали 1 (14) сентября – день церковного новолетия, когда празднуется память святого Симеона Столпника; а концом – 8 (21), праздник Рождества Богородицы. Со дня Симеона Столпника женщины приступали к работам на открытом воздухе: трепали пеньку, мочили лён, занимались огородом, а также устраивались женские посиделки – работа в избах, при огне.

Благовещение, 25 марта (7 апреля) – великий двунадесятый праздник (один из двенадцати важнейших после Пасхи церковных праздников) в честь возвещения архангелом Гавриилом Благой Вести Деве Марии о том, что у неё родится сын, который будет зачат от Святого Духа, и имя ему будет Иисус.

Богоявление – см. Крещение Господне.

Борис и Глеб, 24 июля (6 августа) – день памяти благоверных князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, первых святых, канонизированных русской православной церковью в 1071 году. Рифмуя имена святых, крестьяне связывали этот день с созреванием хлеба: «Борис-Глеб – созрел хлеб», а купцы c получением прибыли. День также считался грозовым, потому соблюдался запрет выходить в поле на жатву.

Васильев, или богатый, вечер – канун дня святого Василия Великого, 1 (14) января, первого дня гражданского нового года; на Васильев вечер девушки гадали, в домах накрывали обильный стол с обязательным мясным кушаньем (чаще – из свинины). В западных губерниях Васильев вечер назвали также авсень.

Введение во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября (4 декабря) – один из двунадесятых праздников в память о том, что родители Девы Марии, когда ей исполнилось три года, привели её в Иерусалимский храм, тем самым приобщив её к Богу. В народном календаре с этого дня зима вступает в свои права, но нередко случаются оттепели. Во многих местах устраивались традиционные Введеньевские ярмарки – зимние торги.

Великий четверток (Чистый, Белый) – четверг на Страстной неделе, когда православные люди вспоминают Тайную Вечерю, на которой было установлено Таинство Евхаристии – Причащения тела и крови Господней. В церковной традиции Великий четверг – день общего причащения. В народном календаре этот день сосредоточил вокруг себя огромное количество примет и магических действий. Обязательным было тщательно вымыть и убрать избу, помыться в бане.

Великдень – см. Светлое Христово воскресение, Пасха.

Водокрещи – см. Крещение Господне.

Воздвиженье, 14 (27) сентября – день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, один из двунадесятых праздников в память об обретении величайших христианских святынь: святого Креста, на котором был распят Иисус Христос, и орудий страстей Господних. В этот день должен соблюдаться строгий пост; принято было водружать кресты на новых храмах. Народ в названии праздника слышал прежде всего глагол «двигаться», отсюда рекомендации, приметы этого дня: «Воздвиженье – последняя копна с поля двинулась», «На Воздвиженье осень зиме навстречу двигается», «Воздвиженье задвинет зипун, подвинет шубу», «Птица в отлет двинулась» и т. д. С этим же связано и представление о том, что на Воздвижение все пресмыкающиеся «сдвигаются», т. е. сползаются в одно место и уходят под землю до весны, отчего повсеместно существовал запрет ходить в этот день в лес.

Воробьиная ночь – ночь с сильной грозой или зарницами, часто понимается как время разгула нечистой силы. В народе воробей причислялся к нечистым птицам: по распространенной легенде, воробьи своим чириканьем выдали преследователям Христа, приносили гвозди для распятия, кричали «жив-жив-жив», призывая продолжать мучить распятого Христа.

Георгий великомученик – один из самых чтимых христианских святых, известный в России под именами Георгий Победоносец, Егорий Храбрый, Змееборец. В народном календаре существовало два Егорьевских дня: 23 апреля (6 мая) – Егорий (Юрий) «весенний», «вешний», когда отмечают приход весны («Юрий землю отмыкает», «Егорий на порог весну приволок») и приурочивается первый выгон скота в поле; 26 ноября (9 декабря) – Егорий зимний, холодный. «Холодный» Юрьев день, срок сбора оброков, вошёл в историю в связи с указом Бориса Годунова, отменившим право крестьян переходить от одного помещика к другому за неделю до Юрьева дня и спустя неделю после него (известная поговорка «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день»).

Герасим-грачевник (у Даля ошибочно «гречевник». Ср.: Феодосия колосяница), 4 (17) марта – народное название дня памяти преподобного Герасима Иорданского; считалось, что святой призывает на Русь грачей, в деревнях пекли хлеб в форме первой весенней птицы.

Духов день – переходящий церковный праздник: день Святого Духа, отмечается в понедельник, следующий после Троицы. По народным представлениям, в этот день земля – именинница, а также – что она беременна урожаем и её нельзя тревожить (копать, вбивать что-нибудь и т. п.). С Духовым днём связывались и поверья о русалках.

Егорий – см. Георгий великомученик.

Еремей повесь-сетево, Еремей-распрягальник, 31 мая (13 июня) – день мученика Ермия; в народном календаре день, к которому стремились закончить сев всех зерновых культур (сетево – лукошко для ручного сева).

Иван Постный, 29 августа (11 сентября) – народное название дня Усекновения главы Иоанна Крестителя (Иоанна Предтечи); в русской традиции к этому дню приурочено поминовение православных воинов, соблюдается строгий пост. Народная традиция запрещала есть что-либо круглое, напоминающее голову, грехом считалось брать в руки любые острые предметы и что-либо резать, рубить.

Ильин день, 20 июля (2 августа) – день пророка Илии; по народным представлениям – распорядителя грозы, дождя, молнии; в этот день запрещалось работать в поле; с Ильи заканчивался сезон купания.

Ирина разрой берега, 16 (29) апреля – день памяти мучениц Ирины Аквилейской и Ирины Коринфской. На это время обычно приходилось весеннее половодье.

Ирина-рассадница, 5 (18) мая – день памяти великомученицы Ирины Македонской; хозяйки начинали сеять капусту на рассаду.

Иродион, 8 (21) апреля – день памяти апостола Иродиона в народе назывался «Родион-ледолом»: «Родион-ледолом лёд на реке рушит».

Исидор, 14 (27) мая – в народе мученика Исидора прозвали Сидор-огуречник, приписывая ему заботу об огурцах (принято было в этот день сажать огурцы) и управление «сивером» – северным ветром.

Казанской Богоматери день отмечался дважды: 8 (21) июля – «Казанская летняя», праздник в честь явления иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани в 1579 году; 22 октября (4 ноября) – «Казанская зимняя», празднуется в память избавления Москвы и России от поляков в 1612 году.

Клечальная неделя – на Украине так называлась Семицкая, Русальная неделя (от «клечання» – «зелень») перед Троицей, когда дома украшались зелёными ветками, пол устилался душистыми травами и цветами, у ворот и дверей ставили молодые деревца. Считалось, что к этому времени русалки выходят из своих подводных жилищ и поселяются в зелени полей и лугов, качаются на ветках деревьев.

Константин и Елена, 21 мая (3 июня) – праздник в память равноапостольного Константина, византийского императора, принявшего христианство в 312 году, и матери его равноапостольной царицы Елены, – ею был обретён крест, на котором был распят Иисус Христос (см. Воздвиженье). К этому дню принято было заканчивать сев хлебов и начинать (или продолжать) посев льна.

Красная горка – Фомино воскресенье, название первого воскресенья после Пасхи (см. Фомина неделя). В народе было принято встречать восход солнца на пригретых солнцем пригорках, девушки водили хороводы.

Крещение Господне (иначе Богоявление, Водокрещи), 6 (19) января – великий двунадесятый праздник, установленный в память принятия Иисусом Христом крещения от Иоанна Предтечи, Крестителя. В храмах и на водоёмах происходит великое освящение воды; в этот день совершаются торжественные крестные ходы на реки и водные источники. Крещенская вода считается святыней, исцеляющей душу и тело, её сохраняют в течение года, ею окропляют вещи, помещение, пьют в случае болезни. Богоявлением этот праздник называется потому, что при крещении Спасителя были явлены все три лица Божества: Бог Отец из отверстых небес свидетельствовал о крещаемом Сыне, Сын Божий крестился от Иоанна Предтечи, Дух Святой в виде голубя сошёл на Иисуса Христа.

Ксения-полузимница или полухлебница, 24 января (6 февраля) – день памяти преподобной Ксении, жившей в V в., и блаженной Ксении Петербургской (скончалась ок. 1803 года); полухлебницей и ту и другую святую называли потому, что полагали – до новых хлебов нужно столько же хлеба, сколько уже съедено; название «полузимница» объяснялось тем, что, по наблюдениям крестьян, озимое зерно пролежало в земле половину срока до всхода.

Кузьма и Демьян (Косма и Дамиан), Кузьминки, 1 (14) ноября – день памяти бессребреников Космы и Дамиана, по народным представлениям – покровителей ремёсел (кузнецов прежде всего) и свадеб. В этот день принято было устраивать ссыпчины: девушки в складчину готовили пиршество, на которое приглашали парней.

Купала, Иван Купала, Иванов день, 24 июня (7 июля) – народный праздник, совпадающий с церковным праздником Рождества Иоанна Крестителя. C этим днём, точнее, с ночью на Купалу, связано множество поверий, примет и обрядов, в частности вера в то, что в местах, где захоронены клады, ровно в полночь расцветает папоротник. Даль справедливо отметил, что в народе день «Иоанна Предтечи смешивают с Крестителем и с Купалою языческим и называют день Ивана Купалы». В ночь на Ивана Купалу не следовало спать, обязательно разжигали костры, которым приписывалось очищающее действие, собирали целебные и «волшебные» травы.

Кутья – поминальное блюдо славян; кануны Рождества, Нового года и Крещения; употребление кутьи в эти дни имело ритуальный характер и способствовало обеспечению благополучия на весь год; как и в другие дни Святок, на кутью гадали и уделяли особое внимание многочисленным приметам.

Лукерья-комарница, 13 (26) мая – народное наименование дня памяти мученицы Гликерии; с днём святой Гликерии связывалось появление комаров.

Лупп, 23 августа (5 сентября) – день памяти мученика Луппа; ожидались первые заморозки под утро.

Макрина, 19 июля (1 августа) – в тот день вспоминали преподобную Макрину; «прочитывая» на свой лад её имя, русские крестьяне верили, что день должен быть «мокрым», т. е. дождливым.

Мария Египетская, 1 (14) апреля – народный календарь связывал преподобную Марию Египетскую с обильным таянием снега и половодьем: «Мария – зажги снега, заиграй овражки».

Михайлов день, 8 (21) ноября – народное название дня Собора архистратига Михаила, предводителя всех ангельских чинов. Считалось, что «с архангела Михаила зима куёт морозы», но нередко случаются и михайловские оттепели.

Наум, 1 (14) декабря – в день пророка Наума было принято начинать обучение детей грамоте, отчего пророка называли Наум-грамотник. К святому обращались с просьбой «наделить умом», «наставить на ум».

Никола – так в народе называются праздники в честь святителя Николая Чудотворца, «второго после Бога заступника». В году два главных праздника святителя Николая: 9 (22) мая (т. н. «Никола вешний», «весенний») и 6 (19) декабря («Никола зимний»).

Обновление Царьграда, 11 (24) мая – в этот день православной церковью отмечается перенесение в 330 году императором Константином столицы Римской империи из Рима в новый, христианский столичный город – Константинополь. В народе, прежде всего на Украине и в южных губерниях, церковный праздник понимался (по звуковому сходству) как «празднование в честь царя (повелителя) града», что объясняется началом периода летних гроз, нередко сопровождающихся градом.

Пантелеймон, 27 июля (9 августа) – великомученик Пантелеимон-целитель в народном календаре получил наименование Палий из-за погодных условий этого времени: частые грозы могли «спалить» урожай или заготовленное сено.

Э. Берндт.

Христославы. Год в картинках: Жизнь природы и людей в течение одного года. – Одесса, 1869

Параскевия, Параскева – в России почитаются две Параскевы: преподобная Параскева-Петка (Пятница) Сербская – 14 (27) октября и великомученица Параскева Пятница – 28 октября (10 ноября). Обеих святых в народе считали «бабьими заступницами», покровительницами женской работы, в первую очередь прядения; в эти дни, особенно на Параскеву Пятницу, строго запрещалось прясть, зато дни памяти обеих святых были временем гаданий о женихах.

Пасха – см. Светлое Христово воскресение.

Петров день, Петры-Павлы, 29 июня (12 июля) – день посвящён апостолам Петру и Павлу. С этого дня заканчивался Петровский пост, потому устраивались общие праздничные трапезы; оставшуюся еду не убирали со стола, предназначая её умершим предкам.

Петровки – просторечное наименование Петровского поста, который начинался через неделю после Пятидесятницы (Троицы) и завершался перед Петровым днём.

Преполовение Пятидесятницы – 25-й день после Пасхи, половина 50-дневного периода между Пасхой и Троицей (Пятидесятницей); в этот день церковь молится «о напоении всех жаждущих спасения водами благочестия», в деревнях совершалось малое освящение воды в реках, озёрах, колодцах, затем обходили поля крестным ходом, окропляя их освящённой водой.

Происхождение Св. Древ – см. Спасы.

Прощёный день – последнее воскресенье перед Великим постом, когда принято просить друг у друга прощения за причинённые обиды.

Пьятинки – дни памяти преподобной Параскевы Сербской и великомученицы Параскевы Пятницы; см. Параскевия.

Равноденственные дни – двадцатые числа марта и сентября, на которые приходится равноденствие – одинаковая длительность ночи и дня.

Радуница, Радоница – вторник на Фоминой неделе, один из главных родительских дней, когда в память о сошествии Христа в ад в храмах совершаются панихиды по всем усопшим; люди посещают кладбища.

Родительские субботы – дни поминовения ушедших в мир иной; главными считаются Димитриевская суббота перед днём памяти великомученика Димитрия Солунского – 26 октября (8 ноября) и суббота на Троицкой неделе накануне Троицы; в эти дни принято посещать могилы близких и совершать поминовения, служить панихиды.

Рождество Христово, 25 декабря (7 января) – великий двунадесятый праздник.

Светлое Христово воскресение, Пасха – величайший христианский праздник. Отмечается в первое воскресенье после полнолуния, наступившего после весеннего равноденствия. Праздничной является вся последующая неделя – Светлая седмица.

Святки – время от кануна Рождества до Крещения (по старому стилю с вечера 24 декабря по 6 января). Новый год (Васильев день – 1 января) таким образом делил Святки на две части: первая по традиции называлась «Святые вечера» и проходила под знаком Рождества Христова, вторая – «Страшныґе вечера», когда устраивались гадания, разного рода игры, ряженые ходили по домам и т. д. В Святки воспрещался пост, коленопреклонённые молитвы и бракосочетания. Это пора взаимных угощений, веселья и радости.

Рождественский праздник, святочные веселия, народные забавы, гадания и встреча нового года. Типо-Лит. Торгового Дома «Алексея Стрельцова Свья», 1899

Семик – дохристианский праздник прощания с весной и встречи лета, день поминовения умерших, отмечался в четверг на седьмой неделе после Пасхи, перед Троицей.

Семь дев, 18 (31) мая – день мученика Феодота и семи дев-христианок; по представлениям крестьян, благоприятное время для посева льна. К этому времени относится поговорка «Сеют лён у семи Алён».

Сорок мучеников, 9 (22) марта – день памяти сорока мучеников Севастийских, вторая встреча весны. Считалось, что в этот день прилетают жаворонки (говорили также: «Сорок мучеников – сорок сороков птиц прилетают»); пекли булочки в виде птиц, с которыми дети бегали на пригорки закликать весну.

Спас, первый Спас. – Спасы – народное название трёх праздников, посвящённых Спасителю: Происхождение (Исхождение) Честных Древ Креста Господня («первый Спас») – 1 (14) августа; двунадесятый праздник Преображения Господня («второй Спас») – 6 (19) августа; праздник иконы Спаса Нерукотворного («третий Спас») – 16 (29) августа. В народной традиции первый Спас называется также медовым, второй – яблочным, третий – ореховым. В эти дни впервые в году, после освящения в храме, ели мёд, яблоки, орехи нового урожая.

Спиридон-поворот – день памяти чудотворца святителя Спиридона, 12 (25) декабря. Этот день связывали с «поворотом» солнца с зимы на лето. Во многих местах принято было жечь в честь солнца костры, спускать с возвышенностей колесо, которое затем сжигали возле проруби.

Средокрестная неделя – четвёртая неделя Великого поста; ночь со среды на четверг называлась Средокрестьем, так как приходилась на середину Великого поста (считалось, что в полночь «пост ломается»). Принято было испекать постное печенье в форме крестов, которое раздавали членам семьи. В одно из печений закладывали какую-либо «приметку» – зерно, монетку, куриное пёрышко и т. п.; кому попадалось такое печенье, тот считался счастливым; кроме того, по испечённым крестам (кому из мужчин доставался крест с отметиной) определяли первого засевальщика; кресты сохраняли до первого весеннего выезда в поле и с ними начинали сев.

Сретение Господне, 2 (15) февраля – великий двунадесятый праздник, отмечается в честь сорокового дня от Рождества Христова, когда младенца Иисуса принесли в Иерусалимский храм, где его встретили праведный старец Симеон и пророчица Анна. В народе полагали, что в этот день зима встречается с летом.

Ф. С. Журавлёв.

Троицын день. 1887. Национальный художественный музей Республики Беларусь

Стефанов день, 27 декабря (9 января) – народное название дня первомученика архидиакона Стефана. Стефан считался защитником лошадей, в этот день было принято поить лошадей «через серебро», т. е. положив в воду какой-нибудь серебряный предмет.

Страстная пятница – пятница на Страстной седмице, последней неделе перед Пасхой, самый скорбный день в году, связанный с воспоминаниями о распятии и смерти Иисуса Христа.

Сырная седмица – последняя неделя перед Великим постом, одно из названий Масленицы; на этой неделе не допускалась мясная пища, но ещё разрешалось употреблять молочные продукты, в том числе сыр и творог.

Тихон, 16 (29) июня – день связан с тремя почитаемыми святыми Тихонами: святителем Тихоном, епископом Амафунтским (V в.), с преподобным Тихоном Медынским (XV в.) и преподобным Тихоном Луховским, Костромским чудотворцем (XVI в.). В народном календаре день считался завершением позднего сева ярового хлеба и вывоза навоза на пар (поле, которое «отдыхало», не засевалось этим летом). В заговорах к святителю Тихону обращались с просьбой «утишить» недуги, а также ослабить силу врагов.

Троица, Троицын день – великий двунадесятый праздник, отмечаемый на 50-й день после Пасхи, в воскресенье; отсюда другое название праздника – Пятидесятница. В этот день церковь призывает верующих поклониться Отцу, Сыну и Святому Духу, вспоминая сошествие Святого Духа на апостолов.

Феодосия-колосяница (у Даля ошибочно – «волосяница»), 29 мая (11 июня) – день памяти мученицы Феодосии девы; считалось, что в день Феодосии начинает колоситься рожь («Пришла Федосья – во ржи колосья»). В некоторых местностях день святой Феодосии считали самым несчастным днём в году. Как сказано в сборнике пословиц Даля, «…он один стоит всех понедельников».

Филипповки – так часто именовали Рождественский пост, начало которого приходится на день апостола Филиппа, 14 (27 ноября).

Флор и Лавр, 18 (31) августа – день памяти мучеников братьев Флора и Лавра; в народе святые считались покровителями лошадей и конюхов; в некоторых местностях к этому дню приурочивалось окончание посева озимых.

Фомина неделя – неделя, следующая за Пасхальной, Светлой седмицей; «вторая Пасха», когда апостол Фома уверовал в воскресение Христа.

Хрисанф и Дария, 19 марта (1 апреля) – день памяти мученика Хрисанфа и мученицы Дарии. В народном календаре праздник связывали с таянием снега вокруг прорубей, отчего делается грязь и вода становится жёлтая; за этим днём закрепилось название «Дарья – грязные проруби»; из хозяйственных забот в день Дарии главным было беление холстов.

Чистый понедельник – первый день Великого поста; с целью очиститься от масленичного греха (веселья, обжорства и пр.) мылись в банях, чистили зубы, полоскали рот; отмывали посуду, которой пользовались на Масленой неделе.

А. Ф. Некрылова

Адамова голова – трава, которой приписывается чудодейственная сила, например избавление от всех болезней; в травниках именуется «царь во всех травах». В разных губерниях так называли разные растения.

Аман (араб.) – помилование, пощада.

Аршин – древняя мера длины, первоначально равная длине всей руки. В России вошла в употребление с XVI в., с XVIII в. приравнивалась к 16 вершкам, т. е. 0,71 м.

Бабка*[51] – несколько составленных хлебных снопов на жниве.

Байдаки бить* – бить баклуши, слоняться без дела.

Байстр, байстрюк – внебрачный ребёнок, найдёныш.

Баляндрясить, балентрясить* – балясничать, говорить забавные пустяки, точить лясы.

Баранта* (тюркск.) – самоуправная месть, грабёж.

Беремя – охапка дров, поленьев, хвороста.

Бирюк – народное название волка.

Битая печь, грубка – то же, что глинобитная, традиционная русская печь с лежанкой; по-украински «грубка».

Благовест – один из видов церковного колокольного звона: мерные удары в один колокол для оповещения о начале службы или во время службы в православном храме.

Блонь* – не вполне ещё одеревеневшие слои всякого дерева; рыхлые наружные слои бревна, древесное подкорье.

Бори́стый (кафтан) – пышный, со складками.

Браный (стол) – покрытый скатертью.

Брашно – еда, яство, кушанье, съестное.

Буланый – конская масть: жёлтая разных оттенков, но хвост и грива чёрные или тёмно-бурые.

Буханец – ситная лепёшка, т. е. испечённая из просеянной сквозь сито муки.

Вередовать* – привередничать, чудить.

Веретейка, веретия* («Морозко скачет по ельничкам, по березничкам, по сырым боркам, по веретейкам») – возвышенная, сухая, непоёмная гряда, среди болот или близ берега, образующая в разлив остров.

Вертеп (др. рус.) – пещера.

Вёдро – хорошая погода, ясный солнечный день.

Водопуск* – водораздел, гребень, перевал, разделяющий притоки двух соседних водоёмов; хребет или кряж между двух рек.

Возгрявый, возгривый – сопливый, от «возгря» – сопли, насморк.

Вязок* – гибкий прут, свежая хворостина, расколотая вдоль гибкая лесинка для огиба, связки некоторых частей телеги, саней и пр.

Гарнец, гарчик – мера объёма сыпучих тел, равная 3,28 л; сосуд в эту меру.

Гарус – мягкая шерстяная или хлопчатобумажная пряжа.

Голик – веник без листьев.

Голицы – кожаные рукавицы без меха и шерстяной подкладки.

Гэбник – губитель.

Гуж – в конской упряжи петля из толстой сыромятной кожи на хомуте для скрепления оглобель и дуг.

Гумно – помещение, сарай, для хранения зерновых культур (сжатого хлеба); огороженная площадка для молотьбы.

Десятский – выборный от крестьян низший чин сельской полиции, избирался от десяти дворов.

Дощаник – большое плоскодонное речное судно, сшитое из досок, с палубой и одной мачтой.

Дровни – крестьянские сани без кузова для перевозки дров, грузов.

Дымволок – дощатая дымовая́ труба.

Дяди́на (укр.) – жена дяди, т. е. тётя.

Епанча – старинная мужская верхняя одежда: род плаща, широкого и длинного, с двумя отложными воротниками, из которых второй, очень широкий, висячий, мог заменить капюшон.

Жартовбть (укр.) – шутить.

Жартовли́вый (укр.) – любящий пошутить, от «жарт» – шутка.

Жегал* – калёное железо, для прожега чего, для прожиганья дыр.

Завёртка – верёвочная, ременная или сплетённая из прутьев петля, с помощью которой оглобли прикрепляются к саням; тяж заднего колеса телеги.

Збговенье – последний день перед постом, в который разрешается есть скоромное.

Залицаться* – заглядываться.

Запаска – элемент женской одежды на Украине: передник, прикрывающий спереди разрез плахты.

Зарукавье – браслет.

Застреха – брус, поддерживающий нижний край крыши; желоб внизу кровли, в который упирались концы кровельных досок.

Зимник – зимний путь.

В. Е. Маковский.

Крестьянские дети. 1890. Харьковский художественный музей

Зипун – крестьянская верхняя одежда из домотканого сукна (см. сермяга, посконь), длиной до колен, со сборками сзади и по бокам, без воротника, с широким запахом налево, с застежкой на крючках или пуговицах из кожаных узелков.

Извод – порча заговором.

Изволок* – отлогая гора, пологость или подъём, скат или склон; некрутой, длинный подъём.

Изурочить (см. урок) – сглазить, нанести вред с помощью «худого» слова.

Иноходь – спокойный характер бега верховой лошади, при котором лошадь сначала выбрасывает вперёд ноги с одной стороны (переднюю и заднюю одновременно), затем – с другой.

Иордань – прорубь в форме креста на реке или озере для проведения водосвятия в праздник Крещения Господня (см. раздел «Праздники»). В больших городах, крупных монастырях над прорубью ставилась небольшая беседка на четырёх столбиках с крестом наверху; столбики обвивались еловыми лапами. Священник опускал в воду крест, тем самым освящая её. Название дано по реке Иордан, в которой, по библейскому преданию, Иисус Христос был крещён Иоанном Предтечей (Крестителем).

Истинник* – наличные деньги; капитал, чистоган.

Калечий двор – живодёрня.

Карачун – внезапная, неожиданная смерть.

Касмаха – см. червец.

Кастелян* – род коменданта, смотритель укреплённого замка.

Кат – палач, заплечных дел мастер, наказывающий.

Каючок, каюк* – речное грузовое судно, род полубарки с двускатною крышей, загнутым носом и каюткою в корме.

Кивот, киот – небольшой застеклённый шкафчик или массивная створчатая рама со стеклянной дверцей для икон.

Кичка, кика – старинный (обычно праздничный) головной убор замужних женщин – приподнятая надо лбом шапочка, полностью скрывающая волосы; надевали его во время свадебного обряда; праздничная кика состояла из 15–18 деталей; форма различалась по регионам: были кики рогатые, копытообразные, лопатообразные; часто украшались жемчужной бахромой на лобной части и сорокой (см. стр. 273), которая надевалась сверху.

Кладка – выкуп за невесту.

Кладная, кладное судно* – грузовое парусное судно, род расшивы, с палубою шире бортов.

Клеть – холодная часть избы или отдельная постройка без печи, где хранили имущество, а летом спали.

Кныш – круглый пирожок с начинкой внутри или, чаще, снаружи, вид ватрушки.

Кожанцы – лёгкая обувь из хорошо выделанной кожи.

Колышка – комок, кучка, особенно навоза.

Космография – описание Вселенной.

Косная лодка* – лёгкая лодка для переездов, не для промыслов; точнее – лодка для перевозки людей на Волге и Каспийском море, длиной до 6,5 м, с 6–12 веслами и двумя съёмными мачтами для косых парусов.

Косящатое окно – в отличие от более примитивного волокового окна – простого отверстия в стене, закрывающегося деревянной задвижкой, основу косящатого окна составляла деревянная прямоугольная рама из четырёх обтёсанных брусьев: двух боковых косяков (отсюда и название – косящатое), верхней притолоки и нижнего подоконника. Наличие в избе косящатого окна (окон) было предметом гордости крестьянской семьи, свидетельством достатка хозяев.

Коты – женская кожаная обувь: полузакрытые туфли на низком, широком каблуке, верхние кромки которых обшивались белым или красным сукном (кожей), закреплялись с помощью ремешков, продетых в петли на заднике. Крестьянки и мещанки надевали их обычно по праздникам.

Кошт – расход, издержки; расходы на содержание.

Крестовик – петровский рубль с крестом из четырёх букв «П».

Кроквы – стропила.

Кстить – крестить, окрещать; кститься – креститься.

Куга* – болотное круглостебельное безлистное растение, которое идёт на плетушки разного рода; губчатый тростник.

Куйрук (тюркск.) – хвост.

Курник – большой круглый сдобный пирог с начинкой из яиц и мяса птицы, обычно курицы.

Курсак (тюркск.) – живот.

Ланский, ланской – летошний (от «ланысь» – прошедшее лето), прошлогодний.

Лбтвина* – жердь, слега, тонкий пиленый лес, идущий на обрешётку стропил, под тёс.

Лещёдка* – капкан, расколотая на конце, расщепленная палка, для сжиманья, ущемленья.

Магарыч (могорыч) – вознаграждение за что-либо, обычно в виде угощения, выпивки.

Малахай – головной убор: треух со стоячим козырьком спереди и длинным, широким отворотом с боков и сзади.

Map* – одинокий бугор, курган, насыпь. Мары, как и каменные бабы (из одного камня), ставились на сторожевых высотах, чтобы из-за них высматривать.

Мара – наваждение, призрак; представлялось в виде высокой белой, колеблющейся фигуры; считалось, что предвещает несчастье.

Мерка – мера объёма сыпучих тел, равная одному пуду зерна; сосуд в эту меру.

Метла – трава, цветущая метёлкой, сорная трава в хлебе.

Моровая* – к мору, к смертному поветрию относящаяся, моровая язва, чума.

Морок – мрак, сумрак, марево, мгла; облако, туча без грозы, сухой туман.

Мотовило – деревянная вилка для наматывания пряжи с веретена.

Навздым, навздынь* – становясь на дыбы, подымая стойком, на попа.

Навозница – у крестьян время между весенними и летними полевыми работами (обычно вторая и третья недели июня), когда на поля вывозили навоз.

Назем – навоз.

Накопыльник* – продольный брусок у саней или дровней для связи верхних концов копыльев, вдолбленных в полозья и связанных ещё поперёк вязками.

Наливняки* – инфузории, незримые простыми глазами животные, зарождающиеся в перегнивающих жидкостях.

Напыльник* – грядка, перекладина над устьем чёрной печи, для сушки дров.

Насимье – вся семья.

Нйкошный, некошной, некошиха – чёрт, нечистая сила.

Нетопырь – один из видов летучих мышей.

Неувядалка* – бессмертник, цветок иммортель, живучка, у которого лепестки будто бумажные.

Ночва – широкое и неглубокое тонкостенное деревянное корытце, предназначавшееся для просеивания муки, замешивания теста; также в него выкладывали хлеб из печи.

Обечайка – боковая стенка различных цилиндрических или конических сосудов, бока сита, решета, лукошка, барабана; широкий, плоский обруч на коробье и пр.., использовался для выдерживания под гнётом сыра, отжимания творога и т. п.

Обжа – оглобля сохи; рукоятка у сохи или плуга.

Облизень* – шиш, отказ, неудача; поймать облизня – остаться с носом, отойти с неудачей.

Ободнять – рассветать, ободняет – наступает день, светлое время суток.

Обсевок – незасеянное место на пашне.

Обык – обычай, уклад.

Односум* – товарищ пополам; ум не односум, вместе не живёт (т. е. у всякого свой).

Ожи́на (укр.) – ежевика.

Омшеник, омшаник – уконопаченный мохом, утеплённый сруб, куда ставили на зиму ульи.

Опарыш* – всё, что опарено, например веник, коим уже парились в бане.

Опатрать – очистить.

Опока – иней.

Отава – трава, выросшая в том же году на месте скошенной.

Отказать – передать.

Охочий – доброволец.

Пасолнце* – явление на небе отраженья солнца в виде столба со светлым сияньем наверху или в виде светлой раздвоившейся дуги.

Первоученка* – первая работа, первая вещь, сделанная учеником.

Перевудины – потолочные перекладины.

Перевудная (укр.) – обмельчавшая, выродившаяся порода.

Петров крест – трава, корень которой похож на крест; ей приписывались различные сверхъестественные качества.

Плбхта – шерстяная женская поясная одежда на Украине, наподобие великорусской южной понёвы (см. ниже): открытая спереди, из клетчатой ткани, иногда – орнаментированная; её носили с запаской.

Плетеница – венок, ожерелье, гирлянда.

Плюсна* – стопа ноги.

Побачить (укр.) – посмотреть.

Повет – судебно-административная единица в Малороссии с 1761 года и уезд в западных губерниях до 1831 года.

Поветь – сарай, хлев; крытый двор; хозяйственная постройка, примыкавшая к дому и представлявшая собой навес, под которым хранили сани, телеги, колёса, сбрую, укладывали сено или солому; летом иногда спали.

Повязка – девичий головной убор, широкая лента с твёрдым очельем, украшенная поднизью или галуном со свисающими сзади концами.

Подклет (подклетье) – невысокое нижнее помещение в севернорусской избе, часто с земляным полом, расположенное под клетью; использовалось для хранения имущества, содержания мелкого скота; после свадебного пира там обычно устраивали кровать для новобрачных.

Пуднизь – бахрома или сетка из нанизанного речного жемчуга, бисера на лобной части женского головного убора.

Полба – хлебный злак, род пшеницы.

Поличие – портрет; облик, лицо.

Понадрянить – напачкать, намусорить.

Понёва – женская крестьянская одежда в южных губерниях: нечто вроде юбки из шерстяной специально вытканной материи с рисунком в синюю, чёрную или красную клетку, иногда с орнаментом в клетках. Девушки надевали понёву впервые во время свадебного обряда или при наступлении половой зрелости. Пожилые женщины, утратившие способность к деторождению, заменяли понёву на сарафан.

Поруб – рана от острого предмета, порез.

Пусконь – домотканый холст из конопляного волокна.

Постулы – лёгкие сандалии из сыромятной кожи (из несшитого и некроеного куска кожи или шкуры).

Посыкаться – пообщаться, посоветоваться.

Початок* – пряжа на веретене, сколько напрядается на одно веретено.

Приданки́ (укр.) – свадебные гости со стороны невесты.

Призба* – завалинка, битая присыпка вкруг хаты.

Притка* – неожиданный случай, несчастье; болезнь, порча; бес, вызывающий неожиданные острые боли; всё, что случается с человеком внезапно (приткнулось к нему).

Причт – штат священнослужителей.

Пробавить – задержать.

Прокудить – проказить, бедокурить, безобразничать.

Рбжки* – рога, подставка вилами.

Расшива – большое парусное судно длиной до 50 м и шириной до 12 м, грузоподъёмностью более 200 тонн. Расшивы плавали по Волге и Каспийскому морю.

Ренские французские – вина, выращенные в долине Рейна.

Ризки, ризка* – ткань, в которую восприемники принимают младенца от купели (во время крещения).

Рихтиг (нем. richtig – правильно) – в меру, в самый раз.

Рогожа – грубая хозяйственная ткань из волокон растения рогоз, позднее – из мочала (лыка).

Ртачиться* – упрямиться; в прямом смысле – ртачатся лошади (ртом), противодействуют, не слушаясь вожжей и удил.

Рукава – верхняя часть женской рубахи (рукава и лиф), обычно украшенная (вышивкой, оборками) или сшитая из фабричных тканей (нижняя часть рубахи шилась из более дешёвой ткани, из домотканого полотна, холста).

Рукотерник – полотенце, кусок ткани для вытирания рук.

Руснаки, русины – группа восточнославянского населения, компактно проживающая на западе Украины (Закарпатье, Буковина, Галиция), востоке Словакии, в юго-восточной Польше (Лемковщина), на северо-востоке Венгрии, северо-западе Румынии, а также в сербской Воеводине и хорватской Славонии.

Ручник, рушник – полотенце.

Рысь – характер бега лошади, более быстрый, чем шаг, но медленнее галопа, когда лошадь одновременно отрывает от земли и ставит на неё две диагонально расположенные ноги – переднюю и заднюю; движение совершается в два такта.

Рядно – крестьянская ткань, самая толстая и грубая.

Рясный – обильный, густой.

Саква* – холщовая переметная сумка для поклажи.

Свитец, светец – подставка для лучин; кованый заострённый стержень с одним или несколькими зажимами, в которые наклонно (горящим концом вниз) вставлялись лучины. Стержень вбивался в деревянный столбик-подставку либо в деревянное корытце с водой, куда падали угольки с лучины.

Северяк – северный, холодный ветер.

Седмица – церковное название семи дней (недели), начинается в субботу вечером.

Семитравный травник – сбор из семи трав.

Сермяга – грубое домотканое неотбеленное и неокрашенное сукно, а также одежда из него.

Сибирка – короткий, сшитый в талию кафтан со сборками и стоячим воротником.

Си́вер – северный, холодный ветер.

Синятина – синяк.

Скопа – крупная хищная птица семейства соколиных.

Слина – слюна.

Смотрина, смотрины – довенечная часть свадебного обряда: жених, его родители или ещё кто-то из родни отправлялись в дом невесты – «смотреть» невесту и хозяйство её семьи.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

В Малороссии (т. е. на Украине).

Между 1905 и 1915. Библиотека

Конгресса США

Смурый – тёмно-серый с примесью бурого; обычно относилось к неокрашенным тканям домашнего изготовления с естественным цветом неотбеленных волокон шерсти, льна, пеньки.

Смущатый, смушчатый, смушковый – из смушки, шкурки ягнёнка; отличается мелкими завитушками; смушка использовалась на шапки, отделку верхней одежды.

Соловый – конская масть: желтоватая при светлом хвосте и гриве.

Сорока – головной убор или часть его у замужних женщин в южнорусских губерниях: особым образом выкроенный и сшитый кусок ткани (кумача, атласа, штофа) с вышитым золотой нитью очельем или с нашитым галуном, с крыльями и позатыльником, опускавшимися на плечи и спину. Её носили с кичкой и позатыльником.

Сорокопул, сорокопут – хищная птица отряда воробьиных с крючкообразным клювом.

Сотский – выборный от крестьян низший чин сельской полиции, избирался от ста дворов.

Спорынья, спорина – 1) рост, изобилие; прибыль; в хлебе, зерне, молоке и пр. – сила, прибыль, природная сущность; 2) спорынья – паразитный ядовитый грибок, образующий в колосе ржи и некоторых других злаков чёрные удлинённые рожки.

Срядно – нарядно.

Ставчик, ставец – чашка, миска, которую ставили на стол для совместной трапезы.

Столечник – скатерть.

Стремянный – слуга, сопровождавший всадника и ухаживавший за его конём. Стремянный должен был придерживать стремя, когда всадник садился в седло или сходил с него.

Сукманка, сукман – одежда, сшитая из крестьянского домотканого сукна.

Талан (тюркск.) – удача.

Тенётник – паутина, летающая по́ ветру полями, лесами.

Товкмачить, притовкмачить (укр.) – крепко обнимать, обнять.

Торокб – ремешки у задней луки седла для привязывания (проторочивания) вьюков; поклажа, прикреплённая таким образом.

Труба – хвост.

Тягольные (крестьяне). – Тягло – единица обложения повинностями в русской крепостной деревне: семейная пара, на которую выделялся земельный надел.

Урока, урок – слово, сказанное в «дурной» час, которое «портит» человека; сглаз.

Ухожа – выгон, пастбище.

Учестить* – принять почётно, угостить, оказать честь.

Фармазон – (фр. franc-maзon) – вольнодумец, еретик, безбожник.

Фельдфебель – воинское звание унтер-офицера в пехоте и артиллерии, заведовавшего хозяйственной и строевой частью в роте и батарее; являлся ближайшим помощником командира.

Фигляр – фокусник (устар.)

Фирмбн – указ.

Хмыл – улыбка, шутка, забава.

Цвиль* (укр.) – плесень, гнилой обмёт, зелёный нарост на вещах, припасах, от сырости, гнили.

Чапан – верхняя крестьянская одежда в Поволжье: длинный, широкий, халатообразный кафтан, с глубоким запбхом налево, с широким простроченным шалевым воротником, без застёжек.

Чёботы – мужская и женская кожаная обувь: высокие, до щиколоток, башмаки с каблуками и слегка загнутыми носками, часто с подковками.

Чекан* – ручное оружие, топорик с молоточком на аршинной рукояти.

Чембур, чумбур – длинный повод к уздечке, за который привязывают или на котором водят верховую лошадь.

Чепрак – суконная, ковровая или меховая подстилка под конское седло поверх потника (первой, войлочной подстилки).

Червец (кошенильный) – насекомое кошениль из отряда полужесткокрылых семейства червецов; из них добывают кармин – ярко-алую краску.

Честить – чествовать, почитать, уважать.

Четвери́к – мера объёма сыпучих тел, равная 26,24 л (8 гарнцев); сосуд в эту меру.

Четверть – русская мера до введения метрической системы, здесь: мера объёма сыпучих тел – около 210 литров.

Чибез – чибис.

Чумаковать – ходить с обозами в Крым или Причерноморье за рыбой и солью. Чумак – крестьянин, преимущественно украинский или из южных губерний, занимавшийся перевозкой на волах соли или солёной и вяленой рыбы из Крыма и Причерноморья.

Шаять* – гореть без пламени, тлеть, таять, плавиться.

Швальня – портняжная мастерская.

Шесток – площадка перед устьем (входом в горнило) печи, на которой размещают извлечённую или подготовленную для установки посуду с едой.

Ширинка – кусок холста, полотна во всю его ширину, например полотенце, ручник, носовой платок.

Штофный – из штофа; штоф (нем. Stoff) – очень плотная шёлковая ткань, гладкая или с тканым орнаментом, использовавшаяся для пошива верхней одежды, обивки мебели, стен, изготовления драпировок, занавесей.

Шубий, шубный клей – клей, получаемый из кожевенных отходов.

Шушун – нагрудная женская одежда в форме туники из белого, изредка коричневого тонкого сукна, полусукна домашней выработки, а также из холста; шились глухими, т. е. без переднего разреза, и распашными, т. е. с разрезом, но без застёжки; носили шушуны обычно без пояса; существовали будничные и праздничные шушуны, последние обшивались по вороту цветной тесьмой из гаруса, на подол нашивались полосы кумача, разноцветные шёлковые ленты, позумент или широкие полосы узорного тканья.

Щедровитый* – рябой лицом, от «щедра», «щедрина» – оспинка, рябинка, знак, рубчик, луночка от оспы, нарывчика или подобной причины.

Щётки – у лошадей длинные жёсткие волосы на путовых суставах, защищающие суставы и сухожилия ног от травм.

Юша* – зюзя, насквозь мокрый от дождя.

А. Ф. Некрылова

Комментарии

О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа[52]

Д. А. Ровинский.

Сирин. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

ВСТУПЛЕНИЕ

Шекспир: «И на небе и на земле есть ещё много такого, чего мудрецы ваши не видывали и во сне» – слова Гамлета, обращённые к Горацио, после встречи с Призраком отца: «Гамлет» (Д. 1, сц. 4). Один из вариантов перевода.

Снегирёв – Даль особенно ценил капитальный труд историка и фольклориста И. М. Снегирёва (1793–1868) «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» (М., 1837–1839; в 4 вып.) и сборник «Русские народные пословицы и притчи, изданные И. Снегирёвым. С предисловием и дополнениями» (М., 1848).

Сахаров – Даль имел в виду «Сказания русского народа о семейной жизни своих предков, собранные И. П. Сахаровым», первое издание этого труда вышло в 1836–1837 годах (СПб., ч. 1–3), а полное, исправленное увидело свет в 1841 (СПб., т. 1, кн. 1–4) и 1849 годах (СПб., т. 2, кн. 5–8).

Чулков – Даль хорошо знал работы издателя, писателя и фольклориста М. Д. Чулкова, прежде всего его сборник «Пересмешник, или Славянские сказки» (1766–1768; 2-е изд.: 1783–1785; 3-е: 1789), а также словарь «Краткий мифологический лексикон» (1767), последний был в 1769 году перепечатан в журнале Чулкова «И то и сё». Затем отдельным изданием вышел «Словарь русских суеверий» (СПб., 1782), а в 1786 году – более полное сочинение под названием «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шаманства и проч.» (М., 1786). Даль верно отметил, что в труде Чулкова «весьма немного русского», поскольку Чулков привлекал сведения из самых разных источников о разных народах, часто не имея возможности убедиться в достоверности тех или иных фактов.

I

ДОМОВОЙ

… волосы острижены в скобку. – Форма мужской простонародной причёски с довольно длинными волосами, зачёсанными на прямой или косой пробор и ровно подрезанными по бокам и на затылке.

Во время последней польской войны… стоял в известном замке, в Пулаве… – В. И. Даль принимал участие в польской кампании 1831 года, когда русские войска были направлены на подавление польского восстания, начавшегося в конце ноября 1830 года под лозунгом восстановления независимой Речи Посполитой в границах 1772 года. 21 октября 1831 года была принята капитуляция польской армии. Пулав (Пулавы) – город на юго-востоке Польши. Известен знаменитым дворцово-парковым ансамблем, принадлежавшим семейству Чарторыйских (выстроен в 1785–1810 годах).

… свечу, которой бы стало, чтобы с нею простоять в Страстную пятницу у Страстей… – На службе Страстной пятницы (последней пятницы перед Пасхой) в храме зачитываются 12 отрывков из Евангелия о спасительных страданиях распятого Иисуса Христа; при этом все молящиеся зажигают свечи и стоят с ними до конца службы.

II

ЗНАХАРЬ И ЗНАХАРКА

… у Триумфальных ворот, на Петергофской дороге… – Одним из воплощений благодарности воинам-победителям в Отечественной войне 1812 года стали Триумфальные ворота, возведённые в июле 1814 года в Петербурге вблизи Обводного канала (на Петергофской дороге) по проекту Дж. Кваренги. Под ними с 30 июля по 25 октября 1814 года торжественным маршем четырежды проходили возвращавшиеся из Франции русские войска. 17/29 августа 1834 года состоялось открытие новой Триумфальной арки, заменившей старую деревянную (архитектор В. Стасов, скульпторы С. Пименов, В. Демут-Малиновский, П. Клодт). Современный адрес: Санкт-Петербург, Нарвская площадь.

Ленорман – Мария Анна Аделаида Ленорман (1772–1843), знаменитая французская предсказательница, гадалка. Её салон в Париже посещали многие известные лица. Согласно легендам, она предсказала возвышение и падение Наполеона, разгром французской армии в России, казнь Робеспьера, смерть Марата; П. И. Пестелю предсказала смерть через повешение, Оноре де Бальзаку – женитьбу на иностранке и скорую смерть после свадьбы.

III

КЛИКУШЕСТВО И ГАДАНьЕ

… богатырь Тугарин Змеевич и Краса Зилантовна. – Богатырь Тугарин Змеевич – персонаж былин (главным образом, былины об Алёше Поповиче и Тугарине), олицетворение чужеземного насильника, соединившего в себе признаки антропоморфного чудовища и крылатого змея. Некоторые исследователи видели отражение в этом персонаже исторического половецкого Тугор-хана (XI в.). Зилант – древний мифологический персонаж татарской устной культуры, проникший в русские сказки, заговоры, предания. В «Толковом словаре» Даль пишет: Зилан – «белая змея, сказочный змеиный царёк; покровительница ханов, она перешла и в герб Казани». Оба персонажа – Тугарин Змеевич и Краса Зилантовна почерпнуты Далем не из былин, а из многоэпизодных лубочных листов и сборников популярных лубочных сказок, например из издания М. Д. Чулкова «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти приключения» (М., 1780–1783, ч. 1–10).

Черепословие – то же, что френология, псевдонаука о связи психических особенностей человека со строением его черепа.

…сошлюсь на книгу Сахарова… – Даль имел в виду раздел (часть) «Русское народное чернокнижие», входящий в «Сказания русского народа» И. П. Сахарова.

IV

ЗАГОВОРЫ

Заговоры,. коих образцы можно видеть в издании г. Сахарова. – Во втором томе «Сказаний русского народа» (СПб., 1849) Сахаров приводит много заговоров, например, в разделе «Сказания о кудесничестве» имеются тексты 64 заговоров.

…коровью смерть, при известном ночном опахивании деревни… – Коровья смерть, по распространённому поверью, являлась причиной повальных болезней рогатого скота. Это зловредный дух, демон смерти, оборотень, который может показаться женщиной, кошкой, собакой, другим живым существом: он незаметно проникает в село и своим дыханием распространяет «скотскую чуму» (сибирскую язву). Для защиты от коровьей смерти и прекращения мора применялись различные очистительные обряды, в том числе и опахивание селения[53]. Даль неоднократно упоминал обряд опахивания в связи с эпизоотией и представлением народа о болезни как о живом существе, некоем мифологическом персонаже, принимающем разный облик и проникающем в человека или домашний скот. См. главы «VII. Оборотень», «XII. Приметы», где коротко описывается этот обряд, а также в разделе «Пословицы» – «От мора и болезней хозяин опахивает двор сохою на жене, а бабы на себе опахивают деревни, раздевшись донага». Коровью смерть и способ избавиться от неё Даль упоминает и в разделе «Суеверия – приметы».

… утрусь престольною пеленою… – Престол – главная часть церковного алтаря, особый стол для совершения таинства причащения. Престол покрыт тканью (пеленой) с вышитыми священными изображениями.

…докучную сказку… Солдат Яшка, Сашка серая сермяжка (см. также в «Сказке о кладе»). Докучная сказка (от слова «докука» – надоедливая просьба) – широко распространённая «прибаутка или потешка, которыми стараются отвадить детей, когда они слишком настоятельно требуют рассказывания сказок»[54]. Это тексты типа «На колу мочало…», «У попа была собака…». В «Пословицах» Даля (раздел «Приговорки – прибаутки») приведён текст такой докучной («докучливой») сказки: «Был себе человек Яшка (Сашка), на нём серая сермяжка, на затылке пряжка, на шее тряпка, на голове шапка – хороша ли моя сказка?». Солдат Яшка также является героем некоторых сказок о хитром солдате, в том числе «заветных» (скабрезных) сказок и анекдотов.

VI

МОРЯНЫ

Лад. – Во времена Даля многие исследователи считали Ладу, Лада, Ладо богами древнего славянского пантеона: Лад (Ладо) – бог войны, веселья, брака; Лада – богиня весны, красоты, любви, покровительница брака и семьи. К концу XIX в. божества типа Лады, Леля, Купалы, Коляды, бога воздуха Посвиста стали относить к измышлениям так называемой кабинетной мифологии, авторами-«реставраторами» которой были известные современники Даля – И. П. Сахаров, И. М. Снегирёв, А. Н. Афанасьев. О «боге веселья Ладо» писал Снегирёв в «Русских простонародных праздниках и суеверных обрядах»; Сахаров в «Сказания русского народа» включил очерк «Славяно-русская мифология», где речь шла о тех же и подобных им персонажах; про Ладу у Афанасьева сказано: «богиня весны, в образе которой слились вместе представления девы ясного солнца и облачной нимфы»[55]. В. И. Даль, судя по всему, не разделял столь прямых мифологических интерпретаций Лады.

Ярило (Ярила) – божество весны, плодородия, которому восточные славяне поклонялись c дохристианских времён. Он воплощал весенние плодоносные силы, от него, по народным верованиям, зависел своевременный приход тепла, он вносил в жизнь людей и природы молодую свежесть, энергию. В честь Ярилы совершались обряды с общим весельем, игрищами, кулачными боями. В начале весны, в период первых посевов, праздновали встречу Ярилы, а после Троицы справляли его проводы или «похороны», чем завершался цикл весеннего торжества. В «Толковом словаре» Даль описывает его так: «…древний славянский бог плодородия, от которого ярится земля и всё живое, /…/ он молодой, на белом коне, в белой одеже и босой».

Чур – мифическое существо, которое воплощало огонь домашнего очага и воспринималось как предок рода, покровитель дома; древние славяне на распутьях, перекрестках дорог возводили столбы с сосудами – чуры, в которых находился прах умерших; столбы служили знаками, определявшими родовые границы и защищавшими своё пространство от чужих, опасных людей и духов. В современном языке сохранились слова того же корня – «пращур», «чураться», до сих пор мы пользуемся выражениями «чур меня!», «чур, не я!» и т. п.

Дубыня, Горыня, Усыня – три исполина, персонифицированные силы природы, персонажи русских волшебных сказок. Они наделены нечеловеческой силой, помогают герою выполнять трудные задания, хотя иногда подводят его, превращаясь из друзей во врагов, которых, по законам сказки, герой наказывает. Действия этих персонажей могут носить и созидательный, и разрушительный характер. Так, Дубыня выворачивает с корнями деревья, сгибает их в дугу, переносит с места на место; Горыня сворачивает горы, выравнивает ландшафт; Усыня выпивает озеро или своим усом запруживает реку и по нему, как по мосту, переправляются пешие, всадники и обозы. Постоянными местами пребывания этих великанов являются соответственно дубравы, горы, водоёмы.

Полкан – мифический богатырь с головой человека и телом коня, славянский кентавр, обычно выступающий как наставник, защитник молодого героя, помогающий ему справляться с многочисленными врагами и преодолевать преграды.

…пыжики и волоты… – В некоторых местах пыжиком (или пыжиками) называли слишком гордого, раздражительного человека. По представлениям старообрядцев Саратовской губ., пыжики – это «отличающиеся непомерной гордыней существа, которые будут рождаться перед концом света /…/; будут нарождаться не люди, а пыжики да тужики; пыжики все будут пыжиться, гордиться, возноситься над всеми, потому это будут все начальники, ну а тужики вроде нас – будут всё терпеть от пыжиков и тужить да жаловаться[56].

Волоты – некогда населявшие землю великаны, исполины-богатыри. В «Толковом словаре» Даль так характеризует этих персонажей: «волот – гигант, великан, могучан, /…/ человек необычайного роста, а иногда и силы. /…/ Остатки их народ видит в костях допотопных животных, а в Сибири говорят, что целый народ волотов заживо ушёл в землю». Волотками могут называть курганы, которые считаются могилами древних исполинов и богатырей, первонасельников и первопредков[57]. Волотов и пыжиков Даль упоминает и в разделе «Приметы».

Игоша. – Описание игоши у Даля практически совпадает с тем, что дано у А. Н. Афанасьева во втором томе «Поэтических воззрений славян на природу»[58]. На той же основе написана В. Ф. Одоевским сказка «Игоша» (1833).

Богоявленная вода – богоявленская, т. е. вода, освящённая на Богоявление (см. раздел «Праздники»).

…свечке, взятой в Пятницу со Страстей… – См. комментарий к «Домовой».

VII

ОБОРОТЕНЬ

В «Толковом словаре» Даля сказано коротко: Оборотень – «человек, обращённый ведуном или ведьмой, или сам, как кудесник, перекидывающийся в волка и в других животных, иногда в куст, в камень и пр.» (статья «Оборачивать, оборотить»)[59].

VIII

РУСАЛКИ

… г. Сахаров напечатал песни русалок… – В «Сказаниях русского народа» Сахаров пишет: «Чародейская песня русалок. Поселяне, приписывая русалкам обаятельную силу над молодыми людьми, скрывают за тайну чародейскую песню русалок, приводящую в усыпление. Звук слов этой песни совершенно непонятен, не говоря уже о значении. До сих пор ещё люди, знающие всю подноготную, не умеют пользоваться этою песнию:

Шивда, винза, каланда, миногама!

Ийда, ийда, якуталима, батама!

Нуффаша, зинзама, охуто, ми!

Копоцо, копоцам, копоцама!

Ядубала, викгаза, мейда!

Ио, иа, о – ио, иа, цок! ио, иа, паццо! ио, иа, пипаццо!

Зоокатама, зоосцома, никам, никам, шолда… и т. д.[60]

IX

ВЕДЬМА

…осторожный и знающий человек выезжал на ведьме, как мы видим из рассказов Гоголя. – Даль вспоминает Хому Брута, героя повести Н. В. Гоголя «Вий» из сборника «Миргород» (1835).

…Таинственные песни ведьм… находятся в известном издании г. Сахарова. – В разделе «Русское народное чернокнижие» «Сказаний русского народа» Сахаров приводит шесть «песен ведьм», основанных на абракадабре (М., 1989. С. 92–97).

XI

СИМПАТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА

… во время чтения Страстей… – см. комментарий к «Домовой».

XII

ПРИМЕТЫ

Великий четверток – см.: раздел «Праздники»: Великий (Чистый, Белый) четверг.

… морозы, которые разделяются на никольские, рождественские, крещенские, афанасьевские, сретенские… Оттепели должны быть: михайловские,. введенские. – См. раздел «Праздники»: Никола, Рождество Христово, Крещение Господне, Афанасьев день, Сретение Господне, Михайлов день, Введение.

…12 декабря солнце поворотилось на лето… – См. раздел «Праздники»: Спиридон-поворот.

…не едят зайцев,. и однокопытчатых, т. е. с нераздвоенными копытами, вероятно, на основании Ветхого Завета. – В Библии (Левит. Третья книга Моисеева) сказано: «Всякий скот, у которого раздвоены копыта и на копытах глубокий разрез, и который жуёт жвачку, ешьте»; к запретным животным отнесены верблюд, тушканчик, заяц, свинья: «Мяса их не ешьте и к трупам их не прикасайтесь; нечисты они для вас» (Левит, 11: 2–8).

Сом /…/ рыба эта жирна, невкусна и нездорова, кроме плёса, который идёт в пирог. – Плёс – рыбий хвост.

…на протяжных… – долгая езда без смены лошадей.

… из Ромна… – имеется в виду город Ромны Сумской области Украины.

Финаида – у Даля или ошибочное написание, или простонародный вариант имени Фомаида. Имеется в виду Фомаида Александрийская (Египетская); память мученицы отмечается 13 (26) апреля. Житие Фомаиды дало основание считать её защитницей целомудрия и избавительницей от плотских страстей.

Девять мучеников – девять христиан, замученных в городе Кизике (Малая Азия) в III в.; по преданию, на месте погребения святых происходили чудеса избавления от разных недугов. День памяти – 29 апреля (12 мая).

…щедрованье на Новый год… – Щедровать – в южных, западных губерниях ходить в Васильев вечер (канун Нового года) ватагами по домам, с песнями, поздравлениями, пожеланиями всякого добра; хозяева благодарили (одаривали) «щедрованцев» (так у Даля в «Толковом словаре») главным образом выпечкой и сластями. – См. раздел «Праздники»: Васильев, или богатый, вечер.

…субботники… шабашат в субботу… – Субботники – религиозная секта, возникшая в России на рубеже XVII–XVIII вв. среди помещичьих крестьян центральных губерний. Название секты дано по признаку празднования её приверженцами субботы как дня покоя. Шабашить – кончать работу.

…ночь Иоанна Крестителя, на 6 января… – см. раздел «Праздники»: Крещение Господне.

Если курица снесёт яйцо в Благовещенье и его подсылить наседке, то непременно выйдет урод. – У Даля слова «подсыливать, подсыл, делать подсыл» имеют одно из значений – подослать тайно. Видимо, здесь – «тайком, украдкой подложить, подсунуть». Христианский праздник Благовещения, 25 марта (7 апреля), с одной стороны, считался великим днём, в который грешно работать (известна поговорка «На Благовещение птица гнезда не вьёт, девка косу не плетёт»): с другой – ассоциировался в народном сознании с днями весеннего равноденствия, традиционно считавшимися переломным, переходным периодом, неблагоприятным для начала любых работ и для рождения людей и животных. Действительно, распространено было поверье в то, что всё, сделанное или родившееся в Благовещение, будет плохим, несчастным, уродливым, опасным. Родившийся в этот день человек непременно будет калекой. Телят и ягнят, появившихся на свет в Благовещение, не оставляли для вскармливания, а обычно убивали. Снесённое в этот день куриное и гусиное яйцо выбрасывали, объясняя это либо тем, что «есть его грешно», либо тем, что из него высиживается урод или василиск.

....кои читали Сю и Занда… – Эжен Сю (Мари Жозеф Эжен Сю; 1804–1857) – французский писатель, один из основоположников социально-авантюрного и уголовно-сенсационного жанров массовой литературы. В России большой популярностью пользовался роман Э. Сю «Парижские тайны» (1842–1843). Жорж Санд (настоящее имя – Амандина Аврора Люсиль Дюпен, по мужу – Дюдеван; 1804–1876) – французская писательница, автор популярных романтических психологических романов. Наибольший успех имел её роман «Консуэло» (1842–1843).

XIII

БАСНИ, ПРИТЧИ И СКАЗКИ

…Эзопова басня о куре и лисе… – Вероятно, у Даля соединились два разных произведения: знаменитая басня Эзопа о вороне и лисице (у И. А. Крылова «Ворона и лисица») и популярная на Руси ещё с XVII в. «Повесть о куре и лисице», известная в прозаических и стихотворных, а также смешанных обработках в списках XVIII–XIX вв., перешедшая в лубочную картинку и народную сказку. Сюжет здесь сводится к тому, что лиса, увидев на дереве петуха (кура), удручённого гибелью одной из куриц, обвиняет его во многих грехах и советует исповедаться перед ней; петух поддаётся на эти уговоры, и лиса съедает его; иногда петух хитростью освобождается. В сборнике сказок Афанасьева[61] приведено три варианта сказки на сюжет «Лиса-исповедница» (№ 15, 16, 17). Популярностью пользовалась лубочная картинка «Куре доброгласное, воспеванием красное и кушанье сластное…»[62]

…сказка… которую обработал Гёте. – Имеется в виду поэма И. В. Гёте «Рейнеке-Лис» (1794).

…что означают видимые на Луне пятна… – Среди народных объяснений происхождения пятен на Луне наиболее распространены сюжеты о братоубийстве. Часто братьями в фольклорных текстах оказываются Каин и Авель: Каин убивает Авеля молотком или коромыслом, рубит его топором, закалывает вилами, несёт убитого на спине. В качестве причины помещения братьев на Луне называется наказание за убийство и предостережение живущим на земле – чтобы люди помнили о страшном грехе Каина и не убивали друг друга; кое-где считалось, что Каину предписано «закрывать» и «открывать» луну, т. е. менять её фазы[63].

Зеркало… подало повод раскольникам к особой сказке… и далее. – Известно, что раскольники долгое время не имели в своих домах зеркала, так как считали, что зеркало дано человеку дьяволом. Раскольникам приписывают и пересказанную Далем легенду о пустыннике и зеркале. Варианты этой легенды включены в собрание А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды» (№ 20. Пустынник и дьявол)[64], причём из четырёх текстов два получены от Даля. Легенда в данном разделе «Поверий…» – контаминация двух вариантов, переданных Далем Афанасьеву. В одном пустынника переделывает на молодого кузнец – хромой бес, после чего «поставил его перед зеркало: „поглядись-ка теперь – каков ты?“. Пустынник сам себе налюбоваться не может. Потом понравилось (захотелось) ему жениться. Хромой представил ему невесту». Во время венчания, забыв предостережение беса, пустынник перекрестился и «увидел, что над ним нагнута осина, а на ней петля. Если б не перекрестился, так бы тут и повис на дереве; но Бог отвёл его от конечной погибели» (№ 20 b). Во втором варианте старик-пустынник, решивший проверить, действительно ли Бог может исполнить любое желание, если обратиться к нему «с верою», отправился к царю свататься за царевну. Царь выставил условие – достать такой дорогой камень, «какого ещё никто не видывал». Пустынник запирает беса в кувшине с водой, и тот вынужден принести ему дивный камень, после чего царь соглашается выдать царевну за старца. Однако пустынник отказывается: «Не надо! Вишь, начитал я в Писании, что ни попрошу у Бога – то мне и сделает, вот мне и захотелось попытать, а взаправду-то жениться я не хочу» (№ 20 с).

…сказка о блаженных островах Макарийских… – Блаженные острова – мифическая область, сакральная страна где-то на краю света или в ином мире, один из символов рая в мифологии различных народов. Миф о блаженных островах у славян связан с образом святого Макария Великого (Макарий – от греч. «макариос», «блаженный»), который воспринимается как охранитель скота и как небесный пастух; он блаженный (не от мира сего) и вместе с тем или именно поэтому «пастырь и защитник человекам и душ человеческих». В русской традиции в едином образе соединились все одноимённые святые, прежде всего Макарий Великий и Макарий Желтоводский (Унжеский). Последний жил в XIV в., считается основателем Желтоводской пустыни (Нижегородские земли), позднее – монастыря, под стенами которого проходила знаменитая Макарьевская ярмарка; а также Макарьево-Унженского монастыря (в Костромском крае). Отдельные мотивы, связанные в русской фольклорной культуре с Макарием, явно почерпнуты из житийной литературы, какие-то дошли в виде устных рассказов и использовались в официальных церковных жизнеописаниях святых. Известная поговорка «Куда Макар телят не гонял» возводит святого и покровительствуемых им телят к стране обетованной, к необитаемым, диким местам, к стране Макарии. Выражение «желты пески Макарьевские» отсылает к иному, запредельному миру, к стране мёртвых (песок в народных верованиях воспринимался как мёртвая субстанция и использовался в похоронной обрядности).

Поверье о неразменном или неизводном рубле. – В мифологии славянских и других европейских народов бытовало поверье о неразменной монете, наделенной чудесным свойством притягивать к себе богатство и всегда возвращаться к прежнему владельцу. Считалось, что в неразменном рубле (пятаке, червонце) сидит «злой дух», «нечистая сила», что в пасхальную ночь его можно выманить у черта на жареного в перьях гусака или на чёрного кота, перевязанного веревкой (шпагатом) со множеством узелков – главное, надо успеть добежать до дома, пока чёрт не развязал всех узелков, иначе чёрт может удушить смельчака. Примыкают к таким поверьям повествования о «неисчерпаемом кошельке», из которого сколько ни бери денег, он всегда остаётся полным[65]. Поверье это легло в основу рассказа Н. С. Лескова «Неразменный рубль» (1894); в книге братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1965) описывается странная история, произошедшая с главным героем, который, прогуливаясь по городу, находит неразменный пятак.

…лубочных картин, которые ныне уже без цензуры не печатаются. – Первоначально листы с лубочными картинками издавались свободно, выбор сюжетов зависел от вкусов и возможностей владельцев литографий. В соответствии с Уставом 1839 года по приказу министра народного просвещения графа С. С. Уварова на все лубочные картинки и книги была установлена цензура. На самом деле цензурированию и раньше подвергались листы духовного содержания, а также с изображениями августейших особ и воспроизводящие карты и чертежи.

…изображение людей дивных… найденных Александром Македонским внутри гор Рифейских… – В сказаниях о восточном походе Александра Македонского (334–325 годы до н. э.) упоминаются горы Рифейские (Риппейские), дающие начало основным рекам Скифии; в греческой мифологии там находилось жилище северного ветра Борея. Предположительное соответствие – современные Уральские горы. В России популярностью пользовались лубочные листы с описанием и изображением «дивьих людей», якобы найденных Александром Македонским в горах (в вариантах лубочной картинки горы назывались Рифейскими)[66]. Сюжет заимствован из рукописного сборника начала XVIII в. «Александрия» о жизни и походах Александра Македонского. Лубок был очень популярен и переиздавался много раз. Ранние варианты относятся ко второй половине XVIII в.

Боярин Кучка (Кучко) – Стефан Иванович Кучка – владимиро-cуздальский боярин XII в., который предположительно владел сёлами и деревнями по реке Москве. Согласно старинным московским преданиям, Юрий Долгорукий, проездом остановившись у боярина, приказал убить его, завладел сёлами убитого и заложил на берегу реки Москвы город, который поначалу назывался Кучковым, а затем Москвой.

…Маринка Мнишек, будучи ведьмой… – Марина Мнишек (ок. 1588 – не ранее 1614) – польская красавица, авантюристка, вышедшая замуж за Лжедмитрия I (?–1606). Коронованная на русский престол в 1606 году, она пробыла русской царицей всего 9 дней. После изгнания поляков из Москвы и избрания на русский престол Михаила Романова Марина была схвачена и доставлена в Москву, затем помещена в одной из башен Коломенского монастыря. По преданию, Марина Мнишек прокляла весь род Романовых, предсказав, что ни один из них не умрёт своей смертью. В народе она слыла колдуньей, говорят, даже её охранникам запрещено было смотреть красавице в лицо и заговаривать с ней, а не то влюбишься и пропадёшь. До сих пор бытует предание, будто она умела превращаться в птицу и покидать на время место заточения, что однажды, улучив момент, когда душа её вышла из тела, стрельцы-охранники окропили его святой водой и вернувшаяся Марина не смогла войти в тело, оставшись навеки вороной. И сегодня смотрители Коломенского кремля уверяют, что дух Марины не покинул эти стены.

Сказки о Тугарине Змеевиче – См. примеч. к разделу «III. Кликушество и гаданье».

Кирша Данилов… о рождении Волхва Всеславича… – Волх (Волхв) Всеславич (Всеславьевич) – герой былины, сохранивший языческий образ богатыря, наделённого даром колдовства и оборотничества. Он – сын Змея и молодой княжны Марфы Всеславьевны, его рождение сопровождалось сильными потрясениями в природе (задрожала земля, «сине море сколыбалося», рыба ушла «в морскую глубину», звери попрятались и т. д.) Былина принадлежит архаическому эпосу: имя богатыря восходит к древнерусскому «вълхвъ» – кудесник. Кирша Данилов (Кирилл Данилович Данилов; 1703–1776) – талантливый исполнитель (сказитель и музыкант), создатель сборника, в котором помимо песен содержится более 25 былин. Собрание имеет колоссальную ценность, поскольку это первый сборник, содержащий подлинные тексты былин, записанные с большой точностью и снабжённые нотами. В. Г. Белинский, оценивая сборник Кирши Данилова, в 1840 году подчёркивал: «…это книга драгоценная, истинная сокровищница величайших богатств народной поэзии, которая должна быть коротко знакома всякому русскому человеку, если поэзия не чужда душе его и если всё родственное русскому духу сильнее заставляет биться его сердце»[67]. Учёные сходятся на том, что сборник был создан в первой половине XVIII в. в Западной Сибири или на Урале; его оригинал с 1768 года принадлежал владельцу уральских заводов П. А. Демидову. Первая публикация осуществлена А. Ф. Якубовичем в 1804 году. В 1818 году сборник был переиздан в более полном объёме и на более научной основе крупным филологом того времени К. Ф. Калайдовичем. Даль, скорее всего, пользовался изданием Калайдовича; по этому изданию и печатается отрывок из былины, воспроизведённый Далем с небольшими неточностями.

XV

КЛАДЫ

…ряд сказок и поверий о цвете папоротника… – С папоротником связано множество легенд и поверий. Самый мистический из всех видов папоротника – кочедыжник женский (одно из народных названий его – ведьминский). Слово «кочедыжник» образовано от старославянского «кочедыга» – корявый, узловатый корень. В народе верили, что можно научиться распознавать все лекарственные травы, если в полнолуние в ночь на Ивана Купалу присесть возле растущего в лесу кочедыжника, прикрыв голову и лицо тканью. Якобы тогда перед глазами чередой пройдут все травы, расскажут о своих целительных способностях, и знания эти навсегда отложатся в памяти человека. Самым распространённым было поверье в папоротник, волшебный цветок которого раскрывается всего на несколько мгновений раз в год – в Купальскую ночь. Кто хотя бы раз в жизни увидит расцветший папоротник, непременно будет счастлив, а кому удастся завладеть им, приобретёт безграничные возможности, тайные знания и власть, ему станут открываться клады и распахиваться все двери, какими бы замками они ни были заперты. С помощью чудесного цветка станет понятным язык зверей и птиц, явными делаются тайные мысли людей. Однако добыть такой цветок чрезвычайно трудно: нечистая сила пытается испугать человека и не допустить до чудесного цветка, она насылает вихрь, оглушает нечеловеческими звуками – криком, рёвом, шипением, свистом, не позволяет сорвавшему цветок выйти из леса – хлещет ветками, бросает под ноги камни, заводит в колючие заросли и пр. Тема волшебного цветка папоротника привлекала многих писателей. Напомним повесть Н. В. Гоголя «Вечер накануне Ивана Купала», рассказ Н. Телешова «Цветок папоротника» (1907), стихи белорусских поэтов – Янки Купалы («В Купальскую ночь», поэма «Курган») и Якуба Коласа («Ночь, когда папоротник цветёт»); фантастический цветок папоротника упоминается даже в книге о Гарри Поттере.

Пугачёв Емельян Иванович (1742–1775) – донской казак, предводитель крестьянской войны 1773–1775 годов. Образ Пугачёва оставил яркий след в памяти народа, породил множество песен, преданий, легенд. По распространённым слухам, Пугачёв награбил несметные богатства, и, когда после его ареста и казни никаких сокровищ не было найдено, появились рассказы о спрятанных в глухих местах кладах. Поиски их предпринимали и государственные «сыскатели», и многие поколения простых людей, уделяя главное внимание местам стоянок пугачёвского войска на Южном Урале и в Поволжье[68].

Стенька Разин – Разин Степан Тимофеевич (1630–1671), атаман донского казачества, возглавивший в 1660–1671 годах крупнейшее в допетровской России казацко-крестьянское восстание. В народе о Разине слагались легенды, песни, за ним закрепилось представление как о герое и волшебнике, еретике, которого не берёт пуля, который «на своей кошме – самолётке-самоплавке перелетал с Дона на Волгу, а с Волги на Дон», умел превращаться в птицу, заклинать змей. Считалось, что Стенька знает, как наложить заклятие на клады и как «отомкнуть» заговорённые сокровища с помощью особых заговоров[69].

Яркая, колоритная личность лихого атамана привлекала и привлекает внимание и интерес и современников, и потомков – писателей, историков, художников, композиторов, зачастую романтизировавших и идеализировавших главного бунтаря XVII столетия. Среди самых известных произведений – стихотворения А. А. Навроцкого «Утёс Стеньки Разина» («Есть на Волге утёс…», 1864) и Д. Н. Садовникова «Из-за острова на стрежень» (1883), которые стали поистине народными песнями, известными в нескольких вариантах.

Гаркуша – Семён Иванович Николаенко (ок. 1739 – после 1784) предводитель крестьянского движения на Украине во второй половине XVIII в. В народных повествованиях он изображался защитником обездоленных, мужественным, отважным мстителем, справедливым благородным разбойником, целью которого было исправить людей и истребить злоупотребления.

Вполне вероятно, что о Гаркуше Даль слышал от украинского писателя Г. В. Квитки-Основьяненко (1778–1843), с которым был в дружеских отношениях на протяжении многих лет, и, конечно, читал «Предание о Гаркуше», помещённое Квиткой в 1842 году в двух томах «Современника» (Т. 25. С. 1–89; Т. 26. С. 1–86).

Кудеяр – легендарный атаман разбойников. В русском фольклоре это собирательный образ, герой преданий, легенд, притч, особенно популярный в центральной и южной России. Здесь ходило множество рассказов про клады с несметными сокровищами, заколдованными знаменитым разбойником на 200 лет. В ряде мест даже назывались конкретные «адреса», связанные с Кудеяром. Так, на берегу реки Сейм (приток Десны) существовало Кудеярово городище, близ Саратова имелась Кудеярова гора с пещерой, в которой якобы вечно обитает сам атаман или его дух, охраняя своё богатство. В Липецкой области находится гора Чёрный Яр, где, по преданиям, была расположена Кудеярова крепость, а камень на вершине этой горы считается окаменевшим конём атамана. В устных повествованиях Кудеяра называли ханом Худояром, ему приписывалось родство с Василием Третьим (якобы он – сын великого князя и старший брат Ивана Грозного), с племянником короля Польши и великого князя Литовского Стефаном Баторием.

Современный читатель знаком с Кудеяром главным образом по главе «Пир на весь мир» поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», куда включена легенда «О двух великих грешниках», и по знаменитой песне, входившей в репертуар Ф. И. Шаляпина (основана на тексте Некрасова).

Разрыв – прыгун – скакун – плакун или спрыг-трава – железняк или кочедыжник, а также упоминаемые Далем в других текстах терлыч (тирличь), прикрыш – сказочные, кудесные травы, отражающие мифологические представления о взаимоотношениях человека с миром природы. Одно из основных свойств, приписываемых этим травам, – от них «замки и запоры сваливаются и клады даются», они отпугивают всякую нечистую силу, стерегущую клады. Такие растения должны собираться в ночь под Иванов (Ивана Купалы) день, нередко уточняется и место их нахождения: «на Лысой горе, близь Днепра, под Киевом»; считалось, что отыскать их очень трудно, а собирать нужно непременно с произнесением особого заговора.

Сведения из «чародейного травника» приведены в «Сказаниях русского народа» И. П. Сахарова. Например, о разрыв-траве, имеющей два названия, «прыгун» и «скакун», сказано: «Это растение столь редко, что люди только посвящаемые в таинство чернокнижия могут находить его. <..> Чародеи приписывают этой траве разные свойства: разрывать железо, сталь, золото, серебро, медь на мелкие кусочки. В народных преданиях доселе есть поверье о кладах, скрываемых по разным местам. В старину, говорят старики, разбойники зарывали награбленное имущество в землю на известное число лет, запирали железными дверьми с огромными замками, а ключи бросали в воду. Сила человеческая недостаточна бывает для разрушения этих дверей и замков, потому что нечистая сила, которой поручено стеречь клад, защищает его своею спиною. Кто же может бороться с нечистою силою? Русский поселянин бежит от такой борьбы. Кладокопатели издерживают большие суммы на получение разрыв-травы»[70].

…волжские вольницы зарывали когда-то свои награбленные богатства… – Обширные пространства лесостепного южного и юго-восточного пограничья России долгое время были ничейной территорией, на которую не распространялась никакая власть, где не было ни крепостей, ни постоянных гарнизонов и где формировались ватаги «вольных», «беспокойных» людей. Действовали такие ватаги преимущественно на водных артериях, основные пути сообщения шли по рекам – Дону, Донцу, Волге, Яику (ныне – река Урал), соответственно главными средствами передвижения были струги и челны. К XVI в. обосновавшееся здесь сообщество (казаки) уже имело свою форму организации в виде самоуправляющихся общин по принципу «военной демократии». В XVII в. выделяются служилые казаки, которые несли караулы по пограничным укреплениям-городкам. Казаки были свободны от всех повинностей, однако оружие, снаряжение и коней они приобретали за свой счёт или добывали в бою. Сдерживая кочевые орды, они в то же время грабили торговые суда, купеческие караваны. По слухам, награбленное хранилось в особых тайных местах (клады, «схроны»).

Сцена захвата судна волжскими разбойниками представлена Далем в «Сказке о кладе» (см. стр. 151).

…их купил г. Надеждин, а описал г. Григорьев, в Одессе… – Вероятнее всего, имеется в виду Николай Иванович Надеждин (1804–1856) – русский литературный критик, писатель, этнограф, лингвист, в 1831–1835 годах – профессор Московского университета по кафедре изящных искусств и археологии. В 1838–1842 годах он жил в Одессе.

СКАЗКА О ГЕОРГИИ ХРАБРОМ И О ВОЛКЕ[71]

Сказка является обработкой сюжета из так называемой крестьянской мифологии – сюжета о «волчьем пастыре». В сборнике А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды» напечатана сказка «Волк» из собрания Даля, но вместо Георгия там выведен Христос. В комментарии Афанасьев напоминает о сказке Казака Луганского и сообщает: «Георгий Храбрый между простолюдинами почитается покровителем стад и начальником волков, которым раздаёт приказания, где и чем кормиться. Народные поговорки говорят: „Святой Юрий коров запасает“, „Что у волка в зубах, то Егорий дал“. Существует поверье, что волк ни одной твари не задавит без Божьего дозволения».

Подтверждением древности этого сюжета служит существование его в баснях Эзопа, которые были любимым чтением в Древней Руси[72]. Первой русской обработкой эзоповского сюжета стала басня М. В. Ломоносова «Волк-пастух». Народная сказка о глупом волке под пером Даля обрела черты целенаправленной литературной обработки, придавшей ей сатирическую окраску, что привело к переосмыслению сюжета («Такого рода пародирования народная сказка не знает»[73]).

При этом сказка в далевском пересказе обогащена древними легендарными и анекдотическими мотивами. В частности, включает в себя мотивы этиологических легенд, объясняющих внешний вид и повадки животных: здесь – почему у волка «шея не гнётся и не ворочается», отчего на волке шкура собачья. Наряду с этим в сказочном рассказе о глупом волке налицо и приметы нового времени – наиболее хитрым персонажем здесь оказывается портной, что отражает народные представления об этой профессии (ср. пословицы типа: «Не столько купец на аршине, сколько портной на ножницах унесёт», «Что портной на ножницах унёс, то Бог дал»). Наверняка Далю была известна и популярная лубочная картинка середины XIX в. «Сказка, как портной с чертями распоряжался, по-свойски с ними дрался». Комический эффект сказки усилен тем, что волк попадает в швальню – портняжную мастерскую при солдатской казарме, а как хорошо известно по русским сказкам, солдат нисколько не уступает портному в хитрости, ловкости, выдумке.

…поиграли в два смычка на кожаном гудке… – Иносказательно: поколотили, подвергли экзекуции (смычки – палки, кожаный гудок – спина). Гудок – старинный смычковый музыкальный инструмент, имел овальный корпус (без выемок по бокам) и три струны.

Богатырь-недотыка. – Недотыка в народных говорах – недотрога, человек неприкаянный, сердитый, брюзгливый, обидчивый, не справляющийся со своим делом, неприспособленный к жизни. Богатырь-недотыка – своего рода абсурд, нелепость. Ф. К. Сологуб, использовавший слово «недотыкомка» в романе «Мелкий бес» (1905), расширил поле его значений и наполнил новым содержанием, придав ему характер символа.

…по клоку шерсти, не меньше литовского колтуна… – Колтун – спутанные плотным комом волосы на голове; болезнь кожи на голове, при которой волосы слипаются в плотный ком. По представлениям восточных славян, такая болезнь есть следствие порчи или вселившегося в человека злого духа. В «Толковом словаре» Даля выражение «литовский колтун» определяется как бранное именование литвина (литовца); здесь же Даль придаёт ему «прямое» значение, в смысле «очень большой колтун».

АВСЕНЬ[74]

…песню хлебу и соли – «Святочное гаданье начиналось обычно с “хлебной песни” – величальной хлебу как живому существу»; песня эта не имела отгадки»[75]. И. П. Сахаров писал об её исполнении: «Какая-то торжественность в пении, теперь нам непонятная, отличает её от всех других»[76].

В антологии И. И. Земцовского (С. 137) приведены две такие песни:

Подблюдные песни – песни, исполняемые во время коллективных святочных гаданий, чаще всего приуроченных к вечеру перед днём Василия Великого (см. раздел «Праздники»: Васильев, или богатый, вечер). Участники гаданий опускали в чашу с водой свои кольца, серьги, другие мелкие предметы, накрывали их блюдом, платком и затем вытаскивали наугад по одному предмету под какую-либо песню, которая «предсказывала» (обычно на ближайшее время, на год) судьбу владельца вещицы. Смысл предсказаний в этих коротких песенках-гаданиях раскрывается через используемые в них традиционные символы и метафорические образы. Так, хлеб, зерно, снопы означали урожай, жемчужинка – богатство, берёза с дубом, два голубочка – свадьбу, катящиеся санки – разлуку, белое полотно – смерть и т. д. Каждая подблюдная песня обязательно заканчивалась своего рода заклинанием, наподобие «Кому поём, тому добро», «Кому вынется, тому сбудется, тому сбудется – не минуется».

Гадание под подблюдные песни было распространено не только в сельской местности, но и в городах, среди купечества, мещан, среди мелкопоместных дворян. Ср. строки В. А. Жуковского из баллады «Светлана»:

… хоронить золото… – одна из любимых народных игр во время святочных посиделок. Колечко, монетку или какую-нибудь мелкую вещицу пускали по кругу, незаметно передавая из рук в руки. Или одна из девушек крепко зажимала колечко между ладонями и двигалась по кругу, несколько раз делая вид, что вкладывает («хоронит») колечко в чьи-либо руки, при этом никто из играющих не мог точно знать, кому она передала кольцо. В том и другом случае водящий выходил на середину круга и по окончании песни должен был угадать, у кого из играющих в этот момент находится «золото». Если угадывал, занимал место того, у кого обнаруживалось колечко, если не угадывал – оставался водящим, и игра начиналась сначала. Один из вариантов песни:

ДВЕ БЫЛИНЫ

Написано Далем в 1857 году Тексты, помещённые под этим общим названием, с сегодняшней точки зрения не являются былинами. Современная фольклористика под былинами понимает определённый жанр русской народной эпической поэзии, обладающий рядом устойчивых признаков, среди которых разработанная эпическая сюжетика и типовые эпические персонажи (богатыри), особый эпический стиль (язык), специфическая музыкальная форма (напев). Начало знакомства русского образованного общества с настоящими былинами началось с середины XIX в. с открытием живых очагов эпической традиции (Русский Север, Новгородские земли). Интересно, что в «Толковом словаре» Даля нет отдельной статьи «былины», это слово помещено среди других, производных от «бывать, быть», в значении «рассказ не вымышленный, а правдивый; старинб; иногда вымысел, но сбыточный, несказочный». Сам Даль называл такие тексты «сказочными преданиями». В первой половине XIX в. сюжеты о богатырях были популярны, но излагались прозой, чаще всего пересказывались и издавались писателями-лубочниками в виде дешёвых лубочных книжек и красочных листов или входили в состав сборников повестей и сказок, относимых к так называемой низовой литературе, имевшей широкий круг читателей начиная с середины XVIII столетия. Видимо, под влиянием подобных изданий в народе появились фольклорные варианты сказочного переложения былинных сюжетов. Так, сказка, изложенная в первой части «Двух былин», имеется и у Афанасьева (Русские народные сказки, № 148. Никита Кожемяка). Сказка примыкает к широко распространённому сюжету «Победитель змея» и к местным преданиям о богатырях.

Из комментария современных фольклористов к этой сказке: «Особенно близки восточнославянские сказки-предания о Никите (или Кирилле) Кожемяке к тексту рассказа московской Никоновской летописи XVI в. о силаче Яне Усмошевце. Сказочный мотив освобождения царевны от Змея отсутствует в летописных рассказах. <..> Образ змея в сказках этого типа интерпретируется некоторыми исследователями как олицетворение степняков-кочевников, нападавших на Киевскую Русь, и рассматривается в связи с преданиями-легендами о древнем оборонительном Змеевом вале, следы которого сохранились на Украине»[77]. Подобные произведения нередко содержат древний международный мотив – герой впрягает Змея в плуг и проводит первую полосу, став таким образом первым пахарем.

Сказка о Кожемяке была популярна среди писателей-лубочников и создателей сказочных лубочных листов. Народное предание о подвиге юноши-кожемяки, победившем в поединке «великого и страшного» воина-печенега, запечатлено в «Повести временных лет», в миниатюре Радзивиловской летописи (список XVIII в.)[78].

Во второй части излагается предание об Иване Грозном. Жесточайшие репрессии, учинённые Иваном Грозным в Новгороде и Пскове, нашли отражение в народных преданиях, широко бытовавших в XIX в.; известны по «Путевым письмам» (1858–1868) писателя-этнографа П. И. Якушкина; по публикациям фольклориста Е. В. Барсова[79]. Даль затронул эту тему в рассказе «Худой разум»[80], пересказав сказку об Иване Грозном и Горшене.

В данном случае Даль опять-таки пересказывает сюжет не языком былины, а в духе предания, где акцент сделан не на жестокостях, а на чудесном избавлении новгородцев от учинённых Иваном Грозным расправ. Причиной похода московского государя на Новгород называются литовцы, которые оговорили новгородцев и обманули Ивана Грозного – в то время как царь расправлялся с жителями Новгорода, литовцы, сговорившись с продажными боярами, заняли Москву. Тема нашествия литовцев характерна для новгородского фольклора (см., например, былины на сюжет «Наезд литовцев», записанные в 1860-е годы на Русском Севере)[81]. В этом виден отголосок давней конкуренции и столкновений новгородцев с прибалтийскими купцами, длительной борьбы Москвы с литовскими князьями, Ливонской войны 1558–1583 годов, в ходе которой Грозный стремился получить доступ к Балтийскому морю и захватить портовые города. Примечательно, что в роли спасителя новгородцев здесь выступает святой «могучий воин» Заневский, трижды являющийся в полночь пред очи царя. С большой долей вероятности можно сказать, что это Александр Невский, который в своё время спас Новгородские и Псковские земли от рыцарей Ливонского (Тевтонского) ордена в знаменитых сражениях на берегах Невы (1240) и на льду Чудского озера (1242). Александр Невский глубоко почитался и почитается как небесный покровитель Северо-Западной Руси, в том числе и Новгорода.

БОГАТЫРСКИЕ МОГИЛЫ[82]

Даль сопоставляет два типа преданий о богатырских могилах, в которых отражено древнейшее представление о том, что холмы, сопки, курганы являются могилами прежних насельников края – великанов, древних богатырей или известных разбойников. Повсюду могильники воспринимались как места, сопряжённые с потусторонним миром. Будучи частью «чужого» пространства, «иного света», они почитались и одновременно считались опасными для живого человека. Особый страх вызывали могилы неопознанных погребённых, «заложных» покойников (умерших не своей смертью), иноверцев и колдунов. У славян принято было на такую могилу наваливать груду камней, веток, при этом каждый прохожий или проезжающий бросал на могилу ветку или камень, пучок соломы. В некоторых местах на могиле умершего не своей смертью жгли наваленные ветки[83]. Такой обычай нашёл отражение в народных преданиях, в том числе приуроченных к могилам богатырей.

В русских легендах, преданиях, былинах («Отчего перевелись витязи на Святой Руси», «С каких пор перевелись богатыри на Святой Руси», «Мамаево побоище») богатыри (нередко это семеро братьев), выехав в чисто поле, вступали в бой и побеждали огромную силу татарскую, но после окончания боя стали хвастаться, произносить «слова неразумные», за что были наказаны – превратились в камни. Один из вариантов былины, названной преданием, был записан поэтом, драматургом и переводчиком Л. А. Меем в Сибири в 1840 году и впервые опубликован в журнале «Сын отечества» с подзаголовком «Сибирская сказка» (№ 17 от 29 июля 1856 года. С. 96). В 1862 году текст был перепечатан в четвёртом выпуске «Песен» П. В. Киреевского[84].

Примыкает к этому сюжету и былинный Святогор – один из самых загадочных образов русского эпоса. Он связан с горами (отсюда и его имя), он великан, которого «земля не держит», поэтому погибает, разделив общую со всеми великанами мирового эпоса судьбу. Существуют сведения о том, что некоторые горы в народе ассоциируются с могилой Святогора[85].

Во второй части Даль пересказывает предание, бытовавшее на землях, издревле заселённых финно-угорскими народами – ижемцами, водью, ижорой. Здесь в XIX столетии сохранялось множество могильников в виде сопок, с которыми связывались мифологические рассказы о погребённых под ними великанах. Ижемское предание включает и бродячий мотив похищения чудовищем девушек, и мотив сражения местного героя (часто жениха похищенной девушки) со злодеем-великаном. В отличие от большинства подобных историй, ижемская заканчивается трагически.

Далю были известны и другие такого же рода предания, что дало ему повод, как он пишет, с одной стороны, «задуматься» над «сродством обычаев и поверий», наблюдаемых у разных народов, в местах, разделённых большими расстояниями, с другой – подчеркнуть различие в осмыслении сходных сюжетов и персонажей, в деталях, связанных с обычаем «честить могилу неизвестного богатыря».

Не́рехта – город (с 1778 года) в Костромской области, расположен на одноимённой реке, в 46 км от Костромы. Первое упоминание о Нерехте относится к 1214 году, когда за неё боролись дети князя Всеволода Большое Гнездо.

сказки или сатиры о лисе… обработанной…Гёте – см. примеч. к главе XIII «Басни, притчи и сказки».

Торопец – один из старейших русских городов, первое упоминание о нём в летописи относится к 1074 году. Город расположен на западе Валдайской возвышенности, в 263 км к западу от Твери, на реке Торопе.

Холм – селение (с 1777 года город) на юге Новгородского края, при впадении в р. Ловать большого её притока – Куньи. Сегодня районный центр Новгородской обл. Известен с XV в., входил в состав то Псковских, то Новгородских земель. В древности по реке Ловать через территорию Холма проходил водный торговый путь «из варяг в греки».

Ижма – село на одноимённой реке, впадающей в Печору, в 600 км от Сыктывкара, современной столицы Республики Коми. Население – ижемцы, финно-угорская этногруппа в составе коми.

ЗАУМАРКИНА МОГИЛА[86]

Радуница, Семик, Фомина неделя – см. раздел «Праздники».

Устюг (Великий Устюг) – один из древнейших городов на Русском Севере, в 450 км от Вологды; удобное географическое расположение (в месте слияния рек Сухона и Юг, образующих Малую Северную Двину) – на перекрёстке путей с юга к Белому морю и из Европейской России в Сибирь, сделало Устюг богатым торговым городом, в XVI в. – столица русского купечества.

…сосна на могиле – в славянской традиции сосна, как и другие хвойные, вечнозелёные деревья, считается культовым, священным деревом, тесно связанным с темой смерти: распространённым был обычай бросать ветки сосны по дороге к кладбищу, украшать сосновыми и еловыми ветками гроб; верили, что сосна вырастает на могиле невинноубиенного человека; существовал строгий запрет срубать признаваемую священной сосну, ломать её ветки, ударять по ней и т. п.

…устюжские баскаки. – Во времена ордынского ига баскак – сборщик податей (дани-ясака) в казну золотоордынского хана. В Устюжском летописном своде под 1262 годом рассказывается о татарском баскаке богатыре Буге, отличавшемся особой жестокостью, насильно взявшем в наложницы дочь одного поселянина за неуплату им ясака. В условиях народных волнений против татар в начале 1260-х годов ради собственного спасения и под влиянием жены-христианки (с которой он обвенчался по православному обычаю) Буга принял крещение с именем Иоанн, а затем основал на окраине города – Сокольей горе – церковь Рождества Иоанна Предтечи. Почитается как местный устюжский святой[87].

ПОСЛУХ[88]

Предание построено на типичных фольклорных мотивах: путник сбивается с дороги ночью, в плохую погоду; вещий сон; приход покойника за живым человеком. Подобные мотивы включены во многие фольклорные тексты и литературные произведения, особенно в так называемые святочные рассказы. Завершение подобных повествований может быть разным: от гибели персонажа, попавшего в непредвиденные обстоятельства, до благополучного исхода, если человек обращается с молитвой к святым заступникам. В истории, рассказанной Далем, отражено правило, запрещающее хоронить «по-православному» человека, умершего внезапной смертью без покаяния, а также вера в пророческий сон, тем более вызывающий доверие, что увиден он был посторонним человеком и содержал правдивые детали, которых человек (в данном рассказе – барин), выступивший в роли очевидца, свидетеля, знать не мог.

Даль не случайно озаглавил свою историю «Послух»: в народном языке за этим словом стоит положительное начало, понятие о заступничестве. В «Толковом словаре» Даля читаем: «послух – свидетель, показатель перед судом; послух от доводчика, свидетель со стороны доносчика; послухи его сговорили, оправдали его; в делах человеческих Сам Бог послух».

АРХИСТРАТИГ[89]

В представлении христиан каждый человек имеет ангела-хранителя, который незримо охраняет своего подопечного, помогает ему, наставляет на путь истинный. У воинов издавна особым уважением пользовался «грозный и страшный небесных сил воевода архистратиг Михаил» (такова подпись на одном из гравированных листов с изображением Михаила-архангела). На иконах он часто предстаёт в ратном облачении, с поднятым мечом, лицо его выражает суровость, весь облик – готовность к сражениям. Один из первых на Руси храмов в честь Михаила-архангела был возведён ещё в 1108–1113 годах в Киеве князем Святославом (при крещении наречённом Михаилом), который почитал архангела Михаила своим небесным покровителем, обеспечивавшим успехи в воинских делах. Понятно, что герой рассказа Даля, солдат, в страшную минуту обращается именно к этому архистратигу (возглавляющему все ангельские чины), будучи уверен, что и в сорока сражениях он уцелел только благодаря заступничеству своего покровителя.

… наши войска воротились домой из-под Франции – имеется в виду время после окончания войн с Наполеоном, закончившихся в марте 1814 года взятием союзными войсками Парижа.

Фатеж – город (с 1779 года) в Курской губернии, основанный в XVII в. служилыми однодворцами (этническими казаками-черкасами) на берегу р. Усож как село или станица.

Французские пунштики – французский вариант горячего алкогольного напитка (пунша), в состав которого входит сахар, ром, вода, лимон и др. пряности.

ПОДЗЕМНОЕ СЕЛО[90]

В легенде соединены два мотива: об исчезнувших с лица земли селениях и о приходе на посиделку (пирование) нечистой силы. Первый мотив лежит в основе широко распространённых сказаний о граде Китеже, наиболее известным вариантом которой является легенда о том, что град Китеж чудесным образом скрылся в водах озера Светлояр от полчищ Батыя[91]. У Даля это повествование о наказании за грехи: село и жителей его поглощает земля – на месте бывшей деревни вырастает гора, вокруг которой «разлилось озеро, а вокруг озера болото» – типичные признаки «нечистого места», иного мира, откуда нет пути назад и куда обычному человеку нет дороги. Второй мотив часто встречается в святочных рассказах о том, как на посиделки к девушкам являются незнакомые парни, оказавшиеся чертями в людском обличье: спасается только ребёнок, который не принимал участия в игрищах и «разглядел» в пришельцах нечистиков.

....всего-то два-девяноста… – выражение связано с тем, что первые большие города от Москвы отстоят на «два девяноста вёрст»: Владимир, Тверь, Тула, Калуга, Рязань, они при Екатерине Второй получили статус губернских; в то время как промежуточные города – Коломна, Клин, Серпухов, Руза, Можайск, Переяславль-Залесский отстоят от Москвы на «одно девяносто». Такой счёт сохранялся с давних пор, «два девяноста» значило сто восемьдесят. Зафиксировано ироническое присловье про Владимир: «У Владимира два угодья: от Москвы два девяноста, да из Клязьмы воду пей».

Васильсурск-городок – небольшой город в Нижегородском крае, при впадении реки Суры в Волгу; основан в 1524 году Василием III и первоначально названный в честь великого князя Васильгородом.

…заблаговестили к Достойной… – благовест (звон в один колокол) на Божественной литургии: либо в начале освящения Святых Даров, к песнопению «Достойно и праведно есть покланятися Отцу и Сыну и Святому Духу…», либо сразу после освящения, во время пения «Достойно есть яко воистинну блажити Тя, Богородицу…». Зачастую этот благовест содержит 12 ударов в праздничный колокол по числу апостолов, присутствовавших на Тайной Вечери Господней.

…читает «Богородицу»… – т. е. самую распространённую молитву к Божией Матери «Богородице Дево, радуйся…», известную каждому православному с детских лет.

КЛАД[92]

К поверьям о кладах, к обрядам и передаваемым из поколения в поколение приключениям кладоискателей Даль обращался не раз (см. главу «Клады» в «Повериях, суевериях и предрассудках русского народа» и следующую «Сказку о кладе»). Волга, вообще места, связанные с разбойниками и восстаниями Разина, Пугачёва, Болотникова, породили массу историй о захороненных сокровищах и о людях, пытавшихся найти эти сокровища. См. у Даля: «В восточных губерниях клады принадлежат Пугачёву, на Волге – Стеньке Разину, на Украине – Гаркуше, в средней России – Кудеяру и проч.» («Клады»).

Ванька Каин (настоящее имя – Иван Осипов; 1718 – после 1756) – знаменитый вор и разбойник, бывший некоронованным главой московского преступного мира; впоследствии предложил свои услуги Сыскному приказу и выдал много подельников в Москве и других городах, за что ему было присвоено звание доносителя Сыскного приказа и прозвище Каин. Он стал легендарным героем воровского фольклора и народных рассказов о его похождениях, где зачастую выступал в роли благородного разбойника, грабившего богатых и помогавшего обездоленным. В июле 1755 года Ваньке Каину по указу Сената был вынесен смертный приговор, заменённый наказанием кнутом и ссылкой на каторгу в Сибирь. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Перу Матвея Комарова, одного из ярких представителей массовой литературы XVIII в., принадлежит «Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений» (1779) – произведение, которое неоднократно переиздавалось и которым зачитывалось не одно поколение простонародных читателей.

Гаркуша – см. стр. 292.

Гришка Отрепьев (Юрий Богданович;?–1606) – монах, дьяк Чудова монастыря (в Московском Кремле), в историю вошёл как Лжедмитрий I. В 1601 году бежал из монастыря, оказавшись в Польше, выдал себя за царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, который якобы чудесно спасся от подосланных Борисом Годуновым убийц.

…стул под сруб… – толстый тяжёлый чурбан. «Стулья под деревянное строенье: короткие столбы, сваи, вкопанные; на них кладётся первый венец [сруба]… Изба на стульях» («Толковый словарь» Даля).

СКАЗКА О КЛАДЕ[93]

…докучную сказку про Сашку серую сермяжку… – см. комментарий к главе «IV. Заговоры».

Понизовые губернии – понизовые города, позже понизовые губернии – неофициальное название городов и территорий, расположенных на южных границах России, преимущественно в низовьях Волги, Дона, Яика и на северном побережье Каспийского моря. Это Астрахань, Симбирск, Саранск, Гурьев, Азовск, Новороссийск, Царицын и др. Размеры, границы, состав (входящие уезды) губерний не раз менялись, начиная с петровских времён.

«Сарынь на кичку!» – возглас волжских разбойников, которым они приказывали команде взятого судна отправляться на кичку, т. е. на нос, чтобы она (команда) не мешала грабить. По Далю: «Сарынь и поныне местами значит чернь, толпа; кичка – нос судна; это было приказание бурлакам убираться в сторону и выдать хозяина, что всегда и исполнялось беспрекословно…»[94].

…пугачёвский клад... – В «Воспоминаниях о Пушкине» (1890) В. И. Даля есть упоминание об этом кладе. В бывшей столице Пугачёва станице Берды казаки «указали [Пушкину] на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугача, зашитый в рубаху, засыпанный землёй и покрытый трупом человеческим, чтобы отвесть всякое подозрение и обмануть кладоискателей, которые, дорывшись до трупа, должны подумать, что это простая могила».

…cапоги с превысокими подборами… – украшенные тиснением, обшитые по краю голенища шёлком, сукном.

Сапатая кобыла – больная сапом; в «Толковом словаре» Даля: «Сап – конская болезнь, с сильными признаками насморка, который изнуряет лошадь до смерти; весьма заразительна и неизлечима».

Спрыг-трава – «сказочная, кудесная трава, от которой замки и запоры сваливаются и клады даются» («Толковый словарь» Даля).

КЛИКУША[95]

Херувимская (песнь) – одно из главных песнопений литургии: названо по начальным словам «Иже херувимы…». В небесной иерархии ангелов херувимы – ангелы высшего чина, находящиеся ближе всего к Господу (херувим в древнееврейском языке – стражник, охранник); они заняты постижением и прославлением Божией Премудрости. На Руси с херувимами прочно связано понятие «ангельского пения» в церковных службах[96]. Херувимская песнь призвана наполнять души молящихся благоговейными чувствами во время перенесения Святых Даров с жертвенника на престол, что символизирует шествие Иисуса Христа на крестную смерть.

…пойдут… и в Воронеж, и в самый Киев, а нет, так хоть по здешним монастырям, к Сергию Радонежскому… – Даль рассказывает об истории, имевшей место в Нижегородской губернии. Тамошние паломники обычно посещали Благовещенский собор в Воронеже, где пребывали мощи святителя Митрофания, который пользовался особой любовью Петра I, был первым епископом (с 1682 года) епархиальной кафедры в Воронеже. Киево-Печерская Лавра – важнейшая святыня православного мира, куда устремлялись верующие со всех уголков России. Одна из самых почитаемых православных святынь – Троице-Сергиева Лавра – крупнейший мужской монастырь, основанный преподобным Сергием Радонежским в 1337 году в г. Сергиев Посад недалеко от Москвы, здесь в Троицком соборе покоятся мощи святого. Под «здешними монастырями» Даль, живший в Нижнем Новгороде с 1849 по 1859 год, должно быть, подразумевал или Нижегородский Вознесенский Печерский монастырь, или Троицкий монастырь на Жёлтом озере, связанный с преподобным Макарием Желтоводским и Унженским.

ПОЛУНОЩНИК

(Уральское предание)[97]

В народном представлении полуночник (полунощник) ассоциируется с «ходячим» покойником, в первую очередь с тем, кто в прежней жизни совершил какой-нибудь тяжкий грех: например, убил родителей, ребёнка, священника. В казачьих преданиях таковым оказывается предатель, не заслуживший покоя на том свете, обречённый по ночам являться в виде тени, призрака перед теми, кого предал, или в то место, где было совершено предательство.

Полночь (как и полдень) в народном восприятии – мифологическая граница суточного цикла, «осмысляется как опасное для человека, “нечистое” время суток; период наибольшей активности потусторонних сил и мифологических персонажей. /…/ Существует представление об особом “глухом” периоде ночи, когда в мире настаёт абсолютная тишина и теряется ориентация во времени, т. к. время в этот период как бы прерывает своё нормальное течение»[98], из-за чего и пространство становится проницаемым для обитателей «иного мира». Образы появляющихся именно в полночь и творящих злые умыслы ходячих покойников, вампиров, колдунов, ведьм, призраков, привидений встречаются в массе фольклорных произведений, в средневековой литературе, у писателей-романтиков и мистиков.

Камыш-Самара – река в Оренбургской губернии, правый приток р. Урал; одноимённая на ней пристань, откуда перевозились грузы с реки Самары на Урал.

Киргизы, киргиз-кайсаки – старое название казахов и соседних с ними кочевых племён.

Гурьев – город на реке Урал при впадении её в Каспийское море; основан в 1640 году русским купцом Гурием Назаровым. С 1991 года – город Атырау (Казахстан).

Уральск – город в Западном Казахстане (до 1775 года – Яицкий городок) на реке Урал; основан русскими казаками в 1584 году.

Сарайчик – древнее название современного города Атырау (прежде – Усть-Яицкий городок, Гурьев). Город, основанный в XIII в. на реке Яик, являлся политическим центром Ногайской Орды, находился на торговом пути из Европы в Китай через Поволжье и Хорезм. В XV в. Сарайчик был разрушен войсками Тамерлана, в начале XVI в. перешёл в руки казахского хана Касыма, в 1580 году захвачен волжскими казаками, полностью разорён и разрушен.

…на Узенях… – Узени – обобщённое название местности между степными реками Большим и Малым Узенем, протекающими по Саратовской области и Западному Казахстану. Территория представляет собой обширную систему мелких озёр и болот (Камыш-Самарских), поросших камышом. Название этой местности было введено в оборот яицкими казаками.

Баксай – селение в Казахстане (ныне – железнодорожная станция), недалеко от города Атырау (во времена Даля – Гурьева).

БАШКИРСКАЯ РУСАЛКА

Находясь с 1833 по 1841 год в Оренбурге, В. И. Даль погрузился в изучение этого обширного и мало известного русскому человеку края. Он побывал чуть ли не во всех селениях Оренбуржья, уделял много внимания местному населению – народам, исконно здесь проживавшим (башкиры, татары, ногайцы, киргизы, кайсаки) и пришлым, например уральскому казачеству. За эти годы им было записано большое количество разнообразного фольклорно-этнографического материала, собраны ценные сведения о материальной культуре, хозяйственной деятельности, об особенностях языка, социальном устройстве, родовых отношениях и пр. Свидетельством такого – типично «далевского» подхода и интереса служит и «Башкирская русалка». Совершенно закономерно, что собственно преданию, услышанному от башкир и литературно пересказанному, предшествует подробный, объёмный научный очерк, раскрывающий как своеобразие территории, на которой проживают башкиры (горы, леса, водоёмы, обширные степи), так и традиционную культуру этого народа – от особенностей языка до верований, уклада жизни, традиционной одежды и, конечно, до устного творчества. Несколько страниц всестороннего краеведческого описания, по справедливой мысли Даля, позволят читателю (прежде всего русскому) лучше понять самобытность культуры башкир, отражённую в их преданиях, мифологии, взглядах на природу, и в то же время увидеть общие многим народам верования, фольклорные мотивы, образы героев сказаний, песен, эпических произведений.

УПЫРЬ

(Украинское предание)[99]

Упырём в разных местностях называли вредоносного мертвеца, колдуна, который «встаёт по смерти» и преследует людей. Вера в упырей основана на представлениях о том, что «существование человека, особенно наделённого сверхъестественными, колдовскими способностями, не оканчивается с его смертью», такие покойники, по поверьям, «продолжают принимать участие в бытии живых людей, помогают или вредят»[100].

Повествования об упырях более распространены в западно- и южнославянских землях, где существуют главным образом в виде преданий и быличек, но повсеместно бытовали и сказки о ходячих мертвецах. Сказки, в отличие от быличек, обычно заканчиваются благополучно, победой над зловредным покойником и свадьбой героев. «Упырь» Даля – это сказка, построенная на быличке, она близка одноимённой сказке из сборника А. Н. Афанасьева (№ 363), в обеих использованы международные мотивы «Жених (муж) – упырь» и «Девушка-цветок».

Тема упыря (вампира) часто разрабатывалась на фольклорной основе в мировой романтической поэзии и прозе начала XIX века и позже – напомним о произведениях П. Мериме («О вампиризме» из сборника «Гусли», 1827), Ш. Нодье («кошмарная» новелла «Лорд Рётвин, или Вампиры», 1820), поэму «Дзяды» А. Мицкевича (1823, 1832), готическую повесть «Упырь» А. К. Толстого (1841), готический роман ужасов ирландского писателя Брэма Стокера «Дракула» (1897), поэму «Молодец» М. Цветаевой (1924).

ЧЕРВОНОРУССКИЕ ПРЕДАНИЯ

Поневоле приходится повторить: где бы ни находился В. И. Даль, он, помимо своих официальных обязанностей (врач, чиновник), выступал и как собиратель и исследователь культуры местного населения. Так случилось и в 1831 году, когда Даль оказался в Подолье, где свирепствовала холера и куда молодой врач был назначен руководителем 1-й карантинной зоны Каменца-Подольска[101].

Подолье – обширная область на юго-западе современной Украины, в междуречье Днестра и Южного Буга. В течение веков Подолье и части его входили в состав исторической Червоной Руси – бывших древнерусских Галицкого и Волынского княжеств, а также Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, Австро-Венгрии, Российской империи. Крупные города Подолья – Тернополь, Каменец-Подольский, Винница, Брацлов, Хмельницкий. Находясь в Каменец-Подольском, Даль, как всегда, заинтересовался памятниками истории, археологии и местным фольклором. Конечно, он узнал о легенде, повествующей об основании Каменец-Подольского четырьмя братьями Кориатовичами (у Даля – Куриятовичи), князьями Великого княжества Литовского, которые охотились в Подольских землях и в погоне за оленем нашли чудесный остров и основали здесь город. Но Даль остановился на другом предании, также связанном с Кориатовичами (представители этой семьи в XIV в. владели значительной частью Подолии, резиденцией их был Каменец-Подольский) и с когда-то принадлежавшим им замком в селе Чернокозинцы на левом берегу реки Сбруч (Збруч), недалеко от Каменец-Подольского. От замка, возведённого в конце XIV – начале XV века, в 1830-е годы оставались одни руины, которые породили разного рода предания и легенды, в том числе и о последнем из Кориатовичей, сбежавшем с сестрой от захвативших город и замок монголов.

Второе червонорусское предание, пересказанное В. И. Далем, бытовало там же, на берегу Збруча, и связано оно было с селением Голенищево, привлекавшего внимание «ясными остатками небольшого каменного укрепления». Современные археологи утверждают, что здесь находилось одно из расположенных в округе древнеславянских земляных, деревянных укреплений-капищ, на месте которого позже был выстроен каменный замок. Согласно местному преданию, в замке обитал чародей, «сильный и страшный владетель» Баняк-сонливый, по сути – это вариант гоголевского Вия. Некоторые историки усматривают в нём воспоминания о половецком хане Боняке, совершавшем частые набеги на Русь.

В. И. Даль не прав был, говоря о том, что на Великой Руси, в отличие от Южной Руси, мало исторических преданий (некоторое исключение, по его мнению, составляли Новгородские земли). Сегодня мы знаем о множестве преданий, исторических песен, бытовавших и зафиксированных в разных регионах России – это и исторические предания, и топонимические, и о заселении края, о природном ландшафте, местных и общероссийских героях, упомянутые уже предания о разбойниках и пр.[102]

Дивич – селение на р. Дрина, на границе между Боснией, Герцеговиной и Сербией.

…Заволочье и Поморье… – Заволочьем называли территорию, лежащую к востоку от системы волоков, соединяющих бассейны рек Невы, Волги, Северной Двины и Онеги в районе Белого и Кубенского озёр. Поморье – историческое название обширной территории на севере Европейской России, понималось либо как побережье Белого моря с прилегающими районами, либо, в широком смысле, как весь Русский Север от Карелии до Урала.

КОЛДУНЬЯ

Введеньевская ярманка (ярмарка) – традиционные зимние торги, приуроченные к празднику Введение во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября (4 декабря). (См. раздел «Праздники»).

… Писание: и уши есть, да не слышат, и глаза есть, да не видят. – Формула, в различных вариантах и по отношению к разным ситуациям, не единожды встречается в библейских тестах. Скорее всего, Даль ссылался на Евангелие от Матфея (глава 13), где приводится притча о сеятеле, и в шести стихах, несколько раз изменяясь, повторяется эта формула: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (стих 9), «Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (стих 13), «…слухом услышите и не уразумеете; и глазами смотреть будете, и не увидите» (стих 14) и т. д. Близкое выражение имеется в Евангелии от Марка (8, 18).

… в ночи на летнего Ивана, что живёт в Петровки – ночь на 24 июня (7 июля), Рождество Иоанна Предтечи, приходящееся на Петров пост (см. в разделе «Праздники»: Купала, Петровки).

… ражее место тому времени… – в «Толковом словаре» Даль приводит костромское выражение «Уж ражее место времени тому», что означает «давненько, много времени прошло».

… полчетверта десятка – половина четвёртого десятка, т. е. 35 лет.

ВЕДЬМА

(украинская сказка)[103]

Близкая по сюжету сказка записана А. Н. Афанасьевым в Воронежской губернии и помещена в его своде под № 108. К ней примыкают ещё три сказки (№ 109–111), помещённые Афанасьевым под общим названием «Ивашко и ведьма», одна записана в Саратовской губернии, две – на Украине (см. главу «IX. Ведьма»).

Полгодинки (укр.) – полчасика, от укр. «година» – час.

…пришло и пущенье, заговенье – Пущенье (укр.), то же, что и заговенье – канун поста, последний день употребления скоромной (мясной, молочной) пищи перед началом поста.

…пришли обе Пьятинки… идёт Филипповка… Аннино зачатие – см. раздел «Праздники».

Грицько Основьяненко – псевдоним Григория Федоровича Квитко (1778–1843), украинского писателя, драматурга. Далю принадлежат рецензии на книги «Малороссийские повести, рассказанные Грицько Основьяненко» – в «Северной пчеле» (1835, № 17–18) и «Сватанье. Малороссийская пьеса в 3-х действиях. Соч. Грицька Основьяненко» – в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» (1837, № 39), а также перевод рассказа «Солдатский портрет» Основьяненко (Современник, 1837. Т. V).

… ломаться… мов шкурат на огне… – Шкурат (укр.) – лоскут старой кожи; мов (укр.) – как; т. е. «как лоскут кожи на огне».

…слетав на Лысую гору, под Киев, стала ведьмою сполна… – Согласно мифопоэтическому взгляду на мир, пространство развёртывается, распространяется вовне по отношению к некоему сакральному центру, в качестве которого нередко выступает гора, вершина холма, где сконцентрированы добрые или злые силы, персонифицированные соответствующими духами, сверхъестественными существами, представителями светлого или тёмного иномирья. Такие сакральные центры связываются и с представлениями о переломных, кульминационных моментах годового или суточного круга, с которых начинается отсчёт нового витка жизни.

По данным А. Н. Афанасьева, «…Малорусы говорят о сборищах ведьм на Лысой горе, лежащей на левой стороне Днепра, у Киева, этого главного города Древней Руси, где некогда стояли кумиры и был центр языческого культа. Название „Лысая гора“ встречается и в других славянских землях. <..> Полёты ведьм на Лысую гору обыкновенно совершаются в тёмные, бурно-грозовые ночи, известные в народе под именем „воробьиных“; но главные сборища их на этой горе бывают три раза в год: на Коляду, при встрече весны и в ночь Ивана Купалы. В эти праздники крестьяне с особенною заботливостью стараются оберегать своих лошадей, чтобы ведьмы и нечистые духи не захватили и не измучили их в быстром поезде. <..> По указаниям, собранным в народном дневнике Сахарова, с 26 декабря начинаются бесовские потехи: ведьмы со всего света слетаются на Лысую гору на шабаш и сдружаются там с демонами <..>, и в „купальскую“ ночь <..> ведуны и ведьмы собираются на Лысую гору, творят буйные, нечестивые игрища и совещаются на пагубу людей и домашних животных; в эту же таинственную ночь они ищут и рвут на Лысой горе волшебные зелья»[104].

Пшеница-арнаутка – «порода пшеницы, жёсткой зерном, прочной, а потому вывозимой за границу» («Толковый словарь» Даля).

Пропал… Ивашко ни за цапову душу! – Устойчивое выражение, означающее «ни за что», «даром». «Цап» – по-украински «козёл», по представлениям южных славян – животное, связанное с нечистой силой, и потому душа его никакой цены не имеет.

ДЕВИЧЬИ ГАДАНЬЯ

от праздников ссыпчин, 1 ноября – См. Кузьминки, день памяти Кузьмы и Демьяна (бессребреников Космы и Дамиана – 1/14 ноября).

Завязывает лошади глаза… Святочное гаданье: девушка вскакивает на чужого коня, который должен отвезти её ко двору суженого, при этом считалось необходимым завязать коню глаза, а самой сесть лицом к его хвосту. Этот обычай порицал в своё время Н. Н. Страхов, издатель популярного журнала «Сатирический вестник» (1790–1792): он писал, что чаще всего такое гаданье заканчивалось тем, что девушка

ЗЕМЛЕДЕЛИЕ

Сланьем да овершьем (скирды) страды не бесчестят. – Сланье – от стлать, постилать; имеется в виду подстилка под скирду (стог) из соломы, веток или досок. Овершье – крупный сноп, которым покрывали скирду. От непогоды сланье и овершье портились. Смысл поговорки в том, что сланье и овершье хоть и портились от непогоды, но урожай благодаря им сохранялся.

Сеян лён у семи Олён. – Поговорка, приуроченная к 21 мая/ 3 июня – дню памяти равноапостольного царя Константина и матери его царицы Елены. (см. раздел «Праздники»).

Знать по цветэ, что идёт к матэ. – В «Толковом словаре» Даль приводит такое значение слова «мат»: «крайнее, гибельное положение, беда и конец».

Волотка (колос) на бородку, борода завить. – По окончании жатвы оставляли на поле несколько несжатых колосьев, которые «завивали», называя их «бородой», «бородкой». Этим жницы надеялись вернуть земле силу, потраченную ей на выращивание урожая. «Бороду» посвящали Илье-пророку или – реже – Николе Чудотворцу, приговаривая: «Вот тебе, Илья, борода, на лето уроди нам ржи и овса», «Батюшка Илья-борода! Уроди ржи, овса, ячменя и пшеницы».

Иван (15 мая) – вероятно, Даль ошибся: 15 мая по старому стилю отмечалась память Пахомия Великого («Пахомий тёплый»), а 8 мая (21-го по новому стилю) – день памяти Иоанна Богослова, которого в народе называли «Иван-пшеничник». К этому дню приурочены поговорки: «Иванов день. Паши пашню под пшеницу», «Загоняй кобылицу и паши землю под пшеницу».

На двенадцатой плеши мороз лопается (поверье). – В «Толковом словаре» Даля это выражение расценивается как шуточная приговорка: «в жестокий мороз насчитывают двенадцать плешивых». Поверье и действие относятся к разряду метеорологической магии; в славянском мире достаточно распространено представление о том, что, если при затянувшихся сильных морозах увидеть и пересчитать сорок плешивых мужиков, наступит потепление. Нередко поверье приурочивается ко дню Сорока мучеников (9/22 марта). В основе лежат по крайней мере два фактора: 1) вера в особые сверхъестественные способности плешивых, за счёт того, что лысина/плешь соотносилась со святостью (лысый возводится к индоевропейскому leuk – светить, светлый, блестящий; ср. диалектное лыситься – проясняться (о небе), лыска, лысуха, лысанко – наименования лошади или коровы с белым пятном на лбу), некоторым образом это подкреплялось и христианским обычаем выстригать макушку при посвящении в сан; 2) магией числа 40, с которым связываются представления о неопределённом множестве, предельности, наиболее значимых переходных моментах в жизни людей, в природных циклах и пр. «Двенадцать – с древности число сакральное, связанное с идеей кругового, завершённого временного отрезка, с полнотой и силой (12 месяцев года, 12 знаков Зодиака, сутки – это две половины по 12 часов, 12 святых апостолов); 12 называют дюжиной (ср. глагол сдюжить, т. е. справиться с чем-то непростым)».

Кошка костыль ставит… – иносказательно: поднимает заднюю лапу.

СУЕВЕРИЯ – ПРИМЕТЫ

Вторник Фоминой – поминки. – Во вторник Фоминой недели (см. раздел «Праздники») принято поминать усопших православных христиан, разделяя с ними радость Воскресения Христова, поэтому, с народной точки зрения, день именуется Радоница.

Гроза – милость Божья и следующие пословицы и суждения о грозе основаны на распространённом у всех славян представлении о громе и молнии как карающей силе, орудии Бога, Ильи-пророка или какого-либо сверхъестественного существа и вместе с тем как сила оплодотворяющая, связанная с небесной влагой и плодородием. Убитый громом человек считался либо праведником, либо большим грешником. Нельзя было тушить пожар, возникший от молнии, так как это Божий огонь, Божья милость или Божья воля.

…девки, когда кстят кукушку и кумятся. – На обширной русской территории к Вознесению или к Семику приурочивался обряд, получивший название «Крещение и похороны кукушки». Это был сугубо женский, часто только девичий обряд, который совершался тайно от мужчин, парней, иной раз и от взрослых и старых жителей деревни. К назначенному времени делали «кукушку» из пучка вырванной с корнем травы (где-то непременно из травы «кукушкины слёзы»), придавая ему человекообразный вид; могли использовать простую ветку, венок; «кукушкой» могла быть и специально сшитая тряпичная кукла, которую наряжали в девичий сарафан, украшали лентами, цветными лоскутками. В некоторых местах мастерили из щепочек гробик, куда и клали куклу-кукушку. Сам ритуал состоял из изготовления кукушки, кумления девушек, «похорон» кукушки или под берёзкой, или на ветке дерева, при этом «кукушку» покрывали платком и три раза перекрещивали. Участницы кумления целовались по очереди через согнутые ветки берёзы, обменивались крестами, бусами, платками, поясочками, затем ели яйца или приготовленную здесь же яичницу. Кумление сопровождалось особыми «кумитскими» песнями с обязательными словами-заклинаниями типа: «Ты кукушка ряба, ты кому же кума?», «Кумушки, голубушки, кумитеся, любитеся!». Покумившиеся девушки считались подругами на всю жизнь, чаще – до следующего кумления через год или только на срок праздника (Троицкую неделю, или от Вознесения до Троицы).

…в свайку играют – старинная русская народная игра, в которой большой толстый гвоздь с широкой шляпкой бросают так, чтобы попасть его острым концом в середину кольца, лежащего на земле.

«Верую» – первое слово Символа веры – молитвословия, в котором кратко изложены основы христианского вероучения.

Пускай Кострому в Волгу. – Кострома, Кострубонька, Костромушка – «персонаж одноимённого календарного обряда и хороводной игры, приуроченных к весенне-летнему периоду <..>. В ряде центрально-русских и поволжских регионов был известен обряд “похорон Костромы” <..>. Накануне или в сам день “похорон” изготовлялось чучело Костромы, на которое надевали женскую одежду. <..> Для изготовления чучела использовали преимущественно обмолоченный ржаной сноп (солому), иногда сорняки, прутья или же наряжали донце прядильного гребня». Чучело клали на носилки, несли по деревне, оплакивая, пародируя похоронную процессию; подойдя к реке, раздевали Кострому и бросали в воду. Иногда сжигали, оставляли в поле, реже – закапывали[106]. Название чучела – производное от «костра» – жёсткая часть растений, кора льна и конопли, оставшиеся после их трепания и чесания. В приведённой Далем пословице обыгрывается название чучела и Костромы – города, стоящего на берегу Волги.

Кум дарит крест, кума – ризки. – По обычаю, крёстный отец (кум) и крёстная мать (кума) должны одарить крестника и священника, совершающего крещение младенца: кум – принести крестик и заплатить священнику, а кума – подарить рубашонку и пелёнку или простынку (ризку), в которую принимают ребёнка после купели, священнику – полотенце.

А. Ф. Некрылова